Анна Дубчак

Крюк, или Анданте для одной молодой женщины, двух мертвых бабочек и нескольких мужчин

– Я же тебя просила, – сказала она с дрожью в голосе, – я просила тебя сделать одну-единственную вещь: прибить крюк! Хорошо, если так, то я сделаю это сама, без твоей помощи…

Ольга швырнула сумки в угол прихожей, сняла туфли и полезла на антресоль за молотком. Но молотка на антресоли не оказалось, как не оказалось ни гвоздей, ничего… Она с ненавистью посмотрела на лежащего на диване мужа и в бессилии сжала кулаки. «Если бы я сейчас нашла молоток, я бы, пожалуй, смогла бы его убить… Тюкнуть по голове разок, и все. И кончились бы сразу все мои унижения, просьбы, скандалы, все кончилось бы… Атруп спрятала бы так, что ни одна живая душа на всем белом свете не разыскала… Закопала бы на клумбе в городском парке… Просто надо все хорошенько продумать…»

Представив холмик на засаженной розами клумбе, она передернула плечами и ушла на кухню. Потом вспомнила, что сумки остались в прихожей, и вернулась. Муж к этому времени уже поднялся с дивана и полез под него в поисках тапочек. Он вообще странный человек, этот муж: постоянно делает совершенно бессмысленные механические действия, а потом сам же и расплачивается за свою бестолковость. К примеру, эти же тапки, будь они неладны! Он снимает их всегда в одном и том же месте, потом почему-то в носках подходит к телевизору, включает его, а когда подходит к дивану, то машинально зашвыривает их далеко к стене, чтобы потом ползать в пыли под этим самым диваном… Тьфу!.. Хорошо еще, если рука дотягивается, а если нет, то он идет в носках на кухню за бельевыми щипцами и корячится с ними… Противно смотреть!

Муж достал тапки, надел их и подошел к Ольге. Он уже раскрыл рот, чтобы что-то сказать, как услышал:

– Нет! Вот только этого не надо! И не говори мне ничего, пожалуйста, про Киселева! – Ольга зажала ладонями уши. – И слышать ничего не желаю! Я тебе еще в прошлом году твердила: не можешь с ним сработаться – увольняйся к чертовой матери! Все! И кроме того, – она бросила на мужа презрительный взгляд, – ты – совершенное ничтожество, и я каждый вечер собираюсь тебе сказать об этом.

– А почему, собственно, именно вечером? – муж смотрит куда-то в пространство; думает о чем-то своем; он постоянно думает, словно ему больше делать нечего.

– Потому… да потому, что ты мне утром еще противнее, чем вечером… Я ненавижу тебя, твою зеленую пижаму, твои вечно теряющиеся очки, твои тапки, за которыми ты ползаешь, как идиот, твой куцый берет… Я устала, я не хочу жить так, понимаешь?! Не хочу!!! Когда я была еще совсем девочкой, – начинает она свою обычную вечернюю песню, – я мечтала о том, как мы вместе с мужем будем слушать Моцарта, ходить на концерты, выставки, как мы будем любить друг друга… Ты действительно меня не понимаешь?

Он отвечает: «Нет», – и уходит обратно в комнату, ложится на диван, потом, вспомнив, включает телевизор и зашвыривает тапки под диван.

Она входит следом и опускается рядом:

– Почему ты не подошел, когда я звала тебя с улицы? Тебе что, трудно было подойти к балкону и послушать? Я тащила на восьмой этаж эти тяжелейшие сумки, а ты в это время валялся!

– Извини, но я действительно ничего не слышал.

В ванной, оставшись наедине с собой, она обматывает голову белым вафельным полотенцем и принимается смывать с себя городскую пыль, копоть, грязь, пот и все то, что въедается в кожу, стоит только высунуть нос из дому. Особенно в автобусе, где все вокруг чихают, сморкаются, дышат, наконец… Где в единственное открытое окно вместо чистого воздуха врываются бензиновые пары и грязь, летящая из-под колес проходящего мимо транспорта.

Она срывает с себя тесный пояс, прозрачные, совсем новенькие утром и уже порванные чулки, расстегивает кофту, стягивает юбку и запихивает все это в стиральную машину. Почувствовав рукой, как теплеет в кране вода, она, не дожидаясь, пока ванна наполнится, забирается в нее и, сладостно покрываясь приятнейшей гусиной кожей, млеет от тепла, от предчувствия близкой чистоты и свежести.

Мокрой рукой она снимает с полки журнал комиксов, неизвестно, как вообще оказавшийся в квартире, где никогда не было детей, и начинает вслух декламировать какие-то бредовые стишки пятилетней Оксаны Петровой из Кишинева. Вода постепенно обволакивает все тело; забывается собственный монолог, звучавший еще совсем недавно в прихожей и свидетельствующий о том, что она уже вернулась с работы, и что жизнь не стоит таких усилий, какие она прилагает к тому, чтобы в результате получить… Нет, стоп, пора остановиться. Это может продолжаться до бесконечности. Итак, сейчас она полежит-полежит да и пойдет на кухню готовить ужин. Сергей сделает вид, что он ничего не слышал, забудет, что он подлец и негодяй, каким только что выступал в ее монологе, и все наладится. Они мирно съедят вдвоем полкило селедки с луком, картошку, запьют свой нехитрый ужин чаем и расползутся по одной-единственной комнате в поисках уютного местечка, куда можно завалиться с книжкой или просто отдаться мелькающему экрану…

Ночью, повернувшись друг к другу спиной, они сначала будут долго ворочаться, что-то шептать-бормотать, а потом, конечно, уснут. Куда же им деваться-то на самом деле?…

– Я же тебя просила, – сказала Ольга уже за столом, но уже более миролюбивым тоном, – неужели так трудно прибить крючок для сумок? Не могу я каждый день, каждый раз ставить сумку на пол, он не всегда чистый. А вот был бы крючок помассивнее – ты же знаешь, с какими сумками я всегда возвращаюсь – глядишь, и сумка была бы чище, и не так бы трепалась от стирок, а то к осени опять новую придется покупать…

Она говорила и понимала, что даже движение ее губ, сам процесс разговора не стоит усилий: все бессмысленно, все, как в песок, уходит в пустоту…

– Тебе действительно это так необходимо? – спросил вдруг Сергей.

– Во как! – и Ольга провела ребром ладони по горлу.

Вечером следующего дня она напрочь забыла о крючке. Вернее сказать, она просто о нем не думала. Дело в том, что она познакомилась в автобусе с молодым симпатичным мужчиной и дала ему свой рабочий телефон. Теперь она жалела об этом. И не потому, что ее мучили угрызения совести. Нет, просто она вдруг представила себе, что рано или поздно ей придется идти на свидание с этим незнакомцем, с этим потенциальным любовником, а у нее и надеть нечего – все штопано-перештопано… А духи? Сейчас бы сошла и пошловатая, претенциозная «Маже нуар» и даже приторный «Пуазон», но где их взять? На что можно рассчитывать, так это на единственный, на все случаи жизни, серый костюм в полоску да белую блузку с кружевами. Все. Кроме того, если учесть, что она вечно опаздывает, то придется брать такси, а это уже стольник. Вот и спрашивается, зачем она дала этому типу свой рабочий телефон? Потому что дура. И вообще, надо будет предупредить завтра Татьяну, чтоб всем, кто будет ей звонить, отвечала, будто ее нет и не будет в ближайшие два года… Может, отвяжется?

Но это она сейчас рассуждала так легко, хотя и несколько истерично о предстоящем романе. На самом деле, ни одного романа с тех пор, как она надела белые свадебные перчатки, не было. Пожалуй, это была та единственная граница, которую она так и не смогла перейти. Воспитанная на вежливости, в семье, где бранное слово можно было услышать разве что от случайных гостей или соседей, Ольга за три года замужества научилась злобно дерзить, отчаянно материться и открыла в себе талант строить мелкие козни почти на уровне гениальности, как она сама считала. Но нельзя сказать, что это приносило ей хоть какое-то удовлетворение. Нет! Как раз наоборот. Но – слово было сказано, дело сделано, негодяй наказан – назад ничего не вернешь. В музыкальной школе, где она работала, никому бы и в голову не пришло, что за внешне очень спокойной и уравновешенной молодой женщиной скрывается такое пакостное существо (какой она сама себя откровенно признавала). Она упорно продолжала изводить своего молчаливого и незлобивого мужа до тех пор, пока сама, наконец, не поняла: все, что она сейчас говорит и еще скажет, – форменная глупость, ничего серьезного за этими словами не стоит, и вообще – не такой уж он и «бездельник», «теленок» и «ничтожество». Словом, есть мужья и похуже…

