Анна Дубчак

Умереть от любви, или Пианино для господина Ш

Глава 1

ДЯДЯ

Вот уже целую неделю Валентина жила как в дурмане. Она просыпалась с радостным чувством и засыпала, чуть не плача от счастья. Она теперь не одна. Теперь у нее есть человек, на которого она сможет положиться в трудную минуту, который защитит ее и будет о ней заботиться и которому она тоже посвятит часть своей жизни. Пока он не умрет. Да, это решено.

Она открыла глаза и зажмурилась от яркого света. Последний день она живет в этой большой комнате с шестью такими же воспитанницами. Они спят, и сны их вот уже целую неделю отличаются от снов Валентины. Наташке снится кондитерская, та, что открылась пару месяцев тому назад на углу, за интернатом; Таньке – Валерка, с которым она и наяву-то целуется у всех на виду, поэтому нетрудно представить, что они позволяют себе во сне; Маринка продолжает летать над городом, «без крыльев и мотора», распластав руки и чувствуя, как она говорит, «животом тугой ветер». А остальные почему-то вообще не видят снов. Несчастные. А вот Валентине снится незнакомый город с розовыми домами, белыми деревьями и голубыми осликами на узких улочках. Странные сны. Какие-то детские, а ведь она уже выросла. Она превратилась в маленькую женщину со своими желаниями и понятиями. Сегодня в интернате выпускной вечер. Валентине вручат аттестат об окончании десятилетки. И уже сегодня она проведет ночь у своего дяди, в прекрасной квартире, которая, по его словам, станет и ее квартирой.

Она снова закрыла глаза и в который уже раз начала припоминать подробности того дня, когда Лариса Дмитриевна, воспитательница, зашла в спальню, где девочки приводили себя в порядок после бани, и сказала, странно посмотрев на Валентину: «Валя, там к тебе пришли…» И в спальне сразу стало тихо. Все знали, что у Валентины нет никого. Что она – единственная в интернате «чистая сирота», то есть у нее нет ни отца, ни матери. Больше того – она никогда их и не знала. Еще маленькой девочкой ее дразнили в детском доме подкидышем. Сначала она не понимала значения этого слова, затем, когда подросла, стала драться, защищая свое достоинство кулаками, а став еще взрослее, вообще перестала реагировать на подобные вещи. Главное, что она есть, что она здорова и от природы красива. Она сама побеспокоится о себе, выучится и будет работать. Как все. И многого добьется. В этом она была уверена. И вдруг это: «Валя, там к тебе пришли…» Кто? Ее мир до этого дня ограничивался интернатскими стенами, редкими выходами за его территорию в город, на танцы в Дом офицеров и в кондитерскую на углу. Кто же к ней мог прийти? Вадим, с которым она познакомилась на танцах и который провожал ее поздно вечером в интернат и помогал влезать в окно? Нет. Он ни за что бы не обратился к Ларисе Дмитриевне, чтобы вызвать ее. Он просто стоял бы у ворот до тех пор, пока не увидел ее.

Валентина шла по длинному, устланному вытертой ковровой дорожкой коридору за воспитательницей и старалась вообще ни о чем не думать. Она никогда не тешила себя надеждой найти своих родителей и знала только одно – они погибли в автомобильной катастрофе шестнадцать лет назад. В машине, кроме двух обезображенных трупов мужчины и женщины, не нашли ни единого документа, по которому было бы возможно установить их личности; номера же самой машины, в результате катастрофы почти сгоревшей в овраге за городом, оказались фальшивыми. Поэтому новорожденную девочку, чудом оставшуюся в живых и плачущую в кустах неподалеку от дымящихся обломков, через неделю после больницы определили в детский дом. Несколько месяцев ждали, что объявятся родственники и заберут ребенка. Но шло время, никто не приходил. Девочку назвали Валентиной, дали ей фамилию Кострова и тем самым словно обрубили последнюю нить, связывающую ее со своими родителями, со своим происхождением.

Лариса Дмитриевна остановилась и внимательно посмотрела на Валентину:

– Послушай, Валя, приехал человек, который назвался твоим дядей. Он узнал тебя по телевизору… вот так-то вот…

– Как это? – не поняла Валентина, хотя по телевизору ее действительно показывали, правда, всего лишь один раз, когда она пела на концерте, посвященном Восьмому марта, на городской площади. – Как он меня мог узнать? Я не понимаю.

– Он знал твою мать. Родионов Сергей Иванович – родной брат твоей матери, Родионовой Елены Ивановны, а по мужу – Жуковой. Он ждет тебя в моем кабинете.

– Но ведь концерт показывали по телевизору в конце марта, почему же он так долго не приходил? – Валентина говорила взволнованно, ей действительно было непонятно, как же можно было так долго ждать, если он узнал свою племянницу.

– Он и пришел в конце марта. Но мы не хотели травмировать тебя, пока не выяснили, действительно ли он тот, за кого себя выдает. Но два дня тому назад нам пришел ответ… не важно откуда. Так вот, Жукова Елена Ивановна и Жуков Валентин Сергеевич действительно погибли шестнадцать лет назад в автомобильной катастрофе. Хотя непонятно, почему об этом не сообщили нам, ведь тех людей так никто и не хватился. Но он приносил фотографии, на которых есть и твоя мать. Вы с ней удивительно похожи. Вот почему он здесь именно сегодня. Он ждет тебя. Постарайся взять себя в руки. Не знаю, как сложатся ваши отношения, но я, если честно, обрадовалась тому, что ты теперь не одна. Человек он, чисто внешне, очень приятный. Занимает в городе высокую должность. Кто знает, может, он поможет тебе поступить в университет. Ведь ты должна учиться. Ты знаешь, как я была против того, чтобы ты работала в ресторане. Ну все, иди. Не спеши с выводами. У тебя будет время познакомиться с ним поближе. Целая неделя. А потом… Потом ты или переедешь к нему (как он этого хочет), или поселишься в нашем общежитии.

Мужчина встал и пошел ей навстречу. Высокий, худощавый и седой. В серых фланелевых брюках и белой рубашке. На загорелом лице светятся серо-голубые глаза, чуть удлиненные, с тяжелыми веками, и резко выделяются белые зубы, ровные, как у голливудской кинозвезды.

– Здравствуй, Валентина. – Он взял ее ледяные пальцы в свою горячую сухую ладонь и сжал их. Сильно, почти до боли. Но она не издала ни звука. Затем, обращаясь к воспитательнице, произнес: – Вы позволите нам поговорить?

И по тому тону, каким это было сказано, Валентина поняла, что он хочет ее увести поскорее из этих стен, что ему есть что сказать ей. Она покрылась мурашками. Все происходило как в тумане. Словно во сне. Она не помнила, как они вышли из интерната. Но уже в машине ее начало трясти. Она вообще испытывала какой-то страх перед машинами, тем более перед такими роскошными, как та, в которую они сели с ее дядей.

– И куда же мы едем? – спросила девушка, чувствуя, как замерзает, хотя на улице стояла легкая июньская жара. – И вообще, почему вы молчите?

– Потому что волнуюсь. Они не давали мне встретиться с тобой раньше, так как не были уверены, что ты действительно моя племянница. Но сейчас ты увидишь фотографии своей мамы, моей сестры Леночки, и сразу все поймешь.

– Так мы едем к вам домой?

– Да. Только теперь это будет и твой дом. Зови меня Сергеем. Или, если тебе трудно, Сергеем Ивановичем. – Он резко затормозил, повернул к ней лицо, и она увидела, что в его глазах стоят слезы. – Можно я поцелую тебя?

Она отпрянула, но он взял ее руку и поцеловал.

– Не бойся меня. Я хочу тебе только добра.

Он жил один, в большом доме, на каждом этаже которого находилось по одной квартире. Валентине рассказывали про такие дома. Их было всего несколько в городе, и там жили в основном семьи бывших партийных бонз, представителей администрации, генералов.

Желтый паркет, светлые ковры, старинная мебель, тишина и запах… запах нормального человеческого жилья. В интернате всегда пахло уборными. Этот запах настолько преследовал Валентину, что она никогда не упускала возможности истребить его хотя бы в спальне: покупала разные хвойные или фруктовые ароматизаторы, старалась почаще открывать форточку. Но здесь пахло сухим деревом, какой-то сладковатой горчинкой и еще чем-то, напоминающим лимон или персик.

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Взяв девочку за руку, Сергей Иванович повел ее по длинному коридору, в котором стояли спортивный велосипед, велотренажер и даже небольшой спортивный комплекс, и остановился перед дверью. Валентина оглянулась и вдруг поняла, что он хочет от нее. Кивнула и нажала на ручку двери. Дверь открылась, и Валентина увидела большую комнату с письменным столом, двумя креслами, книжным шкафом, телевизором с огромным экраном, еще какой-то аппаратурой и толстым красным ковром посередине.

– А где же кровать?

– В спальне, где же еще. А здесь ты будешь принимать своих гостей, заниматься, отдыхать. Диван я уже заказал, но мне бы хотелось прежде показать тебе его в каталоге. Мне хочется, чтобы он тебе понравился.

– Сергей Иванович, мне кажется, что я сейчас сойду с ума. Со мной нельзя так. – У нее застучали зубы, и она почувствовала тошноту. Ее организм физически не был готов к таким переменам. – Отвезите меня, пожалуйста, назад. У меня кружится голова, я не готова… Я не знаю, что со мной.

– Ничего особенного, просто ты волнуешься, вот и все. Пойдем на кухню, сейчас я тебя покормлю, а потом мы с тобой поговорим, хорошо?

Она послушно кивнула.

Кухня была большая, в ней кроме плиты и прочей необходимой кухонной мебели стояли большой диван и стол, накрытый на двоих. Родионов достал из холодильника несколько салатниц, прикрытых фольгой, шампанское, бутылки с соками, вазу с фруктами.

– Отбивные сейчас подогреются, а мы с тобой пока выпьем, хорошо? Ведь ты уже большая девочка и имеешь право на бокал шампанского. – Он усадил ее на стул, налил вина в два фужера, и глаза его снова увлажнились. – Если бы ты только знала, как я счастлив, что вижу тебя, что ты сейчас здесь, со мной… Ты говоришь, что волнуешься, а я, думаешь, не волнуюсь? Ты удивительно похожа на свою мать. Словно ты – это она.

– Тогда расскажите мне, как погибли мои родители. Ведь я же ничего толком не знаю. Их нашли, кажется, в овраге, за городом… В машине с фальшивыми номерами. Я пыталась узнать, где их похоронили, но мне сказали, что… Словом, их личности так и не установили и поэтому похоронили на окраине кладбища, в могиле для бродяг. Это правда? Но почему же вы не искали их? Как же так могло случиться?

– Очень просто. Они должны были уехать в Крым. Я сам помогал им укладывать вещи, посадил их в машину… А вечером этого же дня меня вызвали на совещание, с которого я спешно должен был вылететь в Москву. Срочные дела, касающиеся предстоящей командировки в Индию. Меня не было приблизительно около недели. Когда я вернулся из Москвы, на меня навалилось столько хлопот в связи с этой Индией, что мне даже в голову не пришло позвонить твоим родителям в Евпаторию. А ведь я мог, потому что знал, что они остановятся у Кропоткиных.

– Значит, вы уехали в Индию, так и не узнав, что они погибли?

– Да.

– Но неужели у них не было друзей, знакомых, которые бы, услышав о трагическом происшествии, не пришли опознать их?… Может, я что-то недопонимаю?

– Нет, ты рассуждаешь вполне здраво. Но дело в том, что твои родители выехали на белой «Волге», а в овраге нашли черную «Волгу», причем с очень странными номерами. Понимаешь, ты уже взрослая и имеешь право знать. Валя, эта машина принадлежала, как выяснилось позже, одному человеку, который разыскивался за убийство. Но его в машине не оказалось. Зато в квартире твоих родителей нашли много отпечатков его пальцев, а это говорило о том, что они были знакомы. Словом, это запутанная и очень странная история. Даже сам факт, что ты осталась жива и тебя нашли в кустах неподалеку от горящей машины, навевает мысли о чуде, о существовании потусторонних сил, которые спасли тебя.

– А мне кажется странным другое. То, что меня в месячном возрасте повезли в Евпаторию. Какая нормальная мать рискнет совершить столь далекое путешествие с грудным ребенком на руках?

Сергей Иванович посмотрел на нее с восхищением:

– Разумно, ничего не скажешь, но просто надо знать Лену… Она считала, что ничего особенного в этом нет. Она кормила тебя грудью, у нее было много молока, машина была совершенно новой, поэтому они надеялись доехать до места без происшествий.

– А почему же они не полетели, скажем, на самолете? – не унималась Валентина, которая никак не могла взять в толк, зачем понадобилось ее родителям вообще срываться с места, когда ребенку, то есть ей, Валентине, было всего-то ничего, месяц.

– Потому что Лена боялась самолетов. И кроме того, твой отец работал заместителем директора одного военного завода и практически не бывал дома. А тут появилась возможность побыть вдвоем. Ведь если бы они не уехали, Валентина через пару дней снова вызвали бы на работу, там как раз завезли новое оборудование.

– Как странно, что моего отца звали так же, как и меня. Удивительно. Но почему они погибли? Как оказались в черной «Волге»? Почему вы этим не интересовались, не расследовали. Ведь вы же не последний человек, раз живете в таком доме. Вы должны были настоять на том, чтобы все выяснить.

– Понимаешь, Валечка, когда я вернулся, то было слишком поздно даже для того, чтобы хотя бы выяснить, они ли погибли. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Нет. – Валентина вспотела от волнения и теперь пила шампанское механически, делая глоток за глотком. – Вы хотите сказать, что это могли быть не они?…

– Этого никто не может сказать. Но потом-то я позвонил в Евпаторию, и мне сказали, что они не приезжали. И ты… Ведь тебя тоже нашли там же, неподалеку. А то, что это была именно ты, я нисколько не сомневаюсь, во всяком случае, теперь.

– Вы противоречите сами себе. Ведь если в квартире моих родителей нашли отпечатки пальцев того убийцы, в машине которого погибли мои родители, то значит, в прокуратуре знали, чей я ребенок! Тогда почему же ничего не рассказали вам? Почему мне дали фамилию Кострова, а не Жукова? И почему меня до сих пор не нашли? – Она ничего не понимала.

Сергей Иванович встал, достал сигареты и закурил:

– Я не мог и предполагать, что мы будем разговаривать с тобой на эту тему, что ты настолько взрослый человек, что сразу поймешь, что я пытаюсь от тебя что-то скрыть. Да, ты права. Здесь довольно много разного рода неувязок. И вот почему. Это дело закрыли и передали в КГБ. Была у нас раньше такая организация. Сейчас это, как тебе, наверно, известно, ФСБ. Так вот, трагедия, происшедшая с твоими родителями, каким-то образом связана с секретной информацией. И мне удалось чудом, спустя шестнадцать лет, кое-что откопать. Просто помогли друзья. И единственное, что мне удалось узнать, это то, что на месте аварии нашли маленькую девочку. Да еще про отпечатки пальцев. Больше – ничего. А спустя три месяца после того, как я это узнал, представь себе, увидел тебя по телевизору. Вернее, я увидел Лену. Свою сестру. Я сначала глазам своим не поверил, но потом поехал на телевидение, попросил показать мне еще раз пленку, выяснил, что ты из второго интерната, и приехал к вам. Теперь тебе хотя бы что-то стало понятно?

– Да. Что в нашей стране очень страшно жить. И что когда я окончательно встану на ноги и выучу пару языков, то непременно уеду отсюда. И если вы мне настоящий друг, – она чувствовала, что пьянеет, причем ужасающе быстро, – то поможете мне в этом. А теперь отведите меня в спальню. Я посплю, и мы с вами продолжим беседу. Хорошо?

Он снова взял ее за руку:

– Хорошо. Как же я счастлив, что нашел тебя. Теперь мне есть для кого жить. И поверь, я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе. Ты, может, еще не знаешь, но я уже успел кое-что для тебя сделать. Вот, смотри, – он достал из кармана какой-то листок, – я прописал тебя здесь. Теперь у тебя есть дом, и ты здесь полноправная хозяйка…

Она улыбнулась своим мыслям.

…– Ты встаешь или нет? – спросила Наташка, стаскивая с нее простынку. – Нам же еще надо успеть сложить твои вещи, а затем в парикмахерскую.

– У меня сегодня самый счастливый день.

Валентина потянулась, вскочила с кровати, подбежала к окну и, распахнув его, окунулась в зеленую теплынь шелестящей тополиной листвы, городского шума, птичьего гомона и жаркую солнечную прозрачность. Затем повернулась и увидела приготовленное с вечера белое кружевное платье, которое Сергей Иванович привез из Москвы, из салона «Нина Риччи», специально для ее выпускного. Здесь же на стуле стояли большая коробка с шелковыми золотистыми туфельками, прозрачная сумка с косметикой, пакет с шоколадом, конфетами и печеньем, корзиночка с испанскими грушами, на которых голубели круглые крохотные наклейки, красная бархатная коробочка с сережками и кольцом – тоже подарки дяди.

– Девочки, просыпайтесь. Посмотрите, что я вам привезла! – И Валентина, подхватив пакет с конфетами, высыпала его содержимое прямо себе на кровать. – Здесь и вишни в шоколаде, и орехи, и миндаль. Мне просто не верится, что я ночевала здесь последнюю ночь. Таня, Марина, Светка, вставайте!

Весь день прошел в приятных хлопотах. В четыре часа все вещи Валентины были уложены в один чемодан, а она сама, с праздничной прической, которая обошлась ей в парикмахерской в двести тысяч рублей, уже помогала накрывать столы в столовой. В тот день она все воспринимала как сквозь пелену: голоса, смысл услышанного, запахи и звуки. Но чувствовала, что ей завидуют. И по-светлому, и по-черному. И знала, кто и как. Но продолжала порхать. Весь день с ее лица не сходили румянец и улыбка. Она просто кожей ощущала биение крови, которой было словно тесно в оболочке и которая рвалась наружу. Так и случилось: в пять часов у нее носом пошла кровь. Ее отвели в спальню и приложили к носу мокрое полотенце. «Хорошо, что она не успела еще надеть платье», – услышала она далекий голос Ларисы Дмитриевны.

А потом был выпускной. Торжественное вручение аттестатов, каких-то грамот. В зале было не много родителей, зато собрались все учителя, воспитатели, уборщицы, повара, врачи – все, кто постоянно находился рядом, кто по мере своих сил принимал участие в жизни этих выросших детей. Сами же выпускники выглядели растерянными и счастливыми. Но, с другой стороны, никто из них не знал, что они будут делать завтра: где жить и с кем, где учиться или работать. Полная неопределенность при полном одиночестве. Те немногие родители, которые пришли в тот день взглянуть на своих детей, по большей части были рады, что им не придется кормить их, потому что они выросли и смогут сами заработать себе на жизнь. Были и такие, которые покинули зал в первые же минуты вручения аттестатов: ушли то ли от волнения, то ли из-за жгучего желания выпить. И только Валентина знала, что в двенадцать часов ночи за ней заедет Сергей Иванович на своем белом «Форде». Они договорились встретиться у главного входа учебного корпуса. Если же выпускников отправят покататься на набережную на автобусе, то Родионов последует за ними. В столовой столы ломились от салатов, закусок и горячего. На огромных блюдах высились горы яблок и бананов, апельсинов и свежей клубники. Звучала музыка, всем хотелось плакать и смеяться одновременно. Валентина в своем ослепительном платье танцевала с Вадимом, которого она не то что не ждала, а просто о нем забыла. Несколько танцев в Доме офицеров да один невинный поцелуй – вот и вся история их любви. Поэтому, увидев его, она сначала удивилась, но потом мысленно поблагодарила его за то, что он оказался таким внимательным и пришел поздравить ее.

– Ты же, кроме клубники и шампанского, ничего не ешь, – пробовал он заставить ее перекусить, но Валентина даже слышать ничего не хотела.

– Я позавтракала шоколадом, и мне этого достаточно. Пойдем-ка лучше потанцуем. – И она увлекала его за собой на танцевальную площадку, украшенную гирляндами огней, воздушными разноцветными шарами, пушистыми ветвями лиственницы и живыми цветами.

Наступила ночь. Валентина, пошатываясь, подошла к крыльцу, над которым горел фонарь. Здесь было тихо. Бал продолжался на другом конце территории интерната. Через пять минут за ней приедет Сергей Иванович. Но как медленно идет время. Как медленно.

– Валя! – услышала она знакомый голос и вздрогнула. Это он.

– Да, я здесь! Но я вас не вижу…

Он появился со стороны запертой калитки, и Валентина поняла, что ее спортивный дядя легко перемахнул через забор, а ведь она так переживала, что ключ от калитки потерялся. Она искала его, но потом поняла, что бесполезно.

Он был в белом костюме. Красивый, элегантный. Подошел к ней, улыбнулся и поцеловал в щеку.

– Поздравляю, Валечка. Какая ты красивая. – Он обнял ее. И снова, как и в первый раз, ее удивило то, что он слишком сильно схватил ее за плечи, словно повис на ней. Валентина попыталась пошутить, но он становился все тяжелее и тяжелее. Она попыталась заглянуть ему в лицо. Из последних сил придерживая тело дяди, она подняла голову и увидела его удивленные глаза и слабую улыбку, медленно сползающую с губ и превращающуюся в гримасу невыносимой боли.

– Что с вами? Вам плохо? – Валентина вместе с ним опустилась на траву и заметила, что ее платье вымазано кровью. Сергей Иванович лежал, положив голову ей на колени. Он был мертв.

Очевидно, в тот момент, когда он попытался обнять ее, пуля попала ему в спину. Его белый костюм был тоже в крови. А глаза продолжали смотреть на Валентину. Она осторожно положила его голову на землю, поднялась и, всматриваясь в черноту зарослей, которые плотным кольцом окружали интернатский двор, закричала, давясь слезами:

– А меня?! Вы забыли убить и меня! Где вы, убийцы? Я вас ненавижу!..

Глава 2

«УМЕРЕТЬ ОТ ЛЮБВИ»

Логинов позвонил в полдень и сказал, что заедет за ней в семь часов и поведет в ресторан.

– Логинов, ты, случаем, не сошел с ума? Ты меня ведешь в ресторан? Это надо где-нибудь записать.

– Запиши. Только не обольщайся. У меня там одно дело. Связано, кстати, с тобой.

– Со мной? А при чем тут я? Может, ты забыл, что я решила окончательно выпасть из своей социальной ниши, уйти на дно. Игорь, ты меня слышишь?

– Очень плохо. Потому что Сапрыкин жужжит над моим ухом, он хочет передать тебе привет и напрашивается на ужин. Что ему сказать?

– Скажи, что я его очень люблю и что парочка домашних котлет всегда в его распоряжении.

– Слышишь, Сапрыкин? А ты все ходишь холостой. Наташа, он хочет на тебе жениться.

– Передай ему, что я не собираюсь замуж ни за тебя, ни за него. Вы классные парни, но я предпочитаю свободу во всем.

– Ой, не люблю я эти разговоры.

– Я тоже. Но хочу, однако, предупредить, что, если ты собрался в ресторан и решил меня использовать в качестве приманки или средства для добывания информации, забудь номер моего телефона, понятно?

– Нет. Я вообще понимаю тебя с трудом. Ты – очень сложная женщина. Вот Сапрыкин того же мнения. Короче, ты меня поняла? В семь я за тобой заеду.

– Хорошо. Только учти, если в ресторане будет холодно, я уйду. Ты знаешь, я не переношу холода.

– Возьми с собой свою накидку, это будет просто шикарно. Позже поймешь почему. – Наталии показалось, что Логинов всерьез боится, что она уйдет из ресторана. Вот и хорошо, пускай так думает.

Она посмотрела на часы. У нее была масса времени. Для начала не мешало бы отмыть руки: Логинов позвонил ей как раз тогда, когда она закончила месить тесто. У нее было прекрасное настроение, хотелось, чтобы и дальше жизнь текла медленно и спокойно и продолжала радовать ее своей безмятежностью. Основная радость, конечно, заключалась в том, что Наталия в сентябре не вышла на работу.

Преподаватель сольфеджио и музыкальной литературы да еще успевавшая на досуге давать частные уроки игры на фортепиано, Наталия Орехова, проведя полтора месяца за границей, в частности на Багамских островах, в Германии, Австрии и Голландии, решила, что тот образ жизни, который она вела прежде, лишь укорачивает жизнь. Работа – вот источник ее неприятностей и разочарований и убийца ее драгоценного времени. Кроме того, быть музыкантом в России почему-то стало непрестижно. Им мало платили (если вообще платили), государство про них забыло, кроме того, резко сократилось число желающих брать уроки. Научиться играть «для души» – а это было в свое время очень модным, и люди не жалели денег на частных учителей – никто не хотел. А если вернее, то попросту не мог. В стране царил хаос, закрылись заводы и фабрики, интеллигенция встала за прилавок и научилась обвешивать соотечественников. Надо было выживать. И здесь уже не до души.

С Наталией могло бы случиться то же самое, но в один прекрасный день она обнаружила у себя довольно странный дар, развив который ей удалось найти другой, радикальный способ зарабатывания денег. Он заключался в том, что в тот момент, когда она садилась за рояль и начинала музицировать, мысль, одолевавшая ее в тот момент, давала пищу почти осязаемым, фантастичным по своей образности и правдоподобности видениям, которые позволяли ей либо предотвратить преступления, либо по каким-то только ей ведомым логическим и зрительным нитям найти того или другого человека. И если раньше она этого дара стыдилась и старалась лишний раз не говорить о нем своему другу, прокурору города Игорю Логинову, даже если и чувствовала, что просто обязана помочь ему предотвратить беду, то вскоре приняла решение, позволившее ей остаться с чистой совестью, во-первых, а во-вторых, довести до конца начатое дело самостоятельно. И в-третьих, ей удавалось зарабатывать неплохие деньги.

Таким образом, получалось, что они действовали с Логиновым параллельно, а иногда и синхронно. Причем прокурор, принципиально отметавший подобного рода подсказки со стороны Наталии, действовал практически всегда с опозданием, поскольку преступления попадались сложные, требующие огромного количества информации, добыть которую человеку с обычными способностями подчас бывало невозможно. И вот тогда незаметно подключалась Наталия. Она связывалась с Арнольдом Манджиняном или Сергеем Сапрыкиным – помощниками Логинова, всегда готовыми с радостью помочь хорошенькой и сумасбродной подруге прокурора, которая была так не похожа на остальных женщин и с которой приятно было просто поговорить. Они завидовали своему шефу и при случае старались намекнуть ему о том, что если бы не Наталия со своим расследованием, то, возможно, не было бы такого результата: ведь Логинов-то считал, что преступления раскрываются лишь благодаря ему – представителю официального, прокурорского следствия и профессионалу, наконец.

Профессионализм – единственный козырь, которым располагал Логинов, дополнял интуитивные, основанные на видениях решения Наталии. Но, понимая, что каждому свое, она не собиралась заниматься всерьез юриспруденцией, а потому делала все, что взбредет ей в голову, и совершала самые безрассудные поступки, какие только можно было себе представить.

Логинов видел только чисто внешнюю сторону жизни Наталии – полное безделье, время от времени заполняемое домашними делами, да непомерное любопытство, порой выводящее его из себя. Он и представления не имел о тех баснословных суммах гонораров, которые она получала благодаря своей «деятельности» в тандеме с прокурором.

К ней обращались в основном через ее приятельницу Сару Кауфман, женщину умную, решительную и не брезговавшую никакими средствами для достижения своей цели. А цель у Сары была одна – деньги. И против этой формулы, против этого жизненного принципа, подсказывающего Наталии то, что лишь с помощью денег возможно решение практически всех жизненных проблем, сложно было найти какой-нибудь другой контрдовод. И в этом было главное принципиальное расхождение Наталии с Логиновым, действовавшим по своим собственным правилам, которые основывались на чести, совести и справедливости. Деньги были нужны Логинову постольку поскольку, главным для него в жизни являлось выполнение своего долга. И Наталию это смешило, но подчас и раздражало. Она видела в этом проявление какого-то даже инфантилизма, однако тем не менее любила своего прокурора, хотя и обманывала его постоянно.

Но самым крупным ее обманом, конечно, была поездка за границу, о которой Логинов даже не догадывался, будучи уверенным в том, что его подруга провела полтора месяца в деревне у тетки. Великолепное норковое манто, которое Наталия купила в Вене и которое обошлось ей в три тысячи долларов, она представила Логинову как искусственный мех, и он поверил. Настоящие бриллианты, появившиеся у нее в большом количестве на пальцах, она называла хрусталем – реакция Логинова была та же. Иногда, в ее кошмарных снах, Логинов разговаривал с ней совершенно по-другому. Он стучал кулаком по столу, топал ногами и называл ее самыми последними словами. Она просыпалась в холодном поту и с ужасом смотрела на мирно спящего рядом Игоря, боясь, что сейчас он проснется, чтобы то, что он говорил ей во сне, повторить наяву.

Но время шло, все оставалось по-прежнему. Наталия теряла бдительность и с каждым днем все больше и больше сомневалась в профессиональных способностях своего прокурора. Зато у нее не было причины сомневаться в других способностях Логинова. Он был очень нежным и внимательным любовником, мужчиной, который приносил ей радость. Однако после того как она объявила ему о своем намерении бросить работу в музыкальной школе, мотивируя это тем, что у нее там сложилась конфликтная ситуация с начальством, Логинов все же заметил ей, что она поступает крайне легкомысленно, что «у человека должна быть постоянная работа, без этого нельзя», что «надо срочно подыскивать другую работу, но не бездельничать и сидеть без денег». «Боже, как это скучно, Логинов». Прошло два месяца, но Наталия так никуда и не устроилась. Не хотела, потому и не устроилась. Логинов же жалел ее и при каждом удобном случае обещал помочь подыскать хорошее место.

Вспомнив все разговоры на эту тему, Наталия улыбнулась. Она достала из духовки пирог, села за стол и почувствовала, что ее клонит в сон. Давно она так не отдыхала. И душой и телом. Не было клиентов, не было стимула вообще выходить из дому, было только неистребимое желание спать, читать и изредка сходить в кино. Вечерами она ждала возвращения с работы Логинова, кормила его, выслушивала его рассказы о прожитом дне и иногда даже завидовала бешеному темпу его жизни. Но сегодня будет повеселее. Он пригласил ее в ресторан. Он, человек, считавший, что в ресторан ходят сегодня только пресытившиеся бритоголовые юнцы, так называемая «братва», представители мелкого бизнеса, «которым ничего не стоит перестрелять человек пятьдесят зараз», вдруг решил сводить ее в это «гнусное место, где приличным людям делать нечего». С чего бы это?

В семь часов Наталия, надев свое любимое зеленое платье с блестками и уложив длинные светлые волосы таким образом, чтобы выглядеть слегка растрепанной и небрежной – ее любимый стиль, – накинула на плечи норковое манто шоколадно-песочных оттенков, подушилась горькими японскими духами «Черная ночь» и стала ждать. Логинов опоздал всего на каких-нибудь сорок минут.

– Ты готова? – Он ворвался в прихожую, взял Наталию за руку и потащил за собой. – Все, поехали, мы опаздываем.

Она резко выдернула руку и сказала, что никуда не поедет.

