Татьяна Москвина

Общая тетрадь

НЕ МОГУ МОЛЧАТЬ!

Истинные речи Тани Правдючки

Избранное

Не так давно я участвовала в юмористическо-публицистической программе канала СТО (Петербург) под названием «Итожа». Каждое воскресенье появлялась в оранжевой рабочей жилетке, с пиратской повязкой на лбу, скрывающей один глаз, и говорила энергичный убойный текст. Звали моего персонажа Таня Правдючка. Свои выступления я начинала с заявления:

Я Таня Правдючка, и я всегда говорю правду, когда кругом ложь!

Птичий грипп, понимаете ли

Самое удивительное, что курица оказалась птицей. Оказавшись птицей, курица жестоко отомстила людям, буквально как вырвавшийся из эксплуатации пролетариат отомстил буржуазии, а освобожденная женщина самцам человека. Умереть от птичьего гриппа нелегко. Для этого надо отыскать домашнюю птицу, вступившую в неуставные отношения с перелетной, и долго мацать ее голыми руками в сыром виде. Уже нескольким людям это удалось, поскольку людям вообще удается невероятное. Но реальные жертвы птичьего гриппа несравнимы с фантастическим ужасом, который посеяла курица в массовой информации. Совпало множество символов, которые сидят в нашем сознании и подсознании, о чем нас давно, полсотни лет назад, предупреждал великий Альфред Хичкок в триллере «Птицы»: когда разгневанная природа изберет для мщения птичий облик, мало не покажется. Ряд, который начался с коровьего бешенства (куда, интересно, оно делось?), продолжился птичьим гриппом, и любопытно, что станет следующим звеном в цепи фантомных продуктов-убийц. Свиная чумка? Помидорный туберкулез? Картофельный рак? Ясно только, что это будет серьезный, основной продукт, поскольку только за серьезными продуктами стоят серьезные деньги. Я лично ставлю на свинок. Очень уж свиные короли сейчас поднялись на птичьем гриппе. Как говорят в одной пьесе Островского, больно высоко летаете, пора вам крылья-то ошибить! И в общем, наши отечественные средства массовой информации, которые много лет внушают нам мысль о том, что есть вредно, совершенно правы. Как только будет открыт альтернативный способ существования, мы, россияне, будем, как всегда, в авангарде. Мы всё, как всегда, опробуем на себе! Но вот что тревожит. Известная поговорка о том, что «курица не птица, Болгария не заграница, женщина не человек», уже опровергнута в двух составных частях: выяснилось, что курица – реально птица, Болгария – заграница. Страшно вымолвить, но, судя по всему, дело к тому идет, женщина тоже окажется человеком. Вот тогда и наступит наконец реальный конец света. После долгих и занудных репетиций…

Учиться! Учиться!

Поздравляю всех желающих с новым учебным годом. Почти во всех кафе и магазинах ценники и меню написаны с орфографическими ошибками, попадаются уже и безграмотные вывески – учиться! Учиться! Нельзя сокращать число людей, которые эти ошибки пока еще замечают. Учиться! Отмучился сам – веди своего детеныша. Жышы пишется с буквой «и». Сера, сера, буква эс, тридцать два – атомный вес, сера в воздухе горит, дает серный ангидрид. А плюс б в квадрате равняется а квадрат плюс два аб плюс б квадрат. Тридцать лет прошло – помню. Умирать буду – не забуду. Учиться! Это в других странах, где есть связь между образованием и уровнем жизни, учатся, чтобы получить хорошую должность, высокую зарплату. А мы, правнуки Ленина, учимся, потому что… да кто ж его знает, почему. Технология подготовки лишних людей в России сбоев не дает. Не хватает учителей? Что ж, в русские школы возвращаются учителя-пенсионеры, а это не люди – это львы и орлы. Не отвертишься, молодежь! Выучишь как миленькая и письмо Татьяны к Онегину, и дату заключения Кюйчук-Кайнаджирского мира. Бог ученья – грозный бог, и страшен его престол, и неумолимы его служители. Жалобы на бедность учителей мы находим еще в пьесах Островского и Чехова. Об этом же велась речь и при советской власти – в эпоху застоя. О фантастически низкой учительской зарплате говорят и сейчас. Видимо, разговоры о бедности учителей – это такая примета мирной и стабильной жизни в России. Но вечное царство ученья как стояло, так и стоит: переступите порог любой школы, и вы сразу поймете – это царство не от мира сего, тут всё особенное: атмосфера, люди, даже запах. Здесь жизнь состоит не из сладких ощущений, а из уроков и экзаменов, ученье – это мученье, так оно рифмуется в русском языке. И это очень хорошо. Ведь каков смысл жизни у большинства россиян? Истребление природных богатств Российской Федерации с целью личного процветания. А что такое личное процветание? Это поток разнообразных удовольствий. Так вот, по крайней мере десять лет возможный пожиратель страны и убийца природы проведет без сладких ощущений, в вечном царстве вечного мучения, под сенью ужасного квадрата гипотенузы! Поверьте, даже олигархам снятся сны, что они пришли в школу без штанов и сменных тапочек и должны сдавать алгебру. Так будь благословенно ты, святое мученье! Да здравствует и процветает наша школа – единственное место, где, слава богу Ученья, нет и не может быть никаких удовольствий!

Вся правда о конце света

Где-то на земле живут загадочные полулюди-полуптицы по имени «ученые», и цель их бытия – чтоб обывателю жизнь медом не казалась. Это «ученые» отняли у нас трех китов, на которых держалась, да еще как, старушка Земля, вместо доброго Бога с белой бородой подсунули мерзкий бездушный космос, набитый развратными элементарными частицами, а прекрасное будущее в райском саду заменили разнообразными вариантами погибели. Как увидишь где-нибудь «ученые утверждают», «по мнению ученых» – ну, сердце и замирает: опять беда головушке. Двадцать лет травят наших ученых чуть ли не дихлофосом, а они упрямо высовывают свои птичьи головы и каркают над человечеством, как вороны над потенциальной падалью. Ну что ж, как вы предпочитаете погибнуть – от переохлаждения или от теплового удара? Частично или всем человечеством? Я слышу невероятный для культурных петербуржцев ответ «а не один ли хрен». Нет, не один. Давайте обсудим открывающиеся перспективы. На холоде лучше сохраняется материя, и женщины под слоем льда будут неплохо смотреться, зато при тепле лучше будут созревать помидоры. Какое-то время. При холоде не будет запахов разложения, но при тепле зато можно будет сэкономить на поездках в Турцию. Не могу я выбрать, пусть президент сам назначит, от чего нам помирать, и не мучает людей! Но на самом деле, как говорит мой друг-писатель Сергей Носов, не волнуйтесь, история обманет всех. А природа, добавлю я, всем даст по кочану мешалкой. С чего это ученые взяли, что наступит или жара, или холод, что-нибудь одно? Опыт жизни в Петербурге показывает, что кошмары, как администрация Валентины Ивановны, выступают единым фронтом. Так что сбудутся все прогнозы! С чего мы вообще вообразили, что небесная канцелярия работает как-то иначе, чем наша земная? Сначала будет похолодание кое-где, потом глобальное потепление, потом опять где-то похолодание, потом снова потепление местами, потом отключат солнце, на небе выступит Бог и скажет, что это безобразие и он так не распоряжался, солнце ненадолго включат, по ошибке опять врубят потепление, тут же вырубят и оставшееся заморозят и смоют потопом. После чего умытую и очищенную землю бережно установят на могучие спинки трех надежных китов. На которых она простоит до тех пор, пока в ходе эволюции из нормальных добропорядочных обезьян-мутантов не вырастет бог весть каким образом черт его знает какая загадочная тварь.

Насчет первого апреля

В апреле, особенно первого числа, всем людям разрешаются шутки, розыгрыши и обманы. Но я этой привилегией пользоваться не буду. Потому что русский мир дошел до такого состояния, что обмануть или разыграть кого-нибудь – это совершенно не смешно и не оригинально. Вот взять и сказать то, что действительно думаешь, – вот это да, это круто. И я сейчас это сделаю. Многие русские умы думали и думают – отчего это так мало кому на Руси жить хорошо? Почему нет на свете русского счастья? Ну что ж. Возьмем для примера сто лет, с 1906 года по 2006-й. Был у русских государь император, был Иисус Христос и великая православная вера – продали и государя императора, и Христа, и веру, за советский социалистический рай, за дедушку Ленина и папу Сталина. Потом продали и советский рай, и дедушку Ленина, и папу Сталина – за свободу слова, за демократию и рыночную экономику. Потом продали и свободу слова, и демократию, и рыночную экономику – за сильную руку, борьбу с террором и президента Путина. Можно не сомневаться, что продадут и президента Путина вместе с сильной рукой. И это всего лишь за сто лет! За ничтожный исторический срок! Что же это за люди? Почему так легко они уступают свою веру и меняют социальные направления? Что у них в головах? И откуда же тут возьмется счастье, с такой шаткой психикой? Месяц назад в магазинах вдруг пропала соль – раскупили. Прошел слух, что соли не будет, народ живо ломанулся и все смел. Тем более соль, которую бабки купили в 1991 году, во время Великой Паники, уже вроде закончилась. Через две недели покатилась информация, что бьют птицу из-за гриппа, и после соляной паники наступила яичная, два дня в городе не было яиц. Что это значит? Может, население открыло способ солить яйца впрок по типу огурцов? Нет, воистину, это «темное царство», как заметил критик Добролюбов, и в этом темном царстве правит бал та самая булгаковская Аннушка-чума с подсолнечным маслом. И ей, этой Аннушке, конечно, по барабану и Христос, и Ленин, и демократия, и террор, и черт в ступе. Потому что она идиотка. Она думает, что она очень хитрая и умная, и всех обманет и обойдет, и отлично проживет, – а она невменяемая дурында. И никогда не будет ей счастья, даже того крошечного, о котором она мечтает. Вы, дуры Аннушки, ежели государя императора все равно не вернуть и папа Сталин не воскреснет, вы хоть вникните, что Христос-то говорил. Может, поможет?

Выселяют за неуплату

Ну что ж, вот у нас начались буквально романы Диккенса и Достоевского: трущобы, ростовщики, плач нищих, выселение бедняков. Разница в том, что в романах гнев униженных и оскорбленных изливался на бездушного домовладельца, на хозяина-злодея – а у нас домовладельцев нет и весь гнев целиком идет в казну, обрушиваясь на государство. Или, как сказали бы в старину, на государевых людей. Тем, кто конкретно участвует в переселении неплательщиков, не позавидуешь: тут даже не молоко за вредность надо давать, а чистый спирт, ибо невеселы наши петербургские недра, ох невеселы. А вот заказчик этой мелодрамы, то есть жилищно-коммунальное хозяйство, явно ждет не дождется возмездия. Да, по закону все правильно. Платить за квартиру надо. А по совести? Отчего это мы всё должны ЖКХ, а оно нам – ничего? Разве коммунальщики соблюдают в отношении нас хоть какие-то законы, правила, нормы? Почему неплательщиков выселяют за систематическую неуплату, а ни один коммунальщик не был наказан за систематическое неисполнение обязанностей и не попал под суд? Не хотят ли правоохранительные органы проверить, в каких квартирах живут работники ЖКХ, когда они их приобрели и на какую сумму? А не принять ли нам закон, по которому работника ЖКХ, не исполняющего свои обязанности, выселяют из занимаемой им жилплощади и лишают питерской прописки? Это было бы справедливо. А то у меня страшная картина в голове – как на месте выкинутого из квартиры должника вскоре поселяется проворный работник ЖКХ. Времени и сил судиться с ними, с проворными, нету. Но я предлагаю все-таки крыльев не складывать. Каждый, даже совсем ослабший петербуржец, в силах написать письмо. Это и психотерапия будет хорошая. Берем вечерком ручку, бумагу, пишем под копирку письмо о том, что мы думаем про наше ЖКХ. Такое сочинение на вольную тему. И отправляем «Москва, Кремль» – ну а копию куда хотите. Реагировать они в Кремле обязаны, там сто тысяч человек сидит, в администрации президента, вот пусть и реагируют. А платить за квартиру надо. Вы этого не запускайте, товарищи. Сами видите, к чему дело идет – за рубль вам голову оторвут и по закону, как без закона. Но, заплатив, станьте тверды как скала: подавай, дескать, что положено!

Кончилось лето

Граждане, будем смотреть правде в глаза или что? Лето закончилось. Березки-предательницы первыми перебежали в стан нового начальства – госпожи Осень. Интересно, что в русском языке все времена года в женском роде, кроме лета: лето у нас «оно». Да, наши предки были безупречными стилистами и знали, что русское лето – это именно что «оно». Но хватит лирики – вот вам новости родного театра абсурда. На днях получаю квитанции на оплату квартиры за летние месяцы и долго моргаю натруженными глазами: в графе «отопление» везде значится – шестьсот рублей. Всем известно, что отопление в Питере включат только после двух бронхитов на душу населения. Но платить за это надо уже сейчас – видимо, чтоб сохранить традицию, чтоб граждане не отвыкали платить. Ничего себе – шестьсот рублей с одной квартиры. Это примерно двадцать долларов. С тысячи квартир получается двадцать тысяч долларов за один месяц. А квартир у нас сотни тысяч. А не топят в них примерно полгода. Соображаете? Да за эти деньги можно серебряные котлы поставить с золотыми радиаторами! Во бизнес – не сей, не паши, только денежку считай. А главное, как элегантно: всего и расходов, что на несколько черных букв на белой бумаге. Они, конечно, будут говорить, что летом, дескать, все ТЭЦ готовятся к зиме, поэтому мы платим не за данное отопление конкретно, но за саму идею будущего отопления. Все это абсолютно незаконно, тем более что ни к какой зиме никто не готовится, а просто инженеры ждут нормативной температуры воздуха плюс восемь в течение трех дней, после чего включают кнопки. Как им при Сталине приказали топить только при плюс восьми, потому что нечего народ разнеживать, так и осталось. Да, Иосиф Виссарионович поставил дело на такие прочные рельсы, с которых оно не скоро свернет. А новые времена добавили только то, что за все эти издевательства еще и платить надо. Слушайте, граждане, давайте-ка бросим нашу летнюю расслабуху и дружно, всем миром, отправимся в суд. Жалко денег-то. А дело верное. И потом, надо как-то останавливать эту художественную самодеятельность в квитанциях по квартплате. А то они бог весть что могут написать. «Ругать губернатора – 300 рублей». «Мечты о лучшей жизни – 200 рублей». И поди докажи, что ты губернатора не ругал и о лучшей жизни не мечтал, а!

Открыли памятник Собчаку

Увековечена память о первом мэре Санкт-Петербурга. Хотя Анатолий Александрович Собчак явно не был лучшим градоначальником Питера и даже вообще трудно вот так сразу взять и сказать, что именно полезного и доброго принес он родному городу, жители избегают говорить о нем плохо. Думают по-разному, а высказываться предпочитают как-то уклончиво. Наверное, смерть первого мэра поселила в горожанах чувство вины за один летний день, когда ровно десять лет назад совершенно неожиданно Собчак проиграл выборы своему заместителю. Явка тогда была рекордно низкой, поэтому каждый петербуржец, который на выборы не пошел, может теперь тайком думать, что именно он и повернул ход истории. Однако чувство вины это – фантомное. Ведь «Собчак» – это не фамилия одного человека. Это, скорее, название мощной фирмы, семейного бренда, чью неутомимую раскрутку мы имеем удовольствие наблюдать уже много лет. И никакого конца и краю у деятельности бренда «Собчак» не предвидится. А если бы Анатолий Александрович продолжал быть мэром Петербурга, фирма «Собчак» тихо занималась бы крупным бизнесом, как, например, семья московского мэра, и мы бы знать не знали о сказочных красотах Ксении Собчак и титаническом уме Людмилы Нарусовой. Уж об этом первый мэр бы позаботился и светиться с утра до вечера в средствах массовой информации своей семье бы не позволил. Так что петербуржцы перед Собчаками ни в чем не виноваты – наоборот, это петербуржцы способствовали тому, что в неугомонных душах фирмы «Собчак» загорелся огонь желания бесконечно самоутверждаться и настаивать на себе – огонь, который нынче уже кажется вечным. А что касается памятника отцу семейства, то нельзя не пожалеть, что он сделан человекоподобным, как большинство дохлых памятников нашего бездарного – в смысле искусства – времени. Гораздо эффектнее было бы поступить иначе – например, в честь первого мэра устроить фонтан, напоминающий фонтан его красноречия!

Катастрофа на рынке

Да, вот мы и получили очередное предупреждение, а наши предки сказали бы – знамение, на День защитника Отечества. Праздничный салют не отменили, но надеюсь, не оттого, что большинство погибших на Басманном рынке были не русские? А то уж совсем неприлично получается – салют на чужой крови. Нету, нету благословения этому царству. Итак, у нас сложилась народная примета – если падают здания архитектора Нодара Канчели, значит, скоро весна. Виноват или нет архитектор Трансвааль-парка и Басманного рынка, разберется прокуратура, но прямо скажем, сто лет назад такому специалисту ничего не оставалось, кроме как застрелиться, доказывая тем самым наличие хоть какой-то чести, а сегодня он интервью дает как суперстар. Что ж, нам, в нашем полумертвом городе Петербурге, глядя на очередную московскую трагедию, надо срочно делать выводы. Что будет обваливаться в первую очередь? В первую очередь повалится застой, то есть здания, построенные в семидесятых-восьмидесятых, когда блатные архитекторы проектировали, пьяные рабочие строили тяп-ляп, а приемка подписывала, потому что Иван Иванович из обкома вопил «давай-давай». Все здания, построенные в застой, тревожны, их надо проверять постоянно. Во вторую очередь повалится новодел, из-за помешательства на быстрой выгоде. Ни у кого сейчас нет и мысли, что и за ним, и перед ним десятки веков, сотни поколений потомков, – нет, слепим немедленно пирожок с дерьмом и съедим. Вот и вырастают постыдные уродцы вроде этой дурынды с колоннами на Владимирской площади. Все это аварийно. Ведь в состав раствора, которым крепят кирпичи, кроме строительных материалов, входят компоненты нематериальные, казалось бы, но без них никуда – например, профессиональная честь, профессиональная совесть. Разве это сейчас есть на русском свете? Кстати сказать, в этот день я шла мимо рынка, что на Васильевском острове, и была поражена – одинокий героический рабочий сбрасывал снег с крыши. В праздничный день! А надо заметить, рынок наш спроектирован еще при царе-батюшке Николае Первом, у него классическая крыша, на которой снег-то и не скапливается почти. Но, видимо, в этот злосчастный день директор Василеостровского рынка посмотрел московские новости и в холодном поту срочно распорядился снег с крыши убрать – дескать, береженого Бог бережет. Вот молодец, на самом деле! Таких предусмотрительных людей и надо продвигать в правительство города. Только на них и надежда!

4 ноября – День народного единства

Смута закончена! После 1612 года у нас на Руси почти сразу наступил 2000-й, когда был избран президент Путин. А всё, что было между этим датами, – в общем, мелкие детали. Какие-то нервные цари. Бунты и революции. Зачем в это вникать? Вот Новый год – понятный праздник – в новом году у президента будут новые успехи в борьбе с народом за народное единство. 23 февраля – тоже ясно: надо поздравлять верховного главнокомандующего с тем, что выйти замуж за военного из мечты любой женщины стало ее кошмаром. А революция 7 ноября – праздник, который никак к первому лицу не привязать. Видимо, дело зашло уже так далеко, что все то, что не нужно первому лицу, считается не нужным и России. И вот начинаются чудеса. Дело в том, что реформа календаря – главный признак всякой смуты. Календарь меняют революционеры, тираны, цари-реформаторы, то есть источники повышенного исторического беспокойства. Где трогают распорядок жизни и человеческое обыкновение – там жди волнений и жди беды. Нас трясут уже двадцать лет. Двадцать лет нас пересаживают из почвы в почву, рвут наши слабые корешки и приказывают приживаться на новых исторических грядках и понятиях. И теперь предлагают поверить в искусственный, фантомный, мертвый изначально праздник окончания смуты – а на самом деле смута в полном разгаре. Если на дворе всё в порядке – никто не меняет календарь. Это, конечно, чисто стилистически очень по-русски – когда самозванцы борются с самозванцами, а народное единство предлагается праздновать тогда, когда у народа нет никакой объединяющей идеи. Но достичь кое-какого согласия между верхами и низами все-таки можно. Для этого мы, так уж и быть, согласимся отдыхать 4 ноября в качестве Дня народного единства, но вытребуем себе все-таки 7 ноября в качестве Дня народного гнева. Поймите, это необходимо. Русское народное единство на трезвую голову немыслимо. После трех дней сплошного единства наступает соответствующее состояние. В котором я и предлагаю праздновать День народного гнева. Оставив его на законном старом положенном месте. В этот день мы, если будут ноги ходить, пойдем куда-нибудь и скажем: Господи, когда их утроба ненасытная насытится! Сколько им еще нужно резиденций, дач, самолетов и яхт, чтоб они от нас отвязались на фиг! Как они нам осточертели все со своими законами, указами, постановлениями, праздниками!

Какое у нас все-таки на Руси начальство беспокойное, просто ужас.

Накануне саммита появились официальные объявления, призывающие сдать оружие

Удивительное дело – объявления, призывающие петербуржцев сдать оружие на время саммита, кажутся вполне уместными. Тот, кто составил их, явно что-то правильное понимает о психическом здоровье своих граждан. Конечно, начинать разговор надо тихо, ласково – ведь очень может быть, что в Северной столице уже приготовились к саммиту как следует, и дедуля откопал пулемет, и мужички вырыли обрезы, и даже тетя Зина на всякий пожарный прикупила по случаю «макарова». Мысли насчет наших друзей из «восьмерки», конечно, кое-какие завелись на берегах Невы. И очень правильно поступили авторы бессмертного объявления, выбрав спокойную, эпическую интонацию, без всяких угроз, без агрессии. Можно было бы, правда, иначе начать, например: Дорогие петербуржцы! К сожалению, во время саммита пристрелить никого не удастся. Дедуля, давай сдадим пулемет, лады? Все равно Берлускони не приедет, а приедет какой-то Проуди, которого мы пока и знать не знаем. Мужички, обрезы на временное хранение кладем быстренько, договорились? Что Ангела Меркель, Ангела Меркель… Сами понимаем. Сами бы всех феминисток своей рукой бы… Но дохлый номер, мужички, ну вы ж сами понимаете – саммит. У нас же распоряжение на руках – жители города на три дня покидают место жительства по доброй воле. И куда ты, Зина, положишь «макарова» – в багажник? И доедешь ты, Зина, до первого поста, и там расскажешь, чем тебе не потрафил маленький Буш.

Граждане, по случаю прибытия главных хранителей мира сдавайте оружие на временное хранение и не предавайтесь пустым и вредным мечтам!

А если серьезно, то вот что удивительно – что это за птица такая, временное хранение сданного оружия, в каких законах оно предусмотрено? Если оружие имеется на законном основании, то его никто не имеет права отбирать ни на время саммита, ни на время всемирного потопа, а если оружие имеется незаконное, то как это вообще возможно – хранить в официальном помещении незаконное оружие, а потом его раздавать обратно? Но дело-то в том, очевидно, что на время саммита городом будет распоряжаться не родная милиция, которая знает своих граждан как облупленных, а чужаки, федералы, которые могут сначала уложить человека на всякий случай, а потом уже разбираться, было ли у него разрешение на ношение. То есть наши-то сразу видят, был ли у питерского человека умысел, а со стороны это не очень понятно. На посторонний взгляд мы, питерские, все люди неприятные. Чужие могут не разобраться. Короче, граждане, сдавайте оружие, ей-богу, не мучайте правоохранительные органы, которым и без саммита, чтоб он был здоров, тошно.

Вспоминая августовский путч

Интересное приключение случилось с народом – я имею в виду дни августовского путча 91-го года, так сказать, восстание падших коммунистических ангелов против главы государства. Тогда всем народным телом мы испытали сильное и редкое чувство – чувство колоссальной коллективной нежности к своей этой самой главе, к Михаилу Сергеевичу Горбачеву. Он был нам роднее родного: помня судьбу царевича Дмитрия, мы подозревали ужасное. Этого не забыть! Люди плакали прямо в портвейн. Но дело обошлось – коллективная нежность утешилась, Михаил Сергеевич вернулся из заточения цел и невредим и сказал загадочную фразу – дескать, всей правды о путче 91-го года я никогда не расскажу.

А ведь придется рассказать, Михаил Сергеевич, на Страшном суде – и тому, кто и без вас знает, что дело нечисто. Да, нечисто дело и с 91-м годом, и с 93-м, и с многими другими годиками. И такой коллективной нежности к главе государства больше, надо полагать, не будет никогда. Причем не только в России. Много где в мире главы государств не любят рассказывать всей правды, да никакой правды вообще не любят рассказывать. И поэтому я думаю, что… вот представьте себе такую картину. Приходит на маленькую планету Земля кто-то большой и окончательный, с хорошим таким мешком. И в этот мешок он кладет всех – Джорджа Буша и Фиделя Кастро, Ющенко и батьку Лукашенко, туркменбаши и Михаила Саакашвили, друга Ширака вместе с другом Блэром и другом Шрёдером, Берлускони и эту латышскую девушку, не помню фамилии, короче, вы меня поняли. Всех в один мешок. А мешок утопить в море. Нет, это не я предлагаю их всех утопить в море, мне моря жалко, это я рассказываю такую воображаемую картину, как приходит некто могучий и кладет всех глав государств в один мешок. Какая уж там коллективная нежность! Да мы только посмеемся – неужели их всех черт побрал? Вот так вот. А потому что врать не надо, предавать доверившихся не надо, и вообще… Моя добровольная народная дружина «Петербург против всех» с грустным смехом вспоминает это давнее и глупое чувство всенародной нежности к главе государства. Дурачки, дурачки.

Прощеное воскресенье

Сегодня Прощеное воскресенье, и надо бы мне, покаявшись в частной жизни как частное лицо, повиниться и в своем общественном обличье. Ведь я за год много кого задела. Что ж, я попробую. Простите меня, главы государств всех стран, за то, что я предположила, будто если всех вас сложить в один мешок и мешок этот утопить в море, то никто не прослезится. Это не так. Прослезятся. Оказывается, Джордж Буш знал про ураган «Катрина» и не принял никаких мер. Ну и что ему теперь за это, как говорил незабвенный Глеб Жеглов, – талоны на усиленное питание? Утопить мало гадюку. О господи, я опять за свое. Прощеное же воскресенье. Ладно, попробуем еще. Простите, Владимир Владимирович, я вас как-то назвала «наипрезидентнейшим из президентов». Это я намекала на фильм «Королевство кривых зеркал», где подхалимы-придворные величают короля Ягупопа «наикоролейшим из королей». А разве у нас уже наступило королевство кривых зеркал? Вон показывали когда пресс-конференцию президента, так там вылез безумно смелый тележурналист с нашего Пятого канала и гневно, бескомпромиссно спросил у президента, почему он так хорошо выглядит. Так что гласность на марше! Простите меня, кстати, и работники Пятого канала, про который я сказала, что это муляж телевидения, набитый чучелами журналистов. Вы разве виноваты? Вы несчастные люди, вам надо семью кормить. Правда, всем надо семью кормить, и сегодня можно пока выбирать, за счет чего кормить семью, и профессиональный долг еще пока никто не отменял, но раз сегодня Прощеное воскресенье, то простите меня на недобром слове. Ну нет у меня для вас других слов! Не завезли! Валентина Ивановна, госпожа губернатор! Вы, наверное, атеистка, раз Пятый канал вас ни разу в церкви не показал, но поверьте, пустое это все, Бог никуда не девался, рай и ад на своих местах, потому простите и вы меня – по-русски, по-православному, от всей души, поскольку я как три года назад сомневалась в том, что вы справитесь с губернаторской должностью, так сомневаюсь и теперь. Вы управленец старого образца, дитя ленинградского обкома, и ваш стиль – орать по селектору «Иван Иванович, где корма» и ставить на вид с занесением. А на дворе XXI век, и на руках у вас огромный мегаполис. Избавляйтесь от подхалимов, Валентина Ивановна, они вас до добра не доведут, все эти курицы вокруг вас, извините за выражение. Господин управляющий метрополитеном! Простите меня, я как-то перепутала вашу фамилию – Гарюгин и назвала вас не то Дерюгин, не то Варюгин. И потребовала финансового отчета за год. Я больше так не буду! Тем более ваш отчет мне на фиг не нужен. И так всё понятно… О боже, время заканчивается, а еще сколько обиженных-то, господи! Тогда вот что. Не будем мелочиться. Господи, прости Ты меня за всё! И я Тебя прощаю!

Инопланетяне среди нас!

Недавно меня взволновали два факта, чем-то непонятно связанные между собой. Во-первых, конгресс астрономов развенчал планету Плутон, и она теперь не равноправная планета Солнечной системы, а планетоид. Во-вторых, в ряде регионов перед выборами почему-то отказали в регистрации Партии жизни под водительством спикера Совета Федерации Сергея Миронова. Осмысление этих фактов явно находится за пределами человеческого разума. Очевидно, что смещение Плутона могло быть выгодно только выходцам с других планет, заинтересованных в укреплении на земле своих позиций. Значит, фантасты правы, и марсиане, венерианцы, юпитеряне и прочие давно среди нас и лоббируют свои инопланетянские интересы, и весьма успешно! Скомпрометировать Плутон, планету войн и революций! Подозреваю – это интриги Юпитера. Но кому понадобилось щучить Партию жизни, я понять не могу. Сергей Миронов невнятно пожаловался на административный ресурс и чьи-то происки. Четвертое лицо государства жалуется на административный ресурс – уму непостижимо! После гоголевской унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла, это второй такой случай художественного самооговора. Если Кремль вдруг так сильно потянуло на самокритику, ему пора выпускать стенную газету. Видимо, остатки кремлевских политтехнологов, отчаянно цепляясь за ускользающие рабочие места, придумали некие гонения на Партию жизни, чтоб изобразить ее оппозиционной и страдающей. Все это напрасный труд, поскольку Партия жизни есть чистый вакуум, священная пустота, и сколько ни выстраивай мнимые гонения на нее, толку не будет никакого. Есть единственный способ сильно укрепить позиции Партии жизни: надо эту партию отправить на реально пострадавшую планету Плутон. Пусть Партия жизни именно там развернет в полный рост реализацию своих предвыборных обещаний, и можно не сомневаться, в рекордно короткие сроки, за какие-нибудь четыре плутонских года, опальная планета вернет утраченный статус и сильно прогремит на всю Солнечную систему. Если, конечно, Кремль поможет. А если не поможет – лишимся мы нашей драгоценной Партии жизни, вот будет слез-то, вот будет рыданий о пропавших бойцах. И Сергей Миронов, отправившись на Плутон, наконец станет не жалким клоуном, а настоящим национальным героем. Других шансов на это у него не предвидится!

Так и говорила Таня Правдючка, пока не закрылась программа…

2008

Бешенство жира

Есть прекрасное, энергичное русское выражение – «с жиру беситься». Оно имеет в виду, конечно, не физическую толщину, а особое состояние души. Когда некто заполучил все, о чем мечтал, удовлетворил все реальные потребности – и вместо того, чтобы радоваться и благодарить Бога за милость, взбесился.

То есть стал истерически выдумывать себе еще больше потребностей, жадно изобретать какие-то специальные формы благополучия.

По-моему, у некоторой части наших граждан наступило такое «бешенство жира». Граждане это особые, денег на свои прихоти не жалеют. И неистово, как положено взбесившимся, вторгаются и в природу, и в сложившуюся городскую среду.

Я часто и подолгу гуляю по Санкт-Петербургу. Иду и плачу – фашисты так не разбомбили город, как «разбомбили» его наши взбесившиеся. Правда, фашистам противостояли ленинградцы, которые гибли сотнями тысяч, но берегли город, бережно укрывая его маскировками, пряча статуи, дежуря на крышах. Страшной ценой сохранена была эта красота! А сегодня – не уберегли. Зияют пустоты на Невском, на Литейном, на улице Восстания, на набережной Робеспьера, на острове Новая Голландия, у Театральной площади, на Московском проспекте… Нет домов! Ради чего? Ведь Петербург – заветный город всей России, да что там скромничать – один из любимейших городов человеческой цивилизации вообще. Его исторический центр – это гениальный архитектурный «роман», туда нельзя вставить какие-то новые страницы и уверять, что так и надо. Но, может быть, приходится идти на такие жертвы, чтобы возникло что-то позарез нужное, необходимое городу?

Нет, ничего действительно необходимого городу на месте снесенных домов не будет. Это русская православная цивилизация строила церкви и дворцы, а русская советская – школы и дома культуры. Нынешняя «цивилизация» строит только то, что связано с торговлей. Поэтому на месте снесенных просто домов и домов культуры будут такие же отвратительные, как и повсюду, безликие торговые центры известных фирм и огромные, дико блистающие гранитом новые дома. Для особенных людей, которые могут заплатить фантастические суммы (несколько миллионов долларов) за право жить именно в таком доме или торговать в таком центре. Они эти дома и заказывают, чтоб хвастаться потом, как они лихо умеют жить, как ради их капризов можно и Невский проспект подвинуть.

Я не знаю, что это за люди, не знакома ни с одним таким человеком. Мы как инопланетяне. Почему они считают себя вправе уничтожать прошлое, подминать культуру, оскорблять человеческую память?

Наверное, обычные люди, которые любят свой домик, свой дворик, свой квартал, дорожат прошлым, уважают труд предков, – кажутся таким «взбесившимся» какими-то жалкими дурачками.

Вот иду по Большому проспекту Петроградской стороны, где всегда было много приятных, ухоженных скверов. Скверы позарез необходимы городу и для красоты, и для пользы – дышать же нечем, – и для маленькой общественной жизни. Где же детям поиграть, старичкам поговорить? Боже, ни одного сквера больше нет на Большом – все застроено. И застроено торговыми центрами с надписями на латинице, каких пруд пруди.

Между тем в Петербурге, как и во всей России, нищие, ободранные больницы, бедные школы и детские дома, ужасающие по дизайну общественные места (паспортные столы, отделения милиции, собесы, флюорографические станции и т. п.). Переполненные тюрьмы, огромные проблемы со здоровьем населения, с малым бизнесом, который пять лет душат, со средствами массовой информации, которые изолгались и потеряли квалификацию… Решаются ли эти проблемы? Потихоньку, по чайной ложке, конечно, что-то двигается. Но куда менее бойко, чем история с офисом Газпрома – башней высотой в 400 метров, которую задумали поставить в центре Петербурга, возле Смольного, на Охте.

Напрасно геологи и архитекторы пытаются объяснить, что нельзя строить небоскребы на 61 параллели, что пронизанная подземными водами земля газпромовского монстра просто не выдержит, не говоря уже о загубленных панорамах Невы! Напрасно немногие честные писатели и журналисты твердят, что в городе с такими социальными проблемами стыдно, позорно тратить столько денег на лишнюю, бесполезную вещь. И о какой привлекательности для туристов может идти речь в городе, где с такой быстротой уничтожают главный объект этой привлекательности – божественные виды, старую застройку?

Нет, бешенство жира само по себе пройти не может, нужно какое-то лечение. Верхушка Газпрома, очевидно, взбесилась. Вот хочется на башню, семечек полузгать и хоть ты тресни. Спрашивается, а за что им такие привилегии? Они что, открыли природный газ, разведали его месторождения, наладили добычу? Да нет, все это сделали задолго до того, как А. Миллер получил комсомольский билет. И те, кто это сделал, получили затем от жизни ровно то, о чем говорится в известном стихе. «Это молот, это серп. Это наш советский герб. Хочешь сей, а хочешь куй, все равно получишь – (…)!» А нынешние монополисты, которым разрешили забирать все у природы и не делиться с населением, хотят иметь (…) побольше. Размером в 400 метров. Чтоб этот газом надутый (…) далеко было видать!

Некоторые считают, что во всем виновато бескультурье. Не совсем так. Какое же, например, бескультурье может быть у всемирно прославленного дирижера, руководителя Мариинского театра Валерия Абессаловича Гергиева? Ведь это благодаря ему зияет яма на Крюковом канале, три года уже. Оказалось, снести целый квартал снесли, а выяснить, что грунт не позволяет строить очередное чудище – вторую сцену Мариинки, – «забыли». А Гергиев носится себе по миру, захваленный-перехваленный, увенчанный-обласканный, Петербурга он, видимо, не знает, не ценит, для него это просто одна из площадок для самоутверждения. Так что описанное нами «бешенство жира» может затронуть и мастеров культуры. Они у нас как-то традиционно не обществу служат, а трутся около власти.

Позвольте, однако, напомнить, что в России действует демократическая форма правления. И власти к нам не с неба упали, а наняты гражданами на работу по общественному договору, выполнять определенные функции. А ими, властями, начала манипулировать взбесившаяся от жира малюсенькая прослойка патологически зажравшейся новой буржуазии, сросшейся с чиновниками. И плоды этой манипуляции сейчас растут по всей России.

По всей России рычат бульдозеры, снося прошлое во имя будущего для немногих, по всей России иноземные рабочие, вообще не понимая, где они и что делают, срывают историю, память, жизнь людей. У Петербурга еще есть защитники, которые кричат, возмущаются, проклинают. А в менее знаменитом городе все вообще будет шито-крыто. Там, как при Гоголе, сидит какой-нибудь навечно назначенный губернатор, окруженный холопами, и ни одна газетенка не пискнет. При Гоголе хоть надежда была на ревизора – приедет инкогнито из столицы и напишет царю правду. А нынче и ревизоров никаких нету.

Одна надежда на чудо: вдруг какой-то властитель ножками пройдет по вверенному населенному пункту. Прошелся же по Питеру вице-губернатор Вахмистров и нечаянно заметил, что новодельное здание Торгово-сырьевой биржи высовывается из-за Биржи старинной на несколько метров, портя святая святых – стрелку Васильевского острова. А до этого никто ничего не знал. До этого главный архитектор Викторов сердито говорил журналистам, что они не оттуда смотрят и не то видят, что положено. И всё, нажали на переключатель! Тут же забегали, засуетились аж на официальном Пятом канале местного ТВ – загадочном канале, который врет даже температуру воздуха, приказали срыть лишние этажи…

Как полезно ножками-то ходить, а! Особенно если жира накопилось.

Всем советую, а то ведь и взбеситься недолго. Тогда уже придется лечение назначать.

Может, и хирургическое.

P.S. Статья, написанная в июне 2008 года, оказалась пророческой. – Татьяна Москвина, 2009.

ТВ своего счастья

Сказочная история с неумолимым внедрением Пятого канала, вещающего из Петербурга, в регионы России вплоть до самой матушки-Москвы подошла к апофеозу. Санкт-Петербург окончательно лишился городского телевидения, а ТРК «Пятый канал» стал бесповоротно федеральным и получил право на государственные дотации при распространении своего вещания в городах с населением менее 200 тысяч человек.

Между тем в 2004 году, когда канал в связи с избранием на пост губернатора Петербурга В.И. Матвиенко объявил о своем полном обновлении, гражданам города было торжественно и клятвенно обещано, что это будет наконец полноценное городское телевидение. Современно оборудованное и целиком посвященное родному городу.

Для выполнения поставленных задач прежде всего с канала были убраны почти все имевшиеся там и тогда профессиональные журналисты, а вместо них взяты «из народа» юные дарования на основе лютого скоропалительного кастинга. Руководители канала, опровергая традиционные для Питера малые скорости, спешили – непонятно зачем – решительно отказаться от какой бы то ни было преемственности и построить новое телевидение на голом месте.

Результаты подобной бессмысленной торопливости не замедлили явиться. Юные дарования, не умеющие совсем ничего, запинаясь на каждом слове, в котором вдобавок они не все звуки произносили, появились в студии, победоносно окрашенной в красный цвет, и вызвали у добродушных людей чувство мучительной жалости (и не зря – никого из тех несчастных скороспелок больше на Пятом нет, поиграли и бросили), а у людей злоязычных – подозрения в напрасной трате немалых денег. Вещание, с самого начала возбудившее раздражение у многих из профессионального сообщества журналистов Петербурга, слишком очевидно нуждалось в другом уровне компетентности.

Обещанного скоростного повышения рейтинга (заявлялись цифры доли в 10–15 % супротив прежних 6–7) не произошло и произойти не могло. Складывалось впечатление, что руководители нового вещания с самого начала не имели ни творческих, ни коммерческих задач – они имели задачи чисто административные. Новый Пятый канал родился из «головы» от административного ресурса и не мог быть ничем иным, кроме как имитацией телевидения.

Игра в имитацию городского телевидения, на котором не обсуждалась толком, с привлечением широкой общественности, ни одна серьезная проблема города, длилась недолго – менее двух лет. Пятый канал, сохраняя свою тяжкую административную поступь, выиграл загадочный конкурс на вещание для регионов. Соответственно для проблем городской жизни у него и вовсе не осталось места – следовало переходить в некий «общепонятный регистр», строить вещание таким образом, чтоб оно оказалось нужным и важным таинственным регионам, о которых руководство канала, хотелось бы надеяться, имеет примерно столько же понятия, сколько руководство страны.

Но вот беда какая! Регионам не нужно телевидение «вообще», ориентированное на среднеарифметические регионы «вообще». Регионы смотрят либо большое московское телевидение, с его устоявшейся хищной, яркой, звонкой повадкой (и в нем явно недостатка нет), либо свое местное, где все свое, близкое и понятное и делается своими журналистами. Невозможно соорудить какое-то третье телевидение, интересное и на Волге, и на Урале, и на Дальнем Востоке. Тем более Пятый канал сразу и решительно отказался от элегического «культурного колорита» в питерском духе – а Питер только культурой и мог бы быть интересен стране.

Нет, это же старомодно, никому не нужно, не вписывается в новый стиль города! Ведь и старомодный Санкт-Петербург нынче сносят ударными темпами, чтоб построить новешенький мещанский городок, где будет бетон-стекло-металл и всюду цветочки для запаха вместо вековых деревьев.

Логотип Пятого канала – не какой-нибудь там бело-голубой ангел, а уверенная красная пятерка на желтом квадрате. Это цвета дешевого супермаркета, торгующего просроченной едой. И цвета эти с этими ассоциациями выбраны далеко не случайно – таков общий стиль, метод, да и суть дела: агрессивное завоевание пространства прежде всего. А смысл происходящего, а наполнение пространства – это как-нибудь обождет. Чем-нибудь да заполним квадратик эфира, не важно. Кто вообще будет докапываться? А будут докапываться, издадим указ за подписью, что наше телевидение – отличное, и за такой подписью, что мало не покажется…

По всему по этому в настоящий момент Пятый канал не имеет грамотной сетки вещания – откуда бы она взялась? Можно, скажем, ненавидеть и презирать НТВ, но такая сетка у НТВ есть. На канале четко знают, что его формат, а что нет, чем вторник отличается от пятницы, а 18 часов от 23. Зритель всегда найдет привычные вещи на нужных местах и без труда определит, что ему смотреть, а от чего шарахаться. Конечно, можно сказать, что Пятый еще очень юн и у него все впереди. Но тем, кто видел Пятерку, когда она еще была «обновленным городским» телевидением, понятно, что впереди у Пятерки все то же самое, что и было. Пороки этого канала, являющегося мертворожденным дитем административного ресурса, тоже врожденные, основанные на все той же недостаточной компетентности, умноженной на крайнюю самоуверенность и повышенную агрессию (что обычно свойственно всем активным людям, не справляющимся с порученным делом).

Разумеется, на канале изредка случаются интересные фильмы – если вы купили пакет из ста картин, там ведь найдутся двадцать интересных. Случаются приличные передачи – почему бы и нет. Но все это тонет в общем хаосе не придуманного как следует, не структурированного вещания, озадаченного ложной целью захвата пространства без настоящих творческих или хотя бы коммерческих задач.

Пятый пытается изобрести какие-то темы «для регионов», которые «прокатят» во всех часовых поясах нашего отечества. Но поздно, поздно явилась на медиарынок агрессивная провинциальная Пятерочка. Телевидение, которое «катит» везде, уже есть везде, и во многих лицах, и там сидят такие зубры, такие волки и медведи, с таким опытом креатива, что, взглянув на потуги «ТРК Пятый канал», только и вздохнешь – ну, куда конь с копытом, туда и рак с клешней! Новости на Пятом, скучно поданные, невнятно откомментированные, перегруженные текстовой информацией на экране (весь экран залеплен!), с невыразительными, некрасивыми ведущими, в безвкусно раскрашенной студии, не выдерживают никакого соревнования со «старыми» федеральными каналами, и это понятно. Тележурналистика – не однолетнее растение, информационную службу надо выращивать годами и понимать, что это такое. Тут одними голыми деньгами не обойдешься. Подобно претенциозному дилетанту, Пятый подражает не кому-то одному, а всем состоявшимся каналам сразу – то вдруг интимно-желтые ток-шоу пойдут в духе Первого, то суровая криминальная пошлятина в духе НТВ, то мелькнет развязная молодежная околесица почти как на ТНТ. А тем временем пятимиллионный город Петербург живет без городского телевидения. Кроме «Диалогов с городом» В.И .Матвиенко по Пятому, никаких более общественно значимых для Питера передач в формате общегородского приема нет. Люди очень мало знают о реально происходящем в городе…

В чем же специалитет этого канала? Какая в нем нужда? Зачем оно понадобилось вообще? Неужели для того, чтобы разрушить информационное пространство Петербурга? Чтобы негде и некому было задавать слишком опасные вопросы?

В связи с необыкновенным расширением Пятого канала (который, по опубликованным данным «Гэллапа», в родном городе потерял даже и прежние позиции 6–7% доли, а для людей до 30 лет этого ТВ практически не существует) встает множество вопросов, и вот три главных из них.

Первый. Откуда взялись и для чего были истрачены миллионы евро, пущенные на обновление городского вещания, которое в рекордные сроки перестало быть городским? Не получилось ли так, что налогоплательщики Питера из своего кармана оплатили… отсутствие городского телевидения?

Второй. Где находятся архивы Ленинградского телевидения – спектакли, концерты, передачи, интервью за сорок-пятьдесят лет? Кому они теперь принадлежат, кто ими занимается, в каком они состоянии? Это, извините, не мелочь – это история города за полвека. На каком основании она должна принадлежать каналу, для которого интересы города никак не могут быть на первом месте в связи с безостановочным марш-броском в космос и его окрестности?

Третий. «Придет, придет ли времечко – приди, приди, желанное!», когда руководить громадным эфирным пространством Пятого канала поручат более компетентным людям?

2007

Веселые огонечки, маленькие радости

В мемуарах выдающегося литературоведа, автора феноменальной книги «Записки блокадного человека» Лидии Гинзбург я нашла забавный рассказец. Дело было в конце тридцатых годов ХХ века. Разгул террора, вырождающаяся под грузом ужаса интеллигенция, трудный хамский быт. Сидит Гинзбург в столовой Дома писателя и разговаривает с драматургом Евгением Шварцем, остроумнейшим человеком. Он и говорит ей: «Нет, все-таки в жизни есть свои маленькие радости. Вот вчера что-то в глаз попало, полчаса не мог вынуть, а когда вынул – так полегчало! Сегодня, опять же, подавился… Потом так стало хорошо…»

Вот и я выползла на улицу, ковыляю по центру и думаю: что же это мне не то чтобы хорошо, а как-то… менее противно. И вдруг осенило – так сняли наконец это жуткое новогоднее освещение! Нет больше синих деревьев, красных волн, фиолетовых звезд, зеленых месяцев и прочих нечеловеческих красот, олицетворявших, наверное, мечту о прекрасном кассирши со станции Хацапетовка. Из рассеявшихся кошмаров диких «веселых огонечков» стал проступать бедный, усталый, задолбанный отбойными молотками, старый благородный Петербург.

Самое удивительное, что в Москве, которую по инерции считают безвкусной, вульгарной, пошлой, оформленной в стиле тех, кто «понаехали тут», ничего подобного нашему новогоднему китчу не наблюдалось. Видела своими глазами. Улицы и проспекты перетянули двухцветными гирляндами с белыми и сизо-голубыми лампочками. Никаких кричащих цветов, никаких радужных электрических фонтанов – «чупа-чупсов», а уж тем более сочетания зеленого с красным и синим, за которое оформителей надо отдавать в эстетический суд, не было. Даже в купеческой бесшабашной Москве понимают, что улицы и так перегружены кричащей рекламой и вывесками, так что, если подпустить к безобразиям частного сектора еще и государственной безвкусицы, наши мегаполисы окончательно превратятся в электрический ад.

Да что там огонечки – в Москве сохранили Елисеевский магазин! Так и стоит, голубчик, на своем законном месте, на Тверской, и там – удивительное дело – продовольствие продают гражданам и кое-какой прежний дизайн остался. А у нас, как водится, перманентная революция, и нам Елисеевский без надобности. Стоит разоренный, с пустыми витринами. Что там будет, какая никому не нужная, сияющая огонечками туфта? И где хранится заветная Красная книга Петербурга, в которую, как помню, В.И. Матвиенко предлагала вписать священные для жителей заведения, которые администрация не будет перепрофилировать никогда, никогда? Что в ней написано? (Кстати, становится все труднее понять, где эти оставшиеся в живых злосчастные – то есть жители безнадежно исторического центра – добывают себе пищу, если ни на Невском, ни на Литейном, ни на Владимирском, ни на… впишите сами вашу улицу… нет нормальных продовольственных магазинов.)

Пойдем дальше удивляться. Юрий Лужков, в своем безостановочном движении к сонму ангелов, заявил, что, несмотря ни на какие «театральные реформы», в Его городе ни один театр не закроется. А свои слова мэр Москвы обычно держит. Тоже вот пустячок, а приятно – хоть театры будут на своих местах. И пусть качество театрального товара часто оставляет желать лучшего, все-таки, если театры сохранятся как факт наличной материи, будет какой-то шанс на их улучшение с точки зрения идеала. Тогда как в случае уничтожения репертуарных театров улучшать их станет очень затруднительно. Реакция же властей нашего города на первые звуки «театральной реформы» (суть ее не берусь даже излагать, настолько она непродуманна и бессмысленна) внушает неотвязную тревогу. По-моему, администрация просто не в курсе дела. Тем более что ее основные представители мало замечены в посещении каких бы то ни было культурных мероприятий вообще. Даже на фигурное катание не ходят. Какие уж тут театры…

Да, классическое противопоставление Москвы и Петербурга надо пересматривать каждые пять лет как минимум. Сама-то противоположность остается. Но ее наполнение постоянно меняется. Сегодня можно с некоторой осторожностью сказать, что столица становится более вменяемой, а ее власти – более «культурообразными», насколько это, конечно, возможно в данных исторических обстоятельствах.

Вменяемость же Петербурга под вопросом. Вроде бы принимаются – всегда с опозданием, медленно, как во сне – верные решения, но выполняются они плохо, если выполняются вообще. А время идет, уходит наше милое обывательское время, молодые становятся зрелыми, а зрелые пожилыми, а жизнь так и остается неудобной, запутанной, нечистой, неправдивой, некрасивой. Пока что мало построено нужного. Все только разрушено и на скорую руку переделано. И закутано в яркие огонечки, которые, видимо, должны ослепить своим веселым сиянием и заставить забыть про постоянную грязь на тротуарах, про забитые мусором баки, которые так неохотно вывозят, про плачевный вид всех казенных мест, от больниц и поликлиник до паспортных столов и собесов, про бегство всех энергичных людей подальше от питерского болота, где умом денег не заработаешь, про хроническое разгильдяйство, уныние и особенную психическую летаргию, которая настигает уже почти каждого питерца старше сорока лет.

В новогоднем освещении Петербург напоминал опустившуюся пожилую женщину с немытой шеей, которая надела для украшения несколько ниток елочных бус. Когда бусы сняли, сумашайка чище не стала, но хоть исчезло ощущение нелепости и тоски. И вот вам маленькая радость вашего утомленного публициста: как Шварц вынул соринку из глаза и развеселился, так и я счастлива, что из города убрался разноцветный электрический мусор.

Теперь вот хочу объявить конкурс: десять самых бездарных вывесок Петербурга. Присылайте заявки – жду. Может, получится убрать хоть пару-тройку безобразий? Вот и опять будет нам маленькая радость!

2008

Досуг для Бабосюк

Я остановилась, пораженная. С плаката на шумную толпу, загадочно улыбаясь, смотрела женщина несказанной красоты. Это была та самая женщина, ради которой существует мир – этот дивный мир человеческой предприимчивости, создавший краску для волос, вениры для зубов, тушь для ресниц и блеск для губ. Казалось, такая женщина должна вечно полулежать на тигровой шкуре, созерцая ирисы и олеандры и слушая шум моря, смешанный с песнопениями в ее честь.