Поэтому иногда, параллельно с битьем посуды, судорожными всхлипываниями по поводу неудачного замужества, она вдруг вспоминала, каким прекрасным и нежным бывал раньше ее Сергей. Пожалуй, есть немало женщин, которые, пожалуй, бросили бы целый выводок детей, дом, машину и дачу, чтобы только заполучить его себе в мужья. Этот странный и неожиданный процесс слияния оскорбленной и внезапно нахлынувшей любви она приписывала своей неуравновешенный натуре, склонной к истерии…

Так вот, об этой самой границе, которую она так и не перешагнула. Почему? Не хотела, вот и все. Ей казалось, что после того, как она изменит Сергею, ее жизнь вообще потеряет всякий смысл. Ведь жить без мужа и довольствоваться свиданиями с разными мужчинами может далеко не любая женщина. А для нее это будет конец – она потеряется в пестрых, воспаленных анфиладах собственных страстей и жалости, она обескровится и побледнеет, отдав каждому любовнику часть себя; она забудет, что на свете настоящее, а что – нет; она привыкнет ко лжи чужой и ко лжи собственной; ей некому будет поплакаться «в жилетку» и некому ей будет поставить горчичник или просто забинтовать палец; она станет общей, общественной, а, значит, ничьей. Участь таких женщин представлялась ей именно такой, и поэтому, что бы она ни говорила в запальчивости своему мужу, изменять она ему не собиралась (во всяком случае, практически). А уж что было (и кто был) в ее фантазиях – принадлежало только ей.

То же касалось и ее снов. Иногда утром, после совершенно безумной ночи, проведенной во сне с каким-нибудь бесплотным мужчиной, она со страхом и ужасом вглядывалась в спокойное лицо Сергея в надежде убедиться – вот он, муж, находящийся все это время в каких-то пяти сантиметрах от нее… Скорее всего, он ничего не слышал, но, для пущей убедительности, она все-таки спрашивала его: «Скажи, я не разговаривала сейчас во сне?» Он всегда отвечал приблизительно так: «Нет» или: «Ты просила меня отодвинуться, потому что я закрываю тебе вид на остров». (Ох, эти острова… Она улыбалась во сне, когда видела острова. И что это за острова? Никто не знает…) Она не верила ему и хмыкала в ответ: «Это, наверное, ты задел меня своим костлявым локтем». И тогда он спрашивал, глядя в ее зеркальные, с глянцевой черной лужицей посередине, глаза: «Что с тобой, Оля?» И она отвечала: «Я не выспалась. Отстань от меня…» И ей хотелось плакать.

Когда начался весь этот ад? Она уже и не помнила. Ей казалось, он длится уже всю жизнь и никогда не прекратится. Однажды она спросила Сергея: «Как ты думаешь, изверг, Бог заберет меня в рай за все муки с тобой? Или он такой же, как ты, и отправит меня в ад жариться в собственном соку на сковородке, считая только меня виноватой в нашей междоусобице?» Он мог бы ей, конечно, ответить, что она просто-напросто не поместится на сковородку (хотя, кто знает, какие в аду сковородки?), но он уверенно, не задумываясь, ответил: «В рай! Конечно, в рай. Но так будет, слава Богу, не скоро». Но вот с каким выражением он это сказал – с сожалением или наоборот – она не поняла…

Она поднималась по лестнице, волоча за собой видавшую виды хозяйственную сумку, нагруженную продуктами: банка клубничного джема, редиска, салат и пакеты с молоком. Ей уже не хотелось вспоминать о своем новом знакомом, которому она дала телефон, и, задумавшись на минуточку перед дверью обо всем сразу, она открыла дверь своим ключом.

Сначала она ничего не поняла, а когда поняла, было уже поздно – каблук плотно застрял на пороге между кривыми зубьями прибитых прямо к паркету, очень часто, металлических крючков. Да, весь пол был утыкан крюками. Так же садистски ощетинились и стены. Ольга задрала голову к потолку и увидела высоко над дверью огромный, должно быть чугунный, крюк. Он был совсем новый и поблескивал в полумраке свежей смазкой. Ольга с трудом выбралась за порог и, бросив на бетонный пол подъезда сумку, захлопнула дверь…

…Она открыла глаза. Ослепительное солнце заливало скамейку в городском парке. На скамейке сидела она, Ольга. Но, странное дело – Ольга чувствовала себя одновременно сидящей на этой скамейке и видевшей себя со стороны, откуда-то сверху. Эта двойственность ее совершенно не удивила. Наоборот, ей казалось очень приятным вот так посмотреть на себя со стороны. Серое легкое платье из матового шелка, маленькие черные замшевые туфли, волосы, сколотые сбоку черной же искусственной жемчужиной. Вид отдохнувший, вполне здоровый. Она понравилась себе. Да! Еще две серые перламутровые бабочки вместо серег… Как интересно…

– Они настоящие? – подумала она вслух.

– Настоящие. Из краеведческого музея, – был ответ.

– С кем имею честь разговаривать?

– Просто мужчина. Хожу, вот, гуляю, дышу, так сказать, свежим воздухом…

– Почему же я вас не вижу?

– Вы видели меня сотни раз. Я похож на всех мужчин разом, такой, как все. Да и вообще, меня не обязательно видеть.

– А откуда вы знаете, что бабочки настоящие?

– Я как раз был на той выставке, на прошлой неделе… Вы тогда еще остановились перед стендом с тропическими бабочками и сказали, что все живое в природе обладает хорошим вкусом…

– Что, прямо так и сказала?

– Да – обладает хорошим вкусом. И что при выборе цветовой гаммы для своего следующего платья вы обязательно используете естественную окраску бабочек.

– Но при чем же здесь эти бабочки? – она тронула мочки ушей и убедилась, что это не мираж. Потом посмотрела на кончики пальцев: на них остался след серебристой пыльцы.

– Вы просто разбили витрину и взяли пару приглянувшихся вам бабочек, – продолжал между тем незнакомец.

– Да? И меня никто не задержал?

– Музей был пуст. Туда редко кто ходит.

– А как же смотрительницы?

– Они уволились – там платят мало.

– Какая грустная история.

Глубокий вырез платья позволял горячим лучам ласкать кожу.

– Я слышу музыку, – встрепенулась Ольга. – Это «Анданте» Моцарта. Боже мой, как хорошо, тепло… Вы меня слышите?

– Слышу. С чего вы взяли, что это Моцарт?

– Сама не знаю – просто сказала, и все… И не придирайтесь. Бог мой, какая длинная аллея и все кругом в цвету… Скажите, это рай? Мне снится рай?

– Это «Анданте для одной молодой женщины, двух мертвых бабочек и нескольких мужчин».

– По-моему, вы сумасшедший. Разве может быть такое название у Моцарта?

– А вы спросите у него самого.

– Я еще пока в своем уме: его, к сожалению, уже давным-давно нет. Бог его прибрал, когда он был еще совсем молодым… Хорошие люди почему-то очень мало живут.

В то же мгновение музыка стала чуть громче, а парк словно пробудился, ожил, зашелестел листьями и лепестками цветов. Звонче зажурчал фонтан, слышнее стало пение птиц: ПО АЛЛЕЕ ШЕЛ МОЦАРТ!

Голубой пышный парик его отливал золотом, солнце буквально купалось в его завитой шевелюре. Светлый атласный костюм, сафьяновые башмаки с серебряными пряжками, шелковые чулки; дерзкая улыбка и рассеянный взгляд немного косивших глаз. Увидев Ольгу, сидящую на скамейке, он хлопнул себя по бедру, остановился, сделал приятно удивленное лицо, так, словно повстречал свою старую приятельницу, и галантно поклонился. В прозрачной тишине аллеи раздалась немецкая речь. Моцарт явно обращался к Ольге, но она не могла ничего понять…

– Послушайте, я вас умоляю: во-первых, не исчезайте! А во-вторых: раз уж вы появились вот так, запросто, то не могли бы вы поговорить со мной на моем родном языке? – поспешно заговорила Ольга, подвинувшись и приглашая жестом Вольфганга Амадея присесть рядом. Голова у нее приятно закружилась…

Моцарт всплеснул руками, всем своим видом, очевидно, желая сказать – извините, я вас не понимаю!

– А вы? – вспомнила Ольга голос сверху и подняла голову, где, как ей казалось, должен был находиться ее недавний собеседник. – Вы не могли бы перевести то, что он сказал?

– Зовите меня просто Сизов, – спокойно ответил голос. – Мне, знаете, как-то неловко переводить то, что сказал вам Моцарт. Боюсь вызвать ваш гнев.

– К черту неловкость! – закричала Ольга. – В кои-то веки судьба послала мне эту встречу, а вы еще церемонитесь! – Но тут она почувствовала, как Моцарт, быстро оглянувшись и словно бы проверяя, не видит ли их кто-нибудь, обнял ее и принялся осыпать ее обнаженную шею поцелуями. Она могла бы поклясться, что от него пахло сладкими духами или пудрой, а дыхание было теплым, почти горячим – значит, не призрак…

– Уже можно не переводить? – сыронизировал сверху вездесущий Сизов.