– Ты опоздал на сорок минут. Ты меня не уважаешь, а я тебя, соответственно, не люблю. Сейчас надену пижаму и лягу спать.

Но он уже подхватил ее на руки и вынес из квартиры.

– Постой спокойно, я запру твои многочисленные двери, а то ограбят еще.

И она сдалась. Она снова и снова входила в его положение. Она понимала, что он занят, но мириться с его постоянными опозданиями было трудно.

– Ресторан «Европа», – сказал Логинов своему водителю, который, невольно обернувшись, успел лишь заметить голое колено Наталии и скользящую по нему ладонь шефа. – И нечего смотреть сюда. Не видишь, люди отдыхают.

Наталия от такой пошлятины больно ущипнула его за бедро и поклялась найти себе более воспитанного любовника.

– Господи, как это здорово, сидеть вот так за столом с накрахмаленной скатертью и наслаждаться тем, что за тобой ухаживают, кормят вкусной едой и во всем стараются угодить. Повезло же тебе, Логинов, у тебя эта ресторанная жизнь длится вот уже более двух лет, с тех самых благословенных пор, как ты познакомился с дурочкой по имени Наташа, ублажающей тебя с утра до ночи пирожками да борщами. Вот тоска. Все, решено, теперь я буду питаться только в ресторане.

Они сидели за столиком прямо возле сцены и ждали, когда к ним подойдет официант. На столиках горели маленькие лампы с шелковыми гофрированными абажурами малинового цвета, отчего скатерти казались розовыми, а напитки в графинах светились изнутри рубиновым светом. Такого же оттенка были и фрукты, и даже лица и голые плечи женщин. Мужчины же, казалось, пришли сюда уже навеселе, и их физиономии по цвету напоминали жареные каштаны. И только Логинов был примерен в своей бледности и трезвости. На него было смешно смотреть.

– Знаешь, Игорь, чувствуется, что ты здесь не в своей тарелке. – Наталия откровенно похохатывала над чопорным и не в меру серьезным спутником. – Давай закажем «Кампари» для начала. А потом виски или, на худой конец, армянского коньяка.

– Книжек, что ли, начиталась? – Логинов ослабил галстук и принялся изучать меню. – Послушай, если эти цены в рублях, то я, пожалуй, угощу тебя лишь бутербродами и пивом, если же в долларах – придется съесть вот эти фрукты, что на столе, выпить этот розовый компот из графина и ограничиться хлебом с солью и перцем…

– …с горчицей и уксусом, ты забыл… – поддержала его Наталия. – Дело в том, что здесь даже не в долларах, а в фунтах стерлингов, а это уже не поддается исчислению в рублях. Может, сразу и пойдем? Зачем людей беспокоить?

Пока они беседовали таким вот образом, к ним подбежал худенький, холерического типа официант.

– Игорь Валентинович, она пришла, – прошептал он и поставил на стол блюдо с мясным ассорти и копченого угря.

Логинов молча кивнул и повернулся в сторону входной двери. Наталия, потрясенная увиденной сценой с официантом, тоже посмотрела на вошедшую высокую женщину в черном вечернем платье. Она узнала ее, но решила об этом промолчать, с интересом ожидая, что же будет дальше и когда же наконец она узнает истинную причину, заставившую Логинова пригласить ее в ресторан.

– Подожди минутку, хорошо? – проговорил Логинов и, чуть не опрокинув стол, бросился навстречу женщине. Через минуту он представлял ее Наталии:– Знакомьтесь, Дора, а это – Наталия.

– Очень приятно, – улыбнулась Наталия Доре, дочери Бланш, директрисы музыкальной школы, из которой она уволилась два месяца назад. Дора, как и ее мать, была пианисткой и работала завучем одной из самых престижных в городе музыкальных студий. Вот наконец все и прояснилось: Логинов решил вплотную заняться устройством Наталии на работу и организовал эту чудовищную по своей нелепости встречу. Наталия была знакома с Дорой еще по хоровой студии, где какое-то время они, еще девочками, занимались в одной группе.

– Так вот о какой безработной шла речь, – засмеялась громкоголосая Дора, усаживаясь за их столик. Розовокожая, холеная, с рыжей гривой, рассыпанной по плечам, с чуть выпуклыми голубыми глазами, Дора, можно сказать, водрузила свою непомерно большую грудь на столик и попросила Логинова налить ей «чего-нибудь выпить». – Наталия, ты зачем ушла от мамы? Она до сих пор в себя прийти не может, все гадает, чем же могла тебя обидеть.

– Скажи ей, что дело во мне и моей природной лени. Она поймет. Я просто не создана для этих дел. Каждый день объяснять одно и то же, ставить руки и считать: «И раз, и два, и три, и четыре…» Я схожу с ума от однообразия жизни. А вы что, знакомы с Игорем?

– Конечно. Еще со школы, правда, Игорек? Только теперь он стал важной птицей и не заходит к нам, как раньше. Наши родители дружили.

– Скажи, неужели ты пришла сюда только ради меня? – прямо спросила Наталия, поскольку знала, что с Дорой можно особо не церемониться. Она все понимала с полуслова и была на редкость приятна в общении.

– Нет, конечно. Мы сняли банкетный зал, там за стеной, – она махнула рукой куда-то в сторону, – у моего мужа юбилей. Там такая скукотища, все толкают тосты и дарят микроволновки, как сговорились. Но у нас с Игорьком была договоренность. Так что, подруга, хочешь работать у меня?

– Пока – нет. Но как прижмет, приду, если не возражаешь.

– Приходи, нам теоретики всегда нужны. Только плачу мало, по госрасценкам, так сказать.

Логинов, слушая их, явно злился и крошил булочку прямо на скатерть. Пришел официант и принес «Кампари». Наталия окончательно развеселилась. «Он, похоже, заболел. Надо же, раскрутился на „Кампари“…» – подумала она, а вслух сказала:

– Я теперь сижу на шее нашего драгоценного прокурора и болтаю ножками: он меня кормит, поит, одевает и обувает. И вообще, я считаю, что женщина не должна работать. Я горячая противница эмансипации со всеми вытекающими отсюда последствиями. – С этими словами она выпила и подмигнула Доре.

– Отличная штука, – произнесла на выдохе Дора, последовав ее примеру, – «Кампари»… Надо заказать и нам на стол… ну все, ребята, мне пора. Приятно было с вами встретиться и поболтать. Что касается работы, то ты, я надеюсь, все поняла. Двери моей студии, кстати, скоро она будет называться школой искусств, всегда для тебя открыты. То же самое, между прочим, просила передать тебе моя мамуля.

И Дора ушла, шелестя оборками своего шелкового черного платья. Логинов набросился на угря и всем своим видом выражал крайнюю степень недовольства: его старания оказались напрасными.

– Логинов, не бузи, давай лучше послушаем музыку.

И действительно, пока они разговаривали с Дорой, на небольшую, освещенную прожекторами круглую сцену вышла девушка в коротком блестящем платье. Светловолосая, с фигурой манекенщицы, она взяла в руки микрофон и запела под неплохую фонограмму песню Шарля Азнавура. В ресторане сразу все попритихли. Она пела на французском, но Наталия сразу же вспомнила русский текст, и почему-то на глаза ее навернулись слезы: «По краю пропасти, по краю, иду и с пропастью играю, и умираю от любви, пойми, пойми…» Да, эта песня так и называется – «Умереть от любви». Очень редко бывает так, что, когда слушаешь музыку, все окружающее как бы теряет всякий смысл. Так случилось и теперь: девушка пела, и все в зале забыли, зачем пришли. Существовала только музыка и эта нежная маленькая женщина с грустными глазами и гортанным, с хрипотцой, доводящей слушателей до озноба, голосом. Грассирующее «р» придавало песне неповторимый привкус парижской жизни, его ночных огней и невидимого, но осязаемого присутствия Эдит Пиаф. Такие ассоциации… Наталия почему-то разволновалась и, даже когда девушка под аплодисменты ушла со сцены, продолжала находиться в каком-то странном сомнамбулическом состоянии.

– Хорошо поет, – услышала она голос Логинова и окончательно пришла в себя.

– Послушай, а ты мне говорил, что в ресторанах сейчас делать нечего, что в них набивается сомнительная публика, вооруженная до зубов и готовая изнасиловать все, что движется.

– Так оно и есть. Я вообще не знаю, откуда здесь эта певица.

– Но она не профессионалка, ты уж мне поверь.

– Да какая разница. Главное, что за душу берет. Да и красивая, согласись.

– Соглашусь. Знаешь, Игорь, ты извини, что так вышло с Дорой, но мне действительно не хочется работать. Я накопила немного денег и могу пожить спокойно примерно с год. Я очень благодарна тебе за беспокойство, но в следующий раз, перед тем как сводить меня с кем-нибудь, предупреждай, хорошо? А то еще вздумаешь меня выдать замуж за кого-нибудь, а со мной не посоветуешься.

– Как это замуж? – не понял шутки Логинов. – Замуж ты можешь выйти только за меня. Хоть завтра.

Она сделала вид, что не расслышала его последних слов и вновь повернулась к сцене, где на этот раз девушка появилась уже в длинном красном платье с разрезом и красной же прозрачной шали на плечах. Она на этот раз пела русский романс «Эта темно-вишневая шаль». У нее было превосходное произношение, совершенная дикция и удивительно приятный тембр голоса.

– Наташа, если ты еще не поняла, то я могу повторить. Ты слышишь меня? – Логинов тоже говорил каким-то не своим голосом, он явно волновался. – Я же делаю тебе предложение, ты понимаешь это? Мне надоело чувствовать себя в твоем доме гостем. У меня пустая квартира, огромная, двухэтажная, переедем ко мне.

Наталия посмотрела на него так, словно только что заметила, что сидит за столиком не одна, и удивленно вскинула брови:

– Я никуда не поеду… а насчет остального – надо подумать.

Ночью, когда Логинов уснул, так и не дождавшись ее ответа, она выскользнула из-под одеяла, набросила на себя халат и заперлась в кабинете. Вот уже пару месяцев здесь рядом с небольшим кабинетным роялем соседствовало маленькое немецкое пианино с серебряными канделябрами. Наталия купила его случайно у одного опустившегося человека, бывшего музыканта, скрипача, а теперь просто алкоголика Борисова, за сто тысяч. Пригласила настройщика, но оказалось, что инструмент безнадежен и никогда уже не зазвучит. И вот теперь инструмент стоял как укор ее безрассудству: бесполезный в своей эйфорической дешевизне и постоянно напоминающий Наталии о спившемся Борисове. Ей даже казалось, что от этого инструмента пахнет дешевым вином или водкой. Но она пришла сюда ночью вовсе не для того, чтобы лишний раз убедиться в его никчемности. Она пришла, чтобы подумать, расслабиться и заодно поиграть.

Дело в том, что совсем недавно она поняла, что видения, которые посещали ее и которые являлись частью ее подсознательного, спрятанного ото всех мира, стали как бы приглашать ее на свои сеансы. Она чувствовала это даже уже как физическую потребность и старалась в таком состоянии непременно сесть за пианино, рояль или любой другой клавишный инструмент, находящийся в это время у нее под рукой. Так было и на этот раз. И она уже приблизительно знала, с кем эти видения будут связаны. Да, у нее из головы не шла та молоденькая певица из ресторана. Несмотря на кажущуюся раскованность и тот ресторанный флер, который придавали девушке вечернее платье, сама обстановка ресторана и подвыпившая публика, что-то в ее взгляде было трагическое. Что-то неуловимое сквозило в ее движениях, что наводило на мысль об обрушившемся на нее несчастье.

Она села, закрыла глаза и коснулась пальцами клавиш. Нежный минорный аккорд напомнил ей начало песни «Умереть от любви».

– По краю пропасти, по краю… – произнесла Наталия в такт музыке и вдруг почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Она раскрыла их и, к своему величайшему удивлению и восхищению, увидела себя сидящей в большой уютной комнате за пианино. Там находились еще несколько человек: молодой мужчина с черными волнистыми волосами и голубыми глазами, красивый, похожий на Алена Делона, еще один мужчина, чуть постарше, с коротко постриженными волосами и настолько одухотворенным лицом, что его можно было принять за поэта. Но восхищение вызвала девушка в красном платье, сидящая, как и она, Наталия, за пианино и поющая эту же азнавуровскую песню.

Наталия уже начала привыкать к тому, что присутствует в своих видениях как некая прозрачная субстанция, через которую могут спокойно проскальзывать тени… поскольку все, что она видела, и было сонмом теней прошлого, настоящего и даже будущего. И девушка, сидящая за инструментом, выглядела точной копией певицы из ресторана. С той лишь разницей, что сейчас она была беременна. Красное платье плотно облегало круглый, как мяч, и какой-то узкий живот, который казался лишним на этой хрупкой и стройной фигурке. А то, что у нее была хорошая фигура, было видно даже по той позе, в которой она находилась. Мужчины смотрели на нее влюбленными глазами; тот, что постарше, кивал головой в такт песне, а похожий на Делона, казалось, был просто потрясен красотой девушки.

Когда Наталия закончила играть и опустила руки на колени, слезы сплошным потоком струились у нее из глаз. Очевидно, какая-то невыразимая печаль имела место в истории этой певицы. Может, у нее погиб ребенок или она потеряла кого-то из близких? Такая молоденькая…

Она вернулась в постель и обняла спящего Логинова. Прижалась к нему и подумала о том, что надо все же радоваться каждой минуте, проведенной с любимым человеком, и нельзя требовать от него невозможного. Да, у него масса недостатков, но его приход всегда доставляет ей радость, а ведь это невозможно измерить никакими деньгами. Уже засыпая, она решила для себя, что завтра же утром займется поисками этой девушки. В ресторане наверняка кто-нибудь да должен знать, где она живет. Может, удастся узнать о ней и еще что-нибудь, кроме адреса…

Глава 3

СМУТНЫЕ ПРЕДЧУВСТВИЯ

Ресторан «Европа» справедливее было бы назвать каким-нибудь более провинциальным и затрапезным словом, но хозяева, видимо, поставив в центре зала картонную башню, издали напоминавшую жалкую копию Эйфелевой, сочли этовполне достаточным для того, чтобы вот так выспренне заявить о своей забегаловке всему городу. Ресторан открывался в двенадцать часов, это Наталия успела выяснить по телефону. Поэтому в десять минут первого она уже входила в светлый и просторный зал и являлась конечно же первой посетительницей. Она села за тот же столик, за которым они сидели накануне с Логиновым, и стала ждать, когда к ней кто-нибудь подойдет. Наконец она увидела вчерашнего холеричного официанта и по выражению его лица поняла, что он ее узнал. Судя по всему, он работал на Логинова и наверняка выполнял какие-нибудь его поручения. Агент «ноль-ноль-семь». Скорее всего, бывший зек или одной ногой в тюрьме.

– Добрый день. Решили у нас пообедать?

– Здравствуй. Я пришла вообще-то по делу, но раз тебе так хочется меня накормить, то принеси что-нибудь рыбное и легкое.

Он вернулся через пять минут с лососем с шариками масла на тарелке и большим персиком.

– Персик от меня, – улыбнулся он.

– У меня к тебе большая просьба. – Наталия нарочно сделала паузу, чтобы до этого маленького человечка, двигающегося, словно на шарнирах, дошел смысл сказанного и чтобы он проникся всей ответственностью момента. – Вчера здесь пела девушка в красном платье. Ты знаешь ее? Кто она и где живет? Я хочу показать ее одному очень известному певцу, который скоро приедет в наш город. Я бы могла организовать ей мастер-класс, ты знаешь, что это значит?

– Если честно, то нет.

– Так что тебе известно о ней?

– Ее зовут Валентина. Кострова. Она у нас всего неделю. Где живет, могу просто объяснить. Знаете дом в центре, напротив сквера, там еще живут все начальники, бывшие мэры и генералы? Квартира три.

– Она живет там?

– Да, я сам лично ее провожал пару дней тому назад, помогал ей нести пакет с фруктами.

– Ты что-нибудь о ней знаешь?

– То же, что и все: живет одна и почти ни с кем не общается, не пьет, не курит, равнодушна к мужчинам. А что еще можно сказать про человека, которого видишь только по вечерам? Да и то всего неделю. Но поет она классно. Все замолкают, когда она начинает свою песню, особенно на французском. Не уверен, что она знает его в совершенстве, но так, кое-чего смыслит.

– Она тебе нравится?

– А кому она не понравится? Жаль только, что попала в ресторан, а не на настоящую сцену.

Наталия улыбнулась. С каждой минутой этот официант нравился ей все больше и больше.

– Тебя как зовут?

– Валера.

– Спасибо тебе, Валера. Можешь идти.

Она съела несколько кусочков лосося, а персик положила в сумку. Затем подозвала Валеру, расплатилась с ним и, сказав на прощание, что теперь будет почаще наведываться сюда в обеденное время, поехала на Театральную.

Остановившись перед дверью, Наталия, как всегда, еще не знала, что скажет и как объяснит девушке свой внезапный приход. Но рука поднялась, и указательный палец решительно надавил на кнопку звонка. Несколько секунд – и голос за дверью спросил:

– Кто там?

– Вы меня не знаете. Я бы хотела поговорить с Валентиной Костровой.

После небольшой паузы послышался лязг открываемых многочисленных засовов, затем дверь распахнулась, и на пороге возникла Валентина. Она была в мужской рубашке в голубую клетку, с закатанными рукавами и полами, доходившими до середины бедер. Прямые светлые волосы собраны на макушке смешной заколкой из шелковых ленточек наподобие крыльев бабочки или красного цветка. Совершенно детское лицо, большие грустные глаза с сиреневатыми кругами и бледные губы. Домашний вариант ресторанной певицы импонировал Наталии куда больше: «Она же совсем еще девочка…»

– Меня зовут Наталия Орехова. Я должна извиниться за столь неожиданный визит, но мне с вами необходимо поговорить.

– Проходите. Не надо церемоний, можете все выкладывать мне как есть. Но должна предупредить, если речь идет о квартплате, то я только вчера утром заплатила все сполна. А если вы насчет продажи квартиры, то можете передать: она не продается.

– А если я совсем по другой причине, связанной, скажем, с вашими данными, тогда как?

– Тогда проходите. – Она пропустила ее в квартиру и тщательно заперла обе двери. – Можете не разуваться, я все равно приготовилась пылесосить. Завтра куплю мастику для паркета. Так что – вперед.

Наталия проследовала за ней в гостиную, роскошно обставленную комнату, напоминавшую музей, и села в предложенное ей кресло. Валентина села напротив.

– Так о каких моих данных вы собираетесь со мной разговаривать? Вы случайно не из «Москвы»?

– Вы имеете в виду ресторан?

– А что же еще?

– Нет. Я вчера была в том ресторане, в котором вы поете… У вас прекрасный, оригинальный голос, и мне кажется, что вы должны учиться. Я понимаю, мои слова звучат весьма странно, ведь мы же совсем не знакомы, но я, после того как услышала ваше пение и увидела вас, долго не могла прийти в себя. Мне кажется, я могла бы вам помочь. Такая девушка, как вы, не должна петь в ресторане. Вы испортите голос и поломаете свою судьбу. Пьяные физиономии – не совсем та публика, согласитесь?

– У меня не было выбора. Я недавно похоронила единственного близкого человека, и теперь мне необходимо зарабатывать себе на жизнь.

– И сколько же вам там платят, если не секрет?

– Десять тысяч в час, не считая тех денег, которые мне бросают на сцену пьяные мужики. За неделю вот заработала около пятисот тысяч рублей.

– А что вы скажете, если я предложу вам вполне сносную стипендию, скажем, с тем, чтобы вы имели возможность брать частные уроки вокала?

– А вам-то это зачем?

– Не знаю. Еще не знаю. Но мне бы хотелось с вами подружиться.

– Тогда вы напрасно сюда пришли. Меня не интересуют женщины.

– Нет-нет, что вы! Вы меня не так поняли. Я хочу вам добра. Кроме того, у меня относительно вас… Послушайте, вы хотели, чтобы я все выложила вам начистоту. Тогда слушайте. Я – экстрасенс, вернее, не совсем так, но у меня есть некоторые способности. Вчера ночью я видела очень странный сон и хотела бы вам его рассказать. Он имеет отношение к вам. Поверьте, в моей жизни уже не раз случалось такое, что мое вмешательство кому-то спасало жизнь, а кому-то честь или деньги.

– Вы хотите сказать, что можете угадывать будущее? В эти сказки я тоже не верю. Но про сон послушать интересно.

– Я видела вас играющей на пианино, в окружении двух мужчин. Вы были в красном платье, как вчера, но только… у вас был большой живот. Вы были беременны. Понимаете, мне никогда ничего не снится просто так. Если были эти видения, значит, и эта картинка имела место быть. Либо в прошлой жизни, либо в настоящей, либо вас это ожидает в будущем. Но это еще не все. Мне страшно за вас. Я чувствую грозящую вам опасность, но пока не могу сказать, откуда она исходит. Только не принимайте меня за сумасшедшую. У меня есть масса доказательств относительно того, что я говорю правду. В нашем городе несколько человек остались в живых только благодаря мне.

– Нет, отчего же, я вовсе не считаю вас сумасшедшей. У каждого свой дар. Но я не совсем понимаю, что вы хотите от меня?

– Пока ничего. Прошу только – доверьтесь мне. И еще: будьте осторожны.

Валентина посмотрела ей в глаза и дрогнувшим голосом произнесла:

– А разве вы не заметили, как я осторожна? Вы видели, сколько замков на этих дверях? Я потратила кучу денег, чтобы только их врезать. Но я не могу довериться вам. Я вас не знаю, и поэтому вам лучше уйти.

Было видно, что она колеблется: с одной стороны, ей было крайне неудобно перед незнакомкой, которая вроде бы желает ей добра, но, с другой стороны, как объяснить ей, что она уже забыла, когда спокойно спала?… Что по ночам ее мучают кошмары, что она кричит и вскакивает с постели, когда видит направленное на нее дуло огромного черного пистолета.

Наталия резко поднялась и почти побежала к выходу. «Все получилось очень грубо», – сказала она себе, на ходу обувая высокие меховые ботинки. Лицо ее горело, от неловкости она не знала, куда себя деть.

– Подождите, не уходите, – Валентина дотронулась до ее плеча, – извините, но я совсем запуталась… – И она вдруг, не выдержав наплыва чувств, разрыдалась.

– И что говорит следователь? – Наталия заставила Валентину выпить еще несколько глотков воды и достала из сумочки чистый носовой платок, потому что платок Валентины был уже насквозь мокрый от слез. Они не заметили, как наступил вечер. За эти несколько часов Наталия узнала об этой девушке так много, что теперь чувствовала себя ответственной за все то, что с ней происходит или может произойти в любую минуту. Одно было определенным: нервная система Валентины была расшатана до предела.

– Следователь? – Валентина рассеянно посмотрела по сторонам, словно ища в гостиной следователя. – Ничего. Сказал, что, мол, ищем. Но я им не верю. Я сижу дома, трясусь день и ночь от страха и выхожу лишь только затем, чтобы отработать свои положенные часы в ресторане.

– Но почему в ресторане? Ты пробовала найти что-нибудь более подходящее? Ведь ты такая молоденькая. Тебе не страшно? – Наталия осеклась, вспомнив, что слово «страх», пожалуй, самое повторяющееся из всего лексикона девушки.

– Но ведь я же ничего не умею. А пою я, как мне говорили мои воспитатели, почти с рождения. Я знаю много песен. Когда нам выдавали деньги, девчонки проедали их, а я покупала на них песенники. У нас была хорошая учительница музыки. Одинокая женщина. Она, чтобы не возвращаться в пустую квартиру, почти жила в интернате и выучила меня и еще одну мою подружку нотной грамоте. В актовом зале стоял рояль, и мы с ней довольно часто занимались. С листа я читаю, конечно, плохо, но подобрать могу практически любую мелодию.

– А откуда знаешь язык?

– Эльза Францевна научила. Она преподавала у нас немецкий, а по вечерам собирала нас, нескольких девчонок, и мы учились разговаривать по-французски. Она говорила, что этот язык может облагородить любую речь. Она жила во Франции, а потом, когда умер ее муж, вернулась в Россию. Ей было много лет, но она всегда хорошо одевалась и учила нас многому. Как держать вилку, к примеру, как вести себя в обществе, как сделать так, чтобы никто не догадался, что мы интернатские. Вы понимаете, о чем я говорю?

Наталия понимала. Как понимала она и то, что Валентину нельзя оставлять одну в этой пустой квартире, где так и не суждено было сбыться ее мечте пожить с родным ей человеком и почувствовать на себе его заботу. Кроме того, стала несостоятельной идея пойти учиться. Речь шла о выживании, о здоровье, об элементарном способе зарабатывания денег. И тут Валентине нельзя было отказать в здравом уме: ресторан находился в двух кварталах от ее дома, так что не приходилось тратиться даже на транспорт, цены на который повысились недавно вдвое.

– Мне очень хочется тебе помочь, но не знаю, как ты отнесешься к тому, что я тебе сейчас предложу.

Валентина подняла на нее свои ставшие зеленовато-прозрачными от слез глаза и вскинула брови.

– Брать частные уроки пения? Это нереально.

– Нет, не угадала. Я хочу пригласить тебя к себе. Поживешь некоторое время, успокоишься, а я в это время попытаюсь что-нибудь узнать о твоих родителях и дяде.

– Нет. Буду зализывать раны сама. Я привыкла. Мне было тяжело, когда умерла Эльза Францевна, когда yeхала Маргарита Николаевна, учительница музыки. Но прошло время, и мы перестали плакать. Время, как известно, лучший лекарь. Хотя конечно же по ночам здесь страшно.

– А тебя не навещают его друзья или знакомые? Те, что были на похоронах?

– Нет. Думаю, что они даже не догадываются, кем я приходилась Сергею Ивановичу. Кроме, правда, одной особы… Ее зовут Ольга Константиновна. Она приходила несколько раз после смерти Сергея Ивановича. Просила разрешения взять свои вещи.

– Какие еще вещи? – насторожилась Наталия. – Она что, жила здесь?

– По-моему, они были любовниками или кем-то в этом роде. Она чуть помладше дяди.

– И ты разрешила?

– Нет. Я сама собрала все женские штучки, какие только нашла в квартире, позвонила ей – она оставила мне телефон – и, когда она пришла, отдала ей лично в руки. Она в подъезде проверяла, все ли на месте, а потом ушла. Можете себе представить, как ей это не понравилось. Но я не хотела, чтобы кто-то здесь хозяйничал и рыскал по шкафам. Я же не глупая и понимаю, что она могла украсть все что угодно. У нас в интернате воровали, но мы, когда ловили, наказывали. И довольно жестоко.

– Били?

– Били.

В комнате стало тихо. Наталия думала о том, как удивительно сочетаются в Валентине природный ум и врожденная интеллигентность с замашками сорвиголовы, разбитной девчонки, брошенной судьбой в водоворот взрослой жизни и отчаянно борющейся за свое право быть счастливой.

– Вы спрашивали, не осталось ли у меня фотографий мамы? – прервала тягостную тишину Валентина и легко поднялась с кресла. – Сейчас я принесу вам фотографии, которые и позволили моему дяде доказать нашу родственную связь. Вы сейчас увидите мою маму, его родную сестру.

Она ушла и вернулась с альбомом. Раскрыла его, и Наталия увидела снимок, на котором была изображена Валентина. Она стояла на берегу реки и улыбалась невидимому фотографу. Фотография была цветной, только немного тусклой.

– Да ведь это же ты.

– Нет. Это моя мама. Елена Жукова. А вот здесь они вместе, мой дядя и мама.

И Наталия увидела мужчину, лицо которого ей показалось хорошо знакомым. Она где-то уже видела эту фотографию. Но где? Память ничего не подсказывала. Высокий, худощавый, красивый и очень милый.

– А твой отец?

– Сейчас… Вот, смотрите…

Наталия чуть не выронила альбом из рук. На снимке было точное повторение увиденного ночью в кабинете: беременная женщина в красном платье, играющая на фортепиано; рядом сидят мужчины, их двое, и смотрят на нее с восхищением.

– Вот этот, что посолиднее, – мой отец, а другой – какой-то их знакомый.

Наталия и сама не заметила, как достала из-под прозрачной пленки карточку и перевернула ее. Надпись, сделанная на обороте, поразила ее: «Умереть от любви».

– Что это значит? – спросила она Валентину, прекрасно понимая значение этих слов. Но ей важно было услышать ответ девушки.

– Это название маминой любимой песни. Я с нее и начинаю концерт в ресторане.

– А знакомый мамин… тебе дядя ничего не рассказывал о нем?

– Нет. Обещал, но не успел. Он вообще многого не успел.

И тут Наталия вспомнила, где она видела этого мужчину, которого Валентина называла своим дядей. Она недавно читала некролог. «Трагически погиб министр культуры… Родионов Сергей Иванович». Так вот кто был Валиным дядей! А она до сих пор даже словом не обмолвилась, какой высокий пост занимал ее родственник. Кому же понадобилось его убивать?

– Так как насчет переезда ко мне?

– Я не могу. Я должна находиться здесь. Это теперь мой дом, дядя успел оформить все необходимые документы… и я за него в ответе. Здесь так много красивых вещей, что я провожу все свое время за их рассматриванием. А какие альбомы, книги, рисунки, картины… Всего не перечислишь.

– Когда я пришла, ты спросила, не по поводу ли продажи квартиры я тебя беспокою. Тебя что, уже одолели желающие купить квартиру?

– Да. Постоянно ходят. Из риелторских фирм, какие-то посредники, которые разговаривают со мной через дверь и сулят баснословные суммы в долларах, если я соглашусь ее продавать. Все словно с ума посходили. Да я лучше буду последние деньги отдавать за квартиру, но никогда в жизни ее не продам. Ведь это же все, что осталось у меня в жизни. Вы согласны со мной?

– Ты можешь называть меня на «ты», договорились? Конечно же ты права. И все-таки вот, держи, здесь записаны номер моего телефона, адрес, фамилия – словом, все то, что может тебе понадобиться на тот случай, если захочешь меня увидеть или услышать. – Она протянула ей вырванный из записной книжки листок. – И, если позволишь, я сама время от времени буду тебе звонить, хорошо? Ты должна быть уверена, что в этом городе есть человек, которому твоя судьба небезразлична.

Валентина снова посмотрела на нее так, как смотрят люди, не совсем понимающие смысл происходящего. Она слегка сощурила глаза и покачала головой, как если бы хотела сказать: «Повтори, повтори еще раз то, что ты только что сказала…» И произнесла вслух:

– Но зачем тебе все это? Ведь я тебе – никто!

– Это тебе только кажется.

Наталия вышла от нее со странным чувством того, что она разбередила свежую душевную рану Валентины и даже не попыталась остановить себя в желании, нет, рвении вмешаться в ее жизнь. А кто дал ей это право? И не чистое ли любопытство привело ее в этот дом? Но, с другой стороны, если бы она не пришла к ней, то потом места бы себе не находила, мучаясь сомнениями. И ведь все равно бы пришла… Обязательно пришла. Как приходила в свое время к Саре и другим женщинам, которым грозила беда. Что же касается предчувствий беды, то в случае с Валентиной они были самыми смутными… Но пусть уж лучше так, а не иначе.