Подпись на плакате, однако, возвещала иное. «Антонина Бабосюк, вице-президент ювелирного холдинга „Алтын“ и генеральный директор сети супермаркетов „Алтын-Золото“». Чудесная блондинка, чьи плакаты заполонили Петербург, оказалась не рядовым потребителем, а выдающимся производителем мира счастья и красоты. Неустанно трудясь, Антонина Бабосюк, член партии «Единая Россия», стала не просто президентом и директором, она удостоена невероятного количества орденов и наград, среди которых орден «Гордость России» и ордена Екатерины Великой, причем трех степеней. Всех трех степеней! Да что там, перечисление наград и званий Антонины Бабосюк заняло бы добрую половину нашей газеты…

И я встревожилась. Может статься, великая Антонина Бабосюк вдруг посетит наш город, как говорится, в реале. А чем мы, спрашивается, встретим Антонину Бабосюк и ее ордена? В силах ли мы подобрать для нее грамотную культурную программу? Есть ли у нас в Петербурге хоть что-нибудь не то чтобы равновеликое – об этом и мечтать не приходится, – но хотя бы достойное снисходительного взгляда управительницы «Алтын-Золото»?

Да! Я гарантирую вполне приличную культурную программу для Антонины Бабосюк. Надо только прислушаться к моим советам – они не выдуманы на ровном месте, а буквально выстраданы мной в ходе встреч с жизнью.

Итак, досуг для Антонины Бабосюк – программа рассчитана на три дня.

День первый. Посещение Театра балета Константина Тачкина.

Плакаты, возвещающие зрителю о существовании балета Константина Тачкина, висят там же, где и Антонина Бабосюк, – в метро. Это частный театр классического репертуара. Он проводит творческую жизнь на зарубежных гастролях и неукоснительно привозит кипу восторженных отзывов из ЮАР и Новой Зеландии – из мест, где, как всем известно, живут самые большие знатоки русского балета.

Но его можно словить и в Питере. У театра Константина Тачкина есть, правда, одна странность – ни в одном анонсе, ни в одном интервью вы не узнаете, чья, собственно, хореография используется на сцене. Неужели этот загадочный театр как-то успел в бурях времени приватизировать всю классическую хореографию, от Петипа до Виноградова и Григоровича? И теперь, сильно сэкономив на балетмейстерах и удачно прильнув к золотоносному словочетанию «русский классический балет», гордится тем, что не получает ни рубля от государства и спонсоров, но все зарабатывает сам. Судя по всему, балет Константина Тачкина будет отличным подарком для Антонины Бабосюк.

День второй. Визит в частную художественную галерею Ивана Славинского.

Галерея И. Славинского расположена в начале Шестой линии Васильевского острова. Это несколько маленьких залов, знакомящих публику с живописью владельца галереи. Крики отдельных отщепенцев о том, что И. Славинский бездарь и дилетант, можно отмести как абсолютно бездоказательные и праздные. Отсутствие таланта законодательно не является препятствием для занятия искусством. Любой человек вправе писать картины и выставлять их на всеобщее обозрение. Кроме того, у Ивана Славинского есть прекрасное качество, чем-то роднящее его с Антониной Бабосюк, – он исключительно деятельная натура. Эта натура постоянно выплескивается за пределы галереи – а за пределами галереи расположена проезжая часть Шестой линии. На ней неутомимый автор-исполнитель собственной живописи недавно построил шатер, и целых два дня (6 и 7 июля) движение было закрыто, а из шатров слышались пиршественные крики и возгласы торжества.

Некоторые озлобленные жители, именующие Славинского «несчастьем Шестой линии», пробовали было возмущаться тем, что капризы владельца частной галереи оказываются сильнее закона и пляски дилетанта занимают проезжую часть, которую, как мы знаем, нельзя перегораживать отдельным лицам. Однако при попытках навести справки у сотрудников милиции и автоинспекции, наблюдавших за происходящим (видимо, в отсутствие более важных дел в городе), оные лица указывали пальцем наверх. Откуда пришло, как можно предположить, разрешение использовать проезжую часть в качестве филиала художественной галереи героического Ивана-живописца, чья любовь к искусству не знает преград.

Живопись Ивана Славинского я уверенно рекомендую для Антонины Бабосюк.

День третий. Прослушивание музыки Василия Шишкина.

Имя Василия Шишкина тоже взято мною из недр метрополитена, этого рассадника народного образования. «Для тех, кто понимает!» – уверяет плакат, рекламирующий этого доселе неведомого мне композитора, автора, однако же, многочисленных альбомов. Меня лично заинтриговал альбом «Темная сторона души». Я чувствую – там бездны, основанные на личном опыте. Ведь согласитесь, используя светлые стороны души, может ли в наше время композитор наскрести бабла на рекламные щиты в метро? Подозреваю, что мятущаяся натура Василия Шишкина может заинтересовать Антонину Бабосюк.

Но скорее всего, старания мои напрасны.

Скорее всего, Константин Тачкин, Иван Славинский, Василий Шишкин и Антонина Бабосюк совершенно не нуждаются в моем посредничестве. Они отлично знакомы – они участники одной и той же экспедиции, члены единой команды, бодро и дружно выполняющей порученное задание и преданно служащей общему делу.

Может быть, это строители нового мира? И в этом мире то, что считалось когда-то пороком – например, патологическое самодовольство, вульгарная нескромность и глупая самовлюбленность, – стало добродетелью?

«Кто знает, дорогой Ватсон, кто знает…» – как говаривал незабвенный Шерлок Холмс…

Кодекс жлобства

Вниманию почтенных горожан предлагается составленный на досуге «Кодекс жлобства» – то есть краткий перечень явлений нашей общей жизни, которые, по мнению автора, подпадают под это звучное и емкое определение.

Жлобство автор трактует как вульгарное, плебейское пренебрежение разумными правилами общежития, тупой уродливый эгоцентризм бескультурного, бестактного поведения.

Автор только начинает исследование этой захватывающей и практически неисчерпаемой области – русского жлобства, – а потому предлагает всем желающим расширять и дополнять пока что скромный список.

Итак, жлобство – это:

1. Езда на автомобилях-внедорожниках по городу

Как известно, автомобили-внедорожники, предназначенные для передвижения в условиях отсутствия дорог, выполняют в России непредусмотренную компенсаторную функцию. Они замещают у водителей-мужчин все психические и физиологические изъяны. Самый плюгавый мужичонка, взгромоздясь на танкообразное чудище, чувствует себя Победителем Вселенной и гордо чешет из офиса в супермаркет. Внедорожники – главные источники опасности на городских дорогах. По многолетним наблюдениям, чудовища почти никогда не тормозят на пешеходных переходах и часто ведут себя с исключительной наглостью. Поскольку воспитание закомплексованных мужчин – удел слишком уж светлого будущего, езда на внедорожниках в городе должна быть разумно ограничена и в идеале упразднена. Хорошо бы по доброй воле, но если ее нет, то закон такой: приехал из пересеченной местности – оставляй свой танк на стоянке у городской черты.

2. Обведение дачного участка сплошной оградой выше человеческого роста

Сплошная, без просветов, ограда – свидетельство повышенной агрессии владельца участка. Зачем он отгораживается, а? что скрывает? У нас что, средние века? Может, еще рвы начнем рыть с подвесными мостами? В культурных поселениях таких безобразий нет и быть не может. Там в ходу чудесная вещь – живая изгородь из декоративных кустарников. Ладно, можно, отдавая дань традиции, строить деревянные заборы с калитками или протянуть сетку, по которой тоже лучше пустить растения. Но сплошная ограда метра в два вышиной – чистое жлобство. За такими стенами хорошо спиваться и домашних бить – никому не видать.

3. Использование в рекламе и вывесках красного и желтого цвета одновременно

Нужно вовсе не понимать и не чувствовать Петербурга, чтобы навешивать на своем магазинчике красный лоскут с желтыми буквами (или желтый лоскут с красными буквами), а ведь этот цветовой разбой, эта дурновкусица заполонила город! Если кто-то собирается спорить с автором по этому вопросу, то автор по этому вопросу спорить не собирается. Северный город на воде, когда-то сохранявший благороднейшую цветовую гамму, даже при советской власти не был так эстетически испоганен, как сейчас, ибо Софья Власьевна рисовала свои марсианские лозунги белым по кумачу, а не желтым по красному. Более жлобского и плебейского сочетания цветов на северах еще не бывало.

4. Уничтожение экологически чистого транспорта – трамвая

Убили, погубили ленинградский трамвай! Прекрасный, удобный, чистейший вид транспорта. Вместо того чтобы улучшить и модернизировать – выкорчевали почти вчистую. Господа, автор недавно был в городе Цюрихе, богатейшем городе мира, где в подвалах хранятся невостребованные вклады, сравнимые с бюджетом России за сто лет. Так вот, в Цюрихе быстро, красиво и бесшумно ходит трамвай, да не один, много маршрутов, тихо, элегантно ходит, не чадит, пробок не создает, трясения мостовых не производит. Ради чего погубили трамвай в Петербурге? Ради того, чтобы самодовольные нувориши невозбранно утюжили город на внедорожниках? Ради того, чтобы расплодить вонючие маршрутки, ведомые приезжими, искренне недоумевающими при словах «остановите возле Елисеевского»? А потом с этими же маршрутками, хоть как-то решающими проблемы передвижения людей, бороться теми же жлобскими методами, что и с трамваями?

Сносить, уничтожать, искоренять – жлобство. Улучшать, развивать, способствовать – стратегия разума.

5. Покупать квартиры в новодельных зданиях, построенных в историческом центре в результате уплотнительной застройки или сноса старого дома

Конечно, мы этого никому запретить не можем – пользоваться плодами великого эстетического преступления XXI века, то есть уничтожения исторического центра Санкт-Петербурга. Но уж и нам не запретишь думать про тех, кто покупает эти квартиры, то, что мы думаем, идя мимо этих мертвых бездарных фасадов.

6. Начинать ремонт главных дорог, памятников архитектуры и железнодорожных платформ в разгар туристического и дачного сезона

Нужны ли комментарии, друзья петербуржцы? Кто видел Петропавловку в июне и Невский в июле, тот не скоро это забудет. Какая египетская сила помешала провести работы в марте, в апреле, ведь зимы практически не было? Когда начальство РЖД очнется от подсчета доходов и перестанет издеваться над людьми, фатально меняя платформы и рельсы летом? Вообще, в этом городе когда-нибудь хоть переночует разум?

7. Разрешать гражданам безнаказанно мусорить в городе и окрестностях

Всякий человек есть потенциальный гад и вредитель. Оставлять за собой горы мусора – это не жлобство, а искреннее выражение мерзопакостной сущности массового человека. А жлобством является оставление оной искренности без всяких последствий. Дескать, наше дело сторона. Между тем каждый сознательный гражданин может принять посильное участие в обуздании несознательных гадов. Даже простое увещевание («Что ж вы, падлы, бутылку-то в воду бросили, может, вам ручки-то обломать?») приносит хорошие результаты.

8. Носиться на катерах и водных лыжах в зоне купания отдельных граждан

Кстати сказать, этот вид жлобства граничит уже с уголовщиной, потому что уроды, рассекающие озерную гладь в опасной близости от купающихся, чаще всего еще и зенки залили с утра, так что запросто могут черепушку снести. Да не себе, это бы сколько угодно, а мирному купальщику. Подозреваю, кстати, что носящиеся по воде на своих «перделках» по суше передвигаются исключительно на внедорожниках.

И не они ли обводят дома сплошными заборами, и не они ли заселяют новодельные дома?

Не вырисовывается ли из моего эскиза очевидный портрет нашего жлоба?

И не видите ли вы его каждый день?

Очень надеюсь, что не в зеркале!

2008

Остров лысых

Тема, конечно, деликатная. И никого обижать не хочется. В конце концов, люди не виноваты.

Но с другой стороны – у нас что ни тронь, все деликатно. И если люди не виноваты, то кто, спрашивается, виноват? Улитки?

Вот, например, сидит почтенный с виду человек, справляет 95-летний юбилей – так много ли найдется желающих сказать ему: сволочь ты беспросветная, дрянь и христопродавец! Как тебя только, иуду, земля-то носит! То есть желающих, возможно, будет много, но толку от этого мало – никто не скажет, потому что неудобно. Согласитесь, если христопродавец дотянул до 95 лет и, вместо того чтобы повеситься на осине, процветает, это как-то усложняет впечатление.

Ведь грубить – свойство молодости. Когда-то мир был молод, там жили молодые волосатые пижоны (даже мюзикл такой был – «Волосы»), их звали в одних странах хиппи, в других еще как-то, они были против войны, политики, занудства, богатства, против своих папаш-фашистов, за мир, любовь и вольную жизнь на природе.

Мир перестал быть молодым давно, в 70-е годы. Сначала исчезли веселые и волосатые. Потом куда-то подевался космос. (Книжки про путешествия на другие планеты пропали вообще!) Потом замолкла всякая критика папаш-фашистов. Потом тема будущего вообще стала просто неприличной, необсуждаемой. У нас в России последний выплеск молодости мира запоздало сверкнул в середине 80-х годов, вместе с «красной волной» русского рока и бурями перестроечной публицистики.

И – надорвалось, оборвалось, смолкло. Изо всех щелей поползли не волосатые, а чисто лысые – и культура так же, как весь мир, стала старообразной, угрюмой, корыстной.

Наша культура особенно.

В ней главное – как-то проскрипеть и нарисоваться до 50 лет. Хоть какой-то багаж накопить по прославлению фамилии. После этого уже ничего делать не обязательно – каждые пять лет можно отмечать юбилей, чем все наши деятели культуры и занимаются. В отличие от других стран юбилеи наших мастеров искусств не камерное и келейное дело, а всенародное событие. Это затейливый и громоздкий ритуал со статьями в газетах, сюжетами в новостях и передачами по телевизору. Каждый день кому-то 50, 55, 60, 65, 70, 75, 80, 85, 90, 95… Надо говорить речи, прославлять, трезвонить, провозглашать, молотить языком, источать мед и патоку – а как же! Юбилей!

Но почему мастерам искусств такая привилегия перед всеми? Отчего цифры, обозначающие продолжительность их жизни, должны сопровождаться всенародным колокольным перезвоном и медовыми речами? Почему с унылой регулярностью несчастные журналисты обязаны сочинять статьи «к датам»?

Я не знаю. Но растет ощущение скучного, дико старого, зарегламентированного мира, где остались одни ритуалы и церемонии. И эти ритуалы-церемонии растут и развиваются уже как-то сами по себе, по своим законам, вне связи с миром подвижных живых смыслов. Некоторые юбилеи уже не умещаются в рамки одного дня – они ширятся, как скисшее тесто, вылезают, заполняя собой пространство. Кроме того, юбилеи у нас любят отмечать не только живые организмы, но и целые коллективы – театры, студии, газеты. Точно мы в какой-то огромной общей тюрьме живем, где так важен каждый год, где нет событий, кроме хода времени. Неловко, неприлично напоминать, что в живом свободном мире важно, что ты сделал, а не сколько тебе лет при этом исполнилось. Рост юбилеев явно сигнализирует об омертвлении тканей культуры, тем более что юбилейные даты принято насчитывать «от века» (четверть века, полвека, три четверти века и век), а у нас юбилейный трезвон поднимается каждые пять лет!

Ощущение старого-престарого мира подкрепляется еще и загадочным ростом числа лысых актеров в кино и на ТВ. Раньше такого не было.

Совсем в старину факт облысения тщательно скрывали, носили парички. В повести Достоевского «Дядюшкин сон» престарелый дядюшка больше всего на свете боится, что мир узнает его маленькую тайну – накладные волосы. Парики и накладки были в большом ходу, облысения стыдились, оно строго ассоциировалось с пожилым возрастом.

Лысый молодой человек был тогда явной редкостью. Чтоб он проник в искусство – на сцену, на экран – такое даже не обсуждалось. Затем, в советские времена, лысинка, как знак божественной привилегии, полагалась в кино только исполнителям роли В.И. Ленина да еще разве Евгению Леонову. Ну, Михаилу Козакову в ролях злодеев иногда разрешали. Но лысый молодой герой – это было абсолютно исключено.

Однако теперь у нас молодой и притом лысый – это в жизни сплошь и рядом. То ли Чернобыль даром не прошел, то ли мода такая. Цензуры по этой части нет, худсоветов нет, редакторов нет – вот и дошли до того, что в сериалах по четыре-пять лысых скапливается за серию! Сама видела однажды (то было в ТВ-сериале «Кулагин и партнеры») – расследователь лысый, подозреваемый лысый, и свидетель тоже лысый!

Одно дело талант вроде Виктора Сухорукова, ему все можно. А другое дело – обычный, рядовой поток лиц, заполняющий, так сказать, будни нашей визуальности. Обилие лысых все-таки придает этим будням какой-то престарелый нездоровый оттенок.

Очень уж унылый вид получается у нашей культуры в целом. Это выходит какой-то остров лысых, на котором бесконечно отмечаются юбилеи. Уже как-то подзабыто, что искусство – дело веселое, озорное, радостное. Какая там радость!

Все сидят в президиумах, делают торжественные лица, говорят «я убежден» и «позвольте в этот день…»

О, тоска! Хочется взять крепкую метлу и вымести к чертям этот церемонный престарелый бессмысленный мир – мир тошнотворных лысых юбилеев. Чтобы живые люди и хорошие дела просто – были. Без всяких обязательных к юбилейству пятерок и нулей в числах своей жизни.

Нет денег – нет родины

Один мой знакомый поехал в Финляндию на своей машине. На границе пограничник спросил его о цели визита. «Отдохнуть», – простодушно отозвался тот.

Легкая, как летнее облачко, тень презрения прошла по лицу пограничника. Представитель любой другой нации промолчал бы. Но это был наш человек. Поэтому он не мог не поделиться с другим нашим человеком известной ему государственной тайной. «А вот у кого деньги есть, – сказал он нравоучительно, – те ЗДЕСЬ могут отдохнуть!»

И в самом деле – это лет пятнадцать назад те, кто ехал проводить время за границу, считались богатеями, а остальные злобно шептали вслед – ничего, ничего, гуляйте там в своих Шарм-эль-шейхах, а мы и дома… Нынче картина прямо противоположная. За границу как раз едут босяки, голь перекатная, те, кто денежки на ладони считает. Бедные люди едут в иностранщину, потому что не-родная жизнь уже в два-три-пять раз дешевле, чем родная. Там, вдали, можно схватить неделю полноценного отдыха с морем за каких-нибудь пятьсот условных единиц, и это с проживанием и самолетом в оба конца.

На родине такой фокус не пройдет. На родине новый этап строительства новой жизни в разгаре. Это раньше в ресторанах сидели бандиты, теперь – прорабы, это раньше убивали – теперь грабят.

Теперь значительно лучше. Только надо согласиться на грабеж. Тогда вам удастся сильно и крепко отдохнуть на родине.

Я говорю ответственно, как человек, которому удалось прожить в городе Сочи целых пять дней (занесло на кинофестиваль), а это мало кому из моих читателей по карману. Описываю меню не самого дорогого ресторанчика на набережной: «барабулька жареная черноморская – 500 рублей за 100 граммов, каре из теленка – 340 рублей за 100 граммов, форель жареная – 250 рублей за 100 граммов, (самое дешевое блюдо) курица жареная – 150 рублей за 100 граммов». Номера в гостинице от 1500 рублей за сутки самый облезлый. Билет на самолет до Сочи – около семи тысяч рублей в один конец. Ну, считайте сами, во что вам обойдется посмотреть этот памятник русскому бескультурью – г. Сочи.

Попса гремит по всему побережью до трех-четырех часов ночи. Общественные клозеты без унитазов, сидеть надобно орлами. Пробки на дорогах – никуда днем не доехать. Все в угаре и экстазе делания денег из воздуха и воды, поэтому обычные человекоразмерные мотивы поведения давно в г. Сочи закончились. Море никто не чистит от дохлых медуз, за пляжами не следят, не налажены даже спуски к морю, и люди, поев золотой барабульки (мелкой рыбки типа корюшки), с трудом сползают в воду с грязных и страшных волнорезов. Кругом расхаживают враскоряку мужские гориллы с затылками, переходящими в шеи без изгибов. Мат-перемат, гогот, брань, крики, дешевая музыка. В общем, ужасный, грубый, бесконечно вульгарный, бесконечно плебейский мир откровенного грабежа человека человеком.

И это здесь будет Олимпиада? С таким уровнем сервиса, с таким отношением к людям, как к баранам, которых надо страстно и быстро стричь? С барабулькой по 500 рублей за 100 граммов (пять рублей грамм!!!), дороже сибаса и дорады? И эта музыка про «Моня не гордый, Моня пьет на свои» будет ласкать слух наших зарубежных гостей? Да здесь человеческая культура вообще даже не ночевала ни на одном этаже их диких гостиниц. Я понимаю, что у могучей, единой газпромовской России хватит бабла эвакуировать куда подальше – на время Олимпиады – всю обслугу г. Сочи, но они же потом все равно вернутся, и все пойдет сначала.

И вот люди в тоске начинают прикидывать: квартирка на Сицилии или в Болгарии – 60–80 тысяч условных единиц, а дома за такую цену комнаты приличной не найдешь.

Купить на рынке свежей, вкусной еды на неделю – в Черногории или Чехии пятидесяти евро за глаза и за уши хватит…

Очень уж дорого родина обходится тому, кто решил на ней жить. Это решение приходится оплачивать и оплачивать, снова и снова, и тарифы все время возрастают. А если человеку недостаточно быть просто жующим обывателем и он захочет влиять на жизнь общества, на то, чтобы граждане могли улучшать ситуацию или хотя бы ее обсуждать, он получит по полной программе.

Получили же свое защитники Санкт-Петербурга от губернатора. Вообще-то тех, кто стремится уберечь красоту города, надо холить и лелеять, поощрять всячески – это беспокойные, честные люди, которым небезразличны общие проблемы, которые видят и чувствуют дальше своего носа. Они искренне волнуются, хотят предотвратить уничтожение Петербурга тупыми жадными рептилиями – но вместо того, чтобы поблагодарить и внимательно выслушать, этих честных людей еще и клеймят, их же еще и обзывают! Бесстыдство какое!

Так что смысл проживания по месту прописки становится не вполне очевиден. Если у человека есть совесть, есть желание поработать на общее благо – он, бедолага, намается. Он только будет мешать разбою и путаться под ногами у грабителей. Но и мирному обывателю нет расчета переплачивать за жизнь втридорога. Ему гораздо выгоднее сдать имеющееся жилье и отбыть туда, где жить легко и дешево и никто в душу не плюет. Он, конечно, там никому не нужен. А здесь, что ли, он кому-то нужен? Людей, отбывающих за границу на временное и постоянное проживание, оттого что родина не по карману, становится все больше. «Отцы», которые сейчас рулят у кормила и которые несут полную ответственность за эту хамскую разбойничью жизнь, рискуют потерять значительную часть населения. Интересно, понимают ли они, во что они превратили родину? Ведь она обратилась в какое-то подобие бесстыжей гостиничной девки, устройство и поведение которой ни для кого не составляет тайны.

Есть деньги – есть родина, нет денег – нет родины.

2008

Проект «Анафема»

Все возвышенное на этом свете неожиданно, все низменное закономерно. Вот точно и в самом деле, как утверждал Достоевский, как-то вдруг залетели в нашу земную навозную кучу несколько семян из иных миров. Коли сильно повезет, что-то из урожая этих потусторонних семян можно встретить на жизненном пути.

Но что делать, если иной человек в самом себе чувствует необычайные, может, и «не от мира сего» силы? Имеет ли он право их использовать для собственной выгоды или, напротив, бескорыстно, в борьбе со тьмой? Будет ли за это расплата? Где свод законов на эту тему, который можно полистать на досуге?

Я ведь это не просто так говорю. Я серьезно обдумываю одну темку. Один, так сказать, «проект».

Скажем, купила я тут масло подсолнечное, которое нынче вместо сорока рублей стоит сто десять. Поехала в Москву на ночном поезде, что обошлось мне гораздо дороже, чем если бы я поехала в Берлин (может, думаю, в самом деле найти работку в Берлине? Дорога, во всяком случае, обойдется дешевле – что на самолете, что на поезде). Заглянула с ужасом в бюллетень недвижимости, из которого было понятно, что даже мне, крепкому среднему классу, не купить уже ничего и никогда, а что делать молодежи, я не представляю. Людей буквально придавливают материальными проблемами…

Или вот какая история: приехала ко мне приятельница, которая двадцать лет не была в Петербурге. Вышли утром мы из «Астории» на берег Мойки. А там, в полном соответствии с известным каламбуром, помойка. Горы бутылок, оберток, окурков – сюрреалистический кошмар. И так на каждом шагу в «историческом центре». Приятельница, ничего не понимая, стала кричать: что это? что это? это разве можно так в Петербурге? А я горю от стыда и сделать ничего не могу.

Понимаете, какое несчастье? Я ничего не могу изменить. Слишком многие люди, распоряжающиеся жизнью на моей родине, буквально одурели от сверхприбылей и видят во всем только источник дохода. Выгодно сносить Петербург – Петербург сносят, а то, что при этом о городе и его жителях еще надо бы как-то заботиться, уже никого не волнует. Надо верхушке Министерства путей сообщения поддерживать определенный уровень жизни (в Европе так не живут их смирные короли, как живет верхушка МПС) – и оно будет это делать, доводя цены на муравьиную тропу «С.-Петербург-Москва» до полного абсурда. Ведь уже дешевле слетать в Париж и обратно, чем прокатиться на все том же ночном поезде. Где ничего при этом не изменилось в лучшую сторону, а в качестве знамения новых времен добавлены только идиотские «бесплатные» журналы, которые несчастный пассажир уже щедро оплатил из своего кармана, покупая билет. И это еще пустячок. Ради выгоды нынешнее зверье ни перед чем не остановится, вымаривая нерентабельное и ненужное население…

Правды нет, но и настоящей красоте объявлена война. Хожу по своему несчастному городу… Всюду его тело мучают отбойными молотками явно приезжие люди, которым вообще неизвестно, где они находятся и какое преступление совершают. К началу туристического сезона ничего не готово – взрыта даже Петропавловка. Застроены уже все скверы на Большом проспекте Петроградской стороны. Что делать! Что делать!

И вдруг мне в голову приходит интересная мысль. Да, думаю я, у меня ничего нет. Ни власти, ни денег, ни рычагов влияния… Но слово-то у меня есть! А что, если я… их прокляну? Эдак по-доброму, в библейском стиле?

Возьму, встану в урочный час где-нибудь в заветном месте и скажу: «Вы, гоблины, уроды, враги людей, лживые корыстные твари! Вы, кто уничтожает Петербург, кто превращает Россию в колонию нефтяных паразитов! Проклинаю вас от макушки до кончиков ногтей, проклинаю и сердце ваше, и легкие, и печень, и кровь, и кожу, проклинаю всю вашу требуху, проклинаю вас самих и детей ваших и внуков ваших, пусть не будет вам ни счастья, ни радости, ни здоровья, пусть отсохнут руки тех, кто сносит священные камни Петербурга, пусть отнимутся ноги у тех, кто вырубает деревья Петербурга! Пусть не будет пути всем делам их! Анафема! Анафема! Анафема! Святой Петр, ударь в своем великом гневе по виновным, испепели их, утешь нас, несчастных, бессильно плачущих! Защити, отец…» И тут надо какой-то эффектный жест сделать, руками и корпусом. В стиле хореографии Бориса Эйфмана…

Не подумайте, что я приписываю себе полномочия церкви – «анафема» взята тут не как известный ритуал, а как красивое и звучное греческое слово. Можно и без него обойтись, не в том суть. А в том, что проклятие, сказанное бескорыстно, от души, тем, кто не лгал, не использовал Слово, а служил Ему преданно долгие годы, может дойти до самого Главного управления исполнения наказаний и сбыться. В холодном, переведенном на цифру, мерзком мире, где живут уже не Божьи люди, с душой, с умом, а какие-то материальные носители числа своего дохода, раскаленное настоящим гневом и настоящей ненавистью Слово – живущее по законам другого мира – будет иметь реальную силу!

Есть, правда, мнение, что проклинать опасно – зло, которое ты причинил, вернется к тебе же. Возможно, это верно, если человек делает проклятие с целью личной мести или корысти. Но у меня такой цели нет. Я собираюсь проклинать бескорыстно, «от имени и по поручению»…

Так или иначе, я совершенно успокоилась, осознав, что и у меня, бедной крошки, есть могучий рычаг управления действительностью. Теперь, когда вижу беззаконие, ложь и мерзость, я с некоторым облегчением думаю – да прокляну я их, и все дела. У вас за душой лишь ваши награбленные мильены – а у меня «проект» покруче.

У меня – анафема!

Как Новая Россия снесла Новую Голландию

А как Новая Россия снесла Новую Голландию?

Да так. Взяла и снесла. Была Новая Голландия – и нет Новой Голландии.

Вы о чем?

Я о Петербурге.

Сносят Петербург. Вы разве не знаете?

Тот самый старинный Петербург, с пустынными площадями, заброшенными поэтическими уголками и разными живописными руинами. Его сносят. Эстетическим консерваторам не договориться ни о чем с пришедшими к власти циничными прагматиками, да никто и не собирается договариваться: площади будут застроены, уголки – расчищены, руины – оборудованы по последнему слову техники. Холодными, ни о чем не помнящими руками все будет потрогано, проверено «на зубок» насчет прибыли. Все будет крутиться и сиять евростандартом.

Это называется «реконструкция», «развитие». «Петербург должен развиваться», – говорят административные люди и моргают. Петербург им задолжал, понимаете. А получат они свой должок на пластические операции да на спокойную старость – и поминай потом, как звали.

Да помянем, можете не беспокоиться, зловеще цедят эстетические консерваторы: всех и каждого помянем, и тех, кто «проектировал», и тех, кто разрешил сносить, и тех, кто за бульдозером сидел, и тех, кто это заказывал. Список преступлений будет составлен. Игривая идея посетила одного: он предложил на территории Новой Голландии оставить Морскую тюрьму – переоборудовав ее для тех, кто участвовал в уничтожении Петербурга. Но это уж им не по чину, вообще-то. В Адмиралтейском-то районе сидеть! Саблинской зоны хватит, заметили на это другие.

На одном из городских форумов, среди подобных, ленивых и зубоскальных, реплик питерских аборигенов, вдруг раздался вопль некоего «Алексея из Екатеринбурга»: да вы что, ребята, петербуржцы, опомнитесь! Я был в городе, видел этот чудный таинственный остров, как вы позволили его уничтожить, вы от фашистов город отстояли, а теперь что делаете! Никто ему не ответил.

Что отвечать-то? От фашистов отстояли, так они враги. Они город бомбили, и от этого зияли пустоты. А лорд Фостер и г-н Шалва Чигиринский (совладелец компании «СТ Новая Голландия», проводящей «реконструкцию») – это разве враги? Действительно, и от их деятельности и деятельности им подобных в городе зияют пустоты, и вроде даже их больше, чем от фашистских бомбежек, так разве можно сравнивать! Это же совсем другое дело. Это «развитие».

Лорд Фостер ведь два месяца не спал, создавая свой проект «новой Голландии», – так пишет пресса. Мы ж понимаем, что человек два месяца не спит, если только он принимает определенные препараты, так как мы можем сражаться с галлюцинациями лорда? Мы их будем воплощать в жизнь…

Итак: с XVIII века стоял искусственный, руками человеков сделанный остров, военно-морской порт, окруженный Мойкой, Крюковым и Адмиралтейским каналами, из красного кирпича по преимуществу, с величественной, бесконечно прекрасной аркой Валлен-Деламота. Исстари этим островом распоряжались военные. Что там внутри – видели и знали немногие, что, конечно, сильно облегчило впоследствии зачистку острова. Тебе говорят, что такие-то здания «не имеют исторической ценности», – ну, и верь на слово. Хотя вот все дома, построенные в последние годы в Петербурге по проектам г-на Митюрева (воплощающего в жизнь проект Фостера), тоже не имеют никакой исторической ценности, да и вообще никакой не имеют – чего ж это их не сносят? Археологи кричат: подождите! Не сносите! Там культурный слой, там искать-копать надо, там то, там се! Кому интересно?

Геологов и геодезистов, которые сильно сомневаются, что в принципе возможны в этом районе, насквозь пронизанном подземными водами, огромная подземная парковка и тоннель, кажется, никто и не спрашивал вообще ни о чем. Не успели. Запарка была. Надо было как можно скорее запустить бульдозер – а там разберемся. Разобрались же со снесенным кварталом на углу Крюкова и Мойки, где погибли Дворец Первой пятилетки, фрагмент Литовского рынка Кваренги, школа и жилой дом. Сначала снесли – потом выяснилось недостаточное техобеспечение проекта «второй сцены Мариинского театра». Ничего страшного: переделаем проект на живую нитку по ходу дела. Главное – пустить бульдозер, чтоб назад дороги не было.

У питерских архитекторов, наверное, от хищной радости все время сердце стучит. Кто б мог подумать, что это станет возможно! Еще пять лет назад они получали от общественности таких дроздов в печенку за скромный какой-нибудь домик, тихо и хронически бездарно стилизованный и вписанный в историческую застройку. Архитектор Марк Рейнберг, помню, жаловался – у нас руки скованы, мы ничего не можем, мы как вечные ученики должны преклоняться перед своими грозными учителями.

Все, закончился ученический кошмар, вечная робость троечников перед отличниками. Более наши парни ни перед кем гордой головы не клонят – отдыхайте, Чевакинский, Росси, Тома де Томон и Валлен-Деламот. Идут настоящие гении – Митюрев, Рейнберг, Явейн и прочие. Их имен-то пять лет назад никто не знал – теперь пришлось выучить. Заставили! Сносят они нынче кварталами, приписывают свою похабщину в классический роман-город бестрепетно. Руки уже не скованы. Ничем. А теперь, когда снесли Новую Голландию, табу никаких не осталось вообще. Если можно это – значит, можно все.

Совесть?

Да у нас в Петербурге это слово никто не произносит. Ни один человек из администрации города. Ни один архитектор. «Петербург должен развиваться». Где тут место для совести, спрашивается? И 340 миллионов долларов на «реконструкцию» «Новой Голландии» должны дружными рядами отправляться на работу.

Деревья на острове вырубят. Они не имеют ценности.

Здания снесут, оставив только то, что совсем уж запрещено сносить, но они будут кардинально переоборудованы. Арку Валлен-Деламота, конечно, оставят. Она же известна всей России по заставке фильма «Бандитский Петербург». Прагматизм прагматизмом, но святое-то («Бандитский Петербург») святым.

Сейчас уже снесено все, что выходило на Адмиралтейский канал. Не имеющее ценности.

Вы вряд ли поверите мне, если я стану описывать, как впервые, этим летом, увидела сие жуткое зрелище – снос Новой Голландии – и как, несмотря на все свое титаническое жизнелюбие, подумала: как жаль, что я до этого дожила, чтоб стоять теперь и плакать в бессильной ярости. Ничего не спасти. Ничему не помочь. Стоять в родном городе, который будто в самом деле захватили враги. В родном городе, исчезающем на глазах. Поэтому я и описывать это не буду.

Да и что тут напишешь? Вдруг – открывается пустота. Там, где гулял десятки лет и видел таинственный остров, поросший деревьями, мрачно-романтический, дивный, сказочный, – открытая всем ветрам пустота. Огромный пролом зияет и со стороны Крюкова канала. Остров беззащитно обнажен, открыт. Никаких больше тайн. Деньги – товар – деньги. «Петербург должен…»

В проекте Норманна Фостера предусмотрено восемь мостов, так что проломы будут еще и еще, да, в тех самых, в заветных, в священных кирпичных стенах. Потому что мост же не может упираться в стенку, он ведь куда-то обязан вести.

Проект Фостера, к вящей радости администрации, получил первую премию на выставке в Каннах. Это и неудивительно: сам по себе, без городского контекста, как картинка на бумаге или макет, он, подкрепленный авторитетным именем архитектора, вполне может обрадовать любителей современного дизайна на слете «буржуазных холуев, прикидывающих, как им ловчее помочь буржуазии сожрать мир», как выразился один юный экстремал. Простим горячке юных лет.

Кстати, а что будет на острове? Главное здание, центр проекта – Дворец фестивалей, четвертая сцена Мариинского театра. Фантастические цифры, описывающие количество зрителей, которое сможет вместить этот Дворец, я приводить не буду. Если все эти зрители припрутся реально, Новая Голландия, в которой уже ничего «голландского» не будет, а будет современная общебуржуазная пошлятина, тихо уйдет под воду.

Да, Мариинский театр определяет в Адмиралтейском районе все или почти все. Его сценами район прорастает, как березовый пень опятами. Валерий Гергиев остановиться не может. После четвертой сцены, очевидно, будет и пятая, и шестая, и седьмая. Таков великолепный по хитроумию черный замысел – ликвидировать историческую застройку руками… деятелей культуры, чтоб не придраться было. Да, будут офисы, гостиницы, торговые площадки, но главное же – Дворец. Там будет вечный марш культуры, там, размножившись по числу сцен, что не проблема для крупных демонов, пламенный, небритый маэстро с воспаленным взглядом выдаст вам всех ваших Риголетт и Травиат, без которых вы якобы жить не можете…

Общественность Петербурга, бросившая все силы на протест против башни Газпрома, по поводу Новой Голландии уже только устало машет рукой. Фигуры общезначимого авторитета – какой был академик Д.С. Лихачев – сейчас нет, и закошмарить администрацию просто некому. Кинематографисты, скажем, народ лукавый, постоянно нуждающийся в деньгах на фильмы, потому они с властями ссориться не станут никогда. Потому-то и Алексей Герман, и Владимир Бортко внезапно вспоминают Эйфелеву башню и в мечтах предполагают, что наша башня, может, еще и понажористей будет. А писатели – те, что старой закалки, – остатки вяловатого гражданского темперамента стравили еще в перестройку, так что на современность уже ничего не осталось.

Так что немногочисленным эстетическим консерваторам, убежденным в ценности старого Петербурга и умоляющим об осторожности в обращении с ним, остается грустно писать в маленькие журналы свои слезные сердитые письма. Вот типичная позиция: реконструкция уничтожит сложившийся облик и образ острова Новая Голландия. «Образ сурово-романтический, красивый своей пустынностью, отчасти таинственный, неприступный, чему способствовала многолетняя закрытость территории. Сочетание старинных кирпичных стен с деревьями и поросшими травой берегами двух каналов и реки Мойки создало неповторимый феномен. Это не просто набор из одиннадцати памятников архитектуры, а уникальный целостный архитектурно-ландшафтный ансамбль в самом центре „старого Петербурга“. Вот его-то и надо было сохранять как достопримечательность Петербурга.

Вместо этого предлагается создать многофункциональный комплекс, в буквальном смысле торжище, под завязку забитое зданиями и территориями общественного назначения. Определенно хотят, чтобы получилось нечто вроде нынешней Сенной площади, которая изуродована эклектикой, доведенной до полного беспредела, и забита постройками с предельной плотностью. Но именно эта Сенная начальству и нравится, и ее хочется размножать по всему Петербургу. Так будет и в «Новой Голландии»: исторические памятники, плотно обложенные новоделами, заново покрашенные, густо покрытые вывесками фирм, отелей, магазинов и ресторанов, изукрашенные фонарями и гирляндами лампочек, просто перестанут существовать… Понять же, что решать могут не только деньги, но и идея сохранения красоты и старины, – это городскому руководству не позволяет уровень культуры» (М. Золотоносов).

Эстетический консерватизм выражает мнение нескольких тысяч образованных петербуржцев, понимающих и чувствующих ценность старины, памяти, камней, накапливающих время, атмосферы и прочих невесомых прелестей. Мнения миллионов он – не выражает. Эстетический консерватизм – позиция культурного меньшинства. Он слегка тормозит современные процессы, осложняя скорость проведения «развития» всякими ритуальными жестами (вроде общественных слушаний по проектам, о которых мало кто и знает из-за разрушенного информационного поля Санкт-Петербурга). Он несколько облегчает совесть этого самого меньшинства: мы писали, протестовали, когда и если нас спросят: а где вы были, когда уничтожали Петербург, мы скажем – мы были против, вот, у нас и справки есть. Но определять стратегию обращения с культурным наследием города эстетический консерватизм не может, ибо это – свойство старых мудрых народов с сильно развитой «бюргерской» закваской. А мы народ молодой и по происхождению крестьянский, всего-то сто пятьдесят лет, как из-под крепостного права. Для того чтобы прочувствовать и оценить «сурово-романтический облик» старой Новой Голландии, надо иметь инстинкт красоты, развитое чувство гармонии. Откуда бы все это взялось в нынешней лихорадке будней у средних менеджеров, рулящих сейчас городом?

Так что вместо чего-то сказочно-таинственного, поросшего травой и деревьями, вместо всего этого поэтического романтизма, абсолютно непонятного нормальному менеджеру, будет ясно и понятно что: многофункциональный бизнес-центр с досугово-развлекательной доминантой. У колонии нефтяных паразитов, каковой постепенно становится Россия, будет ведь очень много досуга.

На подходе очередной глобальный проект: выселение зоопарка. Еще неясно куда, но ясно, что от Петропавловской крепости подальше. А что там будет?

Вам действительно непонятно, что там будет?

Подбираются к самому сердцу города…

Шерсть вся дыбом, осклабились, от азарта взмокли, зубы навострили. См. сказку «Щелкунчик» писателя Гофмана. Только Щелкунчика нет.

Пока еще ничего не построено. Все только снесено. Зияют пустоты. Но через два, три, четыре года… Да вы приезжайте! Да вы не узнаете ваш старый, жалкий, немодный Петербург!

Вместо живописных руин вы увидите настоящее царство мышиного короля, еще и покруче того, что рисовал Шемякин.

2007

Американская шпана уделывает мир

Итак, свершилось: фильм Рона Ховарда «Код да Винчи» по роману Дэна Брауна на экранах всего мира уже неделю. По справедливости, и эта книга, и этот фильм, ничтожные в художественном отношении, могут претендовать на звание самого большого мыльного пузыря всех времен и народов. Однако этот пузырь лопнул в умах миллионов людей! Затронул главные темы человеческой истории, любимые имена человеческой цивилизации! Такое не должно оставаться безнаказанным.

Как мистер Браун поправил мистера Христа

– Дорогой, – прошептала Мэри, – у тебя проблемы?

– Да, дорогая, – ответил Джызус. – У меня большие проблемы. Плохие парни из Иерусалимского храма почему-то хотят меня убить. Они хотят, чтобы эти страшные римские солдаты взяли острые гвозди и прибили меня за ноги и за руки.

– О, нет, Джызус, нет! Мы не успели выплатить кредит за наш дом! На что мы будем жить, если ты прекратишь свои проповеди? Что будет с нашими крошками? Сара уже научилась зубами открывать пепси-колу, а Джон вчера самостоятельно выкакал целый сникерс!

– О, Мэри! Как ты хорошо воспитала моих детей! У меня есть план. Мы должны бежать во Францию.

– Но разве в этой дикой стране есть пепси-кола?

– Мужайся, Мэри. У нас нет другого выхода…

Вы еще не видели американского фильма с таким текстом? Вы его еще увидите. Потому что больной старикан Голливуд, давно сидящий в большой заднице (выражаюсь по-американски), решил от безнадежности обратиться к человеческой культуре. Идейный кризис! От гниющего монстра воняет на весь мир – это запах подгоревшего попкорна, ведь именно в попкорн современный Голливуд превратил великое искусство кино.

Но монстр не сдается. Чтобы как-то оживить свою мертвую продукцию и впарить ее миру, он готов на все. Даже открыть книгу. Даже заглянуть в музей. Там ведь что-то написано, в этих книгах, что-то висит в этих музеях? Ведь это можно использовать как приправу, отбить у очередного киногамбургера привкус тухлятины.

И вот самые дорогие для человеческой цивилизации имена идут на фарш. Христос с апостолами и Марией Магдалиной, Леонардо да Винчи с Джокондой, Исаак Ньютон с яблоком, Париж с Лувром и Лондон с Тауэром. Крестовые походы, тамплиеры, Ватикан, линия Розы и все возможные символы. Но не помогает, ничего не помогает.

Бездарный роман мистера Брауна испаряется из головы на следующий день. Бездарный фильм Ховарда даже дня не протянет. Скука смертная. Очень похоже, скажу вам как критик со стажем, на фильмы украинской студии имени Довженко семидесятых годов. Там тоже беспрерывно звучала лютая симфоническая музыка и было по шесть-семь финалов. То есть картина никак не могла закончиться, потому что она в художественном смысле и не начиналась. Видимо, отсутствие реальных творческих задач приводит к одним и тем же проблемам, и тут идеологическая диктатура, давившая на студию Довженко, оказывается равной диктатуре денег и масс, которая давит на Голливуд. И здесь когда-то работали Альфред Хичкок, Орсон Уэллс, здесь творит умница Тим Бартон? Глядя на пластмассовый, тупой, пустой, как гнилой орех, «Код да Винчи», в это трудно поверить. Жаль, пересмешник Мел Брукс состарился, вот была бы ему пожива…

Забалтывая и профанируя священные темы, фильм не озаботился своими прямыми обязанностями: сюжетом, характерами, ритмами. И получилось, что всю дорогу только то и происходит, что два унылых героя, мужского и женского рода, слоняются зачем-то по всему миру и несут чушь. Пожухлая Одри Тату играет некую Софи, которая в конце фильма оказывается прямым потомком Иисуса, с переносицы Тома Хэнкса не сходят две вертикальные морщины, отчего лицо прославленного актера кажется окаменевшим от горестного изумления: Боже, как я попал в эту дрянь, где мне нечего играть? Абсолютно непонятно, зачем этой картине живые актеры – персонажи только выиграли бы, если бы их нарисовали на компьютере, хотя и это бы не помогло, поскольку между ними нет отношений, нет истории. Ноль эротики! И это притом, что разглагольствуют весь фильм про священное женское начало, про союз мужчины и женщины, про плохую христианскую церковь, которая это святое женское начало репрессировала. А между героями даже тени притяжения нет.

Эх вы, скорбные головой. Да когда церковь якобы «репрессировала» женское начало, разнополых людей било и трясло от желания. А сейчас многие из них и глядеть друг на друга не хотят, до того опротивели друг дружке. Благодаря христианству образ жены и матери стал высоким, чистым, священным. Впрочем, мистер Браун возник не на пустом месте, и действительно, в человечестве бродят смутные сказки про обиженную богиню, да только эта тема не для слабых умов, не для профанации, не для мистера Брауна. Он не истину насчет мироустройства ищет, а делает свою коммерцию.

Книжки кто читает? В основном тетки. Тетки всего мира похожи. Им-то и льстит «Код да Винчи» – безбожно, безгранично и беспардонно. Утверждает, что их, бедных, обошли, обидели, подавили, обманули, что они вообще-то являют собой божественное начало в полный рост и зря их сжигали на кострах. Они, может быть, потомки Иисуса Христа, на минуточку!

На пустую голову «Код да Винчи» сильно вреден. Но это же нашей с вами головы не касается, правильно?

2006

Свинство по-французски

Надо сказать, мы, русские, теперь довольно трезво смотрим на мир, понимая, что нас никто не любит и мы никого не любим. Да и никто никого не любит, так что все нормально. Перевелись всем скопом «на цифру»: вы нам то-то, а мы вам то-то, а если не столько, то тогда вот и нисколько.

И если американец или, например, датчанин начнет говорит глупости и гадости о России, никакой радужный флер более не заслонит наш суровый трезвый взор, и мы спокойно скажем – заткнись, урод. Вместо того чтобы по образцу прошлых лет холуйски кивать и вопить – ах, господин, спасибо, господин, как вы это верно подметили, господин.

И только одна нация почему-то находится у нас в привилегированном положении.

Какой-то остаточный, исторически сложившийся мираж окутывает образ «бель Франс», прекрасной Франции. По-прежнему все «русские княжны» готовы часами слушать «французика из Бордо», если вы помните третье действие пьесы «Горе от ума». Завравшегося французика по-прежнему никто не оборвет на полуслове, да и вообще не принято у нас связываться с этой нацией.

Остались в русской душе какие-то смутные сладкие надежды, воплощенные в слове «Франция». Оттого у нас процветают и называются «популярными писателями» абсолютно загадочные персонажи, имена которых в культурной Франции неприлично и упоминать. Как крапива, растут в наших книжных магазинах Фредерик Бегбедер и Бернард Вербер, бедные девицы покупают их центнерами, а лукавые журналисты именуют их жалкие почеркушки «мировыми бестселлерами». Будем надеяться, это действует остаточный «французский мираж», а не элементарная коррупция со стороны издательств.

Пишут Бегбедер и Вербер чудовищно. Не просто плохо, а невероятно, запредельно плохо, тупо, примитивно. Один спекулирует на сексуальные темы, другой на темы загробной жизни – на том, что волнует всякого обывателя. Так тупо и примитивно в России не пишут даже писатели третьего и четвертого сорта – у нас не принято. В сравнении с Бегбедером Оксана Робски – это А.П. Чехов, в сравнении с Вербером Сергей Лукьяненко – Данте и Гёте.

Но это бы ладно. Гадили бы в своем «лореале обитания» и не трогали бы хоть Россию, где процветают с позволения «княжон» всех мастей. Нет, этого никак наши «французики из Бордо» не могут. Со времен маркиза де Кюстина, который побывал в России два века назад, оставив ругательные мемуары, принято к обязательному исполнению: побывал в России – напиши гадость. Не побывал – тоже. Оттого в романе Бегбедера «Идеаль» мы найдем кучу глупых слов о России, где, правда, герой нашел свою любовь, малолетку по имени Лена Дойчева. (Круче этой невообразимой «Дойчевой» только полковник по фамилии Дюкусков из романа Вербера «Империя ангелов». Так и написано, без шуток: полковник Дюкусков!) Герой Бегбедера, сорокалетний развратный мерзавец, не находит ничего лучшего, как взорвать с горя храм Христа Спасителя. Который уже взорван в литературе много раз силами героев русских романов и повестей, так что французиков просили бы не беспокоиться!

Русские пишут о Франции нежно, трепетно. А французы? Одни мерзости. В романе «Империя ангелов» есть один русский герой, брошенный мамой и попавший в петербургский детдом. Автор пишет, что бедный Игорь видел торты только раз в год, в день рождения президента, когда детдомовцам давали торты, испеченные на свином сале с сахарином.

Какая гремучая смесь дикого невежества с зоологической ненавистью водила пером Вербера? Воспитанники детдомов Петербурга, очень может быть, плохо знакомы с тем, какие на свете бывают торты. Но чтоб им давали торт на свином сале с сахарином, да еще в день рождения президента (который в России пока что никак особо не отмечается, что бы там ни вопили о культе личности) – это надо было напрячь все закомпостированные мозги, чтоб выдумать такой вздор.

И какая же может быть вера в измысленную Вербером «империю ангелов», с ее примитивным устройством и банальными рассуждениями о смысле жизни, если писатель не то что о небесах – о соседях по земле никакого твердого представления не имеет. Изображая нам русского детдомовца, питающегося тортами на свином сале, и полковника Дюкускова, который прячет в горах противотанковую батарею!

Но русские читатели – ничего, кушают и похваливают. Ведь коли свинство само по себе, так это просто свинство. А свинство по-французски – это уже гастрономический изыск!

Казалось бы, ведь не пятнадцатый век, чтоб писать в путевых заметках, будто далеко на севере живут варвары с песьими головами. Однако ничего по существу не изменилось. Мы их, французиков, по-прежнему знаем, переводим, читаем. Они – не знают, не переводят и не читают.

Тогда как по справедливости должно быть – наоборот.

2008

В русских проснулся дух воинственности

Некоторые философы утверждают, что в коллективной душе человечества бродит грозный «дух воинственности», который вдруг прорывается, причем иногда в самых неожиданных местах. И тогда какой-нибудь доселе мирный народ, вроде финнов в 1939 году, становится свиреп и победоносен. Судя по последним событиям в отечественной политике и спорте, дух воинственности, на нашу голову, просыпается в русских. Затронет ли это сферу культуры?

Конечно, большим благом было бы для всего мира, если бы этот самый дух воинственности прорывало только в области спорта. Торжество «Зенита» и победа Николая Валуева не грозят никакими бедами мировому сообществу. И если бы могучая воля к русской победе вдруг овладела и нашими мастерами культуры, включая телевидение, это было бы прелюбопытное зрелище. Но пока что дух воинственности если где и прорывает, то уж никак не в этой сфере – там, скорее, действует дух поражения.

Как-то странно получается. Американские военные корабли стоят у границ Отечества. Элегантное словосочетание «принуждение к миру» слегка прикрывает то, что в старину бесхитростно называли войной. Между тем все наши телеэкраны забиты под завязку идеологией «вероятного противника» – в виде малохудожественных фильмов. Возьмите программку – после 23.00 трансляция отечественной действительности прекращается полностью, причем в ход идут не качественные крепкие вещи, которые Голливуд все-таки клепает в избытке, а всякая агрессивная дрянь.