– Как вам не стыдно… – Ольга совершенно не сопротивлялась, когда Моцарт, подхватив ее на руки, углубился в заросли жимолости. Они упали на траву. С композитора свалился его пышный голубой парик, и тонкие светлые пряди собственных волос упали Ольге на грудь.

– Пошли вон, Сизов! – только и успела простонать она, обнимая Моцарта и целуя его в сухие и горячие губы. – Я же чувствую, что вы подсматриваете за нами… Вольфганг, – прошептала она нежно, отвечая на его ласки, – Амадей… Что же это такое? Боже, Боже, сделай так, чтобы он не исчезал!..

Моцарт шептал ей что-то на своем немецком, и Ольга чувствовала, что сейчас расплачется, не в силах понять его слова. Ей было обидно, как никогда. Хотя, конечно, подобный лепет, этот любовный горячечный бред на всех языках мира звучит примерно одинаково…

– Я тоже, – задыхаясь, произнесла она, закрывая глаза и погружаясь в неизъяснимое блаженство, – я тоже… Теперь я тебя тоже понимаю… – Ее пальцы теребили атлас его камзола, а зубы покусывали нежные кружева его рубашки. Но вдруг она встрепенулась: – По аллее кто-то идет! Слышишь? Какие-то люди с колясками…

Она быстро поднялась с травы, приводя в порядок платье. С трудом нашла туфлю, закатившуюся под густо переплетенные ветви орешника. Поправила прическу.

Моцарт, в свою очередь, нахлобучил на голову измятый парик, застегнул камзол и помог Ольге. Он привлек ее к себе и сказал несколько ласковых слов на ухо.

– И я тебя, – прошептала она, чувствуя, как ее бьет дрожь. Слезы хлынули из глаз: она знала, что сейчас произойдет неизбежное. Действительно, МОЦАРТ ИСЧЕЗ.

Налетел ветер, ей стало холодно; над головой трижды сверкнула молния; глухо, словно кто-то похрустел гигантским небесным пергаментом, прогремел гром; первая капля дождя мазнула по щеке…

– Моцарт, – рыдала Ольга, дрожа всем телом, – ты куда?… Я же забыла тебя спросить об «Анданте»! Моцарт! Не уходи!..

Вдруг она увидела, как в траве что-то сверкнуло. Она наклонилась и подняла… пряжку, его серебряную пряжку!

– Сизов! – радостно позвала она, оглянувшись, сердце ее забилось сильнее. – Сизов, он оставил мне на память пряжку!..

– Он еще вернется за ней, – довольно спокойно, но, как показалось Ольге, злобно отозвался откуда-то сверху Сизов.

– Значит, я еще увижу его?

– Да, – тяжко вздохнул Сизов. А Ольга просияла.

Лил дождь. Платье вымокло, туфли разбухли и стали походить на калоши. Настроение Ольги менялось, как порыв ветра.

– Сизов, не злись, – заворковала она, – Моцарт ушел и теперь, наверное, не скоро вернется… Ты не думай, я о тебе не забыла. Скажи лучше, где здесь можно согреться? Яже простыну, заболею и умру, с кем ты тогда будешь говорить о бабочках и прочей чепухе?… – Она машинально проверила, на месте ли бабочки, и убедившись, что они здесь, вздохнула полной грудью. – Какой воздух, Сизов! Как давно я мечтала подышать вот таким свежим воздухом!..

– Выходи на аллею, – сухо произнес Сизов. – Тебя там ждут…

Ольга, спотыкаясь, выбралась на аллею. Мокрые деревья роняли на землю последние капли дождя. Где-то далеко, за ажурной парковой оградой блеснул первый луч солнца. Рядом кто-то плакал, вероятно, ребенок. Ольга обернулась и увидела на скамейке девочку. Несмотря на недавно прошедший дождь, она была в совершенно сухом клетчатом красном платье, белых гольфах и темно-красных лакированных туфельках.

– Ты чего ревешь? – спросила Ольга и взяла девочку за руку. Ей было лет десять; в общем, довольно взрослая уже девочка, а плакала, как маленькая. Вот об этом Ольга и намеревалась ей сказать.

– Она подарила ей Катю, – безутешно рыдала девочка, размазывая по щекам слезы.

Солнце выкатилось из-за туч, и парковая аллея теперь сверкала в его лучах, ослепляя до слез.

– Какую Катю? Кому? – ничего не понимала Ольга. И вообще, она не совсем осознавала, что происходит.

– Ларисе! – вдруг возмущенно взвизгнула девочка и разрыдалась безутешными слезами. Ольгу эти слезы словно привели в чувства, она тряхнула головой, пытаясь сосредоточиться.

– Кто такая Катя? Давай по-порядку… Так кто такая Катя, чтобы ее можно было кому-то дарить?

– Это моя кукла. Я была в школе, когда они пришли, и мама подарила этой девочке мою Катю.

– Боже, я вспомнила, – взволнованно прошептала Ольга и вся покрылась мурашками. – Я вспомнила… Ведь ты никогда не расставалась с Катей, ты и спала с ней, и шила на нее платья, я очень хорошо помню ее… Так отбери ее! Пойдем, – она взяла ее за руку, – пойдем, я помогу тебе.

Они встали со скамейки и быстро пошли по аллее. Через мгновение за деревьями запестрели зонты аттракционов.

Маленькая Лариса сидела на карусели, оседлав круглого, как поросенок, слоника с отбитым хоботом, и качала ножкой в нетерпении. Рядом, под расписным шатром на желтой скамеечке сидела ее мать. («Тетя Вера», – вспомнила Ольга.) Карусель должна была вот-вот начать свое кружение. Тут Ольга и девочка, которая уже перестала плакать, одновременно увидели куклу Катю – рыжую, страшненькую, с выколотыми глазами и проломленной головой. («Трепанация черепа», – продолжала вспоминать Ольга свои детские садистские игры, свои изощренные операции над несчастной Катей.)

Они подскочили к Ларисе, выхватили из ее рук куклу и едва успели убежать, как карусель пришла в движение.

– Мама! Мама! Они украли Катю! – кричала теперь уже Лариса. Но Ольге было совершенно не жалко ее. И даже напротив…

Девочка поцеловала на прощание Ольгу и… исчезла.

– Сизов? – окликнула Ольга в растерянности; ей почему-то снова захотелось плакать. – Почему они все исчезают? И Моцарт, и эта девочка?… Ведь я их люблю, и всегда любила!

– Они будут возвращаться, – прозвучал грустный голос Сизова. – Но всегда неожиданно, когда не ждешь…

– Скажи, а кто была эта девочка? Я даже не спросила ее имени.

– Разве ты не узнала? Это же была ты, – с придыханием ответил Сизов. – У тебя в руке осталась игрушечная туфелька. Спрячь ее туда же, куда ты спрятала пряжку Моцарта, – она тоже вернется за ней.

Ольга бережно спрятала рядом с пряжкой маленькую пластмассовую туфельку.

– А что же будет сейчас? – спросила она, готовясь к самому невероятному. Она бросила рассеянный взгляд на качавшиеся на воде голубые деревянные лодки. – Неужели покатаемся? – догадалась она с восторгом.

Они заплыли в самый дальний уголок пруда. Ольга сидела на веслах, Сизов невидимо присутствовал. Он был неподражаемым собеседником – все знал и понимал.

– Расскажи мне что-нибудь обо мне. Как я здесь оказалась? Что было со мной раньше? Я ведь ничего не знаю и не помню…

– А свои желания? – голос Сизова зазвучал на воде так звонко, что, казалось, он слышен во всем парке. – Каждый человек помнит, чего он хочет.

– Желания? – Ольга на минуту задумалась. – Да, свои желания, по-моему, помню. Мне чего-то недавно явно не хватало.

Она закрыла глаза и напряглась, вспоминая.

– Вспомнила, – прошептала она, не открывая глаз. – Вспомнила – тишины, покоя… вот этого самого парка, пруда, лодки… – Она открыла глаза и заговорила громче, быстрее: – Да, мне не хватает всего этого, а еще божественной музыки… Ты слышишь? Это опять она… От этого «Анданте» кружится голова и хочется плакать и плакать. Музыка звучит постоянно, везде, во всем парке, во мне… Это Моцарт, но раньше я никогда не слышала этой музыки… А ведь я изучала его, а люблю его…

– Он написал «Анданте» после своей смерти, – услышала она бесстрастный голос Сизова. – По Ту Сторону Жизни. Ты же сама говорила, что он умер совсем молодым. Очевидно, Бог счел вполне достаточным ту музыку, которой Моцарт при жизни одарил человечество. Недостойное человечество. Ведь люди сами не сберегли Моцарта, не оценили… Людские пороки, собранные воедино в лице его врага, убили великого маэстро. Пороки человечества убили его тело, но не душу. Его труп бросили в общую могилу, худшего и быть не могло… Но ты и представить себе не можешь, сколько еще божественной музыки молодой гений напишет еще!