Глава 4

НОЧНОЙ ЗВОНОК

Валентина долго не могла уснуть. Она металась по постели, с ужасом понимая, что так дальше продолжаться не может, что она сойдет с ума от страха, прежде чем время излечит ее измученное сердце. В углах спальни ей чудились какие-то белые прозрачные фигурки, похожие на человеческие, только без лица. Это было похоже на мультипликацию, от которой исходил ледяной холод.

Она села на кровати, опустив ноги на ковер, и включила лампу. Фигурки тут же исчезли. Во рту остался металлический привкус, и теплая противная волна тошноты подкатила к самому горлу. «Кто эта Наталия Орехова и что ей от меня надо?» Этот вопрос мучил ее не меньше собственных страхов и переживаний. Она и хотела поверить ей, и боялась одновременно. На сумасшедшую вроде не похожа, но говорила такие странные вещи. Она встала и прошла на кухню, налила в стакан воды и попыталась выпить. У нее стучали зубы, а все тело сотрясалось от крупной дрожи. И все потому, что она снова – она так и не поняла, во сне или наяву – увидела мертвого дядю.

Он лежал в окровавленной рубашке на траве и уже мертвый продолжал смотреть на нее. Тогда, в тот кошмарный вечер, она догадалась закрыть ему глаза. Она не могла смириться с чудовищной несправедливостью, которая отняла у нее единственного родного ей по крови человека. За что ей это наказание? Она никогда не верила в Бога, с того самого момента, когда услышала о вере. Как можно верить в этого библейского идола, когда он забрал у нее мать, отца, а теперь вот и Сергея Ивановича?

То, что произошло с ней на выпускном вечере потом, она помнила смутно, фрагментами. В память врезалась сцена, которую Валентина словно бы увидела со стороны: в открытую дверцу машины «скорой помощи» закатывают носилки с телом ее дяди, а она, вцепившись в одного из санитаров, кричит, чтобы они оставили его в покое. Помнит лицо Вадима, перепуганного и пытающегося удержать ее в своих объятиях. Как же долго она теперь не сможет наслаждаться жизнью по-настоящему! Как мучительно она будет возвращаться к жизни! Как после кори, от которой она чуть не умерла.

Раздался телефонный звонок. Валентина вздрогнула. Была глубокая ночь. И во всем городе не было такого человека, который осмелился бы позвонить ей в такой поздний час. Она подняла трубку и дрожащей рукой поднесла к уху.

– Слушаю… – прошептала Валентина.

– Ты не спишь? – услышала она низкий мужской голос, хрипловатый и какой-то сухой, надсадный.

– Кто вы и что вам надо? – Она судорожно вцепилась в трубку, боясь, что та выпадет из ее непослушных рук. Но вместо ответа в трубке раздались короткие гудки: призрак положил трубку.

…– Пища богов, – сказал умиротворенный Логинов и отодвинул от себя тарелку. – А теперь рассказывай, что с тобой и почему у тебя такое грустное лицо?

Он вернулся поздно ночью, Наталия ждала его в кресле, пока не задремала. Полусонная, двигаясь по кухне, она разогрела ужин, отмечая про себя, что едва сдерживает раздражение по поводу этих ночных встреч. Так случалось, что, когда ей была необходима поддержка или совет, Логинова никогда не бывало дома, он решал совершенно другие проблемы да и вообще жил своей жизнью. А она лишь кормила его и продолжала играть роль «женушки». В конце концов ей все это опротивело. Но рвать с ним она все же не решалась, ведь были же минуты куда более приятные, чем это вечное ожидание в кресле перед телевизором и вздрагивание по поводу любого звука.

– Я недавно встретила в газете некролог. Оказывается, погиб министр культуры, Родионов Сергей Иванович. Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Дело закрыли. – Логинов промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку стула. – Его убили выстрелом в спину в тот момент, когда он приехал за своей племянницей в интернат. Выпускной вечер… Говорят, девчонка чуть не сошла с ума. Она считалась сиротой и всю жизнь провела в казенных стенах, а тут объявился дядя, да какой!

– А где же он был все это время? Девочка-то большая, раз ты сказал про выпускной.

– А он действительно ничего о ней не знал. Его сестра погибла со своим мужем много лет назад, и, куда делась новорожденная девочка, никому не было известно. Она чудом осталась жива, ее нашли в нескольких шагах от горящей машины. Но мне-то всю эту историю рассказал Сапрыкин, а ему, в свою очередь, воспитательница этой девицы. Поэтому подробностей я не знаю. Кроме того, этот Родионов увидел свою племянницу по телевизору, когда она выступала на каком-то городском празднике, пела или танцевала, не помню. А так как она оказалась как две капли воды похожа на свою мать, то Родионов и узнал ее. Вот такая романтическая и одновременно трагическая история.

– А дальше-то что?

– Ничего. Я же говорю: его убили выстрелом в спину.

– Это я уже слышала. Но вы искали убийцу? Вы что-нибудь нашли?

– Ничего. Извлекли пулю, но пистолета найти не удалось. Ни следов, ни свидетелей, ничего. Пытались откопать что-нибудь в министерстве: мало ли, взятки или еще что… Все чисто. Честный человек и, судя по всему, глубоко порядочный. Еще вопросы будут?

– Игорь, помнишь ту девушку, которая пела вчера в ресторане?

– Конечно. А что?

– А то, что это и есть Валентина Кострова – та самая племянница Родионова.

– Да? И она поет в таком месте?

– Поет. Зарабатывает себе на жизнь. На учебу денег нет, а квартира-то ей досталась от дяди большая, четырехкомнатная, за нее надо платить большие деньги, вот она и пошла в ресторан.

– А ты-то откуда все знаешь?

– Я познакомилась с ней. Не хотела тебе говорить, но не выдержала. Ей очень плохо. Она страшно одинока и находится на грани помешательства. Быть может, я преувеличиваю, но на нее больно смотреть. И я чувствую, что с ней может произойти какое-то несчастье. Я уже как-то говорила тебе, что мне трудно объяснить свои чувства, но поверь, она нуждается в поддержке.

– Что ты этим хочешь сказать? Ты догадываешься, кто убил Родионова?

– Пока нет. Пока – ты понимаешь меня?

– Послушай, ты бы нам очень помогла, если бы хотя бы намекнула, за что его убили. У нас сейчас столько всего нераскрытого, что я готов поверить хоть в черта, хоть в Бога. Я серьезно.

– Наконец-то я услышала это от тебя. Ведь ты же, Логинов, упрямый как осел. Конечно, если мне удастся что-нибудь узнать, я обязательно расскажу, но хочу предупредить тебя, что Валентина может позвонить сюда в любую минуту. Словом, она, скорее всего, переедет сюда и поживет здесь некоторое время. Я не могу ей не помочь. Это совершенно обездоленное и несчастное существо. У меня сердце разрывается, когда я думаю о ней.

– Нет вопросов. Конечно.

– Но и ты мне должен кое-что пообещать.

– Если речь идет о фальшивом удостоверении, то можешь даже и не продолжать. Это опасно.

– В таком случае расхлебывай все сам. Я же не волшебница. – Наталия собрала со стола грязную посуду и повернулась к Логинову спиной. Мытье посуды всегда ассоциировалось у нее с каторжными работами. Она вообще терпеть не могла домашнюю работу, поэтому на тарелках вымещала все свое раздражение.

– Смотри, не перебей тарелки, – услышала она и грохнула половником о супницу. В эту минуту зазвонил телефон.

– Это она. – Наталия вытерла руки и схватила протянутую Логиновым трубку. – Да, слушаю. Хорошо. Через двадцать минут буду у тебя. Никому не открывай и жди, пока я не приеду. – Она вернула трубку Логинову и сорвала с себя фартук: – Ты не поедешь со мной?

– Куда?

– Это же она, Валентина. Она просит, чтобы я срочно приехала.

– У меня же машина под окнами. Уж так и быть, подвезу.

Валентина долго не открывала. Наталия долго звонила, прежде чем услышала звук отпираемой двери, после чего несколько раз назвала свое имя:

– Не бойся. Посмотри в глазок, это я.

Дверь открылась, и на пороге возник пожилой мужчина в полосатой пижаме, который сердито смотрел поверх очков.

– Вы кто и что вам надо? – спросил он зычным голосом. – Я сейчас вызову милицию.

Наталия чуть не задохнулась от спертого воздуха, вырвавшегося из квартиры. Запахло старостью, лекарствами, человеческим нечистым телом. Она подняла голову и увидела металлическую табличку с цифрой «4».

– Извините, мы ошиблись этажом, – пробормотала она и потянула за рукав Логинова к лестнице. Оказывается, они поднялись на четвертый этаж.

Перед квартирой номер «3» Наталия собралась. Больше всего она боялась, что они опоздали. Такое уже бывало. И не раз. Но не успела она позвонить, как дверь сама распахнулась, и они увидели Валентину. Лицо ее было бледным, глаза заплаканными.

– Ты можешь сейчас поехать с нами?

– А это кто?

Логинов, ожидавший такого вопроса, молча протянул ей свое удостоверение. Валентина мельком взглянула на него, затем скрылась в квартире. Через мгновение она вышла с дорожной сумкой.

– Я решила пожить у вас. Если можно, то я потом все объясню. Подержите, пожалуйста, сумку, мне необходимо запереть квартиру. – Она минут десять возилась с замками, пока Логинов не предложил ей свою помощь. Уже перед тем как спуститься по лестнице, Валентина еще раз взглянула на дверь и вздохнула. Она боялась потерять последнее, что у нее было.

…С утра шел дождь, в открытое окно врывался холодный, настоянный на горьких мокрых осенних листьях воздух. Наталия варила на кухне кофе и думала о том, как хорошо все-таки нигде не работать: не надо мчаться сломя голову в музыкальную школу, проводить долгие часы в пробках, которых с каждым днем становилось все больше и больше. Логинов ушел чуть свет, а Валентина крепко спала в гостиной на диване: сказывались таблетки, которыми она напоила ее ночью. Наталия заглянула в комнату и, к своей радости, обнаружила, что постель пуста, значит, Валентина в ванной. Спустя некоторое время девушка действительно вошла на кухню и попыталась улыбнуться:

– Доброе утро. Я думала, что у меня будет болеть голова, я уже успела к этому привыкнуть, а она не болит. У вас здесь так хорошо, уютно. Спасибо вам за все.

– Мы же, кажется, перешли на «ты»? – Наталия плеснула в чашку с кофе молока и поставила перед Валентиной. – У меня есть овсянка и горячие бутерброды. Будешь?

– Наверное, да. Я уже забыла, когда нормально ела.

– А разве в ресторане тебя не кормят?

– Кормят, но только я ничего не ем. Кусок в горло не лезет.

– Тогда ешь, а я тебя буду расспрашивать, хорошо?

– А это правда, что ваш муж прокурор? Или мне это приснилось?

– Нет, не приснилось. Только он мне не муж, понимаешь?

– Понимаю. Тогда я действительно могу чувствовать себя с вами как за каменной стеной?

– Даже без этого прокурора, поверь, ты была бы здесь в безопасности. Мне не первый раз приходится прятать у себя людей.

– Я вообще-то так и не поняла, чем ты занимаешься и как получилось, что ты пришла именно ко мне.

– А тебе это и не обязательно знать. Может быть, когда-нибудь я тебе и расскажу, а пока постарайся собраться, оставь в стороне свои эмоции и слезы и ответь мне на некоторые вопросы. Первый: у тебя есть телефон той самой женщины, которая жила с твоим дядей, Ольги Константиновны, если я не ошибаюсь?

– Конечно.

– Ты можешь мне его дать?

– Сейчас. – Валентина ушла в комнату и вернулась с записной книжкой. – 24-35-78. Оленина Ольга Константиновна.

Наталия тоже достала свой потрепанный блокнот и переписала номер телефона.

– А теперь напиши сама, своей рукой фамилию, имя и отчество твоих родителей. Сегодня мы с тобой съездим в фотоателье и сделаем копии снимков твоих родителей. Это очень важно. Еще нам предстоит не менее важная поездка на квартиру твоего дяди. Мне необходимо взглянуть на его документы и бумаги, какие только окажутся в его письменном столе.

– Но их забрали… Милиция.

– А книги, книги они просматривали?

– Нет. Только документы из письменного стола.

– И не вернули?

– Нет, хотя обещали.

– Значит, надо сделать так, чтобы они все вернули. – Наталия хотела сказать, что дело-то все равно закрыто, но промолчала, чтобы не лишать Валентину надежды. – Понимаешь, в его записной книжке или еще где-нибудь мы можем найти адрес той квартиры, где жила твоя семья до трагедии. Ведь ты же сама хотела бы этого?

– Конечно, но, по-моему, дядя говорил, что квартира эта отошла государству.

– А где же он сам-то был, когда они разбились? И почему он не поинтересовался, куда делся ребенок? Ты уж извини, что я разговариваю таким вот образом, но у меня все это не укладывается в голове.

– До него дошли слухи, что я жива, но официальная версия заключалась в том, что в катастрофе погибли все трое: мужчина, женщина и ребенок.

– И это тебе тоже сказал твой дядя?

– Да. Дело в том, что, когда все это случилось, его срочно отправили в командировку в Москву, а когда он вернулся, то почти сразу же уехал в Индию. Он работал там в посольстве, кажется.

– А он кто вообще по образованию?

– Как ни странно, но инженер-геофизик.

– Вот как? И как же так могло случиться, что он стал министром культуры?

– Он закончил консерваторию по классу теории музыки. Работал два года преподавателем гармонии в музыкальном училище. Но потом, как он сам рассказывал, понял, что это не мужское дело, и поступил в университет, на геологический. Окончил его, проработал сколько-то, и его послали в Индию. А когда вернулся, занялся политикой, два года был депутатом областной думы, а вскоре его назначили министром культуры.

– Скажи, Валентина, а что случилось вчера? Ведь ты же не просто так мне позвонила… Тебя кто-то испугал? – Она нарочно оставила этот вопрос на самый конец разговора, в надежде, что Валентина к тому времени успеет собраться и сможет более спокойно реагировать на происходящее.

– Да. Испугал. И уже не первый раз. Мне изредка звонит мужчина. Немолодой. У него хрипловатый голос.

– И что он говорит?

– Ничего особенного. Вчера, например, он спросил: «Ты не спишь?»

– И все?

– Да. И положил трубку. Если сегодня он снова позвонит и я ему не отвечу, то он будет думать, что дома никого нет, и, возможно, попытается залезть в квартиру.

– Но откуда такая уверенность?

– Ну, приходили же ко мне парни из какой-то фирмы, предлагали купить квартиру. Сейчас такие квартиры на вес золота. Думаю, что теперь они будут методично действовать мне на нервы, пугать меня, пока я не соглашусь. Понимаешь, ведь я же одна, совсем одна, поэтому они и наглеют.

– А у тебя нет парня? Ты ни с кем не встречаешься?

– Был. Вадим. Но после того, что случилось с дядей, я сказала ему, чтобы он не приходил.

– Вот и напрасно.

– Нет, не напрасно. Он на будущий год заканчивает военное училище, и ему просто нужно жениться, чтобы заключить какой-то там контракт. Он, конечно, парень ничего, но ведь я же не люблю его.

– Ну что, поедем в фотоателье? Ты как себя чувствуешь, нормально?

– Да, но только ты напрасно думаешь, что я тебе не доверяю. Вот, возьми фотографии и поезжай. Я не хочу тебе мешать. Мне кажется, что я недоспала. Если можно, я останусь здесь. Мне надо восстанавливаться, иначе я не смогу сегодня вечером петь. Я уж себя знаю. Жалко только, что у тебя нет пианино.

– Пианино? Да у меня не то что пианино есть, а еще целый рояль. Пойдем, я тебе покажу. Ты можешь играть на нем сколько захочется.

Глава 5

ДВОЕ НА БАЛКОНЕ

Перед тем как выйти из машины, Наталия еще раз внимательно просмотрела снимки. Чтобы избавиться от последних сомнений, касающихся их происхождения, она решила с помощью Сапрыкина обратиться к эксперту Филимонову, чтобы тот определил, не фотомонтаж ли это: уж больно похожа девушка в красном платье на Валентину. Конечно, Наталия собиралась обмануть Валентину в том, чтобы, подсунув ей копии фотографий, настоящие все же отнести на экспертизу. Но теперь этого делать не придется: снимки были у нее, и ей не понадобится дважды выполнять одну и ту же работу.

– Этим фотографиям лет пятнадцать-шестнадцать, – сказал Филимонов, высокий худой тип с редкими рыжими волосами на яйцеобразной голове. – Обычные снимки. А этого типа я знаю, мы вместе с ним работали в одной конторе. Валька Жуков. Он физик, головастый мужик.

– А где он сейчас? – спросила затаив дыхание Наталия.

– Они с женой и дочкой разбились. Я все хотел дозвониться до его зятя, Родионова, но никак не мог застать… Мы с женой хотели прийти на похороны, я специально приехал на следующий день, после того как узнал о несчастье, к ним домой, но дверь мне открыла какая-то незнакомая женщина и сказала, что Жуковы здесь больше не живут. Я спросил, когда похороны, она ответила, что их давно похоронили. Как-то по-идиотски все вышло.

– Так вы дружили? Вы знали его жену?

– Лену? Конечно, знал.

– А вот этого человека? – Наталия показала на второго мужчину, что помоложе, брюнета.

– Не знал. Хотя поговаривали всякое… Вам лучше мою жену расспросить. Женщины больше знают и понимают в таких вещах.

– А как связаться с вашей женой?

– Она сейчас дома. Если это действительно так важно, а я слышал от Сергея, что вы являетесь, кажется, помощником следователя, то с удовольствием вам помогу. Запишите адрес.

– Тогда, пожалуйста, и еще один адрес. Жуковых. – Рыжий Филимонов улыбнулся, у него были уставшие, но добрые глаза. – Спасибо. – Наталия, не удержавшись, поцеловала его в щеку и спрятала в карман записку с адресами. – Вы себе представить не можете, как выручили меня.

– Потом расскажете.

– Что? – не поняла она.

– Чем дело закончилось. Ведь вы же не просто так носитесь с этими фотографиями. Хотите найти того, кто убил Родионова?

– Да… А вы откуда знаете?

– Чую. Так вот мой совет: занялись бы вы лучше вышиванием или вязанием. Все равно ничего не найдете. Как я не нашел могилы Жуковых, так и вы ничего не добьетесь. И не потому, что я не верю в ваш талант, мне Сапрыкин кое-что рассказывал про вас. Просто вам помешают и, возможно, попытаются убрать.

– О чем вы?

– О том же. Это вам только кажется, что на дворе демократия. Все осталось на своих местах: железные псы стерегут нас и следят за каждым нашим шагом. Если бы с Жуковыми было все так просто… Ну, разбились в машине трое, трагедия, да, но похоронили бы их зато по-человечески. А так – ни тебе могилы, ни родственников, которые хотя бы несколько дней пожили в их квартире, чтобы собрать поминки, уважить людей… А здесь – тишина. Почему? Потому что выехали они на белой «Волге» – ведь Валька к тому времени стал Валентином Сергеевичем, заместителем директора номерного завода, и купил новую машину, – а разбились почему-то на черной. Вот и спрашивается: а куда же делась белая «Волга»?

– И куда же?

– А никто ничего не знает.

– И вы? Неужели у вас тоже нет никаких версий или подозрений, ведь вы же знали Валентина Сергеевича?

– Мои подозрения останутся при мне. Без фактов это лишь пустой звук. Но если вам повезет и вы вычислите одного человека, тогда я вам помогу. Но не раньше.

– Вы говорите загадками, а их у меня и так целый ворох. Поступайте так, как вам подсказывает совесть. Еще раз спасибо за все. И если вы не против, я все же встречусь с вашей женой и поговорю с ней.

– Да, конечно, она наверняка расскажет вам что-то интересное о Лене. От себя добавлю только, что она была необыкновенно красивой женщиной и ее руки добивался не один мужчина.

– Но ведь она вышла замуж за Жукова…

– Это тоже отдельная история. Вы извините, но мне пора идти. Успеха вам.

«Какой странный этот Филимонов», – думала Наталия, садясь в машину. Она свернула в первый же переулок и, как по мелкой речушке, покатила по залитой дождевой водой улочке в сторону железнодорожного моста, возле которого на улице Радищева и жили Жуковы. Она остановилась около четырехэтажного дома из красного кирпича, построенного наверняка немцами, если судить по архитектуре и тому, что этому дому было уже более ста лет, а смотрелся он как только что выстроенный. «Радищева, 5, квартира 4». Этот дом тоже принадлежал к числу элитных, поскольку почти на каждом этаже, как и в доме, где жил Родионов, было всего по одной квартире. Однако на четвертом этаже квартир было две. Та, что интересовала Наталию, находилась справа. Высокая массивная дверь, обитая несовременным рыжим дерматином и тускло мерцавшая в полумраке подъезда некогда блестящими обойными гвоздями с золочеными шляпками, наводила на мысль, что хозяева привыкли жить по старинке, не утруждая себя евродизайном и, очевидно, не боясь воров: судя по нише, которую занимала дверь, вторую ставить пока не собирались. Наталия позвонила. Но на звонок вышла соседка, мрачная старуха, похожая на ведьму, и с удивлением воззрилась на Наталию.

– Вы к кому? – прошамкала она.

Наталия подумала, что ей лет девяносто, не меньше. Напудренная мумия в черном платье, висевшем на ней, как на вешалке.

– Здесь жили мои знакомые. Я бы хотела поговорить с хозяевами. Вы не знаете случаем, кто там живет?

– Знаю. Никто. – Ее речевой аппарат был безнадежно неисправен. Казалось, ей стоит огромного труда открывать рот и издавать вообще какие-либо звуки.

– Совсем?

– Совсем.

– И давно?

– Давно. Сто лет. В обед.

– Но почему?

– Хотите чаю? – неожиданно произнесла старуха, и в глазах у нее загорелся живой огонек. Похоже было, что человеческие существа не часто заглядывали в эти партийно-номенклатурные хоромы, хозяйкой которых, во всяком случае на этом этаже, являлась сия раритетная дама.

– С удовольствием, – сказала Наталия, заранее предчувствуя ту горьковато-лекарственную атмосферу затхлости и старости, в которую ей придется окунуться, чтобы выпить густого чаю на травах и погрызть черствые глазированные пряники. Но соседка могла что-то знать, кроме того, на улице шел дождь, и глоток горячего чая мог согреть не только внутренности, но и душу. Но, оказавшись в квартире, Наталия поняла, что ошиблась. Окна в огромной гостиной, обставленной современной мебелью, были распахнуты. Пахло свежестью и розами, огромный букет которых стоял в большой напольной вазе. Красные розы и белая ваза. Откуда эта роскошь? Ведь такой букет стоил немалых денег.

– Я вас обманула насчет чаю, – проговорила хозяйка, трясущейся рукой указывая Наталии на глубокое, обитое золотистым бархатом кресло. – Разумеется, он у меня есть, но в это время я предпочитаю выпить что-нибудь покрепче. Джин, например, или нашу лимонную водочку. У меня есть превосходный балык и немного черной икры. Красная, к сожалению, кончилась. Я вижу, что вы удивлены? Удивляйтесь. Мне скоро девяносто пять, а я еще живу. И на тот свет пока не собираюсь.

– Вы живете одна?

– Конечно. Я всю жизнь живу одна. Мне никто не указ.

– Но кто-то же вам помогает?

– Да. Приходит Настя, домработница. Но она не дождется моей смерти. Договор хотела составить об опекунстве, уходе и прочей дребедени. Я ей сказала: «Настя, не дождешься…» Вы же слышали такой анекдот про старого еврея? Это и про меня, хотя я не еврейка. Но тоже умная и люблю вкусно поесть. Так как насчет джина?

– Не могу, я за рулем.

– Ну тогда чашку кофе, идет? Вас как зовут?

– Наташа.

– Вот как? И меня Наташа. Наталия Петровна Бланш.

– Бланш? Так вы сестра Елизаветы Максимовны?

– Нет, деточка, я ее мама.

Наталия была потрясена. Елизавета Максимовна Бланш, директор ее музыкальной школы, была уже лет двадцать как на пенсии. Мать и дочь были совершенно не похожи. Елизавета Максимовна была маленькая, сухонькая и вся в белоснежных буклях. Наталия же Петровна, напротив, была женщиной высокой, статной и как будто бы смуглой, с серебряными волосами, забранными на затылке.

– А Дора – ваша внучка?

– Не хочу о ней даже слышать. У меня с ней конфликт. И давно. Она хотела перебраться с мужем в эту квартиру, а я, представьте себе, не умерла, как она ожидала. Не оправдала, так сказать, ее доверия. Не люблю корыстных людей. Я сама заработала эту квартиру, много концертировала.

– Вы пианистка?

– Угадали.

Наталия ожидала, что Бланш начнет ворошить сейчас старые афиши и в прямом смысле пускать пыль в глаза, но ничего подобного не случилось. Очевидно, эта женщина вышла из того возраста, когда себя ведут подобным образом. Она была выше всего мелочного и амбициозного. Судя по тому образу жизни, который она вела, эта женщина окружила себя роскошью и жила каждым днем, поедая икру и запивая ее джином. И наверняка была по-своему счастлива.

– Вы сказали, что в соседней квартире никто не живет. Но почему?

– А потому что я не хочу.

– А при чем здесь, извините, вы?

– Это теперь моя квартира. Я купила ее. Сначала она, да, была государственной и все такое прочее… Но у меня была еще одна квартира, на Набережной, и ничуть не хуже этой. Вот тогда-то я и поменяла ту, что на Набережной, на эту. А вот здесь жил мой покойный муж. Он умер, оставив мне ее. И таким образом у меня получилось две квартиры на одной лестничной клетке. Знаете, очень удобно.

– И вы купили ее сразу после смерти ее бывших хозяев?

– Не купила, повторяю вам, а обменяла.

– Но с кем же вы менялись? Если хозяева погибли.

– Да здесь уже на следующий день появилась какая-то дама из исполкома и заявила мне, что это теперь ее квартира. Ну я возьми и предложи ей квартиру на Набережной. Там и лоджия большая, с чугунными решетками, и комнатка для прислуги имеется, да и трубы там только что заменили. Вот мы с этой самой, не помню уж теперь фамилию-то, женщиной и поменялись. Но я так думаю, что ей просто страшно было жить там, – Наталия Петровна махнула костлявой рукой в сторону жуковской квартиры, – все-таки такое несчастье.

– А вы-то сами были знакомы с ними?

– Конечно. Они у меня иногда стулья брали, когда к ним гости приходили. Знаете, симпатичные были люди, скажу я вам. Но я удивилась, когда узнала, что Леночка собирается на море с малышкой на руках. Я-то сама, конечно, и ездила, и летала с Лизкой на руках, ничего не боялась. Но ей все-таки сказала: «Будь осторожней». Так и сказала. Но она не послушала.

– А вещи… Вещи Жуковых… где?

– А они так в целости и сохранности и остались. Может, конечно, та женщина, что собиралась там жить, что-то и взяла, но на вид она такая интеллигентная, навряд ли украла. Я все ждала, что приедут родственники, а никто не приехал. Хотя приходил Родионов, Сережа… Я его тоже знаю, еще по консерватории, но он тоже ничего не взял. Сказал, что не может даже находиться там, где не стало Леночки. Он очень любил ее. Она же такая красавица была, пела. У них пианино стояло. Может, эта женщина его и вывезла? Я бы услышала, но мне пришлось неделю жить на даче, а потом вот как раз и объявилась эта дама. Но инструмент был старый, очень старый, и его почти невозможно было настроить.

– Наталия Петровна, вы ничего не слышали о Родионове?

– Слышала. Как же: он стал министром культуры. Достойный человек, скажу я вам. У него было, знаете, повышенное чувство ответственности, что ли. Мне рассказывали о нем только самое хорошее.

– С ним случилось несчастье. Он погиб.

– Да вы что! Ну и семейка! Просто наваждение какое-то. И что же с ним случилось?

– Его убили, а я занимаюсь расследованием. Если угодно, могу показать документ.

– Нет-нет, что вы, милочка, вы такая чудесная, я вам верю. Вы, очевидно, хотите меня о чем-нибудь расспросить, а я тут заболталась. Знаете, у меня вот здесь болит. Я понимаю, об этом не принято говорить вслух, но какой-то идиот вставил мне такой протез, что, была бы у меня палка, непременно бы поколотила его. Поэтому, с вашего позволения, я его выну, вот так. – Она ловким движением вынула вставную челюсть и положила на стол, прикрыв салфеткой, а сама же стала до такой степени уморительной, что Наталия едва удержалась, чтобы не расхохотаться. – Ну вот, теперь и поговорить можно, – прошепелявила Наталия Петровна и, состроив серьезную мину, приготовилась слушать.

– Что вы можете сказать об этой семье?

– Я же говорила, симпатичные люди. Молодые, красивые. Хотя Валентин Сергеевич был, конечно, постарше. Лет на десять, наверное. Понимаете, прошло столько времени, но я как сейчас помню Леночку. Она всегда очень хорошо одевалась, следила за собой, у нее были густые светлые волосы, а какая фигурка! Даже беременность ее не испортила. Со спины невозможно было определить, с животом она или без.

– Если я вам сейчас покажу фотографию, вы сможете ее узнать?

– А почему бы и нет? Вот только очки надену.

Бланш долго рассматривала снимок, где Елена была в обществе двух мужчин.

– Вот это – Валентин Сергеевич, а кто второй, могу только догадываться. Это не очень приятная история. Красивый молодой человек. Он приходил к ней довольно часто. А потом, знаете ли, почти переселился к ним. Я сначала думала, что они родственники, брат, например, или еще кто… Но однажды утром, было очень рано… Я уж и не знаю, говорить вам о таких вещах или нет, но раз вам это нужно… Словом, я вышла на балкон, чтобы полить цветы. Часа четыре, наверно, было. Но я всегда встаю рано. Я лучше днем посплю… Но я отвлеклась. Так вот, наши балконы, как вы понимаете, находятся на одной стороне. Они считаются нежилыми, то есть нам, жильцам, запрещено вывешивать там, к примеру, белье, чтобы не портить внешний вид города, так сказать. Но, я повторюсь, было четыре часа утра, и поэтому молодые люди не боялись, что они своим поведением как-то испортят этот самый внешний вид. И вот этот самый молодой человек, который на вашей фотокарточке, и Леночка, оба совершенно голые, как это называется сейчас, занимались любовью. Прямо на балконе. У Лены был уже месяц восьмой-девятый. Но это им не мешало. Больше того скажу: им не мешала я, которая стояла в нескольких метрах от них и смотрела, старая дура… На меня напал столбняк, что ли… Но я, признаться честно, досмотрела до конца. Замерла с лейкой и словно окаменела. Со мной-то мой муж таких вещей не проделывал. Стеснительный был очень. Вот и поплатился.

– Это как же? – находясь еще под впечатлением от услышанного, спросила Наталия.

– Как-как? Я завела себе любовника.

– Это шестнадцать лет назад?

– Ну да. Мне тогда было, дайте подсчитать…

– Семьдесят девять.

– Подождите, что вы меня путаете. Я тогда была молодая. У меня не то что любовника, у меня вообще уже таких мыслей не было. Вы что?! Это я вообще сказала, понимаете?