Понятно, купили по дешевке пакетом, чтоб как-то забить поздний эфир. А скажите, пожалуйста, если русским нечем забить ночной эфир, кроме как американским дерьмом, зачем они вообще держат этот эфир? Зачем утруждают спутниками космос, зачем расходуют дикое количество энергии, море денег, уйму времени? Нечего показывать – закрывайте сетку вещания.

Подавляющее большинство наших игровых программ и ток-шоу скопированы с западного оригинала. Наше новое модное кино рабски подражает американскому, и это считается большой победой, об этом трубят трубы. Мы запросто, не моргнув глазом, показываем американские фильмы, где русские изображены в уродливом, карикатурном, идиотском виде. Если наш парень вдруг оказывается внутри Голливуда как актер или режиссер, об этом сообщается с жарким придыханием. Даже вывески продвинутых магазинов и ресторанов наших больших городов написаны на английском, что вообще является беспределом и русским «эксклюзивчиком».

Образовалась какая-то особенная русская пародия на западную цивилизацию – аляповатая, энергичная, дурная. И эта пародия активно пожирает национальную культуру. Так с какой стати пародия будет противостоять оригиналу? Там, на Западе, живут все боги, которым молятся многие телевизионные и кинопродюсеры, режиссеры и художники, артисты и литераторы. Там рисуют модели, по которым формировалось почти двадцать лет наше общество, наше телевидение, наша культура, наша мораль.

И что же теперь, когда Россия оказывается в конфликте с Западом? Какая польза нации от этой карикатурной «культуры», которая довольно агрессивно насаждалась годами?

Я вовсе не сторонница изобретения велосипеда. Но творить свои телевизионные форматы, свой путь в кино, свои мелодии, свою литературу и свой театр, безусловно ориентируясь на лучшие мировые образцы, но не копируя слепо все подряд, мы должны не из самодурного упрямства. Если хотите, мы должны это делать из чувства национального самосохранения. И это надо поддерживать на государственном уровне. Жаль, что «национального проекта „культура“» в свое время не оказалось в числе приоритетов, а идеология так и не пошла дальше бессмысленных геополитических камланий умников в очочках или с бородищами, которые не могут сказать ни одного живого человеческого слова.

У нового политического витка истории оказалось весьма слабое идеологическое и культурное обеспечение. Может быть, конечно, сам этот виток спровоцирует подъем «духа воинственности» среди деятелей культуры. Но это будет сиюминутная, конъюнктурная реакция, а в культуре по-настоящему плодоносит только то, что созревало правильным, долгим путем.

Поддерживать, развивать самобытное, оригинальное творчество россиян – это не роскошь, а необходимое средство русского самосохранения. Иначе получится очень печальная картина. Получится, что в большом школьном классе по имени «земная цивилизация» какие-то подражалы, второгодники, лузеры (Россия) вдруг полезли задирать первых учеников (Запад)…

Мы этого достойны?

2008

Кто съел зебру?

Конечно, впечатляет неприятная легкость, с которой четырехлетний срок президентства на Руси вдруг превратился в шестилетний. Без всяких там лишних дискуссий и общественных слушаний. Эдаким прытким способом можно что угодно провернуть, любое дельце. А с другой стороны, что возразишь? Инфляция! Раньше-то, в девяностые, допустим, год тянулся-тянулся, аж не прожить его было. А нынче что? Только в глазах мелькнет – и все кончилось. Так что правильно поступили начальственные лица, набавив себе сроку с учетом инфляции времени: четыре года в девяностых – это шесть лет нулевых.

Вообще что-то стало не оттащить людей от власти. Прямо как вцепятся, так и закоченеют. И ведь пользы для души никакой, ведь известно, что первые станут последними в царстве-то небесном – нет, ничего не боятся. Толку от этих закоченевших во власти людей немного. Засни, к примеру, наша городская Дума летаргическим сном, кто это заметит? До того дошло, что даже в городских чиновниках иной раз совесть просыпается, а в депутатах – все чисто и гладко. Знай себе моргают и сопят, если их зачем-то в холуйских новостях показывают. А показывают редко, потому что никаких информационных поводов эти люди без свойств не подают. Хоть бы когда-нибудь голос какого-нибудь городского депутата прозвучал при обсуждении важных дел города, хоть бы кто-то кого-то защитил, помог хорошему делу, прекратил произвол, раскрыл преступный умысел! Вот неужели самим не стыдно и не скучно так жить? Нет, не стыдно. Смотрят и моргают, гладкие, равнодушные, в этих ужасных своих костюмах (на нашего питерского депутата что ни надень – всё как на корове седло).

Так не всё ли нам равно, кто и сколько висит там, на этом властном облаке? Их грех – их ответ. Если не смотреть телевизор и не читать газет, существование президента вообще не доказуемо. А если выйти на улицу и попытаться ее перейти, ясным станет одно: никакой разумной власти на этих дорогах попросту нет.

Как хочешь, так и выживай.

Некоторое время тому назад, видимо, с благословения какого-то внезапно прорвавшегося в Россию ангела, недобрая наша страна в одночасье покрылась сопливо-милосердной рекламой гуманного отношения к пешеходам. «Зебра главнее всех лошадей!» – утверждали идеологи этого заблудившегося ангела. Выступил он явно с личной инициативой и сильно не по делу.

Ничего более идиотического, бессмысленного и бесполезного придумать было невозможно. Нашу бедную «зебру», пешеходный переход то бишь, имеют все кому не лень и во все места. Зебра главнее всех лошадей! Да у нас на этой самой зебре как раз и принято людей давить. Ну, традиция такая, национальная особенность – давить пешеходов именно на пешеходном переходе. Согласитесь, это стильно, по-своему логично и уж точно выражает национальный характер. Потому что таких жлобов, как у нас, на дорогах мира очень трудно найти. Русского пешехода за границей распознаешь сразу. Сутулый, зашуганный, с бегающими глазами, он робко ставит ногу на дорогу к вящему изумлению иностранных водителей, которые не понимают, что с человеком, и пытаются его подбодрить гудками и даже приветственными криками. Когда я во Франции ступила на зебру, а потом, увидев машину, ринулась обратно, шофер был глубоко задет моим предположением, что он не остановится! Я оскорбила его! Он встал нарочито и стоял так, пока я не перешла дорогу.

Что касается наших жлобов и самодуров, то они, видимо, всерьез считают себя людьми какого-то высшего, в сравнении с пешеходами, сорта. Раз пять-шесть в жизни я видела, как водитель притормаживает у пешеходного перехода. И это за долгие десятилетия, во время которых я пыталась перейти дорогу по зебре, ангелы мои, по зебре, сначала с одним ребенком за руку, потом с двумя – бесполезно! Они не тормозят никогда! Боже мой, если бы они знали, как я их ненавижу!

Хорошо бы это стадо тупых агрессоров в полном составе размозжило свои жлобские головы об асфальт. Как бы мы без них чудно бы зажили! Как в раю, где зебра главнее всех лошадей.

Наша жизнь на дороге заточена под интересы водителей. Существование пешеходов вообще не приветствуется, а иначе как вы объясните тот факт, что все светофоры устроены в пользу водителей. Зеленого света НИКОГДА не хватает, чтоб перейти дорогу, – я замеряла многократно по секундомеру. Поэтому, дойдя до середины зебры, пешеход начинает метаться, форсируя улицу в паническом темпе. Ему надо не только добежать до тротуара, но и пробежать еще и по тротуару как можно дальше. А как же! Он своих водителей знает. Если у них не получится раздавить пешехода на зебре, так они могут выйти из машины и специально ухлопать беззащитную двуногую тварь. Именно такой трюк проделал летом агрессор из джипа, убив паренька, шедшего по зебре, – история попала в новости. Но наша горькая повседневная жизнь попасть в новости – без трупа – не имеет шансов.

Вот я и спрашиваю автоинспекцию, почему никто не защищает беззащитных людей? Почему эти гады так свободно нас убивают, давят, травят, мотают нервы уж во всяком случае? Все, кто не тормозит на зебре, – потенциальные преступники. Они презирают человека, не ощущают ценности чужой жизни. У таких людей отсутствуют элементарные навыки существования в обществе, они крайне опасны. Поэтому у них надо отбирать права НАВСЕГДА. НАСОВСЕМ.

Вы представляете, как чудесно разгрузятся наши дороги, если у всех рыл, не тормозящих на зебре, отобрать права навсегда?

По-моему, очень правильная законодательная инициатива. Вот видите, я без дополнительного пайка выполняю за власти и за общество их работу – придумываю, как улучшить жизнь. Поэтому считаю, что было бы верным решением оставить меня на публицистической работе еще на пять лет!

2008

Газподин, помилуй!

Наверное, впервые в жизни я смотрю на этот «голубой цветок» с трепетом. Бытовой газ! Такая невинная субстанция, друг хозяйки, подарок природы… Хотя не будем умиляться. Вообще-то мало в нем хорошего. Дровишки куда здоровей! От них дымок, а от газа – одна головная боль. Это вещь ядовитая, коварно лишенная запаха (известный мерзкий запашок – от специальных добавок, иначе утечка не будет заметна). Больше вроде о нем сказать нечего – залегает в недрах, стоит довольно дешево. При советской власти газ вел себя тихо и прилично, работал, как все, на благо страны. При новых порядках стал постепенно высовываться и громко заявлять о себе – создал огромный орган самоуправления, заживший своей жизнью, с неизвестной целью приобрел дикое количество средств массовой информации. Срастание этого выродка природы с уродливой экономикой новой России залило неким ядом умы многих наших соотечественников, сему причастных. Они стали как-то сверху вниз смотреть на своих собратьев. И вообще в главных людях газа есть что-то странное: они всегда такие скучные, такие бледные, как отравленные. Опасная субстанция!

Чисто служебное значение газа как просто себе одного из видов топлива давно неактуально. Газ уверенно превращается в какого-то символического дракона, правящего миром, значение его зловеще растет. И вот он уже словно с цепи сорвался: в начале года газ становится прямо-таки героем мировой драмы, Газподином катаклизмов и катастроф.

Уже одна история с острым запором транзита через Украину взбудоражила полмира. Тут Газподин столкнулся с украинской государственностью, которая при распаде Союза изящно переняла у России ту миссию, что описал мыслитель Чаадаев: преподать другим народам горький урок того, как не надо жить. То есть долгое историческое время эту, так сказать, минус-миссию прилежно выполняла Россия, а теперь всё, отмучились, нашлась другая претендентка – и очень, очень талантливая. В этой драме Газподин мощно высунул свою ценность: верховные правители стран о нем говорили часами, его жаждали, измеряли, ждали, искали!

Но это было далеко не всё – газ взрывался в домах (только за январь несколько случаев, из-за масштабности попавших в новости), кроме того, упал вертолет, инспектировавший именно что Газподский трубопровод, вдобавок военные действия велись не где-нибудь, а в секторе Газа! Последнее обстоятельство всего лишь фонетическое совпадение, но скажите пожалуйста, отчего это – заметим мы с ехидной интонацией персонажей Достоевского – именно такое совпадение, а не какое-то другое?

То есть буквально – Газподин взбесился. Разбушевался! И поди пойми с чего…

Мы уже давно живем в полном и глубоком разладе с природой, так что язык ее нам невнятен. На бешеное выкачивание ресурсов природа, как настоящая женщина на оскорбление, отвечает несимметрично, неадекватно и бессистемно. Ни один взрыв, потоп, или ураган не подлежит объяснению – «за что». Как за что – за всё. В старину прибавляли – еще и не то будет по грехам нашим. Интересная картина получается: вроде бы возрастает доля расчетливости, рассудка в управлении миром, и никуда не денешься, современные технологии. Но в глубине жизни всё равно лежит Темное Нечто, царят иррациональные силы, древние стихии, не поддающиеся расчету.

Того, кто распоряжается нашей жизнью, нельзя увидеть в лицо, назвать по фамилии, обратиться с просьбой или проклятием. Его зовут, например, «Кризис». Он сейчас определяет поведение людей, рисует новый облик мира. А ведь ни имени, ни облика, ни вообще хоть какой-то определенности у этого нового героя нет.

Я хорошо помню, как несколько раз в жизни пыталась понять запутанные вопросы – скажем, искала причины войны в Югославии и суть дефолта 1998 года. Смиренно читала книги, статьи, высказывания экспертов, напрягала умишко. Тщетно! Я не поняла ничего! То есть, конечно, при здоровой ограниченности разума можно сочинить какое-никакое «толкование сновидений». Но на самом деле оно ничего по-настоящему не объяснит. Исчерпывающе выразился Лев Толстой – «событие произошло, потому что оно должно было произойти»… Как десять лет назад никто ничего не понимал с «дефолтом», так и сегодня вряд ли кто-нибудь в состоянии постичь, что это за «кризис» такой.

Я даже склоняюсь к мнению, что экономика наша, основанная на грабеже природы, невольно переняла у природы кое-какие присущие ей свойства. Ведь победители всегда заражаются от побежденных. Несмотря на расчисленность и расписанность в цифрах, экономика страдает абсолютно иррациональными, стихийными явлениями. В ней случаются пожары, взрывы, потопы и ураганы, которые невозможно предвидеть. Вот и наш «кризис» – из таких явлений.

Здесь есть над чем подумать сочинителям историй.

Как-то у нас в искусстве зло и добро слишком персонифицированы. Разгуливают в лицах и разговаривают. Иван Иванович несчастен, дескать, из-за того, что его обидел Иван Никифорович. А ведь это не отражает поступь современности!

Современные драмы должны стать чем-то вроде старинных мистерий, где действовали не лица, а символы – Ирод, Люцифер, Богоматерь и другие. Или античных трагедий с участием богов и Рока. Только наши символы другие, вовсе расчеловеченные – Газ, Нефть, СПИД, Кризис и прочее. Именно они должны время от времени появляться в произведении и вершить судьбу героя. И сами быть героями.

Новые пьесы могут выглядеть примерно так:

«ИВАН ИВАНОВИЧ

Но как мне быть? Что делать?

О, кто ты? Я тебя не звал!

КРИЗИС (входя и наступая)

Иди со мной.

(Иван Иванович проваливается)…»

Или:

«ГАЗПОДИН (награнице России и Украины, взволнованно):

И вот она, тревожная граница,

Где ждет меня зловещая рука,

Мою судьбу меняя хладнокровно!

Я думал – потеку свободно, вольно

В свободную и вольную Европу,

К веселым берегам Дуная, Рейна,

К достойным бюргерам в их тихие дома,

Но нет! Надежды тщетны! Украинец,

Сын мятежа и тайного коварства,

Недоброе замыслил…»

По-моему, очень перспективно!

2009

Утерев слезу

Как известно, Дом писателей имени Маяковского, что на Шпалерной улице, сгорел еще в начале девяностых. Пепелище досталось в наследство не писателям, которые разделились на две не слишком дружественные писательские организации, а сторонним предприимчивым гражданам. Они отстроили на погорелом месте некие апартаменты гостиничного типа – такой роскошной безвкусицы, что их надо демонстрировать московским гостям, дабы они больше не претендовали на звание жителей самого богатого и самого бездарного города земли. У нас тоже кое-что есть в рукаве!

Писатели же остались без крова и время от времени жалобно стенали в сторону администрации. На что администрация резонно просила писателей сначала соединиться, распри позабыв, в единую семью, а потом уже мечтать о жилплощади. Шло время, и принцип, когда-то разделивший писателей, как-то поблек и перестал быть жизнеобразующим. Как определить этот принцип? Ну, скажем так, в одном лагере собрались просто русские писатели, а в другом – рр-русские. Но потом всё запуталось и смешалось. Оказалось, что и там и там состоят в основном пожилые петербуржцы, не слишком обласканные судьбой. Рр-рус-ские преуспели в новых временах не больше просто русских, а идеология напрочь перестала быть вопросом обеденного меню. Писатели объединились не то чтобы идейно, а, так сказать, онтологически. На одной обочине.

Тут и подоспел подарок от города – небольшой флигелек на Звенигородской улице, правда, лишенный и зала, где можно было проводить собрания, и кафе, чье назначение излишне описывать. Домик состоит из нескольких комнат-кабинетов, но писательскому начальству больше ничего и не надо, а писательским массам тем более. Петербург – признанная столица графоманов. Из нашего человека никакими силами Логос не выбьешь.

Дали и дали. Не отняли же. Ну, поставят там бюст Пушкина и Гранина, и будет Валерий Попов принимать делегацию писателей из Якутии. Кому мешает?

В конце прошлого года на торжественном открытии нового Дома писателей в присутствии губернатора В.И. Матвиенко поэт-классик Александр Кушнер прочел оду, посвященную лично губернатору В.И. Матвиенко. Ода начиналась с того, что Кушнер, как поэт и гражданин, оценил работу губернатора на пять с минусом, а затем энергически нарисовал художественный образ главы города.

Критиковать легко! Поди,

В траншею влезь, взберись на вышку,

Еще инвесторов найди,

Устрой писателям домишко…

И утром, встав в восьмом часу,

Красавица и молодчина,

По-женски утерев слезу,

Встает на вахту Валентина!

Никаких «не может быть», граждане. Ода А. Кушнера была зафиксирована камерами телевидения и многочисленными свидетелями. Это подлинный ее текст. Это свободное волеизъявление признанного поэта, когда-то беседовавшего с Ахматовой и Бродским, увенчанного десятками премий и считавшегося одним из моральных авторитетов пишущей России. Много лет поэт держался как бы в стороне от больших государственных дорог, воспевая ценности частной жизни. Но вот – раздался зов трубы, и песня сама вырвалась из груди. Конечно, тут больше всего виновен сам источник вдохновения. Действительно, нет никакой возможности созерцать «красавицу и молодчину» хладнокровно и молча. Особенно если как следует навернулся на гололеде или, придя домой, часа два оттирал одежду и обувь от вечной грязищи. Очень хочется рифмовать-ать-ать! Например, воскликнуть, по-женски утерев слезу: времена не выбирают, в них живут и загнивают!

Да, запутанные у мастеров культуры отношения с государством. Многим советским сиротам хочется обратно под крыло. Нагулялись на воле – зябко, голодно…

На днях я с удовольствием пересмотрела показанный по СТО ТВ фильм В. Венгерова «Балтийское небо» (1961). Увидела вновь чудесные юные лица Ролана Быкова, Олега Борисова, Людмилы Гурченко. Вновь печально задумалась о странном симбиозе советской власти и советской культуры, настолько сложном и причудливом, что никаким пером и никаким топором этого драматического переплетенья не разрубишь.

Да и вообще, живя внутри социализма, люди многих его черт не могли оценить, воспринимая как должное.

Возьмем террор, массовые репрессии. Да, всё это было и было в диких русских масштабах. Но для организации массовых репрессий нужна была могучая государственная машина, напрочь лишенная всякой тени коррупции. Какие ж возможны репрессии, если любого госчиновника можно подкупить? К тому же советская государственная машина, кроме репрессий, могла и еще много что организовать – например, эффективные военные действия, эвакуацию или распределение продовольствия. Я вот представляю себе, как бы дела обстояли сейчас, если бы трагические испытания вдруг свалились на власть и народ сегодняшнего образца. Нынешний госаппарат особо не репрессивен и состоит из обыкновенных людей, не одержимых сверхценными идеями. Но эти люди ничего толком организовать не могут! Представляю себе, что бы началось, доверь им такую задачу, как массовая эвакуация промышленных предприятий на тысячи километров! О распределении продовольствия я вообще умолчу. Тут и представлять ничего не надо.

Как вообще относиться нынче отдельному частному лицу к государству и государственным людям? Когда государство брало на себя буквально все обязательства по прохождению частным лицом своего жизненного пути и взамен требовало всего человека, это было хоть как-то понятно. Но сегодня, когда ничего не гарантировано – ни работа, ни жилье, ни медицинская помощь, ни пенсия, ни образование, ни пользование культурой, – вправе ли государство требовать чего-то от частного лица?

Молодые люди, конечно, найдут свои ответы на эти вопросы. А вот многим из тех, кто значительную часть жизни прожил «при старом режиме», куда труднее. Сквозь нынешнее продажное рыло мнимой государственности кому-то грезится что-то волшебное, могучее. Хочется все-таки какого-то возобновления советского Иллюзиона, хотя бы для них лично. Хочется любить и быть любимыми. Благодарить за заботу государственных «красавцев и молодцов». Вообще как-то отделаться от несносной реальности и грезить в полном объеме о начальственных богах и героях, которые во имя народного счастья встают на вахту в восьмом часу…

Это не подлость, это искренность!

ОСОБЕННОСТИ РУССКОГО УМА

Отечественные заметки

И может быть, плоды моих горестных заблуждений послужат кому-то счастливым уроком.

Понятие «духовный образ нации» принадлежит к числу оголтело романтических, в отличие, скажем, от «национального характера», поддающегося, говорят, даже и научному изучению.

Но всякое романтическое ведь имеет в себе хоть зернышко реализма.

«Духовный образ нации», по моим наблюдениям, есть целостный художественный образ, возникающий в результате совокупных усилий культуры.

Как правило, он отлично чувствуется и усваивается, объясняется же куда менее определенно. При достаточном знакомстве с какой-либо национальной культурой в ее историческом развитии всегда появится некий цельный образ при слове «Франция», или «Англия», или «Япония». Закрепить же этот образ – задача невероятно трудная и чреватая всякого рода ошибками, банальностями, произвольными обобщениями…

Потому будем довольствоваться быстрыми и, может статься, неожиданными взглядами, а к концу разговора, может, чуть-чуть и приблизимся к какому-то знанию о предмете – современной России.

После очередного просмотра «Андрея Рублева» поразилась словам, на которые раньше не обращала внимания. Эпизод «Нашествие». Татары врываются в город. Вот один из жителей поднял защитную дубину и тут же опустил, разглядев стоящего перед ним врага: «Братцы! Да вы же русские!» «Я тебе покажу, сволочь владимирская…» – отвечает тот.

Пожалуй, никогда не доводилось яснее понимать, что есть «период феодальной раздробленности».

«Местное сознание», при всей естественности и даже обаянии (люблю не отвлеченную химеру, а то, что знаю, – свой кусочек земли), может при соответствующих обстоятельствах обернуться дикой и преступной стороной. Этим самым – «Я тебе покажу, сволочь владимирская».

Не грозит ли оно нам?

Пожалуй, пока все-таки нет. Бродят-ходят, не дают покоя сопрягающие, скрепляющие идеи и чувствования. Скрепляет и переживание общей драмы, совместное стояние на краю.

На таком краю возникают образы, подобные тому, что появился в одном из стихотворений Юрия Кузнецова. В нем поэт живописует сильный, огромный дуб, чья внутренность давно сгнила.

Изнутри он обглодан и пуст,

Но корнями долину сжимает,

И трепещет от ужаса куст

И соседство свое проклинает.

Поэт мог и не предполагать возникающих у меня ассоциаций. Но мне они кажутся очевидными.

Величавый дуб. «Обглодан и пуст», а все-таки величав, все-таки дуб, а не какая-нибудь там карликовая березка. Могучий и исключительный – на фоне «долины ровныя». И куст не зря трепещет.

И на краю, в дремучей чаще горьких сомнений и рефлексий, ощущения все те же, мысли и слова – те же. В отчаянном болезненном стихе – равно как в тревожном песнопении. Величавая, могучая, исключительная, небывалая.

Тут остановимся.

Несомненно, в иерархии отечественных жанров патриотическая песня занимает высокое и почетное место, как ода в классицизме. Объяснение в любви к величавой, могучей, исключительной и небывалой Родине есть право и обязанность художника, высокая миссия искусства в целом и настоящая основа массовой культуры, понимаемой в ее действительном смысле.

Каково происхождение этого жанра?

В поисках ответа я взялась за чтение имеющихся в нашем распоряжении сборников русских народных песен.

Результат меня по меньшей мере изумил.

Мне не удалось найти особенно заметных следов патриотической песни. Народ не пел ни о своем величии, ни о своей исключительности.

«Ты прощай, прощай, Ростов, славный городочек, с частыми кабаками!»

Разливалися все болота, все луга,

Растворилися все трактиры-кабаки,

Порасстроился Питер-город и Москва,

Вот хорош Питер, Москва очень широка…

Уж ты батюшка мой, Ярославль-город!

Ты хорош, славно сам построен,

Лучше Киева, лучше Питера,

Лучше матушки каменной Москвы…

И так далее. Самым патриотическим в современном смысле слова является утверждение, что «Пареж славный городок», да есть получше «Парежа» – «все в нас каменная Москва».

Подобные хвалы родному городу и месту, трогательные и очень простодушные (поскольку слава города зависит, например, от наличия в нем хороших кабаков), – капля в море народной песни. Это море шумит-поет нам о другом – о жизненном цикле простого человека, о превратностях его судьбы, о его любви, радости, горе. О его доле, наконец.

Повторю: в народном самосознании не существует понятия о своем величии и своей исключительности. Тот, кто рожден с естественной мыслью – «за морем веселье, да чужое, а у нас и горе, да свое», – есть часть целого, целому никак не противопоставленная.

Совсем иная картина получается от чтения текстов патриотических песен, скажем, 50-80-х годов нашего столетия. Здесь человек выделяется из целого, помещается как бы напротив своей Родины, внимательно ее рассматривает и доказательно объясняет, за что, собственно, он ее любит (я имею в виду именно массовый поток таких произведений, не единичные образцы индивидуального творчества).

Во-первых – «здесь проходила юность моя».

Во-вторых – «ты хороша, земля моя родная» (перечисляются поля, луга, озера, просторы и т. п.).

В-третьих – «золотое раздолье, вольно дышится тут», «здесь, под небом под звездным, я счастливо живу». Живи автор этих строк несчастливо, то, стало быть, еще неизвестно, был бы риторическим или нет вопрос, поставленный в одной из песен: «изменю ли тебе я, другие края полюбя?» А так – баш на баш, люблю тебя – живу счастливо…

Притом эта магическая, заклинательная, неестественная напряженность (верю! люблю! славлю!) старательно стилизована под лирическое излияние простой народной души.

Однако натужные, искусственные, специальные «патриотические» усилия (не сам патриотизм! Надеюсь, понятно, что речь не об этом) абсолютно чужды народному сознанию. Во всяком случае, тому, что было раньше.

А теперь?

Наверное, нет большой нужды доказывать, что народное творчество и массовая культура есть вещи противоположные и враждебные друг другу. Для меня это аксиома.

Большой наивностью было бы считать, что массовую культуру навеяло нам западным ветром, что она у нас не слишком значительна и связана только с некоторыми явлениями последних лет, скажем с эстрадизацией театра или развлекательным кинематографом.

Массовая культура заключает нас в крепкие свои объятия чуть ли не с колыбели. Если вы сомневаетесь, то загляните в методички для утренников в детском саду, в буквари, учебники родной речи и пособия по внеклассному чтению, сценарии массовых празднеств и содержание торжественных концертов и т. п.

Да здравствует Родины мирное небо!

Да здравствует море растущего хлеба!

Леса, и сады, и большие поля!

Да здравствует наша родная земля!

Это читают и пятилетний малыш, и пятидесятилетний народный артист. И казалось бы, что тут может вызвать возражение? Кто, в самом деле, не желает мирного неба, моря растущего хлеба, здоровья лесам и полям родины?

И тем не менее в этих «многотиражных», колоссально распространенных заклинаниях заключена многотиражная ложь.

Она будет особенно видна, если разместить ее на фоне того, что реально происходило с лесами, полями и реками нашей родины, с ее городами, культурными ценностями и людьми искусства. Очевидно, напряжение влюбленной в Россию души должно было в этих заклинаниях и разрешиться, чтобы на реальную родину уже мало что оставалось.

В безличном пространстве этой массовой культуры человеческая жизнь, отдельная, личная, неповторимая, – переставала существовать.

Человек становился абстрактной единицей в числе других абстрактных единиц (рек, озер, лесов, полей) – и с десятикилометровой высоты того самолета, на котором эта массовая культура создается, он уже был неразличим.

Эта массовая культура направлена на то, чтобы человек сызмальства приноравливался прятать свое личное живое нутро в одежды мнимостей, научился принимать требуемые формы и растворяться в магических заклинаниях.

Приноровился? Научился? Растворился? Теперь зайдем с другой стороны.

В 1987 году на ленинградском фестивале самодеятельных рок-групп где-то ближе к концу произошло нечто вроде скандала.

С отвращением описывали потом некоторые газеты, как на сцену вылез долговязый, в тельняшке панк. Он плевался, ругался, курил, грубил, что-то хрипел – короче говоря, всячески оскорблял эстетические чувства воспитанной аудитории.

Но сочли, что это было правильно и хорошо, поскольку таким гласным образом возмутительный панк разоблачил сам себя и все увидели, что ничего интересного запретный плод из себя и не представляет.

А вот давайте послушаем и его, ужасного панка:

Ясень к земле клонится,

Как моя душа,

Снова в холодильнике

Нету ни шиша.

До получки маленькой

Мне четыре дня.

Не ходите, девушки, замуж за меня!

(Андрей «Свин» Панов, ныне покойный)

Особенно хорошо это, до слез пронзительное, – «до получки маленькой мне четыре дня…». Всерьез полагаю такую песню образцом подлинного народного творчества.

Дело тут не в использовании каких-то фольклорных образов или интонаций. Здесь индивидуальность претворена в лирический монолог простого (ни шиша) русского (ясень – душа), советского (до получки маленькой) современного (холодильник) человека, задушевно и с юмором рассказывающего нам о своей немудреной жизни. Все искренне, естественно – никакими специальными средствами не добьешься этой «фольклорной» шероховатости, несовершенства. А что мудреные формы принимает нынче русская душевность, заворачиваясь аж в оболочку дикого эпатажа, так не диво – ведь невдалеке маячит пресс массовой культуры, если пройдется – может, и не раздавит: уж очень твердо.

И этот человек, что из песни, – он, конечно, ничего не имеет против того, чтобы леса и холмы, и родные поля здравствовали. Но петь его тянет о другом.

О доле своей.

Идея национальной исключительности и национального величия есть идея всякой и любой империи. «Тому в истории мы тьму примеров…» Если эти идеи не имеют или теряют свое господствующее положение, значит, нация не имеет или теряет значение империи.

В семидесятых годах прошлого века два гения сотворили два художественных мира, тесно связанных с их национальной философией и мнением о национальном характере. Это «История одного города» М.Е. Салтыкова-Щедрина и «Снегурочка» А.Н. Островского. Город Глупов – и Берендеево царство.

Власть в Глупове изначально враждебна населению – губит ли она его в поисках крамолы, потакает ли его врожденному свинству. От одного безумия к другому – так движется история Глупова, и движется к катастрофе. Градоначальники сделаны из особого материала, заставляющего позабыть не только о разуме, но и вообще о какой бы то ни было человечески постижимой норме.

При особенной, восторженной любви к Щедрину, которого Островский называл библейским пророком, пророком по отношению к будущему (желающие могут проследить, что именно сбылось из пророчеств Щедрина, – выйдет неплохая книга), щедринское решение вопроса о движении национальной судьбы не могло удовлетворить драматурга. И поэтический образ прарусского народа из «Снегурочки» является, конечно, полемическим и дополнительным по отношению к народу «Истории одного города».

«Берендеево царство» Островского – иной, не сатирический взгляд на мир русских верований и чаяний. Жизнь берендеев, при всей ее натуральности и красочности, есть составляющая некоего трагического целого. Ведь пьеса заканчивается гибелью Снегурочки и Мизгиря, а разве гибель главных героев свидетельствует о благополучии мироустройства? – но все-таки зависят берендеи от мудрого царя и всевластного Ярилы-солнца, а не от безумного произвола разнородных мерзавцев.

«Да, трагично, но не бессмысленно», – словно говорил Островский.

Традиция щедринского отношения к вопросу о движении национальной судьбы имела довольно обширное продолжение. Щедрин был математиком русской жизни, открытые им величины описывал с максимально возможной ясностью, и неплохо, густо населена его «математическая школа». Все последующие сколь-нибудь примечательные сатирики и фельетонисты – исключая, конечно, тех невинных зубоскалов и сочинителей комических куплетов, которых у нас тоже почему-то торжественно величают «писателями-сатириками» в надежде убедить нас, что это-то и есть сатира, – все они, разумеется, имели перед глазами город Глупов.

«Снегурочка» Островского выродилась в какую-то немыслимую сусально-карамельную пошлость. Что в кино (где ее ставили несколько раз), что в детских спектаклях драмтеатров, что в опере (минус музыка) – все те же залихватски хохочущие берендеи, слащавый Лель, царь с приклеенной бородой, Снегурочка, трактуемая на манер Золушки, декоративные леса и этнографические пляски.

Пошлость, съевшая обаятельнейший из национальных мифов, конечно, не насытилась одною только «Снегурочкой». Она создала обширную эстетику, которую я бы условно назвала эстетикой «русского сувенира».

Все, чего днем с огнем не сыщешь на просторах нашей родины, разбухшее от постоянных денежных инъекций, разрумяненное, как старуха миллионерша: самовар в сапожках и трехметровом кокошнике под ручку с медведем на коньках и – ложкой по лбу матрешке!

Русский сувенир… Специально выращиваемые якобы «народные голоса», отличающиеся особой крикливой пронзительностью. Сарафаны, шитые золотом, в которые облачились бы охотно фрейлины на придворный маскарад. Счастливая улыбка на лице диктора, объявляющего: а сейчас русский танец!!!

«О боги, боги мои, яду мне, яду…»

Эстетика «русского сувенира» – наш собственный родной доморощенный кич – угнездилась в основном в своих особенных жанрах, слабо, в общем-то, затронув литературу, кино или театр. «Жестокий романс» Эльдара Рязанова или «Очи черные» Никиты Михалкова все ж таки подпорчены сентиментальной оглядкой на титанов и ностальгией по русской душевности, хотя и выраженной в формах куда менее крепких и убедительных, чем китчевые.

Объясняется это, наверное, либо подавляющим воздействием русской культуры, либо недостаточным осознанием собственного призвания. Впрочем, в данном случае я, как и Василий Белов, полагаю, что все впереди.

Уродство таких кинолент, как «Русь изначальная», «Легенда о княгине Ольге», «Ярослав Мудрый», «Василий Буслаев» и т. п., вовсе не в том, что они далеки от исторической правды. Ума не приложу, для чего кинематографу дублировать миссию популярных исторических сочинений.

Историческая правда должна быть там, где ей полагается быть, то есть в трудах историков.

Плохи эти фильмы оттого, что не выполняют своего назначения, ибо, занимая твердое место в массовой культуре, этого места не оправдывают. Если мальчишки во дворах играют в Фантомаса, а не в Василия Буслаева – фильм никуда не годен. Область национальных мифов, легенд и преданий есть либо основа индивидуального художественного творчества, либо источник крепкого «масскульта». Экран между тем заполнен уродцами, представляющими собой пошлые карикатуры на некогда существовавший колосс – «Александра Невского» Сергея Эйзенштейна.

Слабые, вялые, неэнергичные, непоследовательные взаимоотношения с национальной мифологией (она как будто и не чужая, и не родная). Едва-едва хватает энергии на жалконький маскарад – румяна для нервически истощенных лиц актрис, изображающих «русских красавиц», и щипцы для завивки волос «русских богатырей».

Несколько лучше дела обстоят с идеей о том, что Москва слезам не верит. Это куда ближе и роднее, чем борьба русских богатырей с хазарами и печенегами, про которых приходится строить смутные догадки, точно ли их надо не любить и не есть ли они тоже будущие члены СЭВ.

Личная жизнь простого, превозмогающего частные и общие трудности человека, обласканного впоследствии судьбой, и тому подобная «русская америка» имеет, по-моему, довольно блестящие виды на жительство.

Мысль о возможности индивидуального преуспеяния несмотря ни на что заключает в себе немало теплой, оптимистичной и вполне культурообразующей энергии. Произведениям, созданным на данную тему, обеспечены приятный интернациональный оттенок и здоровая конкуренция на мировом рынке.

Интересно, что в нашем календаре только один праздник не связан никак с исторической жизнью государства – Новый год.

В «Советской России» недавно опубликованы письма Дмитрия Кабалевского к музыковеду В. Малову. В частности, композитор с гневом и болью пишет о том, как чудовищно звучат народные песни в современных аранжировках, как уродуют и убивают народную песню под аккомпанемент электрогитар.

Действительно, может статься, современные «обработки» старинных песен большей частью вульгарны и оскорбительны для слуха серьезного композитора.

Но приходит и другая мысль – а что, если для настоящего, точного самовыражения народной души в ее современном состоянии нужно именно звучание электрогитар?

Режиссер Сергей Овчаров обратился к изучению народной смеховой культуры и преподнес нам плоды этого изучения в фильмах «Нескладуха», «Небывальщина» и «Левша». Эти симпатичные, искренние фильмы пришлись по сердцу многим эрудитам, но, как кажется, широкая публика не вполне узнала собственную смеховую культуру. Может быть, потому, что она, за редким исключением, выглядела как-то музейно-этнографически, мало сопрягалась с современной своей ипостасью. Недаром наибольшее оживление публики вызывали эпизоды «Левши», впрямую пародирующие современность.

Теперешние утомительные и многословные разговоры о «культурных традициях» полны самых произвольных утверждений. На любой вкус. «Наша литература всегда», «русский театр всегда», «русская поэзия всегда» – и к любому из этих заявлений можно добавить прямо противоположное.

Правильно, русский театр всегда стремился к высочайшему духовному напряжению и способствовал добру, правде и красоте. Точно так же русский театр всегда был облегченно-развлекательным и всячески потрафлял пошлым и низменным вкусам аудитории (если, конечно, не взять да и не вычеркнуть из памяти обтянутые лосинами ножки Варвары Асенковой). Совершенно верно, русская литература всегда пестовала и пропагандировала идеи социальной справедливости. Но она же подчас отказывалась принять эти идеи.

Разбирая недавно стихотворение одного молодого поэта, посвященное изображению полового акта, критик Л. Баранова-Гонченко уничтожила его на том основании, что оно противоречит целомудренной традиции русской поэзии. Стих-то из рук вон как плох, но без труда можно сыскать в русской поэзии и нецеломудренную традицию, даже и весьма богатую.

Какие-то таинственные намеки и зловещие слухи о возрождении в нашей культуре «славянофильских» концепций полагаю явным недоразумением. И тени их не сыщешь сегодня. Я, во всяком случае, знаю только один, да и то анекдотический пример некоторого «панславизма» – это фильм Игоря Масленникова «Ярославна, королева Франции».

Там славяне помогают будущей королеве на ее пути к укреплению Руси, неславяне злобствуют и вредят, а особняком стоят варяги, будущее историческое местоположение коих в системе врагов и друзей нации авторы фильма, видимо, не слишком отчетливо поняли. Там и лихая песня исполняется, с припевом: «Братья-славяне!»

Можно было бы сделать некоторые сопряжения известной части нашей косноязычной и с детства не выговаривающей больше половины букв «русофильской» публицистики – только не с Аксаковым, скажем, а исключительно с кругом идей, обретающихся в книге Н.Я. Данилевского «Россия и Европа».

Эта книга – катехизис русского шовинизма 80-х годов прошлого века. Автор ее – характернейшая фигура для русской литературной жизни, вечно (и по сию пору) производящей этаких наполеонов без войска, глав парламента без парламента и лидеров оппозиции без оппозиции. Лишенные возможности влиять на реальную политику, эти наполеоны пишут книги – в том числе и романы, а то и пьесы, все пытаясь что-то присоветовать властям, как правило, удивительно глухим к их проектам и трактатам.

Предлагаю читателям цитату из книги «Россия и Европа»: «Русский народ может быть приведен в состояние напряжения всех его нравственных и материальных сил, в состояние, которое мы называем дисциплинированным энтузиазмом (здесь и далее курсив мой. – Т.М.), – волею его государя… А 80-миллионный народ, способный по единственному слову главы своего и представителя прийти в состояние дисциплинированного энтузиазма, – есть сила, которой мир давно уже или даже вовсе еще не видал».

Что, нравится вам эта картина? Тот, кто пленился ее мощью и блеском, кого восхищает дисциплинированный энтузиазм народа, встающего по единственному слову, заметил ли он, что автора сих фраз не интересует – а ради какого дела встает этот народ? правое ли это дело? а какова сущность воли его главы?

Данилевский восторженно упивается самим принципом связи народа и государя. Отчего же этот принцип и то состояние, в которое может быть приведен народ (славное выражение: может быть приведен), не обеспечили триумфа империи?

Сегодня, рассматривая картины, изображающие русский народ разных времен, мимо этой «кисти» Данилевского проходишь, опустив голову. Уж больно дорогой ценой пришлось оплатить иные приливы «дисциплинированного энтузиазма».

«По-Вашему, русский народ самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиетизм, благоговение, страх Божий. А русский человек произносит имя Божие, почесывая себе задницу» – так в письме к Гоголю однажды и навсегда отчеканил Белинский. И все-таки гадать насчет степени религиозности русского народа можно было бесконечно, но, слава богу, наступило время, зримо и наглядно ее, эту степень, обнаружившее. Народ-богоносец с таким удовольствием ломал церкви и жег чучела попов, что вопрос стал мало дискуссионным надолго, если не навсегда.

Атеизм расчистил почву, во-первых, для себя самого, а во-вторых, для феноменальной религиозной всеядности. Атеизм как культурообразующий принцип возможен, но стал ли он таковым в действительности?

К нашему времени атеизм – на фасаде, плоды религиозной всеядности – в подполье, а на поверхности смесь полного безразличия со смутной тоской по «чему-то такому».

Ясноглазый рационализм оказался несносен для тех, кто на каждом шагу сталкивался с могучей и разнообразной неразумностью жизни.

Молодой некрещеный мир валит на Пасху, не дожидаясь, когда же комсомол займет его досуг «большим, настоящим делом». Впрочем, все пошло в ход, и Христос, и Будда, а по-моему, неплохие перспективы и у Даждьбога с Ярилой-солнцем; хиромантия и астрология, Ольха и Кролик (Кот?), все-все, что не от мира сего, на чем печать тысячелетий, – все сгодилось.

Представляете себе, например, черкасовского академика Дронова, справляющего уму непостижимый год Тигра? Или баталовского Гусева, жадно читающего свой гороскоп?

Впрочем, оставим вульгарные формы расплаты за вульгарный материализм.

Тоска может иметь пошлые виды самовыражения, оставаясь притом наиблагороднейшим чувством. Тоска говорит нам все-таки не об упертости в свое корыто или пароксизмах «дисциплинированного энтузиазма». О волнении души говорит она и о жизни духа, смертного ли, бессмертного…

Это она, тоска, пела голосом Высоцкого, глянула глазами Шукшина, дала нам «Сталкера» Тарковского и «Серсо» Васильева – добавьте сюда те имена, что милы вам самим.

Драгоценные свидетельства неослабевающего духовного напряжения нации были пропитаны, насыщены ею – сильной и чистой тоской.

Сравнивая между собой лица кинозвезд тридцатых, сороковых, пятидесятых, шестидесятых, семидесятых годов, видишь, как постепенно исчезает улыбка в качестве основной эмоциональной краски лица. И смысловой «центр тяжести» перемещается с нижней части лица на верхнюю, на глаза.

Возьмем несколько фотографий и разместим их так: Орлова и Алейников – Чурикова и Янковский. Заметили?

К семидесятым годам улыбка все чаще возникает в качестве контраста, а то и парадокса, она бывает неожиданна, затруднена. Как отважно смеется Гурченко, защищаясь смехом от горечи жизни и невзгод. Высоцкий, Даль, Солоницын, Петренко, Янковский – сколько хмурого, тяжелого, печального, тревожного в их лицах…

Прежняя улыбка, роскошная и великолепная, улыбка образца тридцатых, вспыхнула на экране совсем недавно – это улыбка Игоря Скляра.

Нет, не модная песенка о Комарове сделала его любимцем публики, а улыбка, получившаяся вовсе не из идеи исторического оптимизма и не по той тяжкой обязанности, которую несут перед нами эстрадные певцы. Эта улыбка получилась из капитала природной молодости, неподдельной веселости и ощущения того, что жить, в общем, можно. Эта эмоциональная волна естественным образом совпала с подспудными настроениями, что гуляют в толще людских глубин. Совпала на один такой момент. Совпала, послав точный сигнал о накоплении возможностей для опять-таки «русской америки», в какой-то мере – о желательности ее.

«Русская америка». Улыбчивые молодые люди, профессионально делающие дело «до и после полуночи». Я люблю буги-вуги. «Почему вы нас никуда не ведете?» – спрашивает Очень Мрачный Человек у популярного исполнителя легкомысленных пустячков. «Я не хочу врать», – отвечает тот. Я танцую буги-вуги. Известный режиссер заявляет, что пора искоренить нерентабельное кино! Я люблю буги-вуги, я танцую буги-вуги каждый день. После заседания райисполкома отведено пять мест для уличных художников в городе Ленинграде. Буги-вуги каждый день. Рок-музыканты – за доверие! На снимке: Джоанна Стингрей и Борис Гребенщиков. Ах, белая панама. Наш корреспондент: «Как вас принимали в Париже?» Марк Захаров, главный режиссер Театра имени Ленинского комсомола: отвечает. Роскошная панама. Первый советский видеофильм «Как стать звездой» не будет последним. Ох, мама, мама. Начинающие писатели должны публиковаться за свой счет – утверждает знаменитый критик Лев Аннинский. Рок-н-ролл, танцуют все рок-н-ролл. Вы только что видели эмблему всесоюзного конкурса видеоклипов, проходившего в городе Таллине. Суббота есть суббота. Как вы относитесь к благотворительности? – спросили мы у народного артиста СССР, участника первого благотворительного концерта. И я чего-то жду. Благотворительность – прекрасное слово. И не спеша по городу – буги-вуги каждый день, буги-вуги каждый день.

Если читатель меня еще не покинул, то в награду вот ему еще один осколок на тему «духовный образ нации», который мне удалось разыскать в жажде всеобъемлющих и цельных ощущений вопроса.

В литературе достаточно распространен образ разрушенного муравейника – метафора человеческого общежития после испытанного им сильного бедствия. Вот, скажем, слова Льва Толстого: «…трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кучки муравьев, несмотря на полное уничтожение кучки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности колышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего-то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кучки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святыни, ни богатств, ни домов, была тою же Москвою, какою была в августе. Все было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого» («Война и мир»).

Теперь тот же образ – в интерпретации одного из лучших, на мой взгляд, писателей современности – Владимира Маканина: «…огромная муравьиная гора была смыта, снесена, напоминая внешним видом разорванную собаками старую большую шапку, клочья которой валялись там и здесь.

В муравейнике осталось лишь основание: большой и пахучий круг темной зелени; муравьишки там были, ползали, и пусть вода уже спала и тот поток, что снес и разрушил, ушел в сторону, они ползали все еще испуганные, медленные; лишь некоторые на спинах своих подтягивали сюда новую землицу, а даже и новые травинки, в тихой надежде, что все на свете поправимо. Вероятно, они не представляли, какая потеря и какая утрачена высота, и это незнание, возможно, было их благом… Их было даже не жаль; в трагедии неуместна жалость: их было мало, верующие в судьбу, кто порожняком, кто с грузом, муравьи торопились по дорожкам, которые были давно забыты, так как на глубине этих путей (в основании муравейника) жили слишком далекие и слишком уже забытые их предки» («Голубое и красное»).

При том что мне тихая, исступленная мрачность этих горько-искренних строк дороже сотен тысяч жизнерадостных томов, все-таки снова и снова в мыслях возвращаешься к словам Толстого: «все было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого».

Возвращаешься, потому что более возвращаться – некуда…

Наша Раша[1]

Как водится, первыми пришли слухи. Мрачные и зловещие. Молва гласила, что новый фильм Михалкова-Кончаловского «Курочка Ряба» – русофобский. Что он смотрит на русскую деревню презрительным взглядом заезжего иностранца и не видит в ней ничего, кроме грязи, пьянства, тысячелетнего рабства и умственной отсталости.

И это говорили не чокнутые патриоты, а здравомыслящие критики космополитической ориентации! Натурально, все взволновались.

Я думаю, это произошло оттого, что здравомыслящие критики космополитической ориентации давно не бывали в деревне, потому и приняли картину Кончаловского за клевету. Зрители же кинотеатра «Аврора», где в рамках фестиваля «Виват, кино России!» показывали «Курочку Рябу», явно там бывали, как и я, а следовательно, хихикали одобрительно, с узнаванием, или, наоборот, горестно вздыхали.

Фильм, конечно, не выдающийся, не сильный, с чрезвычайно запутанным сюжетом и неловкими жанровыми колебаниями, но – забавный, занимательный для размышления.

Надо сказать, я давно ломаю голову над смыслом русской народной сказки «Курочка Ряба». Что это за история? Зачем дед и баба били золотое яйцо? Надеялись, там алмаз, что ли? А когда оно разбилось, о чем плакали? Скорлупа-то у них осталась, по крайней мере. И что там было внутри? Ничего не понятно.

Знакомый музыковед, которого я озадачила этой сказкой, сочинил ловкое объяснение: яйцо в мифологии есть символ Космоса, Вселенной, дед и баба – первые люди; мышь с хвостом – хвост можно приравнять к змее, то есть к сатане; таким образом, в нашей незатейливой сказке спрятано давнее предание о падении мира и людей, о конце Золотого века. Мило. Правда, мне-то кажется, что, если в существительных «Рябы» действительно есть интернациональность (дед, баба, курочка, яйцо, мышь), то в глаголах (жили-были – били – не разбили – упало – разбилось – плакали) звенит уже чисто русский надрыв, звучит нота русской тоски по несбывшемуся. Вот оно было в руках – ан нет, опять упустили. И плакали…

Понятно, почему загадочный иррационализм нашей сказки увлек Кончаловского, уверенного в русской иррациональности. История о том, как развалившийся, но бодрый духом колхоз дружно травит единоличника, живущего в одиноком замке на горе, а бедная Ася Клячина мечется от страстной любви к святыням родного колхоза до буржуазных мечтаний о личной инициативе, – тоже совершается загадочно. Единоличник, не вынеся психологического террора, сам поджигает свое хозяйство и поет-пляшет среди очистительного огня, соединившего его с общиной. Что ж тут клеветнического?

И во внешнем облике деревеньки, где происходит действие фильма, нет ни малейшей насмешки или поклепа. И ничего страшного, кстати, тоже нет. Не Швейцария, но и не Руанда или, упаси боже, Кампучия. В избе у Аси (Инна Чурикова) чисто, прибрано, стоит цветной телевизор, в хлеву курочки, козочки; яблоки она мочит в большущей кадке, самогон держит в агромадных бутылях. С голоду никто не пухнет, а что ватники да сапоги, да клозет без удобств, так нам до того дела нет. Если судить только по внешности, наша Раша предстает этаким «островом невезения», который, как пел Миронов, «в океане есть». «Там живут несчастные люди-дикари, на лицо ужасные, добрые внутри».

Нет, не «добрые внутри». Так, видимо, считает режиссер, и не могу тут с ним не согласиться.

И не в том беда, что пьют. Пьют во всех слоях населения – пьют «новые русские», пьет – не сдается рабочий класс, пьет по мере сил трудовая интеллигенция.

Беда в том, что агонизирует общинное, роевое-строевое житье, идет ко дну гордый «Варяг» советского Колхоза. Когда-то и в этой жизни были свои подвиги, свои герои и злодеи, даже свои добродетели. Но все выветрилось, обмельчало, выродилось в одно дружное строевое чувство: в коллективную злобу.

И вот об этой, трагической в общем ситуации режиссер рассказывает в стиле баек-юморесок наших «писателей-сатириков». Время от времени кажется, что картину снимал Мамин, а не Кончаловский и вместо Чуриковой играет Ахеджакова. С неслыханным мужеством и упорством режиссер, никогда не отличавшийся в комедии, выдерживает комическую тональность почти на протяжении всего фильма вплоть до сцены самоподжога, которая, конечно, не смешна. Если кончается естественный юмор, в ход идут казарменные остроты – надо же выдержать взятую тональность. Если бодрый темп «комедии-лубка» падает, его взвинчивают нарочно – музыкой, спецэффектами. А взвинтив, тут же топят в мелодраматических слезах. Зачем? Вот загадка не хуже сюжета «Курочки Рябы». Попробую выдвинуть свою версию.

У нас часто рассуждают о таланте, мастерстве как о неких субстанциях, дополнительных к личности человека. А ведь лично своеобразное и строго определенное отношение к явлениям жизни – непременная часть таланта. Мне кажется, Кончаловский так и не определился в своем отношении к отечественному Колхозу, поскольку опирался не на почвенное чутье, а на доводы рассудка.

Начинается все с явной карикатуры, и Чурикова остро и смешно, в духе своих ранних ролей, играет злобную, туповатую тетку, колхозную Валькирию, Мать-Родину советского строя, которая марширует к дому единоличника с портретом Брежнева на груди, а затем, скрючившись от ненависти, даже решает этого единоличника поджечь.