– Значит, он продолжает сочинять? Он жив? Но погоди, дай собраться с мыслями… Я что-то хотела спросить… А, вот: название этого самого «Анданте» ты придумал сам, сознайся?

– Что ты?! Кто я такой, чтобы придумывать названия для музыки Моцарта?

– Тоже верно. Тогда давай продолжим наш разговор о желаниях. Хотя, если сказать по правде, у меня очень много самых гнусных желаний, и мне просто стыдно о них рассказывать.

– Думаю, что ты вспомнила сейчас Лидию Николаевну?

– Да! – опешила Ольга. – Но как ты догадался об этом?

– Сейчас самое время для болезненных воспоминаний, – с такой грустью сказал Сизов, словно это доставляло ему физическую боль.

– Когда начинался урок истории, – с жаром, яростно жестикулируя, начала Ольга. От ее резкого движения чуть не опрокинулась лодка. Тяжелая сумка с продуктами накренилась, из нее посыпалась редиска.

– Осторожнее, – предупредил Сизов. – Осторожнее, прошу тебя…

– Так вот, когда начинался урок истории и она входила в класс, почему-то останавливаясь в дверях. Историю у нас всегда ставили после физкультуры, когда мы были особенно возбуждены. Мы приветствовали нашу историчку стоя, но не переставали перешептываться. Энергия из меня, например – а я была вообще-то тихоней и черепахой – так и выплескивалась… Будто во мне какой-то моторчик работал. Нас было сорок, таких моторчиков; мы никак не могли угомониться после физкультуры, и тогда Лидия Николаевна говорила свое коронное: «Сесть!» Мы бухались на стулья, но тут же звучала команда: «Встать!» И так: «Сесть. Встать. Сесть. Встать. Сесть…» Мы ненавидели ее в такие минуты. Все знали, что у этой умной, молодой и красивой женщины муж страшно пьет. Но при чем здесь мы? Матросов, мой одноклассник, говорил, что ей мужика не хватает. Алферов ему на это отвечал, что он и сам бы не прочь удовлетворить историчку. И мы страшно смеялись таким грубым шуткам, а между тем эти «сесть-встать» выматывали силы. Хотелось просто, чтобы она…

– Ну? Чего хотелось? Смелее!

– … чтобы она умерла, – прошептала Ольга. – Я как-то спросила свою соседку по парте, Сквозникову: «Ты хочешь, чтобы Лидию Николаевну сбила машина?» И знаешь, что она мне ответила? «Хочу. Очень хочу. Она обращается с нами как фашистка». Аведь мы считались примерными ученицами.

Правда, это настроение скоро проходило. Потому что бывали такие дни, когда Лидия Николаевна входила в класс в черном строгом платье, накрашенная, надушенная. На нее было приятно смотреть. И тогда Алферов снова начинал строчить Матросову записочки. Но это все, конечно, чепуха, главное – она улыбалась. Значит, опроса не будет, и Лидия Николаевна расскажет что-то интересное, хотя и на темы урока, но ярко и эмоционально, с подробностями из жизни русских царей или египетских жрецов… Мы любили такие уроки. Она была в такие минуты просто потрясающей, и мы прощали ей ее «фашистские» штучки, прощали великодушно, по-детски…

Спустя пять лет после окончания школы явстретила ее в женской консультации. Она была шикарно одета и почему-то казалась пьяной. «Я вышла замуж, Олечка, – как своей приятельнице, сказала она мне. – Ты понимаешь меня? Со мной творится Бог знает что…» Я тогда порадовалась за нее. А еще через два года я встретила ее с коляской, в которой она везла своего толстого внука. Тогда она показалась мне совсем старой. «Я развелась, – вздохнула она, отвечая на мой немой вопрос. – Он оказался негодяем – сошелся с официанткой…» Она заплакала, но потом быстро взяла себя в руки: «Теперь я просто бабушка. Я и платья все свои продала… Не хочу! Ничего больше не хочу!» И я подумала: хорошо, что она на пенсии и уже не преподает в школе.

– Когда ты была на середине пруда, ты помнила ведь только ее «встать-сесть», так? Ты хотела, чтобы она утонула здесь, в самом глубоком месте, – тихо напомнил Сизов.

Ольга покраснела:

– Ну да, я думала, как тогда, в те годы… Мы тогда, кажется, с этой же Сквозниковой катались здесь и вспоминали нашу историчку… А сейчас мне ее жалко.

– Ты успокоилась?

– Да. И хочу спать.

– Осторожнее, здесь ступенька, – сказал Сизов откуда-то издалека. – А ты на каблуках…

– Какая еще ступенька? – пробормотала Ольга, озираясь по сторонам. – Ты что, Сизов, сошел с ума? Какие могут быть ступеньки в лодке? – Она окончательно открыла глаза и увидела себя в темном коридоре.

Она стояла, уткнувшись носом в окно. Унее почему-то слезился глаз и сильно тошнило. В руке она сжимала полурастаявший ломтик шоколада. Прямо у нее из-под ног уходила вниз крутая лестница.

– Ты на дне рождения Виолетты, – напомнил Сизов.

Но ей не надо было напоминать.

– Мне страшно, – прошептала она, закрывая ладонью рот, чтобы ее не стошнило. – Там, в комнате, голоса… мужские… И Виолеттин… Они пьют шампанское, мешают его с водкой, их двое, оба бородатые, с виду приличные, но на самом деле…

– Знаю: ты сказала, что тебе соринка попала в глаз, ты успела взять сумочку, а в ней всего три рубля – не хватит, чтобы добраться до дома на такси. Сумочка у тебя на плече, ты чувствуешь ее?

– Да! Ты со мной? – У Ольги дрогнул голос, ей захотелось прижаться к надежному плечу Сизова. Ее колотило от страха. – Ты же не бросишь меня здесь, одну?

– Успокойся, я с тобой.

– Я пойду, загляну в комнату?

– Как хочешь. В тот раз ты так и поступила.

Ольга приблизилась к чуть приоткрытой двери и заглянула внутрь. Ее словно ударило током.

– Сизов, – позвала она сдавленным голосом. – Она одна, а их двое… Посмотри, что они придумали… Я не хочу! Я боюсь! – закричала она, но не услышала своего голоса.

– Не кричи! – приказал Сизов. – Все уже позади. Лучше скажи: зачем ты с ними поехала?

– Ты считаешь меня гадкой? Как ты можешь, если ты совсем меня не знаешь?! Пойми, я никогда и ни с кем раньше не встречалась. Мне тогда казалось, что все меня должны любить… Я думала, что насилуют только на страницах уголовной хроники или в кино; Виолетту я узнала недавно, она показалась мне хорошей и доброй девушкой. Мы ходили с ней в кино, в кафе, она знакомила меня со своими приятелями… Знаешь, даже моя мама относилась к ней неплохо. Сизов, ты меня слушаешь?

– Да.

– Я вдруг перешла на «ты», это ничего?

– Ничего. Хотя ты сделала это давно, еще вчера…

– Да?! – Ольга удивилась и на мгновение потеряла нить разговора, но, увидев лестницу, мрачную темную лестницу, сбегающую вниз, тотчас все вспомнила и к ней вернулся страх. – Понимаешь, – быстро заговорила она, боясь, что ей помешают досказать что-то в свое оправдание, – Виолетта рассказывала мне такое, что никогда и никто не рассказывал, мне было очень интересно, она давала мне такие книги… А однажды… можно, я не буду дальше говорить…

– Можно, – взволнованно сказал Сизов. – А теперь поторопись – сейчас один из этих бородачей вспомнит про тебя…

И тут же Ольга увидела, как открылась дверь и яркий свет залил коридор. В дверном проеме стоял совершенно голый мужчина.

– Ты испугалась? – услышала она совсем рядом, возле самого уха, голос невидимого Сизова. – Ты испугалась тогда? Или тебе захотелось оказаться на месте Виолетты?

– Сначала, когда его еще не было, мне хотелось… – Ольга сглотнула слюну и с трудом прокашлялась, до того пересохло горло. – Акогда он появился, мне стало по-настоящему страшно…

– С тобой все в порядке? – спросил мужчина и направился прямо к ней. – Как наш глазик? Идем, мы ждем тебя… Виолетта просила, чтобы ты не медлила, она ждет нас… Хорошая у тебя подружка…

Ольга попятилась к лестнице.