– Как вы думаете, Валентин Сергеевич знал об этом?

– Трудно что-либо сказать. Самое удивительное, что спустя час-полтора на балкон вышел Валентин с полотенцем на плече. Он курил на балконе.

– А какое у него было лицо?

– Задумчивое конечно же.

– Скажите, а вы не могли бы позволить мне войти туда?

– Конечно. Сейчас только ключи принесу.

Глава 6

СЮРПРИЗ В МОРОЗИЛЬНОЙ КАМЕРЕ

Квартира выглядела так, словно хозяева, уезжая, к примеру, на дачу на все лето и заботясь о том, чтобы в доме было поменьше пыли, закрыли мебель белыми простынями. Запаха почти не было. Никакого. Даже пылью не пахло. Но и человеческий дух отсутствовал полностью.

– Неужели вам не приходило в голову навести здесь порядок и пустить квартирантов. Ведь вы бы могли прилично заработать на таких хоромах. – Наталия прошла в глубь помещения, ощущая в себе острое желание сорвать с мебели этот привиденческий наряд, чтобы попытаться представить себе эту квартиру жилой.

– Возможно, так я и сделаю. Только это слишком уж хлопотно. Это же надо нанимать людей, чтобы они здесь все отмыли, почистили, шутка ли – шестнадцать лет…

«До чего же странные люди», – подумала Наталия, подходя к балконной двери.

– Вы не будете против, если я открою балкон, а заодно и все окна? Пусть свежий ветер сдует эту пыль.

– Конечно. Вы можете делать здесь все что угодно. Только бы от этого был толк.

– Мне бы хотелось поискать здесь кое-какие документы, книги, возможно, в этом случае мне удастся обнаружить хотя бы что-то, свидетельствующее о том, что Жуковы не случайно попали в опалу даже после своей смерти. Ведь согласитесь, это довольно странно: после них не осталось даже могилы…

– Я не люблю разговоры на эту тему. Тем более когда речь идет о политике.

– Политике?

– А почему бы и нет? Если вы не возражаете, то я вас оставлю. Сейчас по телевизору будет моя любимая программа, а я, знаете ли, человек азартный и стараюсь не пропустить ни одной передачи. Там они устроили что-то вроде конкурса на внимательность, так мне необходимо срочно записать…

Она ушла. Наталия стянула с мебели простыни и собрала их в одну большую серовато-белую кучу возле порога гостиной. Села в кресло и осмотрелась. Что она могла сказать о людях, которые здесь жили? Обеспеченные, молодые, красивые, если судить по многочисленным фотографиям, которыми была увешана вся стена (несколько штук, на которых были засняты Лена с Валентином и другим мужчиной, она спрятала в сумку: пригодится); интересующиеся литературой, искусством и музыкой, поскольку на книжных стеллажах она обнаружила целую коллекцию раритетных музыкальных альбомов Баха, Моцарта, Бетховена, Шопена, Шуберта, Шумана, Генделя, Вивальди… Кроме того, в спальне в шкафах было много добротной одежды, настолько универсальной, что классический ее покрой оставался актуальным и в настоящее время. И литература-то была в основном классическая. «Нейтральная», – подумала Наталия, листая толстый том Лиона Фейхтвангера. Она искала что-то особенное, то, что отличало бы эту семью от остальных, но не нашла. В квартире было пять комнат: гостиная, две спальни, детская и кабинет. В одной спальне на прикроватной тумбочке она нашла томик с комедиями Шекспира и градусник. В другой – журналы по вязанию, книжку о детском питании и прибор для сцеживания молока. Кровати в обеих спальнях были разные, но явно итальянского производства: белая и коричневая. Заправлены они были, соответственно, такого же цвета шелковыми покрывалами, огромными, спускающимися до пола. Комоды и там и здесь были забиты в основном женскими туалетными принадлежностями и бельем. Создавалось такое впечатление, словно в квартире жили две женщины. Но когда Наталия обследовала ванную комнату и обнаружила там четыре бритвенных прибора и шесть зубных щеток, она поняла, что помимо Валентина Сергеевича здесь жил, причем жил достаточно постоянно, еще один мужчина. Очевидно, тот самый брюнет, который занимался с его женой любовью на балконе…

В детской стояла белая кроватка, стол для пеленания, на котором, прикрытая простыней, как и все вещи вокруг, высилась стопка чистых и глаженых пеленок. Этот факт показался наиболее подозрительным: какая мать, отправляясь в длительное путешествие, оставит такое количество пеленок дома? Ведь тогда еще не было памперсов. Такие мелочи наводили на разного рода размышления.

В кабинете стоял письменный стол, в котором никаких документов не было вообще: только канцелярские принадлежности и пачки чистой бумаги, а сверху – печатная машинка, проигрыватель с магнитофоном и телефон. Два кресла, два мягких стула и несколько книжных полок с юридической литературой также нейтрального характера: уголовный и гражданский Кодексы да Конституция… Ну, еще зарубежные детективы.

В кухне стоял большой диван, длинный стол, на котором лежали три полотняные салфетки. Три. Три пивные кружки, три рюмки, столовый японский сервиз в розовый цветочек, ваза. Наталия открыла холодильник и почему-то совершенно не удивилась, когда обнаружила, что он работает. Она увидела запечатанную банку с консервированным горошком, несколько коробок с сухой молочной смесью, пару бутылок греческого оливкового масла и слегка сморщенный лимон. В морозилке же лежало нечто, похожее на замороженное мясо. «Это продукты Бланш или Жуковых?»

Она пошла к соседке и спросила ее об этом.

– Как вы говорите: холодильник включен? – Наталия Петровна сняла очки и замотала головой. – Не может такого быть! Разумеется, это не мои продукты. Вы можете проверить это при помощи экспертизы, если мне не верите. – Она была явно недовольна тем, что ее отвлекли от телевизора.

Наталия, ни слова не говоря, вернулась на кухню и взяла в руки сверток с замороженным мясом. И вдруг сквозь прозрачный целлофан увидела нечто, заставившее ее вскрикнуть. Сверток упал на пол и скользнул под стол. Дрожащими руками она достала его, завернула в одну из простыней, сунула в найденную в кладовке хозяйственную сумку, зашла к соседке, поблагодарила ее за все и, не дав ей опомниться, с ключами выбежала из квартиры. Заперла жуковскую квартиру и бросилась вниз по лестнице. Села в машину и на огромной скорости помчалась домой, где тотчас сунула сверток в свою морозильную камеру. Такого в ее жизни еще не было: в целлофановом пакете находился замороженный младенец.

Валентина спала в гостиной на диване. «Восстанавливается». Надо было срочно приготовить что-нибудь на скорую руку. Наталия достала банку консервированной фасоли, фарш и за полчаса приготовила чили. Когда на пороге возникла заспанная Валентина, она, ни слова не говоря, усадила ее на стул и поставила перед ней тарелку с дымящейся едой. Затем, похлопав девушку по плечу, принялась названивать Логинову. На ее счастье, он оказался на месте и взял трубку.

– Игорь, мне необходимо срочно тебя увидеть.

– Я как раз еду домой.

– Дома поговорить не удастся… Хотя, конечно, приезжай… Я приготовила чили. Если постараешься, то можешь еще успеть.

После обеда Валентина пошла в кабинет распеваться, а Наталия, убрав со стола, попросила Логинова «абстрагироваться»:

– Забудь, пожалуйста, о том, что ты только что поел. Это крайне важно. Мне надо показать тебе одну штуку. Надеюсь, что тебя не стошнит.

– Наташа, брось ты свои приколы. Давай лучше поспим с полчасика, у меня сегодня бешеный день.

– Ты готов?

Он понял, что она не шутит:

– Готов. Показывай.

Она достала из морозильной камеры сверток и почувствовала, что ее сейчас стошнит. Сколько она ни работала над собой, сколько ни внушала себе чувство, противоположное отвращению, ей все равно стало плохо…

– Разворачивай сам, – сказала Наталия и отвернулась к окну.

Она слышала, как что-то твердое перекатывается на столе, и старалась как можно глубже дышать. Наконец послышался хруст целлофана. Логинов выругался. Затем стало тихо.

– Вот черт, где ты его нашла?

– В одной квартире.

– А если точнее?

– В квартире Жуковых.

И она, как могла, сбиваясь и нервничая, рассказала ему обо всем, что произошло с ней утром.

– Это надо срочно отправить в лабораторию. Вполне вероятно, что новорожденный был заморожен шестнадцать лет тому назад. У нас уже бывали такие случаи, правда, не с младенцами, а кое с чем другим, но то, что наши отечественные холодильники работают до сорока лет и больше, без ремонта и выключения, это абсолютно точно. Если хочешь, можешь поехать со мной.

– Нет, у меня другие планы. Надеюсь, что ты не станешь скрывать от меня результаты экспертизы?

– Разумеется. И все же: ты куда?

– Хочу навестить жену одного из знакомых Сапрыкина.

– По этому же делу? – Логинов, конечно, сделал вид, что его это мало интересует и что якобы он спросил машинально, но Наталия-то поняла, что он впал в то состояние азарта, какое бывает у гончих псов во время охоты.

– Нет, по своим, по женским делам.

Сказав это, она заперлась с телефоном в прихожей и позвонила Сапрыкину.

– Сережа? Спасибо тебе за Филимонова. Но у меня к тебе еще одна просьба. Если выполнишь ее, я сегодня же привезу тебе пива и рыбу. Записывай телефон.

Договорившись с Валентиной, что Наталия заедет за ней в ресторан часов в одиннадцать вечера, Наталия оставила ей ключи и вышла с Логиновым из квартиры.

– Нам в противоположные стороны, – сказала она уже на улице и побежала, прячась под зонтом от дождя, к своей машине. Логинов пожал плечами и направился к своей видавшей виды «Волге». Перед тем как сесть в нее, он повернулся и, окинув взглядом сиреневый «Опель» Наталии, только развел руками. Они понимали друг друга с полуслова.

«Перспективная, 7, квартира 92. Оленина Ольга Константиновна». Да, любопытно было посмотреть на любовницу Родионова.

Улица Перспективная огибала городской парк и разделяла город на две почти равные части, поэтому являлась центральной, и жить на ней считалось престижным. Домом номер семь оказалась обычная девятиэтажка с длинным вытянутым двором, засаженным молодыми каштанами и тополями. У подъездов играли дети, не обращая внимания на моросящий дождь и довольно-таки чувствительный холод. Наталия поднялась в лифте на восьмой этаж. Позвонить и спросить: «А не вы ли, Ольга Константиновна, являлись любовницей Родионова?» – было бы непростительной глупостью. Но в голове образовался вакуум: мысли разлетелись, едва за спиной закрылись двери лифта. Надо было срочно что-то придумать. Такое, чтобы расположить к себе эту незнакомую ей женщину. А что, если сказать ей, что она ищет няню? Оленина ответит, что она никакого объявления не давала, и вот тогда Наталия извинится и скажет, что… А что, собственно, она тогда скажет? Нормальный человек, каким, вполне возможно, является эта женщина, скорее всего, сразу же захлопнет дверь, и на этом «знакомство» закончится. Стоп. А что, если представиться агентом риелторской фирмы, который интересуется квартирой Родионова? Раз в его квартире находились вещи Олениной, то, значит, она вполне может ответить на вопросы, касающиеся новой хозяйки. Больше того, она, не подозревая, чьи интересы представляет Наталия, может многое порассказать о Валентине, излить, что называется, душу. И это будет очень кстати, поскольку появится возможность на словах принять сторону Олениной, тем самым расположив ее к себе.

Она позвонила. Послышался лязг засова. Дверь открылась ровно настолько, насколько позволяла длина цепочки. В полумраке возникло лицо.

– Вы ко мне? – услышала Наталия высокий женский голос.

– Да, к вам, если вы – Оленина Ольга Константиновна.

– По объявлению?

– Да.

«Объявление могло быть связано с квартирой и вполне подходит к причине моего визита».

Цепочка исчезла, дверь распахнулась, и Наталия оказалась нос к носу с женщиной довольно привлекательной наружности в красном вязаном свитере и черных брюках. Современная, интеллигентная и явно высокого о себе мнения. Это читалось во взгляде и манере держаться.

– Проходите, пожалуйста. – Она впустила Наталию и тщательно заперла за ней дверь. – Тапочки вот эти, синие. Проходите в комнату. Это же вы звонили с утра?

– Наверное, нет. Видите ли, это очень для меня важно.

– Я понимаю, понимаю, садитесь вот сюда. Со старыми вещами всегда очень тяжело расставаться. Но, с другой стороны, жизнь идет, они мешают, хочется как-то изменить стиль, знаете ли…

Наталия ничего не понимала, но уже сидела в кресле и рассматривала комнату, в которой ничего, кроме обычного набора самой необходимой мебели, не было. Разве что старинный карточный столик. Чувствовалось, что Ольга Константиновна живет одна. Бегонии на подоконнике, пушистый кот в глубоком, в кошачьей шерсти, кресле, полосатые, в стиле ампир, малинового цвета обои.

– Какой фирмы пианино? – задала конкретный вопрос хозяйка, чем мгновенно облегчила положение своей посетительницы.

– «Petroff».

– Если не секрет, откуда оно у вас?

– Купила по случаю у одного человека.

– Вы сказали, что для вас это очень важно. Могу я спросить: почему?

– Да потому что, – оживилась Наталия, – мы из-за этой старой развалины постоянно ссоримся с мужем. Он говорит, что это хороший инструмент и что надо только найти специалиста, который мог бы его настроить и отремонтировать. Но я-то хочу купить спальню, а пианино занимает много места. Словом, я решила продать его втайне от мужа. Вы понимаете меня?

– Очень даже хорошо. Скажите, а вы не могли бы описать его? В объявлении написано, что оно светло-коричневого цвета, с инкрустацией и канделябрами, это действительно так?

– Да, совершенно верно. И инкрустация, и канделябры.

– Мне бы надо посмотреть на него. И еще: какой рисунок… я имею в виду инкрустацию.

– Как какой? Растительный, с ангелочками.

– А чем инкрустировано, деревом или перламутром?

– Деревом… темных и светлых тонов. А канделябры из чистого серебра.

– Вы можете оставить мне свой адрес, чтобы я приехала и посмотрела?

– А зачем вам адрес? Я на машине и могу подвезти вас прямо сейчас.

– Да что вы говорите? Прекрасно. Только давайте сначала хотя бы приценимся. А то вдруг вы запросите слишком большую сумму.

– Миллиона три вас устроит? – не моргнув глазом сказала Наталия, чувствуя, как краснеет. От ста тысяч сразу перескочить на три миллиона – это же не «Сотбис» и не «Кристи».

Оленина побледнела.

– Надо посмотреть, – произнесла она чуть слышно. И Наталия подумала, что все коллекционеры – а Ольга Константиновна наверняка была из их племени – немного ненормальные люди и что, если действительно она заинтересуется инструментом, который Наталия купила у пьяницы Борисова, цену придется, конечно, сбавить. «Во всем должна быть мера».

Оленина собралась за минуту, накинула плащ и надела на маленькую птичью головку черный драповый берет. Когда они садились в машину, из-за угла дома вывернула высокая женщина в белом пальто и красной шляпе. Лицо ее показалось Наталии знакомым. И только когда они выехали со двора, она поняла, что только что видела Дору Бланш.

Она не знала, как отнесется Валентина, которая могла быть еще дома, к приходу Олениной. Ей такое потрясение ни к чему, а потому Наталия решила сделать так, чтобы они не встретились.

– Знаете, мой муж вообще-то должен быть на работе, но всякое может быть… Вы подождите меня в машине, а я быстренько поднимусь и проверю. Если он дома, то я представлю вас как свою клиентку.

– Какую еще клиентку?

– Понимаете, я парикмахер, делаю прически на дому.

– Бога ради, говорите все, что угодно. Я подожду, не переживайте. Но только если у вас есть еще покупатели на инструмент, то скажите мне об этом прямо, пожалуйста. – Она говорила предельно серьезно, и это удивило Наталию.

Глава 7

ФИЛИМОНОВ. НЕВОСТРЕБОВАННЫЕ КАНДЕЛЯБРЫ

Валентина была дома. Она как раз собиралась выходить из квартиры.

– Как хорошо, что ты пришла. К тебе приходил один мужчина. Он оставил записку.

«Наталия Валерьевна! Таня будет дома в восемь часов. Она в поликлинике. Желаю Вам удачи. Филимонов».

«Да это же Филимонов, эксперт, который посоветовал мне поговорить со своей женой относительно Елены Жуковой. Надо же, какой ценный человек. Сам пришел, чтобы предупредить… Удивительно».

– Он был один?

– Вообще-то их было трое: твой Игорь-прокурор, еще какой-то Сергей и Паша. Вот этот Паша-то и написал тебе записку. Они сначала вышли втроем, но потом Паша вернулся и сказал, что ему нужно срочно тебя повидать. Но не дождался и ушел, минут пять назад. Ты его могла встретить на лестнице.

Нет, они, видать, разминулись. Итак, приехали втроем: Логинов, Сапрыкин и Филимонов. Интересно.

– Пожелай мне ни пуха ни пера, – услышала Наталия голос Валентины, который вывел ее из раздумий.

Она стояла в прихожей, готовая к выходу. Глядя на это юное существо в скромном, песочного цвета плаще, с распущенными волосами и бледным лицом, которое оживляли большие карие глаза с каким-то медовым оттенком, Наталия подумала о том, что меньше всего ее можно было себе представить поющей на ресторанной сцене.

– Конечно, Валя, ни пуха тебе ни пера. Я заеду за тобой, как мы и договорились, в одиннадцать.

Она рассчитывала на то, что они вместе выйдут из подъезда, Валентина пойдет в сторону автобусной остановки, а Наталия – к своей машине и встанет таким образом, чтобы загородить сидящую в машине Оленину. Это дело одной-двух минут, не больше. Затем они с Ольгой Константиновной поднимутся в квартиру, где Наталия предложит ей кофе или что-нибудь покрепче, поговорят о пианино… Главное, войти в доверие к Олениной и вывести ее на откровенный разговор: начать с квартиры и закончить ее отношениями с Родионовым. Она-то как раз и может знать, кто и за что мог его убить.

Но вышло все совершенно неожиданно. И нелепо. Да, действительно, Валентина быстрым шагом направилась к остановке, и Оленина ее не увидела. Но не потому, что ее загородила Наталия, а потому, что возле машины стоял Филимонов. Склонившись, он мирно беседовал с Олениной, и эта сцена спутала все планы Наталии.

– А вот и Наталия Валерьевна, – обрадовался Филимонов, увидев приближающуюся к машине Наталию, – вот что значит оказаться в нужном месте в нужное время. Представьте, я ждал вас дома, а потом не выдержал и вышел за сигаретами, а когда вернулся, увидел вашу машину. Подхожу, а в ней Ольга Константиновна.

– Вы знакомы? – Наталия несколько растерялась.

– Не то слово! Конечно. Бывшие соседи. Она, кстати, тоже достаточно хорошо знала Жуковых и Родионова. Вы и представить себе не можете, как вам повезло! Это же просто чудо какое-то, что вы вышли на нее… Она уже мне рассказала, что собирается купить у вас пианино. Нет, господа, как же все-таки тесен мир. А я-то что, собственно, вас ждал? Моя Татьяна сейчас в поликлинике и будет дома часам к восьми.

– И ради этого вы столько меня прождали? – Она сказала это с невольным раздражением, не в силах скрыть своего разочарования по поводу того, что Филимонов в присутствии Олениной произнес фамилию Жуковых. Все ее старания казаться нейтральной пошли насмарку. Оленина может догадаться, что она не случайно зашла именно к ней, а когда узнает, что Наталия занимается расследованием убийства Родионова, так и вовсе замкнется в себе, как раковина-беззубка.

– Кстати, – услышала она голос Филимонова и сжала кулаки, словно предчувствуя, что сейчас случится что-то непоправимое, – Наталия Валерьевна как раз и занимается…

Наталия сделала вид, что оступилась и повисла на плече Филимонова, который поддержал ее и, не обращая внимания на ее выразительный взгляд, невозмутимо продолжил:

– …занимается расследованием убийства вашего друга. Боже, как тесен мир…

Разозлившись, Наталия поняла, что больше никогда в жизни не подаст руки этому недоумку.

– Хорошо, Павел, я зайду к вам сегодня в восемь. Спасибо, что заехали, это так не-ожиданно.

Филимонов, очевидно, понял, что разговор окончен, пожал в каком-то душевном порыве руку Наталии и, пожелав ей удачи, зашагал в ту же сторону, что и Валентина.

– Ну что ваш муж? – наконец подала голос Оленина, которая во время этого разговора молчала как рыба. – Он дома?

По ее тону невозможно было понять, удивлена ли она создавшимся положением, обрадована ли, или же ей глубоко на все это наплевать.

– Его нет, поэтому мы можем спокойно пойти ко мне и посмотреть инструмент.

Оленина вышла из машины, дождалась, пока Наталия запрет двери, и они поднялись в квартиру.

Увидев пианино, Ольга Константиновна принялась рассматривать инкрустацию. По выражению ее лица Наталия поняла, что пианино она покупать не будет. Даже за сто тысяч.

– Что, не понравилось?

– Это несколько не то, что я себе представляла. – Оленина подошла к роялю и коснулась клавиш. – Так что, вы действительно расследуете дело Сергея Ивановича?

– Да нет, это сильно сказано. Я всего лишь преподаватель музыки. Просто я очень хорошо относилась в Родионову, и один человек, который занимается этим убийством, попросил меня кое-что выяснить.

– Это касается его сестры?

– Чьей сестры? – Наталия сделала вид, что не понимает, о ком идет речь. Она обратила внимание на то, что Оленина почти не смотрит ей в глаза, а постоянно отводит взгляд в сторону. Так обычно поступают люди с нечистой совестью.

– Его сестры, Лены Жуковой.

– Да нет, не совсем. Если бы я была профессионалом, тогда другое дело, а так… Сплошная самодеятельность. А что, вы можете мне что-нибудь рассказать о ней? Вы думаете, что Жуковы и Сергей Иванович… вы думаете, что его убийство как-то связано с ними?

Оленина резко повернулась и посмотрела на нее в упор:

– Неужели вам непонятно, что Родионова убили случайно? Что целились в эту девицу, а попали в него. Почему никому не приходит это в голову? Ведь у нее же был выпускной. Все интернатские напились и устроили пальбу.

– Какую еще пальбу?

– Такую. Фейерверк, например. А под этот шум можно расстрелять целую толпу. Ведь его же там не должно было быть. Он оказался там случайно.

– А разве они с Валентиной не договаривались?

– Договаривались о чем? О том, чтобы встретиться в полночь? Зачем? Все прекрасно знали, что после выпускного все отправятся на автобусе на набережную… Это же традиция. Зачем же ему было появляться там в такое неподходящее время? Он был человеком в высшей степени рассудительным и никогда не тратил времени зря. Эта девица… – Наталия заметила, что Оленина упорно не желает называть Валентину по имени, что она просто ненавидит ее. И винит в смерти Родионова. – Девица должна была ночевать в интернате, как и все, а уж потом приехала бы к нему.

– Она не нравится вам?

– Бесстыжая нахалка, каких еще поискать. Из грязи – в князи, слыхали? Это про нее. Возомнила о себе бог знает что. Проститутка…

Наталия поняла, что разговор предстоит более чем серьезный.

– Знаете что, давайте-ка с вами выпьем. Помянем Сергея Ивановича.

Оленина посмотрела на нее с недоверием, но потом машинально стянула с головы берет, расстегнула плащ и сама направилась на кухню. Когда Наталия вошла за ней следом, то успела заметить, как покраснели ее глаза. Она явно собиралась расплакаться. Ее можно было понять: она ревновала своего любовника к новоиспеченной племяннице и тяжело переживала не только его смерть, но и то, что его шикарная квартира теперь принадлежит не ей, а Валентине.

– Водку я не буду, а вот крепкого кофейку с удовольствием.

Пока Наталия варила кофе, Оленина рассказывала:

– Мы жили с ним душа в душу. Он собирался оформить наши отношения, потому что всякое может случиться, все под Богом ходим. И тут вдруг он находит эту девицу.

– Скажите, она действительно так похожа на его сестру, как говорят? – спросила Наталия и поняла, что проговорилась: откуда ей, собственно, знать об этом? Но Оленина не заметила. Очевидно, эта история настолько крепко врезалась в ее сознание, что ей казалось, будто все окружающие посвящены в нее и понимают друг друга с полуслова.

– Я бы не сказала, – произнесла она неуверенно.

Наталия оценила эту явную ложь как элементарное нежелание принимать их родство. В принципе, схема этих отношений была предельно проста: Валентина, по сути, отняла Родионова у Ольги Константиновны, затмила ее существование и всколыхнула в своем дяде неистребимую любовь к погибшей сестре. Именно любовь к Елене Родионов и перенес на Валентину. И Оленина не смогла им обоим этого простить.

– А вы знали Елену?

– Нет. Мы не были знакомы. Я видела ее лишь на фотографиях. Скажите, а зачем вам встречаться с Татьяной Филимоновой?

Наталии это не понравилось: она не любила, когда ей задавали подобные вопросы. Но показаться невежливой ей тоже не хотелось, поэтому она ответила:

– Кажется, они с Павлом были дружны с Жуковыми, вот я и хотела кое-что для себя выяснить. – Она не могла солгать, потому что сам Филимонов в присутствии Олениной произнес фразу, свидетельствующую о том, что ее визит имеет отношение к Жуковым. Поэтому придумывать что-то на ходу было глупо и могло вызвать у Олениной подозрения. – Кстати, а вы не могли бы мне сказать, кто этот человек? – И Наталия показала Олениной снимок, где Елена была изображена в обществе своего мужа и, как теперь она узнала от Наталии Петровны Бланш, любовника. Даже если Олениной эта фотография ни о чем не скажет, попытаться понаблюдать за выражением ее лица в момент, когда она будет смотреть на фотографию, все-таки стоит. А вдруг…

И она увидела, как Ольга Константиновна побледнела. Как бы она ни держала себя в руках, физическая реакция ее организма на снимок была более чем явной. Человек не в силах управлять некоторыми внутренними процессами, происходящими с ним в момент волнения. Но волнение здесь могло быть вызвано разными причинами, вернее, разными людьми: Леной, Валентином Сергеевичем и, наконец, брюнетом, любовником Жуковой.

– Вы знаете кого-нибудь из этих людей?

– Нет.

– И эта женщина вам никого не напоминает?

– Нет.

– Но ведь это же Жукова Елена и ее муж, Валентин Сергеевич. А вот кто третий, никто не знает…

– И вы за этим собираетесь к Филимоновой?

– А почему вас это так интересует?

– Меня это не интересует вовсе. Мне просто не хотелось бы, чтобы поиски убийцы Сергея Ивановича велись не в том направлении. Я глубоко убеждена, что причина кроется в этой… этой девице, которая называет себя его племянницей. И поэтому у меня к вам просьба: если вы имеете влияние на тех людей, которые занимаются расследованием профессионально – вы понимаете меня, – то попытайтесь объяснить им, что Родионова убили по чистой случайности.

– Но откуда такая уверенность?

– Да вы бы посмотрели на нее, поговорили бы. Это же преступница, наркоманка, проститутка. На ней клейма некуда ставить. Они же все такие, интернатовские.

– Почему вы такого мнения об этих несчастных детях?

– Потому что хорошо знаю жизнь.

– Ладно, я поняла вас и попробую поговорить о вашей версии, но скажите, а почему бы вам самой не сходить в прокуратуру и не заявить о своих подозрениях? Или у вас нет доказательств?

– Я там была, но меня даже никто слушать не захотел. Они, конечно, все записали, но я не верю в то, что они обратят на это внимание.

– Странный разговор у нас с вами получается. Начали мы с пианино, а закончили прокуратурой. Кстати, хотела вас спросить, вы что, коллекционируете старинные пианино?

– В некоторой степени да.

– Но у вас дома нет ни одного инструмента…

– Они у меня на даче.

– И вы не боитесь, что дача, к примеру, сгорит? – При этих словах Оленина вдруг резко встала со стула:

– Извините, мне пора. Я и так засиделась у вас. Но в любом случае разговор был полезным.

– Я могу вас подвезти.

– Да? Это было бы отлично. Кстати, который сейчас час?

– Без четверти пять.

Наталия отвезла ее домой. Ей показалось, что у Олениной даже походка изменилась по сравнению с той, которая была до их беседы. Словно затронутая тема смерти Родионова превратила ее в старуху. Да и вообще было странно представить себе эту несколько старомодную и какую-то черствую женщину в качестве любовницы Родионова. Ведь он был весьма красивым мужчиной, к тому же в отличной спортивной форме и выглядевшим достаточно моложаво. Обо всем этом Наталия могла судить по рассказам Валентины и по фотографиям, которые та ей показала. Но чтобы иметь более полное представление о нем, надо было, конечно, побывать в его квартире, той самой, из которой, можно сказать, сбежала перепуганная насмерть Валентина. Кажется, ей позвонил мужчина и спросил, не спит ли она. Это мог быть совершенно случайный звонок. Множество одиноких и психически ненормальных мужчин развлекаются таким вот образом, пугая ночными звонками женщин. А может, ей послышался голос покойного Родионова? И такое случается, когда человек, перенесший душевную травму, наиболее уязвим. Как бы то ни было, но в квартиру Родионова надо было попасть во что бы то ни стало. И лучше всего это сделать без Валентины.

Наталия вернулась домой и первое, что сделала, это отыскала среди вещей Валентины связку ключей. Она их не взяла с собой в ресторан, значит, сочла квартиру Наталии более надежным местом для своего сокровища: ведь Валентина и не скрывала, насколько дорожила квартирой, а стало быть, и ключами. Надеясь на то, что девушка до одиннадцати будет в ресторане и не вернется, Наталия поехала на Театральную.

Глава 8

«МЫ ЛЕЖИМ, МАЛЮТКИ ГНОМЫ, НА ДИВАНЕ, В ЯМОЧКЕ…»

Второй раз за день ей пришлось окунуться с головой в чужую жизнь. Тени бывших хозяев преследовали ее, пока она рассматривала квартиру Жуковых. А теперь ей предстоит побывать в стенах, где долгие годы жил Сергей Иванович Родионов. Большие комнаты, дорогая мебель, ковры и посуда, книги, хрустальные люстры и множество мелочей, которые делают жизнь человека комфортной и доставляют ежедневные радости. Судя по тому, что на вешалке продолжал висеть плащ Сергея Ивановича, а в прихожей стояли его домашние туфли, можно было сделать вывод, что Валентина находится в том душевном состоянии, при котором человек еще верит в возможность возвращения близкого ему существа и воспринимает все случившееся с ним как страшный сон. В шкафах висели мужские костюмы, кожаное и меховое пальто, стояли коробки с ботинками, лежала зашитая в марлю зимняя шапка. Родионов, судя по всему, все же жил один, а Оленина лишь приходила. Они не вели общее хозяйство, это чувствовалось во всем. Особенно в том порядке вещей, который застала Наталия. Даже присутствие в квартире юной девушки ничего не изменило. Казалось, она вообще притрагивалась лишь к самым необходимым вещам, таким, как телефон, телевизор, портьеры (чтобы закрыть окна от посторонних взглядов, а утром распахнуть для солнца и света), кухонные и туалетные принадлежности. Кругом был идеальный порядок, даже папки на письменном столе лежали так, словно поджидали прихода своего хозяина. Над столом висели фотографии: Лена с косой, качающаяся на качелях, на ней белое платье, а в руках что-то, похожее на бутерброд; Лена с Валентином в обнимку стоят на фоне хвойного леса; Валентин и Сергей изображают ангелов, на них явно театральные костюмы, выполненные из перьев, они стоят по обе стороны пианино, за которым сидит одетая в костюм черта Лена; Лена с большим животом прижимает к груди альбом с «Завтраком на траве» Мане (Наталия узнала бы этот альбом с репродукциями импрессионистов из тысячи). Они жили весело и радовались жизни во всех ее проявлениях. Особенно Лена. Если вспомнить рассказ Бланш. Так кто же все-таки тот брюнет, который жил с супругами под одной крышей и так нахально пользовался благосклонностью жены хозяина дома? Наталия нашла на одной из книжных полок альбом с фотографиями. Это были в основном фамильные снимки с изображениями родителей Сергея Ивановича, его самого в младенческом возрасте, его свадебные фото. Оказывается, он был женат. Но на одной из фотографий, на которой была заснята его тоненькая черноволосая молодая жена, стояла надпись: «Тамара за день до смерти». Вот и еще одна трагедия.