Но кто его знает! – думает, как мне показалось, Кончаловский. – Может, колхоз-то лучше выражает сущность русской души, чем горделивый хутор.

И вот, что называется, с места в карьер Чурикова начинает «воплощать русскую душу», жалостливую и печальную. Вообще, для актера «изображать русскую душу» – задача из клинических. Потому при всем мимическом разнообразии игра Чуриковой в диапазоне «карикатура-символ» не свободна от фальши.

Как не свободен от нее и весь фильм, чья живая и острая тема с трудом пробивается сквозь плотный слой зубоскальства и мелодраматического надрыва.

«Зачем ты в наш колхоз приехал?»

1994

Русь улетающая

О фильме Эльдара Рязанова «Небеса обетованные»

Серым тянутся тени роем,

В дверь стучат нежеланно гости,

Шепчут: «Плотью какой покроем

Мы прозрачные наши кости?

В вихре бледном – темно и глухо.

Вздрогнут трупы при трубном зове…

Кто вдохнет в нас дыханье духа?

Кто нагонит горячей крови?»

Вот кровь – она моя и настоящая!

И семя и любовь – они не призрачны.

Безглазое я вам дарую зрение

И жизнь живую и неистощимую.

Слепое племя, вам дано приблизиться,

Давно истлевшие и нерожденные.

Идите, даже не существовавшие.

Без родины, без века, без названия…

Михаил Кузмин

Аспиранты, вот вам тема для диссертации: «Эльдар Рязанов как народный гений».

Исследуйте, почему и каким образом этот веселый толстый человек столь органично и ловко перерабатывает миллионы разнородных энергетических импульсов, поступающих от населения родной родины, – и перерабатывает именно в то, в чем у родины душевная нужда. Не рассчитывает, не прикидывает, не вычисляет. Те, кто рассчитывает и вычисляет, снимают сейчас фильмы, к примеру, о шикарной любви модного писателя к роскошной дикторше ТВ. Все давно, бодро и, как водится, хором сказали, что народ не будет больше смотреть никакой мрак о своей жизни. И, здравствуйте пожалуйста, «Небеса обетованные» – при полном зале и с аплодисментами по ходу фильма.

Собственно, благодаря Рязанову понимаешь, что советский народ на самом деле был. Он имел свою историю, свои подвиги и преступления, своих героев и праведников, свою духовную и душевную жизнь, свои, выработанные временем, полновесные характеры и крепкие типы.

«Летела птица, звать ее: всему конец» (Юрий Кузнецов). Больше никогда не будет ни старых большевичек, ни художниц-нонконформисток, ни полковников, бравших Муданьцзян, ни обкомовских матушек, ни бедных евреев-отказников со скрипочкой в ручках…

В очередной раз – Русь улетающая безвозвратно, навеки.

Вместо всего этого построят большой завод по производству презервативов – «чтоб таких, как ты, больше не рождалось» (из анекдота).

Наверное, с точки зрения киноискусства, это «плохой» фильм. Но сию тему я развивать не буду – во-первых, кто я такая, чтобы воплощать точку зрения киноискусства? Во-вторых, рязановский фильм не то что не мог – просто-таки не имел права быть «хорошим» (гармоничным, совершенным…).

Ибо: «Небеса обетованные» – последний советский фильм.

Где-то прочла, что инвалидам и пенсионерам устроили благотворительный сеанс – разрешили посмотреть «Небеса» бесплатно. О, надо бы круче выдумать, да нет никакой возможности.

Анализировать картину Рязанова нечего – она ясна, как пустая тарелка. Мне нравится в ней все: плакатный стиль, клочковатость, праздничная маскарадность. Забавно: голодная Ольга Волкова душераздирающе глядит на Эльдара Рязанова, поедающего свой обед в столовке. Если бы вместо себя Рязанов снял в этой сцене любого всерьез играющего актера, сцена сделалась бы нестерпимо мыльно-мелодраматической. Победно-героическая веселость фильма даже как-то заглушает мысль о грядущих талонах на бесплатную смерть. Единственно что: в последней части фильма, когда народ в лохмотьях стоит и смотрит в небо, хорошо было бы Рязанову снять всех знаменитых актеров – любимцев публики. Пусть бы в толпе стояли и Мордюкова, и Никулин, и Гурченко, и Фрейндлих, и Ефремов, и Табаков, и Вертинская, и Быков – все!

Злодейчик в картине всего-то один, играет его Александр Белявский. (По опыту кинозрителя давно знаю: если в картине появляется Белявский – добра от него не жди, это не Фоксом началось, не Рязановым закончится.) Каково классовое происхождение злодейчика, Рязанов не уточняет – коммунист ли это, демократ, мутант. Будучи народным гением, режиссер твердо знает одно: начальник есть начальник. Начальник может быть занят только одним настоящим делом: войной с народом до победного конца. («Эй, начальник!» – восклицание Кинчева из песни «Земля» и Шевчука из песни «Родина» – тоже умницы оба.)

«О-о, Веничка! О-о, примитив! – Пусть, отвечу я. Пусть примитив». Тут не поиск интеллектуальный, не сознательное решение, а одна голая эмоция. Эмоцию же оспорить невозможно, и какие возражения предъявишь ты ей?

Один историк театра, рассуждая об исполнении Михаилом Чеховым роли Гамлета, неожиданно-грустно заметил (дело было в 20-х годах): вот, мол, оказывается, что старый мир в своем крушении уносит не только отжившее и бесполезное – он прихватывает с собою еще и благородные образцы человеческих пород, которым больше никогда не суждено возродиться в их неповторимом своеобразии.

Каким образом наша жизнь рождала «благородные образцы человеческих пород» – тьма и тайна, но рождала: факт.

Даже трижды проклятая идеология – и та не была сплошь черной, мелькали некие золотые нити, полузабытые и перевранные, но алмазные слова – о каком-то, что ли, труде на благо человечества, о братстве и взаимопомощи… В юности, помню, именно эти отвлеченности и волновали.

Смешно было бы требовать от Рязанова, чтобы он стоял как дурак по стойке «смирно» и кричал: «Чик-чирик! Зло ушло – добро пришло! Прощай, старая жизнь! Здравствуй, новая жизнь!» Оставим это лакеям от журналистики, которые так любят воспевать новых министров и председателей правления банков.

Лакеи себя видят в новой жизни отчетливо – на прежней, но более высокооплачиваемой должности. А Рязанов не очень-то видит.

Как исповедующая безудержный лиризм, замечу: и я себя в новой жизни не вижу.

Допустим, сочиню я статью о том, что искусство – это роза в хрустальном бокале и пенье соловья на рассвете (в самом деле, дошла я до мысли такой). Напечатают, скажем. Рядом будет красоваться реклама какой-нибудь системы бирж «Алиса» («Алиса» – это гениальная рок-группа, ничего больше, а вы, господа, самозванцы), и очередной Фунтиков-Стерлингов станет с апломбом учить всех жизни вкупе с обещаниями утереть все слезы, позолотить все ручки и возродить первым делом культуру. Вот мое место. Не хочу.

Великолепно передала это ощущение Лия Ахеджакова – «не хочу я вашего ничего».

Не хочу ваших Тарасовых, Айзеншписов и Таги-заде, ваших мэрий, презентаций, префектов и презервативов, ваших брокеров, бартеров, чартеров и Гайдаров, ваших ССГ и СНГ, ваших интервью газете «Рреп-пубблликка»… ваше-го-всего…

«Каждый последующий строй был хуже предыдущего, но за это надо было бороться» (из дневника юности).

Мальчик без штанов: новые приоритеты

Святая Русь! Обыкновенный разум

Судьбы твоей вместить в себя не в силах!

Н. Кукольник.

Рука всевышнего отечество спасла

Вышла после «Урги» Никиты Михалкова, облегченно вздохнув. Слава богу, русских не обосрали. Смесь легкомысленных приколов и показной сентиментальности у Михалкова иногда возвышается до убедительного союза чувствительности и юмора. Русский в гениальном исполнении Владимира Гостюхина лучший тому пример. Одно дело декламировать, что «умом Россию не понять», и совсем другое – сотворить такого смешного и трогательного человечка.

Да, это он, любимый наш «мальчик без штанов» из щедринского сна, вечный мученик истории. Среди мирового существования, отлитого в определенные формы, он – без формы, без места, без обряда, без порядка. Неподвижные маски Востока выгодно оттеняют его беспокойную подвижность. Сотни выражений сменяются на его лице ежесекундно, пока люди Востока, не двинув и бровью, плывут в потоке своей величавой обрядности. А он мается-болтается, комок неоформленной души. Но, однако, какая в этих измученных глазах отзывчивость, готовность к восприятию, жадное любопытство к мучительнице-жизни, тоска по теплу. Кстати сказать, в конкретных обстоятельствах его жизни (как персонажа определенного сюжета) нет ничего особого и чрезвычайного, его страдальческая тоска надиндивидуальна.

Громадное число людей мира живет по порядку, по обряду, по закону – то есть как заведено. Русские так жить не могут, потому что у них мало что заведено. А если заведется вдруг, так скоро разведется. Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса. С одной стороны, бесформенность есть невыносимая мука. Мука эта будет долгое время и неизбывна, ибо общего порядка нет. И даже если он начнет заводиться, это будет очень молодой порядок: он не даст ощущения накатанного, удобного, автоматического житья.

С другой стороны, от постоянных попыток выстроить свои индивидуальные взаимоотношения с жизнью русские лица покрывает интересная бледность, выражение их усложняется и частенько являет собой характерное сочетание оживленного любопытства (вплоть до игривости) с особой печатью страдальческого беспокойства.

Век ли, вечно ли Россия обречена трудному самосознанию и самоопределению в семье народов земного сообщества? Труд этот – в мысленном пространстве, где, в отличие от реальности, существуют и двигаются целостные формы. Где «Россия», «Европа», «Америка», «Запад», «Восток» суть развитые образы человеческого воображения и провиденциальной воли.

Осторожно топоча по скользким дорожкам немытого Петербурга, я отлетаю в сияющие пространства увлекательных споров о России и живо ощущаю, насколько натуральна, не выдумана сообщность людей-разумов. Россия Пушкина, Россия Достоевского, Россия Мусоргского, Россия Нестерова, Россия Блока… и так далее… а ведь будто есть где-то точка совмещения всех «Россий»… и все шлифуется, все совершенствуется черный алмаз духовного образа страннейшей из стран. «Вернитесь на землю!» – скажете вы. А что на земле? На земле критик Писарев когда еще сказал: «Во-первых, мы бедны, а во-вторых, глупы».

Можно сказать совершенно наоборот, то есть: во-первых, мы богаты, а во-вторых, умны. И тоже будет похоже на правду. Вообще, не знаю, замечали ли вы, что ни скажи про Россию и русский народ – все будет похоже на правду.

Глупы? Глупы. Умны? Умны. Ленивы? Ленивы. Работящи? Работящи. Добры? Добры. Жестоки? Жестоки… Господи, думаешь, может, русских не одна нация, а две? Две нации, совмещенных под одной шапкой. Которая горит.

Тут автор что хотел сказать. Он хотел сказать, что, вооружившись дедуктивным методом восхождения от частного к общему и пытаясь восходить от русской действительности к обобщениям, мы можем с читателем заплутать. Но, оседлав индукцию и спустившись с высот обобщений к действительности, мы рискуем не застать действительность на месте. Поэтому мы пойдем русским, то есть особенным, путем. Несколько вкругаля.

Когда из уст маленького круглолицего человека, возглавлявшего партию Люцифера, впервые вылезли слова «приоритет общечеловеческих ценностей», я подумала, что либо уже скончалась и присутствую на заседании чистилища (я ведь на чистилище рассчитываю), либо провиденциальные силы крепко взялись за Россию. С какой стати, каким чудом, с чьего попущения раздались эти сладкие слова? Какая плененная царевна взломала решетки своей темницы? Какой спящий богатырь икнул, очнувшись от векового сна?

И – ничего. Кострома не вздрогнула, Смоленск не почесался. А ведь все, что стряслось потом, что помчалось-понеслось на вытаращенных наших глазах, было просто-напросто следствием таинственного «приоритета» неведомых «общечеловеческих ценностей».

Опять же любители дедукции укажут мне на коммерческий ларек, сверкающий ночными огнями посреди русской грязи, и спросят: «Это – ваши хваленые „общечеловеческие ценности“?»

А именно. Разве деньги – не бесспорная общечеловеческая ценность?

«Несчастие еще не униженье. Русь никогда унижена не будет» (Н. Кукольник. Рука всевышнего отечество спасла).

«Общечеловеческие ценности» вернулись на Святую Русь оживленной и разномастной гурьбою. Каждая из светлых ценностей вела за собою своего демонического двойника.

За радостными бликами восстановленных крестов – свобода вероисповедания! – тянулись сектанты, лжепророки, темные безумцы. За святыми страницами дорогих книг свобода слова! – влеклось болтливое и кровожадное мракобесие. За оправданием плоти и весны – привет божественному Эросу! – шла торговля гениталиями.

А за то, что «стало видимо далеко во все стороны света» и другой чужой незнаемый мир сделался так близко, – русские расплатились тем болезненным чувством, что нередко зовут «чувством национального унижения».

У них-то… а у нас-то…

«МАЛЬЧИК БЕЗ ШТАНОВ …ты мне вот что скажи: правда ли, что у вашего царя такие губернии есть, в которых яблоки и вишенье по дорогам растут и прохожие не рвут их?

МАЛЬЧИК В ШТАНАХ. Здесь, под Бромбергом, этого нет, но матушка моя, которая родом из-под Вюрцбурга, сказывала, что в тамошней стороне все дороги обсажены плодовыми деревьями…

МАЛЬЧИК БЕЗ ШТАНОВ. Да неужто деревья по дороге растут и так-таки никто даже яблочка не сорвет?

МАЛЬЧИК В ШТАНАХ (изумленно). Но кто же имеет право сорвать вещь, которая не принадлежит ему в собственность?!

МАЛЬЧИК БЕЗ ШТАНОВ. Ну, у нас, брат, не так. У нас бы не только яблоки съели, а и ветки-то бы все обломали! У нас, намеднись, дядя Софрон мимо кружки с керосином шел – и тот весь выпил!» (М.Е. Салтыков-Щедрин. За рубежом).

Великому и ужасному Щедрину даром не нужна была подобная слава – если бы он, бедный, знал, что спустя сто с лишним лет, читая эти его строки, редкий русский не расхохочется!

Сто лет, боги мои, сто лет! Да за сто лет работы всю Россию можно было засадить вишневыми деревьями, чтоб эта вишня уже в рот не лезла, чтоб ее девать было некуда, чтоб ее сушили и возами отправляли в Москву… А мы чем занимались?

Нет-с, это вам не «унижение великого народа» – это совесть болит после беспримерной исторической гулянки.

И каждый раз, когда русский в тоске мотает головой, повторяя свое треклятое: «у них-то… а у нас-то…», – начинает тихо прорастать рациональное зернышко.

Натурально, рядом со всяким тихо прорастающим рациональным зернышком тут же расцветает чертополох иррационализма. Не без того.

Идти ли нам своим особенным путем или не-своим и не-особенным? Никаким другим путем, кроме своего особенного, мы не пойдем, потому что не можем. Какие бы формы общежития ни перенимала наша страдальческая бесформенность, какие мировые законы мы бы ни внедряли, что бы ни копировали – все неумолимо обернется своим и особенным. Бессмысленно при таком обороте дел еще и дополнительно заботиться о своеобразии. Резко оригинальный человек не заботится специально о своей оригинальности (иначе он позер и фуфло), а ведет себя в согласии с законами общежития и по возможности проще. От декларации прав человека, хороших дорог, суда присяжных и собственности на землю никаких бед с русским духом не приключится.

Истерический «патриотизм», если он не шарлатанство, есть психическая болезнь части национального сознания, смесь паранойи и шизофрении с поиском вечно русофобствующего врага и стойкой манией величия. Это неизлечимо. Этой части национального сознания суждено скончаться в сумасшедшем доме, на руках плачущих врачей.

Величие потому и величие, что оно не ищет врагов, не опровергает критики, не вступает в полемику, не ищет подтверждений, не слушает славословий, не замечает непризнания.

Корреспондент: «Борис Николаевич, что будет, если народ не примет Конституцию?» Ельцин: «Я этого не допускаю» («ТВ-новости», 12 декабря 1993 года). Если на одном полюсе кривой оси координат помещается психоделический патриотизм, то на другом располагается более молодая, менее оформленная космополитическая идеология, хорошо представленная художницей-жизнью в типах романтического жулья, которое условно именуется «русские миллионеры».

«ИВАН. Отчего это он все молчит?

ТАВРИЛО. «Молчит». Чудак ты… Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать? Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем: ну, он и молчит. Он и живет здесь неподолгу от этого от самого; да и не жил бы, кабы не дела» (А.Н. Островский. Бесприданница).

Мокию Парменычу Кнурову можно было молчать, так неоспоримо было его право на жизнь, так много было умельцев говорить за него. Романтическое крыло отечественной буржуазии, отлитое в чудных образах печальноглазого Чайльд-Гарольда Тарасова, особо почему-то ненавидимого мной Германа Стерлигова или вечно улыбающегося, как Джоконда, Борового, – это крыло страстно любит поговорить. Не надеяться же им на московских (по выражению Градского) «журналюг», которые твои щи съедят да в твою ж тарелку и плюнут.

Нет, они говорят сами обо всем, потому как все знают, все понимают, все умеют. Единственно, когда их спрашивают, как же стать миллионером, они, скромно потупившись и невольно усмехнувшись, отвечают: трудиться. За ротой этих романтиков идут полки менее художественно оформленных и говорливых, но с тою же святой убежденностью, что «общечеловеческие ценности» у них, что называется, в кармане.

Но именно потому, что они, ценности, слишком реальны, что нет никаких препятствий к их отъему, что разрыв этих деятелей с жизнью фатален, – так двусмыслен их взгляд, так преувеличенно напористы речи. Святое искусство, почтительно кланяясь и заверяя в уважении, потихоньку скрещивает пальцы в кармане.

Все знают, что Штольц – молодец, а любят Обломова. Сердцу не прикажешь. «Оно конечно, – говорит искусство, – надо трудиться. А может быть, на самом деле надо лежать на диване и не приносить тем самым никакого вреда Родине?» Совсем бесполезный человек – Александр Сергеевич Макаров, поэт из фильма Владимира Хотиненко «Макаров», – все равно бесконечно выше стоит на лестнице мироздания, чем опереточный злодей-буржуй Савелий Тимофеевич – чванливый и претенциозный глупец, натуральный, слегка прикрытый приличными одеждами бандит. Ох, ох. Как волка ни корми, он все в лес глядит. «Ну не люблю я тебя», – читается в глазах больших и малых художников, обращенных к милостиво протянутой руке. Глубокая тоска звучит в благодарных речах о таких хороших банках, вложивших деньги, о таких чудесных продюсерах, заключивших контракт, о таких милых предпринимателях, недавно подаривших инвалидам что-то. Непонятно, правда, куда инвалиды все это подевали – ведь, судя по количеству заверений и уверений о помощи инвалидам, наши инвалиды должны кушать из золотой посуды… Глядит, глядит в лес неблагодарный русский волк…

То ли ему, кроме задранного ягненка и полной луны, ничего не надо. То ли он смутно вспоминает когда-то звучавшие речи о «Грядущем Хаме» и подозревает, что Хам наконец грянул. То ли, по звериной своей сути, понимает самоуверенность, но не выносит самодовольства… Но что-то чудится, будто брачный контракт между искусством и капиталом грозит чьими-то преждевременными похоронами. И это единственный случай в моей жизни, когда я рада буду оказаться неправой.

«Он Русь любил, а русских не любил. И, кажется, был прав» (Н. Кукольник. Рука всевышнего отечество спасла).

На заре туманной юности-перестройки мне довелось участвовать в первом молодежном номере журнала «Искусство кино» со статьей «Отечественные заметки», где я писала о «духовном образе нации», как он тогда мне представлялся. В частности, там я вспоминала эпизод «Набег» из фильма Тарковского «Андрей Рублев», когда один из защищающихся вдруг изумленно кричит своему врагу: «Братцы! Да вы же русские!» «Я тебе покажу, сволочь владимирская», – отвечает тот.

Далее, из своего восемьдесят восьмого года, я рассуждала так: «Местное сознание при всем обаянии своем (люблю не отвлеченную химеру, а то, что знаю, свой кусочек земли) может обернуться бедой, этим самым „я тебе покажу, сволочь владимирская“. Не грозит ли оно нам? Нет, пожалуй, пока нет. Бродят-ходят, не дают покоя скрепляющие идеи и чувства. Скрепляет и ощущение общей драмы, общее стояние на краю…»

Кто поручится теперь, что в Казани и Петропавловске-Камчатском, Красноярске и Липецке человек не получит свое перышко под ребрышко с восклицанием: «Я тебе покажу, сволочь московская»? И в этом случае, говоря «Россия», – о чем мы говорим? Может, пора объявлять республику Санкт-Петербург? Может, пора ноги уносить от «темного царства»?

Нет. Если русским так нужна воодушевляющая идея, то ее нетрудно сервировать. Например, объявить Петербург тем самым местом, где идеальная Россия должна встретиться с идеальной Европой. Никакое другое место не выполнит сей прекрасной, почетной и образцовой задачи. Для нас главное – не расставаться с идеалами, раз иначе мы не можем. А судя по всему, не можем.

Даже вымороченное поколение, которое выбрало «пепси» с ужасающей пустотой в трезвых глазах, полной неспособностью к чувствам и рукой, все ищущей кобуру, – даже они, вследствие какого-то трагического выброса в атмосферу, желают чего-то идеального, с болезненной жадностью пожирая реальность…

Неужели точность земного, твердого, благожелательного к человеку закона так-таки несовместима с горними томлениями духа? Ведь можно же «гулять» раз в месяц, согласно гениальному рецепту из рассказа Н.С. Лескова «Чертогон», но после, в чистой рубашке, под образа – и опять за честную работенку, чертей-то повыгнав. Ведь можно возлюбить самого себя лучшего, идеального, а не в нынешнем копаться, все отыскивая грошовые бездны. И ведь, наверное, возможно принимать свой пуп за центр мироздания не все 365 дней, а только через день.

Читатель и друг. Мы прожили с тобою эпохи и эры. Как говаривал возлюбленный Томас Манн, «нынче, когда нас всех призвали под знамена…» Нынче придется каждый день молить добрых ангелов о ниспослании сил. Во всех случаях, когда национальное угрожает общечеловеческому, мы будем обязаны предпочесть общечеловеческое национальному и не бояться прямоты и банальности нашего выбора. «Кто чего боится, то с тем и случится» (Анна Ахматова). Русский Бог могуч, да и русский черт не спит.

«МАЛЬЧИК В ШТАНАХ. Решительно ничего не понимаю!

МАЛЬЧИК БЕЗ ШТАНОВ. Где тебе понять. Сказывал уж я тебе, что ты за грош черту душу продал – вот он теперь тебе и застит свет.

МАЛЬЧИК В ШТАНАХ. «Сказывал»! Но ведь и я вам говорил, что вы тому же черту задаром душу отдали… кажется, что и эта афера не особенно лестная…

МАЛЬЧИК БЕЗ ШТАНОВ. Так то задаром, а не за грош. Задаром-то я отдал – стало быть, и опять могу назад взять…» (М.Е. Салтыков-Щедрин. За рубежом).

1994

Они хотят жить мудро

Средний класс России. Попытка опознания

ОНИ существуют

Безусловно, средний класс в сегодняшней России (не бедные, не богатые, и то и другое – по российским меркам), наспех сколоченный ветрами истории из осколков всех бывших советских сословий и прослоек, существует.

Экономически его определить трудно, куда легче – идеологически, даже, строже говоря, мировоззренчески. Например: насколько средний класс России совпадает с движением «новых русских»? Ровно настолько, насколько среди «новых русских» присутствуют мирные, непассионарные особи, которые не собираются достигать благополучия с риском для жизни.

Риск тут – ключевое слово. Мировоззрение среднего класса покоится на идеале существования, напрочь лишенного резких экзистенциальных движений. Благополучие без риска для жизни – вот что написано на знаменах самоорганизующегося среднего класса. Особняки из красного кирпича с блестящими крышами, торчащие, как мухоморы, вдоль больших дорог, ему не принадлежат. Типичный представитель нынешнего среднего класса только-только купил квартиру, и в большинстве случаев ремонт еще не закончен. Дачу ему уже не поднять, дача осталась с прежних времен, там сидит свекровь или теща, упорно выращивая бесполезные экономически, но необходимые нравственно – экологически чистые! – огурцы. Большая часть российского среднего класса сосредоточена в крупных городах и поглощена поисками приемлемых форм духовного и реального быта. Неизвестно все, решительно все: от проблем оценки исторического пути России до мучительного вопроса, что все-таки следует надевать, идучи в оперу. По вопросу о России средний класс тем не менее бессознательно определился, понимая Россию как фатальное пространство, которое надлежит сделать удобным для житья. Удобство зиждется на твердой основе прочных ценностей, бессменных и не отменяемых в человеческой жизни вообще. Здесь средний класс сделал большие успехи. Он любит жить. Если вы видите плотного, краснолицего мужчину средних лет, осторожно припарковывающего свои «Жигули» или еще что возле магазина «24 часа» и возвращающегося оттуда с бутылкой отечественной водки, соком манго и связкой бананов, то по выражению сдержанного удовольствия на его приятном лице вы опознаете скромного героя миддл-класса. Именно – по выражению лица, полного достоинства и не имеющего и тени той смурной и шалой дури-тупости, что лежит на рожах криминальной шантрапы. Средний класс России легче и проще всего опознается за границей. Вот они идут по какой-то европейской столице, он, она и ребенок, и по смеси разнородных чувств в их взглядах вы узнаете своих. Прежде всего это – идея покоя и достоинства, которой они прикрывают нервозность, опаску и неуверенность. Они желают войти в человечество на равных, «людей посмотреть и себя показать», но депрессивный шлейф длинного «русского спектакля» постоянно смущает их покой. То, что многие в человечестве получают даром, по праву рождения, русские завоевывают в упорной борьбе. Оттого в лицах нашего гипотетического среднего класса и следа не сыщешь самоуверенной гладкости и сытого самодовольства западной буржуазии. Его нет – отечественные лица все интересны, непросты, живы, странны, полны разнообразной игры.

Средний класс России еще не понимает сам себя, еще не идентифицирует себя с таковым же на Западе, еще не имеет своих лидеров, но совершенно определенно жаждет жизни, устроенной на законных основаниях (того, чего лишены, собственно, и верхи, и низы). От государственной машины он требует одного: четких правил игры. От книг – разъяснения жизни. От искусства – удовольствия хорошего тона. От семьи – стабильности воспроизводства быта и бытия. От средств массовой информации – рассказов о тех, кто умудряется хорошо, счастливо и успешно жить в этом безумном мире. Средний класс исключительно предан отечеству как месту встречи с судьбой. Странными глазами смотрит он на приезжающих, некогда эмигрировавших братьев и сестер своих. Взаимопонимание пунктирно, коммуникация пульсирует, прерываясь… Слишком многого не поймет брат-эмигрант в своем русском сотоварище, с лихвой откушавшем дикой русской пищи эпохи Великих Реформ. Ведь национальная общность – это общность судьбы, а не только идей и правил, то же – и классовая общность.

В нашей стране довольно просто обратиться в люмпена, собирающего объедки с помойки (своего рода комфорт), труднее, но возможно, будучи русским пассионарием, взлететь на самый верх, чтобы потом лежать в подъезде с простреленной головой… Но как удержать жизнь на «золотой середине» достатка, благополучия, мира и покоя – здесь, сейчас? Средний класс России – может быть, самый героический класс…

ОНИ говорят о политике

Весь гипотетический средний класс России на выборах голосовал за Бориса Ельцина, но он вовсе не их герой. Ельцин – пассионарий, склонный к постоянному танцу из резких и ярких движений: оттого-то он так и мил народной Психее. Когда представители СМИ спрашивают население о его политических симпатиях, население вынуждено отвечать на предложенном рациональном уровне, что противоречит его бытию. Но бессознательно народ давно привязался к своему непутевому президенту – и к его хаотической порывистости, и к приступам величавого и внезапного раскаяния, и к привычке бесполезного стучания кулаком по столу (фигурально выражаясь), и к мифическому алкоголизму, и к слабости, превращающейся в силу, и к несомненной доброте его, и т. д. и т. п. Народ не склонен планировать будущее, поскольку он, естественно, вечен. «Коллективное бессознательное» среднего класса, напротив, заинтересовано в прогнозе будущего и ничего так сильно не жаждет, как покоя и ясности. Потому герой среднего класса – это, конечно, Виктор Черномырдин. Черномырдин, будучи среднего роста, среднего телосложения, средних лет и средних способностей, прямо-таки олицетворяет собой «золотую середину». От его мягких обширных щек веет разумным спокойствием, от речей – здравым смыслом. Он умело сочетает приумножение собственных капиталов с хозяйствованием на просторах Родины. В Черномырдине нет ничего от парвеню, от нувориша, от баловня истории, от любимца судьбы – одна спокойная постепенность, мирное шествование от должности к должности на самом законном основании, ибо на лбу у В.С. Черномырдина запечатлено крупными буквами: «Это – начальник». И десять лет тому назад он был начальником, и через десять лет будет им, степенно и достойно исполняя все положенные человеку обязанности. Идея полнозвучного и солидного объединения личной корысти с умеренным служением отечеству, которую несет В.С. Черномырдин, идеально совпадает с заветными мечтами среднего класса России.

ОНИ посещают церковь

Удобная, комфортная, организующая жизнь религия – непременный атрибут среднего класса. В условиях России этому атрибуту приходится весьма и весьма нелегко. Православие и вообще нельзя признать удобной и комфортной религией, а к идее скромного служения организации жизни оно только-только, под давлением обстоятельств, начинает приходить. На этом месте смышленый и много чего понимающий средний класс растопыривает пальцы и смотрит сквозь них. Может быть, многие наиболее продвинутые среднеклассовцы прекрасно понимают, что трагедия России – это трагедия (в том числе) и несостоявшейся реформации. Конечно, им была бы нужна другая религия – менее категоричная, более скромная по дизайну, более контактная и, безусловно, снабженная большими и удобными скамейками, одним словом – более человечная. Среднему классу столь необходимы обряды и столь невыносим для него клочковатый и хаотический современный быт, что даже за бледный призрак вековой традиции, еще хранимый современной церковью, ей прощается решительно все. Неприязнь к религиозной рефлексии и желание избежать мучительных сомнений выражаются в простом «пусть все будет как есть, на своих местах». «Не нами заведено, не нами кончится». Крещение, венчание и отпевание вкупе с пожертвованиями на ремонт, пасхальными яичками и рождественской елкой – все, что требует средний класс от Креста Господня, и все, что он может положить у его подножия. Там, где глаз беспокойного искателя неведомых истин увидит пошлость без конца и лицемерие без края, средний класс находит искомое соотнесение с корнями и мистерию присоединения к вере дедов и прадедов. И в этом он будет совершенно прав, ибо сегодня религия, может быть, единственное, что способно придать форму нашей расползающейся жизни.

ОНИ читают

Известная пытливость, свойственная русскому уму, не обошла стороной средний класс: табу на религиозную рефлексию, наложенное в целях самосохранения, оттеснило все интеллектуальные искания в сторону книг о смысле жизни, невероятное количество которых было выброшено на русский рынок последнего десятилетия. С прилавков были сметены миллионные тиражи Шопенгауэра, Ницше и Бердяева – самых опасных и ядовитых философов. Раскуплены все сочинения о том, как достичь духовного, нравственного и физического совершенства. Не найти в свободной продаже ни одной книги, в названии которой есть слово «магия». Кто это сделал? Принимал ли тут участие наш средний класс? Думаю, что самое активное. Но направление его покупательской активности пришлось, конечно, не на изучение абсолютно ему не нужной магии, а на развернутые системы тотального оздоровления. Учтем, что в напряженном поиске прочных, устойчивых ценностей, в жажде обустройства понятной, человекосоизмеримой, с удовольствием и размеренно проживаемой жизни – в этом во всем средний класс оказался в полном одиночестве. У него практически нет духовных вождей. Современное духовождение ориентируется либо на «интеллигенцию», либо на «новых русских», но средний класс, как я уже писала, дело пестрое и многосоставное. Нет, не для него остроумные реляции высокоинтеллектуальных авторов «Коммерсанта-daily». Он их, может быть, и читает, а читая – наверняка уважает. Но его потребность в авторитетном разъяснении жизни они удовлетворить не могут. Что способны извлечь из себя наши интеллектуалы по поводу книги С.Н. Лазарева «Диагностика кармы», кроме утробного смеха? А ведь это самая на сегодняшний день популярная книга, притом именно среди миддл-класса… Дело в том, что известное напряжение ума, знакомого с историей человеческой цивилизации, приводит к юмористическому отношению к идее тотального здоровья. Жизнь, проще говоря, настолько трагична, что попытки сочетать здоровый дух со здоровым телом кажутся наивными и смехотворными, а убеждение в том, что ты в июне можешь спланировать дела августа, – жалким и убогим миражом. Увидев в журнале «Целительные силы» портрет мыслителя и теоретика здоровья В.Т. Лободина с краткой потрясающей надписью «Давайте жить мудро», я зашлась в приступе отчаянного веселья. Повесив портрет Владимира Тихоновича на стенке, я каждое утро смотрела в его просветленное лицо, украшающее тело, свободное от шлаков и каловых камней, и говорила: «Привет, товарищ Лободин! Я буду жить мудро!»

Но постепенно ироническое веселье уступило место доброжелательному пониманию. Миллионы людей, не желающих падать в трагические бездны бытия, честно работают, обеспечивая семью, честно и просто глядят в холодные и злые глаза блоковского русского сфинкса и хотят именно что «жить мудро». В поисках хоть какой-то поддержки они покупают книги Лазарева, Малахова, Лободина, Левшинова, Травинки и прочих мудрецов и эту поддержку получают. Они мужественно чистят печень, обливаются холодной водой, сдерживают отрицательные эмоции, благодарят Всевышнего за каждый прожитый день, ставят перед собой реальные задачи, диагностируют карму и прикапливают денег детям на образование. Трагизм бытия, конечно, холодной водой не зальешь. Но решение «жить мудро» – мужественное и достойное человека решение. Его стоит уважать, не вмешиваясь со своими каверзами и соблазнами, – их-то хватает на Руси.

ОНИ смотрят кино

Средний класс, особенно тот его слой, что в основном рекрутирован из бывшей советской интеллигенции, выбравшейся из пленительных тисков Явлинского брюзжания с его идеалом трех библиотечных дней в неделю и занявшейся делом, неплохо знает современный кинематограф и, безусловно, реагирует на все ключевые слова современного киноистеблишмента типа «Оскар», «Каннский фестиваль» или «Золотой лев». Средний класс абсолютно не воспринимает игривых подшучиваний над авторитетами, настолько в данный момент хрупко его духовно-душевное равновесие. Если фильм награжден этими авторитетами – его стоит посмотреть. Все. Средний класс, конечно, любит добротный советский кинематограф, «хорошее кино», причем уровня Рязанова, Данелии, Панфилова и Петра Тодоровского. Но подлинный герой среднего класса, его заветный, давний любимец – это Н.С. Михалков. Средний класс, будучи абсолютно погруженным в поиски золотой середины бытия, время от времени любит задирать голову и смотреть наверх. И если у англичан на этот случай припасены проказники Диана и Чарлз, у нас есть один, как сердце в груди, Никита Сергеевич. Он мужественно символизирует собою все то, на месте чего в нашей реальности зияют пустоты: и русскую и советскую элиту, и творческую интеллигенцию, и несокрушимую семейственность, и мужескую потенцию. Он единолично, с гамлетовским размахом, восстанавливает разрушенную связь времен, при этом ловко избегая трагической тональности, хотя время от времени и впадая в комизм. Комический оттенок «усатого няня» отечественной культуры, явный для прожженных серной кислотой иронии богемных интеллектуалов, средний класс не считывает. Пафос Михалкова ему родной и близкий, набор слов – ясный и заветный. Неминуемое сближение Н.С. Михалкова и В.С. Черномырдина, произошедшее в 1995 году (Михалков, как помнится, был человеком № 2 в избирательном списке движения «Наш дом – Россия»), обеспечило шаткое, но несомненное психическое равновесие общества, ибо средний класс подсознательно зарядился символической энергией «связывания времен», исходящей от Михалкова. Никита Сергеевич перестал символизировать противостояние художника и власти и дал нынешним правителям вид на жительство – в том случае, конечно, если они, в свою очередь, окажутся достойными его одобрения и вернут свой долг субсидиями на новый великий фильм. Эта операция, непереносимая для интеллигенции старого закала, понятна среднему классу и кажется ему разумной и верной. Правда, классическое «ты – мне, я – тебе», на котором покоилась жизнь советского среднего класса, в нынешних условиях должно быть закутано неким сияющим (но не слишком) пафосом. Тут Никите Сергеевичу просто нет равных. Та задумчивая и напряженная нежность, которая плавает в его круглых кошачьих глазах при слове «отечество», есть подлинная культурно-историческая ценность уникального, не поддающегося копированию образца. И все-то вокруг Никиты Сергеевича именно такое, какое грезится среднему классу, – дорогое, добротное, авторитетное, прочное, классное или, как говорили у нас в школе, здоровское: и деды с прадедами, и стильный дом, и семейство, и творческая судьба, и друзья, и покровители. Михалков, конечно, талантлив, но талант его – не сокрушительный, не опасный, не вводящий в соблазны, не выбивающий из жизни. Он говорит нам лишь о том, что мы сами знаем хорошо, он утверждает утвержденное и защищает защищенное, он поэтизирует только прописные истины и морализаторствует только на давно заданные темы. Михалковское творчество удобно и комфортно расположено в русле традиции, уважительно по отношению к предкам и предшественникам и любовно направлено к зрителю. В михалковском «послании к человечеству» нет ни одной помарки, ни одной ошибки, все запятые на своих местах и – ни единого слова, непонятного адресату. Это – идеальное миддл-классовское творчество…

Но пока Н.С.Михалков стоит «среди долины ровныя». Эстафету грамотного миддл-классовского человековедения никто не рвет из его умелых рук. Молодые львы, волки и шакалы отечественного кинематографа то слишком ленивы, то слишком себялюбивы, чтобы воспринять идеалы и заветы Никиты Сергеевича. Да и пассионарности той нету, что в нем бушует и поднимает в небо десятки вертолетов Министерства по чрезвычайным ситуациям. Самый пригодный для служения среднему классу кинорежиссер Денис Евстигнеев (автор «Лимиты» и режиссер знаменитого «Русского проекта» ОРТ) испорчен экзистенциальной меланхолией, свойственной многим детям известных родителей, и странностями современного культурного процесса, превратившегося в самоописание московской тусовки. Некоторую надежду на преемственность во взаимоотношениях среднего класса России и кинематографа внушает, правда, фигура Валерия Тодоровского. «Катафалк», «Любовь» и «Подмосковные вечера» – грамотное, литературное кино без ошибок и помарок, его охотно смотрят жены бизнесменов, вспоминая университетское прошлое. Но той громокипящей жизни, что есть в Михалкове, нет в культурном и умном творчестве Тодоровского, оно стерильно, как дистиллированная вода, без бацилл пафоса или юмора. А без этих бацилл всякое искусство будет мило лишь весьма ограниченному контингенту публики. Тем более что определенный пафос (утверждение ценностей «золотой середины») среднему классу, который готовится стать основным потребителем искусства, необходим.

ОНИ слушают музыку

В основном, конечно, на компакт-дисках или кассетах. Но отдельных представителей среднего класса возможно увидеть и на концертах, и в музыкальных театрах.

Из классики они выберут самое знаменитое и авторитетное – скажем, Ростропович играет Шостаковича. Вне конкуренции, разумеется, балет. Обожаемы русские песни и романсы – и если Евгения Смольянинова для мидл-класса чересчур тревожна и эксцентрична по интонации, то милашка Олег Погудин для него идеален. Из попсы миддл-класс выделяет разве что Лайму Вайкуле за имидж стильной европейской женщины, но в целом мир разудалого криминального русского кабака-борделя для них малоприемлем. Тут не пахнет ни традицией, ни хорошим тоном, ни покоем, ни удовольствием. Средний класс откровенно презирает вкусы низшего класса и на дух не выносит их любимцев, трогательно разевающих рот под фанеру и одетых исключительно в нижнее белье. А вот на концертах Патрисии Каас средний класс в большом количестве, поскольку в своих поисках хорошего тона дальше Прекрасной Франции уйти, естественно, не может – некуда.

Из русского рок-н-ролла средний класс усыновил одного – Юрия Шевчука, за любовь к отечеству, выраженную в традиционной форме честного хриплого крика. Слушает он его редко, но уважает сильно. Своих певцов у него пока, в общем, нет – продюсеры наши не считают его за потребителя, и «экологически чистой» музыке на рынок не прорваться. Но как только на эстраде появятся певица или певец, от которых не будет нести за версту кабаком и борделем, он (она) станет подлинным героем (героиней) среднего класса. И за ним (нею) грядет будущее. Надеюсь, такое явление не за горами.

ОНИ победят

Не победить они не могут – их подсознательная жизненная программа наиболее пригодна к осуществлению: ведь, собственно говоря, задача среднего класса – вернуть общество к «эпохе застоя», но на другом уровне, с другими декорациями и возможностями. Внести в русскую динамику необходимый элемент статики, а проще – структурировать общественный хаос.

Все прочие сословия и прослойки будут ориентированы по отношению к миддл-классу, куда вольнее станет и искусству, которое приобретет точный и конкретный адрес: либо ты метишь в миддл-класс, либо выше, либо ниже, либо никуда (т. е. самовыражаешься в богоподобной пустоте).

И если терпеливо выращиваемые мидл-классовские дети не подведут, удумав какие-нибудь жесты ухода из царства «золотой середины» (типа революции), мы будем наконец иметь дело с более-менее умопостижимым русским миром. Навряд ли то будет этакое «торжество посредственности», слишком уж мы оригинальны, а вот беспорядка и безумия точно станет меньше.

Только средний класс способен создавать и поддерживать авторитеты и наполнять культурное строительство атмосферой вежливого уважения – атмосферой не так чтобы очень вдохновляющей, но, увы, совершенно необходимой. Давайте же, в конце концов, черт нас всех побери, жить мудро.

Ничего есть нельзя!

Записки обезумевшего потребителя

Июль, третье

Был на даче у мамы. Видел на полке китайскую лапшу и китайскую фасоль в банке. Начались спазмы. Я объяснил маме, что в Китае жизнь человека не является приоритетной ценностью. Мама спросила, а у нас что – является? Я спасовал. Не знал, что ответить. Потом придумал: да, жизнь человека и у нас копейка. Но китайцы смирились, а мы – никогда!

Ночью закопал лапшу и фасоль в саду. Уверен – здесь ничего не вырастет.

Август, десятое

Измена в доме одолела. Сегодня приносит литовский сыр в нарезке. Жена родная! Пластик! И в пластике отрава. Сколько объяснял – любая переработка исходного продукта – это заведомое убийство. Твердый сыр – с чего он твердый, когда молоко жидкое? С того, что там напихано отвердителей и загустителей на два рака прямой кишки за раз. Литва! Из Литвы было что путное когда? Жена плачет, говорит – Някрошюс. Вот правильно. С того, что Някрошюс двадцать лет назад в дяде Ване сквозь лупу актеров глаза показывал, я должен губить организм? Она мне: а что мы будем есть? Ты молока не пьешь, масла в рот не берешь. Интересно, говорю, ты вообще надписи на них читала? Это, по -твоему, молоко, это масло? Это – химическое оружие массового уничтожения! Молоко я в последний раз пил сорок лет назад под Псковом, когда ходил к тете Маше с бидоном и коровку видел, и на следующий день, коль не вскипятишь, – оно скисало.

Сентябрь, второе

Разрешил ей купить курицу. Предупредил: только нашу, самую худую, в сиреневых бликах на тушке, и как у Врубеля сирень чтоб была, а не то, что теперь рисуют. Но сам кушать не буду – пусть балуется, если такая смелая. Я знаю, чем их кормят. То есть я не знаю, чем их кормят, – догадываюсь…

Ела, хвалила. Говорит, у нас птицефермы хорошие. Бедная, глупая женщина! Страна под властью Желтого Дьявола, а она верит в хорошие птицефермы.

Сентябрь, тридцатое

Сам пошел купить рис. А то она принесет, пожалуй, дрянь навороченную, где рисины с горох величиной и надписи для дураков типа «ризотто». Эти ризотто пусть итальянские лоботрясы кушают и нахваливают своего пахана Берлускони, а я знаю твердо: рис должен быть только наш, кубанский, в пыльном мешке, мелкий, серый, в черную крапинку, с камушками. Я кубанских знаю, они без химии живут, они максимум что могут сделать – кусок глины в мешок положить для весу.

Купить рис удалось не сразу, три точки обошел, потому что одна продавщица говорила любезным голосом, а другая улыбалась. Никогда! Ничего! Не покупайте у продавца, который улыбается или говорит любезным голосом. Он или пьян в дугу, это бы еще ладно, или обманывает вас по-черному. Поэтому и улыбается, а то подумайте сами – с чего ему улыбаться?

Октябрь, восьмое

Каждую неделю где-то массовые пищевые отравления. Как люди доверчивы! Как беззащитны! Поймите – вне дома НИЧЕГО ЕСТЬ НЕЛЬЗЯ! А дома – проверять и контролировать. Орехи только в скорлупе. Хлеб – черный, самый дешевый, не больше трех кусков в неделю. Крупы, как всегда утверждаю, исключительно наши, из пыльного мешка с глиной и мусором. Овощи – местные, маленькие, кривые, грязные, неказистые. Морковь не длиннее 15 сантиметров, только немытая. Свекла – не более 8 сэмэ в диаметре. Всё яркое, блестящее, крупное, агрессивное – на помойку, на помойку. И обязательно следите, чтоб продавец вас обслуживал с ненавистью. Значит, не ворует и товар приличный. Мне надо прорваться на телевидение, я мог бы спасти народ. Боже, Боже мой! Что мы едим! Что мы едим!

Октябрь, двадцать третье с половиной

Я нашел в мусорном ведре несколько фантиков – жена тайком ест конфеты. Белочку. Крупской фабрики. Здравствуй, широкая торная дорога к диабету и склерозу! Мои сушеные грибы ей, видите ли, обрыдли. А почему еда должна нравиться? С чего это она обязана быть вкусной? Это все разврат, разврат, разврат. Им все хочется праздничка каждый день, они все жаждут развлекаться до опупения. Не может быть праздника каждый день, каждый день должны стоять будни, и человек обязан работать, ему должно быть скучно, муторно, трудно, горько. Конечно, когда обожрешься, хочется уже и конфет, а ты поголодай дня три, и кусок хлеба будет слаще меда. Всё вкусное – на помойку, на помойку. С женой не разговариваю несколько дней.

Ноября какое-то, наверно, седьмое

Помирились. Выпили моей лимонной. Сам гоню, а как же. Неужели ж буду магазинное пить. Пойми, говорю, родная, пойми – колбасы нет! Рыбы нет! Мяса нет! Есть нарезанная, упакованная, расфасованная, разложенная по прилавкам отрава, болезнь и смерть. Она стала возражать что-то, Бога помянула. Вот пустая голова! Так ведь это и есть Божий план! – Какой такой Божий план?

– А такой. Ты же помнишь из мудрых книг, что легче верблюду пройти сквозь угольное ушко, чем богатому попасть в Царство Небесное, что спасутся другие, правда, так ведь? Ну, и как они спасутся, по-твоему? Очень просто. Через еду. Кто ел черный хлеб, нищую крупку, мелкие грязные овощи – тот и пролезет сквозь ушко. А кто набивал брюхо из магазина и ресторана – хрен.

– Хоть бы макарончиков! – стонет.

Ладно. Оно конечно, лучше бы вообще это баловство прекратить насчет питания, но, так и быть, привезу я тебе из Новгородской макароны.

Сам видел – толстые, серого цвета, расфасовка по полтора кило. Бог милостив, может, и выживем.

2008

Мама выходит замуж

Русский проект: китч как идеология

Не вынесли. Не выдержали даже краешка правды – зажмурили глаза покрепче и уши заткнули: не надо! Это все «чернуха»! Этак с вами всякую национальную гордость потеряешь! Россия всегда была великой страной!

К середине девяностых годов главные производители «чернухи» – толстые литературно-художественные журналы, кинематограф, рок-н-ролл – либо прекращают существование, либо изменяются до неузнаваемости. «Чернухой» же именуется все подряд – и бесстыжая неоконъюнктура, и то немногое достойное, что поселяет в россиянине чувство вины и ответственности. Россиянин стоит на земле, изуродованной варварской индустриализацией, на человечьих косточках, не оплаканных, не отпетых и не отомщенных, в руинах безбожной и бесчеловечной системы, чуть смягченной общим развитием гуманистических начал цивилизации, – и требует благоденствия, процветания, психологического комфорта, денег, славы и любви.

И не только требует. На скорую руку, на живую нитку, взамен всех государственных институтов налажена первобытно-общинная, пещерная, бойкая система взаимодействия. Непотопляемое жулье, именовавшееся в прошлом «сферой обслуживания», становится главным двигателем этой «срединной», обычной жизни. Потому как не олигархи же, а бедный голодный народ стоит в очереди за дешевыми дубленками, ставит машины в три ряда вокруг пригородных рек и озер и поливает шашлык белым вином. Спрос на разрушение закончен. Новый заказ звучит так: «Жили мы хорошо – а будем жить еще лучше». Новогодняя ночь, схоронившая год 1995-й и открывшая дорогу году 1996-му, приносит народу его «Старые песни о главном».

Гениальность замысла равнялась только блеску воплощения. Безголосые, безвкусные и бездарные певцы (кое-какие просветы все же были; Сукачев обладал актерским даром, Киркоров – голосом, а Свиридова – вкусом) истово пели песни тридцатых-сороковых годов, эстетически оформляя традиции русского камерного алкоголического пения и погружая свой народ в эйфорию психологического комфорта. За праздничным столом всегда найдется пара особ, воображающих, что они хорошо поют, а остальным что – не петь?! Так и на празднике исторического бытия: всегда найдется пара государств, воображающих, что они хорошо живут, а остальным что – не жить?! А вот петь и жить. Бездарным, безвкусным, безголосым, с сильной придурью – обзывайте как хотите, – а петь и жить.

Примерно схожий заказ выполняет птица Феникс Евгений Матвеев в могучей киноэпопее «Любить по-русски». Коллизии нового пореформенного времени воспроизведены им в родимой эстетике деревенского сериала. Таким волшебным образом налаживалась прочная связь времен – тени по-прежнему исчезали в полдень, вечный зов никогда и не умолкал, и все новые перипетии аккуратно укладывались в цепь очередных подвигов и злоключений питомцев Захара Дерюгина. На подлинное искусство это походило примерно как Никита Джигурда на Владимира Высоцкого, Зураб Церетели на скульптора и ХХС на храм Христа. То есть при буквальном совпадении внешних признаков суть отменялась. Судорога отвращения, которая схватывает меня при столкновении с подобными явлениями, лишь отчасти объясняется присущей мне нервностью. Тот же самый голос, те же самые интонации – а дикой, огромной, страдающей души, певшей этим голосом, нет. Те же стены, тот же купол – а все пропитано корыстью, пошлостью и мертвечиной. Казалось бы, что плохого в том, что люди восстанавливают связь времен, хотят жить, петь и радоваться? Что тревожит меня в бойком праздничном оживлении быстротекущих лет? Разве я сама не люблю жить, петь и радоваться?

А тревожит меня то, что Мама явно собралась замуж. И жених мне как-то не особо по душе.

Здесь необходимы пояснения, и вот они.

Пояснения

Основные моменты моего мировоззрения я связываю с образной системой трагедии Шекспира «Гамлет», которую считаю ключевым мифом Нового времени. Суть происшедшего заключена в том, что Отец (Отец Царства земного, Отец-Создатель) умерщвлен – изгнан из земного Бытия, свергнут, и на его месте восседает другой, фальшивый, мнимый, ложный отец, Отчим – обманка, подмена. За него вышла замуж обольщенная Мать – Царица Мира, родоначальница органической жизни, природа, Родина, женская ипостась Создателя, Она Творящая. В этом Ее трагическая вина. Так распалась связь времен – в лихорадочной смене их бликующих поверхностей нет более никакого животворного смысла и высокого оправдания. Любовь здесь обречена. Младшее женское божество – Дочь, Душа, Психея, Невеста Сына, обезумев в этом мире, погибает. Сын Матери и Отца – героическое и разумное начало Драмы Бытия пытается восстановить распавшуюся связь времен. Надеюсь, читатель помнит, с каким успехом. Эта неведомая нам, недоступная нашему разуму и нашим чувственным способностям Драма отразилась в миллионах осколков земных «зеркал», рассыпалась на тысячи тысяч происшествий, прошлась по всей истории, по всему искусству. Несчетное число раз погибала Невеста, мучился Сын, торжествовал недолгим, но непременным торжеством мнимый отец-вор, Мама выходила замуж неверно, не за того, не к добру и в горьком запоздалом раскаянии плакала от сыновних упреков. Потоки времени менялись с ужасающей быстротой при неизменной сути происходящего. Каким бы ни оказывался Кодекс времени (набор внешних черт его физиономии: что было, что ели, что пили, что смотрели и читали, как танцевали), Мама упорно норовила выйти замуж не за того и не к добру. Папу не вернешь, а жить-то надо.