– Дурочка, – продолжал надвигаться на нее мужчина. – Там же еще шампанское осталось… тебе будет очень хорошо…

Перед глазами замелькали ступени; ломая ногти, Ольга пыталась открыть замок…

– Как ты уговорила таксиста довезти тебя за трешницу? – спросил Сизов, успокаивая Ольгу и поглаживая ее плечи.

– Случайно, просто попался порядочный человек… А ведь я тогда уже думала, что весь мир кишит насильниками и всякими гадами… Ведь они были гады, и я их ненавидела… Можно я открою глаза?

– Нет. Тогда я должен буду перестать гладить твои плечи…

– До сих пор я была уверена, что ты умеешь только говорить.

– Я умею все. Ну как, успокоилась?

– Почти.

– Ты забыла тот вечер? Виолетту?

– И да, и нет.

– Ты потом часто вспоминала это?

– После свадьбы… мне хотелось в ту комнату! – с жаром воскликнула Ольга. – Мне хотелось оказаться на месте Виолетты, мне чего-то не хватало, именно этих ощущений, этого возбуждения, смешанного со страхом… Наверно, это ужасно, что я об этом говорю, но я хочу быть до конца откровенной.

– А как ты могла предчувствовать эти ощущения?

– Сама не знаю. Они мне снились, эти двое мужчин. Но уже без Виолетты. Кстати, ее я больше ни разу в своей жизни не встретила. Такое впечатление, словно она только затем и появилась, чтобы преподать мне тот урок… Мне повезло с таксистом, все могло кончиться иначе. Мне кажется, я бы сошла с ума. Ну, теперь-то я могу открыть глаза?

– Можешь, только я временно исчезаю…

Ольга открыла глаза и обнаружила, что сидит в театральном вестибюле. Позади нее зеркальная стена, освещенная хрустальными плафонами. Ольга увидела себя сразу в трех измерениях и восхитилась новому, хрустящему платью из серебристой жесткой материи и таким же сверкающим туфлям.

– Сизов, – позвала она, – ты здесь?

– Да, – тихо отозвался он.

– А почему театр?

– Его так не хватало тебе в жизни. Ты сама этого очень хотела.

– Да? А какая была у меня повседневная жизнь?

– Разная, но, в общем, тебе она осточертела…

– Зачем же я жила этой жизнью? Ведь человек сам хозяин своей судьбы. Неужели нельзя было придумать что-нибудь получше?

Ольга была сейчас настроена весело, она находилась в театре, и нарядные люди медленно двигались вокруг нее.

– Сизов, ты здесь? – не забыла спросить она, когда распахнулись двери зрительного зала, сверкающая шумная толпа поспешила занимать места.

– Здесь, – ответил Сизов откуда-то сверху, где висела огромная хрустальная люстра, сияющая своими радужными позванивающими подвесками.

– Как же мне всего этого не хватало! – вырвалось у Ольги, едва она попала в этот праздничный водоворот улыбающихся лиц. – Все это похоже на обрывки моих снов… Сизов, смотри, вон моя учительница музыки, Лариса Альбертовна… Постой, но ведь она же умерла… Ну да, когда я заканчивала школу. Может, я что-то спутала? Но эта женщина потрясающе похожа на нее…

– Ты боишься?

– Чего боюсь?

– Боишься подойти к ней?

– Нет. Единственное, чего я боюсь, так это обознаться – вдруг это все-таки не она? А, была не была! – И Ольга двинулась вниз по скользкому, натертому до блеска паркету поближе к оркестровой яме, возле которой, облокотившись на темно-малиновый плюш барьера, стояла Лариса Альбертовна. Она была в черном костюме с белым кружевным воротником. Ольга уже не сомневалась, что видит перед собой свою бывшую учительницу.

– Лариса Альбертовна, – Ольга тронула ее за локоть.

– Да? Олечка! Да тебя не узнать! Совсем взрослая стала… Я забыла – ты уже в девятый перешла или в десятый?

Ольга посмотрела на нее и покачала головой. Вдруг сзади ее кто-то дернул за рукав. Она быстро повернулась и встретилась глазами с Алькой Сквозниковой.

– Пошли скорее, нам баба Паша, та самая приятельница моей мамы, ложу открыла! Пойдем скорее, а то кто-нибудь займет…

Ольга с удивлением смотрела на учительницу, на Альку – и ничего не могла понять: почему Алька принимает ее за свою ровесницу? Она повернулась к зеркальной стене и вдруг увидела, что куда-то пропало роскошное серебристое платье и туфельки. Он была в своем школьном вельветовом костюме с белой блузкой. У нее болел живот и сильно хотелось есть. Еще она вспомнила, что мама, отправляя ее в театр, дала рубль на пирожные и лимонад.

– Лариса Альбертовна, – начала наконец что-то понимать Ольга. – Я подойду к вам еще после спектакля, а сейчас нам нужно торопиться…

Учительница понимающе закивала головой:

– Хорошо, хорошо, – проговорила она и поднесла в глазам старомодный бинокль.

Потом, когда они с Алькой уже поднималась на второй этаж, где располагались ложи, Ольга вдруг помчалась вниз, в партер, бросив оторопевшей подружке: «Я должна ее предупредить!» Она отыскала Ларису Альбертовну на том же месте.

– Мне нужно вам что-то сказать, – прошептала Ольга ей на ухо и попыталась оттащить в сторону, подальше от толпы.

– Что? Неужели снова сорочку видно? – покраснела Лариса Альбертовна, судорожно одергивая юбку.

– Нет, хуже, – глухим голосом сообщила Ольга. – Постарайтесь не принимать так близко к сердцу поведение своего мужа… Поверьте, он не стоит того, чтобы из-за него лишать себя жизни. Знаете, долгое время никто не знал, что вы отравились, думали, просто больной желудок… Мы узнали обо всем значительно позже…

– Девочка, – Лариса Альбертовна ласково потрепала Ольгу по щеке. – Брось ты это бесполезное занятие: чему быть – того не миновать. Он уже давно живет с этой женщиной, и пусть их… Да вон они, в шестом ряду. Она значительно моложе меня, красивая. Я не осуждаю Кирилла, он хороший семьянин, но ведь у нас не было детей… Кроме того, я скажу тебе, девочка: еще неизвестно, где лучше – там, – она показала пальцем на люстру, – или здесь… Но то, что ты узнала меня и не побоялась подойти – за это спасибо. Кстати, не надо так спешить, ведь сейчас начнется самое интересное!

– Мы в ложу, хотите, пойдемте с нами?

– Нет, спасибо, как-нибудь в следующий раз…

Ольга в порыве какого-то странного чувства схватила учительницу за руку, и ей на мгновение показалось, что она пожала свою собственную ладонь. Лариса Альбертовна оказалась прозрачной и бесплотной…

– Ольга! – услышала она за спиной Алькин голос.

Оказавшись в ложе, они закрыли за собой дверь и принялись разглядывать публику сверху.

– Смотри, в ложе напротив тоже кто-то сидит, наверно, тоже чьи-нибудь знакомые, других не пускают, – сказала Алька. Ольга увидела девчонку чуть постарше себя и двух парней. Те, в свою очередь, рассматривали их, потом стали делать какие-то знаки.

– Ты что-нибудь понимаешь? Может, они приглашают нас к себе в ложу? – предположила Алька.

– Вряд ли, – усомнилась Ольга. Буквально через несколько минут дверь распахнулась, и они увидели своих наблюдателей. Девчонка была сильно надушена, и Алька громко чихнула.

– Чего уставились, овцы? – спросила девчонка хриплым голосом. Парни пожирали их глазами.

– Ничего, – начала заикаться Алька, – н-ничего т-т-такого…

– Вломить им, что ли? – спросила девчонка и покачнулась.

«Да ведь она пьяная!» – мелькнуло в голове у Ольги.

– Не перестанете пялиться – замочим, – сказал заплетающимся языком один из парней, и тройка вываливалась из ложи.

– От нее пахнет духами «Жасмин», – сказала всезнающая Алька. – Это как «Дама с камелиями», поняла?

– Нет, – честно призналась Ольга. Настроение было испорчено, тошнота подкатывала к горлу. – Пойдем отсюда, а? Вон они снова вернулись в свою ложу, я боюсь… Вдруг им еще раз покажется, что мы на них смотрим…

– Тс… – Алька перегнулась через барьер ложи и показала глазами на оркестровую яму. – Смотри, там что-то происходит… Какой-то человек вышел к дирижерскому пульту, весь в красном… Алька, он смотрит в нашу сторону и машет рукой… Ну да, машет тебе рукой!

– Сизов, что это было? Откуда на этот раз взялась Алька?

– Из прошлого. Я опять с тобой, ничего не бойся…

Ольга очнулась уже возле оркестровой ямы. Толпа расступилась, и она увидела, как, перемахнув через барьер, к ней бежит Моцарт – в красном, расшитом золотом камзоле и ослепительно белом парике.