И наконец она нашла то, что искала: брюнет на Арбате в Москве. Стоит и улыбается фотографу. Молодой, красивый и уверенный в себе молодой человек. А рядом человек, который показался Наталии хорошо знакомым. Высокий мужчина в очках и белом свитере. Кто он? Она точно его знает. Вспомнила и от волнения даже вспотела. Это был ее учитель немецкого в школе. Александр Адольфович Рейн. А разволновалась она потому, что всегда боялась немецкого. Даже немецкая речь вызывала в ней чувство неприятия: рубленая, грубая, немелодичная. Наверное, поэтому она перешла в английскую группу, но с Рейном здоровалась, опустив глаза.

«Надо бы его расспросить…»

И в это время раздался телефонный звонок. Она взяла трубку и услышала низкий мужской голос:

– Ты дома?

От голоса исходил такой холод, что Наталия, почувствовав, как волосы на ее голове зашевелились, плавно опустила трубку.

Как она жалела потом, что смалодушничала. Ведь могла же сказать несколько слов для того, чтобы хотя бы выяснить, кто звонил. Значит, Валентина не придумала этот ночной звонок? А что, если и Наталия находится под впечатлением ее рассказов и, как человек эмоциональный, все это себе представила? Не звонил никто. Вот не звонил, и все. Но голос мужчины продолжал звучать в голове. Он был, существовал, и он хотел услышать голос Валентины. Она ему нужна, только для чего? Кто он? И что ему нужно?

В комнате, где, судя по всему, жила теперь Валентина (кружевные занавески, веселые желтые обои, широкая кровать, накрытая стеганым одеялом с детским рисунком, и шкаф, в котором висит женская одежда), в самом углу стояло пензенское пианино «Ласточка». И Наталия, открыв крышку, забылась. Она совершенно не отдавала себе отчета в том, что находится в чужой квартире, куда в любую минуту могут позвонить в дверь и позвать Валентину. Она заиграла мелодию старинной песенки «Мы лежим, малютки гномы, на диване, в ямочке…». На фоне этой мелодии, врываясь фрагментами, как режущие слух диссонансы, зазвучали автомобильные гудки, звон трамваев и птичий гомон. Наталия, не отрывая пальцев от клавиш, оглянулась: городская улочка, узкая, выложенная булыжником, вдруг свернула вправо – и она очутилась в тесном полутемном заведении с тремя длинными деревянными столиками и баром в самом углу. Высокие прозрачные бокалы под уверенной рукой красномордого бармена наполнялись янтарным пенящимся пивом. Звучала немецкая речь. «Пивной бар». И тут взгляд Наталии упал на двух мужчин, сидящих к ней спиной и тихо разговаривающих. Один был лет на двадцать старше другого. От него исходил тошнотворный запах перегара и немытого тела. Через какое-то мгновение невидимый оператор словно развернул столик с посетителями, чтобы Наталия смогла увидеть их лица. Старик что-то говорил заплетающимся языком, а молодой, хорошо одетый мужчина – тот самый черноволосый, с фотографии – слушал, закусив губу. Он был действительно очень красив. Даже Наталия смотрела на него с восхищением и, если бы было возможно, с удовольствием познакомилась с ним. Оба говорили на немецком языке. Вот когда пришлось пожалеть, что она перешла из немецкой группы в английскую. Ни одного знакомого слова, кроме «frau» и «Berlin». Стыд и позор.

Что толку слушать их, если ничего невозможно понять?

Наталия закончила наигрывать, опустила руки на колени и чуть не расплакалась от досады. Ведь если бы она услышала разговор, то наверняка бы узнала что-то очень важное. Она закрыла пианино. Ей на руку упало несколько капель. Она поднесла ладонь к губам и лизнула: это было пиво. Да и вообще в комнате пахло пивом и какими-то мужскими духами. В голову пришла довольно оригинальная, на ее взгляд, мысль: во время следующего «сеанса» включить магнитофон. Интересно, запишется что-нибудь или нет?

Наталия посмотрела на часы: семь! Пора было возвращаться в машину и ехать к Татьяне Филимоновой. Вспомнив о Павле, она усмехнулась: да уж, нарочно не придумаешь, надо же все выболтать… И кому?!

Наталия уже вышла из квартиры, но передумала и вернулась за некоторыми фотографиями. Прямо в рамках она сунула их в свою сумку: пригодятся.

На обратном пути она решила снова заехать к Олениной: собиралась спросить ее, не будет ли та возражать против того, чтобы помогать следствию хотя бы теми небольшими сведениями, которые касались работы Родионова в министерстве. Ведь кто, как не она, знает о последних днях его жизни. Возможно, у него были какие-нибудь неприятности или нежелательные визиты, угрозы – словом, все то, что может хоть как-то пролить свет на это преступление. Навряд ли ее допрашивали по этому поводу, ведь она не была его женой. Хотя она и сказала что-то о разговоре в милиции, где ее сведения якобы «записали»…

Наталия позвонила в уже знакомую дверь и стала ждать, пытаясь понять, чем же так вкусно пахнет в подъезде. Когда Ольга Константиновна открыла, то сразу стало понятно, откуда шел этот сладковато-пряный запах.

– Это вы? – Она улыбнулась, пожалуй, впервые за все время их знакомства и сказала: – А вы знаете, когда приходить. У меня только что испекся пирог. Проходите.

Наталия вспомнила, что сегодня она только завтракала. Аромат горячего пирога с ванилью и изюмом щекотал ноздри и вызывал желание, позабыв о приличиях, немедленно сесть за стол и потребовать себе большущий кусок. Но ей не пришлось этого делать, потому что Оленина сама пригласила ее на кухню, отрезала несколько кусков, достала меду, шоколадных конфет и налила большую, расписанную золотыми петухами чашку чая. За такое пиршество можно было полюбить эту женщину на всю жизнь. Наталия, позабыв, зачем пришла, спросила у хозяйки рецепт: такого вкусного и рассыпчатого теста она еще не пробовала.

– Знаете, всего понемногу, – сказала, немного смутившись, Ольга Константиновна и поторопилась убрать противень в горячую духовку.

– Я заметила, что ваш пирог даже не прилип к противню, вы пользовались фольгой?

– Нет… не пользовалась, – буркнула Оленина и тут же переменила тему разговора: – Ну что, были вы у Филимоновой?

– Нет, о господи, как хорошо, что вы мне напомнили. Мне же пора. Я, собственно, приходила знаете зачем?

– Зачем? – Оленина, отвернувшись, наливала себе еще одну чашку чаю.

– Чтобы спросить, не согласились бы вы помочь мне в расследовании?

– Вот как? И в чем же может состоять моя помощь?

– Ведь Сергей Иванович наверняка рассказывал вам о своей работе. Может, удастся при помощи небольших тестов и вопросов, которые я для вас подготовлю, выйти на что-нибудь, имеющее отношение к убийству? Вы не против? Это сейчас вы говорите, что ничего не помните, а когда я вам задам десятка два наводящих вопросов, то вспомните. Ну так как?

Редкая женщина, окажись она на месте Олениной, ответила бы отказом. Вот и Ольга Константиновна лишь пожала плечами и согласилась.

Сытая, умиротворенная, готовая заснуть на ходу, Наталия не спеша покатила по успевшей слегка подсохнуть после дождя улице к Филимоновым. Они жили недалеко от телецентра в блочном пятиэтажном доме. Наталия с трудом поднялась на четвертый этаж и позвонила. Ей сразу же открыл Павел. Увидев ее, он расплылся в улыбке:

– Отлично. Но вам придется немного подождать, потому что Таня еще не пришла.

Он помог Наталии раздеться и проводил ее в большую комнату. Усадил за стол и предложил чаю.

– Нет, спасибо, я только что из-за стола. Была у вашей приятельницы Олениной, она угостила меня потрясающим пирогом.

– Пирогом? Везет же вам. А моя жена редко печет. Ей все некогда. Она покупает немецкие готовые торты, только без крема. Смазывает сгущенкой – и порядок. Кстати, я сейчас вам покажу…

И прежде чем Наталия успела что-то сказать, он уже ушел, а вернулся с прозрачной пластиковой круглой коробкой, в которой лежал круглый коричневый пирог.

– Нет-нет, только не вздумайте открывать ради меня.

А потом она уснула. Бессовестно воспользовавшись тем, что Павел позволил ей пересесть на большое уютное кресло, находясь в котором не спать невозможно.

Когда она проснулась, было уже десять минут десятого.

Павел, опершись локтями о стол, с растерянным видом сидел рядом с ней.

– Хорошо, что хотя бы поспали. А она еще не пришла. На улице темно, а ее нет. Не знаю, что и думать.

Наталия вспомнила о том, что ее будут ждать в ресторане в одиннадцать, встала и засобиралась:

– Вы извините меня, Павел, что я уснула у вас, но что поделаешь… Мне пора. Я позвоню вам. У вас же есть телефон? – Она записала номер в блокнот и бросилась в прихожую одеваться. – А где у вас, кстати, находится поликлиника?

– Да здесь неподалеку, за углом. Вы что, собираетесь ее там искать?

– Да нет, мне такое даже в голову бы не пришло. В конце концов, каждая женщина, даже замужняя, имеет право на свою, личную жизнь. У нее ведь есть подруги?

– Есть. Но она же знала, что вы придете. Может, что случилось?

– Вот увидите, ничего. Ну все, до встречи. Я позвоню.

Наталия села в машину, завернула за угол и увидела то, что боялась увидеть больше всего: возле поликлиники стояли машина «скорой помощи», два милицейских фургона и знакомая черная «Волга». Вокруг столпился народ.

Она вышла из машины и спросила, что случилось.

– Женщину убили, – отозвалась одна старушка, вытирая глаза. – Она сидела в конце коридора, прием закончился, а она все сидит и сидит. Врач вышла из кабинета, спросила ее о чем-то, а она молчит… думала, что спит, а потрогала, так она и упала.

– А как ее убили?

Подошедший сзади Сапрыкин положил Наталии руку на плечо:

– Привет, следователь.

– Сережа, что случилось? Это Филимонова?

– О! А ты-то откуда все знаешь? Ведь только что приехала, я же видел!

– Как ее убили?

– Представь, выстрелом из пистолета. С глушителем, иначе кто-нибудь да услышал бы. Говорят, что ее видели в поликлинике часов с пяти. А сейчас уже половина десятого почти.

– А врач? Что говорит врач, к которому она приходила?

– Ее опознала медсестра, делавшая ей укол в процедурной.

– Какой укол?

– Послушай, кто кого допрашивает? – Сапрыкин ущипнул ее за локоть. – Госпожа следователь, ей кололи витамин В_5. Какие еще будут вопросы?

– Никаких. Вот черт. Она должна была встретиться со мной в восемь. Я только что от Павла. Вы же все вместе приезжали ко мне, мне Валентина рассказала.

– Да, Логинов не может проехать мимо твоего дома, не заглянув к тебе и не справившись, не обнаружила ли ты еще один труп. И Пашка с нами был, он хотел тебя увидеть.

– Вот и увидел. Слушай, я проспала у него часа два, представляешь? Он сидит и ждет Татьяну. Кстати, а вы уверены, что убили именно ее?

– Я же с ней знаком. Да и медсестра ее опознала, раз уж ты мне не доверяешь.

– Сережа, да что же это такое? – Наталия взяла его за руку и потащила за собой в сторону «скорой». – Мне надо ее увидеть. Пойдем, пока они не уехали.

Они подошли к стоявшим возле машины носилкам, на которых лежало тело, прикрытое простыней, и Сапрыкин, сказав несколько слов врачу, приподнял простыню.

Наталия увидела белое лицо с тонкими чертами и обиженным выражением: эта женщина так и не поняла, за что ее убили. «Но ведь не за то, что она хотела со мной встретиться?» Сама эта мысль приводила Наталию в ужас. Она начала лихорадочно вспоминать, кто знал об их предполагаемой встрече? Сам Паша Филимонов, ее муж; Оленина Ольга Константиновна, их общая знакомая; Логинов и Сапрыкин. Все.

Нет, это не причина. Если Татьяна даже и знала что-нибудь о семье Жуковых, то носила в себе эту информацию целых шестнадцать лет. Кому же понадобилось убивать ее сегодня? Какой в этом смысл? Только лишь из-за того, что это может быть как-то связано с убийством Родионова? А почему бы и нет?

Она смотрела, как санитары закрывают дверцы фургона, в котором совершит свой предпоследний путь эта несчастная, и ей стало нехорошо. Кто же теперь расскажет о смерти жены Паше?

И вдруг она увидела его. Он почти бежал, полы его плаща распахнулись, он размахивал руками, словно помогая себе двигаться быстрее… желтые волосы его трепетали на ветру. По его лицу Наталия догадалась, что он все понял. Понял, когда увидел у входа в поликлинику толпу и милицейские машины. Как же, должно быть, ему больно! Вот он приблизился к Сапрыкину и о чем-то спросил. Нет, не о чем-то, а задал конкретный вопрос. И получил конкретный ответ. И кинулся к отъезжающей санитарной машине…

Глава 9

РЕСТОРАН «ЕВРОПА»

Без четверти одиннадцать Наталия входила в ресторан «Европа». В гардеробе она оставила плащ и в облегающем черном платье, в котором провела весь день, прошла в зал, который на этот раз был просто забит до отказа. Посетителей загнали сюда ветер, дождь и холод. Официантки в темно-синих платьицах и белых кружевных передничках разносили большие тяжелые подносы с металлическими судками, блюдами с чем-то вкусным, соленым и пряным. Пахло вином и духами. На сцене стояла Валентина и выводила песенку «Liberti». Возле нее столпились мужчины. Некоторые из них держали в руках смятые купюры, это было видно даже издалека. Что они собирались купить: песню или девушку?

Наталия стояла в растерянности посередине зала и не знала, куда же ей присесть: все столики были заняты. И вдруг она увидела человека, о котором сегодня уже думала. Он тоже увидел ее и жестом пригласил за свой столик.

– Александр Адольфович! Вот не ожидала. – Наталия поздоровалась за руку со своим бывшим учителем немецкого и подумала о том, что сегодня какой-то «немецкий» день.

Рейн постарел, поседел и располнел. На нем был светлый костюм с черной рубашкой и ярким, желто-синим галстуком. Красное лицо наполовину скрывали затемненные, грубой работы, очки в металлической оправе. Мокрые темно-красные губы говорили о его похотливости и невоздержанности… во всем. Наталия вдруг вспомнила, что рассказывали о нем девчонки в школе: он тискал своих учениц в темных школьных коридорах и частенько бывал под хмельком. «Нет, все-таки препротивная личность».

– Ты как здесь оказалась, Катюша? – спросил он, пытаясь положить руку ей на плечо. – Да еще и одна? – Он забыл, как ее зовут. Отлично.

– Вообще-то меня зовут Наташей. Я, если вы, конечно, помните, проучилась у вас всего ничего, а потом перевелась в английскую группу.

– Да какое это имеет теперь значение. – Рейн похлопал себя по животу и принялся теребить галстук. – Главное, что я тебя помню. А сколько ты у меня проучилась, не так важно.

– А вы-то сами с кем?

– Один. Жена от меня ушла к другому, а я, чтобы не проводить вечера в пустой квартире, где, кроме корки засохшего хлеба да ломтя сыра, ничего нет, приноровился ужинать здесь. Цены, правда, кусаются, ну да ничего. А ты кого-нибудь ждешь?

– Нет, – соврала она.

– Ну и правильно. Сейчас мы закажем шампанского и выпьем, согласна? – Она кивнула и повернулась к сцене. Музыка стихла, Валентина под шум нестройных хлопков подвыпивших мужчин уходила за кулисы. – Девушка – высший класс, не правда ли? – Рейн налил шампанского, которое принес официант, не знакомый Валентине (чему она весьма обрадовалась, поскольку не хотела дурацких вопросов со стороны своего визави), и причмокнул: – Хороша, ничего не скажешь. Бездна вкуса, я бы сказал.

– Да, ничего…

– Это для вас, женщин, ничего, а для меня, например, одно наслаждение смотреть на нее… и слушать, конечно. Она мне напоминает одного человека, одну женщину, с которой я был знаком много лет назад. Удивительно похожа.

– Александр Адольфович…

– Можно просто Александр. – Он манерно наклонил голову набок, словно отдавал таким образом честь (если она у него была, конечно).

– Хорошо, Александр. Вы, наверное, устали от постоянных просьб своих знакомых что-нибудь перевести. Я права?

– А в чем проблема? Вам нужно перевести текст с какого-нибудь пузырька или тюбика, миксера или утюга? Не стесняйтесь. Сделаю все в лучшем виде. И вы ошибаетесь, думая, что я нарасхват. Сейчас в моде англичане. А немцы в загоне. Поэтому буду рад помочь.

– Спасибо… Если вы действительно, как говорите, каждый вечер ужинаете здесь, то, быть может, завтра или послезавтра я принесу сюда вам запись одного разговора. Но это неточно, конечно. Если мне удастся ее заполучить…

– Пожалуйста, не стесняйтесь. Слушайте, а почему же вы не пьете?

– Я? – Она растерянно улыбнулась. – Я вообще-то за рулем.

– Вы на машине? Какая прелесть! Обожаю девушек на машинах, это так роскошно, это такая свобода передвижения в пространстве. Минуточку, давайте послушаем… Она сейчас споет свою коронную песню, «Умереть от любви» называется, Азнавура. У этой птички такое великолепное произношение, что кажется, будто попал в Париж. Нет, вы только посмотрите на нее! А волосы, глаза… Я, честно, завидую тому мужчине, который сегодня ночью будет держать ее в своих объятиях.

Наталия достала из сумки фотографию и положила на стол.

– Не узнаете? – спросила она и напряглась, ожидая, что сейчас, откуда ни возьмись, появится человек в маске и выстрелит в Рейна из пистолета с глушителем.

Но никто не появился. Рейн, повертев снимок в руках, воскликнул:

– Ба! Так это же я! В Москве, на Арбате.

– А кто рядом с вами? Не могу никак вспомнить.

– Да это же Андрей. Фамилию уже забыл. Мы с ним тогда ездили на встречу с Питером Фришем. Этот Андрей долгое время жил в Германии, служил в нашем представительстве по культурной части, не то в Берлине, не то в Бонне. Пройдоха еще тот. Красивый, на него бабы… пардон, женщины так и вешались. Но он был разборчивым и очень капризным. То ему не это, другое… Он как раз только приехал из-за границы, жил временно в Москве, в гостинице, и собирался зачем-то к нам. Я ему еще тогда говорил, что русская провинция – для поэтов и нищих прозаиков. Но он искал одного человека. Собственно, он и подошел ко мне тогда на пресс-конференции, когда увидел, что у меня на пиджаке карточка, на которой указан наш город. Он меня и водкой поил, и пивом, и даже в кабак сводил, в ЦДЛ.

– Ну и как, нашли ему этого человека? – Наталия делала вид – как, впрочем, и всегда, – что беседа интересует ее постольку поскольку, хотя на самом деле ловила каждое его слово.

– Мы с ним сюда вместе и прилетели. На самолете. Меня еще, помню, стошнило, потому что я перепил.

– И что же это был за человек?

– Маршал Жуков.

– Кто-о?!.

– Пошутил, ласточка, просто того мужика звали Жуковым, вернее, фамилия у него была, как у нашего маршала. И я, представьте, был с ним знаком. Он был, конечно, старше меня намного, но интересный мужик, всю войну прошел, до Берлина… Генерал, весь в орденах, но интеллигент, что среди военных большая редкость. Но это – мое сугубо личное мнение.

– А как его звали?

– Сергей Васильевич, кажется. Но я даже не столько его знал, как его сына, Вальку. Но его уже нет, царство ему небесное… – Рейн опьянел и уже еле ворочал языком. – Так вот этот Андрей, когда познакомился с Валькой, мы еще вместе пили, кажется, даже здесь, в этом ресторане… А он был со своей женой, Еленой. Если бы ты видела эту женщину… – Он в чувственном порыве поцеловал свою щепоть в знак наивысшего восхищения и вожделения. – Елена Прекрасная, слыхала? Вон видишь ту девку, которая поет, так вот: она мне ее постоянно напоминает. Я бы даже женился на ней.

– На ком, на Елене или этой девушке?

– Да на обеих. Я вообще люблю женщин, они такие слабые, беззащитные и так нуждаются в теплоте и ласке. А я знаешь какой ласковый? – Глаза у него увлажнились, он еще подлил себе шампанского.

– И что с этим Андреем стало? Он вернулся в Германию?

– Как же! Держи карман шире! Так у нас и выпустят. Ему повесили какую-то махинацию, что ли, или убийство, короче, вляпался он по самые уши. Увяз. Подставили его, наверно. Но это он мне так рассказывал, а на самом-то деле он же комитетчик. Самый настоящий. Молодой, несколько языков знает. Его быстро отпустили. Поговаривали некоторые общие знакомые, что на него положил глаз какой-то «голубой» оттуда… – Он поднял указательный палец кверху. – Но Андрей никогда не был «голубым». Это – белая кость. Словом, подержали его с месячишко и отпустили. Из Москвы пришло письмо, и его отпустили. Кажется, я начал заговариваться… Так вот, он влюбился в Ленку. Ночи проводил под ее окнами, а она, извините меня, замужем. За Валькой Жуковым.

– И что же произошло потом?

– А ничего. Она его видеть не хотела. Но потом я все чаще и чаще стал встречать их втроем. Гуляют по парку – втроем, идут в театр – тоже втроем. Я спрашивал Вальку: ты чего, мол, приваживаешь парня, а он мне и отвечает: «Он мне уже вот где», и – ребром ладони по горлу проводит. А Валька-то сам на номерном заводе работал, и там случилась какая-то авария, утечка. Я так думаю, что если бы не этот Андрей, то его бы посадили, а так… отделался понижением в должности.

– Они жили в их квартире втроем? – задала прямой вопрос Наталия и взяла в руки фужер якобы для того, чтобы выпить.

– Представь себе, да. Лена так ему и сказала: я рожу тебе ребенка только при условии, что Андрей будет жить с нами.

– Так она что же, влюбилась в него?

– Наверное. Он ведь красивый был, я же говорил, кажется.

– И что? Она родила кого-нибудь? Вы так интересно рассказываете, Александр…

– Да я вообще прирожденный рассказчик. Просто у меня нет аудитории, – вздохнул он. – А она родила, конечно, куда же ей было деваться? С жиру бесилась, ей-богу. Спала с двумя мужиками, из кровати в кровать прыгала, вот и допрыгалась.

– В каком смысле?

– Да они, кажется, вчетвером – Валька, она, Андрей и ребенок, которого она родила, – поехали в Крым или на Кавказ. Но не доехали. Разбились на машине. Все.

– Да вы что? Боже… – Наталия громко опустила на стол фужер и покачала головой: – Ну вот, испортили мне все настроение. Начали, что называется, за здравие, а кончили за упокой. И вы как будто даже рады, что они все погибли. И так ли уж все?

– Конечно, все. Это гаишники все темнили, что, мол, только два трупа нашли: мужчины и женщины, и что ребенок вроде бы жив остался. Это уже легенда. Но я в нее не верю. Андрей исчез, Валька тоже, Ленка тоже, и никакого ребенка не нашли. У нас же любят поговорить, напустить туману. Мистика… Послушай, а ты не хочешь поехать ко мне?

Наталия уронила вилку и выразительно посмотрела на Рейна:

– Да вы что, Александр Адольфович?

– Я же просил называть меня просто Александром.

– Мы так хорошо беседовали и вдруг…

– Вы не пожалеете. Я знаю, что нужно женщине, я сделаю вас счастливой. Ну хотя бы на несколько часов… У меня дома тепло, хорошо, в холодильнике…

– …корка сухого хлеба и ломтик сыру, так? Разве я похожа на мышку, которая питается этой гадостью?

– Нет, вы похожи на синий чулок, которому некому отдаться.

В его голосе Наталия уловила металл. «Самолюбие мужское взыграло».

– Это я-то похожа на синий чулок? – Она плеснула ему в лицо шампанским и встала из-за стола. – Мышь, моль, серость… – Покачивая бедрами, она обошла стол и подошла к администратору: – Послушайте, любезный, вон тот тип говорит, что вы строите ему глазки. Мы с ним поспорили: я сказала, что вы нормальный, а он считает, что вы без ума от него. Так кто же из нас прав?

Администратор, краснолицый крупный мужчина в белом пиджаке и белых брюках, удивленно вскинул брови:

– Саша так сказал? Да быть того не может. Вы, барышня, что-то путаете…

– Это я-то путаю? Ничего подобного. А теперь скажите, где тут у вас туалет, – заплетающимся языком проговорила Наталия, разыгрывая из себя пьяненькую.

– Вам плохо? Пойдемте, я вам покажу.

Он проводил ее и вернулся в зал, где его тотчас вызвал к себе Рейн. Показывая на залитую вином рубашку, он, пожимая плечами, пытался объяснить, что ничего особенного-то и не сказал, что алкоголь превращает женские мозги в соус бешамель; он и дальше бы распространялся на эту тему, но вошедшая в это время в зал Наталия уверенной походкой уже направлялась к столику.

– Ну все? Ты успокоился? – Она ласково потрепала Рейна по щеке и посмотрела на стоящего рядом администратора с таким видом, что тот поспешил отойти. – Вот так-то лучше.

– Я что-то не совсем понимаю, что происходит. Зачем ты плеснула мне в лицо шампанским?

– Чтобы немного привести вас в чувство. Чтобы охладить, разве не понятно? Я не собиралась устраивать скандал и тем более портить вашу рубашку. Это получилось само собой, поэтому прошу меня извинить.

Рейн поймал ее руку, которой она пыталась погладить его по голове, и поцеловал.

– Какая ты странная… Вроде и не пила, а так себя ведешь…

Ей было трудно объяснить ему всю гамму охвативших ее чувств, когда он пригласил ее к себе домой. От одной мысли о том, что он прикоснется к ней своими мокрыми толстыми губами, ее чуть не стошнило от отвращения. Поэтому она и плеснула шампанским. Меньше всего ее беспокоила мысль, что она обидела своего учителя. Однако, вспомнив, что он обещал ей помочь перевести разговор (которого, впрочем, может и не быть), она резко изменила свое поведение и теперь всем своим видом выказывала сожаление по поводу небольшого скандальчика. И сто раз уже пожалела о том, что наговорила бог знает что администратору. Как бы то ни было, но инцидент был исчерпан. Рейн подозвал официанта и попросил принести пирожные и кофе.

Наталия посмотрела на часы: было без четверти двенадцать. Бедный Логинов: при всем желании она уже не успеет приготовить ему ужин. А если он уже дома, что, конечно, маловероятно, то делает себе скромные бутерброды с сыром. И ждет ее. Слушая пение Валентины, которая теперь стояла на сцене в черном декольтированном платье, тоненькая, хрупкая, привлекательная для окружавших ее мужчин, смотревших на нее сквозь пелену алкогольного дурмана, Наталия вдруг заметила одного человека. Он сидел прямо возле сцены и не отрываясь тоже смотрел на Валентину. Но это был взгляд не похотливого мужчины, а человека, созерцающего саму красоту и совершенство. У него было одухотворенное бледное лицо. Лет под пятьдесят, одетый в элегантный серый костюм и голубую рубашку с красным галстуком, коротко стриженный и абсолютно седой, он то и дело подносил к губам чашку, скорее всего, с кофе и даже как будто волновался. У него был вид человека, много пережившего или перенесшего тяжелую болезнь. И все же такой тип мужчины привлекал Наталию. Она поймала себя на мысли, что этот мужчина мог бы себе позволить пригласить ее куда угодно. Но он по-своему влюблен в Валентину и никогда не посмотрит в сторону Наталии.

– Вот и ты заслушалась, – прошептал ей на ухо Рейн. – Ты кушай пирожные, они здесь всегда свежие.

Она с благодарностью посмотрела на него и улыбнулась. «Страшно одинокий человек, – пронеслось у нее в голове, – а ведь мужчина… А мужчине позволено первому подойти к женщине». Она никогда не понимала, как при таких правах, которые даны мужчинам, можно оставаться одиноким. Что ему мешает подойти к любой понравившейся ему женщине и пригласить ее сначала на танец, а потом и домой? Достаточно встретить умную женщину, которая будет способна понять его тоску и приласкать, как у обоих появится надежда стать счастливыми.

Наталия очнулась: песня закончилась. Валентина ушла. Похоже, ее время закончилось. Наталия поискала глазами официанта Валеру и подошла к нему. Он был занят уборкой столиков.

– Послушай, – сказала она, доставая из сумки пакет, – положи мне сюда, пожалуйста, десяток отбивных и четыре жареные курицы, хорошо? Доллары тебя устроят?

Валера, оставив поднос на одном из столиков, умчался на кухню. Вернулся через минуту с раздутым от горячего мяса пакетом, получил деньги, заговорщицки кивнул ей на прощание, подхватил поднос и, лавируя между столиками, удалился.

Наталия поджидала Валентину в гардеробе. Одетая, она то и дело поглядывала на лестницу, но шло время, а девушка все не показывалась. Наконец мелькнула чья-то тень, Наталия сделала несколько шагов навстречу, но увидела не Валентину, а того самого седого мужчину, на которого обратила внимание. Он не спеша спускался по лестнице, пока его взгляд не заметил стоящую в нескольких шагах от него Наталию. Он остановился и посмотрел на нее.

– Уже уходите? – спросил он так, словно они были знакомы и теперь вот он вышел, чтобы обменяться с ней ничего не значащими фразами. Просто так.

– Да, ухожу.

– Если хотите, я мог бы вас проводить. Вы не похожи на тех женщин, которые сюда приходят в поисках мужчины. Вы ведь здесь случайно?

– Нет, не случайно.

– Тогда почему же уходите одна? Вы кого-то ждете?

– Да.

– И кого же? – У него был низкий, чуть хрипловатый голос, который совершенно не подходил к его внешности, особенно к грустным и умным серым глазам.