Конец восьмидесятых и начало девяностых – время, когда мы, конечно, видели Историю в лицо. Мама (в ее русском измерении) разом овдовела и осиротела, оказавшись наедине со своей трагической виной. Если революцию 1917 года еще можно было счесть за изнасилование, то в дальнейшем соитие с вором было явно полюбовным. Мама давала по согласию, как того требовал Вечный зов. Обезумевших от гнева Сыновей ссылали в места похуже Англии. Да, собственно, и Отчима никто не свергал – а он как-то сам одряхлел, впал в импотенцию и отвалился.

Демоническая вселенная заметалась в поисках новых героев. Силы Провидения старательно работали над жалкими остатками Света в россиянах. И тут на арену истории ворвался сонм совершенно новых персонажей…

Для меня личность Владимира Вольфовича Жириновского, восстановление храма Христа Спасителя, брак Аллы Пугачевой с Филиппом Киркоровым, «Старые песни о главном» и «Русский проект» ОРТ, отчасти фильм Дениса Евстигнеева «Мама», деятельность режиссера Дмитрия Астрахана, скульптуры Зураба Церетели, телевизионные образы Валдиса Пельша и Николая Фоменко и ряд других колоритных явлений (бульварные романы, полчища диджеев и т. д.) составляют единую цепь какой-то бурной деятельности неизвестной мне плеяды резвых Духов. Нет, это не Падшие, не дети Люцифера. Никакого тебе мрака, лиловых сумерек, человеконенавистничества, борьбы с Богом, коварного соблазна. Наоборот: пуды веселья, кучи золота, брызги шампанского – и энергия, энергия, энергия! Все у нас получится, все будет хорошо, все поженятся, сто лет жизни и миллион долларов – только угадай мелодию. Какая, Господи, еще тут распавшаяся связь времен, когда времена дружно и весело, обнявшись, пляшут в хороводе. Подумаешь, Храм взорвали – сделаем обратно в лучшем виде. Основатель Петербурга, развернувший Россию к Европе, жизнерадостно приветствует мощной задницей лужковскую Москву. То, что в потугах на остроумие вымучивали из себя писатели-сатирики, свободно льется из уст Владимира Вольфовича, прикончившего собой фантом советской «эстрады». Развеваются по ветру добычи, ветру удачи черные кудри сладкоголосого зайчика, поющего своей зайке. Прибывший на Родину Сын (А.И. Солженицын) обнаруживает, что Мама, занятая приготовлениями к свадьбе, неотчетливо понимает, кто это такой вообще. К свадьбе готово все: Храм для венчания, песни для застолья, почетные гости, город для проживания. Жизнерадостный, самодовольный, корыстолюбивый, пошлый до изумления, до веселой икоты, Дух готов предложить Маме свою любовь – похожую на сон.

«На небе, да, там новое бывает, а здесь все было, все уже бывало…» (Карл Гуцков. «Уриель Акоста»). Да, бывало, что национальная идеология, растолковывая народу свои идейки, прибегала к средствам китча. Но бывало ли, чтоб китч сам по себе стал идеологией?! Это, я вам скажу, номер!

Идей нет никаких. Есть слоганы. «Все у нас получится». Что у нас получится? Как что? – всё. «Ставьте перед собой реальные цели». Какие? Как это какие? – реальные. «Он русский. Это многое объясняет». Что, помилуйте, это объясняет? Как что? – многое. Мой светлый разум буксует, не знаю, как ваш. Я думаю: ну вот, к примеру, русские – что многое объясняет – загубили Волгу, ставя перед собой реальные цели, и как у нас теперь получится поднять со дна затопленный Васильсурск? Думаю и слышу, как хихикает надо мной кто-то доброжелательный, – от полного равнодушия, кто-то проворно снующий навроде сологубовской недотыкомки, только румяный, крепенький, лоснящийся, задорный. «Людишки, – хихикает он, – люблю людишек, земную плоть люблю и Русь люблю – хорошая она, большая, есть где погулять, есть чего пожевать. Нет ни света ни тьмы, ни Бога ни черта, ни добра ни зла, а есть я – хитренький колобок, от них ото всех ушедший, выходи за меня, Мама, горя-печали знать не будешь…»

А в это время Мама

Дивлюсь проницательности Павла Чухрая, с буквальной точностью отразившего описанное мной выше метаисторическое происшествие в конкретной исторической тональности послевоенного времени. Его картина «Вор» рассказывает о трагическом заблуждении мамы и подмене отца на злого вора, хищное бесстыжее животное. Печаль в том, что ни мама, ни сын так и не смогли окончательно избавиться от любви к нему, возненавидеть его и освободиться. С Мамой неладно – и китчевое идеологическое формотворчество в виде «Русского проекта» среагировало на это расщеплением Мамы на две ипостаси: Маму дикую, злую, раздраженную (Нонна Мордюкова) и Маму добрую, любвеобильную (Нина Усатова). Что ж, шизофрения, как и было сказано. Для ее преодоления затевается уникальный фильм, который, собственно, не фильм, а Нечто. Остатки реальной истории, положенной в основу «Мамы», столь бледны и невнятны, что ничего прояснить в ней не могут. «Мама» создается как магический идеологический китч-ритуал, в котором символическая мама-родина должна принести некое воображаемое покаяние и попросить прощения у символических сыновей. В жуткое одномерное пространство фильма, где изображение равно изображаемому, действительность сведена к минимуму простейших обозначений, а все события могут быть адекватно воспроизведены средствами анимации, – в это пространство втиснуты живые актеры. Не могут живые актеры ничего символизировать, символические значения – удел интерпретации, трактовки, дальнейшего, после акта творчества, умозаключения. Они и не символизируют, а сворачиваются в одномерное подобие самих себя. Назывной способ существования, когда каждая картинка может быть обращена в подпись к себе без потери смысла («Это сын Николай. Артист Владимир Машков. Он моряк. Он на Таймыре. Он трахает местных девушек» или «Это мама. Народная артистка Нонна Мордюкова. Она идет по улице. Она старая. На ней дряхлая шуба. Она заходит домой»), делает невозможной какую бы то ни было трактовку этого произведения. В нем нечего трактовать – разночтение исключено. Без всякого предварительного акта творчества взято умозаключение: «Мама-Родина виновата перед своими детьми. Но они любят ее, а она любит их. Поэтому ей следует извиниться, а им – принять извинения, и все будет хорошо, что и требовалось доказать», – и подобран простой иллюстративный материал.

Сильное творческое пространство Олега Меньшикова, играющего Безумного сына, несколько нарушило идеологическую одномерность Мамы. Его существование не переводится в назывной ряд («Это Ленчик. Артист Олег Меньшиков. Он шестнадцать лет сидит в сумасшедшем доме…» и т. д.). Сквозь китчевую белиберду он как-то интуитивно угадал контуры подлинной трагедии. Цельнолитой образ человека, вышедшего из времени и мира и замершего в холодной ярости на непостижимых высотах несчастья, пронизан давно исходящим от актера излучением обиды, вражды, отторжения, несогласия на бессмысленную и вульгарную «просто так» жизнь, на общую социально-животную участь.

Это страстное и трагическое возражение духа – природе, великое гневное «не хочу!» обманутого Сына – изолгавшейся и опустившейся Матери. И хотя проглянувший в Меньшикове дух сомнения и отрицания скрылся в финале фильма за шикарной улыбкой в общем сыновнем веселье прощения, дар его не поддался на китч (как не поддался даже на стилизацию – в «Сибирском цирюльнике»).

Ну-с, а тем временем дело-то сделано: перед браком Мамы с духом срединного царства, что ни добр ни зол, ни низок ни высок, всегда весел, при деньгах и со старой песней о главном на устах, ей символически-китчевым способом отпущены грехи.

Мама, подожди. Может быть, есть кто-то получше? Оглядись!

Лирическое отступление: «бессмысленная радость бытия»

Любой предмет при напряженном внимательном созерцании обнаруживает бесконечность смыслов. Что касается Никиты Сергеевича Михалкова, то он может быть назван «предметом» лишь в том милом значении, в каком употребляли это слово барышни прошлого столетия: «Это мой предмет», – вздыхая, лепетали они. Поскольку это – мой «предмет», из бесконечности посеянных им во мне смыслов, пора, пожалуй, выбрать локальный положительный сегмент.

Если мы ждали от Михалкова чего-то большего или чего-то иного, чем картина «Сибирский цирюльник», то нас можно поздравить с удачным выбором занятия. Ждать от художника, чтоб он на санях ехал от шедевра к шедевру, – беспечально и безопасно. Михалков ни от кого подарков не ждет. Живет своим трудом.

И он нам ничего не должен, совсем ничего.

Его, пионером, крепко выучили в сталинской школе: «Если я гореть не буду, если ты гореть не будешь, если мы гореть не будем – кто ж тогда рассеет тьму?!» И вот он, обреченно зависнув и фатально расширяясь в русской пустоте, один, как утомленное солнце, мужественно сияет – сильный, державный, на славу нам. Не назло. Просто он не выносит, когда ничего нет. Он хочет, чтоб все – было.

Кто-то думает, что в «Сибирском цирюльнике» Михалков нападает, навязывая всем свою идеологическую великодержавную Россию, а он защищается от плачевной пустоты своего времени, сгребая в одну нарядную и праздничную кучу-малу чуть ли не все, что ему мило-дорого: лошадей, снег, купола, водку, юные чистые лица, собственных детей, любимых артистов… «Сибирский цирюльник» нравится тем бесхитростным правлением, каким нравятся теплый весенний день, березовая роща или хорошенькое личико. Кому-то показалось этого мало, кто-то разглядел, что березки кривы, а личико бестолково, кто-то отмахнулся от своей же приязни по сложным мотивам.

Сам Михалков, как всегда, решительно ничего в своем фильме объяснить не может и традиционно бормочет про жизнь, Родину, молодость и любовь.

Не столкновение новосветного прагматизма с русской иррациональностью, не любовь нервного юнкера к бойкой американской авантюристке, не апология златоглавой Московии и сибирской тайги – «бессмысленная радость бытия» (выражение Евгения Шварца) является животворной сутью картины. Михалков сочинил страну, где хотел бы жить и царить.

Конечно, Михалков не исторический царь Александр III, а, как говорится в русских сказках, настоящих, которые от сказителей записаны, «чарь». «В некоем царстве, некоем государстве жили-были чарь с чарицею». Это, в общем, не Россия, а какая-то Россиния – ритмы водопадного веселья «Севильского цирюльника» Россини отзываются в России «Сибирского цирюльника»…

Как-то вечером, вышивая, допустим, крестиком, я смотрела телевизор с изображением Никиты Сергеевича Михалкова.

Изображение Никиты Сергеевича Михалкова рассказывало, что в детстве золотом у него была няня-испанка. И что он и по сю пору неплохо знает испанский язык… и светлое озарение посетило меня!

Так он и есть испанец! Испанский дворянин. Дон Сезар де Базан. Я примерила Михалкову (мысленно) испанский костюм: шляпа, камзол, шпага – и все сошлось окончательно. Воинственность, веселость, озорство. «Солнце в крови». Страсть ко всему нарядному и праздничному. Верность монарху. Честь, честь! Авантюризм. Легкомыслие и геройство… Неисповедимыми путями реинкарнации в русской советской дворянской семье родился испанский гранд, доблестный сеньор с жаждой служения и веселья, дон Никита де Михалков.

В России он попал совершенно как кур в ощип. Ни монарха, ни чести, ни подвигов, ни веселья… Кое-что ему, однако, приглянулось: размеры у страны хорошие, потом снег… женщины добрые. Феерическим образом Михалков, вроде бы коренной русский житель, умеет показать Россию глазами благожелательного иностранца, и это выходит у него мило и естественно. Но когда в «Сибирском цирюльнике» он решил целиком сочинить себе и россиянам воображаемую страну, вся цепь предыдущих рождений перепуталась в его сознании, и получилась законченная Испания в снегу.

Вольный, веселый, драчливый, нарядный народ. Уютный, нестрашный Восток, с солнцем, играющим на золоте крестов. Апельсинов нет, зато икра. Честь имеется. Монарх на месте. Бледный юноша с черными глазами вызывает соперника на дуэль. Кровь, слезы, музыка… И вышла Сибирья – Севилья без фабульной любви, зато с внесюжетной всеобъемлющей любовью автора к бытию и к милому испанообразному «фантому России».

Театр полон, ложи блещут, раздвигается занавес, а там российские просторы – стиль остроумного начала картины, конечно, не выдержан строго, но дух озорства, добродушной игры, влюбленности в мгновения Бытия там царит – «чарит» повсюду. Шальной, веселый мальчишеский мир, где все свежо, прекрасно, случайно, по-дурацки, наобум. Жил себе юноша, грыз бублики, маршировал, учил географию – да ни с того ни с сего попал в историю. Да и как тут не закрутиться, на этой пребойкой ярмарке, не пропасть в шальном маскараде… Маленький наследник престола лупит по башке великого князя, чтоб не пялил масленые глазки на заморскую диву. «Чарь» по-дружески, по-домашнему похлопывает своего генерала: «Ну и пузо ты отрастил». «Отпустите меня, пожалуйста», – жалобно просит печальноглазый террорист, и юнкер Толстой, слуга своего «чаря», отпускает злоумышленника.

Все хорошо, и все хороши. Хорошо после дикого загула вылить на спекшиеся мозги ведро ледяной воды из проруби. Хорошо проехаться зимним вечерком по Москве – той Москве! Кустодиева, не Кагановича! – на лошадушках. Хорошо на балу поплясать, когда кротких, чистеньких барышень привозят и увозят строгие воспитательницы. И в удалом кулачном бою получить по удалой русской морде – хорошо. И на дуэль пойти за кукую-то честь какой-то дамы – хорошо. Да, в общем, и на каторгу отправиться – тоже хорошо.

А что? Бельишко казенное дадут, посадят с народом в вагончик – и с песнями да с Богом в Сибирь-матушку. И в Сибири люди живут, зверя бьют, детишек растят. В сибирском эпилоге мы видим избу злосчастного героя – и ясно, что человек в надежных руках и полном порядке: цветущее хозяйство, изобилие продуктов, верная по гроб жена, наливные яблоки.

Когда Михалкова допрашивают с пристрастием, почему он снял немолодого Олега Меньшикова в роли юнкера, тот честно, как на исповеди, отвечает, что он снял Меньшикова потому, что хотел снимать Меньшикова. И если бы допрашивающие когда-нибудь хотели кого-нибудь снимать, они бы поняли, что никакой ошибки в приглашении не было, а была интересная, драматическая встреча двух разных художественных пространств, михалковского и меньшиковского.

Наверное, какой-нибудь юный талант куда убедительнее Меньшикова изобразил бы нам любовь невинного юнкера к американской проходимке, хотя я, убей Бог, не понимаю, зачем бы он это сделал. Но уж пойти против всего мира со смычком от контрабаса в руках – такого лучше Меньшикова не сыграешь. Этот артист, в своем творчестве по бессознательному требованию русских зрительниц ничейный и несчастный, сделал все, чтобы остаться в их сердцах. Да, неубедительно он влюбился в Ормонд. А не хватало еще, чтоб он убедительно влюбился! У нас на Руси что – женщины перевелись?

С Меньшиковым связана сильная и диссонирующая нота фильма: необычность артиста, его эмоциональная чрезмерность, «неподражательная странность» – вроде бы идут вразрез с «чарьской» Россинией Михалкова. А как начнешь вспоминать фильм – нет, право, что-то интересное, непростое и чувственно волнующее есть в этом контрасте. С одной стороны, масленистая, аппетитная, как домашний пирожок, хрустящая, вкусная жизнь. А с другой – гордые черные глаза, свист шпаги, кровь на белой рубашке, отчаяние, одиночество, слезы, дым, звон кандальный и путь сибирский дальний… Бессмысленная радость бытия и роковая тоска небытия.

В Меньшикове проглядывает некий иной мир, который притягивает Михалкова и ему неведом – начиная свой фильм, режиссер совершенно не знал окончательного результата.

Думаю, что сотворчество Михалкова и Меньшикова когда-нибудь даст более гармоничный результат. Думаю также, что следующий фильм Михалкова явно угрожает быть шедевром. Огромный опыт работы над «Сибирским цирюльником» по освоению масс пространства, средств, форм и смыслов не пройдет для него даром.

Для него вообще ничто даром не проходит. Такой у него дар.

Михалков, как его не трактуй, несомненно, посланец царства Отца, представитель Божественной Плеромы (полноты). Доблестной шпагой своего дара он завоевал честь, подвиги, веселье…

Но монарха, которому мог бы служить, он завоевать не в силах. Испанцы – люди простодушные. Если трон пуст – его должен занять самый достойный. А кто у нас самый достойный?..

Откуда в информационном поле завелся вирус про то, что Михалков может-хочет стать во главе России, я знаю. Это уж неважно, кто выпустил сей вирус и сколько в нем правды. Важно то, что отважный дон Никита в некоем ментальном измерении, конечно, предложил Маме руку и сердце.

А она? Да отказалась она. Блистательные безумцы, доблестные завиральные мечтатели, вдохновенные артисты ее мало волнуют. И потом, он ее слишком идеализирует, все видит стройной дамой, в кружевах, на балконе, с гитарой.

А у Мамы бока широкие, рука тяжелая и характер такой, что унеси ты мое горе на гороховое поле. Мама милостива к Михалкову, своему верному поклоннику, но замуж упорно собирается за другого.

Вот что тут поделаешь!

Заключение: мужики, выручайте

Чего ж он так размножился, расползся и обнаглел, питающийся эфиром и вообще всякой публичностью самодовольный Дух мнимостей и жизнерадостной пошлости? И, собственно говоря, как осмелился подкатиться к Маме? Где настоящие мужики?

Где, где… На охоте. На рыбалке. Отдыхают. Думают…

Излучение остатка абсолютного душевно-духовного здоровья русского народа преломилось в единичном авторском сознании Александра Рогожкина, сочинившего сказочную дилогию «Особенности национальной охоты» и «Особенности национальной рыбалки». Какие бы реальные цели ни ставила перед собой компания мудрых идиотов самых наимужских профессий (генерал, егерь, следователь, мент…), у них ничего не получится. Не убит ни один зверь, не поймана ни одна рыба. Ни один поступок не приведет к намеченному результату, а выйдет удалое смешное черт знает что такое. Осуществится не реальная, а мифическая цель: могучий и полный отдых от исторического времени, мистериальное помрачение разума стихией Воды и Водки. Доверчиво прильнув охреневшими башками к лону матери-природы, величавые и сурьезные мужики добывают себе чудесный мир без войны и политики, без начальников и подчиненных, без кордонов и границ. Здесь луна всегда полная и русалки хохочут в камышах. Здесь держат путь на звезду Алкоголь и никогда не сбиваются с курса. Здесь не вспоминают якобы старых песен – а тянут натурального старого «Черного ворона»… Теплый, родной, лукавый мир.

Мужики молчат. Думают…

Мама, а зачем тебе вообще замуж? Ты не суетись. Отдохни.

Апрель 1999

Русский культурный бунт девяностых, безобидный и безобразный

Я не стану утверждать, будто я понимаю, что произошло. Те, кто утверждают это, – хвастуны или глупцы. Я вижу перед собой то, что видят все: жизнь, фантастически переменившуюся в рекордные сроки. Полностью обновленный Кодекс Времени (набор самых характерных внешних его примет – то, чем питаются разные «Старые квартиры»). Облик культуры, почти что не имеющий общих точек с обликом двадцатилетней давности.

«Кто это сделал, лорды?» (из «Макбета»).

Не знаю. Я образованна ровно настолько, чтобы понимать всю пучину своего невежества. Почему население, которое отымели по полной программе, вместо того, чтобы устроить реальный кровавый бунт, обошлось бескровным культурным бунтом? Видимо, это комическая форма Божьей милости. Поясняю.

Распад союза советских республик и свободные цены предоставили наконец задачу культурного воспитания масс самим массам. Требования масс, которые мистифицировались (массам постоянно приписывали мнимые желания и требования, исходящие из воображаемого идеального массового советского человека) или подавлялись (множество фильмов, к примеру, запрещались или не покупались потому, что в них была «чуждая народу идеология потребления»), предстали главным двигателем и формообразующей силой стихийного рынка культуры. Мало кто из идеологов перестройки хорошо представлял себе, а чем на самом деле является «массовый человек», воспитанный тихим омутом застоя, с его скрытностью, лживостью, хитроумием, вороватостью, жаждой жизни и весьма специфическими идеалами. Теперь он оказался свободен в выборе удобной для него культуры.

Ничего страшного и небывалого не произошло. Восстание масс по поводу культуры случилось повсеместно и давно. Очень специальными выглядят только сроки, в которые были оборудованы новый масскульт и формы его бытования. Любой цикл культуры включает в себя отношение к жизни и смерти, представление о прекрасном и возвышенном, иерархию ценностей, набор моделей «правильного» поведения и список символов (одушевленные или неодушевленные знаки общепризнанных симпатий). Головокружительно быстрая смена общественного строя потребовала немедленной культурной реакции – и таким реактивным мобилем оказались массовая песня и фигура певца. Именно певцам в девяностые годы предстояло определять отношение к жизни, олицетворять представления о прекрасном и возвышенном, формировать иерархию ценностей, предлагать модели поведения и заполнять список символов – причем не нормативно, как это делала заменившая идеологию реклама, а по любви. Они это сделали. Они создали некое эфирно-воздушное пространство и заполнили его собой. Это пространство безразмерно, импульсивно, бесструктурно… в общем, «чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй».

Нормативным и одновременно титаническим образом культурного Миропорядка долгие годы была структура Большого Кремлевского Концерта. Все там мирно покоилось на своих местах: военные хоры и па-де-де из балета «Дон Кихот», стихи Рождественского и ария из оперы «Князь Игорь», а так называемая «эстрада», «легкий жанр», допускалась в конце, в микроскопических дозах и только на патриотическую тему. Образ культурного Миропорядка конца девяностых – это любой концерт, сочиненный к очередным выборам, где величина прикупленной или чем-то зачарованной «звезды» способна прибавить политический вес и энергетическую силу претенденту, а вопрос «кто после кого выступает» является вопросом «кто кого круче» и столь смутен, что его разрешение может быть трагическим (смерть Игоря Талькова произошла в результате разборок, кому выступать – Талькову или Азизе). Кто же тогда – власть? Очевидно, властью является массовый спрос на «звезду». Откуда берется массовый спрос? Из масс. Значит, массы нашли способ управлять сами собой. И массовая культура – это и есть самоуправление масс.

Итак, мы рассматриваем отношение к жизни в масскульте девяностых. Оно абсолютно ликующее. Массы, что называется, дорвались. Жизненный процесс, не требующий более никакого идеологического оправдания, становится большим и сладким предметом воспевания. Жизнь – это праздничный пирог, где ты можешь получить свой кусочек, немедленно, сейчас; жить – это есть, пить, путешествовать, совокупляться с представителями разных стран и народов («Чио-Чио-сан, я хочу быть с тобой», «моя мулатка-шоколадка»), ловить момент. Замелькали в песнях другие берега, пальмы, реалии вечера в ресторане, появилось кое-какое имущество («угнала тебя, угнала», «я верну тебе все, что ты подарил»), лирический счет пошел на дни, часы, минуты. «Все перемелется, родная!» Взвинченная, лихорадочная, слишком уж румяная, не вполне здоровая жизнерадостность масскульта исходит из такого же не вполне здорового отношения к жизни. Жизнь ощущается не своей законной женой, с которой надо спокойно и сознательно жить, а чужой, праздничной, желанной, от которой хочется всего и сразу и которая в любой момент может кинуть.

Истерическая волнообразная массовая любовь возносила певцов, чтобы мигом отхлынуть и оставить их в полном забвении, и если раньше на это требовались десятилетия, теперь хватало и года-двух. Носители масскульта сделались беспокойны. Живые воплотители представления масс о прекрасном и возвышенном сами пытаются понять, как им это удается, и – не понимают. С трогательным недомыслием они относят любовь масс на свой собственный счет.

Однако понимание «прекрасного», которое раньше хоть как-то формировалось личностью самого певца, постепенно становится прерогативой самих масс. За редким исключением, весь нынешний пантеон масскульта – это куклы, подставные лица, символы массового спроса, модели. Они дают бесконечные интервью, беседуют в эфире, говорят о себе и мире – и никогда, нигде не мелькнет ни тени оригинальности, ни крошки юмора, ни признака ума, ни одной живой, забавной реакции. Сравните хотя бы «Музыкальный ринг» конца восьмидесятых, когда там попадались ребята из рок-н-ролла, ставшие теперь классиками, – и «Ринг» конца девяностых, с нынешними кумирами. Тогда еще сверкали иной раз искры личных размышлений – теперь перед нами, повторю – за редким исключением, стоят дурно воспитанные, плохо одетые, малообразованные, бесконечно самодовольные куклы, некоторые даже и не особо хорошенькие, и несут примитивный вздор о своем «творчестве». Их любят. Их слушают. За них «голосуют». Потому что они не имеют никакой дистанции с аудиторией, они ее ничем не напрягают и не пугают. Их, собственно, и нет – есть модели самоудовлетворения, созданные коллективным массовым Солярисом. Из чего наш Солярис лепит своих кукол, это отдельная задача для культурологических исследований. Там, в скользких и плотных глубинах российской подсознательной каши, идет-гудет какая-то таинственная жизнь.

Причем прямые замеры не дадут решительно ничего.

Скажем, любые опросы насчет желательной массам явной мужественности певца принесут вам дружные возгласы мнимого хотения. На самом деле наш Солярис хочет чего-то совсем другого. Хоры воинственных мужчин сузились до одного «Любэ» и не склонны к материализации в прежних масштабах. «Крутых мужиков» хотят умом, другие места голосуют за бесчисленные полки «ласковых майчиков». Не сыщешь более убедительного свидетельства конца империи.

Употребляя слова «дурно» и «плохо», я не осуждаю, я констатирую факт.

Русский крестьянин, скажем, середины XVIII века не мог быть одет «безвкусно» или петь «дурные» песни – он жил внутри своей, гармоничной для него и им созданной среды, естественной, как дыхание. Современный русский масскульт создан не для естественной жизни внутри данного исторического цикла национального развития. В свое время естественными были кружки самодеятельности при доме культуры железнодорожников, туристская песня, инвалидный китч (ремесленные поделки инвалидов) и повальная графомания.

Нынешний масскульт, повинуясь Солярису, искусственно удовлетворяет непонятные ему потребности. Пытаясь выжить и доминировать, он создает эрзац-красоту и эрзац-героев. Поскольку они не могут облегчить подлинные страдания и насытить настоящие желания массового человека, требуется быстрая и частая смена символов. Так мужчина, не способный к любви, меняет партнерш или партнеров. «Нанайцев» меняют «иванушки», «иванушек» – «мошенники», «мошенников» – «барабанщики». Ничего страшного. Такая рябь на поверхности массового сознания. Чем провинились те или эти? Ничем, просто пареньки всегда должны быть молоденькими и веселенькими, девчонки – свеженькими. Стареть вообще нельзя. Масскульт девяностых унаследовал от советской культуры идею спрятанной смерти (старость и смерть зачеркиваются в сознании, выталкиваются куда-то подальше с глаз, замалчиваются). Старая гвардия – Пугачева, Долина, Ротару – грянулась оземь и резко помолодела.

Формируется страна вечной молодости, вечной любви и вечных денег. Сбылась мечта идиота. Рай на земле существует – включите Муз ТВ. Главное – любовь. На любом концерте певец все равно какого пола просит рук, глаз, криков и клянется в любви к своим зрителям. Он просит дать ему жизни – без этих глаз, рук и криков он перестанет существовать, растворится в атмосфере, развеется дымком. Такое впечатление, что от человека осталась одна тонкая физическая оболочка, а внутри – некая особая субстанция из массовых грез, уплотненный гель массовых желаний и восторгов.

Массовый человек стал творцом и повелителем своих кумиров, заказчиком самоудовлетворения, желаннейшим клиентом фабрики грез. О нем мечтают, на него молятся. Он проголосовал рублем и устроил себе таки праздник. Он хочет – купит, не захочет – дома чаю попьет и всех пошлет подальше. Он наконец положил с прибором на всех учителей, воспитателей, мучителей и зануд.

Так он счастлив?

О нет. Он все будто ждет чего-то. Он подозревает, что его отношение к жизни и смерти убого, представления о прекрасном жалки, а список символов плачевен. Он хочет чего-то такого, чего нет в нем самом, а не олицетворенных моделей собственного убожества. Он автоматически поклоняется рукотворным идолам, а жаждет-то настоящих богов, которые будут повелевать им. Он вдруг поставит себе Высоцкого, всплакнет и с неожиданной и невесть откуда взявшейся злобой скажет: «Вот… были ж люди».

Он расплясался и расскакался, а мечтает, что придет некто и цыкнет – «помолчи и послушай». Обожравшись пластмассой, он вдруг жадно кидается на любые признаки оригинальности, свежего голоса, неподдельного артистизма (последний случай – Земфира). Свершив свой бунт и доверившись самозванцам, массовый человек явно затосковал. Самоудовлетворение не принесло ему полновесной радости. Он ждет настоящих властителей. Он их, конечно, дождется…

Но если безобидный и безобразный культурный бунт девяностых «замещал» бунт настоящий, с дымком, кровью и грязью, то слава тебе, Господи. Если обрушившееся на нас сладкое музыкальное дерьмо как-то приглушило жажду погулять, серых уток пострелять, то пущай оно валит из всей ТВ-канализации. Это не такой уж и парадокс. Культурное освобождение масс принесло им значительное и мощное облегчение, колоссальную психическую разрядку.

А настоящая память культуры все равно допустит в свои кладовые только то, что разрешат надменные хранители. Так что усмешливая снисходительность к популярному «острову любви», к миргородской луже русского масскульта, сравнима с ласковым интересом естествоиспытателя и является, по существу, крайней формой высокомерия.

Май 2000

Под крышами Петербурга

Правила хорошего тона для живущих в городе, созданном не для жизни

Санкт-Петербург – малоизученное островное государство, расположенное в дельте Невы. А.С. Пушкин, человек довольно невежественный, как большинство урожденных москвичей, в поэме «Медный всадник» утверждает, что до Петра Великого на берегах Невы проживали сплошь «убогие чухонцы». Это не может быть верным: дельты всех крупных европейских рек обживались тысячелетиями, и делали это всегда довольно смышленые народы. Загадочные и суровые жители допетровской Невы (т. н. «ингерманландская культура») тоже внесли свой вклад в развитие уникального явления – психики Санкт-Петербурга.

Известно, что Петербург традиционно голосует не так, как Россия или Москва. Менее известно, что в Петербурге вообще все – не так. Это самые настоящие «другие берега», с другим временем и другим пространством. Всех особенностей и коварств Петербурга не знает ни один житель. Ибо главная особенность этого города состоит в том, что у него до сих пор есть жители: это положительно невероятно. Во всяком случае, на протяжении XX века не было ни одного фактора или явления, способствовавшего развитию жизни на берегах Невы, и, однако, она существует.

За вычетом массы маловменяемых люмпенов, которые грызут город, как крысы, и тихих спящих обывателей, которым все равно, где жить, и все равно, жить или не жить, – существуют натуральные петербуржцы, не только заполняющие красочные декорации города наподобие оперных статистов, но и создающие действительность Санкт-Петербурга. Удивляюсь, что за этот героический труд им не положена «петербургская надбавка». Вдумайтесь в такой факт: в Петербурге, по статистике, шестьдесят солнечных дней в году. Что это означает? Это означает, что, увидев на небе заветный Гелиос, каждый питерчанин имеет полное право бросить все и ринуться ловить драгоценное солнце на свой бледный нос. Но такого права по закону не существует: еще одна обида в чреде вечных обид!

Москвичи, как правило, относятся к Петербургу добродушно: они ничего не имели бы против того, чтобы Питер стал неким отдаленным районом Москвы, с забавными аттракционами вроде белых ночей или Мариинского театра.

Петербуржцы не имеют в душе никаких родственных чувств к Москве. Уехать жить в Гамбург или Лондон – менее кардинальная ломка судьбы, чем уехать жить в Москву.

В Петербурге нет светского общества, это город многослойный, город надводных и подводных течений, не любящих смешиваться, – попав в одно течение, вы рискуете никогда не попасть в другое. Здесь нет потребности в постоянной тусовке и трении друг об друга. Здесь интересующие друг друга люди могут годами довольствоваться знанием, что вот, этот человек существует, я могу с ним поговорить, и с меня хватит сего сознанья. Попав в Петербург, вы быстро узнаете, что Большой проспект бывает В. О. и П. С., подивитесь загадочной петербургской манере смотреть в одну сторону, а идти в другую и с уважением, надеюсь, отнесетесь к тому, что местные жители, из упрямого патриотизма, любят такие жуткие явления, как Петр Великий, трамвай и корюшка. Нелишне будет и знание того, что считается в Питере хорошим тоном. Никакого питерского бонтона и моветона на самом деле нет. Я их выдумала, подобно легендарному Солону, законодателю Афин, – но не на пустом месте, а руководствуясь своим опытом проживания в городе, явно не созданном для жизни.

Итак:

МОВЕТОН

1. ХВАЛИТЬ ИЛИ РУГАТЬ ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ

БОНТОН

1. НИКАК НЕ ОТЗЫВАТЬСЯ О ПРЕЗИДЕНТЕ РОССИИ

Президент – петербуржец, притом классический: бледный, упрямый, с нормативной речью и свинцовым балтийским блеском в глазах, а потому хвалить его нескромно – получается, что сам себя хвалишь (личная скромность – непременная черта идеального петербуржца). Ругать – непатриотично (скрытый маниакальный местный патриотизм – еще одна непременная черта идеального петербуржца). Остается одобрительно молчать или, по любому информационному поводу, созданному президентом, говорить загадочную фразу: «Ну, он же – из Петербурга…», которую можно трактовать как угодно – не то «знай наших», не то «и что вы хотите от сумасшедшего города? Каких президентов?».

2. ХВАЛИТЬ ИЛИ РУГАТЬ ГУБЕРНАТОРА ПЕТЕРБУРГА

2. НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ О ГУБЕРНАТОРЕ ПЕТЕРБУРГА

Губернатор и его правление относятся к числу явлений, непостижимых никаких разумом. Поэтому в хорошем обществе таких тем – то есть до дна исчерпанных – попросту не может быть. Петербуржцы относятся к губернатору так, как древние греки относились к древнему греческому року. Дело в том, что власть в Петербурге никогда не была демократичной, даже когда стала избираться демократически. Последним деятелем открыто-народного типа был С.М. Киров (результат известен). Поэтому для петербуржца власть – это темный облак над головой. То, что сейчас этот темный облак производит комические движения и является совсем не страшным, отрешенного отношения не меняет. Значит, бывает комический рок – но тем бессмысленней его хула или хвала.

3. ПОСЕЩАТЬ РЕСТОРАНЫ И РАССКАЗЫВАТЬ ОБ ЭТОМ

3. ХОДИТЬ В ПЫШЕЧНУЮ, РЮМОЧНУЮ ИЛИ ПИРОЖКОВУЮ «ПРЕЖНИХ ВРЕМЕН» И РАССКАЗЫВАТЬ ОБ ЭТОМ

В питерских ресторанах сидят приезжие – местный житель здесь редкий гость. У питерцев существует особое отношение к еде. Оно трудноопределимо, связано с историческими несчастьями, сопряжено с разными психозами, в общем, питерцев в рестораны не тянет. В городе нет ни одного ресторанного критика – из шикарного прикола ресторанной критикой занимается известный кинокритик Миша Т. Особую пикантность приколу дает то обстоятельство, что Мише (об этом знают все его знакомые) абсолютно все равно, чем питаться. Рестораны Петербурга, сносные по русским меркам, никак не могут попасть в дух города – если дизайнер постарается, то повар подгадит, или публика левая, или музыка орет, или официанты спят на ходу – полного счастья нет. Зато процветает индивидуальная кулинария, причем хозяин непременно скажет за столом: «А вот в ресторане так не сделают». В пирожковых и пышечных можно перекусить на фантастическую сумму в десять-пятнадцать рублей – об этом рассказывается с торжеством победителя, сумевшего в очередной раз надуть могущественного и невидимого врага. Этот враг все время пытается подбить петербуржца на расходы – а петербуржец не поддается.

4. ЗЛОУПОТРЕБЛЯТЬАЛКОГОЛЕМ ИЛИ НЕ УПОТРЕБЛЯТЬ ЕГО ВОВСЕ

4. КАК МОЖНО ТЩАТЕЛЬНЕЙ СКРЫВАТЬ И ТО И ДРУГОЕ

Пьющий петербуржец опасен, завязавший петербуржец – катастрофа. В эпоху гласности и перестройки многие опрометчиво сделали свой роман с алкоголем достоянием общественного мнения. То и дело с линии фронта долетали тревожные сообщения типа «митьки завязали», «Шевчук завязал». Теперь всему этому, слава Богу, конец, и личные романы с алкоголем покрылись туманом. Завязавшие выработали целую хитрую тактику безопасного присутствия при ритуальных возлияниях, пьющие перестали делать из личной распущенности философию и поэзию протеста.

5. НОСИТЬ КРУТУЮ ОДЕЖДУ, ПРОГОВАРИВАТЬСЯ ОБ ЭТОМ, ЗАМЕЧАТЬ ТАКУЮ ОДЕЖДУ НА ДРУГИХ

5. НОСИТЬ ОДЕЖДУ, О КОТОРОЙ НИЧЕГО НЕ ПОНЯТНО, ОДЕЖДУ МЕСТНЫХ ДИЗАЙНЕРОВ, НА ВОПРОСЫ ОТВЕЧАТЬ РАССЕЯННОЙ УЛЫБКОЙ

В Петербурге есть свои олигархи, как это ни странно (скажем, за границей вы можете встретить крутого «нового русского» со всем набором признаков – бриллиантовые перстни, игра на миллионы в рулетку, столетние вина на опохмелку и т. д., он может быть из Сибири, с Урала, с Волги, из Москвы – и НИКОГДА из Петербурга). Жена одного из местных олигархов помешана на тряпках, не пропускает ни одной коллекции. Так вот, даже среди стилистов, косметичек и массажистов она слывет круглой дурой. Четким бонтоном является поддерживать своих дизайнеров – потому что, знаете ли, «Зенит» – чемпион. Вполне процветает секонд-хенд, и не из-за бедности или скупости петербуржцев, а потому, что таким образом опять посрамляется могучий враг, пытавшийся подбить горожанина на дохлое пижонство, то есть на расход.

6. БЫТЬ ЗДОРОВЫМ И ГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ; БЫТЬ БОЛЬНЫМ И ЖАЛОВАТЬСЯ НА ЭТО

6. ИМЕТЬ ХРОНИЧЕСКУЮ БОЛЕЗНЬ, СООБРАЗНУЮ С ОБЩЕСТВЕННЫМ ПОЛОЖЕНИЕМ, О КОТОРОЙ ВСКОЛЬЗЬ УПОМИНАТЬ

Дефицит йода в невской воде гарантирует отсутствие в городе здоровых жителей из-за поголовного расстройства щитовидной железы. Слабость и вялость (которые в культурном типе петербуржца сходят за утонченную интеллигентность) ставят мощный заслон на пути любых пассионарных идей и людей. Пассионарии-экстремисты вечно требуют бежать куда-то с факелом и топором, что раздражает петербуржца немилосердно. Поэтому любые разновидности фашизма неприемлемы для петербуржцев не интеллектуально, а физиологически. Другое дело – экстремистские философские сочинения, которые в большом количестве пишут питерские интеллектуалы, создания, личной безобидностью своей сравнимые с божьими коровками. Сочинения о том, как эффективнее приблизить конец света, имеют успех, полностью заменяя все реальные экстремистские действия. На этом фоне, как вы понимаете, сообщения о здоровье и болезни смотрятся несерьезно – здоровых нет, больны все, так о чем толковать. Популярны разговоры двух видов: что у такого-то известного человека на самом деле СПИД и что в прошлом году один героический петербуржец хитрым способом излечился от насморка (да будет вам известно – насморк есть национальная неизлечимая болезнь Петербурга).

7. МНОГО РАБОТАТЬ ИЛИ ВООБЩЕ НЕ РАБОТАТЬ

7. РАБОТАТЬ В МЕРУ, НЕ ЖАЛОВАТЬСЯ НА РАБОТУ И НЕ ХВАЛИТЬ ЕЕ

О том, сколько работает человек, мы, как правило, узнаем от него самого. Поэтому в данной главе речь идет не о настоящем положении дел, а о способе индивидуального позиционирования. Трудоголик вызывает у питерцев болезненное раздражение (потому что работа – суета сует и всяческая суета), бездельник – ненависть (он осмелился реально осуществить мечту каждого честного петербуржца – она заключается в отсутствии деятельности). Работа, как и власть, – это рок.

8. ИМЕТЬ СЕКСУАЛЬНУЮ ОРИЕНТАЦИЮ И ГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ

8. НИКТО НЕ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ СТОПРОЦЕНТНО О ВАШЕЙ ОРИЕНТАЦИИ, ОСОБЕННО ВЫ САМИ

Петербург всегда отличался не то чтобы гуманным – о человеке как о ценности в этом городе надо забыть, – а приветственным отношением ко всему, что не способствует продлению человеческого рода (гомосексуализм, онанизм, чистая аскеза). Но эта одобрительность не имеет ничего общего с жизнерадостно-идиотскими «правами человека» и веселым маскарадом различных сексуальных субкультур. Город совершенно безразличен к человеческим слабостям, пока они не стали предметом изучения. Секс в Питере – научная дисциплина, главные сексологи страны – петербуржцы, любая книга о сексе, изданная в Питере, – это не менее трехсот страниц. Соответственно, возможно говорить о сексе что угодно и сколько угодно – но только как о постороннем явлении, которое к вам лично не имеет прямого отношения, как, скажем, теория механизмов и деталей машин. Кроме того, ориентация подразумевает наличие ориентира, а какие могут быть ориентиры в столице туманов и заморочек. В городе, где черт чем только не шутит, зарекаться от чего бы то ни было – глупо.

9. РАССКАЗЫВАТЬ О СВОЕЙ ПОЕЗДКЕ ЗА ГРАНИЦУ ПОСЛЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ

9. ТОЛЬКО ЕСЛИ ЭТО КСТАТИ, ЗАМЕЧАТЬ: ТОТЧАС «КОГДА Я БЫЛ ТАМ-ТО…»

Ноябрь. Мокрый снег. Темень. Петербуржец ползет на работу, хлюпая носом. Дополз. И тут открывается дверь и входит кто-то сияющий «только что из Египта, по дешевке, представляешь!» Это по-вашему что – хороший тон? А по-нашему – убить мало.

10. ГОВОРИТЬ: «МНЕ НАДО В МОСКВУ»

10. ГОВОРИТЬ: «ПРИДЕТСЯ ЕХАТЬ В МОСКВУ»

Петербуржцу никуда не надо, особенно в Москву. Он, может быть, вынужден, должен, обязан, так получилось, пришлось отправиться в Москву. Туда едут только за одной субстанцией – за деньгами. (Мне не встречались петербуржцы, признающие, что в Москве есть что-то, кроме денег.)

11. ИЗГОТОВЛЯТЬ И УПОТРЕБЛЯТЬ НА ПИКНИКАХ Т.Н. БАРБЕКЮ

11. ИЗГОТОВЛЯТЬ ПЕЧЕНУЮ НА ПИКНИКАХ КАРТОШКУ

(употребление необязательно)

В идее барбекю нет ничего страшного, но слово влечет за собой цепь неприятных ассоциаций: зеленый луг, праздное семейство, лишние деньги, лишнее время. Дохлое пижонство. По питерскому сознанию, куда круче иметь возможность жрать это самое барбекю хоть три раза в день круглый год, а вместо этого поедать картофельные угли, приговаривая, что «в ресторанах небось так не сделают».

12. ДЕМОНСТРИРОВАТЬ НОВУЮ КВАРТИРУ ПОСЛЕ РЕМОНТА

12. ДЕМОНСТРИРОВАТЬ СТАРУЮ КВАРТИРУ ПОСЛЕ ГУМАНИТАРНОЙ КАТАСТРОФЫ

Нигде, ни в одном городе мира, нет такого количества старых квартир в аварийном состоянии. Поэтому человек, демонстрирующий новую квартиру после ремонта, проявляет дерзновенную гордость и бросает вызов богам протечек. Такой человек глуп, неосторожен, хвастлив и обнаруживает деньги (целых четыре преступления, с точки зрения психологии Петербурга). Один тип, занимающий высокий пост в Законодательном собрании Петербурга, неосторожно пригласил компанию художников в новую квартиру. Возмущению сих последних не было предела. «Спальню он мне свою показывал, надо же! На кой черт мне смотреть на его спальню!» – с брезгливой ненавистью говорил мне один. Совсем другое дело – позвать людей посмотреть на обвалившийся потолок и вспучившийся паркет. Тут всем хорошо, все рассказывают наперебой, когда, где, кто кого залил, происходит всеобщее братание. Аварийные рассказы и сцены из быта сантехников в застольях Петербурга по популярности уверенно занимают первое место.

13. ПОСЕЩАТЬ МОСКОВСКИЕ ТЕАТРАЛЬНЫЕ АНТРЕПРИЗЫ

13. ПОСЕЩАТЬ МАЛЫЕ СЦЕНЫ ПЕТЕРБУРГСКИХ ТЕАТРОВ

Бонтонный петербуржец, готовый висеть на люстре, если в город приехал Фоменко или Гинкас, не питает никакого интереса «посмотреть на живого такого-то». Вообще модно самолично раскопать какой-нибудь театрик и уверять всех, что за Нарвской заставой, в подвале, по пятницам, один парень так играет Лаэрта, что с ума сойти. Очень популярны малые сцены, где играется что-нибудь совсем особенное. Самое питерское из всех зрелищ – это «Сон смешного человека» Ф.М. Достоевского, который играет Леонид Мозговой (исполнитель ролей Гитлера и Ленина в картинах Александра Сокурова) в мансарде, на Малой Посадской улице, для семнадцати человек, раз в месяц. Попасть невозможно – надо записываться в центре «Театр-классика» и ждать очереди на просмотр. Группа зрителей собирается в условленном месте, и гид ведет ее пешком до дома, потом под крышу, где воссоздана обстановка бедной квартиры середины XIX века. По торжественным случаям на спектакле присутствует правнук Достоевского. Ну, и какая антреприза может с этим сравниться?

14. ЖЕНИТЬСЯ И РАЗВОДИТЬСЯ

14. ЖИТЬ КАК ЖИВЕТСЯ

Конечно, молодые люди в Петербурге женятся, притом по одной причине – по глупости и беспечности. Повзрослев, петербуржец преисполняется отвращения к всяким телодвижениям. Характерно, что влюбленная петербурженка первым делом отправляется не в салон красоты, а в часовню Ксении Блаженной на Смоленском кладбище (никто не знает почему, но женщины сочли Ксению помощницей в любви и утыкали всю часовню записочками, молящими о подмоге). То есть любовь в Петербурге почитается за несчастье, в котором могут помочь только высшие силы. Обычная для питерца манера жить так, как будто не имеешь к своей жизни никакого отношения, лишает ритуальную сторону жизни той выразительности, что присуща варварам. Самая распространенная в Питере модель «лав стори» такова: мужчина пришел к женщине, в два часа развели мосты, он остался ночевать, потом лень было тащиться домой, ну и… потом пошли дети… Развод мостов способствовал не одному зачатию, и не существуй этой милой питерской заморочки, ее стоило бы выдумать.

15. МЕЧТАТЬ О ПОЕЗДКЕ В ПАРИЖ

15. МЕЧТАТЬ О КРУИЗЕ ПО ВОЛГЕ

Мечты о поездке в Париж простительны широким массам россиян, но никак не петербуржцу: от овса кони не рыщут, от Европы Европы не ищут. Что тут мечтать – сел да поехал, рутина. Самая неведомая и занятная страна для петербуржца – это Россия, где почему-то говорят на примерно знакомом языке и ужасно много природы. Попасть туда очень сложно. Во всяком случае, я постоянно слышу от питерцев, как они стремятся увидеть мать-Волгу, но вроде бы еще никому это не удалось. Видимо, это проистекает оттого, что петербуржец, чей родной эпос – «Калевала», заморочен чарами хозяйки Похьёлы (см. финский народный эпос «Калевала») и никак не может вырваться на русские просторы, пока не отыщется потерянная мельница Сампо.

16. ОТКАЗЫВАТЬСЯ ОТ КАКОГО-ЛИБО ДЕЛА, ТАК КАК «НЕТ ВРЕМЕНИ»

16. ОТКАЗЫВАТЬСЯ ОТ КАКОГО-ЛИБО ДЕЛА, ТАК КАК «НЕТ ЖЕЛАНИЯ»

Уж чего-чего, а времени в Питере навалом. Питерское время – студенисто-слоистое, вялотекучее, абсолютно несъедобное – вырабатывается духом города в избыточном количестве. Оно накрывает город слизистым колпаком, чавкает под ногами, забивает легкие и его не может не быть. Мне не встречались петербуржцы, которые куда-то «не успевают», – наоборот, большинство здешних жителей имеют вид постоянного ожидания, как пассажиры, пришедшие на вокзал за три часа до отправления поезда. Иначе дело обстоит с веществом желания – это как раз дефицит. Поэтому, если вы приезжий человек и вам надо объяснить что-то петербуржцу в своем поведении, смело говорите: «Неохота». Вы будете поняты.

17. ХВАЛИТЬ ИЛИ РУГАТЬ ПЕТЕРБУРГ

17. ГУЛЯТЬ ПО ПЕТЕРБУРГУ, ЗАХОДИТЬ В АНТИКВАРНЫЕ ЛАВОЧКИ И КНИЖНЫЕ МАГАЗИНЫ, ЛОВИТЬ ЛУЧИКИ СОЛНЦА НА НОСУ; БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ

Комментарии: без комментариев.

Июнь 2000

Похвала плохому шоколаду

Однажды, в пору моей советской молодости, я скромно и пошло отдыхала на Рижском взморье в милой женской компании. Среди прочих лиц выделялась статью и доброжелательным обаянием одна молодая оперная певица. Веселая и речистая, она всегда готова была поделиться секретами красоты и рецептами блюд. Один ее рецепт потряс меня уже в экспозиции. Он начинался так: «Вот, если дарят плохой шоколад, то его можно сварить, и получится потрясающе. Надо взять…» Честно говоря, я не помню, что надо было взять. Я глядела на певицу и понимала, какая пропасть разверзается сейчас между нами, до той минуты столь мирно и дружно болтавшими. Никто и никогда не дарил мне, как закончилось детство, никакого шоколада – ни плохого, ни хорошего. Более того, я вряд ли смогла бы уловить разницу между плохим шоколадом и хорошим шоколадом. Еще более того, если бы мне вдруг подарили плохой шоколад, я бы не стала его варить, а сохранила на вечную память. Образ жизни, при котором даровой плохой шоколад поглощают после неспешных и затейливых метаморфоз, был недоступен мне навеки и абсолютно, точно так же, как посещение мужского отделения Сандуновских бань или венчание с Никитой Михалковым…

Словосочетание «плохой шоколад» обогатило мой камерный философский словарь. Здесь есть над чем мыслить. Что делает шоколад «плохим», не отнимая у него при том кардинальные свойства шоколада? И чем является существование «плохого шоколада» – рядовой оплошностью несовершенного Бытия или необходимой ступенью в иерархии качества? Возможен ли «хороший шоколад» без «плохого»? И где та грань, где заканчивается осуществление имманентных свойств «плохого шоколада» и начинается область мнимостей, когда мы возмущенно утверждаем: «Это вообще не шоколад»? Как это важно понять, занимаясь рассуждениями об искусстве, которое и есть «хороший шоколад», «плохой шоколад» и «вообще не шоколад».