– Они приняли меня за дирижера, – подхватив Ольгу за локоть и уводя в уголок под улюлюканье толпы, прошептал он ей на ухо. Ольга бросила взгляд на его башмаки и поразилась: обе пряжки были на месте! Можно было предположить, что у Моцарта нашлись еще одни башмаки, но… Этот Моцарт к тому же еще и говорил по-русски.

– Вы не Моцарт, – гневно произнесла Ольга и сорвала с самозванца парик. – Ой, смотрите, это же наш учитель географии «Глобус»!

И действительно, перед ней стоял завуч и одновременно учитель географии, Виктор Семенович по прозвищу «Глобус». Причина была простая – голова была гладкой, как колено, и он действительно объездил весь мир.

– Зачем ты это сделала? – обиженно спросил «Глобус», поднимая с полу парик. – Я же спас тебя тогда, на субботнике, когда Порваткин хотел поколотить тебя. Ведь ты постоянно отлынивала от этих самых субботников! Ты – неблагодарная свинья! – Ион исчез. Толпа ахнула.

– Нет! – заплакала Ольга. – Это неправда! Я не отлынивала! Просто по субботам у меня было сольфеджио и музыкальная литература! Сизов, не верь ему, я не такая!.. Сизов, ты чего молчишь? Я ведь чувствую, что Моцарт где-то совсем рядом. Скажи правду!

Вдруг начала гаснуть люстра, и мягким золотистым светом стали заполняться ниши для музыкантов. Заблестела медь инструментов, обозначились нотные листы на пюпитрах. Ольга без труда проскользнула в оркестровую яму. Стало очень тихо. «Иди влево, – подсказал Сизов и, как ей показалось, подтолкнул ее. – Ничего не бойся».

Ольга свернула и оказалась в темном душном коридорчике с великим множеством дверей.

– Вторая дверь слева, – подсказал Сизов. – Смелее!

Ольга открыла дверь и оказалась в тесном, заваленном всяким хламом кабинете. На клавесине горели свечи. Зарывшись с головой в бумагу, по полу шарил человек в голубом камзоле. Ольга услышала немецкую речь и от счастья захлопала в ладоши.

– Вольфганг! Амадей! Ты здесь! Ты что-то ищешь?

Моцарт поднял на нее потемневшие глаза и, поднявшись с пола и отряхнув пыль с костюма, нежно обнял Ольгу. Из нескольких произнесенных им фраз Ольга инстинктивно поняла, что речь идет о какой-то пропаже. Она опустилась с ним на колени, и они вдвоем принялись ворошить нотные листы, раскиданные по всей комнате. Увидев сафьяновый башмак без пряжки, она едва удержалась, чтобы не дотронуться до него, но вовремя взяла себя в руки.

– Я нашла! – крикнула она радостно, извлекая из-под клавесина нотный листок. Она и сама не понимала, почему ей показалось, что она нашла именно нужное ему. Моцарт схватил листок, уселся за клавесин и заиграл. А Ольга, устроившись в своем парчовом платье на полу, среди хлама и нотных кип, замерла, завороженная волшебными звуками. Она узнала мелодию «Анданте», и счастливый озноб охватил ее. Сжав ладонями виски, она медленно раскачивалась в такт божественной мелодии, и слезы благодарности струились по щекам. «Сизов, – подумала она про себя, – Сизов, я не знаю, кто ты, но ты принес мне так много удивительных и приятных мгновений, что я не забуду тебя никогда… Ты должен понять меня, ведь я люблю Моцарта с детства, Моцарт – мой Бог. Я не знаю почему, но в своей прежней жизни я не имела возможности вполне насладиться его музыкой, и вот теперь… Я не могу выразить, что сейчас происходит со мной. Но, кажется, начинаются провалы в моей памяти… Что это со мной?…

– Слушай музыку и расслабься, – сказал Сизов, словно прочел ее мысли. Казалось, он и сам был во власти «Анданте».

Вдруг она вновь оказалось в парке. Пряжка от башмака Моцарта и кукольная пластмассовая туфелька были с ней.

– Сизов, ты здесь?

– Здесь.

– Какое это наслаждение – идти просто так по аллее, дышать ароматом роз и никуда не торопиться. Ты устроил мне настоящий праздник. За что мне такое счастье? Все самое яркое, удивительное и запоминающееся из моего прошлого ты подарил мне. А ведь сегодня, в нашем мире, редко делают подарки бескорыстно. Ты согласен со мной?

– Да, ты права, но и я не исключение.

– Как? – Ольга остановилась и невольно подняла глаза вверх. – Чего же ты от меня хочешь?

– Любви, – прозвучал взволнованный голос.

– Ты шутишь? Как я могу любить тебя, если тебя нет?

– Я – есть.

– Тогда слушай, Сизов: я люблю тебя всем сердцем.

– Я знаю. Но этого мало.

– Чего же тебе еще надо?

– Любви, – повторил Сизов. – Я хочу, чтобы ты полюбила меня по-настоящему, как может любить женщина.

– Но ведь я ничего про себя не знаю… Авдруг я замужем или у меня уже есть возлюбленный?

– Конечно, ты замужем. Но дома у тебя настоящий ад.

– Я помню, ты недавно говорил мне, что я была несчастна, и моя жизнь мне осточертела… Сейчас самое время поговорить об этом. Быть может, ты скажешь, кто виноват в этом?

– Ты сама!

– Но почему?

– Потому что в твоем доме холодно. Ты не любишь своего мужа и ходишь перед ним в разодранном халате и дырявых тапках…

– Ну, это уж слишком! Это пошло, об этом пишут в женских иллюстрированных журналах… Можно мне хоть краем глаза увидеть своего мужа? Он красивый? Добрый?

– Сейчас он занят. Как-нибудь потом… Ты уже отдохнула? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, а что?

– Тебе предстоит испытание.

– Что я должна делать?

– Лежать и не двигаться, – раздался где-то совсем рядом незнакомый женский голос, – иначе мы проткнем вам матку.

– А-а-а!!! – закричала Ольга от нестерпимой боли. – Отпустите меня! Я не хочу! Скотина, я тебе никогда этого не прощу!

– Соберите кровь, – услышала она вновь этот же ненавистный голос. – Вера, она теряет сознание, давай сюда нашатырь. Все? Очухалась? Слазь, да следующую зови…

С нее сняли белые бахилы, опустили рубашку, чуть прикрывающую живот, и выставили за дверь. Последнее, что она видела в кабинете, это мертвенно-бледное лицо девушки, той самой, которая была «следующей».

Тяжелую ледяную грелку засунули ей под рубашку, укрыли одеялом и ушли.

– Ну что, отмучилась? – спросила одна из женщин в палате.

– Отмучилась, – Ольга вдруг увидела себя лежащей на кровати, с посиневшими искусанными губами и огромными кругами под глазами.

– Твой что, не хотел ребенка? – спросила та же женщина.

– У меня мизерный оклад и у него – копейки… Наш ребенок умер бы с голоду, – процедила сквозь зубы Ольга, не узнав своего голоса.

– Другие же не умирают.

– А я не хочу, как другие. Он бы мне потом «спасибо» не сказал.

– Кто?

– Сын. – При слове «сын» потекли слезы.

– Вообще-то, может, ты и права, – задумчиво протянула собеседница. – Вон у меня трое. Денег в доме никогда не бывает. Сама хожу в обносках – правда, сестра иногда дает свое надеть… У мужика шапка уже двенадцатый год, вся рассыпается. Дни рождения справлять перестали, а живот все пухнет раз в год, это уж обязательно…

– И правда, бабы, они нам «спасибо» не скажут, – отозвался другой голос. – Асколько душ здесь летает, над потолками… Тело – это одно, а душа – совсем другое. Душа, она летает и вселяется в другое тело или, скажем, в цветок или бабочку. Я читала. Душа – она бессмертная.

– Целый улей душ, – усмехнулась первая женщина. – А я зато хоть отдохну здесь, дома-то некогда. Хорошо, обед сварила почитай на неделю, ведро щей да курицу с картошкой. Может, правда, все уже съели подчистую…

– Сизов, – позвала Ольга мысленно и ужаснулась своему виду, – ты не должен здесь находиться, нельзя…

– Так меня же и нет, – донеслось сверху.

– Женщины, мыться! – скомандовала сестра, раздавая всем бурые вафельные полотенца. – В очередь становитесь!

Ольга вышла вслед за другими женщинами в хмурый серый коридор. Полуголые женщины в широких, коротких, застиранных рубашках, прижимая к груди полотенца, молча разглядывали крохотную, тускло освещенную комнату, пол которой был выложен желтой плиткой. Каждая женщина, входящая в эту комнату, должна была мыться под струей, текущей из резинового шланга, причем на глазах всех остальных.