– Вас, – неожиданно для себя проговорила Наталия, понимая, что сказала чистую правду: она действительно хотела увидеть его еще раз. Перед тем как расстаться навсегда. Она почему-то была уверена, что видит его первый и последний раз.

– Тогда пойдемте.

– Я не могу с вами пойти.

– Так, значит, вы ждали не только меня?

– Да. Но это не то, что вы думаете.

– Вы не можете знать, что я думаю. Но мне очень жаль. – Он помедлил некоторое время, затем подошел к ней поближе и посмотрел ей в глаза.

Наталия чувствовала, как его взгляд скользит по ее волосам, щеке, губам… Ему нравилось ее рассматривать. И оттого что она поняла это, ее бросило в жар. Когда он приблизился к ней еще плотнее, она зажмурила глаза и почувствовала его поцелуй на своем виске. Это было так нежно и изысканно, что она чуть было не призналась в том, что ждет не мужчину, а женщину. Ей захотелось оправдаться перед ним, чтобы он не принял ее за определенный тип женщины. Но она ничего не сказала. Она так и стояла с закрытыми глазами, пока не поняла, что он ушел.

Валентина выглядела уставшей. Наталия наблюдала за ней в зеркало. Машина мчалась по опустевшим в этот час улицам, лихо пересекая перекрестки с мигающими желтыми огнями, не несущими никакой ответственности за тех, кто, доверившись их теплому притягивающему свету, мог разбиться, столкнувшись с так же уверенно летящей откуда-то машиной.

– Ты так хорошо пела, – сказала Наталия, вспоминая стройную фигурку в черном на сцене. – Ты их загипнотизировала.

– Сегодня я задержалась, потому что разговаривала с директором. Я сказала, чтобы он мне удвоил ставку.

– И правильно сделала. Ну и что же он тебе ответил?

– Сказал, что у меня и так к концу вечера выходит кругленькая сумма наличными и что мне грех жаловаться, наоборот, он намекнул на то, что я должна бы с ним делиться.

– И что ты ему ответила?

– Что больше сюда не приду.

Наталия чуть не врезалась в столб от не-ожиданности. Но не столько от слов Валентины, сколько от того, что на дороге образовалась тонкая корка льда, которая на повороте чуть не сыграла с ними смертельную шутку.

– Ты это серьезно?

– Вполне. Я же действительно заработала сегодня больше четырехсот тысяч. Они сами придут за мной, если я им нужна. А если нет, то дня через три буду петь в «Москве». Ко мне сегодня приходил оттуда один человек. Поэтому я и затеяла разговор с директором: там мне пообещали в полтора раза больше.

– Ты хотя бы ужинала?

– Нет, мне ничего не хотелось. Только кофе выпила, и все.

– Но тебе же нужно восстанавливать силы.

– Спасибо, что ты приехала за мной. – Она сказала это шепотом, за которым Наталия почувствовала слезы. – Ты сделала фотографии?

– Да, – ответила она и вспомнила машину «скорой помощи», в которой исчезло тело убитой Татьяны Филимоновой. «Смерть порождает новую смерть».

– А я вспомнила еще одну подробность. Дядя говорил, что мои родители выехали в Евпаторию на белой «Волге», а в овраге-то нашли черную… И еще. На этой черной «Волге», как он сказал, были какие-то странные номера, принадлежала она якобы человеку, который подозревался в убийстве. В квартире моих родителей нашли множество отпечатков его пальцев. Дядя сказал, что все это ему удалось выяснить через своих близких знакомых, работающих в КГБ. Вот такая странная история.

– Послушай, а ведь ты мне ничего не рассказывала про Евпаторию. Он тебе не говорил, где они собирались остановиться?

– Говорил. У Кропоткиных. Он сказал, что если бы догадался позвонить им, то узнал бы о том, что мои родители погибли до его поездки в Индию. Ведь он был уверен, что они в Крыму.

– Но он не говорил, кто такие Кропоткины?

– Нет. Знакомые, наверное, какие-то.

– Очень ценная информация. Ну все, приехали. – Наталия повернулась к Валентине и посмотрела так, как смотрят на непослушных детей: – У меня к тебе просьба…

– Конечно. Какая?

– Пообещай мне, что поужинаешь с нами. У меня тут полный пакет еды.

– А я все думаю, откуда же так вкусно пахнет. – Она слабо улыбнулась: – Хорошо, я постараюсь.

Включив сигнализацию, Наталия отошла от машины и, задрав голову, посмотрела на свои окна:

– Смотри, он дома.

– Волнуется, наверное.

Глава 10

УТРО БЕЗ ЖИЗНИ

– Где вы были, черт вас подери! – Логинов схватил Наталию за плечи и начал трясти. – Время далеко за полночь, что прикажете мне думать? Кругом одни убийцы и насильники, каждый час что-нибудь случается, исчезают и умирают молодые женщины, разбиваются в катастрофах и сгорают дотла… – Он осекся и в сердцах оттолкнул от себя побледневшую Наталию, которая никак не ожидала от него такой реакции. Но она понимала его: он каждый день сталкивается со смертью. И про Филимонову наверняка уже знает. Он переживал.

– Извини… Мы действительно должны были позвонить и предупредить, что будем возвращаться из ресторана вместе.

– Откуда? Из ресторана!

– А почему ты так удивлен? Разве ты забыл, что Валентина там работает?

Логинов схватился за голову:

– Вот черт, я совсем забыл. Но поверьте, я же тут с ума схожу. Таню убили, ты же в курсе… – Он сказал это, поморщившись, словно от невыносимой боли. Похоже, что и он был с ней знаком.

Валентина, услышав это, схватила Наталию за рукав: она испугалась.

– Игорь, когда ты в следующий раз захочешь мне сообщить о подобных вещах, подумай, а стоит ли это делать в присутствии Вали.

– Извини, – Логинов приобнял Валентину (жест, настолько поразивший Наталию, что она на какое-то время лишилась дара речи), – извини…

– Ты давно дома?

– Давно. С восьми.

– Ты ужинал?

– Выпил чаю.

Наталия накрыла на стол и когда появилась в комнате, то увидела такую картину: Логинов, сидя на диване, обнимал прижавшуюся к нему Валентину и целовал ее в висок. Нежно и непонятно, то ли по-отечески, то ли нет… А как ее целовал мужчина с серыми глазами в ресторане: по-отечески или как женщину? Ревность окрасила ужин в серовато-холодные тона. Отбивные показались пересоленными, а куры – пережаренными. Наталия сидела за столом, оглушенная биением собственного сердца, и видела боковым зрением, как Игорь ухаживает за красивой Валентиной, сидевшей в розовом купальном халате, умытой, с капельками воды в волосах, забранных кверху и открывающих тонкую нежную шейку с поблескивающей на ней золотой цепочкой. «Хочешь еще помидоров?» «Может, тебе подогреть молока?» Она ненавидела его в эту минуту и испытывала странное чувство пустоты и горечи. Она так некстати вспомнила слова Олениной о том, что Валентина «проститутка». После ужина в спальне Логинов рассказал ей о результатах экспертизы.

– Труп пролежал в морозилке больше пятнадцати лет. Уникальный случай. Он неплохо сохранился, потому что в этом доме практически не было аварий, связанных с электричеством. Если и отключали свет, то на несколько часов, не больше, а потому холодильник работал. Это девочка. Ей даже пуповину не отрезали. Но был еще один ребенок. Неизвестно где. Это близнецы. Я дал задание проверить, не находили ли в этом районе в 1981–1982 годах труп новорожденной девочки… или мальчика, это неточно.

– Вторая девочка сейчас спит в гостиной и видит цветные сны.

– Ты думаешь?

– Уверена. Лена Жукова родила двух девочек. Но вот знала ли она о существовании второй, неизвестно. И мне кажется, что Таню Филимонову убили именно из-за того, что она могла знать какие-то подробности из жизни семьи Жуковых… Мне еще Павел сказал, когда советовал встретиться со своей женой, что, мол, женщины, «больше знают и понимают в таких вещах», если дословно.

– Мне непонятно одно: как могло такое случиться, что эта твоя старуха, Бланш, за шестнадцать лет не заглянула в холодильник.

– Она не то что в холодильник не заглядывала, она и в квартиру-то не заходила. Я так понимаю, что она дама с железными принципами, тяжелым характером и вообще себе на уме… По-моему, она конфликтует со всей семьей, в частности с внучкой, Дорой, которая мечтает о скорейшей смерти бабки, чтобы занять ее квартиру, вернее… квартиры. А та сидит на своей недвижимости и наслаждается последними годами жизни. Если бы ты только видел, какая она старая. Но как держится!

– Старческий маразм. Я не уважаю людей, которые своими дурацкими принципами на самом деле прикрывают, как наготу, эгоизм. Но никто не застрахован от слабоумия и прочих сопровождающих старость явлений.

– Вот поэтому-то я и предпочитаю не выходить за тебя замуж. Семья – это очень сложный механизм. Он мне не по уму и не по зубам. Свобода – тоже. Поэтому я выбрала золотую середину. Скажи, Логинов, а что тебе известно о Родионове? Ведь мы, кажется, пытаемся общими усилиями найти его убийцу?

– Мне кажется, что ты на верном пути. Это может прозвучать довольно цинично, но смерть Татьяны Филимоновой лишний раз подтвердила, что связь между убийством Родионова и Жуковыми существует. Но вот какая? Думаю, что об этом мне расскажет Манджинян. Может быть, даже сегодня утром. Ты только посмотри в окно, видишь, уже светает, а мы до сих пор не спим…

– Нет, подожди. Ведь ты же знаешь что-то о Филимоновой, я это чувствую.

– Знаю. И теперь, когда ее нет, я, наверное, действительно скажу тебе кое-что.

– Не надо. Хочешь, я угадаю? – Наталия приподнялась на локте и включила лампу. Логинов зажмурился. – Она какой-нибудь лейтенант или майор КГБ. В прошлом. Ведь так? И Филимонов, зная об этом, надеялся на нашу встречу. Но почему он был так заинтересован в этом деле?

– Я разговаривал с ним, когда мы здесь ждали тебя. И знаешь, что он мне сказал?

– Откуда же я знаю?

– Он хоть и тихий на вид, но рыжий. А рыжие, они все темпераментные. Если бы ты только слышала, с каким жаром он рассказывал нам с Сапрыкиным о Жукове, как он восхищался им, как жалел, что мы с ним не были знакомы. Он по-человечески был привязан к нему и очень переживал, когда узнал, что тот погиб. Они с женой пытались прийти на похороны, но натолкнулись на стену. Никто ничего не знал ни о похоронах, ни подробностей катастрофы. И, что самое удивительное, не было ни одного родственника. Родителей, правда, ни у того, ни у другого не было, но Родионов-то был! И он, как назло, оказался в это время у черта на рогах – аж в Индии! Он же по образованию геофизик.

– Думаю, что неплохо было бы установить, кто отправил его в эту командировку. И в Москву, и в Индию. Кто за всем этим стоял. Вполне вероятно, что это тоже имеет какое-то значение. Ведь не случайно дело Жуковых замяли, да так, что никто не знает, где их могила.

– Хорошо. Я поручу проверить документы по этой командировке. Кажется, это имеет отношение к архиву института «Нефтегеофизика». Завтра же днем мы будем знать фамилию директора или зама.

Наталия обратила внимание, что Логинов впервые, пожалуй, применил в их разговоре слово «мы». «Мы будем знать…» Ей было приятно от сознания, что ее тоже приняли в свою игру. Игру профессионалов.

– Но это еще не все… Подожди, мне нужно тебе кое-что показать. – Она выскользнула из-под одеяла и вышла из спальни. Вернулась с фотографиями и разложила их на постели. – Смотри. Вот эти я сегодня взяла у Валентины, а эти, в рамках – таскала повсюду с собой такую тяжесть! – сняла со стен в квартирах Жуковых и Родионова.

– Где-е?! – воскликнул Логинов, не веря своим ушам.

– Где слышал. Ты что же думаешь, я ходила в кино или парикмахерскую? Я работала, Игорь, как и ты. Поэтому и ужин приготовить не успела.

– А отбивные? И курица жареная.

– Да я же принесла их из ресторана.

– Надо же, а я все думал, куда же ты все это могла запрятать, что я целый вечер искал, да так и не нашел.

В такие минуты Наталия сожалела о том, что допускала мысль о возможной измене Игоря. Ей даже стало смешно, что она приревновала его к Валентине, к этой девочке, которая так нуждалась в тепле… Но она была во время ужина так красива, так сексуальна в розовом халате, слегка распахнутом и не скрывающем нежной выпуклости груди и затененной, полной тайны, ложбинки… И это тонкое лицо с прозрачной кожей, пухлым ртом и большими потемневшими от страданий глазами, и эти волосы, блестящими вьющимися прядями спускавшиеся от виска к плечам, на которых сверкали капли воды…

– Я хочу спать, – прошептала она, понимая, что в ее положении уже говорить что-либо бесполезно.

Она проснулась в пять часов и поняла, что больше не хочет спать. За окном было серое безжизненное утро. Надо было срочно что-то приготовить и успеть съездить к Филимонову. Она потушила овощи с мясом, провела почти целый час в ванне, затем, спрятавшись в кабинете, уложила феном волосы, сделала себе макияж, надела свое любимое черное платье с кружевным воротничком, делавшее ее хрестоматийной учительницей музыки, оставила записки Логинову и, отдельно, Валентине и вышла из дому.

Она гнала от себя мысль о возможном союзе, который могли заключить между собой два обнаженных тела, оставшиеся в тихой сонной квартире. Но борьба с ревностью – неравная борьба. Ведь она же сама привезла сюда Валентину, поэтому пусть все происходит естественно, само собой. Если Логинов позволит себе что-то, то, значит, он уже не Логинов. Она выставит его за дверь безо всякого сожаления. Если же Валентина позволит ему это сделать, то он все равно оставит ее у себя. Она ни в чем не виновата. Как не виновата в том, что у нее чудесное лицо, восхитительная фигура и голос, который сводит с ума. Она тоже имеет право на счастье.

Филимонов буквально почернел. Он открыл дверь и был сильно удивлен, когда увидел ее на пороге.

– Извини, это я во всем виновата. Прости, если сможешь… – Наталия в каком-то порыве почти ворвалась к нему в квартиру и обняла его. Но она обнимала не этого убитого горем мужчину, а того симпатичного и не очень умного рыжего парня, каким он был еще вчера, когда советовал ей встретиться с женой.

И он, словно копивший в себе всю ночь слезы, разрыдался у нее на плече. Ведь никто не догадался прийти к нему и вот так просто обнять и прижать к себе, чтобы поделиться своим физическим теплом. Люди боятся увидеть чужое горе и поэтому не умеют себя вести, не знают, что сказать. И даже если человек, которому не хочется жить, говорит, что ему надо побыть одному, это не всегда правда. Он и сам подчас не знает, что ему нужно…

Он успокоился уже в комнате, сел на стул, вытер носовым платком слезы и тяжело вздохнул.

– Я знал, что этим кончится, – вдруг сказал он, чем тоже удивил Наталию.

– Но почему?

– Это было связано с ее работой. Она уже более двадцати лет работала на Дзержинской. Когда я женился на ней, она мне ничего не сказала. Вообще-то мы с Татьяной совершенно разные люди. Я привык доверять и надеяться только на себя. Для меня борьба с невидимым врагом не существовала. Я в душе демократ. Не смейся. Это модное словечко не имеет ничего общего с тем, что происходит в моей душе. Я всегда был таким. И был у меня друг, тоже такой. Я уже тебе рассказывал о нем. Это Валентин Жуков. Светлая голова, умница, каких поискать. Поэтому я и завелся вчера, когда узнал, что ты копаешь… то есть ведешь расследование. Ты не думай, я понимаю, что ты делаешь это не ради развлечения. Как я уже, наверное, говорил, Сапрыкин рассказывал о тебе, о твоем таланте, но просил, конечно, чтобы я делал вид, что ничего не знаю. Но ты прости его, просто он тебя очень уважает.

– Послушай, Павел, а ведь я только что вспомнила, как ты предупредил меня о том, что и меня могут убить, и посоветовал мне заняться вязанием или вышиванием, помнишь? Значит, ты что-то знаешь…

– Что-то да. Но я трус. Я мог бы рассказать тебе это еще вчера, да захотел, чтобы ты поговорила с Татьяной. Она-то все равно больше меня знала. Только рассказала она мне про Жуковых примерно через полгода после того, как они погибли.

– Но что рассказала-то?

– А то, что тот человек, которого ты мне показывала вчера на фотографии… Словом, я его знаю. Видел несколько раз вместе с Татьяной. Они вместе работали. И он просил ее, чтобы она помогла ему устроить диверсию на том самом номерном заводе, на котором работал Валентин. Она отказывалась, но он ей сказал, что если не она, то все равно кто-нибудь другой ему поможет. Он сказал, что Валентин собирается в Германию, что его приглашают в Берлинский университет, в научную физическую лабораторию, и что надо помешать ему уехать, потому что он якобы может вывезти какие-то расчеты или документы на микрокассетах.

– И она поверила?

– Нет, конечно. Но она поняла, что Андрей, так звали этого типа, не шутит, что в городе можно найти несколько десятков таких иуд, которые так помогут, что Валентина не то что уволят, а вообще посадят. Вот поэтому она и согласилась. Ей нужно было только проникнуть в его заводскую лабораторию и отвинтить несколько кранов с каким-то газом. Я в этом не разбираюсь, как и она.

– И она открыла?

– Да. Но перед этим она тайно ото всех, даже от меня, встретилась с Валентином где-то за городом, в лесу, и сказала ему обо всем, объяснила ситуацию. И тогда он сам рассказал, что именно она может сделать, чтобы и его уволили, но не посадили, и ее оставили в покое.

– Но кто он такой и почему она так испугалась?

– Потому что у этого Андрея был покровитель, некий Трегубов, генерал КГБ, человек, одного слова которого было достаточно, чтобы уничтожить кого угодно. Но он был гомосексуалистом и положил глаз на Андрея. Не знаю, что уж между ними произошло, но, скорее всего, Андрей с ним объяснился и предложил ему другую форму общения. Не уверен, что это происходило на сексуальной почве, скорее всего, у этого Андрея был более могущественный покровитель в Москве, который, кстати, устроил ему работу в Берлине, где Андрей долгое время жил. Может, это даже был его отец. Вот только непонятно, зачем ему было после Германии возвращаться в Россию, да еще и в такую дыру, как наш городок.

– А что произошло с Жуковым?

– Татьяна все сделала так, как он велел, следуя точным инструкциям, нажала на какие-то кнопки, отвинтила что-то, плеснула кислоты в какую-то большую колбу… Был скандал. Но, как Валька и спрогнозировал, его просто понизили в должности. Не уволили. Хотя он поседел за пару дней. А я, когда узнал об этом, неделю с Танькой не разговаривал.

– Скажи, ты имел в виду именно эту информацию, когда говорил, что она тебе рассказала про Жуковых спустя полгода после их смерти?

– Нет. То, что я сейчас рассказал, старая история. Дело, что называется, прошлое.

Раздался звонок в дверь. Оба вздрогнули, словно их застали за чем-то постыдным.

– Это, наверное, из похоронного бюро, я вызывал.

Наталия вся внутренне сжалась. Ее вновь вернули в реальность.

Филимонов пошел открывать. Послышался какой-то хлопок, и следом раздался стук, какой бывает при падении на пол. И тишина.

Наталия, еле переставляя ноги, сделала несколько неслышных шагов по направлению к прихожей и, выглянув, увидела лежащего ничком на полу Павла. И звук убегающих шагов. Она бросилась к кухонному окну, выходящему во двор, но ничего, кроме отъезжающих белых «Жигулей», не увидела. Машина была без номеров.

Она вернулась в прихожую и опустилась на пол перед Павлом, перевернула его на спину и увидела большое, мокрое от крови пятно на груди. Он, бедняга, даже глаза не успел закрыть. Выстрел, и снова из пистолета с глушителем. И как раз в тот момент, когда Павел собирался поведать ей о том, о чем рассказала ему жена спустя полгода после гибели Жуковых.

Она посмотрела на часы: восемь. Логинов мог уйти, но мог и остаться.

Она позвонила домой. Трубку долго не брали. «Спят, наверное». Наконец она услышала голос Игоря:

– Логинов у телефона.

– Это я.

– Ты?! – Пауза, затем вопрос: – Что случилось? Ты где?

– Я у Филимонова. Ему только что кто-то позвонил, он думал, что из похоронного бюро, пошел открывать, а я в это время находилась в большой комнате. – Она перевела дыхание, представляя Логинова, лежащего в гостиной на диване в объятиях Валентины. – Его убили. Так же, как и Родионова, как и Татьяну. Выстрелом из пистолета в грудь. Пистолет с глушителем. От дома только что отъехали белые «Жигули» без номеров.

– Оставайся там, я сейчас приеду! – Как часто она в последнее время слышит эти слова. От них веет смертельным холодом.

Глава 11

ДОЖДЬ

Дождавшись прибытия Логинова, Наталия рассказала в двух словах, что произошло, и поспешила уехать. Она боялась смотреть в глаза даже Сапрыкину, боялась, что о ней скоро будут говорить – пусть даже и в узком кругу – «приносящая смерть». И это будет правдой. Сколько смертей уже связано с ее именем? Страшно подумать!

Она вернулась домой. Застала Валентину врасплох – та как раз вышла из ванной в чем мать родила. Увидев Наталию, покраснела и снова исчезла в ванной. А когда вышла, то нашла ее плачущей на кухне.

– Что-нибудь случилось? – спросила она, подходя осторожными шажками сзади, испытывая жгучее желание как-то помочь, успокоить. Они на время как бы поменялись местами.

Наталия повернулась к ней и внимательно посмотрела в глаза: как прошло утро? Было что-нибудь между ними или нет?

– Случилось… Погиб Филимонов, тот самый, чью жену убили вчера днем в поликлинике.

Валентина села на стул и опустила голову. Наталия взглянула на светлый пробор в ее волосах и подумала о том, что многое бы отдала, лишь бы узнать, что там, в этой красивой головке? О чем она думает? И есть ли там место Логинову? Ей было больно и за эти мысли, и за смерть славного рыжего Филимонова.

– Звонят, – услышала она и очнулась. Вздрогнула. Один звонок она уже сегодня слышала. И он закончился выстрелом.

– Подожди! – вскрикнула Наталия и преградила Валентине дорогу. – Я пойду сама открою. Возможно, это пришли по мою душу.

Но Валентина не поняла, что именно она имела в виду.

Увидев через глазок стоящую на пороге Оленину, Наталия облегченно вздохнула. Ольга Константиновна отвлечет ее от невеселых раздумий и даст, возможно, пищу для ума.

Она открыла дверь.

– Вы извините, что я заявилась так не-ожиданно, но мне в голову пришла совершенно дикая мысль. Только пообещайте, что не обидитесь на меня.

– Постараюсь. Проходите, пожалуйста.

Оленина выглядела более элегантно, чем вчера. На ней было строгое черное пальто и белая шляпа с широкими полями. В руках – небольшая сумка молочного цвета с позолоченными пряжками, а на ногах – белые полусапожки.

Увидев Валентину, она начала пятиться.

– Что с вами? – Наталия обернулась и, поймав ненавидящий взгляд Валентины, поняла всю свою неосторожность: она не должна была допустить, чтобы они встретились.

– Да это же та самая девица, о которой я вам рассказывала! Как она здесь оказалась? – вполголоса проговорила Оленина, чтобы Валентина, которая тотчас ретировалась в кабинет, ничего не услышала.

– Я пригласила ее к себе пожить. Ей страшно одной после смерти дяди.

– Значит, когда мы с вами вчера разговаривали, она уже была здесь?

– Нет, ее не было, – ответила Наталия, хотя прекрасно понимала, что именно имела в виду Оленина, задавая этот вопрос: ее интересовало, как долго Валентина живет у нее.

– Как-то все переплелось, вы не находите?

– Да уж… Вот я вчера узнала, что вы были знакомы с Филимоновыми, кажется, по-соседски, так?

– Так, а почему, собственно, были?

– А потому, что их уже нет в живых. Их убили. Точно так же, как и Родионова.

– Убили? Где?

– Татьяну – в поликлинике, пока мы с вами распивали чаи, а Павла сегодня утром, дома. Кто-то позвонил, он открыл дверь, и все…

– Какие страшные вещи вы рассказываете! А я ведь к вам пришла, выходит, по такому пустяковому делу.

– Да вы не обращайте внимания, жизнь-то идет, кто-то умирает, кто-то рождается… Давайте, я положу вашу шляпу вот сюда.

В гостиной Оленина то и дело смотрела на дверь, ведущую в кабинет.

– Ну и какое же у вас ко мне дело? Наверное, вы все-таки решили купить пианино? – попыталась пошутить Наталия.

– Нет, но речь действительно пойдет именно о нем. Вы не могли бы мне сказать, у кого вы его купили?

– Нет, – сразу, не раздумывая, ответила Наталия, не желая никуда впутывать несчастного Борисова, который наверняка вляпался в какую-нибудь грязную историю, прежде чем у него появился этот «экспонат». Она даже вполне допускала и то, что этот тихий алкоголик у кого-то его украл. К примеру, у знакомых или родственников Олениной.

– Вы понимаете… Таких инструментов в городе было несколько. Около пяти.

– Вот как? И откуда же они появились?

– Их привезли в сорок пятом наши военачальники из Германии. Четыре стоят сейчас на моей даче, был еще и пятый инструмент, но его украли полгода назад. Если вы не будете возражать, я попрошу вас открыть крышку. Если этот инструмент мой, то там внутри, на зеленом фетре должно быть довольно большое чернильное пятно фиолетового цвета.

– Хорошо, сейчас посмотрим…

Наталия, постучавшись, вошла в кабинет, откуда сразу же вышла Валентина и, ни на кого не глядя, заперлась в ванной.

– Какая-то она у вас дикая, – бросила на ходу Оленина, уверенно, как к себе, входя в кабинет. Однако, вовремя опомнившись, остановилась и даже спрятала руки за спину, чтобы, наверное, не опередить хозяйку. Наталия открыла крышку и увидела чернильное пятно. «Ай да Борисов! Ай да сукин сын!»

– Да, вот оно, можете сами убедиться. И раз оно действительно ваше, то я вам дарю его. Честное слово.

Ольга Константиновна снисходительно улыбнулась, показывая ровные белые зубы:

– Вы это серьезно?

– Вполне. Хотя я покупала его не для себя.

– А для кого же?

– Для одной знакомой. – Она имела в виду Елизавету Максимовну Бланш, которая обожала старинные вещи и была бы рада такому подарку. – Но когда оказалось, что его невозможно настроить, я решила от него избавиться.

– Но только вчера вы просили за него три миллиона, если мне не изменяет память.

– Правильно. Спрос рождает предложение, слыхали? А раз нет спроса, то забирайте даром. Тем более что вы мне симпатичны, во-первых, а во-вторых, вы же коллекционер… вас можно понять.

– В таком случае я тоже хочу сделать вам приятное и приглашаю вас сегодня, если это, конечно, возможно, на свою дачу. Только предупреждаю, что у меня нет транспорта.

– На дачу? Сегодня? Сейчас? – Лучшего места для человека, перенесшего утром сильнейший стресс, не могло и быть. – Я согласна. И готова выехать тотчас же. Вот только записку напишу, Валентину предупрежу и заправлю машину. Вы не пошутили?

– Нет-нет, что вы… У меня прекрасная дача с видом на Волгу, двухэтажная, с огромной верандой. Вы не поверите, но там еще сохранились астры, хризантемы и даже цинии. А рядом лес.

– Согласна и еще раз согласна. Поедемте. Мне просто необходима эта воздухо – и природотерапия. Валентина! – И она заметалась по квартире. – У меня есть одна жареная курица, две отбивных и булочки с корицей, правда, немного черствые. Но мы сможем по дороге заехать в магазин и купить что-нибудь еще.

Валентина, вышедшая из ванной на голос Наталии, посмотрела на нее вопросительно.

– Идем, я тебе кое-что скажу. – Наталия увела ее в кухню и сообщила о своей поездке. – Жалко, что у вас с ней такие отношения. А то бы поехали вместе.

– Да она меня ненавидит. Как можно вообще разговаривать с таким человеком?

– За тобой заехать? – спросила Наталия, пропустив это мимо ушей. – Как вчера?

– Нет, я доберусь сама. А если нужно будет, позвоню Игорю Валентиновичу.

– Вот как? – Жаркая волна снова обдала Наталию. «Значит, он уже дал ей свой номер телефона? Что дальше?…» Настроение было испорчено вконец. Но делать было нечего, в принципе все выглядело естественным и почти безобидным. Поэтому она даже попыталась улыбнуться: – Вот и хорошо. Но если я смогу, то все-таки заеду. Ключ у тебя есть?

– Есть. Спасибо.

– Пообедай обязательно, а то у тебя не будет сил. Ты обещаешь мне?

– Конечно. Тем более что здесь так вкусно пахнет.

…– Это государственная дача?

Проехав не больше сорока километров, они въехали в ворота дачного массива. Хвойный лес мок под дождем. Довольно широкая лесная дорога привела к большому двухэтажному особняку, огороженному металлической сеткой-рабицей. Возле крыльца действительно цвели кремовые хризантемы, бордовые и оранжевые с желтым цинии и всех оттенков розового и фиолетового астры.

– Нет, раньше была государственной, а теперь моя.

– Понятно. Результат приватизации? Вам можно только позавидовать.

– Так купите себе такую же. У нас здесь три дачи продаются, и намного лучше этой. – Оленина по-хозяйски открыла дом и стала носить туда сумки с продуктами. – Проходите, не стесняйтесь.

– Я немного подышу, хорошо? Вот, возьмите и мою сумку. Там консервы. А вы, как я вижу, собираетесь здесь остаться?

– Да, я и сегодня здесь ночевала. Тут тихо…

В доме было тепло и чисто. И если бы не большое количество пледов и подушек, напольных ваз с кленовыми листьями и деревянных, стилизованных под деревенскую старину лавок и стульев, можно было подумать, что находишься в городской квартире.

– Жалко, что вам нельзя выпить. У меня есть отличное домашнее малиновое вино. А то оставайтесь с ночевкой. Кроватей у меня достаточно, можно разместить человек тридцать.

– Неужели?

Ольга Константиновна захлопотала на кухне, а Наталия, сказав, что хочет посмотреть сад, вышла.

Черная туча, завалившись набок, закрыла полнеба. Дождь, казалось, зарядил на всю жизнь.

Наталия бродила по ухоженным дорожкам сада, то и дело оглядываясь: ей постоянно казалось, что за ней наблюдают. Неужели она подхватила, как насморк, паранойю? Чтобы освободиться от этого нездорового чувства, Наталия решила немного прогуляться по лесу. Выйдя за ворота, она вошла в мрачный, но прекрасный в своей естественной величественности и немного пугающей тишине лес и вдохнула полной грудью крепкий, настоянный на горьковатых земляных и хвойных ароматах влажный воздух. «Боже, как хорошо…»

И тут же чуть не вскрикнула, увидев приближающегося к ней человека. Он почти бежал к ней со стороны соседней дачи, которая почти точной копией возвышалась над аляповатым бетонным забором. Наталия бросилась из леса к калитке, но голос, который она услышала, показался ей знакомым, кроме того, ее несколько раз окликнули по имени.