Мое вступление в коварную паутину различения всех этих тонких прелестей наступило в одиннадцать лет. Роковую роль в этом сыграл советско-румынский фильм «Песни моря», тот самый, где Дан Спэтару лихо верещал: «От зари до зари, от темна до темна о любви говори, пой гитарная струна». Каждый день в течение двух лет, до страшного часа, когда я посмотрела фильм «Песни моря», я ходила в кинотеатр «Планета», где смотрела все столько раз, сколько оно шло. Я была тихо счастлива на свой шизофренический лад. И вот я посмотрела фильм «Песни моря». Он шел и на следующий день, и мне пришлось опять идти в кинотеатр «Планета» и смотреть фильм «Песни моря», и я впервые подумала, что я этот фильм больше смотреть не хочу. Ужасная мысль пришла мне в голову. Я поняла, что «Песни моря» – плохой фильм. Тут и начался процесс, который привел меня впоследствии на страницы журнала «Искусство кино». Я стала различать плохое кино, хорошее кино и вообще не кино. Я впала в аристократизм, гордыню и полемику. Это была воинственная и прекрасная эпоха моей жизни. Я постоянно требовала от искусства «хорошего шоколада» и отвергала «плохой». Разум торжествовал. Душа зашла в тупик.

Выход из тупика мне подсказал несколько лет назад мой любимый режиссер Тим Бартон в картине «Эд Вуд». В этой прелестной вещице идет речь о судьбе режиссера, признанного в Голливуде самым плохим режиссером всех времен и народов (о самонадеянные американцы! Поглядели бы они рядовую продукцию «Мосфильма» – «Ленфильма» семидесятых!). Эд Вуд – законченный придурок с большими тараканами в голове. Все, что он делает, – смехотворно. Это ходячая жизнерадостная нелепость, хронический неудачник, помешанный на самоутверждении. Он окружен такими же дружками – старенький бывший исполнитель Дракулы, ныне гибнущий от наркотиков, прорицатель, которому не удается сделать ни одного путного пророчества, неудачница-ведущая программы ужасов на ТВ… сплошь пораженцы и придурки. И они, по Бартону, прелестны! Они не знают отравы успеха, над ними смеются, они проваливаются, бредут печально по улице, плачут, отчаиваются, они беззащитны и трогательны. В конце фильма Эд Вуд разговаривает с Орсоном Уэллсом, встретив того случайно в кафе. Они говорят, как трудно жить режиссеру, и понимают друг друга. Первый режиссер беседует с последним на равных, и это поразительно верно. Нет Эда Вуда без Орсона Уэллса, но нет и уэллсов без эдвудов. Нет хорошего шоколада без плохого шоколада.

Мне случалось составлять журналы и сборники статей. В любом единичном случае надо иметь пару-тройку хитов, приличный основной корпус и – обязательно! – несколько плохих материалов. Иначе хиты задохнутся, а уровень корпуса не будет внятен. Видимо, движение мысли по форме объектов обязательно должно проходить через различение, препоны и шероховатости. Мы не созданы для непрерывного созерцания «хорошего». Оно, вероятно, было бы непереносимо. Поэтому стремление к совершенству в искусстве похвально, но подозрительно. На самом деле заботиться следует о пропорциях «хорошего» и «плохого», допустив за плохим священное и нерушимое право на жизнь.

Задумывались ли вы над тем, отчего это самым строгим и ревнивым собирателям театральных трупп никогда не удавалось собрать труппу только из хороших актеров? Всегда есть некто, полноценно, с веским основанием, несущий негласный почетный титул «плохого актера». Он не зовет нас на встречу с прекрасным. Не блещет гранями мастерства. При виде его не раздаются вздохи восхищения, а наоборот, зритель начинает интересоваться шоколадными конфетами в шуршащих обертках и задаваться загадочным зрительским вопросом, что написано в программке. Для чего он нужен, рыцарь печального образа, «плохой актер»? А для того, чтоб мы ослепительно ясно увидели, как хороши другие. Это – его миссия. Она возложена на него неумолимой идеей Разнообразия и духом Различия. Скорее всего, всякая успешная человеческая отрасль или вид деятельности имеет свою квоту «плохого», и, если она не выходит из положенных границ, решительно ничего опасного не происходит. Скажем, пять-шесть плохих актеров на труппу человек в двадцать при семи-восьми крупных талантах – нормально. Но вот вся труппа из плохих актеров, которые считают себя хорошими и старательно поддерживаются в этом убеждении, – беда. И беда эта оттого, что в невинную игру Разнообразия замешалась старая грозная битва кого-то с кем-то, которую мы называем борьбой добра со злом и о которой уже слышать не можем по заезженности понятий.

Зло хочет внушить нам, что оно всего-навсего плохой шоколад, необходимое и естественное дополнение добра. Вспомните аргумент Воланда, сказанный Левию Матвею, – ты хочешь лишить планету тени из-за своей фантазии наслаждаться голым светом. Левий глуп и возразить не может. Но так называемое зло – вовсе не тень от света. Тень не подменяет свет, не борется с ним и не пожирает его, не искажает существо предметов, на которые падает, не может искоренить источник света. Тень не самостоятельна, зависима, легка и невинна. Столь же невинна, как сочинения графа Хвостова при живых Пушкине и Жуковском, как актер Н.Н. при действующих Смоктуновском, Луспекаеве и Копеляне, как слабая статья в журнале, где есть несколько отличных статей. Подарили вам плохой шоколад, вы попробовали и поняли, что содержание какао-бобов ниже пятидесяти процентов, сахар завышен, сочетание орехов неудачно, ну и думать забыли. А вот если вы откусили шоколаду и отравились, то это уж был не шоколад, а покушение на вашу жизнь. Графоман, пописывающий стишки в осенней скуке дворянской усадьбы, – тень Фета и Тургенева. Орда бандитов, творящих суд и расправу, пожирающих блага бытия, каковыми были большинство советских писателей, не имеет права называться «плохими» и претендовать на святое прозвище «графоманов». Плохой писатель должен быть тихим, грустным, трогательным, нелепым, сумасшедшим, милым, как Эд Вуд. Плохой деятель искусств – миссионер Разнообразия, он обязан покорно нести свою ношу и плохо делать то, что другие делают хорошо, потому что у него нет таланта, а любовь к творчеству в него коварна вложена. Плохой должен стараться, трудиться, пить горькую, хранить в бумажнике затертую рецензию, где написано, что «приехал актер такой-то и играл скверно», – как бессмертный Аркашка Счастливцев из «Леса» Островского. Вот уж подлинный гимн сути плохого искусства!

Хочется реабилитировать подлинно плохое, необходимое для различения хорошего, воздать должное его труженикам и мученикам – и оградить эту святую и невинную область от разбоя и бандитизма, с одной стороны, и отсутствия факта искусства, с другой. Надо заслужить право называться почетным именем плохого произведения. На плохое, по-настоящему, честно и творчески плохое, надо потратиться и расстараться. И нечего стесняться. Да, плохо. Ходи орлом. Ты в своем праве. Исполняешь нелегкое возложенное на тебя бремя. Не утверждай только за ради Божьей Матери, что это хорошо.

Где сейчас можно найти истинно плохое пение? Только в прославленной, крепкой оперной труппе. Любители плохого пения могут отыскать его в Мариинском или в Большом. Но, к примеру, не на эстраде, потому что там никто не поет, понимаете? Люди открывают рот под фонограмму. Нет самого факта пения. Плохие песни иногда пишет Раймонд Паулс. Но не Игорь Крутой. Борис Гребенщиков, возможно, в кризисе. Но сама идея кризиса чужда певцу Юлиану! Плохие спектакли ставит порою Роман Виктюк. Но никак не Галина Волчек…

Возьмем те же «Песни моря» – что плохого они мне сделали, спрашивается? Я задумалась, затомилась, поняла, что фильм, не поддающийся повторному просмотру, не является хорошим, стала сравнивать, читать, подмечать, анализировать. Я сварила подаренный мне плохой шоколад, нашла ему применение. Плохое искусство то смешит, то наводит на цепь размышлений (неудачно? несовершенно? что именно? почему? где?). Отсутствие искусства или разбой (психологическая или идеологическая агрессия в мнимых формах искусства) не смешит и не вызывает размышлений. Оно занимается другими делами. В основном истреблением света или его замещением.

В детстве я часто ходила в Ленинградский ТЮЗ. К началу семидесятых там была собрана весьма приличная труппа, одних «первых сюжетов» было не меньше десяти. И был актер по фамилии, скажем, Моркович. Этот Моркович, анемичный, с неважной дикцией, без настоящего темперамента, без явного обаяния, неграциозный, скучный, получал, однако, небольшие роли, прилежно и отменно скучно их играл, не получал ни единого доброго слова от рецензентов (разве упоминая персонаж, скажут в скобках: Л. Моркович, и все, глухо, как в могиле). И мы, юные фаны святого искусства, восхищаясь талантами прочих, всё смеялись над несчастным Морковичем. Не было у нас хуже ругательства, чем Моркович. А он шел на сцену, играл там, где блистали другие, пил свою горькую чашу Бытия и был честным, замечательным, маленьким, безвестным плохим актером. И когда я смотрю на самодовольные фикции, получающие нынче призы и награды, на раздутых пошляков, которые и знать не знают, «что такое хорошо и что такое плохо», ибо к отцу крошка не пришел и ничего не спросил, я думаю: милый, далекий, славный Моркович! Мир праху твоему, обломок «плохого шоколада»! О если бы всегда плохое принимало столь невинный, столь скромный, столь трогательный облик! Если бы оно было тихим и грустным, как хорошо воспитанная дурнушка!

Разве я стала бы критиком. Я бы пошла в плохие поэты. Это же – чистое счастье.

Как вовремя подаренный плохой шоколад.

Январь 2000

Демон Москва

Фильм «Москва» снимался долго и с превеликими трудностями, сопровождающими всякое движение авторского кинематографа в России. Тем не менее Александр Зельдович проявил «длинную волю» и сумел объединить в цельном художественном высказывании видных своих современников – писателя Владимира Сорокина, художника Юрия Харикова, композитора Леонида Десятникова и других – для создания осмысленного и пронзительного, хотя и весьма тоскливого, образа «Москвы».

Это не реальная Москва, котел народов, набитый людишками и страстишками. Всякая столица есть хамелеон, матрешка, слойка из многоразличных миров, и Москва нового фильма Зельдовича – Москва мистическая, инфернальная, демоническая. В недавнем романе Анатолия Кима «Онлирия», живописующем, в частности, быт демонов в начале конца времени, фигурирует демон по имени Москва. Это довольно крупный сумрачный демон вроде бы сероватого цвета. Он отдыхает от управления своим городом, лежа на крышах высоток, а иногда навещает приятеля, лиловатого демона Нью-Йорк. Вот если поверить в существование «демона Москва», то жизнь в красочном и вымороченном мире, который он создал, убедительно изображена коллективом высокоодаренных кинематографистов. Автор сценария Сорокин (соавтором является режиссер) весьма искушен в теме демонического – даже, кажется, только в ней и искушен. То, как дух лжи и разложения пользуется культурой, красотой и женственностью, обращая саму материю реальности в гнилую мнимость, он описывал неоднократно. Сценарий «Москвы» поверяет алгеброй гармонию – три героя, три героини, три коитуса, одно убийство, одно самоубийство. Мотивы «Трех сестер» Чехова (героини Чехова, мечтавшие попасть в Москву, наконец, век спустя, попали в свою мечту) провоцируют культурную память с грустным результатом – чеховские герои жили в мире, где свет убывал, но еще был различим или хоть памятен, сорокинские герои живут в окончательно демонизированном мире.

Пожалуй, это та же Москва, что показал нам Алексей Герман в «Хрусталев, машину!» – царство беспросветного ужаса. Только тогда, в 1953 году, городом правил туповатый тоталитарный бес, вояка и грубиян. Нынешний ирреальный правитель Москвы, игрок и пижон, вовсе не чужд прекрасного. Не знаю, чем занимались в XX веке наши ангелы, но наши демоны трудились не покладая крыльев и когтей, обставляя свои владения.

В основном здесь царит ночь-ночь, расцвеченная всеми красками искусственных огней. Если день – то серый, сумрачный, только один раз слабый луч солнца упадет на угрюмое лицо психиатра Марка (Виктор Гвоздицкий) и тут же скроется. Нет ни детей, ни животных. Пустынно, зябко. Природа зависла где-то между сентябрем и ноябрем в печали подробного умирания. Но «демон Москва» безразличен к природе, он создает свой искусственный мир с помощью краденых форм красоты, собственный разноцветный и нарядный «ад для неверующих». Метод художника Юрия Харикова в этом фильме я бы назвала «инфернальным китчем». Это какая-то квинтэссенция ядовитой, приторной, нахальной, поддельной «красоты», прущей на нас с рекламных плакатов, из клипов, журналов, упаковок, красоты воинственной, жуткой, дразнящей. Сия демоническая красота существует вне естества, вне чувства, в игре сочиненных форм, где, казалось бы, нет изъяна. Все безупречно и вместе с тем отвратительно, как великолепные платья сестры Маши (Ингеборга Дапкунайте), хищной сомнамбулы. В одном эпизоде фильма, во время разборки на продуктовом складе, персонажи швыряют друг в друга упаковками еды, один падает, заваленный шинкованной морковью, майонезом, политый кетчупом, – выходит совсем не смешно, а жутко, такой получается человек под гарниром. В этой Москве у людей нет своей воли, они пленники демонов, марионетки злых проказ, они сами – пища рока.

Крепкий бизнесмен Майк (его играет отличный артист Александр Балуев) занят делом, все строит, все роет очередные котлованы, возрождает русский балет, собирается жениться. У Балуева благородная лепка лица, большие светлые глаза, на мужчину приятно смотреть. Замечательным образом в персонаже соединены характерные черты наших хозяев жизни – новорусское жлобство с советской сиротливостью. В каждом нынешнем самоуверенном пыжике сидит бедный ребенок, который в свое время не наелся и не наигрался. Трагическую наивность Майка «демон Москва» оценит по достоинству и наградит его пышной оперной гибелью – во время собственной свадьбы, преданный и другом и невестой, он падет, окровавленный, с букетами белых роз, прямо под ноги возрожденных им балерин. А его гадкий друг, обокрав Майка, женится сразу на двух сестрах – и на умной Маше, и на безумной Ольге.

Ольга (Татьяна Друбич) – нерв и душа фильма – трогательная Офелия, Спящая царевна с зачарованным неподвижным личиком скорбной юродивой, воплощает судьбу Психеи в тенетах бездушного мира. В ночном баре, который содержит ее неунывающая мамаша, бывшая модная девочка 70-х (трагикомическая Наталья Коляканова), безумица (надрывным голосом Ольги Дзусовой) исполняет советские песни, которые в транскрипции Леонида Десятникова обращены в изысканный вопль живой души в плену мрака. С элегантной учтивостью врожденного стоицизма Десятников сервирует собственное отчаяние на серебре дорогой и сложной философской игры с музыкой. «И нет мне ответа, Скрипит лишь доска, И в сердце поэта вползает тоска», – писал не чуждый композитору поэт Николай Олейников. Как и у Олейникова, настоящая тоска настоящего поэта рассыпана у Десятникова сотнями уловок, пересмешек, цитат, иронических блесток и дружеских шаржей. Особенную силу для слушателя имеют, конечно, вокальные номера. «Заветный камень» Бориса Мокроусова, «Враги сожгли родную хату» Матвея Блантера и «Колхозная песнь о Москве» Федора Маслова своим минорным запределом уводят нас в какой-то загробный музыкальный мир, где у ледяных озер души песен стенают о своей оставленности…

Еще десять-пятнадцать лет назад наш молодой авторский кинематограф был по большей части вдохновенной художественной самодеятельностью, «неглиже с отвагой». Быстро и ловко овладели режиссеры и кинограмотой, и кинокаллиграфией, освоили материю кино, научились хорошо подбирать «ингредиенты». Как куратор своего эстетического проекта, Александр Зельдович может пожинать плоды успеха. Скажем, с одной его «Москвы» сюрреалистический оператор Александр Ильховский рискует стать звездой в своем деле. Сложнее с душой кинематографа. Образ цветастого и тоскливого московского ада сложен режиссером внятно и внутри себя непротиворечиво. Другой дело, что демонический мир монотонен, однообразен и лишен времени. Тут одна коллизия: как один гад съедает другую гадину. Обычные человеки обречены и ни на что повлиять не могут. Поэтому длительность картины могла бы быть любой. Для длительного во времени произведения, показывающего нам ту или иную драму бытия, нужны столкновения воль, плохие и хорошие парни, преступление и наказание, невинные и без вины виноватые, унесенные ветром, утомленные солнцем и танцующие под дождем или в темноте.

Жить внутри «демона Москвы» да еще им любоваться в кино – не много ли будет ему чести?

Ноябрь 2000

Вольно!

Однажды мне довелось увидеть Бориса Абрамовича Березовского.

Это случилось 9 ноября 1998 года. В Москве, в помещении верхнего буфета Театра имени Моссовета, после спектакля «Горе от ума». Там Олег Меньшиков праздновал свой день рождения, и вот желающие поздравить артиста прибыли и соединились в некое общество. По тем временам – высшее. Судите сами: Никита С. Михалков, Борис А. Березовский с женой Еленой, писатель Виктор Пелевин, драматург Евгений Гришковец, артисты Нонна Мордюкова, Александр Балуев, Владимир Ильин, Евгений Миронов, литератор и жена А. Вознесенского Зоя Богуславская и многие другие. Почти что бал! У всех приближенных к принцу Грезе было приподнятое настроение.

Автор «Чапаева и пустоты» держал Меньшикова за руки и, почему-то поминутно целуя его то в левую, то в правую щеку, пытался рассказать буддистскую притчу про ад цветных металлов, который предназначен специально для актеров. «Но это к вам не относится!» – патетически восклицал писатель, мужественно удерживавшийся на ногах, тогда как все его измученное многолетней интоксикацией тело молило хозяина об ином. Михалков, с трудом вытерпевший часа полтора всеобщего внимания не к себе, наконец не выдержал и отправился к роялю петь песни Шпаликова, властной рукой оттянув жар вечеринки от чужих черных глаз к своим зеленым. А Борис Абрамович сказал тост в честь артиста, запомнившийся, кстати, Пелевину, потому что тот вставил кое-что из этого текста в свой роман «Поколение П.».

Березовский был таким же, как на экране телевизора, – маленький, аутичный, кажущийся печальным, ничего не излучающий. Он поблагодарил Меньшикова за доставленное сегодня удовольствие. «Я даже не заснул, как обычно, – признался олигарх. – Вы, Олег, уносите нас в прекрасное, фантастическое царство, где мы забываем, насколько мерзка жизнь… – тут Березовский саркастически и скорбно засмеялся. – Вы даже не представляете, насколько она мерзкая, эта жизнь…» И он выдержал хорошую артистическую паузу, чтобы мы представили, насколько мерзка жизнь.

Впервые за весь вечер я почувствовала раздражение. «Может, это именно ваша жизнь мерзка?» – хотелось мне спросить у Бориса Абрамовича. Я архаична и не люблю, когда стреляют в солнце, плюют в воду и обзывают жизнь. В тот день я была весела и счастлива. «Горе от ума» с Меньшиковым я, бедняжка, смотрела пятый раз…

Я вспоминаю, как в восьмидесятых, учась на театроведческом факультете, придумала фантомную писательницу по имени Аграфена Свистунова и сочиняла для местной стенгазеты разные интервью от ее имени. Например, ее спрашивали: «Аграфена Ивановна, а вы страдали при советской власти, в эпоху застоя?», на что моя девушка отвечала: «Да, конечно, страдала. Молодой человек, на которого я рассчитывала, на мне не женился, а женился совсем другой, на которого я, признаться, совсем не рассчитывала». Вот и про девяностые годы я могу сказать: это для меня годы личной, собственной, никому, кроме Бога, не подотчетной, свободной жизни. С множеством страданий и радостей, с потерями и обретениями. И, рассуждая про эти годы, про их вкус и цвет, надо понимать – для каждого человека, для каждой семьи тут своя история.

История того, как мы распорядились дарами – например, свободой слова, которая реально была нешуточной, свободой передвижения и свободой зарабатывать, личным временем, своими талантами, у кого они были. С меня же на Божьем суде не спросят ни за Ельцина, ни за Березовского. С меня спросят за меня.

В 1990 году родила я ребенка Николая. Это был занятный год. Зарплаты стали расти, а «промтовары» (так в СССР назывались все несъедобные вещи) исчезать. Народ бегал по магазинам и скупал всё – отрезы тканей, постельное белье, драгметаллы, посуду. Я, помнится, тоже решила принять участие в общем процессе. Деньги были. Я купила ярко-красный кооперативный джемпер с люрексом, обтянутую бархатом брошку с розочками в дивном мещанском стиле и полотенце с множеством цветных полосочек. Все эти вещи живы до сих пор. Не то чтобы я была непрактична, как чокнутый профессор, – я вела свой корабль довольно уверенной рукой. Другое: какое-то дурацкое, необъяснимое чувство, что «а, пустяки, обойдется». Дал Бог ротик, даст и кусочек. Проживем!

Тем более у меня была такая роскошь, как живой собственный муж, и муж шевелился, зарабатывал – в 1992 году мы меняем квартиру. Блочную распашонку на первом этаже в Купчине – на трехкомнатную (фактически четырехкомнатную) на Петроградской стороне, доплата три тысячи долларов всего. Пару лет квартира стоит как игрушечка, потом начинается обвал – последние пионеры, что мы понимаем в ремонтах? Да что мы все вообще понимаем в том, как теперь жить, в этой самой свободной России?

Я – мать, жена, у меня двое детей на руках, мальчики. Замуж я вышла в 1988 году, в солидном уже возрасте – мне было 29 лет. Стало быть, разбойничьи девяностые – мое золотое время. Я ничем не болею вообще, только толстею потихоньку. Мне повезло, я знаю – я из меньшинства, из тех, кто живет по своей воле, и в силу особенностей своей личности я остро и, может быть, чрезмерно переживаю жизнь всем чувственным аппаратом. Поэтому наиболее адекватно передала бы мои переживания какая-нибудь песенка, где в куплете тоска зеленая, а в припеве – бешеное веселье.

Один за другим уходят «отцы», покровители, помощники, те, кто заботился, пестовал, бескорыстно тратил время. В 1996 году умирает мой драгоценный учитель, Евгений Соломонович Калмановский, оригинальный мыслитель, театровед и писатель. В этом же году – Анатолий Яковлевич Альтшуллер, возглавлявший сектор источниковедения в Российском институте истории искусств, где я тогда работала. 1999 год уносит родного папу, Владимира Евгеньевича. «Сережа, – сказала я как-то мужу в тоске. – Смотри, мы остаемся за старших, а какие из нас на хрен старшие?!» Некому жаловаться. Некогда плакать. Надо заполнять огромную пустоту, русскую дырку, заполнять ее собой, своим дыханием, словами, письмами, страстями, делами, мыслями, песнями – иначе она сожрет тебя. Пока о свободе только мечтали, не могли разглядеть в цветном тумане ее другого лица – вызывающего тоску и страх. В общей русской судьбе – все злило, мучило, оттого что – не исправить, не повлиять. И надо с этим жить, с этим и с этими – с людьми с этими, бок о бок. А они такие противные, Господи! А других нету, вот как.

Все, что выползло и раскорячилось на русской дороге в девяностых, – выползло из-под черепа рожденных в тридцатых-восьмидесятых. Гигантская проекция всех скрытых комплексов советского человека, фантасмагорическая реализация грез «начальников» и полная сбыча мечт бывшей «сферы обслуживания». Их домики, их песенки, их киношка, их мораль, их вкусы вообще. К сожалению, это мусор. К сожалению, потому что мещанский стиль может давать эстетически ценные плоды, но обывательский угар девяностых оказался бесплоден. Подвел излишний размах, русский беспредел. Фикус хорош в горшке, на окошке домика. Фикус, отлитый в бронзе, двадцати метров вышиной, стоящий на главной площади городка, решительно нехорош. Обыватель, вырвавшись на свободу, потерял уют, меру, цель (затаиться и выжить), потерял место в иерархии. Потому что больше не было иерархии. Плевать ему было на Родину вообще. Это отдельные публицисты, верные пациенты доктора Чехова, волновались о том о сем. А люди посмеивались в усы и прибирали, что где плохо лежало. А запустение России продолжалось. К руинам русской православной цивилизации стали добавляться руины русской советской. Неужели я дожила до обратите внимание – перед вами остатки пионерского лагеря, невероятно. Не может быть. Я не любила яркие, фасадные приметы советского строя – лозунги, плакаты, статуи, демонстрации. Это был кислый, неуклюжий дизайн, выполненный циничными мастерами без задора, скучно и аляповато. Но другие, не фасадные, а реальные ценности исчезающей советской цивилизации было жаль отчаянно – действительную грамотность, «книжность» населения, тип человека-правдолюбца, поучительный, чистый кинематограф, реалистический, жизнепо-добный театр… При этом было очень приятно познакомиться с продуктами, которые явились на Русь дружной вереницей, от авокадо до яиц перепелиных. Началось великое соитие с товарами и услугами. Материя взяла реванш. Дух потеснился – а сочетать и то и другое мы пока не умеем. Мы, в сущности, варвары, ужасно неловкие, косолапые. Или авокадо, или в библиотеку – а так, чтоб вместе?! Как это?!

Ну, бог с нами. Я все хотела дописаться до Бога, мудрствовала о Боге. В 1995 году совершила каторжный, монастырский труд: завершила исследование «Бог в творчестве А.Н. Островского». Четыре авторских листа и приложение. В приложении была таблица – я подсчитала, сколько раз в каждой пьесе Островского упоминается «Бог». Три месяца жизни, ни капли алкоголя. В июле этого же года довелось мне креститься – и самым чудесным образом.

Никита Михалков вывозил часть гостей Московского фестиваля на Волгу, к Макарьевскому монастырю. Веселый самолет, набитый именитыми гостями, среди которых красовался и сам Ричард Гир, тогда слывший звездой, прибыл в Нижний Новгород. Нас покормили и погрузили на корабль, который всю ночь болтался по Волге, изображая далекое путешествие, – на самом деле до монастыря от города плыть около двух часов. Все мероприятия с Никитой Сергеевичем напоминают «день сурка», включающий обязательные элементы – казачьи песни, возлияния, соло про шмеля. Это хорошо, напоминает вечность, пиры богов. Там тоже нет ничего нового. Вот, значит, мы веселились всю ночь, а утром приплыли к Макарию на Желтых Водах. И пошли под шатры, где разливали уху в деревянные миски, и опять запел казачий хор. И тут муж Сережа вдруг спросил: «Матушка, а ты креститься не хочешь?» Пошел, пошептался что-то с Лидией Федосеевой-Шукшиной, с матушкой-настоятельницей – и взяли и окрестили меня, в монастыре, в воскресенье! Долго, подробно, как по чину следует. И в желтой – действительно – местной воде искупали меня. Чуть на свой пароход я не опоздала – но матушка-настоятельница замахала платком, и корабль вернулся. Грянуло солнце с неба, а по трансляции громыхал шаляпинский бас. Передо мной расстилалась Волга, за спиной был родной монастырь. Я глотала холодное сладкое шампанское и плакала. Моя Россия, ты не оставила меня, ты здесь, ты со мной.

Чудо чистой Божьей жизни невыносимым счастьем обжигало сердце.

2004

Особенности русского ума

Название моей статьи – это название цикла лекций великого Ивана Павлова. Пытливый академик однажды на свой страх и риск огласил открытые им особенности национального разума. А риск был немаленький, поскольку на русском свете стояли времена массовых репрессий (тридцатые годы двадцатого века). Иван Петрович, однако, уцелел, хотя делал время от времени заявления беспримерные. Что, дескать, он не только собачек, но даже лягушек бы пожалел для опытов, которые коммунисты ставят над людьми. К русскому уму он отнесся также критически.

По мнению Павлова, ему (русскому уму) свойственна особенность, которую можно описать в терминах автовождения, – длинный тормозной путь. То есть если русский человек во что-то въехал, в какую-то идею, в какое-то убеждение, то ему очень трудно из этой идеи и убеждения вырулить. Ему не остановиться, хоть бы даже он и чуял подвижной русской душой, что остановиться надо бы. Поэтому история русских убеждений так часто обращается в историю русских заблуждений.

Скорее всего, бешеный старикан прав. Но нет ли у русского ума и еще каких-нибудь особенностей? Я решила набросать их краткий список.

1. «Маленькие хитрости»

Так назывался в свое время раздел журнала «Наука и жизнь», в котором читатели делились разными мелкими изобретениями. Это была фантастика! Люди выказывали потрясающую гибкость и невероятную изощренность ума – но в решении проблем, которых в нормальном налаженном быту не бывает. То есть сила ума шла на то, чтобы безумную действительность, где любая бытовая мелочь – дикая проблема, так отрихтовать своими «маленькими хитростями», чтоб она сделалась хотя бы немного пригодной для жизни. Это направление «русского ума» энергично развивается и в наши дни, но, к сожалению, в основном по руслу жульничества. (Я знаю, к примеру, человека, придумавшего гениальный способ деформации показаний электросчетчика с помощью обычной шпильки для волос.)

2. «Скепсис как оптика»

Наши люди, которых история отымела по полной программе, ко всему настроены внешне скептически, даже к рассказам экскурсовода. На физиономиях большинства наших туристов, скажем, никогда не появится выражение доверчивого счастья, если им скажут – вот, посмотрите, справа Дворец дожей. «Дворец дожей? Ну-ну, – читается на их лицах. – Хм-хм, посмотрим, что за Дворец дожей такой». Может, внутри у них все от счастья и дрожит – но разум настроен на сугубо критическое отношение к реальности. Если вы скажете нашему человеку – вот, это хороший фильм, он получил «Оскара», наш человек твердо скажет: «Мало ли за что у них там „Оскаров“ дают. Посмотреть надо». Если вы станете утверждать, что такой-то человек очень умен, девять из десяти ответят вам: «Не знаю, не знаю. Я от него ничего умного не слышал». Скепсис надет на ум нашего человека, как очки, – потому что без скепсиса наш человек, как близорукий без очков, чувствует себя неуверенно.

3. «Истина далеко»

В иерархии свойств интеллекта ум практический, решающий непосредственные житейские задачи, ценится невысоко. «Смекалка» есть у многих, а надуть ближнего вообще умеет каждый второй. Поэтому в негласном почете все отвлеченное, неприкладное, метафизическое. Истина высоко и далеко, рядом ее быть не может. Русский ум редко ищет истину, так сказать, по месту прописки – нет, ему обязательно подавай Гималаи, йогов, Шамбалу, заброшенный монастырь, таинственный остров в океане, дебри Африки, мексиканский кактус, тоталитарные секты и французских интеллектуалов.

4. «Тютелька в тютельку»

Русский ум копирует любые чужие формы жизни один в один, тютелька в тютельку – но только формы. Прошу обратить внимание – за пятнадцать лет реформ мы скопировали ВЕСЬ антураж западного мира, от политики, банкоматов и казино до мобильных телефонов, кредитных карт и стриптиз-баров. Эта странная, призрачная, фантасмагорическая копия наполнена, однако, принципиально иным, нежели в западном мире, содержанием. Именно это гениальное свойство буквального копирования формы и привлекает, и пугает просвещенных иноземцев в русском уме.

Итак, что получается? Чтобы справиться с жизнью, русский ум постоянно копирует некие формы, но не может их присвоить, и жизнь остается чужой и трудной. Тогда приходится применять «маленькие хитрости», сохраняя защитный скептический вид. Ведь кругом одни обманы, а истина где-то далеко! Однако, напав на след истины, русский ум включает «длинный тормозной путь» и обратно ему уже не выехать…

Веселая картинка.

2007

Россия без страха и стыда

То, что новый фильм режиссера Александра Рогожкина («Кукушка», «Особенности национальной охотырыбалки», «Блокпост», «Перегон») под названием «Игра» вряд ли чем-то обогатил искусство кино, слишком очевидно. Фильмы, относящиеся к искусству кино, сейчас не выходят в прокат, их не заказывает российский футбольный союз, им не способствует Первый канал телевидения. Их вообще в природе почти что нет. Туда, в широкий прокат, в полном соответствии с теорией Дарвина, может пробиться лишь самый сильный, самый наглый, самый бесстыжий, самый понятный подростковому уму. (Поскольку остальные категории населения в кино не ходят – очень уж противно сидеть в зале среди звенящих мобильников и хруста попкорна.)

Вот и Рогожкин снял такое кино – не от души, а по заказу. Устал, наверное, маяться со своим авторским кинематографом. Ведь на самые заветные свои мечты он найти денег никак не мог. Нереализованные сценарии Александр Рогожкин пару лет назад даже собрал в книгу («Своя чужая жизнь»), так их много набралось.

Да, кинематографисты зависят от больших денежных масс, и с этим ничего не поделаешь. Нереалистичным прожектерством было бы требовать от них всех кристальной честности и повышенной совестливости. Им нужны деньги для работы, и это прежде всего! Да, раньше был какой-то волшебный папа, и он проплачивал авторское кино во всем мире, и развелось тогда немерено всяких там Висконтей, Феллиней и Тарковских. Но с этим уже покончено. Новая Россия, которая заказывает кино, – это Россия Газпрома, Россия самодовольных менеджеров, Россия для немногих, бестрепетно сметающая все остатки социализма, а с ними и авторское кино. И она не собирается платить за трезвый социальный анализ или творческие подвиги одиноких душ. Она проплачивает только «позитив». (То есть по-русски говоря – ложь, фальшь.) В этом «позитивном» кино даже А.С. Пушкин стал высоким, симпатичным брюнетом (картина «1814»). Что уж говорить о России будущего, которая на своей территории проводит мировой финал по футболу. Тут вообще нет никаких социальных проблем или личных драм – рогожкинский фильм в точности повторяет стилистику сталинского кино конца сороковых годов. Где шла борьба хорошего с еще лучшим, девушки с косичками хлопали ресницами и взлетали, а отдельные недостатки искоренялись прямо в кадре.

Весь антураж картины – глянцевый, богатый, энергичный (действие происходит на тренировочной базе и на стадионе). Дорогая спортивная форма, дорогие машины, никаких социальных конфликтов, все объединены вокруг желанной победы. Даже такая вражина, как дорожный инспектор, оказывается чудесным фанатом, на досуге сочиняющим речовки. Вот национальная идея – футбол, победа в футболе. Ведь футбол может объединить всех в экстазе, а массовый экстаз – это заветная русская мечта. Вождь ли это на трибуне воздвигается, предводитель секты творит чудеса или юноши бегают с мечами, какая разница! Главное – ура! Да здравствует! Вперед, Россия! Вперед! Вьются по ветру триколоры, жарко ревет многоголовый дракон стадиона…

Однако сама игра в картине «Игра» не показана. Режиссер собрал разные байки вокруг и около темы футбола, в привычной анекдотически-фольклорной манере. Как всегда, у Рогожкина нет одного главного героя, но есть группа героев. Здесь это жуликоватый администратор нашей сборной М.Д. Звонов, он же главный «отдельный недостаток» (Ю. Степанов), юная блондинка, она же уборщица-филолог, изучающая язык новой России (Л. Львова), туповатый, но чистый сердцем охранник Коля (А. Волобуев) и другие лица. Кстати, победа России в финале достигается не столько сознательными усилиями воли и мастерства, сколько нелепым, доморощенным колдовством. Представляю, с какой брезгливостью посмотрели бы эту картину в Англии, на родине футбола! Массажист (А. Ваха) тайком плюет в ботинки форварда, его спившийся предшественник (А. Булдаков) вообще, будучи грамотно напоенным по правильной схеме, предсказывает результаты любого матча, двое мальчиков из интерната для детей с умственными отклонениями оказываются способными стопудово забить с углового… Прохиндей Звонов, напоив предсказателя, узнаёт результат – это «3:4 по пенальти» – и ставит огромные деньги. Но ирония судьбы в том, что это 3:4 в пользу России, а не наоборот, как подумал было корыстный администратор. Вот так вот, в Россию надо верить, а кто не верит, тому санитаров с носилками!

Сюжета, как всегда у Рогожкина, нет, есть только объединяющая ситуация, но беда в том, что нет ни характеров, ни стиля, ни атмосферы.

И такое впечатление, что оборвана и ниточка связи режиссера с дыханием народа. Потому что по заказу можно снять историческое кино на патриотическую тему, это уж изначально такой жанр мертвецкий, в него, как в могилу, легко влезть. А комедий по заказу не бывает! И когда герои картины «Игра» мчат по газпромовской Москве в желтом кабриолете за полмиллиона долларов под кретинскую бездарную музыку (точнее будет назвать эти звуки «аудио-дизайн»), вспоминаешь другой, чудесный мир, который когда-то открыл нам режиссер. Где медведи ходили к людям в гости и пили водку на природе, русалки хохотали в камышах, и деньги не имели верховной власти, и русские познавали истину и умели смеяться сами над собой.

А теперь получилось неживое кино – чучело, а не кино. Жалко Рогожкина. Если теперь и угрюмого, твердокаменного Балабанова бесы соблазнят на глянцевое позитивное кино о светлом ближайшем будущем России (где каждый год полмиллиона мужчин умирает только от алкоголизма) – ну, беда! Прямо хоть уходи из критики! Мне же Первый канал еще не приплачивает, чтоб я умирала от счастья при виде его продукции.

Иначе, друзья читатели, вы без труда бы об этом догадались.

2008

Светлая Русь с зелеными волосами

Как известно, хороших писателей не бывает, а бывают хорошие книги. Тут я прочла одну такую хорошую книгу – поэтически бессвязное и патриотически насыщенное повествование Натальи Ключаревой «Россия: общий вагон».

С его обложки глядит на читателя потрет некой продвинутой, прогрессивной девахи с раскрашенным лицом и зелеными волосами. Ну, этим нас не проймешь. Мы в перестройку и не такое видали на девичьих и юношеских лицах. Юноши уж давно свинтили из этого света большими толпами, а модные перестроечные девахи и сейчас кое-где попадаются, спившись вчистую.

(Не знаю отчего, но модные девчонки всегда спиваются…)

«Россия: общий вагон» я изучала в пригородной электричке и констатировала про себя: со времен Некрасова, печалившегося, что русский народ своих героев не знает, не несет с базара Белинского и Гоголя сущеглупый холоп, – ничего принципиально не изменилось. Вокруг меня читали газеты с кроссвордами и даже не Маринину – Юлию Шилову. Грызли мороженое. С удовольствием, для порядка вначале глянув на коробейника с хорошо выделанной суровостью, покупали всякое мелкое дерьмецо. Люди были безвкусно и бездарно, но зажиточно и чисто одеты. За окном все сто километров, пока я ехала, расстилались мирные картины – поля, перелески, домишки. Виднелись кое-какие руины советской цивилизации, проржавевшие остовы неведомых зданий, но уверенно вздымал драконовы головы и дорогой новодел.

А между тем из книги «Россия: общий вагон» вставала душераздирающая картина умирающей страны. В брошенных шахтерских поселках выли собаки, голодные чахоточные вылезали из больниц на волю. Сытые злобные власти мучили несчастных погибающих стариков, которые в последнем приступе отчаяния шли маршем на столицу. Искренние и смелые юные революционеры и присоединившиеся к ним девушки с зелеными волосами пытались исправить картину мира. Продвинутые преподаватели читали своим ученикам Генри Миллера и Ги Дебора. Все это, обильно приправленное восклицательными знаками, воспринималось легко и с удовольствием, особенно когда я купила мороженое с названием, которое годилось бы для моего автопортрета, – «Бодрая корова» – и под его благодетельным влиянием перестала жалеть, что взяла в дорогу Ключареву, а не таинственную Шилову.

Цветистый, с явными пятнами одаренности текст начал меня дико раздражать своей очень уж бесхитростной идейной простотой. Юные герои ходят по России и сочувствуют, а толстые дяденьки ездят в машинах и гребут под себя. Нас ведь уже покупали на это в прошлом веке занятные бесы по имени «большевики», может, хватит?

Видимо, лживая официальная идеология порождает могучую, но тоже сомнительную реакцию. Разожравшиеся па-пики и мамики гудят, что все хорошо, – а злые дети, особенно после пьянки или приема в кровь разных химических смесей, вопят, что все плохо.

А все ни плохо, ни хорошо. Все сложно, потому что чертовски сложен этот мир, как бы это ни раздражало девушек с зелеными волосами. От папиков и мамиков тошнит, это факт. Но если судьбы мира возьмут в свои руки девушки с зелеными волосами, годы правления жирных папиков покажутся нам раем на земле. Жутко даже представить, что бы это было!

Наверное, для начала юные революционеры и девушки с зелеными волосами прикажут, чтоб всем старикам дали пенсию тысяч в двадцать рублей. Когда им начнут объяснять, что это невозможно, они прикажут казнить сук-экономистов. Впрочем, старики скоро будут забыты. Революционеры раздадут казну, опустошат запасы, потому что не надо ничего копить, а надо гулять по земляничным полянам, разрешат курить траву, отменят все экзамены в школах да и сами школы заодно, распустят армию и гадов из ФСБ, МВД и ГИБДД, после чего России придет не выдуманный в прогрессивных книжках, а самый настоящий конец.

Нет, нет. Начальник должен быть тихим, скучным, хитрым, жадным, здравомыслящим, лучше всего без всяких волос вообще. Такого еще можно как-то воспитать, устыдить, испугать, приручить. А этих, с зелеными волосами, – никогда. Они, по их мнению, всегда правы, и их дело святое. Вот такие вот красавцы, студенты из Сорбонны Пол Пот и Йенг Сари, в родной Камбодже треть населения съели!

Не, не хочу. Пускай сидят в своей резервации под названием «революционная проза» и получают литературные премии.

Пока они там, можно жить спокойно. Светлая Русь с зелеными волосами еще далеко.

2008

РАЗГОВОР В ПОЛЬЗУ ВЕЧНОСТИ

Он, Она, Оно и Они

Он – режиссер драматического театра

Она – актерактриса

Оно – искусство театра

Они – зрителикритики

Предупреждение автора: эта статья состоит из преувеличений, натяжек и домыслов. Она принципиально неверна.

Когда все понимают, что Он появился, возник и стал быть, уже поздно. Он неотменим, как гроза или проникающая радиация. Точнее – смесь того и другого, не встречающаяся в природе, но часто встречающаяся в мире искусств. В мире искусств, как мы знаем, в основном обитают люди, редко встречающиеся в природе.

Противостоять Ему невозможно и бессмысленно: на сегодня Он единственный, кто знает, как делать театр. И Он его делает. Это Он вращает колесо сансары, и Она выходит на сцену, Они, любимые, заполняют зал, Они, нелюбимые, пишут свои измышления, и Оно – продолжается.

Разумеется, Он – монстр. При этом психика Его может быть признана одной из самых устойчивых среди профессионалов искусства. За редчайшими исключениями, Он не спивается и не кончает с собой. Многолетнее пребывание в состоянии блэкаута (полного затмения) не является препятствием к постановке спектаклей и руководству театром. Вообще, как правило, некие мглистые чары, ползучие туманы Броккена окутывают Его жизнь.

Февраль 1999 года. Я иду в Театр имени Моссовета на спектакль «Горе от ума» в постановке Олега Меньшикова – нашего принца Грезы, решившего взобраться на упомянутый Броккен. Прохожу мимо Театра Сатиры. Надпись на фронтоне театра гласит, что его руководитель – Валентин Плучек. Тот самый Плучек, что дебютировал в мейерхольдовском «Ревизоре»…

Наверное, это – идеальная матрица судьбы всякого Его: получить в полное владение кусок жилого пространства, которым позволено править до поры, пока смерть не разлучит. Его смерть, однако, уносит с собою всякий смысл существования подвластного Ему пространства. Когда Он умирает, то труппе театра следовало бы, наподобие верных жен индийских раджей, лечь в могилу вместе с ним. Они по слабости натуры этого не делают. Начинается существование в мире теней. Они ждут другого Его – того, кто в силах вдохнуть новую жизнь в их призрачные силуэты. Но Он, настоящий, прирожденный Он, избегает призраков с отягченной наследственностью (жизнь в царстве предыдущего Его) – Ему нужные свежие, румяные лица, глаза, блестящие от энтузиастических надежд, крупный запас золотой веры… Это не дохлая романтика, а будни театра. «О нет, так жить нельзя – но любят не иначе!» – воскликнул Альфред де Мюссе по другому, конечно, поводу. На Броккене вообще не жалуют скептиков, тыкающих пальцем в туманы и интересующихся: «А это у вас что? А это вы к чему?» При виде этих несносных, но, хвала Аллаху, редких персонажей Его глаза подергиваются холодом и печалью. Ему нужна подлинная нежность – она и есть понимание. Ему трудно. Ему всегда трудно. Ему нужны верные люди. Ему всегда нужны верные люди. Если вокруг Него сто верных людей – Он никогда не упустит случая прикупить сто первого (не деньгами – что вы! Взглядом. Тем неописуемым взглядом, которым женщины в поиске притягивают потенциальных любовников). Это нужно Ему, когда Он – Скиталец, но тем нужнее это Ему, когда Он – уже Сиделец. Для превращения Его-Скитальца в Его-Сидельца требуется известный бег времени. Если этого превращения не происходит, Скиталец растворяется в информационном поле Земли или иным образом гибнет. Обращение Скитальца в Сидельца должно произойти до пятидесятилетнего рубежа его биографии, иначе оно будет слишком болезненным. Главное осуществляемое Им дело – проведение в жизнь акта единоличного хотения. Когда мы читаем или слышим информацию о том, что режиссер Н. поставил такую-то пиэсу, то относимся к сообщению с тем же эпическим спокойствием, с каким древние греки воспринимали деяния древнего греческого рока. Ни удивления, ни восторга, ни тревожных вопросов. Поставил – значит, так тому и быть. Почему поставил эту пиэсу, а не другую – та кой темы даже и не возникает в уме. Никто не сопровождает деяние режиссера э На неуместными восклицаниями типа «Вот те раз!», «Да зачем это?» или «Ой, не к добру оно все…» Реакция одна и может быть описана так: «Поставил, значит? Угм. А кто видел? Р.Д. хвалит? Ну, этому я не верю. М.Д. не нравится? А О.С.? Угм. Может, посмотреть, что ли…» (Если в инициалах вы угадываете имена известных критиков, то не беспокойтесь – у каждого зрителя свои Р.Д., М.Д. и О.С.)

Он – в любой стране Он. И в любой стране Его слава никак не связана с Его реальными способностями к воспроизводству театра. Некоторые называют это талантом. Я думаю, употребление данного термина излишне. Оно поведет нас ложной тропой предпочтений и вкусовщины. Я лучше приведу яркий, убедительный пример.

На свете давно существует режиссер Петер Штайн. Он, кажется, немец. Питает слабость к русской театральной культуре и русским актерам, что, учитывая его национальность, простительно. Он обладает давней мифической славой, сложенной без нашей помощи и потому, конечно, подозрительной. У него «есть имя». Словосочетание «Штайн тире великий режиссер» введено в файл «современный театр» информационного поля Земли. Поэтому тридцать тысяч курьеров занимаются историей того, как он ставит пиэсу «Гамлет» с русскими актерами. Гамлет поручен Евгению Миронову. Способный и милый тридцатидвухлетний юноша, на которого ирония судьбы взвалила миссию исполняющего обязанности великого актера, но который им не является, незрел для этой роли, если понимать ее буквально – как лучшую трагическую роль всех времен и народов. Оставалась, правда, надежда, что режиссером выстроена концептуальная клетка, где будет размещен именно этот актер с именно этой индивидуальностью, как это сделал для своего Гамлета, скажем, Някрошюс. Надежда умерла последней. На цирковой арене (в Санкт-Петербурге спектакль играли в помещении цирка на Фонтанке) актеры в темпе, но без ритмов гнали голый сюжет, снабженный кое-какими трюками. Гамлет играл на саксофоне, Офелия – на электрогитаре (оба – плохо). Страстная мечта о том, что я более не увижу рыжеволосых мрачно-эротических Гертруд и босоногих Офелий с распущенными волосами в белых рубашках, рухнула… Правда, на Офелии были белые носочки. Возможно, оригинальность сей детали принадлежала Штайну, возможно – модельеру Тому Клайму, чья «осенняя коллекция» использовалась в спектакле. Коварная любовь Штайна к русским актерам заключалась в том, что он предоставил их самим себе, не сочинив ни одного внятного образа. Тем не менее спектакль явился крупной и внятной ньюс, отрапортованной в СМК и отрецензированной в СМИ. Словосочетание «Штайн тире великий режиссер поставил „Гамлета“ тире это спорно надо смотреть» опять попало в файл «современный театр»… Это я так долго изъясняю простую мысль: способность к сочинению занятной, изобретательной и разнообразной ткани театрального спектакля не находится ни в какой связи с авторитетом, славой и влиянием режиссера…

Самый ослепительный и пламенный период в Его жизни – это когда Он, будучи активным Скитальцем, вызывает у современников мысль, что пора, пора Ему стать Сидельцем. В этот период на Нем практически нет пятен. Он доброжелателен, открыт к диалогу, остроумен, своеобразен, обожает актеров, честно и прямо глядит в глаза драматургам и даже не прочь подружиться с критиками. Теплый ветер приближающейся славы надувает паруса его одинокого корабля. Он всерьез думает о смысле и значении театрального искусства. Лично посещает библиотеку (О, как скоро все это минет! И отобранные книги будут носить Ему специальные люди!). Он, конечно, обидчив, как дитя, – так говорят любящие Его. Он раним. Его надо оберегать и защищать. Груба жизнь. Талант – это редкость. Профессия: режиссер. Репетиция – любовь моя. Его странствующее кометоподобное «я» еще не раздулось до размеров демонической микровселенной. Картина мира, конечно, уже деформирована в сознании, но до аутизма далеко. Это Гамлет эпохи Виттенберга. Отелло, не встревоженный разными там Ягами. И Оно, бывает, что и заглядывает к Нему на огонек. И как искренне, как весело Он смеется над дутыми репутациями, как забавен Ему страстный и мучительный труд по удержанию авторитета! Он легок, точно шварцевский Ланцелот…

Идеалист Шварц не дописал своего «Дракона». Подлинная драма состоялась бы тогда, когда Драконом сделался бы сам странствующий рыцарь Ланцелот. Когда он лично принялся бы, во имя исправления, ломать и корежить души жителей города.

Драматический театр не имеет строгих канонов и обладает весьма смутной памятью традиций. Если какому-нибудь дирижеру поручается руководить каким-нибудь оркестром, и он задумал сделать, к примеру, вечер Моцарта, ему не придет в голову играть сего композитора через две строчки на третью, упразднить виолончели, добавить десять гобоев, одеть первые скрипки в костюмы индейцев, а между тактами стрелять из хлопушек по зрителям, предложив им вдобавок хором подпеть. Что касается Его, то никому сегодня не положено обсуждать Его творчество с точки зрения соответствия чему бы то ни было. Он ужасающе свободен. Он пленительно свободен. Ребенку дают чистый лист бумаги и говорят: «Нарисуй, что хочешь», – Он, пожалуй, свободен в такой же степени. За исключением того, что каракули ребенка, какими бы милыми они ни были, никто не отправит моментально в артгалерею как образец современного искусства, не станет всерьез анализировать и трактовать. Свобода одного человека в ограниченном пространстве, заполненном другими, и притом подчиненными ему, людьми – это неминуемый, арифметический, автоматически неизбежный деспотизм. Воспитание, образование, легкость характера и юмор – если Он ими обладает – могут смягчить его. Существует же Роберт Стуруа, который, в добавление ко всем достоинствам, из инстинктивного душевного здоровья продолжает жизнь Скитальца, будучи давним и закоренелым Сидельцем. Изъяны психики, самовлюбленность, невоспитанность и корысть усугубляют ситуацию, как правило, много лет развивающуюся под спудом, вне огласки. В случае возникающих ЧП всё всплывает, поражая количеством грязи, ненависти и полной невозможностью докопаться до сути и понять, где правда. Когда житуха театрального микромирка становится достоянием общественности, единственным нормальным впечатлением от нее является впечатление картины тяжелобольных, дерущихся у постели умирающего. Можно заметить мне, что я описываю положение дел стационарного театра, а в антрепризах дело обстоит иначе. Во-первых, почти всякий Он, занимающийся антрепризами, нацеливается в будущем на театр (если Он – действительно Он, а не актер, принявший Его судьбу от безнадежности). Во-вторых, если упомянутая свалка тяжелобольных происходит на воздухе, больные приглашены специально, а не живут в доме десятилетиями, и длится она спонтанно и недолго, суть происходящего меняется, но не кардинально. Когда обыкновенный человек, обладающий определенной биографией, внешностью, психикой, ограниченным набором способностей, моделирует – или вписывается в модель бытия, где он есть замена Бога и царя, это не может не быть драмой – или фарсом. Или и тем и другим одновременно. Помнить о том, что эта модель всего лишь одна из тысяч, что существует огромный сложный мир, где Он, игрушечный Бог и царь, – раб и червь, Он органически не может. Тогда Он лишится энергии и усомнится в своей свободе. Он перестанет быть – и наш театр в его нынешнем состоянии тоже перестанет быть.