– Биде по-советски, – улыбнулась синими губами молоденькая девчонка.

– Это ад, – подумала Ольга. – Сизов, зачем ты напомнил мне самый страшный день в моей жизни?

– Так нужно. Я возвращаю тебе память. Ведь именно этот день отдалил тебя от мужа, ведь именно так началась твоя ненависть к нему.

– Зачем вообще мужья? Лучше умереть. Яхочу в парк, в театр, к Моцарту… Я не хочу возвращаться домой, в ад! – дико закричала она. – Я все вспомнила! Его зовут Сергей! Иэто он ненавидит меня! – Она рыдала уже в голос. – Я не хочу больше ничего вспоминать!

– Нельзя так отрываться… – осторожно сказал Сизов, – можно ведь не возвратиться… но ты же не можешь жить на парковой скамейке и питаться ночными фиалками. Ты должна приспособиться к той, настоящей жизни, которая тебя окружает. Нельзя опускаться, как те алкоголики, которые, чтобы не видеть ничего вокруг себя, пьют одеколон…

– Я готова пить хоть шампунь, только бы не домой! Меня там никто не ждет! Я была примерной девочкой, хорошо училась, ходила в музыкальную школу, читала книги, играла, смеялась, радовалась летнему дождику, гуляла, жила! Когда я выходила замуж за Сергея, он мне казался таким… таким… Апотом? Потом вся моя жизнь замкнулась на щах, стирке, штопанье носков да амбарной книге, где я записывала каждую потраченную копейку… Это унизительно, гадко!

– Так живут миллионы, – возразил Сизов. – Надо научиться любить жизнь.

– А я не хочу! Я живу только раз! Я не хочу просыпаться по утрам, потому что знаю: повторится вчерашний день. Все повторяется. Ирадости никакой… Мои ученицы в музыкалке играют каждый день одни и те же этюды Гедике и Черни, те же прелюдии Баха, что когда-то играла я… Я задыхаюсь в этом однообразии. А когда я вдруг почувствовала, что отрываюсь от земли и теряю память, я чуть не сошла с ума от радости! Что со мной? Почему все живут нормально, спокойно и не замечают всей серости и убогости своего существования, а мне так плохо? Почему? Чем я не такая, как все?

– Все люди разные, – резонно заметил Сизов.

– Я всегда куда-нибудь тороплюсь, меня все раздражает… Ну я прошу тебя, умоляю, Сизов, голубчик – верни меня в парк! Там так хорошо! Я буду спать на скамейке и питаться розами, пить воду из фонтана или пойду работать смотрительницей в краеведческий музей, чтобы больше никакая идиотка, вроде меня, не украла бабочек…

Ольга потрогала своих бабочек и оглянулась: она снова была в лодке. Опустив руку в темную воду, она смотрела на солнечные блики. Захотела улыбнуться, но не смогла…

– Сизов, – позвала она, – когда же ты, наконец, покажешься? Нельзя же так, на самом-то деле…

В руках у нее снова оказалось кофейное пирожное, которое она не доела в театре. – Как вкусно, Сизов! Если бы ты показался, я бы и тебя угостила… Не хочешь – как хочешь. – Она стряхнула крошки и взялась за весла.

Стемнело. Парк погрузился в сиреневую мглу, запахло кострами из сухих листьев, свежей водой, розами; верхушки тополей стали напоминать густые чернильные лужицы.

– Мне холодно, Сизов, – сказала Ольга. – Я замерзла и хочу домой.

– Тебе нельзя сейчас домой.

– Почему?

– Ты не вернула пряжку и туфельку.

– Хорошо. Только ты не бросай меня, ладно? Сизов, мне правда холодно и страшно… Я хочу домой. Меня там ждут и ищут, я это чувствую.

– Ты же только сейчас говорила, что тебя там никто не ждет и что ты не хочешь возвращаться…

– Ты измучил меня… Мне холодно… Уменя туфли промокли… Ой, смотри, молоко вытекло из пакетов. И редиска рассыпалась по дну лодки. Кошмар! Сколько же меня не было дома? И салат, наверно, весь в молоке, а банка с джемом… Сизов, ты здесь?

– Да, я с тобой.

– Помогли мне выбраться из парка, будь другом… Я ничего не понимаю – работаю веслами уже добрых пять минут, а лодка стоит на месте…

– Помолчи немного, – предложил он. Итут Ольга услышала со стороны маленького полуострова, на котором горело ярко освещенное летнее кафе, знакомую мелодию. На этот раз ее исполняли на саксофоне, гитарах и барабане.

– Бред какой-то, это же Моцарт! Что они сделали с музыкой? Они же исказили ее до неузнаваемости! И как они вообще узнали об ее существовании? Ведь ты же сказал, что он написал это «Анданте» после своей смерти? Сизов, – гневно крикнула Ольга, – это твоя работа?

И бросила весла.

– Ты сошла с ума! Зачем бы я стал это делать?

Неожиданно лодка сама мягко заскользила по направлению к кафе. Огни на воде стали ярче, навстречу показалась другая, точно такая же лодка, в которой она увидела своих отца и мать. Они, еще совсем молодые, о чем-то тихо говорили, а маленькая девочка в клетчатом платьице с куклой на руках мирно посапывала во сне, уткнувшись личиком в мамино плечо. Лодка мягко коснулась борта; девочка в клетчатом платье встрепенулась во сне, но вновь опустила головку на родное плечо. Ольга, затаив дыхание, смотрела на своих родителей, не в силах произнести ни звука. Они, казалось, совершенно не замечали ее. Когда кукла Катя оказалась на уровне Ольгиной руки, ей ничего не оставалось, как достать крохотную туфельку и нацепить ее на съехавший набок кукольный носочек. После чего лодка неслышно отошла и заскользила дальше, к причалу. Родители, занятые созерцанием красоты вечернего пруда, исчезли, словно их и не бывало. Скрылось и красное клетчатое пятнышко, растворилось в пространстве и во времени…

– А ведь это была я… Я вспомнила этот вечер, дорогой мой Сизов. Папа купил мне тогда много мороженого, и я схватила ангину. Мне потом удаляли налеты на гландах деревянной палочкой, смазанной какой-то гадостью. Сизов, ты слышишь меня?

«Анданте» между тем набирало силу. Его уже с трудом можно было распознать в хаосе бездарных, диких импровизаций, делавших гениальную музыку воем изголодавшихся животных в зверинце. Хотя даже в этом звуковом кошмаре угадывались бравшие за душу интонации, от которых по-прежнему хотелось то полететь над водой, то вообще перенестись в совершенно другой мир…

Лодка подплыла к берегу. Забыв про тяжелую сумку и молоко, которое к тому времени уже залило все дно лодки, Ольга вышла неподалеку от кафе и села под куст, чтобы привести в порядок мысли.

– Подожди, не торопи меня, я что-то совсем запуталась, – сказала она своему постоянному спутнику и обхватила голову руками. – Скажи одно: зачем все это было? Зачем?

– Ведь тебе этого не хватало. Каждый человек должен хотя бы один раз прожить день так, как он этого хочет – встретиться со своим прошлым, подумать о настоящем и будущем, увидеть себя с высоты птичьего полета… Вот ты, например, видишь ли ты сейчас себя с высоты птичьего полета?

Ольга на минуту задумалась. Да, она прекрасно видела себя, дрожащую от холода, в ледяном парчовом платье под кустом боярышника. Видела свои ноги, утопающие в прохладной густой траве, и склоненную голову… Да, она себя видела, но что дальше? Что изменится в ее жизни после этого чудесного путешествия по Той Стороне Жизни? И какая именно ее грань предстала ей сегодня? В каком измерении находится она сейчас с этим потрясающим Сизовым и каким образом сюда еще раз вернуться? Как сохранить себя такой, какая она есть в той, нормальной жизни?

– Сизов, ты меня скоро бросишь?

– Никогда, – уверенно и твердо сказал Сизов.

– Знаешь, если бы ты всегда был рядом со мной, мне больше ничего и не надо… И еще: почему ты именно Сизов, а не Туманов или Прозрачнов? Почему у тебя такая бледная и неинтересная фамилия?

– Не знаю, – ответил Сизов.

– Можно мне пойти в это кафе и сказать, что я думаю об их музыке?

– Можешь, но лучше не надо.

– Скажи мне главное: ты будешь там со мной?

– Да. Хотя мне предстоит испытание… Будь осторожна.

– Я же знаю, лодка не зря привезла меня к этому берегу. – Она поднялась с травы и направилась к стеклянной двери кафе.