– Борисов, ты? – Она почти столкнулась с ним, и они чуть не упали. – Ты что, ненормальный? Куда летишь? Напугал меня до полусмерти. Откуда и куда, признавайся, плут?

Борисов являл собой жалкое зрелище: в коричневой куртке из болоньи, вытертых добела широких, что называется, с чужого бедра, джинсах и вязаной черной шапочке; лицо, длинное, вытянутое, с длинным же носом какого-то красного, воспаленного оттенка, круглые голубые водянистые глаза с красными веками, совершенно безвольный опущенный рот и редкая рыжеватая щетина, свидетельствующая о крайней запущенности.

– Слушай, Наташа, как ты здесь оказалась? Я даже глазам своим не поверил, когда увидел твою шикарную машину. Ты что, знакома с этой мегерой? – Он явно имел в виду Оленину.

– Ну да, а что? Ты-то ее откуда знаешь? И вообще, что ты здесь делаешь? Если я не ошибаюсь, у тебя никогда не было своей дачи, да к тому же еще в таком месте.

– Ошибаешься, еще как ошибаешься. Видишь бетонный забор – это и есть моя дача. Но только бывшая.

– Продал?

– Если бы. Влип в одну историю, пришлось нанимать адвоката. Денег нет, так расплатился дачей.

– И что же ты здесь делаешь?

– Да адвокат попался порядочный, вошел в положение… Охраняю я, короче, эту дачу. Его дачу. А он мне еще и приплачивает.

– А почему не работаешь?

– Да кто ж меня с такой физиономией возьмет? Смеешься, что ли?

– Было бы желание… Если тебя отмыть хорошенько, приодеть и дать в руки скрипку.

– У меня пальцев нет. Трех. – Он достал из кармана куртки правую руку, и Наталия увидела, что на ней недостает указательного, среднего и безымянного пальцев. Она ахнула, представив вмиг весь тот ужас, который охватил этого человека в ту самую минуту, когда он осознал, что потерял практически все. Скрипач без пальцев? Ей сразу стала понятна и причина его падения. Алкоголь спасал его как мог. «Несчастный».

– Послушай, так это ты украл фоно у Олениной?

– Я. У нее их целая коллекция.

– А где? Я была в доме, там ничего нет.

– В углу сада стоит какой-то сарай, она держит там пианино, как скот. Ненормальная. Их там было пять, осталось четыре.

– Ты намерен украсть постепенно все остальные?

– Конечно. А зачем они ей?

– Вот пойду сейчас и спрошу. Только тебе лучше не показываться ей на глаза. Она вообще-то знает о твоем существовании?

– Знает о том, что я был хозяином. Но что я сейчас здесь живу и каким стал – думаю, нет.

– Да и вместе нас ей лучше не видеть.

– Стыдно?

– Нет. Просто она видела у меня дома то самое пианино, которое ты мне продал. И я решила ей его снова подарить.

– Ты что, с ума сошла? Даром? Вас, богатых, не поймешь. Она же богатая, у нее денег куры не клюют.

– Откуда?

– Всю жизнь из простого народа кровь пила. Партийная мафия. Сучка та еще…

– Вот как? А почему она одна? Она что, никогда не была замужем?

– Похоже, что нет. Мужики-то к ней сюда приезжали, все на «волгах», солидные. Но не уверен, что любовники. Подельники. Она, уж поверь мне, темная лошадка. Тебе с нее надо было тысяч пятьсот содрать…

– …и тебе отдать?

– А хоть бы и так. Все лучше, чем раздаривать. Вообще… – Он покачал головой, разве что не покрутил пальцем у виска. – Хотя давай, дари, она его все равно сюда привезет, а я его снова уведу. Позвоню Витьке Котельникову, у него грузовичок, и порядок…

– Смотри не попадись. Ну ладно, Борисов, – она поймала себя на мысли, что даже не помнит его имени, – мне пора. Если уж совсем невмоготу станет, приходи, я тебе всегда помогу. Только все-таки, перед тем как прийти, позвони, договорились?

– Позвоню. – И он быстро, ковыляющей походкой, двинулся к «своей» даче.

Бомж…

Глава 12

ГОЛОСА

Ольга Константиновна встретила ее на крыльце.

– А я уж заволновалась. Здесь места в такое время безлюдные. Пойдемте в дом, я приготовила салат и нажарила котлет. Да и у вас, наверное, аппетит появился. Щечки вон какие стали.

Оленина была в черных брюках и белом свитере. Лицо довольно симпатичное, но взгляд какой-то настороженный. Наталия подумала о том, что, вполне возможно, сегодня она узнает что-нибудь новое о Родионове. Ведь он наверняка бывал здесь, и не раз.

– Сергей Иванович часто сюда приезжал, ему нравился и сам дом, и место. Он, как и вы, подолгу гулял по лесу. Был поэтом в душе.

Наталию покоробило от этого портретно-психологического клише.

– Он ощущал себя министром? – спросила она.

– И да, и нет. Да, потому что считал себя ответственным за многое, а нет, потому что был человеком простым и старался держаться со всеми на равных. Кому-то это нравилось, а кому-то нет.

«Какие дежурные фразы. Такое впечатление, как будто она не знает, о ком говорит. Точно такую же характеристику можно прочитать в любом некрологе».

– Как вы думаете, у него были враги?

– Не знаю. Среди непосредственных коллег по работе – нет, это точно. У них маленький штат, всех посокращали, все знают друг друга давно. Конечно, к нему обращались и из Союза композиторов, и писатели, и художники – всем нужны деньги, но, сами знаете, государство выделяет такие крохи.

Она говорила газетными фразами и уже очень скоро набила оскомину своими умозаключениями, касающимися деятельности Сергея Ивановича. Ни одного живого слова не прозвучало в его адрес. Словно он был мумией, от которой смердило консерватизмом и полнейшей бездеятельностью.

– Можно один откровенный вопрос?

Ольга Константиновна, резавшая в это время пирог с изюмом, замерла.

– Я уже поняла, о чем вы хотите спросить. Да, я была ему близким человеком. Подолгу жила у него.

– Я имею в виду, были ли между вами близкие отношения, какие бывают у мужчины и женщины.

– Разумеется, как и у всех. – Она покраснела, но даже эта краска мнимого стыда не произвела впечатления: Наталия не верила ни единому ее слову. Скорее всего, они ограничивались совместными ужинами и разговорами. «Ну не мог такой мужчина, каким был Родионов, спать с этой, действительно, как сказал Борисов, мегерой». В ней напрочь отсутствовало тепло. Она была холодна как лед. Рассудительна, умна, но не более того. И уж, конечно, не могла заполнить ту брешь в жизни Сергея Ивановича, которая называлась одиночеством.

Разговор, хотя и бестолковый, длился довольно долго, и Наталия стала уже жалеть о своей поездке: минутный порыв, связанный с желанием прийти в себя после смерти Павла, обернулся пустой тратой времени и раздражением в адрес этой серой, неинтересной женщины, которой судьба послала такого необыкновенного во всех отношениях Родионова, а она так и не поняла его душу.

– Вы знаете, мне пора. Спасибо за все. Только вы не показали мне самого главного.

– Что именно?

– Вашу драгоценную коллекцию пианино. Где она? Я побывала во всех комнатах, но ни одного инструмента не увидела.

– А… Пойдемте, покажу. Это в саду, в летней кухне.

– А вы позволите мне немного поиграть?

– Конечно, если сможете извлечь более или менее приятный звук.

Они вышли из дома и по дорожке направились в самую гущу сада, за которым открывалась большая поляна, заросшая травой. Возле забора стоял небольшой деревянный домик, покрытый полуразвалившейся крышей.

– И вот здесь вы держите свою коллекцию? – вырвалось у Наталии, которая представила себе, в каком же состоянии могут находиться пианино в дождь, снег и ветер.

Когда она перешагнула порог дома, в нос ударил застарелый запах плесени и затхлости. С потолка капала вода – на улице-то шел дождь.

– Странно. – Наталия подошла к одному, чуть прикрытому мешковиной инструменту, раскрыла его и села на высокий деревянный ящик с остатками гнилых яблок. – Вы позволите мне побыть здесь одной. Здесь такое странное место.

– Пожалуйста, – пожала плечами Оленина и вышла, тихо притворив за собой дверь.

«Старая дура, так испортить инструменты…» Все четыре пианино представляли собой полурассохшиеся, позеленевшие от влаги деревянные ящики. Гробы.

Наталия достала из кармана плаща маленький диктофон и включила его: сосредоточилась и взяла первый аккорд до-диез минорной прелюдии Рахманинова. Но вместо него услышала какое-то хриплое густое и надсадное хоровое пение: так поют обреченные на смерть узники. Первоначально задуманная прелюдия постепенно сменилась расхристанными джазовыми диссонансами, которые быстро превратили этот курятник в пивную; те же двое, что и в прошлый раз, говорили на немецком, то и дело оглядываясь, словно боясь, что их могут услышать.

Наталия, увидев кружки с пивом, почувствовала, как у нее пересохло во рту, она бы и сама была не прочь оказаться там, чтобы подышать чужим воздухом и попить немецкого пива. Но продолжала играть, слушать, смотреть и думать. Ногой она отстукивала ритм, покачиваясь всем телом, и постоянно сдерживала себя, чтобы не встать и не подойти к стойке бара. Когда же брюнет, которого, как ей теперь было известно, звали Андреем, встал и, кивнув в знак прощания, вышел из пивной, Наталия подняла руки вверх и зажмурила глаза. Этот переход из видений в настоящую жизнь был не всегда плавным. И порой она боялась того, что, закончив играть, не вернется в реальность, а останется где-нибудь наедине с убийцей.

Но, открыв глаза, Наталия облегченно вздохнула. Диктофон, стоящий на крышке фортепиано, продолжал работать. В дверь стучали. Наталия быстро перемотала пленку, чтобы послушать, и была просто потрясена, когда услышала знакомые голоса. «Получилось!»

– Я же говорила вам, что они расстроены, – говорила Ольга Константиновна, почти врываясь в дом и ища глазами источник вдохновения своей гостьи. – Не понимаю, что вам здесь так понравилось?

– Ваша коллекция. – Наталия уже успела спрятать в карман диктофон и теперь могла спокойно выйти. – Они что, все совершенно одинаковые?

– Кто?

– Пианино.

– Почти. У них непохожий рисунок инкрустаций. Ангелы – где два, где один, где три…

– А вам сколько нужно? – не задумываясь, спросила Наталия и вдруг увидела направленный на нее жесткий взгляд совершенно безумных глаз. – Что с вами? Я вас чем-то обидела? – испугалась она, ничего не понимая.

Но Оленина на этот раз промолчала. Она круто развернулась и быстрым шагом пошла в дом.

– Я соберу вам в дорогу, – донеслось до Наталии, которая едва поспевала за ней.

Она вернулась, когда Наталия уже сидела в машине и разогревала мотор. В руках у Ольги Константиновны была корзинка, полная еды.

– Здесь пирожки, а это икра из баклажан. Вы уж извините, если что не так…

– Что вы, я хорошо отдохнула. Вот только не поспала. А это что?

– А это термос с кофе. Мало ли что может случиться в дороге. Сейчас я открою ворота.

Они, можно сказать, сердечно попрощались, и Наталия медленно выехала на дорогу. Она общалась с этой женщиной целый день, но так до конца и не смогла ее понять. «И зачем я только сюда ездила? Я с таким же успехом могла навестить Сару, которая живет за городом, только в более роскошном доме. И у нее под окнами не хризантемы, а розы. И в доме розы, и в зимнем саду…»

Наталия посмотрела на часы: половина седьмого! Как же быстро пролетел день!

В городе она была около восьми. Заправилась уже у самого въезда. Хотела отъехать от станции, как гнусная физиономия заполнила собой все пространство в окне:

– Красавица, дай закурить.

– Да пошел ты… – Она попыталась поднять стекло, но мужчина, брызгая на нее слюной, оказался упрямым.

– Да подожди ты! У нас машина сломалась, мы стоим здесь уже вторые сутки… Жрать охота, есть, пить… Мы же не бандиты какие, по-хорошему просим. – И он состроил такую уморительную рожицу, что у Наталии от сердца отлегло. Она молча перегнулась назад, уцепила, не глядя, ручку корзинки и протянула ее мужчине:

– Берите. Вас сколько?

– Да вообще-то я один. Но я все съем, смогу, честное слово. – Он помог ей открыть машину и принял из ее рук корзину. – Ну и запахи! Господи, не перевелись еще на земле русской добрые люди. Не знаю, как тебя и благодарить. Хочешь, подарю тебе что-нибудь на память?

– Что? – улыбнулась она ставшему ей симпатичным парню. – Ты откуда?

– Из Сызрани. Держи. – Он достал из кармана брелок: футбольный черно-белый мяч. – Дарю. От Сырова. Я Сыров из Сызрани. Очень просто запомнить.

– Спасибо. Может, позвонить куда? Не до снега же будешь здесь маяться.

– Да мой напарник должен скоро приехать с техпомощью. Вот жду… Ты себе представить не можешь, как он обрадуется жратве. – Он неожиданно чмокнул ее в щеку. – Будь спок.

В гардеробе ее узнали. Пожилой мужчина в ливрее принял у нее плащ:

– Добрый вечер. Вам понравилось, смотрю, у нас?

– Да уж… особенно девушка, которая поет.

– Хорошо поет. Я вот тоже иногда запру здесь все, встану под дверями и смотрю на нее, смотрю и слушаю. А вы все одна и одна…

– Судьба у меня такая. – Она подошла к зеркалу и подкрасила губы. Вспомнила, как ее поцеловал шофер-дальнобойщик, и засмеялась.

Рейна она увидела сразу и прямиком направилась к его столику.

– Не ждали меня так скоро?

Рейн, которого было трудно разглядеть на фоне пустых бутылок из-под пива, улыбнулся: он был рад ее приходу.

– Я думал, натрепала.

– Что-о?! Что за слово?

– Пардон. Я уже готов. Ну что у тебя, ласточка?

– Слушайте. – И она, поставив прямо перед его носом диктофон, включила его. Голоса раздавались чуть слышно.

– Нет, пойдем-ка отсюда. В коридор, там поспокойнее.

Они вышли и устроились на подоконнике. За синим стеклом чиркали красными и желтыми огнями автомобильные фары. А здесь, в ресторанном холле, было тепло, сухо и уютно.

Рейн сосредоточенно молчал и слушал разговор мужчин, не подозревая о его происхождении. Это было чудо, о котором знала только Наталия.

Когда запись кончилась, Рейн сказал:

– Доставай ручку. Записывай.

– Вы что же, запомнили наизусть?

– Разумеется. Итак:

«– Нет, нас никто не слышит. Хватит пить, ты уже и так пьян, как свинья. Говори фамилию, адрес – и расстанемся. Обещаю, что больше никогда к тебе не приду.

– А мне не нравится, как ты со мной разговариваешь. Кто ты такой (здесь непереводимая грязная ругань), чтобы так со мной разговаривать? Сначала покажи деньги.

– Я тебе их только что показывал.

– Тогда давай сверток сюда.

– Все? Теперь успокоился? Говори.

– Жуков Сергей Васильевич. Театральный разъезд, 36, квартира 4.

– И это все?

– Все. Я пойду?

– Если ты меня обманул, сукин сын, я достану тебя из-под земли.

– Это слова моего отца. Он сам делал эти штуки.

– Поменьше болтай, Густав… Все. Расходимся».

Рейн замолчал. Наталия смотрела на него, широко раскрыв глаза.

– Неужели вы все это запомнили? Слово в слово?

– У меня хорошая память. Только я не понял, при чем здесь Жуков?

– А это уже вас не касается.

Она сообразила, что сказала это напрасно, уже после того, как Рейн больно схватил ее за руку и притянул к себе:

– Ах ты, маленькая дрянь, ты просишь меня об одолжении, я, как идиот, работаю, перевожу эту галиматью, а она мне еще будет грубить…

– Извините. – Она скорчилась, пытаясь вырвать руку, от боли у нее потемнело в глазах. – Я не хотела вас обидеть, просто терпеть не могу, когда вмешиваются в мои дела. А что касается работы, то я могу вам заплатить.

Раздался стук падающего тела – это Рейн отлетел в угол и со всего маху врезался носом в косяк двери, ведущей в женский туалет. Брызнула кровь. Желтая ковровая дорожка через мгновение стала напитываться красным. Наталия медленно повернула голову, боясь получить точно такой же удар, после которого она наверняка попадет в мир иной.

– Сколько она тебе должна? – услышала она низкий мужской голос и узнала в человеке, стоящем к ней спиной, вчерашнего мужчину.

– Нисколько, – прохлюпал Рейн и выплюнул себе на грудь сгусток крови. – Она мне ничего не должна. Прошу меня извинить. – Он с трудом поднялся и, держась окровавленными руками за стену, пошел в мужской туалет.

– Напрасно вы так, – запекшимися от волнения губами пролепетела Наталия, внутренне содрогаясь при мысли, что будь она на месте Рейна, то умерла бы на месте. – Это я во всем виновата. Я спровоцировала его… Он действительно перевел мне кoe-что, и это я обязана ему, а не он мне.

– Но мне показалось, что он вел себя несколько грубо. Или я ошибаюсь?

– Я должна ему помочь. Извините. – Наталия, шарахнувшись от незнакомца, рванула на себя ручку мужского туалета. Она меньше всего тогда думала о том, что может за этим последовать. Увидев Рейна, умывающегося над раковиной, она подошла к нему сзади и положила руку на плечо: – Вы должны извинить меня. Я не знаю этого человека.

Рейн повернулся к ней, лицо у него было как у раненого животного, в глазах стояли слезы. Он склонил голову набок и поцеловал ей руку.

– Вы такая красивая, Катя…

– Я не Катя.

– Ну и что, знаете, как в анекдоте: все равно красивая. Понимаете, это я во всем виноват, завожусь с пол-оборота. Вы можете мне, конечно, не поверить, но я желал вам помочь, больше того – мне было приятно вам помочь. Но я просто хотел спросить, а при чем, собственно, здесь Жуков?

Вошедший неслышно мужчина в сером костюме подошел к Наталии и взял ее за локоть:

– Вам лучше отсюда уйти. Он пьян и все равно не оценит вашего желания извиниться. Я могу вас проводить.

От его голоса у нее по коже пробежала прохладная волна не то страха, не то желания. Он ей нравился, этот мужчина. Она хотела его. Хотела вчера, хочет сегодня. Но она должна держать себя в руках.

– Нет, я, пожалуй, побуду еще какое-то время в ресторане.

– Как вас зовут?

Она удивленно вскинула брови и быстро вышла. Но возвращаться в зал ей не хотелось. Она спустилась в гардероб, оделась и вскоре уже стояла на крыльце и вдыхала холодный морозный воздух, асфальт под ногами блестел тонким ледком. Откуда-то сверху опустилась на одну ночь зима…

Сиреневый «Опель» от морозца стал перламутровым, словно сделанным из стекла или фарфора.

– Так как вас зовут?

Она вздрогнула и повернула голову. Он был уже в черном длинном пальто. Лицо бледное, с красивыми серыми глазами и волосами, искрящимися, как серебро.

– Как вы здесь оказались? – спросила Наталия, дрожа всем телом. Она не могла спокойно находиться в его присутствии. Она почувствовала, как к щекам прилила кровь.

– Вышел через другую дверь, чтобы успеть догнать вас.

– Вы на машине?

– Конечно. А это, наверное, ваша машина? Сиреневая, роскошная… Вы кто?

– Никто. Безработная.

– Не верю.

– Я всего пару месяцев как безработная. Мне нравится быть безработной…

Он не дал ей возможности договорить. Обнял ее и поцеловал, но только уже не в висок, а в губы. Он делал все то, о чем она мечтала. Она почувствовала себя маленькой девочкой в его сильных объятиях. Что-то властное было в его движениях, во всем его поведении, и это нравилось Наталии…

Глава 13

ЖЕСТЯНЩИК

– Ты не будешь против, если я зажгу свет?

– Нет. Я тоже хочу увидеть тебя, – отозвалась Наталия и не узнала своего голоса. Она изменилась. Она это ощущала каждой клеточкой своего тела. А еще она чувствовала его всем телом, спиной, затылком, бедром, прижатым к его бедру.

Она не помнила, сколько прошло времени. В квартире было тихо. Слышалось только их дыхание.

Вспыхнул свет. Наталия закрыла лицо руками. Потом постепенно, палец за пальцем, стала отпускать, пропуская свет и привыкая к своему новому состоянию. Наконец она разжала пальцы и увидела себя в небольшой комнате, лежащей на кровати с мужчиной. Его звали Сергеем.

– Тебе сколько лет? – спросила она, поворачиваясь к нему всем телом и всматриваясь в его глаза. – Скажи.

– Не знаю. Мне кажется, что я уже давно живу.

Она провела ладонью по его животу и скользнула по бедрам.

– Ты живешь один?

– Один.

– Поэтому такой худой?

– Наверное.

– А где ты работаешь?

– В гараже. Ремонтирую машины. Так что считай, что у тебя теперь есть свой личный мастер. Жестянщик.

– А можно я тебя так и буду звать?

– Жестянщиком?

– Да. Потому что ты жесткий. Ты мне нравишься, Жестянщик. Я еще вчера хотела тебе это сказать, но не имела права. Да и сейчас не имею права.

– Ты замужем? – Он провел рукой по ее голове и поцеловал в макушку. – Наташа, почему ты молчишь? Скажи, ты не свободна?

– Не знаю. Свободна, наверное… – Она представила себе, как сейчас в ее квартире занимаются любовью Валентина (почему-то непременно в черном платье) и Логинов в гостиной на диване…

– Ты была недавно с Логиновым. Он твой муж?

Она посмотрела на него снизу вверх и коснулась пальцем его верхней губы:

– Нет. Но он живет со мной. Я его кормлю. Мы вместе.

– Ты сейчас уедешь домой и ляжешь с ним в постель?

– Нет. Я же с тобой.

– У тебя много мужчин?

– Нет. Только он и ты.

– А ты не могла бы все оставить как есть?

– Как это?

– Раздвоиться. Мне от тебя ничего не нужно. Я привык быть один. Только чтобы ты иногда лежала вот так, рядом, чтобы я обнимал тебя за талию и гладил тебя по волосам. Что ты делала в ресторане?

– Рейн переводил мне одну пленку.

– Ты пианистка, я знаю.

– Откуда?

– Я вообще многое о тебе знаю. Ведь ты – подруга Сары Кауфман, так?

– Ты и с ней знаком?

– Нет, но знаю.

– Я не хочу говорить. – Она обвила руками его шею и поцеловала. – Я согласна.

– На что?

– На все. Чтобы раздвоиться. Хочешь, я буду любить тебя?

– Хочу.

– А теперь проводи меня, пожалуйста, домой.

Но она уехала от него только под утро. Они выпили по чашке кофе, и он довез ее до ресторана, возле которого стояла сиреневая машина.

– Я не хочу уезжать, но у меня завтра тяжелый день. Вернее, уже сегодня.

– Но ты же приедешь ко мне?

– Конечно. Завтра. Вернее, уже сегодня. И вообще: у меня же есть твой телефон.

– А у меня твой. Постой, не торопись… – Он прижал ее к себе. – Ты должна знать… у меня очень давно не было женщины. Это правда. И оказался в этом ресторане я не случайно. Ты должна это знать.

Она уже давно каталась по городу, а голос Сергея продолжал звучать у нее в голове. Счастье оранжевым апельсином сияло в душе. Она была влюблена в этого молчаливого человека. Ей нравилось целовать его в упругие горячие губы, смотреть в его внимательные серые глаза, гладить его тело…

Она открыла дверь своими ключами и стремительно вошла в гостиную. Валентина спала одна, поджав под себя ноги и свернувшись, как котенок, калачиком. Бледный утренний свет делал ее лицо необыкновенно нежным. Как мог Логинов не заметить это?

Но его нигде не было. Больше того, по тому количеству еды, которое Наталия нашла на кухне, она поняла, что его и не было вовсе.

«Неужели он видел, как я садилась в машину к Сергею?»

Она вошла в ванную, заперлась и пустила горячую воду. Влила в ванну полфлакона миндального масла и легла, постанывая от удовольствия. Разглядывая свое тело, она представляла себе, как до него дотрагивается Сергей. Логинов у нее почему-то ассоциировался с моргом и милицейскими погонами. «Смогу ли я раздвоиться? Смогу».

Лежа в постели и не в силах уснуть, она смотрела на голубоватый прямоугольник окна и думала о том, что предпримет утром, когда проснется. Во-первых, она должна узнать, кто живет по адресу: Театральный разъезд, 36, квартира 4. И кто такой Сергей Жуков?…

Она подскочила в постели. Звон ключей. Это ее пришли убить. Но за что?

Она вся сжалась в постели. Зажмурилась. Кто-то вошел в комнату. Сел на кровать. Взял ее за плечи.

– Ты прости меня, я задержался, – услышала она над самым ухом. – Я же знаю, что ты не спишь… что ты не можешь без меня заснуть. Но у меня были важные дела.

Она открыла глаза. Ее, как легкую куклу, держал в своих сильных руках Логинов. Он был в пальто, холодный и пахнувший морозом. Арбузами.

– Ложись, Игорь… Холодно… Поговорим завтра…

– Нет, скажи сначала, что ты меня простила, тогда я лягу.

– А разве ты не хочешь есть?

– Это не важно.

– Дело в том, что если мужчина, который сейчас сидит у меня на постели, не хочет есть, значит, это не Игорь Логинов, которого я хорошо знаю.

– А кто же?

– Другой мужчина.

– Неправда. Других мужчин, которые могли бы сидеть на твоей постели, быть просто не может.

– Тогда пойдем, я покормлю тебя. Тем более, как ты и сам говоришь, я не сплю. Ты узнал?

– Узнал. Фамилия директора института «Нефтегеофизика» – Фокин Илья Ильич. В 1981 году именно он подписывал все документы по выезду Родионова в Индию. Он же и отправил его в Москву.

– Мне нужны телефоны. Позволь, я сама к нему пойду?

– Ничего не получится. Его нет. Он в Москве, в командировке.

– Давно? Когда приедет?

– Знаешь, что в нашем деле плохо? То, что когда надо все быстро, то получается медленно. Если честно, то я еще пока не нащупал ни одной нити. И никто из наших ничего не понимает: как могут быть связаны эти убийства?

– Какие?

– Ну, Жуковы, Филимоновы…

– Постой, а при чем здесь Жуковы? Разве Жуковых убили?

– Разве я так сказал?

– Только что. Ты сказал «убийства».

– Значит, оговорился.

– Неправда, Логинов, не оговорился, а проговорился, а это далеко не одно и то же. Понятно?

– Что ты этим хочешь сказать?

– А то, что Жуковых действительно могли убить. И как же мне это раньше в голову не приходило?! Кстати, Оленина уверена, что в смерти Родионова виновата Валентина.

– Слышал. Мне Манджинян рассказывал. И вообще, она производит нехорошее впечатление.

– А ты не смог определить фамилию того парня, что на фотографии, которую я тебе утром показывала?

– Этим занимаются, завтра, может быть, будет что-нибудь известно.

– Между прочим, ты утром мне обещал, что Манджинян сможет сегодня представить доказательства существующей связи между убийством Филимоновой и Жуковыми? Где они?

– А нет.

– Тогда давай спать. Но только спать, ты меня понял?

– Но почему?

– Потому что поздно, это во-первых, а во-вторых, настала пора пересмотреть наши отношения. Думаю, что платонические – это высшая фаза любви. Ты так не считаешь?

Логинов сделал вид, что ничего не слышал: закрыл руками уши и тихонько расхохотался. Так закончился ужин.

Утром все встретились на кухне за завтраком.

– Логинов, ты ужинал два часа назад. Можешь отправляться на работу налегке…

Валентина, которая крепко спала и ничего не слышала, улыбалась, наблюдая за их перепалкой. Она казалась отдохнувшей, выспавшейся и умиротворенной.

– Знаете, я, наверное, вернусь домой. И так загостилась… Мне кажется, что теперь все будет по-другому.

– Интересно… – одновременно, не сговариваясь, выпалили Наталия и Логинов.

– Мне повысили ставку вдвое, это раз. Да и вообще, со мной теперь все в порядке. Сегодня ко мне в ресторан пришел Вадим, я вам про него, кажется, рассказывала. Словом, он переедет ко мне.

Наталия, услышав эти слова, устыдилась своих мыслей, касающихся возможных любовных отношений между Валентиной и Логиновым. С одной стороны, ей стало как будто спокойнее, но с другой – теперь у нее была тайна. Был мужчина, о котором она не прекращала думать ни на минуту. И она была счастлива при мысли, что увидит его сегодня вечером.

Глава 14

ПРЕДСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА

Институт «Нефтегеофизика» словно вымер. Показав удостоверение, Наталия прошла через «вертушку» и поднялась на второй этаж, где находилась приемная. Секретарша, увидев ее, сразу же нажала на F3, и «тетрис» с разноцветными геометрическими фигурками сменился на какую-то замысловатую таблицу. Девушка всем своим существом изобразила вопрос:

– ?…

– Вы что, разговаривать не умеете? – Наталия подошла к ней и показала удостоверение помощника следователя. – Где Илья Ильич?

– В командировке.

– Адрес. У меня мало времени.

«Боже, и когда только я научилась так разговаривать с людьми? Ведь еще год назад я заикалась, когда оказывалась в приемных вот с такими белокурыми девахами, в которых течет рыбья кровь».

– Я не знаю. Он должен был приехать еще вчера утром. Ваши люди вчера тоже были, мы ищем его…

– А вы не помните, как он вел себя накануне исчезновения? Ведь ваш директор испарился, не так ли? А вы делаете вид, что ничего не произошло. В игрушки играете и зарплату получаете. Так где у него дача?

– Я не знаю. Никто не знает.

– Отлично. У меня нет вопросов. Но приготовьтесь к тому, что скоро вам придется отвечать не на один десяток вопросов. Все это крайне серьезно.

Она вышла на улицу и перевела дух. Итак, Фокин Илья Ильич, директор (причем бессменный) исчез как раз в тот момент, когда она собралась поговорить с ним о Родионове. Чертовщина какая-то.

Наталия вернулась в машину и достала блокнот. Пора было расставлять все акценты. Начнем все с начала:

1. Родионов Сергей Иванович – брат Елены Жуковой, дядя чудом оставшейся в живых Валентины, дочери Елены и Валентина Жуковых; министр культуры, он же – геофизик, долгое время проживший в Индии; он же – любовник Олениной Ольги Константиновны или просто друг; убит выстрелом в спину из пистолета с глушителем на территории интерната.

2. Татьяна Филимонова – тесно сотрудничала с КГБ, жена Павла Филимонова; знала хорошо семью Жуковых и могла многое рассказать о них; убита выстрелом в упор из пистолета с глушителем в поликлинике.

3. Павел Филимонов – эксперт, муж Татьяны Филимоновой, который не мог примириться с гибелью друга, Валентина Сергеевича Жукова, но которому так и не довелось похоронить его; убит в собственной квартире тем же способом.