Ни один тиран еще не приходил к власти, заявляя, что он тиран и собирается исключительно тиранствовать. Он приходил как благодетель, мечтающий о тотальном и непременном процветании всего, что способно расцвести. Режиссура появилась – как всеобъемлющее единоличное волеизъявление, – чтобы вывести искусство театра к новым рубежам совершенства. Чтобы соразмерить, гармонизировать и развить все элементы театра для его же блага. Гипертрофия единоличной воли привела к тому, к чему только и могла привести, – театр размножился количественно (свобода воли – сокрушительный соблазн, чрезвычайно привлекательный для мужчин в принципе) и распался на сумму одиноких молекул. Есть музыка, есть живопись, но театра – нет. Существует театр Захарова плюс театр Любимова плюс театр Фоменко плюс театр Виктюка плюс театр Фокина плюс театр Яновской плюс театр Додина плюс театр Тютькина плюс театр Пупкина… Пупкин преобладает. В каждый из этих театров мы входим, обреченные судить художника по законам, им самим над собою признанным, но никто этих законов нам объяснять не собирается. Догадайся, мол, сама. Любой поход в современный театр – езда в незнаемое. Вот иду на спектакль Владимира Мирзоева. У него «есть имя» – в пределах Москвы. В умах просвещенной публики открыт бледный, но читаемый файл «Владимир Мирзоев – современный экспериментальный режиссер». Правда, большинство зрителей опираются на другие подпорки. Типа «Сергей Маковецкий – хороший актер». Одна зрительница объясняла другой свой поход на спектакль «Амфитрион» Мирзоева-Мольера следующим образом: «там написано – комедия». То есть ее файл гласил: «комедия – это когда смешно и не скучно». Творческая воля режиссера Мирзоева опровергла все эти жалкие файлы – никоим образом нельзя было поверить, что «Амфитрион» Мольера – комедия, а Сергей Маковецкий – хороший актер. Вместо кривляющихся в произвольном рисунке актеров могли быть любые другие, вместо Мольера – кто угодно. Режиссер, на свой лад, был вдохновенен и, так сказать, говорлив – но его язык был известен только ему самому и тем немногим интерпретаторам из театроведов, что умеют, вследствие особых способностей ума, дешифровать любую абракадабру. Почему, к примеру, во время объяснения с Алкменой, Амфитрион, тарахтя текст, размеренно заворачивает ее в рулон холста? Потому что современный театр ищет средства выразительности. Почему невнятен предельно четкий мольеровский сюжет? Потому что автор спектакля – режиссер, а он создает свой творческий мир. Это права, которые не обсуждаются, они давно завоеваны и подлежат воспроизводству все новыми и новыми силами. Вот приехал юноша в столицу и поступил учиться на режиссера. И он читает книжку «Режиссер Мейерхольд». И узнает из книжки, что Мейерхольд ставил в основном что хотел, переделывал пьесы как ему было угодно, актеры его слушались беспрекословно или уходили, жена что требовала, то и играла, зритель валил валом, критики писали беспрерывно, а слава росла и вырывалась за пределы отечества. Правда, Мейерхольд был гений – так что за беда! Кто может запретить человеку надеяться, что он тоже молодец. Правда, Мейерхольд обладал исключительным актерским талантом. Но ведь это сегодня для режиссера необязательно. Правда, Мейерхольд был образован и дружил с выдающимися людьми своего века. Но и я образуюсь, думает юноша, а мои приятели могут со временем оказаться выдающимися людьми…

Да. Это – непременное условие. Всякий Он – гений. Когда Он перестает верить в это, Он – конченый человек. Он прекращает быть Мейерхольдом.

Мейерхольд – отец почти всего нашего современного театра отнюдь не потому, что этот театр следует его методам, открытиям или копирует его решения. Мейерхольд создал модель режиссерской личности и режиссерского поведения, которые были восприняты и воспроизведены – ну конечно, в куда более слабом, разжиженном виде – десятками молодых людей, желающими делать театр. Обаяние Мейерхольда в сравнении с 1960-ми годами ничуть не померкло и в годы 1990-е. Сказка его судьбы – одно из выдающихся романтических произведений русской жизни. Сыграв в единственном и неповторимом русском спектакле «Чайка» не кого-нибудь, а Треплева, он покидает учителей. Лучший ученик (за актерское мастерство, как помнится, Мейерхольд получил у Немировича-Данченко пять с плюсом) уходит от учителя: воля к самостоятельности, к свободе ведет его к новым берегам, где все лучезарно и сказочно, все в романтических светотенях – оглушительные провалы и головокружительные успехи, лица любимых актрис, взаимоотношения с революцией, драматургами и властями. Театр его называется ТИМ – театр имени Мейерхольда – это при жизни своего создателя. Мейерхольд, на свой экстремистский лад, был правдив и откровенен. На многих современных театрах стоило бы написать имена их главных режиссеров, сняв всякие там жалкие псевдонимы. Театр Мейерхольда был тотальным выражением единоличной художественной воли Мейерхольда. Это – изобретение XX века и это – действующая модель современного театра.

Мейерхольд значил для искусства театра то же, что Наполеон Бонапарт для мировой истории: торжество индивидуальности ошеломляло воображение и порождало себеподобия. Уже при жизни Мейерхольд плодил режиссеров – кажется, они возникали от одного соприкосновения с его личностью; он стал их плодить еще живее после трагической смерти – точно покинув непогребенное тело, неуспокоенный дух его, как тень отца Гамлета, явился последующим поколениям и завещал отметить и продолжить дело. Матрица его судьбы – годы учения, годы странствия, годы сидения царем на своем театре – сделалась классической. Причуды, капризы, странности, стиль поведения – тоже. Все наши Они, так или иначе, дети Мейерхольда. Даже если они не сознаются в этом честно, их выдает то, что они нет-нет да и поставят «его» пьесу – пьесу, которую Мейерхольд ставил или желал поставить. Ну, три-четыре «мейерхольда» – это терпимо, это в пределах санитарной нормы. Сорок четыре или сто сорок четыре «мейерхольда» – перебор. У всех грозная вьюга вдохновения, жена-актриса и тернистая дорога поиска, все обожают фантазии на темы русской классики и созидают «творческий мир». Господи, твоя воля! Никакого обязательного набора умений для Него не существует. На свете нет дирижера, который бы не владел каким-нибудь музыкальным инструментом. Но режиссеров, которые никогда не были актерами и вообще не владеют ни одной театральной профессией, пруд пруди. Я перестала понимать, почему я должна интересоваться «творчеством» этих людей. Я не знаю, кто они такие. Почему они встали между драматургом, актером и мной, и на каком основании получили ярлык на княжение в драматическом театре. Я доверяю только одному признаку существования режиссуры: если актеры с Его помощью играют лучше, чем без Него. Конечно, когда Он сиднем сидит двадцать лет на одном месте и не дает своим актерам шаг в сторону ступить, это проверить нелегко. Но в большинстве случаев разницу (как – с Ним и как – без Него) уловить можно. Это – единственный смысл Его существования в моих глазах.

Это, я надеюсь, и другим очевидно – хотя серая магия, которой занимаются Они, многим, что называется, отводит глаза.

Магией – не в романтически-невинном смысле (как дамы говорят: «Ах, это магия театра!»), а в прямом и буквальном, то есть вызывая и заклиная духов, используя свойства стихий и воздействуя на мозг зрителя, занимаются режиссеры значительные, сложные, известные. Огонь и воду приручает Някрошюс («Гамлет»), одну воду – Яновская («Гроза») и Додин («Пьеса без названия»). Игры с водой и огнем этим режиссерам важнее пьесы, важнее актеров – потому, что сценические ритуалы поклонения стихиям обеспечивают своим устроителям некий уровень благосклонности жизни. Они могут абсолютно этого не понимать и утверждать, что просто таков их творческий мир. Но человек никогда не выдерживал полной свободы и к кому-нибудь да прибегал. То, что многие режиссеры прибегают к миру «срединных духов», которые, в общем, не злы и не добры, еще куда ни шло. Бывают и прямые заигрывания с бесами…

Вряд ли кто будет спорить, что в спектаклях Эфроса и Васильева вполне обычные, даже средние и дотоле неприметные актеры преображались, вырастали, укрупнялись, начинали сиять и переливаться. Это главный и верный признак высокого Служения театру, а не бессмысленного самоутверждения на ровном месте. Режиссура должна быть самосознанием и самоусовершенствованием актера. Она так и начиналась. Она только так и может продолжаться. Возьмем для примера Марка Захарова. Были у него актерские открытия? Конечно. Евгений Леонов и Инна Чурикова в «Иванове» и «Оптимистической трагедии», Татьяна Догилева в «Жестоких играх», Николай Караченцов в «Тиле». А что теперь? Догилеву вытеснила Александра Захарова, актриса не вовсе бездарная, но очень узкого диапазона и обаяния, насильно сделанная любящим отцом героиней, Чурикова все та же, Караченцов держится ровно, без взлетов, на приличном, но довольно скучном среднем уровне, новые приобретения – Александр Лазарев-младший и Амалия Мордвинова – ничем еще не потрясли и не удивили, кроме раннего профессионализма (словом «профессионализм» у нас обычно называют полную холодность, способность к мимикрии и отсутствие нервной подвижности). Разве что Александр Абдулов, как говорили раньше в актерской среде, играл, играл и – научился. Значит, то, что было в Марке Захарове настоящего, со временем заглохло или стушевалось, хотя и не исчезло вовсе… То есть даже жена не скажет столько о человеке, сколько скажут о режиссере его актеры. Я Их не боюсь, но избегаю. Наше взаимопонимание может быть частичным, локальным, временным – да и это, в общем, иллюзия. Когда Они издеваются над драматургами и актерами, я Их ненавижу. Мне неинтересна цель, с которой это все делается. Эта цель мне понятна: сплести паутину, в которой сидеть до ста лет и руководить царством теней.

Я люблю то, что делает Сергей Юрский, будь то сольные концертные программы, постановка своих спектаклей или участие в «чужих», – это всегда именно что самоосознание и самоусовершенствование себя как актера с помощью саморежиссуры. Когда актерское дело не чурается мыслительного процесса и не перекладывает всю ответственность на плечи Пришельца, утверждающего, что только Он точно знает, как делать театр, результаты бывают неплохи. «Горе от ума» Олега Меньшикова – конечно, школьное сочинение способного мальчика на тему «Как я провел лето, ставя Грибоедова»; но сочинение грамотно, автор полностью уважен, и существует роль, продуманная и поставленная от начала до конца – собственно Чацкий в исполнении Меньшикова, Григорий Козлов, сделав «Преступление и наказание», после которого заговорили именно об актерах, о Бульбе, Девотченко, Латышеве и других, подтвердил репутацию актерского режиссера, нацеленного на постижение автора, сотворив спектакль по пьесе А.Н. Островского «Лес». Это я перечисляю немногочисленные приятные встречи с искусством драматического театра в последние полгода.

Что-то вполне уловимое объединяет тех, кого я сейчас назвала. Ну, как говорилось в одном старом романе – это составит наш будущий рассказ, а теперешний наш рассказ окончен.

Март 1999

Сумерки, смирение

«Мать и сын» А.Н. Сокурова

Если не обладать определенным мироощущением и смотреть фильм А.Н. Сокурова как рядовой фильм, с желанием увидеть некоторую историю и заполучить сумму понятной информации, эта лента исчезнет прямо на глазах, рассыплется на цепь картинок, введет в недоумение и, возможно, в раздражение.

Мироощущение, необходимое для плодотворного восприятия фильма, я бы назвала поиском целостности мира, поиском связи времен и явлений внутри своего места в человеческой истории и человеческой культуре. Наиболее целостную концепцию поведения человека предлагает в наше время прагматичная идеология Тотального Здоровья, рядящаяся в самые разные одежды. Идеология Тотального Здоровья предусматривает рациональное и ровное существование человеческой особи, преодолевающей, по задуманному плану, все неурядицы и нелепости бытия. Мир, таким образом, перестает быть величайшей тайной, в которую вплетены несчастье, болезнь и смерть – как спутники человека. Тайна умирания, ухода из мира и составляет материю сокуровского фильма, ее сумеречную прелесть.

Наверное, каждому из нас случалось в болезни вдруг оказаться на природе, в сияющий солнечный день, и нельзя было не запомнить горький и дивный контраст между спокойным великолепием мира и собственной тревожной лихорадкой; связь явлений тут двусмысленна, двуедина – «мне так плохо, а мир так хорош!», но ведь и целокупную пленительность мира никогда не ощущаешь столь драгоценно и остро, как в болезни, в невозможности слияния с ним. Двусмысленная связь вечно цветущего мира и единожды умирающего человека осознана Сокуровым в некоторой оппозиции к определенным сюжетам христианского искусства. Или, может быть, не столько в оппозиции, сколько в дополнение.

Мать, рождающая Сына Человеческого, приносит младенца людям, «ликуя и скорбя»; мать оплакивает его, снятого с Креста, – это есть вечный сюжет христианства, царящий в своей трагической непререкаемой красоте над действительным миром. А в этом мире сыновьям человеческим, в большинстве своем, уготована другая участь – оплакивать смерть своих матерей.

Эта неизбежная, обыкновенная боль живет в глубине сокуровского фильма, но обращается в пластическую метафору: Сын носит на руках крошечную, съежившуюся до младенческих размеров Мать, уходящую из мира; спеленутая Мать напоминает кокон, из которого вылетит в конце – душа, усевшись на ее белую мертвую руку… Два человека – тот, кто у-мирает, и тот, кто с-миряется, – и отдельны от мира, и погружены в него. Красота полнозвучия и полноцветия бытия дополнена прекрасной мелодией чистой, сострадающей души Сына, что смиренно и нежно сопровождает уходящую – рождающуюся в иной мир Мать. (Думаю, что на автора сценария Юрия Арабова повлиял фильм Ингмара Бергмана «Шепоты и крики», его мучительная и просветляющая симфония боли, сострадания, тайны, извечной вины живого перед умирающим.)

Я называю фильм «Мать и сын» сумеречным – не сумрачным, мрачным – а сумеречным, от слова и понятия «сумерки», – потому что сущность и состояние сумерек кажутся мне наиболее подходящими для мироощущения картины. Тут не мультипликационная борьба «добра» со «злом» и не безжалостно ясная контрадикция света и тьмы, но их нежное соприкосновение и взаимопроникновение. Да, свет уходит, а тьма прибывает, но в их сумеречном смещении они составляют временное мгновенное единство – тьма смягчает резкость света, свет облегчает суровость тьмы. Да, жизнь – благо, а смерть – зло, но в мистерии умирания они совмещены, и счастлив тот, кто сможет в сумерках своей жизни примириться с миром и, оглянувшись напоследок, увидеть единую цельную картину.

Благоговейное созерцание сущего, характерное для последних работ Александра Сокурова, сообщает фильму длительное настроение высокого и ответственного Присутствия. Князь Лев Николаевич Мышкин терзался красотой мира, простирая руки в неведомое, где идет вечный праздник и каждая мушка в хороводе знает свое место, и любит его, и во всем участница, а он, человек, один «всему чужой и выкидыш». Но не будет «вечного праздника» без этой, может быть, болезненной осознанности всего человеческим духом. Может быть, только мы, временные, жалкие, больные, и понимаем всю мощь и великолепие неподвластного нам мира – и оттого он и существует и празднует себя. И не оттого ли лучшим из нас суждено любить то, что неподвластно нам и нам не принадлежит, – Другого, Другое?..

Если у мужчин в творческом мире Сокурова есть некая дорога, пусть и круговая, порыв, поиск, путь – то женщины всегда обречены страданию вне пути, онтологическому страданию; их бледные, удлиненные, резко-графичные лица полны тайной боли; но лицо Гудрун Гейер (Мать) – это уже предел человеческого страдания, запечатленного в материи, почти покинутой жизнью, – лицо, то ли слепленное из белой глины, то ли вырезанное из березовой коры. Цветущий, полный жизни Сын (Алексей Ананишнов) пеленает ее и баюкает, кормит из рожка и выносит погулять, разговаривая ласково и осторожно, – это ее Рождество и его Пьета. Остальное происходит в фильме вне пластики и вне слов – это «диалог» солнечного света и листвы, облаков и реки, деревьев и простора, дороги и камней, тишины и ветра – диалог, который пытались расслышать и понять немецкие романтики и русские символисты, чтобы прочесть в бесстрастном-изменчивом облике мира послание его неизменного и страстного Создателя.

Вина живого перед умирающим – на миру – может быть смягчена только лаской, заботой и нежностью к уходящему созданию. Только человеческая ласка и нежность могут уподобиться теплу солнечного света или нежности зеленеющей листвы – уподобиться красоте и гармонии мира, связать собою трагически разъединенное и разрозненное. Тихая нежность Сына как бы переливается из его души во все окружающее и сущее, и оно перестает быть неизбежно противопоставленным человеку.

Смирение добывает из хаоса явлений мгновенный, печальный, но и прекрасный облик Мира – не того, что от века лежит во зле, подвластный своему князю, а первоначальный, совершенный, где у всего есть свое место в хороводе и все имеет свою настоящую цену – слезы, боль, страдание и особенно сострадание. Духовное (бессмертное) и природное (смертное и вечно обновляющееся) необходимо нужны друг другу и созвучны…

Сумерки и смирение – основные настроения фильма Сокурова, а в общем, этот таинственный фильм сам по себе есть настроение своего создателя, запоздалого русского символиста, на наших глазах формирующего собственный поэтический словарь, который нужен только тем, кто в нем нуждается.

Апрель 1997

Разговор в пользу вечности

О фильме Владимира Бортко «Идиот»

Действующие лица

Господин А. – защитник фильма режиссёра Владимира Бортко «Идиот»

Господин Б. – противник фильма Владимира Бортко «Идиот»

Летний день, загородный дом, терраса. Господа обедают.

А. Никогда не пойму я твоего негодования. Что, собственно говоря, произошло плохого? Идея соединить наконец золотой запас русской классики с новоизобретенным способом доставки зрелищ массам давно носится в воздухе. Достоевский безоговорочно сильнее любого из проживающих нынче на Земле сценаристов, даже пусть его маленько обкорнали по части отвлеченных суждений. Герои-то все остались, текст-то звучит самый подлинный, и вообще – на сегодняшний день это самая подробная экранизация Достоевского. Фильм смотрели почти что всей страной, как когда-то «Семнадцать мгновений весны».

В библиотеках народ метет «Идиота» с полок, что, надо заметить, внушает некоторую тревогу. Кто их знает, эти массы, что они там вычитают. Вон в перестройку смели стотысячные тиражи Ницше и Шопенгауэра – полюбуйтесь теперь на новый русский мир. Твоя нелюбовь к этому невинному фильму меня просто смешит. Нельзя так серьезно, друг мой, относиться к искусству. Это всего лишь невроз, поскольку людям нужно не искусство, людям нужно личное счастье. Если их развлек этот «Идиот» вечерком, под чай или водочку, с перспективой совокупления ночью, то и слава Богу.

Б. Дело в том, что у меня другая, нежели у тебя, точка отсчета. Я всегда осмеливался судить, поскольку известная максима «Не судите, да не судимы будете, какой мерой будете мерить, такой возмерится и вам» меня нисколько не страшит. В ней нет запрещения суда. В ней предупреждение: вас будут судить тем же самым судом, каким вы судите других. Готовы ли вы к этому? Так вот я готов. Я, как это ни смешно и странно выговорить, служу истине. А истина говорит мне, что милосердие без справедливости никуда не годится. Итак, «Идиот» пришел в каждый дом. Ну, и что в этом такого уж светоносного? Когда-то это сверхъестественное сочинение обожгло мыслящий мир. Сейчас – перед нами поверхностный, вздорный, неглубокий фильм, который может вызвать интерес только у тех, кто не читал или читал очень давно роман Достоевского. Так, ретросериальчик с блудными красавицами и сумасшедшими генералами.

А. Да, конечно, режиссеру пришлось как-то приспособить Достоевского к интересам сериала, рассчитанного на простого зрителя. Совершенно невозможно было, к примеру, воплотить огромную исповедь Ипполита Терентьева, эту ментальную горячку, которая захватывает в чтении, но невозможна, надо полагать, на экране. Никакой самый распрекрасный актер не может сыграть бунт духа против природы. Это бунт самого Достоевского, это его высокая болезнь – потому что Достоевский суть огромный и больной дух, – болезнь, загримированная под некоего персонажа. Бортко действительно срезал определенные чрезмерности автора, кстати говоря, абсолютно ненужные обыкновенным людям.

Б. А вот не могли бы обыкновенные люди оставить Достоевского в покое, который он, надо заметить, всею мученической жизнью своей заслужил? Великий дух, известный нам как Федор Достоевский, немало выстрадал на этом свете – наверное, именно он был Иовом. Это совершенно необыкновенный дух, занимающий исключительное положение в мироздании. Только ему позволено спорить с Творцом о Творении. Только он способен был пронзить собой всю христианскую историю и переплавить всю известную реальность в изумительные образы уже не человеческой яркости и силы. Достоевский весь – исключителен, чрезмерен, несоизмерим ни с кем в литературе. Каким же образом можно его причесать, пригладить, приспособить к нуждам трудящихся? Да только одним – наипошлейшим. Вот ты говоришь, что исповедь Ипполита невозможно сыграть. Это значит одно – ее и не нужно играть. Не нужно брать смазливого бесцветного актера, который даже не знает, что такое чахоточный кашель (потому что это особенный кашель), – и кашляет, как при средней тяжести простуде. Вот тебе и разница между великим и посредственным – где у Достоевского чахотка, там у Бортко простуда.

А. Конечно, у Достоевского все доведено до крайности. Поэтому умные люди и советовали употреблять его малыми дозами. Скажем, Томас Манн написал статью под заглавием «Достоевский – но в меру». Этот большой и несколько лукавый друг человечества предупреждал, что в бунтарстве Достоевского кроется масса ментальных опасностей, которые всегда могут превратиться в реальные. Да, в общем, так и произошло. Поэтому сериал «Идиот» можно счесть этаким умеренно-безопасным Достоевским. Князь Мышкин, собственно, – великий трагический мираж, обольщение, фантом. Дух без природы, Христос без солнца, призрак без воплощения. Он говорит о любви, которую не может сделать. Он обещает несбыточное и мечтает создать такой же призрачный рай, правда, совершенно неясно, откуда в этом раю возьмутся дети. Неужели ты хотел бы, чтобы этот призрак воплотился в наши дни и обольстил мир? Чтобы он поманил в никуда и закрыл собой солнце, природу, чудесную земную любовь? Да, сейчас у нас нет актера, который мог бы осуществить этот фантом во всей его опасно-чарующей красе. Но Евгений Миронов сыграл все-таки на пределе возможностей и местами очень интересно. Во всяком случае, этот Мышкин действительно – опасный призрак. Я знаю твою трактовку судьбы Евгения Миронова – что, дескать, он был назначен обществом исполнять обязанности великого актера и, не будучи таковым, теперь страдает под тяжким бременем ответственности. Но это все не так уж и плохо. Если человека назначают исполнять обязанности, он может со временем начать соответствовать занимаемой должности. Может, это вообще главная метафизика судьбы. Если помнишь, Владимира Путина тоже назначили исполнять обязанности президента, и вот постепенно, смотри, – он вроде бы начинает действительно становиться президентом. Так что и Миронов тоже растет, как говорится, над собой.

Б. Миронов может сколько угодно расти над собой, потому что расти ему некуда – там профессиональный потолок, об который будет биться эта бедная голова. Разговор короткий – нет актера на Мышкина, невозможна интерпретация «Идиота». Надо все-таки знать свои возможности, и если тебе, к примеру, предлагают сыграть Ивана Карамазова, надо вежливо, но твердо отказаться – нет, не могу я играть Ивана Карамазова, нет силушек. А не браться сыграть невозможное в надежде – это я фантазирую – на то, что Олег Меньшиков обзавидуется. (Поскольку это меньшиковская роль.)

А. Но князь Мышкин – никак не меньшиковская роль.

Б. Разумеется. По внешним параметрам Евгений Миронов совпадает с описанием Достоевского.

А. Очень даже совпадает! Приятное русское лицо. Глаза большие, светлые, речь легкая, торопливая. Какая-то фантомность, бесплотность ощущается. Есть излучение обаяния, желания нравиться, угодить, сделать приятное, милое. Не может выносить злобу, раздражение, боится раздора.

Б. Ты, случаем, не Хлестакова сейчас описываешь? Потому что для князя Мышкина всего этого маловато. Потому что в Князе сияет лучик небесной гармонии – трагической, оторванной от земли, потерянной и обреченной, – но именно небесной. Это и зачаровало всех обитателей романа, это зачаровало и многих читающих жителей Земли. Чем он всех обольстил, чем пленил, сразу, с первого появления? Отчего угрюмый Рогожин немедленно рассказал ему свою жизнь прямо в вагоне, отчего, посмотрев в его глаза, генерал Епанчин, не собиравшийся с ним и минуты разговаривать, тотчас переменил решение и в один миг они стали друзьями? В фильме это никак не понятно. Смотрит на тебя милый молодой человек, как бедная овечка. Значит, все дело в том, что генерал – очень добрый человек и пожалел его. Ну, Олегу Басилашвили только скомандуй, что сегодня мы играем доброго генерала. Дело не в том, что генерал Епанчин добр, а в том, что людей пронзает один взгляд небесного Князя. Когда Мышкина играли Юрий Яковлев и Иннокентий Смоктуновский, таких вопросов не возникало. В них сверкала красота – у Яковлева душевная, у Смоктуновского духовная. Нет в Миронове этого! Он не пронзает, а подстраивается, угождает, хочет всегда и всем нравиться. «Полюбите меня – я хороший» – вот что сияет в его круглых напряженных глазах, точно высматривающих, кого бы еще приручить, очаровать и, собственно, надуть…

А. А мне очень понравился план в начале картины, когда Мышкин идет по Петербургу, в нелепой круглой шляпе, с трогательным узелочком в руках. Кроткий, бедный, чистый. Нет, почему, это можно полюбить.

Б. Некоторые статичные планы в самом деле удались. Вообще фотографиями актеров, занятых в сериале, вполне можно заменить иллюстрации Ильи Глазунова к Достоевскому. Такая внешняя, эффектно-поверхностная живописность, глаза большие-пребольшие, все так прорисовано-очерчено, аж дышать нечем. И актеров-то режиссер пригласил самых известных, самых раскрученных, самых замыленных. Ни одного открытия.

А. У тебя уж всякое лыко в строку! Чем же плохо, что Бортко дал работу хорошим известным актерам? Им играть нечего, публика между тем ждет.

Б. Оставим в покое нашу публику, которая ничего не ждет и ни в чем не разбирается. У нас не Италия, где официанты знают Верди назубок, где шикают в театре и однажды забросали помидорами Паваротти. Это бывает на родине гармонии. А у нас, на родине хаоса, певцами именуются люди, открывающие рот под чужую фонограмму. Что касается актеров, то позвольте спросить – по-вашему, они умеют играть? По-моему, нет. То, что я видел в «Идиоте», за редким исключением – это обыкновеннейшая сериальная игра лицом и раскрашивание текста. Изображаются самая внешность, поверхность, первый очевидный план – тут я задумался, тут рассмеялся, тут опечалился и т. д. А что за этим стоит, что скрывается (у Достоевского всегда что-то скрывается)? Какой человек? Ведь мы же понимаем, что «человек Достоевского» – это весьма непростое существо, ведь самое слово «Достоевский» стало синонимом высшей степени умственной и нравственной сложности. Мы же говорим – ну, это уже Достоевский какой-то, – когда хотим охарактеризовать очередной жизненный надрыв, нарыв, лихоманку, кипение больных и сложных страстей. Смешно сказал однажды режиссер Алексей Герман: «Достоевский, – заявил он, – писатель-то сложноватый… Если у него герой говорит: „Я хочу рыбу“ – это не значит, что он действительно хочет рыбу. Может, он что и хочет, но уж точно не рыбу». А наши актеры играют именно и только эту самую рыбу. Я даже удивляюсь, например, на артиста Александра Лазарева (Ганя Иволгин) – неужели не скучно так плохо играть? С таким непотревоженным душевным аппаратом браться за Достоевского – странное занятие. И деньги ведь небольшие. Какое бессмысленное мероприятие – отдавать Ганю в воплощение человеку, который скорее всего ошибся в выборе профессии.

А. Упрямо повторю: а людям нравится. Ты что, хочешь жить в мире, состоящем из Алексея Германа? Я и спорить не буду, это человек-гора, титан. Но пусть вот титанам титаново, а мирным людям – мирное людское. На кой нам ляд высшая степень умственной и нравственной сложности? Нам бы про свое – про любовь, про денежки и на десерт что-нибудь небольшое и сладкое про смысл жизни. И в эту точку «Идиот» попал идеально. Бортко ведь и роздал большие и тревожные роли известным лицам, чтобы не будоражить население. Чтобы операция по внедрению «Идиота» в сознание прошла успешно и бескровно. И многие актеры сыграли неплохо. Скажем, на своем месте оказался Владимир Машков – Парфен Рогожин.

Б. Поздравляю тебя, я не буду спорить. Действительно, Машков, актер, для которого игра – это прямой короткий выброс энергии, который не выдерживает долгих крупных планов и не знает, как держаться в протяженных ролях «с психологией», – получил свою роль. Дикий, сумрачный, воспаленный, говорящий коротко, фразами, точно рубленными топором, этот Рогожин убедителен, хоть и элементарен. Но финал он не сыграл. Финал вообще провалился. Этот нечеловеческий разговор земного и небесного мужей над убитой красотой не поддался на чуть тепленькую интерпретацию «для мирных людей».

А. Потом Чурикова – Лизавета Прокофьевна, Петренко – генерал Иволгин, Ильин – Лебедев – разве они плохо сыграли? Тут уж режь меня, жги меня – никогда не соглашусь.

Б. Инна Чурикова, Алексей Петренко и Владимир Ильин входят в десятку лучших актеров России и, соответственно, всего мира. Поскольку нам лучше всего было бы замкнуться в нашем русском мире и жить так, будто больше ничего нет. Ментально замкнуться, разумеется. Нет, железных занавесов никаких не надо – пусть всюду будут окна. Может, и до дверей когда-нибудь доживем. Но думать надо о своем и ценить свое. Вот и Достоевский то же советовал. Конечно, эти актеры являются мастерами экстра-класса. Но и они сыграли поверхность, очевидность, самое явное и внятное – напускную суровость и чистую забавную душу воплотила Чурикова, глубокое лукавство и живой проницательный ум – Ильин, фантастически падшего великана – Петренко. Но там, в этих образах, еще можно было копать и копать, бурить и бурить, идти до конца. Это – если идти путем Достоевского.

А. Нужно ли нам идти путем Достоевского? Что мы найдем на этом пути? Там топоры и плахи, монастыри и кабаки, там нет солнца и счастья, там любовь доводит до смерти, там свобода равнозначна падению. Там на всем поставлен крест – и в прямом, и в переносном значении. Достоевский – это болезнь, да, собственно, и христианство – это болезнь. Великая, прекрасная и необходимая болезнь. Но когда-то надо выздоравливать, возвращаться в мир, соединять Крест и Солнце. Бортко снял неглубокий фильм – я согласен. Но как вреден и опасен был бы сейчас глубокий и великий фильм по Достоевскому. Как бы он встревожил людей. Так что я считаю отсутствие собственно Достоевского в этой картине скорее благом, чем злом.

Б. Болезнь? Да. Но вспомни, как Томас Манн доказывал, что болезнь необходима жизни, что Творение без нее не может осуществиться, и потому и спрашиваю тебя – надо ли от великой болезни отщипывать крошки, чтобы сварганить массам безвкусную пищу? Вспомни, как Лидия Веле-жева и Ольга Будина сыграли Настасью Филипповну и Аглаю. Дело даже не в размерах их дарования – они скромны, дело даже не в том, что наши молодые актрисы, за редким исключением, могут сыграть разве что в экранизации повести А. Куприна «Яма», а в том дело, что, не зная, что такое гордость, любовь и страдание, проживая комфортную жизнь с кое-какими потугами тщеславия, невозможно прикасаться к Достоевскому. Испепелит! Или не даст к себе прикоснуться. Вот он и не дал. Бродили чего-то по экрану две красотки из горничных и лаялись на окружающих. Болезнь, ты говоришь? Я сам всей душой за мирную, счастливую, свободную человеческую жизнь. Но ее выстрадать надо и заслужить. А у нас нынче массы властно требуют уюта и комфорта ни за что ни про что, не оплатив исторические счета, не пострадав ни в личной жизни, ни в общественной. Да, болезнь! Но чего стоит сытый и здоровый творческий человек, не желающий пострадать за свое дело? Чего стоит актер, выходящий на сцену и не мечтающий сегодня сыграть так, чтоб зритель весь исплакался или рассмеялся до колик? Чего стоит режиссёр, не выворачивающий все свое нутро перед обществом, чтобы познать мир, познать самого себя и внести свою лепту в великое дело Искупления? Чего стоит поэт, не намеренный своими стихами вызвать ветер или дракона, ведь если он этого не делает – его надо везти в психушку (эта мысль взята мной из романа Павла Крусанова «Бом-Бом»)? Чего стоит политик, не собирающийся всерьез помочь людям жить и доставляющий только материал для пародистов, этих эльфов-пересмешников? Чего вообще стоит наша жизнь, если мы не тщимся изо всех сил сделать что-нибудь великое, угодить Богу или хоть рассмешить Его!

А. Последнее сделать нетрудно, и рецепт угадал тот самый Павел Крусанов в романе «Укус ангела»: «Если хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». Ты хочешь, чтобы все было по-твоему. А не идет ли мир так, как задумано о нем? Посмотри, в каком прелестном эфирном окружении разместился «Идиот». Посмотри на весь этот милый вздор, который каждый день валит с экранов про супы из пакетиков и кремы из акваминералов, от которых немедленно будет счастье. Из этого мира в сериал была как бы делегирована строгая госпожа Мария Киселева. Госпожа Киселева уже давно наблюдает человеческие страсти в передаче «Слабое звено». Из этой передачи степень ненависти глупых к умным, слабых к сильным и мужчин к женщинам встает во весь свой нешуточный рост. Достоевский, я бы сказал, отдыхает. За всю историю передачи ни разу ни один человек на вопрос: «Кто самое слабое звено?» – не ответил честно – «Я». Затем госпожа Киселева появилась в рекламе некоего супца. Не знаю, не пробовал – мне, слава богу, супы жена варит, из живого мяса с овощами и травами. Всем советую, но не всем же так везет. И вот Киселева уже – Варя Иволгина, с самим князем Мышкиным разговаривает. Зачем это было нужно режиссеру? А затем, чтобы сгладить, смягчить зазор между тем миром и этим. Чтобы экран не перегрелся от Достоевских страстей, а все прошло гладко и безболезненно.

Б. Непонятно, отчего тогда режиссер так волновался насчет рекламы – чтобы ее не было или она была в строго отведенных местах. Эйзенштейна и Козинцева можно прерывать рекламой, а Бортко, видите ли, нельзя! Действительно, между тем и этим миром зазора нет. Спокойно там живут и Киселева, и Боярский, и Домогаров, и другие представители поп-фауны.

А. Кстати, в сериале были скрытые внутренние возможности для размещения рекламы – например, когда появляется Киселева и говорит генералу: «Папаша, пора обедать – суп простынет», можно было бы показать ту самую рекламу про супец. Я считаю, шикарно бы вышло.

Б. Да, все зубоскалим, все пожимаем плечами, все живем в чужом мире – а не пора ли его сделать своим? Из великого больного романа получился какой-то странный визуальный продукт, история о том, как приятный молодой человек, утверждающий, что он болен – но никаких следов этого мы не видим, – приезжает в большой город (и не особо чувствуется, что это Петербург, тем более – Петербург Достоевского, великая больная плоть!). Молодой человек желает всем нравиться, всем пытается угодить, но всем-то и не получается, люди-то разного хотят. Он мечется, путается, страдает, стесняется объяснить дамам, что не может иметь с ними дела, вступает с ними в какие-то фантомные отношения и доводит дело до беды. Этой истории цена – грош. И всей нашей культуре цена – грош. Если актеры в самом деле – зеркало своего времени, то плохи наши дела. Если они будут только менять маски и раздавать интервью, у кого они одеваются и что кушают на завтрак, жизнь будет не просветить.

А. А ты хочешь как в пословице – не было ни гроша, да вдруг алтын? Только что пало царство дракона, который оставил, как ты помнишь из пьесы Евгения Шварца, «мертвые души, больные души, прожженные души, дырявые души». И вдруг в одночасье мы тут Просвещение организуем! И ленивые, маленькие, с гнильцой и червоточинкой души начнут вдруг выполнять великие задачи. Нет, братец ты мой, давай заземляйся. Надо идти «путем рыбьего жира», путем прозы, а не поэзии. Снят посредственный фильм, который, естественно, понравился многим людям. Никакого вреда он никому не принес. Ну, и хрен с ним. Гораздо интереснее поговорить о Шекспире. Вот, к примеру, лучшая его пьеса – «Антоний и Клеопатра» – там есть сцена…

Б. Я бы с удовольствием поговорил про «Антония и Клеопатру», тем более что сыграть эту пьесу сейчас в России невозможно – ни Антония нет, ни Клеопатры. То есть нет актеров на роль настоящего мужчины и настоящей женщины. Им, кстати, по сорок лет было – а всегда играют что-то геронтологическое. Когда актриса уже окончательно и бесповоротно выходит из роли Джульетты, она принимается за Клеопатру. Недавно Ванесса Редгрейв сыграла в Нью-Йорке. Кто разрешил, не понимаю. Я хочу ответить тебе на предложение заземлиться. Вот давай все будут заземляться – тем более подавляющему большинству и стараться не надо, а я останусь при своем. Не могу я примириться и не хочу. Достоевским надо всерьез переболеть – иначе миру не выздороветь. Достоевского лучше всуе не поминать и пальчиками не трогать. Это вам не шутки. Розанов сказал о Достоевском: «Тут Тварь исповедуется перед Творцом за все тысячелетия своего греха, страдания и великих и напрасных попыток преодолеть это». Без исповеди, без покаяния не будет и прощения. Режиссер и актеры могли своим духовным и душевным трудом многое искупить, если бы всерьез взялись жить внутри «Идиота». А они заигрались в свои маленькие самолюбия и в мнимый успех. Не об успехах надо думать, когда берешься за Достоевского, а о том, как в живых остаться и ноги унести.

А. Нет, невозможно с тобой разговаривать, весь обед испортил.

Б. Ну, и не зови тогда в гости. Знаешь ведь, кого зовешь.

А. Да ладно тебе, не ругайся. Знаешь шутку, чем сильный мужчина отличается от слабого? Нет? Слабый мужчина падает лицом в салат.

Б. А сильный?

А. А сильный – в десерт.

Господин А. и господин Б. хохочут. Занавес.

2003

Воронья свободка

Отечественный театр конца XX – начала XXI века

Часть первая. Драматургия и публика

Есть такая прекрасная, величественная дисциплина – «история русского театра», и всякий, обучавшийся в любом театральном вузе, обязан был эту дисциплину постигать и, постигнув, сдавать… ну, туда, куда мы сдаем и все прочее, постигнутое нами. В бытность мою студенткой ЛГИТМиКа преподавание истории русского театра доходило до шестидесятых-семидесятых годов XX века, после чего наступала другая епархия – ведомство семинаров по театральной критике.

Но нынче-то в историю русского театра надо как-то вписывать и уже откушанные и переваренные десятилетия. И вот, честно говоря, если бы мне предложили написать краткий курс истории нашего театра конца XX – начала XXI века, то я бы долго думала, потом горько плакала и, наконец, решительно отказалась.

Я хорошо помню, какой ясной и стройной была постигнутая мной прежняя дисциплина. Как, вторя смене исторических эпох, менялся театр или, наоборот, сцена, точно пифия, заранее предвидела будущие исторические катаклизмы. Драматурги все время что-то осмысляли и обобщали, актеры что-то чувствовали и отражали, а любой путный режиссер четко делился на периоды, и периодов этих было никак не менее трех. Допустим, театр времен перестройки и гласности еще как-то возможно описать, с помощью пиэс Михаила Шатрова и Эдварда Радзинского, Олега Ефремова еще можно разделить на периоды, а про Олега Меньшикова начала девяностых годов еще удастся рассказать, как он что-то чувствовал и в своем творчестве отражал. Но хоть сколько-нибудь связного романа о театре этого «конца-начала» сложить не получится. И не только потому, что все слишком свежо в памяти, а для построения исторических композиций нужна временная дистанция. Есть и другие, более существенные причины. Для исторического рассказа требуется, прежде всего, иерархия главного и второстепенного. Она видна уже современникам. Понятно, что история русского театра первой половины XX века будет подробно излагать темы, события и судьбы, связанные с именами Станиславского, Немировича-Данченко, Мейерхольда, Вахтангова и Таирова – а Коршу, Свободину, Евтихию Карпову или Евреинову придется потесниться, а может, и обождать. Мне интересно, осмелится ли кто-нибудь сейчас назвать действительно и бесспорно главные имена русского театра конца XX века и подтвердить: да, это – большак, столбовая дорога, магистраль, а вот по сторонам расположены всякие интересные и поисковые, но второстепенные сюжеты. В нынешней ситуации подобный разговор даже затевать неловко – засмеют как ретрограда (ретроградицу?). Представляю себе круглый стол, на котором театральные мыслители взялись бы обсуждать, кто магистральнее – Табаков, Фокин, Додин, Фоменко, Пшкас, Райкин, Захаров или Волчек? Я думаю, единственное, до чего бы мыслители договорились и с чем бы все решительно согласились, – это что театр Романа Виктюка уж точно стоит не на столбовой дороге (но и это, если задуматься о «зеркале времени», спорно).

Конечно, принципиальное, ключевое слово для определения театра «конца-начала» есть. Это сладкое слово «свобода». Театр девяностых годов обрел свободу, какой у него не было никогда, – не только свободу от любой идеологии, но и свободу от соответствия каким бы то ни было мыслительным процессам своего времени. Эти процессы идут в головах некоторых людей, в дальнейшем именуемых «авторами», и приводят к созданию так называемых пьес. Любой честный историк театра обязан указать: в театре конца XX – начала XXI века современная драматургия была сугубо маргинальным явлением.

То есть драматурги, естественно, существовали – писали пьесы, даже бывало, что и в нескольких действиях, на премьерах выходили кланяться, пили чай в литературной части и откусывали из театрального бюджета какие-то свои процентики. Но их влияние на театр было несравнимо не только с Островским и Чеховым (не будем корить несчастных современников недостаточной гениальностью, поскольку драматургов, сопоставимых с Островским или Чеховым, вообще, наверное, не родится уже никогда), это влияние несравнимо и с воздействием на современный им театр Розова, Арбузова, Володина и Рощина. Последний известный мне «драматург влияния» – Людмила Петрушевская. Петрушевская – это физиология советского мещанства, трагедия быта; массовый спрос на физиологию и трагедию остался в восьмидесятых годах, и не случайно «Московский хор» писательницы появляется в 2002 году на сцене петербургского Малого драматического театра, в царстве Льва Додина – как намеренный знак упрямого сопротивления театра и его главного режиссера любым потокам современных тенденций. Честные бытовые пьесы вообще имеют мало шансов на реализацию по той простой причине, что освобожденный театр напрочь разучился «изображать жизнь в формах самой жизни». Разруганный новаторами XX века бытовой театр скончался. Я каждый месяц смотрю не менее четырех-шести спектаклей и могу поклясться на Библии: как теперь актеры ходят, разговаривают, смеются, едят – так люди не ходят, не разговаривают, не смеются, не едят и т. д. и т. п. Вот разве что у Петра Фоменко в «Семейном счастье» Ксения Кутепова, Людмила Аринина и Сергей Тарамаев вполне прилично, как люди, пили чай. Наверное, в Малом театре, когда ставили Островского с его голоса (Александр Николаевич лично читал пьесы труппе, и многие актеры ему подражали, говорят, он особенно хорош был в женских возрастных ролях), тоже так пили сценический чай… Современной жизни на современной сцене почти нет. Такое было в русском театре однажды – в тридцатых годах XIX века, когда с засильем переводных пьес боролся Н.В. Гоголь, восклицая: «Да дайте же нам нас, нас самих!» и прочее. Значит, с Гоголя начался процесс проникновения русской жизни на русскую сцену, и на Петрушевской этот процесс закончился. Что ж, это, по крайней мере, возможно описать в гипотетической истории театра «конца-начала».

Иногда в антрепризах возникают какие-то имена современных драматургов – например, Надежды Птушкиной. Но Птушкина – добросовестный продолжатель дела Масса и Червинского, Рязанова и Брагинского, Рацера и Константинова, то есть прилежный поставщик несложного драматического материала на темы любви и дружбы. С подобными пьесами все понятно на уровне списка действующих лиц – «Николай Петрович, 60 лет; Клавдия Ивановна, его жена, 54 года; Алевтина, их дочь, 32 года; Альберт Станиславович, ее муж, 45 лет; Костик, их сын, 19 лет; Оля, подруга Костика, 18 лет, и т. д.». Я ничего плохого не хочу сказать про такого рода сочинения, тут сама вечность дышит вам в лицо, это один из самых почтенных видов писательства вообще. Все эти Алевтины и Костики помогли россиянам скоротать далеко не вегетарианские времена. Помогают и сейчас – к примеру, мною был просмотрен спектакль «Мужчина, постойте!» по пьесе Птушкиной, где героине Нины Усатовой удалось соблазнить героя Игоря Скляра путем двухчасовой болтовни. Это нельзя причислить к бытовой драматургии – перед зрителем развертывалось нереалистическое воплощение зыбких и жарких мечтаний женщин средних лет (опоры государства), но и возразить что-либо против трудно. К птушкинскому направлению в изготовлении пьес примыкает и довольно популярный драматург Олег Данилов. С помощью таких авторов историки театра обычно оттеняют величие какого-то появившегося гения. Пишут – и вот, в то время, когда шли всякие там Шпажинские и Крыловы, появился Он (Гоголь, Островский, Чехов…). Пожалуйста, пусть появляется Он, но опять-таки не хочу и малейших камешков кидать в Птушкину или Данилова, не приносящих никакого вреда Родине. Если бы умела – сама бы кропала такие штучки и жила припеваючи.

Бывает, что в репертуаре театра появляется одинокая современная пьеса, привлекающая ненадолго внимание зрителя. Там обычно задевается некая струна – так, в «Рогатке» Николая Коляды (театр Романа Виктюка) задевалась тема гомосексуализма, для девяностых годов особо животрепещущая и ныне почившая в бозе. Но в целом зритель от современной отечественной драматургии отучился. И я его понимаю. Когда я читаю о том, что МХАТ имени Чехова поставил пьесу братьев Пресняковых «Терроризм», то чувствую, что в этой информации мне отвратительно все. И слово «терроризм» в афише Художественного театра, и образ братьев Пресняковых, бодро пишущих пьесу «Терроризм», и сама мысль о том, что я целый вечер стравлю на художественный терроризм братьев Пресняковых. Не пойду, хоть убейте. И нас таких много.

Ненормальность взаимоотношений театра и жизни, конечно, ощущается думающими, чуткими людьми. Тут у нас возникает трогательная и коварная фигура Евгения Гришковца, который создал несколько моноспектаклей в образе самого себя – маленького, симпатичного, вроде бы абсолютно искреннего человека, обитателя своей страны и своего времени. Общность знакомого опыта (то, что было у всех или у многих) мгновенно соединяет Гришковца с аудиторией, и опыт лирический (то, что пережил только автор-актер) воспринимается охотно и живо. Гришковца, одиноко стоящего на сцене, легко полюбить. Так же легко его разлюбить, прочитав на бумаге пьесы, где действует более одного человека. Все персонажи пьес Гришковца (к примеру, «Зима», «Город») являются переодетым Гришковцом, и между ними невозможны серьезные драмы, настоящие конфликты – они слишком хорошо знают и понимают друг дружку. Стало быть, слова, слова, слова. Люди в этих пьесах статичны, стабильны – а без изменений какое же возможно драматическое действие? Товарищи, действие в драме еще никто не отменял. Как лирик, автор небольших монологов, Гришковец на свой лад идеален. Как драматург – еще не перерос стадию эскизов и набросков. А ведь Гришковец – наверное, лучшее, что у нас вообще есть…

На описанном мной фоне всякий отважный человек, именующий себя драматургом и обладающий хоть небольшой оригинальностью манеры, рискует получить незаслуженный художественным уровнем своих произведений объем общественного внимания. (Вона как пишу – так раньше в газете «Правда» писали.) Из туманов Литературного института материализовался драматург Максим Курочкин. Хорошая, почтенная фамилия, это будет уже третий Курочкин русской литературы (первый издавал журнал «Искра» и переводил Беранже в веке XIX, второй написал повесть «На войне как на войне» в веке XX, третий – наш, написал пьесы «В зрачке», «Столовья воля», «Кухня» и переделал «Пигмалиона» Шоу в «Имаго»). Курочкин записан у критиков в графу интеллектуальной драматургии. Хотя всякую пьесу люди сочиняют с помощью интеллекта, а не предстательной железы, приметы интеллектуальной драматургии всем известны. Это – когда герои ни к селу ни к городу начинают молоть бог весть что. Если у вас персонаж говорит: «Добрый вечер, а я мимо шел, дай, думаю, зайду к Петровым в гости, хе-хе», – то вы скучный бытописатель, драмодел и ретроград. Если в аналогичной ситуации (кто-то зашел в гости к Петровым) персонаж произносит монолог о кольчатых червях или чаше Грааля – то вы имеете дело с интеллектуальной драматургией. Попробуйте в этой ситуации заявить, что молодой автор не справляется с драматической формой, не умеет ни создавать характеры, ни выстраивать диалог, что он смело презирает законы композиции – но, видимо, потому, что не знает об их существовании… По моему убеждению, пьесы Максима Курочкина фантастически плохи. Это особенно заметно в переделке «Пигмалиона» Бернарда Шоу, блестящей пьесы, которая с момента написания всегда где-нибудь да идет. Нет вот, как-то удалось кому-то убедить Анастасию Вертинскую, что Шоу устарел, а Курочкин цветет со всей мощью гения. Поэтому актриса играет законченную и безнадежную галиматью под названием «Имаго», где Элиза Дулитл не глупые фиалочки продает, а собирает на свалке интеллектуальные окурки, периодически разражаясь монологами невыносимой длины, профессор Хиггинс не речь ей исправляет, а вбивает в голову какие-то программы словоговорения, а весь высший свет представлен одной мамашей Хиггинса, которую на сцене изображает увесистый баттерфляй в белой пижаме. Для увеличения интеллектуальности происходящего персонажи пукают, рыгают и говорят с разными акцентами (режиссер – Нина Чусова. Я сначала подумала, что Нина Чусова – это псевдоним Владимира Мирзоева, когда он халтурит. Потом прочла в газете, что «Имаго» – не лучший спектакль Нины Чусовой, и устыдилась пучин своего невежества). Секрет появления на сцене антисценичных пьес Курочкина в том, что театру, обезумевшему от своей бессмысленной свободы, хочется «чего-нибудь эдакого». А Максим Курочкин как раз «что-нибудь эдакое» и пишет. Пусть потомки попляшут, пытаясь понять, как актерский состав «Театрального товарищества 814» Олега Меньшикова выучил текст пьесы «Кухня», злорадно думаю я. Пусть они бьются в муках, описывая, какое место в творческих исканиях артиста заняла эта самая «Кухня», – мои умственные силы иссякли после сорока минут просмотра данного спектакля, где куча безликого народа то утверждала, что она работники кухни, то заявляла, что, напротив того, она Нибелунги и вообще больна вечностью и понимает язык птиц.

После всего этого приходишь, скажем, на скромный спектакль питерского театра на Литейном «С любимыми не расставайтесь» по пьесе Александра Володина тридцатилетней давности (режиссер Александр Галибин) и понимаешь, как тебе хорошо и спокойно – от чистого русского языка, от выписанных детально персонажей, от явного и прозрачного смысла, от точности быта и нравов, от великолепного умения в крошечной сценке обрисовать и характер, и судьбу, от протянутых последовательно и красиво ниточек действия… От настоящей работы драматурга, короче.

Итак, продолжим искать некие точки опоры для создания хоть какого-то абриса отечественного театра конца XX – начала XXI века. Здесь есть один давно занимающий меня вопрос. Состоит ли театр из совокупности реально существующих театров или есть нечто, эту совокупность превышающее? Исчезни вдруг все современные композиторы или художники – от этого ведь Музыка и Живопись не исчезнут, верно? А как быть с театром? Воля ваша, но я не могу признать Театром только сумму ныне действующих театральных трупп и пространств. Как история литературы несводима к перечислению биографий писателей, как история медицины выглядела бы весьма загадочно, будь она сборником историй отдельных больных и их лечащих врачей, так и история театра не может быть историей различных театральных коллективов. Но чем тогда она должна быть?

Какие-то подходы в ответе на этот вопрос могло бы дать изучение публики и критики конца XX – начала XXI века.