Она сразу узнала этих бородачей, Виолеттиных бородачей. Они сидели в самом углу и пили шампанское. Увидев Ольгу, они жестом пригласили ее к своему столику. Все, кто был в эту минуту в зале, завидев Ольгу, захлопали в ладоши. Она увидела себя со стороны – с высоты люстры и покраснела: парчовое платье на глазах у хохочущей публики сменилось синим атласным жилетом на золотых пуговицах и белыми чулками с подвязками.

– Мы, кажется, где-то встречались? – спросила одна борода, уписывая ломтик семги.

– Девушка, – засмеялась вторая борода, – не верьте глазам своим! Это не семга, а простая щука, но эти скоты выдают ее за семгу и сдирает за паршивую рыбешку бешеные деньги!..

– Мне до этого нет ровно никакого дела, – проговорила Ольга с трудом. – Я могу уйти в любую минуту, понятно?

– Чего уж тут непонятного, только какой же смысл был тогда вообще сюда приходить?

– Просто лодка причалила возле кафе, вот я и решила согреться.

– Разумно, а главное – логично. Шампанское будете?

– Сизов, зачем я сюда пришла, – прошептала Ольга в отчаянии. – Раньше знала, а теперь вдруг забыла. Хотя… Понимаешь, стыдно признаться, но они, эти противные бородачи, любили меня в течение этих трех лет. Они снились мне почти каждую ночь… Они заменяли мне Сергея. Сейчас мне так стыдно, Сизов, что сейчас расплачусь… Мне надо как-то от них избавиться, покончить с этим наваждением. Я устала от них. Кажется, я чувствую, должно что-то произойти. Может, тогда я и распрощаюсь с ними навсегда! Смотри, Сизов, я же говорила!

Она указала на дверь – в кафе вошла Виолетта, одетая в глухое черное платье. Она стремительно приблизилась к столику. Огненно-рыжая копна волос, губы цвета запекшейся крови, раскосые глаза…

– Привет, мальчики, – сказала она, присаживаясь на свободный стул. – Ну и место же вы выбрали! Какие-то взбесившиеся музыканты, вареная щука, лимонад вместо шампанского… Нет, мы так не договаривались! Я хочу съесть что-нибудь горячее, вкусное. И, конечно, водки! А это еще кто?

– Виолетта, это же я, Оля…

Но та ничего не ответила, а сама Ольга видела себя почему-то менее отчетливо. Вокруг потемнело, музыка стала глуше, столики сменились большой широкой постелью… Впомещении откуда-то появились колченогие стулья, на месте эстрады возник старинный клавесин. Комната была пуста.

Стало очень тихо.

– Сизов, где я? – испуганно спросила Ольга.

– В комнате Моцарта, – устало ответил Сизов. – Куда деть твою сумку, у меня сейчас оторвутся руки…

– Поставь куда-нибудь и говори, пожалуйста, потише. Смотри, вон там, в дверном косяке, вбит железный крюк. Вот туда и повесь…

Ольга села за клавесин и пробежала по клавишам.

– Я никогда не играла на клавесине… Можно, я попробую? Потихоньку?…

– Конечно.

Она заиграла.

И одновременно увидела себя со стороны – бледную, с сосредоточенным лицом, уставшую смертельно. В том месте «Анданте», где мелодия переходила в высокий регистр, и звучали трели, Ольга почувствовала, как две перламутровые бабочки взвились под потолок, покинув ее уши. Они кружились, направление полета…

Она не заметила, как в комнату вошел Моцарт. Он взял стул, присел рядом, и они заиграли в четыре руки. У гениального композитора почему-то было тоже усталое лицо. Когда они кончили играть, Ольга взяла руку Амадея и поднесла к губам. На ее глаза навернулись слезы.

– Я принесла твою пряжку, Моцарт! Я же все понимаю – все бреши должны быть заполнены. Я возвращаюсь обратно…

Моцарт ответил ей что-то по-немецки или по-австрийски. Потом ласково потрепал по щеке и поцеловал.

– Что он сказал? – спросила Ольга, машинально поднимая голову к высокому сводчатому потолку.

– Он сказал, чтобы ты оставила эту пряжку себе на память – может, еще встретитесь…

– Неужели? – Ольга прижала пряжку к груди. Ей захотелось обнять Моцарта. – Какой же ты красивый, Амадей. Это ничего, что я на «ты»? – Глаза ее блестели, щеки разрумянились. – Я рада, что ты жив и здоров… Пиши, Моцарт, пиши больше! И еще: спасибо тебе за «Анданте»… – Она поцеловала его в напудренный парик и, чувствуя, как ее подхватывает какой-то невидимый, мощный и теплый поток воздуха, крикнула: – Только бы мне не забыть эту мелодию! Только бы не забыть…

Тут она увидела яркую вспышку… и очнулась в подъезде.

Голова кружилась, ноги подкашивались, сумка валялась на цементном полу. Ольга открыла дверь своим ключом и остановилась на пороге. К дверному косяку был прибит новенький металлический крюк. Не обращая внимания на изуродованный рваными дырами паркет и изрешеченные гвоздями стены, она повесила на него сумку и заглянула в комнату.

Сергей, подложив под голову кипу газет, крепко спал. Рядом с диваном, возле аккуратно поставленных друг к дружке домашних тапочек, высилась груда выломанных крючков.

– Сизов, – ласково позвала Ольга, присела рядом с мужем на диван и провела ладонью по его волосам, щеке, губам… Ей не верилось, что она дома.

Он тут же проснулся.

– Ты? Где ты была? – сонно спросил муж.

– Сизов, – Ольга прильнула к нему и потерлась головой об его плечо, – Сизов, миленький, как же я по тебе соскучилась! Что бы я делала без тебя? Если бы ты знал, где я сейчас была…

– Ты – последняя идиотка! – вскричал он, поднимаясь. – Тебя не было почти трое суток! Я поднял на ноги всех знакомых, родственников, звонил твоей матери, в больницы, морги!..

Ольга растерялась – она не знала, что ответить и испуганно смотрела, как муж носится по квартире. Наконец, Сергей остановился перед ней и, вздохнув, попросил:

– Ну, выкладывай, чего уж там… Если нашла себе другого – так и скажи, мешать не буду. Но я так больше не могу… Что ты молчишь? Как будем жить дальше?

– Не знаю… Можно послушать музыку, сходить в парк, покататься на лодке… – Она достала серебряную пряжку и протянула ее Сизову: – Смотри! Неужели ты ничего не помнишь?

Сергей только пожал плечами и покрутил пальцем у виска.

– Сергей, – сказала Ольга, едва сдерживая слезы, – нам нужно быть всегда вместе… – Она крепко зажала в ладони пряжку. – Надо уметь видеть в этой жизни прекрасных бабочек, слушать великолепную музыку, надо радоваться теплому солнечному дню… Я не умею говорить, но я очень многое поняла за это время. Мы должны жить и любить друг друга. Не знаю, где я была, но, поверь, иногда надо пускаться в такие фантастические путешествия…

– Ты что, выпила? – Сизов подошел к ней. – Хорошо, я все прощаю заранее, но ты мне можешь сказать все-таки, где ты была?

– Нет, – всхлипнула Ольга. – Я не знаю, где была, но там было так хорошо… Я была по Ту Сторону Жизни. Понимаешь, когда я увидела, что ты сделал с прихожей, увидела эти отвратительные крючки, я поняла – это конец. И зажмурилась, чтобы не видеть всего этого и…

Сизов, не дослушав, устало махнул рукой и снова покрутил пальцем у виска.

Ольга молча прошла на кухню, принялась разбирать сумку. Взяв в руки пряжку Моцарта, она решила: «Раз есть пряжка, значит, был и Моцарт, а значит, был и Сизов. И парковая аллея, и театр. Все было. Но где?» Слезы закапали сами, но вдруг она замерла и прислушалась: за стенкой, у соседей, кто-то медленно, спотыкаясь, разучивал «Анданте» Моцарта…

…Было тепло и солнечно. Тихая речная заводь отражала кусок голубого неба. Ивы, выгнув свои зеленые спины, чуть подрагивали белесыми узкими листьями. На старом, умытом дождями и волнами обломке дерева сидел Сизов. Он ловил рыбу.

– Ты разговариваешь со мной уже добрых полчаса, а я тебя не вижу… Кто ты? – спрашивал он, оглядываясь по сторонам.

– Зови меня просто Ольгой.

– Какое красивое имя… Тонкое и грациозное…

– Обычное.

– Расскажи мне обо мне, – попросил Сизов, забыв об удочке. Его разморило, и теперь он почти лежал на дереве, впитывая в себя благостный и теплый солнечный свет. – Я совсем ничего не помню…

– Ты был несчастлив в своей настоящей жизни, – откуда-то из-за ивовых ветвей прожурчал нежный женский голос. И надолго замолк…

Content

Анна Дубчак
Крюк, или Анданте для одной молодой женщины, двух мертвых бабочек и нескольких мужчин