4. Лена и Валентин Жуковы – супруги, погибли шестнадцать лет назад в автомобильной катастрофе; выехали вместе с новорожденной девочкой (Валентиной) в Евпаторию на белой «Волге», а оказались в черной «Волге». Вопрос: куда делась белая «Волга» Жуковых?

5. Андрей – любовник Лены, живший с супругами под одной крышей; долгое время жил в Германии, вернулся в Россию и оказался под крылышком у «голубого» генерала Трегубова. Спрашивается: зачем он вернулся в Россию и почему его в Германии, в Берлине, интересовал Жуков Сергей Васильевич? Где находится в настоящее время – неизвестно.

6. Оленина Ольга Константиновна – подруга или любовница Родионова Сергея Ивановича; себе на уме; коллекционирует весьма странным образом старинные пианино, привезенные в город из Германии во время Отечественной войны; готова выложить за один такой инкрустированный «гроб» три миллиона рублей; гноит у себя на даче четыре инструмента. Возникает вопрос: зачем?

7. Рейн – знакомый Андрея, переводчик с очень хорошей памятью; это он первый произнес фамилию Жуков в связи с Андреем: «маршал Жуков», имеется в виду Сергей Васильевич Жуков – отец Валентина Сергеевича Жукова; Рейн же и сказал, что Лена согласилась родить своему мужу ребенка при условии, что Андрей поселится у них; скорее всего, она и родила, но только не одного ребенка, а двух, потому что второго нашли спустя 16 лет в морозильной камере холодильника на квартире Жуковых; Рейн же сообщил, что, по его мнению, в тот день, 16 лет назад, погибли не три человека (Лена, Валентин и ребенок) – он, кстати, не верит в то, что нашли живую девочку, – а четыре: плюс Андрей, который действительно как будто исчез.

Наталия закончила писать и, подъехав к первому попавшемуся таксофону, позвонила Логинову:

– Игорь, это я. Скажи, какого числа погибли Жуковы? 12 июня 1981 года? Понятно. А теперь подскажи, к кому мне обратиться, чтобы затребовать сведения о списках пассажиров шестнадцатилетней давности.

Спустя час она сидела в аэропорту и смотрела в окно, за которым двигались гигантские птицы-самолеты. Их перегоняли с одного поля на другое, привозили с аэродрома и заправляли. Ей удалось узнать (не без помощи Сапрыкина, которого прислал на подмогу Логинов), что 12 июня 1981 года на московский рейс в списках значились: Жукова Елена Ивановна, Жукова Маргарита… И ни одного Валентина или Андрея. Но самое потрясающее заключалось в том, что самолет, в котором должны были лететь (или действительно летели) Лена с дочкой (поскольку Маргаритой могла быть только ее новорожденная дочь) взорвался в воздухе. Погибли все.

«Кто же тогда погиб в автомобильной катастрофе?»

Она окончательно запуталась. Значит, все ее усилия как-то соединить воедино Жуковых и Родионова с остальными – бесполезные.

Она позвонила из таксофона Сергею, даже не надеясь застать его дома.

Но на другом конце взяли трубку, и она услышала:

– Это ты?

– Жестянщик?

– Ты приедешь?

И она приехала. Поднялась по лестнице и через несколько минут оказалась в его объятиях.

– Ты почему не в гараже?

– Ждал тебя. – Он снял с нее плащ и повесил его на вешалку.

На Сергее были свитер и джинсы. В этой одежде он казался моложе своих лет.

– Скажи, ты давно живешь в этом городе? – спросила она.

– Нет, лет шесть, не больше.

– Я так и подумала… А я хотела тебе показать фотографию одного человека.

– Покажи.

Она достала из сумки фотографию с Леной, Андреем и Валентином.

– Ты случайно не знаком ни с кем из них?

Он поднес снимок к свету и посмотрел.

– Знаком. Вот с этим. – И он, к величайшему удивлению Наталии, показал на Валентина Жукова.

– Ты с ним знаком?

– Мы познакомились с ним давно, еще в середине семидесятых.

– А ты не разыгрываешь меня?

– Нет. – Он снял с нее платье, ботинки, чулки и отнес на кровать. – Ложись, я тебе сейчас расскажу об этом человеке.

– Ты, наверное, фантазер и все придумаешь?

– Нет. Мы были знакомы недолго, после испытаний на 356-м заводе, которые многое изменили в жизни города, я имею в виду военные заказы. Я уехал на Север.

– Ты тоже физик?

– Почти. Когда я познакомился с ним, он был уже женат. У него была очень красивая жена.

– Красивая?

– Ты же сама видишь. Лежи спокойно, тебе будет хорошо. Ты меня слушаешь? Открой глаза. Вот так.

– А что было потом?

– А потом эта Лена влюбилась в Андрея. Сначала она его, как Валя рассказывал, невзлюбила, а потом потеряла голову окончательно. За неделю до ее дня рождения, когда Валентин искал ей подарок, она заболела. Знаешь, есть такой фильм, называется «Болезнь любви». Вот и она заболела. Стала таять на глазах. Вызвали врача, он прописал целую гору лекарств, но они не помогали. Она могла умереть.

– Что за ерунда? Нервы, что ли?

– Не знаю. И тогда Валентин спросил ее: «Лена, что подарить тебе на день рождения?»

– И что же она ответила?

– Подари мне, говорит, Андрея. Я хочу, чтобы он жил с нами. А за это я подарю тебе ребенка. Обещаю, что он будет от тебя.

– Неужели такое возможно?

– Вот и я его спросил об этом же. Оказывается, возможно. Ради любви. Ради ее жизни.

– А потом?

– Андрей переехал к ним. Лена забеременела от Валентина, хотя он не был в этом уверен.

– Ты хочешь сказать, что Лена с Андреем любили друг друга на глазах у ее мужа, Валентина? Так не бывает.

– Бывает. Еще и не такое бывает.

– А потом она разбилась?

– Да.

– На самолете?

– Почему на самолете?

– А потому что я только что об этом узнала.

– Этого не может быть… Она погибла. Вместе с Андреем, потому что в белой «Волге» выехал Валентин (в Евпаторию), а в черной «Волге» Андрея был он сам, Лена и девочка, Рита. Но они ехали не в Евпаторию. А в аэропорт, чтобы долететь до Москвы, а оттуда – в Берлин. Но по дороге в аэропорт Андрей не справился с управлением, и машина сорвалась с моста и рухнула в овраг.

– Ты соображаешь, что говоришь? Ты не можешь этого знать! Где Валентин? В Евпатории?

– Нет. Его похоронили в Сочи. Я был на его могиле.

– А что с ним случилось?

– Автокатастрофа. Он уснул за рулем и скатился в пропасть.

– Но кто же тебе все это рассказал?

– Кропоткины.

– Это его родственники, которые живут в Евпатории?

– Ну да…

– А теперь признавайся, тебе Сара рассказала обо мне? Уж слишком ты выглядишь подготовленным… Ты знал, что я занимаюсь этим делом?

– Признаюсь. И я бы очень хотел, чтобы ты нашла убийцу Родионова.

– А ты и его знаешь?

– Ну конечно.

– Тогда ты должен мне помочь… – И она начала ему читать все то, что успела записать в свой блокнот.

– По-моему, ты все делала правильно. Если окажется, что Фокин мертв, значит, останется только вычислить убийцу.

– Понимаешь, ведь он находится где-то совсем рядом и знает о каждом моем шаге. Как ты думаешь, почему он не убил еще меня?

– Ты как будто расстроилась, что он еще не уделил тебе должного внимания? Будь осторожна, он действительно где-то рядом.

– Если ты не против, давай съездим с тобой сейчас по одному адресу… Я понимаю, конечно, что Жукова-старшего уже давно нет в живых, но ведь не случайно этот Андрей искал его и заплатил какому-то пьянице деньги, чтобы тот назвал его фамилию.

– Не случайно. Ты хочешь поехать по тому адресу, где раньше жил Сергей Васильевич? Можешь лежать себе спокойно: этого дома давно нет. Жуков-старший перед самой смертью получил квартиру на Радищева.

– Радищева пять, квартира четыре?

– Да.

– А ты не был с ним знаком?

– Нет. Но мне Валентин рассказывал про него. Он был офицером, прошел всю войну… Ты куда?

– Мне надо срочно позвонить. – Она обмоталась простыней, села на кровати и поставила себе на колени телефон. Набрала номер Логинова. – Игорь, это ты? Какие новости?

– Ты была у Фокина? Что там?

– Что-то я не поняла, кто кому задает вопросы. Была, конечно. Его нет. И секретарша ничего не знает. Его нет уже несколько дней. Сапрыкин следит за домом?

– Следит, но что толку-то?

– Понимаешь, если с ним что-нибудь случилось, то и меня могут в любую минуту убить. Я это чувствую… Чем ближе я к разгадке, тем больше риск.

– Ты только за этим мне и позвонила?

– Я хотела узнать, не нашли ли вы Фокина. Я перезвоню. – И она поспешно положила трубку. В это время со столика слетела фотография, та самая, из квартиры Жуковых, которая еще недавно висела на стене под стеклом в рамке… Теперь этот тройной портрет лежал на полу в осколках стекла. – Это ты уронил? – Она бросилась поднимать стекло. – Как же так получилось? – Она подняла голову и взглянула на Сергея. Он лежал на спине, подложив руки под голову и смотрел в потолок. Наталия пожала плечами и хотела было уже поднять сам снимок, как из щели между фотокарточкой и картонкой, которая крепилась к рамке, выпал белый листок. Это был тетрадный лист, сложенный вчетверо. Она развернула его и прочитала: «Оля! Мы выехали. Я постараюсь приехать как можно скорее. Думаю, что они уже никогда не вернутся. А вечером мы узнаем об этом вместе со всеми, со всем городом. Скоро все будет кончено. Пианино один человек должен отвезти на дачу. Поэтому если ты меня не застанешь, то поезжай к себе в Елочки и разыщи некоего Борисова, он покажет тебе пустую дачу, на которой никто не живет. Жди меня там. Целую, Андрей. 12 июня 1981 г.».

Наталия протянула записку Сергею:

– Взгляни… Что это значит?

Через полчаса они уже мчались на поиски Борисова.

– Только бы успеть. – Наталия с ужасом вспоминала строчки, касающиеся того, что «они уже никогда не вернутся». Они? Ведь это же Лена с девочкой. Неужели этот страшный человек по имени Андрей подложил в самолет бомбу? И что это за Оля, которой он так доверял, что даже оставил эту компрометирующую его записку? Любовница? Жена? Кто? – Послушай, – она резко затормозила, чувствуя, что для такой мокрой дороги развила слишком уж бешеную скорость, – а ведь в Елочках-то живет Оленина… И ее тоже зовут Ольга. И Борисов там же. Неужели это она!

– Ты думаешь, что они сообщники? И что она знала о том, что Андрей собирается взорвать самолет вместе с Леной и ребенком, не считая всех остальных пассажиров? Но зачем ему было это делать?

– Зачем? А ты не понимаешь? Да потому что Лена ему мешала. Подожди, мне снова надо позвонить Логинову. – Она остановила машину, вышла из нее и направилась к таксофону. – Игорь? Это снова я. У меня важные новости. Мы едем в Елочки. Если сможешь, подстрахуй. И еще, дай задание своим узнать, кто и когда принимал роды у Жуковой. И сколько детей она родила.

– Мы только что выяснили, что Жуковой не было ни в мае, ни в апреле ни в одном из родильных домов. А это значит…

– …что она родила дома? Но тогда кто же принимал у нее роды? Ведь тот, кто принимал, наверняка скрыл от Жуковой, что она родила двойню. Потому что если она об этом знала, то никогда бы не оставила в холодильнике своего ребенка.

– Ты хочешь сказать, что ее таким вот образом собирались подставить?

– Возможно. Я тут нашла записку. Словом, приезжай в Елочки, это в сорока километрах.

– Это ты мне объясняешь?! Но где ты и с кем?

– Потом, все потом. – Она вернулась в машину. – Жукова рожала дома.

– Ну да, а разве я тебе не сказал?

– Ты и об этом знал?

– Знал. И вообще, Наташа, мне надо с тобой поговорить…

После того что она услышала, машину вести было невозможно.

– Садись за руль… Я не могу. – В ее глазах стояли слезы. – Это же просто чудо какое-то, что ты обратился к Саре… Только непонятно, почему она сама не пришла ко мне и ничего не объяснила?

– Ты хочешь сказать, что она должна была официально представить меня тебе как клиента?

– Да. Мы с ней так и работали.

– Может, ты жалеешь, что все произошло более естественным образом?

– Я не люблю, когда меня используют. Мне было бы куда приятнее осознавать, что ты встретил меня в ресторане случайно. Ведь это так понятно…

– Я не хожу по ресторанам. И теперь ты знаешь, что я там делал. Сара рассказывала мне о тебе, «собиралась дать твой телефон, и мы бы встретились где-нибудь в другом месте. Но ты пришла в ресторан, и я узнал тебя, только значительно позже, а вначале обратил внимание просто как на женщину. Прошу тебя, не усложняй. И… не исчезай. – Он положил свою ладонь ей на руку и сжал ее.

Глава 15

ОЛЬГА

Они въехали в лес.

– Подожди. Думаю, что не стоит рисоваться с моей, похожей на пирожное, машиной. Оставим ее в лесу. И еще, давай подумаем, при чем здесь пианино? Что они все помешались на этих старинных и совершенно бесполезных ящиках? Ведь и в квартире Жуковых, где жил этот Андрей, стояло пианино. Так, может, речь идет о нем? Они ждали, когда хозяева исчезнут с лица земли, чтобы вывезти пианино. Сейчас мы все узнаем у Борисова.

Калитка была распахнута. Входная дверь – тоже. Бывшего хозяина этой дачи они нашли в совершенно непотребном виде, лежащим поперек кровати, в одежде и грязных сапогах. Его еле удалось привести в чувство.

– Борисов! Слушай меня внимательно… Куда ты отвез пианино из квартиры Жуковых? Шестнадцать лет назад? – Борисов замотал головой. Он обхватил лицо руками и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Потом замычал. – Говори, это очень важно!

– Я ничего не знал… Ничего… Отвез на дачу Куликова, он как раз сидел в тюрьме… Мы с ребятами погрузили на машину и привезли к нему на дачу… Но мне были нужны деньги, и я сказал: давайте лучше ко мне. А дачу Куликова мы подпалили… Вон, можете посмотреть, там до сих пор никто ничего не построил.

– А зачем Андрею нужно было это пианино? Скажи.

– Не знаю. Я ничего не знаю. У меня внутри все горит! Мне плохо.

– Смотри, он пил какую-то гадость. Понюхай только… – Сергей протянул Наталии пустую бутылку, от которой пахло чесноком и чем-то едким. – Может, его отравили?

– А где теперь этот инструмент?

– Я продал его дуре. – Борисов поджал к животу колени, и его лицо исказилось судорогой. Он жестоко страдал.

– А ты не знаешь фамилию Андрея?

– Сволочь ты, Наташка, мне же больно, а ты пытаешь… Андрей Константинович Оленин, собственной персоной. Два сапога пара… А ведь это она меня отравила, принесла утром эту бутылку… Горит, горит внутри… Отвезите меня в город…

Раздался оглушительный взрыв. Они бросились к окну и увидели взметнувшееся над верхушками сосен и елей пламя, затем повалил дым.

– Да это же моя машина! Оленина взорвала… Она сумасшедшая, я это начала подозревать еще вчера. И у нее в саду стоят покрытые плесенью пианино… Зачем? – Когда она посмотрела на Борисова, тот был уже мертв. Послышался какой-то сухой треск, и очень скоро запахло паленым. – Что-то горит…

– Она, наверное, подожгла дом! Машина-то взорвалась не сама. Надо вытащить его отсюда… – Сергей подхватил под мышки Борисова и потащил во двор. Со стороны летней кухни валил густой дым.

– Какая же я идиотка! Как же я не поняла сразу, что это Оленина убила Филимонову… Чтобы обеспечить себе алиби и зная или чувствуя, что к ней в любую минуту может кто-нибудь зайти (а может, она и ждала кого-нибудь из соседок, например), она сунула уже готовый пирог с изюмом в духовку. Вот почему противень оставался чистым и к нему ничего не прилипло. Ведь такой же пирог был и у Филимонова. Зачем его было разогревать? И как же она, должно быть, обрадовалась, когда я к ней зашла!

Они оставили тело Борисова в кустах и побежали к даче Олениной. Хотели войти в дом, но она сама появилась на крыльце:

– Вы все равно не возьмете меня живой. – Оленина достала из кармана черных брюк маленький пистолет и демонстративно зарядила его.

– Ольга Константиновна, отдайте мне пистолет… Это может очень плохо кончиться.

– Я думала, что тебя уже едят черви, детка, – Оленина хмыкнула, изобразив на лице досаду, – но ты всучила корзину с едой какому-то идиоту-дальнобойщику.

– Откуда вам это известно?

– Радио надо слушать… Это ты убила шофера, дала ему термос с кофе, а кофе-то был отравленный… Что же тебе твой прокурор ничего не рассказал, где он был всю ночь? Он бы тебе в красках поведал про беднягу-дальнобойщика.

– А за что вы собирались меня убить? – До Наталии только сейчас дошло, что пистолет, который держала в руках эта ненормальная, может выстрелить и в нее…

– За то, что слишком глубоко стала копать и встала на моем пути. А я поклялась Андрюше, что буду помогать ему до конца. И сдержу свое слово. Он – мой брат, и был единственным близким мне человеком. Но он был одержим и искал это проклятое пианино. И меня втянул в свою игру.

– Вы имеете в виду пианино, которое стояло в квартире Жуковых? Оно имело отношение к Сергею Васильевичу Жукову? Это был трофей, который он привез из Германии, ведь так?

– Так. Но он ничего не знал. О том, что в нем, знал лишь сын одного краснодеревщика в Берлине, который работал всю жизнь на Штраубе и который рассказал обо всем Андрею, за деньги, разумеется, за что и поплатился жизнью.

– Он убил Густава? – Наталия вспомнила, что Андрей именно так обращался к своему собеседнику в пивной. Значит, этот Густав и был сыном краснодеревщика, который поплатился за свою раскрытую тайну жизнью. – А кто такой Штраубе?

– Это господин Ш., человек, посвятивший свою жизнь служению рейху. Невидимая тень Гиммлера… Однако это уже история, детка…

– Но какое отношение ко всем этим убийствам имеете вы? Зачем вы убили Родионова?

– Потому что была уверена, и до сих пор уверена, что он знал, где находится инструмент, и что появление родной племянницы могло подтолкнуть его к раскрытию тайны. Ведь он как с ума сошел, когда нашел эту девицу.

– Вы принимали роды у Елены Жуковой?

– Я, конечно. Потому что только я знала, что у нее будет двойня. Я сама водила ее к Кузьмину, чтобы он сказал, кто будет, мальчик или девочка, и когда узнала, что ожидается двойня, то поняла, что пришло время выводить ее из игры.

– Кого, Лену? Но почему? Какая роль отводилась ей в этом чудовищном спектакле?

– Она тоже ничего не знала, просто влюбилась, как кошка. Она так и не поняла, зачем Андрей переехал к ним. Он охранял пианино.

– И вы задумали уничтожить семью? Устроили диверсию в его лаборатории на заводе? Подложили взрывчатку в самолет, на котором должна была лететь Лена?

– Да, но только они даже до аэропорта не доехали.

– А зачем было убивать Филимоновых?

– Они многое могли рассказать о Жуковых. Татьяна знала о двойне, но только не знала, что мы спрятали одну девочку в морозилку. С двумя было бы слишком много хлопот, да и не хотели упустить возможность при случае подставить ее… Лену, в смысле… Похотливая смазливая бабенка, я ненавидела ее так же, как ненавижу сейчас ее дочь.

– А Родионов? Неужели вы не испытывали к нему никаких чувств? Вы – чудовище… А где же Валентин Жуков?

– Он понял, что Лена уже никогда не вернется к нему, и решил не мешать. Играл в благородство, поэтому отправился на моpe один, в гордом одиночестве, но где-то в Сочи погиб. Уснул, кажется, и свалился в пропасть…

– А где же пианино, ради которого погибло столько человек?

– Это знал Родионов.

– Откуда такая уверенность?

– Он бывал здесь и присутствовал при пожаре куликовской дачи. Он сам тушил его, пока не приехали пожарные. Но пианино не было, ведь не могли же сгореть, скажем, струны и та здоровенная чугунная арфа, которая находилась внутри. Значит, пианино кто-то вывез, а потом поджег дачу. И это мог быть только Родионов. Но он молчал, молчал много лет.

– А не проще было бы, никого не убивая, просто вывезти это проклятое пианино из квартиры Жуковых и взять то, что являлось ценным? Неужели никому из вас не приходило это в голову?

– Приходило. Но на это требовалось много времени, а в доме постоянно кто-то был. Могли остаться отпечатки пальцев и прочее… И тогда я решила, пусть оно не достанется никому.

– Вы сошли с ума, оба – и вы, и ваш брат.

– Возможно. Поэтому я убью и вас… Борисова я отравила и подожгла его дачу… Я устала… Я смертельно устала… Я устала давать объявления в газеты, устала покупать эту рухлядь и возить сюда. Я так больше не могу…

– Ольга, а ты меня не узнаешь? – Сергей двинулся ей навстречу. – Посмотри внимательно. Ну же… Я немного изменился, поседел, похудел… Я был слишком болен, и душевно и физически, два года почти не выходил из больницы, но выжил. Ты ничего не хочешь мне сказать?

Оленина опустила руку, в которой держала пистолет, и спустилась с крыльца. Подошла к Сергею и пристально посмотрела ему в лицо:

– Нет, этого не может быть… Так не бывает… – И рухнула без чувств.

Когда спустя примерно час Оленину в наручниках посадили в машину и повезли в город, Логинов, который был удивлен таким поворотом дела, вместе с Сапрыкиным нашли в погребе начавшее разлагаться тело Фокина.

– Знаешь, – сказал Игорь, обращаясь к Наталии, которая сидела с отсутствующим видом на крыльце и смотрела куда-то в пространство, – а ведь я нашел в твоей квартире несколько «жучков», она подслушивала наши телефонные разговоры и была в курсе всех твоих перемещений. Только вряд ли Фокин мог нам помочь. Если ему приказали отправить Родионова в Москву, а потом в Индию, то это шло, скорее всего, от Трегубова, сам же Фокин никакой роли в этой истории не играет. Только я так и не понял, зачем она поубивала столько человек.

– Она хотела отравить и меня, но я отдала термос с кофе шоферу, на заправочной той станции. Представляешь, как я ему удружила. – Наталия достала из кармана плаща брелок – черно-белый футбольный мячик – и вздохнула.

Логинов подозвал ее и спросил, так, чтобы не услышал стоящий неподалеку Сергей:

– А это что за мужик? Дачник, что ли?

– Это мой любовник, – ответила она уставшим голосом.

– Я же не шучу… Или он знал Оленину?

– Он никого не знал. Просто живет рядом. Я позвала его, когда поняла, что Борисов мертв, а дачу подожгли. Только огонь не успел разгореться. Сыро, поэтому все обошлось. Вот этот, как ты говоришь, мужик и помог мне вытащить тело в кусты. Все, Логинов, кончай допрос. Мне надо домой. А этому мужчине – в город. Ты можешь выделить одну из ваших машин? Моей-то теперь нет.

Логинов посмотрел на нее с сочувствием:

– Конечно, подойди к Арнольду, пусть он отвезет вас в город.

– Хотя подожди, – Наталия вдруг оживилась и быстрым шагом направилась в глубь сада, – я сейчас…

Она вбежала в летнюю кухню, сорвала с четырех пианино какие-то заплесневелые тряпки и внимательно осмотрела каждый сантиметр инкрустаций, сняла крышку одного из инструментов, и уже через четверть часа ей было все ясно. Оставалось одно: найти пианино. Пианино господина Штраубе…

Глава 16

СЕМЬ ЧЕРНЫХ БАРХАТНЫХ ЛЕНТ

– Ты волнуешься? – Они стояли перед дверью в квартиру Наталии. – Мне уйти или остаться? – спросила она.

– Нет, не уходи. Пусть знает, что у меня нет от тебя тайн…

Валентина открыла им дверь. Ее лицо сияло.

– А я с завтрашнего дня буду брать уроки вокала у Жигановой, это лучший преподаватель в городе, и еще буду учить французский… Ко мне же вчера приходили…

– Валя, вот этот человек хочет с тобой поговорить.

– Здравствуй. – Сергей взял ее за руку. – Ты меня еще не знаешь.

Валентина выдернула руку и отпрянула от него:

– Я узнала вас. Это вы, вы звонили мне по ночам. Что вам от меня нужно?

– Все. Мне нужна прежде всего ты.

Валентина повернулась, ища поддержки у Наталии, но та лишь смотрела на них широко раскрытыми глазами и молчала. Но потом поняла, что Сергей не справится, и сказала:

– Валя, это твой отец. Валентин Сергеевич Жуков.

Валентина молча смотрела на стоящего перед ней мужчину. Она никогда не знала своего отца и не могла поверить в его чудесное воскрешение:

– Но ведь он… погиб.

– Я не погиб. А выжил и уже шесть лет живу здесь. Мне пришлось перенести несколько операций, которые слегка изменили мою внешность, но ты можешь рассмотреть меня, если подойдешь поближе…

– Почему же тогда вы скрывались? Почему не встретились с Сергеем Ивановичем?

– Я звонил ему, хотел встретиться, но не мог… Это трудно объяснить. Мне иногда казалось, что я не Жуков, а Иванов Сергей. У меня документы на Иванова… В Евпатории у меня есть родственники, они-то и помогли мне достать паспорт. Все сразу в двух словах не объяснишь.

– А как вы нашли меня? Через Наташу?

– Нет. Я приехал сюда, чтобы найти людей, которые отправили на тот свет мою жену и дочь, пришел к Саре, знакомой Наталии, которая и посоветовала мне обратиться к ней за помощью. И совершенно случайно зашел в ресторан. Хотя, наверное, не случайно. Я услышал твое пение и не мог не зайти. Ведь ты поешь, как Лена, и к тому же очень на нее похожа. И тогда я стал приходить и слушать тебя. Пока не понял, что ты моя дочь.

Наталия незаметно выскользнула из квартиры. Теперь она им была не нужна. Остановив такси, она назвала адрес Елизаветы Максимовны Бланш. Перед смертью Борисов сказал: «Я продал его дуре…» Не дуре, а Доре, вот почему в тот день, когда Наталия впервые встретилась с Олениной, к ее дому шла Дора. Потому что у Олениной была договоренность о встрече. И это именно Дора договаривалась с ней по телефону насчет пианино. Значит, инструмент должен был быть у ее матери, Бланш. Она поднялась и позвонила. Елизавета Максимовна открыла дверь и, увидев ее, всплеснула руками:

– Наташенька! Наталия Валерьевна, проходите. Какими судьбами?

– У меня к вам разговор.

– Знаю-знаю, мне Дора про вас рассказывала. Вы решили вернуться в школу, что ж, я очень рада. И ваши ученики, уверена, тоже будут рады. Вы посидите минутку в гостиной, а я быстренько сбегаю к почтальонше, она мне оставила пенсию, хорошо?

Она убежала, несмотря на свои преклонные годы, а Наталия, оставшись одна, подошла к старенькому немецкому пианино. Дотронулась до него, как до призрака. У нее было минут десять-пятнадцать от силы. Она быстро сняла с инструмента все вазы и безделушки, подняла крышку и увидела то, что хотела: ряд инкрустированных маленьких квадратиков в передней панели инструмента. Чтобы поддеть их, она взяла лежавшие неподалеку маникюрные ножнички. Первый квадрат поддался сразу, и Наталия вытащила длинный миниатюрный ящичек; затем, правда уже с некоторым усилием, вынула еще один, и так – все семь. В них, как в желобках, лежали черные бархатные ленты. Наталия быстро сунула их в карман плаща и едва успела вернуть на место ящички, закрыть инструмент и поставить вазы и безделушки, как вернулась Бланш.

Наталия уже не помнила, о чем они с ней говорили. Кажется, она пообещала вернуться на работу.

Но, оказавшись на улице, она зашла в первое попавшееся кафе, заказала кофе и, усевшись за дальний столик, достала одну из черных бархатных лент. Развязав тончайшую завязку, она высыпала из образовавшейся узкой полости внутри ленты несколько сверкающих прозрачных камушков разных размеров. Бриллианты. В шести лентах были бриллианты, а в седьмой крупные изумруды. Теперь понятно, чем занимался на службе у Гиммлера господин Штраубе. И когда понял, что война проиграна, спрятал драгоценности в пианино. Нанял краснодеревщика, который мастерски изготовил футляры… А сын краснодеревщика продал эту тайну Оленину. Только как узнал краснодеревщик, что пианино увез именно Жуков? Может, сам помогал грузить – тогда, в далеком 1945-м, – с тем чтобы когда-нибудь приехать в Россию, найти этого русского генерала и взять сокровища. Она не понимала лишь одного: зачем было убивать стольких людей?

Наталия задала себе этот вопрос еще раз, и последний, когда встретилась с Логиновым дома за ужином. Она знала, что никому и никогда не расскажет о бриллиантах и изумрудах, и поэтому чувствовала себя перед Игорем немного виноватой.

– А ты не хочешь поступить в юридический? – спросил Логинов, доставая из дипломата бутылку «Кампари» и большую плитку шоколада. – Это тебе от нас с Сапрыкиным и Манджиняном…

– Нет. Я, пожалуй, вернусь в школу. Хватит бездельничать.

– Наконец-то!

В это время зазвонил телефон, и Наталия взяла трубку.

– Наверное, твоя протеже. Она что, к нам больше не вернется? – Логинов имел в виду Валентину, которая еще днем с вещами переехала домой. Про то, что нашелся ее отец, он так никогда и не узнает.

Но Наталия уже не слышала его. У нее в ушах звучал совсем другой голос, от которого жаркая волна пробежала по телу. И она откликнулась:

– Привет, Жестянщик… – Тихо и очень нежно.

Content

Анна Дубчак
Умереть от любви, или Пианино для господина Ш

Глава 1 ДЯДЯ

Глава 2 «УМЕРЕТЬ ОТ ЛЮБВИ»

Глава 3 СМУТНЫЕ ПРЕДЧУВСТВИЯ

Глава 4 НОЧНОЙ ЗВОНОК

Глава 5 ДВОЕ НА БАЛКОНЕ

Глава 6 СЮРПРИЗ В МОРОЗИЛЬНОЙ КАМЕРЕ

Глава 7 ФИЛИМОНОВ. НЕВОСТРЕБОВАННЫЕ КАНДЕЛЯБРЫ

Глава 8 «МЫ ЛЕЖИМ, МАЛЮТКИ ГНОМЫ, НА ДИВАНЕ, В ЯМОЧКЕ…»

Глава 9 РЕСТОРАН «ЕВРОПА»

Глава 10 УТРО БЕЗ ЖИЗНИ

Глава 11 ДОЖДЬ

Глава 12 ГОЛОСА

Глава 13 ЖЕСТЯНЩИК

Глава 14 ПРЕДСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА

Глава 15 ОЛЬГА

Глава 16 СЕМЬ ЧЕРНЫХ БАРХАТНЫХ ЛЕНТ