С некоторой степенью уверенности возможно сказать, что публика изменилась. Я как-то написала, что в современном театре сидит публика двух сортов – злобные знатоки и вежливые варвары; первые мысленно составляют список пьес, запрещенных к исполнению (его возглавляют «Вишневый сад», «Гамлет» и «Женитьба»), вторые с интересом следят за неизвестной им судьбой Датского принца и очень веселятся, когда выясняется, что фамилия гоголевского персонажа – Яичница. Вежливость этой новой публики изумляет. Любая премьера заканчивается долгими аплодисментами и многократными вызовами артистов на поклоны. Залы даже таких загадочных территорий, как МХАТ имени Горького или Театр имени Ермоловой, заполнены. А ведь теперь нет «целевых спектаклей», и несчастных курсантов или школьников никто хворостиной в театр не гонит. Сказать, каковы симпатии и антипатии новой публики, невозможно, потому что она сидит везде и любит все, но некоторые явления любит особенно. Говоря языком современного менеджмента, самый ходовой театральный товар изготовляют «раскрученные бренды». В воображаемой истории отечественного театра «конца-начала» я написала бы так: в это время публика ничего не ждала от театра, не предъявляла ему никаких претензий, похоронила взаимосвязанные между собой категории «провала» и «успеха», с одинаковым рвением приобретала и высококачественные, и фальшивые театральные товары и воодушевленно реагировала на любое знакомое ей актерское лицо.

Для этой публики театр сыграл весомую положительную роль – как накопитель культурной памяти. Если мы с трудом отыщем в афишах наших столиц современную драматургию, то уж классикой всех времен и народов можно наесться до сытости, до отвала. Шекспиром-Мольером и Гоголем-Островским-Чеховым уже никого не удивишь, так что появляются экзотические блюда – скажем, «Царь Эдип» Софокла (Петербург, театр на Литейном) или «Шантеклер» Ростана («Сатирикон»). Ходят на совсем удивительные вещи – скажем, кому могут понадобиться сейчас заплесневелые парадоксы Оскара Уайльда? Нет, ничего, коли отыщется хорошенький эфеб на роль Дориана Грея или шалун вроде Романа Виктюка на постановку «Саломеи», сойдет и Уайльд. Но уж, кажется, Жан Ануйль вовсе «плюсквамперфектум» ужасно болтливой послевоенной французской драмы, далекой от нас, как Луна? Вот и ошибаетесь, сюжет заверчен, кое-какие словесные блесточки еще посверкивают, есть большие женские роли с огоньком и слезой – значит, годится и Ануйль. Но Ноэль Кауард (друг юности Марлен Дитрих), в котором таланта на пол-Брагинского, его-то зачем играть? Пьесу вроде кауардовской вам Елена Гремина и Михаил Угаров за день напишут, только закажите. Играют, и в Питере (там это называется «Интимная жизнь»), и в Москве (а там это называется «Лунный свет, медовый месяц») нашего Кауарда за милую душу – две крупные женские роли, две мужские, комедия, любовь, публика радуется. Мне кажется, если бы сейчас вдруг повторилось что-нибудь отдаленно напоминающее эффект «Чайки» 1898 года в МХТ, когда публика увидела про себя и про свое, но в идеальной художественной форме, с людьми, напрочь от этого отвыкшими, произошли бы эмоциональные катастрофы – они бы рыдали, хватались за сердце, падали в обмороки, кричали бы героям: «Не ходи туда!»… А может, наоборот, заскучали, ничего не поняли, рассердились… Кто его знает. Не видела.

Вот уж свобода так свобода – и правительству нет никакого дела до театра, и большие современные драматурги не нависают, как скалы, со своими художественными императивами, и публика ничего не требует, кроме того, чтобы известные актеры иногда ходили по сцене туда-сюда, туда-сюда… Но ведь кто-то все-таки берет на себя смелость противопоставить пустоте хоть какое-то бытие. Да, такие титаны существуют.

Мы добрались до настоящих героев, до длинной цепи выразительных драматических фигур, которые и запускают, собственно, колесо сансары современного театра, – до режиссеров.

Часть вторая. О режиссерах

Итак, я поставила перед собой умозрительную задачу – выявить из хаоса фактов и понятий, еще не систематизированного историей, приблизительные контуры отечественного театра конца XX – начала XXI века – и зачем-то пробую эту задачу решить. Тут есть несколько русских опасностей, русских ментальных опасностей – когда ищется какое-то одно, самое верное, большое и главное решение, а все остальные считаются побочными, второстепенными и, в общем-то, и ненужными. Однако по-настоящему проницательная ментальность видит, как множественно, подвижно, гибко по-настоящему жизнеспособное, глубокое и верное решение чего бы то ни было. Летучие тропинки, ответвления, боковые пути, едва намеченные дорожки бывают не менее важны, чем изъезженные просторы больших дорог. Тем более если задуматься над вопросом, что такое на сегодняшний день режиссура драматического театра и кто такой режиссер.

Режиссер – автор спектакля. Над этой теоремой работал весь прошлый век, превратив ее в подобие аксиомы. У зыбкого, сомнительного искусства театра, не обладающего никакой единой теорией собственного устройства, обнаружился самодержавный творец. И тут засветился некий волшебный фонарь, бросавший яркий, фантастический свет на лица авторов театра XX века.

Режиссеры как будто несли в себе тайное вещество, из которого когда-то делали Вселенную и из которого они могли делать театр. Они знали – что, они умели – как. Одной рукой они ставили спектакли, другой – писали книги о том, как ставить спектакли, третьей… или это уже будет нога? – они воспитывали учеников, и еще чем-то они связывались с умонастроениями времени и ладили – или воевали с ними. Универсалы, эрудиты, обраставшие легендами при жизни, режиссеры готовы были отвечать за все и определять все в театре.

Волшебный фонарь стал мигать и тускнеть – на мой взгляд – в середине восьмидесятых годов. Эту эпоху можно почти всерьез окрестить эпохой «гибели богов».

Первая трагическая история этого времени связана с именами Юрия Любимова и Анатолия Эфроса. Нисколько не сомневаясь в праве Любимова распоряжаться своей жизнью и своим талантом, замечу только, что его решение предоставить Театр на Таганке воле судеб было беспрецедентным в истории. Бывало, что режиссеров истребляли, театры закрывали, но такого, чтобы главный режиссер, автор целой театральной эры и предводитель крупного коллектива, без угрозы для жизни, сам, пусть и под гнетом тяжелых обстоятельств, но по собственной воле ушел из своего театра, – такого не было. Поведение Любимова обнаружило новый для отечества вариант жизни творцов театра – они могли, оказывается, обходиться без отечества, полагаясь на свои профессиональные умения вполне конвертируемого образца. Мало того, они могли обходиться и без своего театра, пользуясь «тайным веществом» таланта как личным семенным фондом. Разумеется, этот вариант совершенно нормален. Но отношение к режиссеру как к богу, царю и пророку своего театрального отечества дало трещину. Вместо пророков, надрывающих душу, взывающих к совести и зовущих к новой жизни, обнаружились просто профессионалы, ясноглазые и быстрорукие умельцы, которые сегодня здесь, а завтра там.

Просвещенный зритель стал трезветь на глазах и пробовать избавиться от комплекса прирученного и брошенного лисенка. Ничего нет страшного в том, что многие режиссеры возятся с нами, как говорится, до первого снега и первой хорошей суммы прописью в заграничном контракте. Режиссер – автор спектакля, а где их нет, спектаклей-то. То, что Станиславский, Мейерхольд, Таиров и другие великие русские режиссеры сиднем сидели в отечестве, – результат печальных исторических фактов. Могли бы – непременно рванули бы на Запад. Все нормально, нормально. А некое амбивалентное отношение некоторых театралов к деятельности наших режиссеров в миру – издержки провинциализма. Читая сообщения о том, что режиссер Икс с большим успехом поставил в Париже какую-нибудь там «Пиковую даму», мы обязаны приветственно помахивать хвостиками в сторону очередных побед российского искусства. Утверждения, что от всех этих клонированных за границей «Борисов Годуновых» и «Евгениев Онегиных» несет, как правило, тоской зеленой и конъюнктурой того же цвета, – злобные измышления, не правда ли?

Но невозвращение Юрия Любимова – это всего лишь драма. Судьба Анатолия Эфроса – трагедия. Один из лучших режиссеров второй половины XX века, человек, который делал историю русского театра чем-то действительно похожим на историю, со своими героями и сюжетами, чем-то таким, что можно рассказать, – не выказывал никаких признаков ослабления таланта. До сих пор некоторые критики убеждены, что, согласившись возглавить вместо Любимова Театр на Таганке, Эфрос совершил ошибку. В каком-то смысле это верно. Конечно, ему следовало, трижды перекрестившись, бежать подальше от своры оголтелых фанатиков, вымещавших на нем свою животную злобу. Но Эфрос-то наивно полагал встретить коллег, сотрудников, «благородных артистов». Однако в дело явно вмешался «повелитель мух» – и благородные артисты превратились в чертовых кукол. Смерть Эфроса произвела впечатление чего-то совершенно недолжного и оставила вечный звук лопнувшей струны, оборванной миссии. И нельзя не поразиться тому, что в последующей судьбе Театра на Таганке и тех, кто травил Эфроса, явно читается чей-то могучий и грозный гнев. Театр был истреблен и развеян по ветру – два «дочерних» предприятия со словом «Таганка», функционирующих сейчас, с той бывшей Таганкой ничего общего не имеют.

История гибели лучшего режиссера страны в лучшем театре страны ясно обнаружила серьезное нравственное неблагополучие отечественного театра. Кто выучит учителей и кто вылечит врачей – думалось всякий раз, когда деятели театра рассуждали о высокой миссии и глубокой ответственности сценического искусства. Треклятая советская власть подмораживала театральные нравы, покрывала язвы ледяной корочкой строгости и умолчания. С первыми лучами солнца свободы лед растаял…

Вторая по величине трагическая история середины восьмидесятых – раскол МХАТа. Этот чисто гоголевский наворот, открывший миру, что есть «еще один Юрий Милославский», явно возвещал конец империи. Самый волевой и самый сильный деятель театра 60-80-х годов, Олег Ефремов не мог справиться с ситуацией, и она шизофренически оформилась в бытие двух МХАТов одновременно (притом что вопрос, остался ли на самом деле хоть один МХАТ, открыт для дискуссии). Что это был за сигнал? Это был сигнал о том, что и не режиссер, и не власть, и не драматургия, и не актеры определяют настоящее существование театра – а определяют его сумма предрассудков, рутина, инерция, конъюнктура, стихийный курс на выживание и еще триста тонн разного вздора. Режиссер Главного Образа – бог, царь и герой, – как правило, перестает справляться с загадочным пространством театрального организма.

В конце восьмидесятых угасает творческая жизнь в Большом драматическом театре. Как и Анатолий Эфрос, Георгий Товстоногов был из числа режиссеров, связующих историю русского театра в единый рассказ. Товстоногов последовательно трудился над самоопределением и самосознанием режиссуры как профессии, вооружив рекордное число учеников тайнами анализа драмы и построения действия. Но как ни отличай, умело и эффектно, главное событие драмы от второстепенного, основой режиссуры все равно останется акт воли, осуществленный режиссером над актерами, а воля с возрастом обычно слабеет. Инерция и рутина возобладали и в Большом драматическом, а наследника по прямой Товстоногов не назначил, да этого никто из Режиссеров Главного Образа и не делает никогда.

«А что было дальше? Что было потом? – Не было дальше. Не было потом». (Если помните, этой репликой Вивьен Ли заканчивается картина «Леди Гамильтон».)

Шучу, конечно. Много чего было потом. «Шел дождь, и перестал, и вновь пошел…» Зритель перестал ходить в театр, потом опять стал ходить. Открылись «Театр Луны» и «Театр Дождей», театр «Особняк» и театр «Остров». За ударный труд Малый драматический театр Льва Додина стал Театром Европы. Роман Виктюк изобрел театр Романа Виктюка. Вышло сто тысяч интервью с Анатолием Васильевым, где он удивительно образно рассказывал, что такое драматическое искусство. Появилась и окрепла мастерская Петра Фоменко. Марк Захаров понял, что власть – не враг искусства, но в своем творчестве почему-то постоянно утверждал противоположное. Кама Гинкас упорно работал над сокращением сценического пространства и готов, кажется, поставить спектакль на столе. Бодрыми шагами, лихо усмехаясь, на сцену ворвалась неугомонная сеньора Антреприза.

Режиссеры-авторы, действительно обладающие художественным мышлением, в общем, сделались куда менее заметными и величавыми. Притихли. Углубились в себя и свое. Давно перестали поучать или вещать, если и занимались этим когда-то. Фоменко, Гинкаса или Додина редко увидишь по телевизору, а если и увидишь, то смотреть они будут куда-то вбок, говорить тихо, улыбаться печально. Они стали похожи скорее на монахов в миру, монархи же нынче другие. Вперед, на общественную авансцену выдвинулись – Руководители.

Рассматривая нынешнее положение дел в драматическом театре – уже без света волшебного фонаря, когда режиссеры казались такими всевластными и всезнающими, такими чудесными и легендарными, – сначала теряешься от хаотической пестроты картины.

Пожалуй, главный режиссер как основной автор – вседержитель театра свергнут. Нередки ситуации, когда истомленный театральный организм ждет властителя – а его нет и нет. Некого назначать. Управляющие культурой мечтают, что вот появится некто, умный, как Эфрос, волевой, как Ефремов, сообразительный, как Захаров, и невозмутимый, как Любимов, – а по театральным столицам бродят какие-то сомнительные зачарованные хиппи, которые в состоянии поставить спектакль, но и только. Где столбовая дорога, а звериные тропы, не разберешь. Запутанные театральные эксперименты идут в огромных залах, а ясное, классическое искусство ютится в крошечных пространствах. Художественная индивидуальность многих театров постоянно размывается, так что они делаются похожими друг на друга, и режиссеры и актеры легко кочуют по пространствам, образуя непрерывный веселый хоровод.

Нет ничего главного. Любой, самый расхваленный спектакль можно абсолютно спокойно не смотреть. Потенциальный зритель, читая о том, что «режиссер С., постановщик нашумевшего „Пластилина“, выпустил новый спектакль», обычно не испытывает никакого желания немедленно узнать, где и как шумел упомянутый пластилин. Шумел – и на здоровье. Вместо обязательного списка того, что принято в хорошем обществе к непременному просмотру, образовалась достаточно свободная и широкая система предпочтений. А театральные организмы поделились не на советские и антисоветские, художественные и антихудожественные, классические и экспериментальные, а на большие – и малые.

Над малыми организмами колдуют, как правило, режиссеры разных степеней таланта, но общего типа сознания, те самые все определяющие авторы, ставшие из монархов – монахами. Здесь, на отвоеванной делянке режиссерского авторства, иерархия главного и побочного – существует. Триумвират Петра Фоменко, Льва Додина и Камы Гинкаса парит на солидной и законной высоте. Здесь все серьезно. Здесь осваивается русская классика, актеры слаживаются в ансамбль, психические энергии распускаются широко и вольно, как степные тюльпаны, и на каждом эстетическом сантиметре можно поставить клеймо «Сделано таким-то». Сюда не забредают профаны поржать и поглазеть на «такого-то». Здесь не всегда уютно, но всегда интересно…

Прекрасно, чего же лучше, но отчего этот тип театра, вполне классический, обретается в столь малых пространствах?

А оттого, отчего Кама Гинкас не прижился в свое время в МХАТе, Льва Додина не пригласили главрежем в БДТ, а Петра Фоменко вытравили из Ленинградского театра комедии. Для упомянутых театров эти режиссеры могли бы стать долговременным художественным спасением. Но вот смогли бы они ими долговременно руководить или нет – это вопрос.

Большими театральными организмами нынче руководят Руководители. Профессия: начальник. Руководитель – это такой человек, которого никто не может съесть, напротив того, он сам может кого угодно съесть. Руководитель, будь он из актеров, директоров или завлитов, прошел огонь, воду и медные трубы. Он пережил бунтарское время перестройки, когда озверевшие театральные коллективы сметали начальство и требовали свободных выборов. Он сделал все возможные выводы. Бунты упразднены. Руководитель – это полномочный и полновластный представитель инерции театрального организма, нацеленного на выживание, а не на решение художественных задач. Руководитель – бог, царь и герой целебной и спасительной конъюнктуры, хранитель постоянной температуры театрального тела. Режиссеры очень любят родить театр, довести до расцвета, а затем умертвить. Руководители ограждают существование доверенного им театроподобного организма от подобных острых процессов.

Смерти больше нет. Есть вечная жизнь. Один спектакль лучше, другой хуже – что так волноваться-то. Руководители жизнерадостны, спокойны, положительны, шутливы, общительны. Они приятны начальству, приятны зрителям. Руководителям нравится жить, получать премии, справлять юбилеи, чувствовать себя частью большой хорошей культуры большой хорошей страны. Их гладкий упитанный симпатичный облик действует как антидепрессант. Руководители прекрасно округло говорят. Они вообще прекрасны. У них подрастают чудесные гладкие симпатичные дети, сплошь талантливые и активные. Кроме того, Руководители несомненно интеллигентны и всегда могут процитировать Пушкина и Чехова. «Спокойствие, только спокойствие – дело-то житейское» – девизом горит на фронтоне театра, руководимого Руководителем.

У Руководителей есть одна интересная особенность: режиссер может стать руководителем большого театрального организма и войти в затяжную историю любви-вражды художественного и начальственного внутри одного сознания (Марк Захаров), но руководитель редко стремится стать режиссером, и чем он умнее, тем меньше его стремление. Ведь поза хозяина, выбирающего из художественного рынка своего времени подходящего работника-режиссера, куда спокойнее и выгоднее.

Заглянем теперь сюда, на современный рынок режиссуры.

Режиссер драматического театра – по-прежнему довольно престижная, мужская по преимуществу профессия. Образованный, волевой, работящий режиссер с репутацией, готовый к странствиям и некоторым неудобствам быта, вполне может заработать приличные деньги. Не горы золотые, конечно, но и не медные гроши. Довольно высок спрос на режиссуру тихого провинциального консервативного вида, когда режиссер спокойно, более-менее грамотно, без всяких новаций производит свои ритуальные постановочные жесты. Катерина выходит справа, Борис слева, пошли-пошли – стоп! – начали. Тишь, гладь, божья благодать, кресла бархатные, глаза слипаются, это и есть культура. Желающие навестить Большой драматический театр Санкт-Петербурга могут с удивлением увидеть, что подавляющее большинство спектаклей театра подписано не известными в городе именами, а именем Николая Пинигина, скромного труженика провинциальной разводки. Грамотно, серо, скучно – но, видимо, это и действует успокоительно на руководство театра. А то придет буян, грубиян, начнет шерстить труппу, приносить гадкие сомнительные пьесы, мучить артистов, напрягать критику. Про спектакли Николая Пинигина, хоть убейся, ничего написать невозможно – стало быть, стоит в БДТ благословенная тишина, и даже мухи не жужжат, потому что сдохли от скуки. Но таких, как Пинигин, много, и Руководители их обычно любят – за личную скромность и художественную простоту.

Да, любить-то любят, но понимают, что для шума и блеска нужны другие. О которых всегда есть что написать, даже когда они производят решительную абракадабру. Смельчаки, пытающиеся разговаривать на художественном языке от азов до зауми. Работники мизансцен, трактовок, пауз и антрактов. Дрессировщики хищных зверей (актеров)…

Написала я это и вмиг представила себе этих зачарованных странников, промотавшихся фокусников, усталых и проворных акробатов, у которых ничего нет, кроме пестрой репутации, вечных странствий и маленького платочка в кармане, который они расстилают – чтобы начиналось представление. Говорливые интеллектуальные товстоноговцы – любители сравнивать двадцать переводов Шекспира между собой, беглые прибалты-экстремисты, мистически обольстительно и лукаво улыбающиеся ученики Васильева с обязательной буйной растительностью на голове, шаловливые последователи Виктюка с непременным маркизом де Садом в кармане… не могу сказать, что я вот так всех безоговорочно люблю, но что-то в их существовании меня живо трогает. Зеркало тролля разбилось в сказке на тысячи осколков и застряло в глазах невинных жертв – а идеал театра разлетелся на сотни образов, и они поселились в умах режиссеров-странников. Если это не конъюнктурщики и не самозванцы, то всегда безумцы и мечтатели. Все что-то придумывают, кропают, сочиняют композиции, восхищаются актерами, говорить не умеют, стеснительны, тревожны, неприхотливы в быту, аполитичны, нелепы, несчастливы, думают коротко, неперспективно – на один спектакль. Потом думают о другом спектакле. Критики пишут: о, у вас, батенька, эволюция. Режиссеры пугаются.

Они боятся провала, нищеты, критиков, получить что-нибудь золотое, не получить ничего золотого, стать главным режиссером, никогда не стать главным режиссером, управления культуры, управления культурой, безумия, забвения.

И тем не менее – это удивительно мужественные люди. Они знают что. Они умеют как.

Их по обыкновению бледные лица и тощие торсы как-то удивительно контрастируют с румяным и крепким обликом типичного Руководителя. (Ей-богу, среди странствующих режиссеров не припомню ни одного толстяка!) В их существовании есть что-то от добровольного мученичества и вольного праздника одновременно. Слава у них глухая, свобода относительная. Новый пореформенный массовый зритель знает их мало и неясно понимает, зачем они нужны.

Главные герои современного театра – не драматурги, не режиссеры и не руководители. Это, конечно, актеры.

Часть третья. Актеры

Вы спрашиваете, о чем я хлопочу? О своем удовольствии, больше ни о чем. «Все мерзостно, что вижу я вокруг, но как тебя покинуть, милый друг?» – справедливо написал Самуил Маршак. Вот и я, каждый раз зарекаясь ходить в драматический театр после какой-нибудь тошнотворной «Имаги», сожалею лишь об одном – не увижу я, не ходя в театр, хорошей актерской игры. А ее еще можно увидеть – пока не победил Черный театр.

Черный театр[2] – это не символ, не фигура речи и не ругательство. Черный театр – условный термин, обозначающий реальные процессы, происходящие в психофизике театрального сообщества; возможно, эти процессы аналогичны космическим, существуют же там черные дыры, аннигилирующие все известные нам формы материи. Черный театр призван аннигилировать все известные нам формы и нормы театра.

Если вы смотрите спектакль, полностью лишенный системы ценностей и ценностных ориентаций (когда нет никакого понятия о том, что любят и что ненавидят, чего избегают и на что надеются, кого жалеют и кого презирают создатели), если актеры не в состоянии произнести ни одного слова по-человечески и занимаются противным балаганным кривлянием, если вы после спектакля чувствуете себя измотанным и усталым, замученным и оскорбленным, словно из вас кровь выпили, а душу потискали грязными пальцами, – вы хлебнули Черного театра. Он явно набирает силу, хотя обитает пока только в Москве; в Петербурге есть Серый (убогий, жалкий, некрасивый, рутинный) театр, Черного пока крупицы; случаи появления Черного театра на Волге или в Сибири мне неизвестны.

Ответственность за распухание Черного театра несут руководители крупных театров, у которых от сытого бесконфликтного существования вне творчества в московской резервации давно утрачено и нравственное, и эстетическое чутье. Подобно губернаторше из «Бесов» Достоевского, которая думала «ласкать молодежь и тем удерживать ее на краю», театральные генералы заигрывают с нигилистами, чтобы инъекцией мнимого «новаторства» взбодрить свои мертвые театры. От пары таких инъекций эти дохлые лошади, действительно, еще могут взбрыкнуть копытами.

Все режиссеры Черного театра культовые, сценографы – модные, актеры – стильные, а критики – ведущие. Человеку, живущему в сторонке, нелегко одолеть такой жанр современной словесности, как беседа ведущего критика с культовым режиссером. Читаю беседу критика Марины Давыдовой с режиссером Ниной Чусовой («Известия», 8 апреля 2003 года). И Нина Чусова рассказывает, как она ставила «Медведя» Чехова. И сначала ничего не выходило – поскольку, считает режиссер, там ничего не происходит, «пьеса буксует».

Ну, оно, конечно, коли в пьесе никто не блюет, не рыгает, не пукает, не испражняется, не совокупляется (фирменные приметы чусовской режиссуры) – знамо дело, пьеса «буксует». И этот невежественный и надутый мыльный пузырь смеет так отзываться о Чехове, который знал о композиции больше, чем все современные драматурги и сценаристы, вместе взятые, и не написал в своих пьесах ни одного лишнего слова.

«Наверное, – трепещет от уважения Давыдова, – вам надо ставить пьесы на искусственном, непонятном языке?» – «Да, – отвечает Чусова, – вы читаете мои мысли».

Хочется спросить – а вы сперва на русском не пробовали? Ведь те звуки, которые несчастные актеры издают в спектаклях Чусовой, трудно признать русской речью, равно как и бесцветные и претенциозные статьи Давыдовой мало чем украсили родимую словесность. Но бесполезно вступать тут в перебранку. Не думайте, будто эти люди не знают, что они делают, и просто так сморозили по апрельскому времени. Прекрасно знают. Они неустанно, как лангольеры у Стивена Кинга, работают над расширением своего пространства – пространства, в котором Чехов буксует, а Максим Курочкин летит от победы к победе, талант Петра Фоменко слабеет – а нечеловеческий дар Кирилла Серебренникова все крепнет да крепнет. Идеологи Черного театра совершенно неутомимы – ведь надо каждый день смотреть на черное и утверждать, что оно белое, надо безостановочно называть дерьмо шоколадом, надо крепко держаться за ручку ведра, полного жидкого золота, и обливать им возлюбленных творцов Черного театра – и надо ухитриться писать километрами и десятилетиями и ни разу, ни в одном опусе своем не использовать слова «совесть». Тяжелая, черная работа.

У Черного театра есть одна слабость – повальная бездарность его работников. Для того чтобы она осуществлялась и торжествовала, надо трудиться над уничтожением вздорных идей, будто бы в драматургии или актерском мастерстве есть законы. Никаких законов, кроме свободного самовыражения тьмы, – лозунг Черного театра. Стратегия такова – использовать бездарных актеров как марионеток и понемножку, полегоньку, нежно и хитро опутывать и заманивать актеров настоящих.

Черный театр – дитя свободы. Двадцать лет назад его не было – тогда существовал Мертвый театр, царство фантастического социалистического реализма. Мертвый театр вывел столь же фантастическую породу актеров, которые как бы не принимали никакого участия в своем сценическом существовании. Их тела двигались, и губы шевелились, и лились какие-то неземные речи, но было понятно, что сам человек где-то далеко. Скажем, на сцене Ленинградского театра драмы имени Пушкина стоял стог сена, и выходил народный артист Адашевский, а навстречу ему шел народный артист Горбачев. «Здесь нельзя охотиться, – ласково улыбался Горбачев. – Я председатель колхоза». – «А я – секретарь райкома», – отвечал Адашевский…

Когда действительный статский советник М.Е. Салтыков-Щедрин был ответственным редактором журнала «Отечественные записки», ему часто приходилось подменять своих сотрудников, поскольку те были сплошь из разночинцев и потому пили зверски. Однажды, видимо, запил театральный обозреватель, и Щедрину пришлось отправиться в Александрийский театр, чему мы обязаны несколькими театральными рецензиями в его собрании сочинений. Потрясенный увиденным, сатирик описывал следующие диалоги, звучавшие тогда на императорской сцене: «Я дух долины!» – «Нет, ты не дух долины, потому что я дочь фараона!» Очевидно, в жизни Александринки существует своя преемственность, правда, быть духом долины все-таки как-то краше, чем секретарем райкома.

Театралам было хорошо известно, где расположен Мертвый театр, где Живой, а где обретаются разные затейливости, – то живой ручеек пробьется сквозь омертвевшую кору, то в живом организме заведется очажок умирания. Можно было наблюдать прелюбопытнейшее явление: достойное и ответственное присутствие на сцене Малого и Пушкинского «старых мастеров», которые родились еще при звуках гимна «Боже, царя храни». Когда я видела «живьем», в семидесятых годах, Игоря Ильинского, Владимира Кенигсона, Василия Меркурьева, Юрия Толубеева или Александра Борисова, то никаких сценических чудес они не показывали и сердец не потрясали. Было другое – школа, опыт, благородная осанка, величавое спокойствие и обеспечение всего сценического существования золотым запасом личности. Их разглядывали и восхищались ими, как старыми деревьями в парке или редкостями в лавке антиквара. Их голос был узнаваем с первого звука, а для изображения лиц требовалась кисть Веласкеса или, по крайней мере, Репина.

Вот об этом явлении можно сказать точно – «…и больше никогда». Таких лиц нет ни в жизни, ни на сцене. Бытие времени часто сравнивают с течением реки, однако у времени бывают обвалы, когда между эпохами – пропасть. Хотя нечто все-таки похожее, подобное можно увидеть в Малом театре. Недавно я приехала по делам в Москву и как смиренный провинциал из любопытства купила билет на «Горе от ума» в постановке Сергея Женовача. Второй ряд бельэтажа. Слышно прекрасно. Рядом – такие же как я, из Новосибирска, из Саратова. Хотя многие хотели бы видеть сцену понаряднее, а Чацкого позатейливее, Фамусов Юрия Соломина совершенно всех убедил в своей правоте – разумеется, есть вечные ценности, как то: служба, имущество, дочку пристроить за хорошего человека. Или – добавим – сохранить достоинство старинного театра. Чинно-благородно, вдумчиво и спокойно разворачивалось действие комедии, и когда во втором акте пошли косяком – Татьяна Еремеева, Людмила Полякова, Юрий Каюров, Элина Быстрицкая, Виктор Павлов, так и совсем стало хорошо. Бывают эпохи, когда действительно для здоровья и силы театру надо бросаться навстречу шуму времени и жизни. А бывает, что надо закрываться, приговаривая: «Мой дом – моя крепость». Если классический балет сохраняет на всякий случай все принятые когда-то убедительные эстетические решения и явно при этом выигрывает, нет ли тут урока и драматическому театру?

Патриархов в современном театре почти не осталось. Кроме того, в рекордно короткий срок ушли почти строем выдающиеся актеры второй половины XX века, чья слава родилась в 60-70-е годы, – неумолимо и разом, точно в самом деле Эфрос и Товстоногов на том свете стали собирать новую труппу из тех, кто может пригодиться. Остались немногие – не то в награду, не то в наказание, тут ведь не разберешь.

Остался чудесный Николай Волков, красиво, тонко, умно и с отменным вкусом и чувством меры проживающий в спектакле «Железный класс» тему достойного ухода благородного человека из немилосердной жизни. Рисунок роли у Волкова всегда был сделан изящными нервными штрихами, но в «Железном классе» сквозь мастерский рисунок светят мудрость и печаль естественного происхождения, когда уже не надо ничего придумывать, изображать, но только – быть. Ольга Яковлева, играющая в «Любовных письмах» целую сонату надежд, обольщений и утрат, прелестная, несчастная и непобедимая Психея, всей творческой жизнью своей доказавшая, «что нежного слабей жестокий». Мягкий и коварный Юрий Соломин, программно непроницаемый для любых «веяний» и «новаторств». Ярчайшая Наталья Тенякова – целый громокипящий мир, которому не дают развернуться. В отдалении от всего и всех, в античной пустоте и холоде, с парой любимых поэтов живущая Алла Демидова. Иногда вспоминающий, что он актер, Олег Табаков – но вспоминать становится все трудней. Людмилу Максакову я не видела на сцене со времен забавной «Пиковой дамы» Фоменко, Чурикову смотрела в нехудожественном спектакле «Варвар и еретик», где она в роли бабушки играла на всех за жизнь собранных штампах, а из пустой картонной коробки под названием «Вишневый сад» (театр «Современник», Неелова в роли Раневской) в ужасе сбежала после первого действия. (Я читала восторги по поводу недавней премьеры «Сладкоголосой птички юности» Уильямса в «Современнике», но поскольку не верю ни одному слову ни одного театрального критика и приняла твердое решение – никогда в жизни больше не смотреть ни одного спектакля Кирилла Серебренникова, шансов насладиться игрой Марины Нееловой в роли принцессы Космонополис у меня нет.) Абсолютная, трагическая самоизоляция Татьяны Дорониной, невостребованность Алисы Фрейндлих. Исчезновение целой труппы – труппы Большого драматического театра…

В общем, понятно – был один театр, стал другой театр, и прогрессивному критику надо говорить, что все развивается и куда-то идет, и указывать на Евгения Миронова и Максима Суханова как на великих актеров. Но я критик ретроградный. Про Миронова я ничего писать не буду, уже высказалась один раз и была вознаграждена в час ночи звонком от его мамы Тамары Петровны, которая заявила, что я травлю гения и Бог меня накажет. Бог в образе Тамары Петровны показался мне существом, с которым связываться не стоит. А про Максима Суханова скажу – что же принесло его несомненному таланту постоянное пребывание в устойчивой и никак не развивающейся системе режиссера Владимира Мирзоева? Одну занятную роль – Хлестакова и бесчисленные повторы. «Заблудшие ходят кругами», – утверждал блаженный Августин. Я никогда не видела Суханова в нормальном реалистическом театре и не знаю, умеет ли он двигаться иначе, чем вывернув коленки, и способен ли создать хоть какой-нибудь характер. Одна и та же развинченная пластика, одни и те же шутовские интонации, и никакого впечатления, что в актере есть внутренняя душевная жизнь…

Каждый раз, читая ругательства в адрес бытового психологического жизнеподобного театра, хочу понять, где этот театр проживает, как его увидеть и куда бежать-то. (Сорок лет читаю, как вредно и губительно жизнеподобие! Раз десять в жизни его и видела.) Для чего произведена эта многолетняя операция по вытравлению «бытового психологического театра»? А для того, что психология, быт, нравы, соответствие жизни и познание ее – это все-таки критерии, ими можно вооружиться, можно сказать – это у вас вранье, такого не бывает, вы фальшивите. Я же не ратую за то, чтобы весь театр сплошь был бытовым и жизнеподобным, – но хоть бы на треть, хоть бы на четверть. А иначе непонятно, на чем же самоутверждаться «новаторам», когда кругом одно и то же, бесформенный кисель из абстракций.

Актеров-подвижников, живущих исключительно театром (и еще высокохудожественным кино), сейчас немного. Репутация и деньги выдаются в других местах. Интересно, однако, что в самых крутых и отвязных шоуменах, когда-то учившихся «в театральном на артиста», живет рудиментарная память о творчестве. Они возвращаются на сцену, не обращая внимания на то печальное обстоятельство, что психофизический аппарат артиста чрезвычайно подвержен эрозии. Великомученик ток-шоу «Окна» Дмитрий Нагиев несколько раз в месяц участвует в спектаклях «Кыся» (по сочинениям Владимира Кунина) и «Эротикой» (а это – по «Декамерону» Боккаччо). Хотя уровень этих представлений несколько ниже принятого в Петербурге за ординар, публика, разумеется, приходит посмотреть на живого Дмитрия Нагиева. Он вполне приспособлен к жизни на сцене, но о творчестве говорить нет повода – перед нами классический самопоказ. Основная форма жизни актера в антрепризе. Показать себя нетрудно, а вот как насчет того, чтобы познать себя?

О следующем герое моих рассуждений можно было бы написать целый роман. Это именно та личность, на которой «воронья свободка» конца XX – начала XXI века сыграла, как на флейте. Homme fatale русской сцены, воплощенный миф успеха – Олег Меньшиков. Новые времена позволили ему обрести независимое положение, материальный достаток, свободу выбора. Он никому не обязан служить, он не должен никому угождать, он может делать только то, что велит ему его дар. И Меньшиков, после спектакля «N» шесть лет не выходивший на сцену, действительно пробует создать свой театр, сначала – на классической основе «Горя от ума». Для начала это было совсем неплохо – хоть и с пустотами и провалами в распределении ролей, хоть и с уклоном в сторону чтения в лицах, но без пошлостей, без заискивания перед публикой. Сам Меньшиков, по вдохновению, играл своего Чацкого красиво и сильно, верилось, что есть на свете иные, странные люди, не соизмеримые с бытом, превышающие свое время…

Бывает так: у человека выдался свободный день. Он мечтает, что пойдет и туда, и сюда, в голове тысячи планов, в душе уйма сил… а в результате он никуда не идет, и вообще засыпает, и просыпается разбитым и сердитым – ну почему, черт возьми, я никуда не пошел? Что-то похожее, вероятно, произошло и с Меньшиковым. Это ведь без всяких скидок выдающийся актер, по мировым стандартам. Но такое впечатление, будто что-то сместилось, сдвинулось в нем – или покинуло его. Тревожные симптомы просматривались уже в «Кухне» (пьеса М. Курочкина, Меньшиков в роли Понтера). Дело было не в том, что Олег Меньшиков сыграл неудачно. Господи, ерунда какая все эти удачи-неудачи. Дело было в нехорошем чувстве злой пустоты, подмены, точно самое существо артиста изменилось и перестало излучать что бы то ни было. Олега Меньшикова часто упрекали в творческом нарциссизме, в самовлюбленности – о нет, тот фантом, похожий на Меньшикова, которого я видела в спектакле «Кухня», никого не любил, особенно самого себя. Он был обречен на самого себя, а это, согласитесь, другое. Осенью 2002 года «Театральное товарищество» привезло в Питер спектакль «Игроки» по Гоголю. Меньшиков – в роли Утешительного. Стоимость билета на первые ряды – 3600 рублей. Знаете, я давно не видела, чтобы актер такого ранга просто ОТСУТСТВОВАЛ на сцене. Меньшиков, однообразный и бесцветный, бормотал текст и делал какие-то необходимые по сюжету телодвижения. Создалось впечатление, что ему надоело выходить на сцену, надоело быть актером, что талант уже не руководит Меньшиковым, да и Меньшиков им не руководит, что они – артист и его дар, – может, и в ссоре. Что случилось, не знаю. Банальные объяснения (успех, деньги, рога и копыта, материальное забило творческое) тут вряд ли справедливы. Если бы Меньшиков мог, он бы, как говорится, за те же деньги сыграл блестяще – но он не мог, вот в чем грусть.

И уже начинаешь думать, что наилучшим выходом для Олега Меньшикова было бы срочное поступление в труппу Малого театра, ежедневные репетиции по графику, строгое подчинение режиссеру, общение с равноправными коллегами (а не с молодняком, нанятым в собственную антрепризу), добросовестная работа на общий результат. Короче говоря, ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ СВОБОДЫ. Служение вместо пустоты. Дисциплина – вместо произвола…

А что же молодые? – спросите вы меня. Отвечу как в анекдоте про счастливое будущее – мы-то не доживем, молодых вот жалко. Свежо сыграть одну-две роли – это хорошо, но мало. Речь ведь идет о том, чтобы у актеров на ладонях вовсе не исчезла линия судьбы. Линия ума. Линия сердца. Линия Аполлона, наконец, если вы не окончательно еще забыли, что театр проходит по его ведомству – ведомству Гармонии!

В любом талантливом человеке есть частичка того вещества, из которого когда-то создавался мир. Если она на месте, если приращивается и расходуется верно, этот человек обязательно счастлив. Эту частичку невозможно ни купить, ни продать – только получить и сохранить или рассеять, погубить. И тогда человек обязательно несчастлив. Перед этой малюткой, которую и глазами не увидеть, и на весах не взвесить, – меркнет все золото мира, все шумы успехов и нравы всех времен.

Может, единственная польза от свободы – в том, чтобы свободно выбрать свое служение.

2002–2003

Просто люди

О спектакле Льва Додина «Дядя Ваня»

Льву Додину, режиссеру спектакля «Дядя Ваня», уже давненько ничего не надо доказывать, суетиться, изобретать надуманные решения, и процесс постановки пьесы для него, видимо, равен процессу постижения жизни. Впав «как в ересь, в неслыханную простоту», Додин отстранил все, что в театре существует помимо актеров, и дошел до предельного аскетизма – нет даже таких невинных возбудителей эмоций, как игра света или музыка. Наигрывает на гитаре приживал Телегин (Александр Завьялов), да в подпитии шикарным шаляпинским баском напевает доктор Астров (Петр Семак) – так это у автора предусмотрено в партитуре. Чехов для Додина – источник жизни, а не танцплощадка для самовыражения, и все, что Додин хотел бы поведать зрителю, происходит между автором и актерами, с Божьей и режиссерской помощью.

«Дядя Ваня» Антона Павловича Чехова – пьеса-удачница, ее всегда ставили с успехом (только на моей памяти – Товстоногов, Някрошюс и Кончаловский в кино). Она необычайно искусно и красиво построена: у каждого из пяти основных героев есть и сольные арии, и дуэты, и голос в общем хоре, а четыре действия – как четыре части симфонии. Жизнь людей, со всеми страстями и страданиями, в композициях Чехова ощущается как музыка – и До-дин, воплощая эту музыку, довел своих актеров до особого состояния. Они все – живые, теплые, понятные, с ясными характерами и узнаваемой психологией, нет никаких сомнений: вот это – действительно приехавший в усадьбу отставной профессор Серебряков, человек в футляре, а это – его прелестная скучающая жена Елена, а это – несчастный влюбленный в нее дядя Ваня, проворонивший свою жизнь, и так далее. Но герои отчищены от натуралистических подробностей, от ненужных мелочей, от слишком жирной, самодостаточной «игры», и они играют, как это делают в хорошую минуту музыканты-виртуозы, – легко и прозрачно.

Одну метафору Додин все-таки «разрешил» художнику Давиду Боровскому, одевшему сцену в темное дерево, – над героями нависает железный каркас с тремя грузными стогами сена, точно образ унылой трудовой жизни, которую они на время забыли. В финале стога опустятся на планшет, как неминучая судьба, – чеховским людям надо работать, надо забыть о личном счастье, хотя оно было «так возможно, так близко» – по крайней мере, для двоих.

Нельзя сказать, как это иногда любят критики, что, дескать, спектакль хоть и верен Чехову, но он «о нас», то бишь о современной интеллигенции. Нет, увы, это не мы. Это наши близкие родственники – более изящные, более благородные, более совестливые. Мне давно не встречался интеллигентный человек, которому было бы стыдно за себя, за свою жизнь, – а в мире Чехова такие страдальцы бродят толпами. Герои «Дяди Вани» в Малом драматическом, без всяких скидок, отличные люди. Кроме, конечно, профессора Серебрякова. В исполнении Игоря Иванова профессор похож на старого филина, с испугом и подозрением глядящего на чуждую ему человеческую компанию. На самом деле профессор – самое несчастное существо в спектакле, он действительно болен, беспросветно одинок, а жить по-человечески он не умеет, отгородившись позой мнимого величия, не может даже чашку чая выпить в дружеском кругу, даже пожаловаться толком на свои страдания, излить душу. Кажется, будто его постоянно терзает не только физическая, но и душевная боль, которую он задавил величественным фасадом своей невозмутимости, искусственного спокойствия. Во втором действии он приносит сам себе поднос с невероятным количеством скляночек и пузырьков с лекарствами – только и осталось бедолаге, что настаивать на своей болезни, вымаливая кроху сочувствия. Профессор лишен единственной радости – с аппетитом поговорить о себе, чем пользуются все, кроме него. Он же заключен в одиночную камеру своего «я», откуда выхода нет.

Дядя Ваня (Сергей Курышев) и Соня (Елена Калинина) на удивление в этой сценической композиции Додина никак не приподняты, не поэтизированы, не идеализированы. Это хорошие, честные люди с ясными глазами, работники, служители – но нет в них аромата, цветения, дара. Дядя Ваня действительно бывает зануден и нелеп, Соня грубовата и прямолинейна, и, при всем сочувствии их несчастьям, понимаешь, что для людей подобного склада никакого счастья и не предусмотрено даже там, на небесах, о чем горько и глухо, точно сама себя уговаривая, твердит в финале Соня: «Мы отдохнем! Мы увидим небо в алмазах…» Да, отдохнут – а потом их опять запрягут в какую-нибудь уже небесную работу. Так они созданы – как что-то надежное, правильное, но вспомогательное. Люди в помощь. Второстепенные люди. Оттого так досадно смотреть на бунт дяди Вани, вдруг решившего сыграть главную роль, полюбить, убить, рассыпаться в монологах – когда ему ничего такого не положено. И Соня напрасно распускает (в третьем действии) свои пышные, скрытые до поры волосы – она вполне хороша собой, но беспола. Рабочая пчела, и это фатально, этого – не переменить.

И вот среди этих чудаковатых, бедных, разнообразно несчастливых людей появляются двое. Настоящий мужчина и настоящая женщина. Такие, какими их сотворил Бог «по своему образу и подобию». Прекрасные, талантливые, притягательные, созданные друг для друга. Честно говоря, лучшего чеховского любовного дуэта, чем Ксения Раппопорт (Елена) и Петр Семак (Астров), я пока не видела. Провинциальный доктор с фатовскими усами, этот Астров бывает и резковат, и неуклюж в душевных движениях, что только оттеняет его силу и обаяние. Он и выпивает красиво, и поет отменно, и ругает себя выразительно, и любит широко и страстно – только, по стыдливости душевной и беспощадной привычке к рефлексии, красивых любовных слов не говорит и сердится на свою избранницу, что та вызвала в нем столь громадное волнение. А нежная, застенчивая красавица с тяжелыми веками и легкими руками (действительно верится, что она талантливая музыкантша – с таким чувством она играет на столе, как на воображаемом рояле) недаром испугана надвигающейся страстью – эти люди созданы не для пошлого флирта на лоне природы. Они сами природа. Они зажигают друг друга. Артисты на редкость заразительно играют нарастающее чувственное томление, скованное приличиями и условностями, порывы, страхи, волнения и краткое ослепительное счастье соединения. Удивительное дело – просто не припомню спектакля, где так зримо, так очевидно представлено мужское и женское начало в человеке как талант, как Божий дар, как залог и возможность счастья. Я назубок знаю пьесу, и тем не менее было жалко до слез, что этих чудесных, цветущих людей насильно оторвали друг от друга какие-то Вани, Сони и унылые профессора. Когда они жадно и отчаянно целуются в финале, все население пьесы высыпает на сцену, чтобы помешать несостоявшимся любовникам.

Конечно, они и сами виноваты – испугались, не сумели воплотить свою любовь. Но есть еще и давление среды – это у Додина получилось весьма наглядно, – давление близких, поселяющих чувство вины, давление стыда и обязательств. В который раз не вышла любовь – и сразу потускнела жизнь, и опять надо писать счета, пить водку, ругать погоду и ближних. Потускнел и доктор Астров, погас в нем чудный огонек. Но ведь были «и жизнь, и слезы, и любовь» – прозвучало и смолкло, как все на этом свете.

Одного обстоятельства я не понимаю – отчего это малый драматический театр, когда это большой драматический театр. Огромной ошибкой было не позвать в свое время Льва Додина принимать наследство Георгия Товстоногова. Ничего страшного, сделали бы какую-нибудь объединенную дирекцию Большого и Малого драматических театров. Зато классическое, ясное искусство русского психологического театра получило бы больше простора. Льву Додину это, разумеется, безразлично – он и так добился, что магистраль театра проходит через Малый драматический, – это я так, по-зрительски, по-обывательски, как дядя Ваня у Чехова, бесполезно сетую. Дескать, а какая могла быть жизнь, какая жизнь!

….. мать!

О сериале «Есенин»

Отборную брань из поэмы Сергея Есенина «Сорокоуст», которую всегда изымала цензура при напечатании, восстановили в сериале «Есенин» – она прозвучала где-то в 22 часа по Москве (никто из зрителей не хочет подать в суд, кстати?). Герой сериала вообще охотно ругается, «мать!» и «й-ео!» поминутно слетают с его ухмыляющихся уст, и он даже пишет на воротах трактира своего друга известное трехбуквенное слово. Я и подумала, а назову-ка и я свою рецензию «….. мать!». Выражу, так сказать, основное и при этом единственное чувство.

Задолго до меня это, правда, сделал один персонаж Салтыкова-Щедрина, закричав: «Хватит! Шабаш! Воняет!» Да, запах от сериальчика неслабый – но создатели его, видимо, утратили обоняние. К тому же их поразила особая, профессиональная амнезия, и они забыли о своих профессиях; сценарист забыл, что такое исторический фильм, режиссер – что такое стилизация эпохи и реконструкция времени, оператор включил камеру и ушел, а актеры принялись кривляться. Вот разговаривают Есенин и Лев Троцкий, и видишь: это всего лишь актер Безруков с крашеными волосами и актер Хабенский с приклеенной бородкой. Не горит волшебный фонарь! Никакой веры происходящему. Видимо, уже сам первоисточник был отравлен?

Для фильма о великом народном поэте, с деньгами Первого канала, можно было бы привлечь лучшие силы – литературные, режиссерские. Но первоисточником стал роман Виталия Безрукова, лежащий сегодня на всех книжных прилавках страны. Неизъяснимой толщины и силы вещь. Даже непонятно, как мы жили столько лет без писателя Виталия Безрукова. Мы бы и дальше, конечно, жили бы, но тут артист Сергей Безруков сыграл в сериале «Бригада», и закончилось наше беспечное житье. Обычно отцы хлопочут о сыновьях, но бывает и наоборот: так, нечеловеческая воля Филиппа Киркорова вызволила из песков забвения душераздирающую фигуру певца Бедроса Киркорова. Вот и Сергей Безруков, прописавшись на Олимпе, позаботился об отце родном. Нет ли там еще дедушки какого? Открыла «роман» наугад – попала на сцену, где Есенин застает свою жену Айседору Дункан среди кучи евреев, евреи лапают ее и слюнявыми ртами лижут ножки, та рыдает и признается, что она б…, Есенин громит жидов – пришлось мыть руки. Эту книжку читают, а сделанный по ней сериал смотрят – миллионы людей. Докатились. Вот он, абсолютный ноль.

Есть такая пищевая добавка – глютаминат натрия. Его добавляют в дешевые полуфабрикаты, чтобы у мертвой пищи появился сильный искусственный вкус. Вот и в протухшие байки о том, как жиды затравили Есенина, вбухали такого «глютамината натрия» – мнимой занимательности, дешевых эффектов, развязного актерства. Кто же будет, дескать, смотреть нынче честный биографический фильм? Нынче надобно «тайну гибели», «загадку секрета» и прочую мороку. Поэтому придуман 1985 год, когда задумчивый следователь (Александр Михайлов) ищет скрытую от народа правду о гибели Сергея Есенина, р-р-русского поэта (иначе в картине и не говорят). Обнаружение правды сопровождается вялотекущими трудностями, играть известным актерам в этой сюжетной линии совершенно нечего, зачем они в этой вони участвуют – непонятно. Смотрящие телевизор знают, что «есенинская паранойя» время от времени всплывает в эфире – помню, в перестройку еще кошмарили всеми этими «странгуляционными бороздами». Тогда, понятное дело, надо было побольше собак на коммунистов повесить. Правда, у них настоящих собак хватает, чучела не потребны. Теперь у большевиков отбирают и то единственное, в чем они всегда были сильны, – способность к террору. Царскую семью расстреляли – глазом не моргнули, поэта Гумилева уничтожили – не поперхнулись. А для Есенина зачем-то устроили балет с инсценировкой самоубийства?

Говорят, такие трюки были в арсенале органов безопасности – но значительно позже, в семидесятые-восьмидесятые годы. В двадцатые, в юность террора, надо было бы шлепнуть Есенина – шлепнули бы недрогнувшей рукой. Но дело даже не в этом и не в том, стоит ли отмахиваться от профессора Ганнушкина, предупреждавшего близких Есенина, что поэт болен, стоит на краю гибели, а в том, что истина, воссияв, не может сопровождаться таким количеством лжи. А сериал «Есенин» запредельно фальшив.

По словам Сергея Безрукова, он хотел оправдать Есенина, показать его не хулиганом, а светлым человеком. Но это не задача актера – оправдать, обвинить. Задача актера – понять и воплотить (этот процесс называется творческим). Прежде всего следовало положить грунт, основу. Основа Есенина – это его крестьянское происхождение. Надо было изучить повадки крестьян, попавших в городскую культурную среду, – они не те, что у пьяных актеров в буфете СТД. Затем реконструировать характер Есенина, начиная с внешних проявлений – как говорил, как общался, как ходил. Затем самое сложное: как проявлялся дар. А что играет Безруков? Он играет какого-то самовлюбленного, взвинченного, нахального, избалованного дамами актер актерыча. Этот «Есенин» всегда развязен, всегда в дурной аффектации, всегда готов хоть танго сплясать, хоть стишки продекламировать – вульгарно завывая. Вообще скользкий типчик. Что перед императрицей выступить, что с Зиновьевым каким-нибудь поболтать – пара пустяков. Роскошно ухмыляясь, подмигивая и прищуриваясь, округляя глаза, хлопая ресницами, сам себя обожая, ломаясь как капризная кокотка, этот бесстыжий, манерный, ловко обделывающий свои делишки комедиант выдает себя внутри сериала за несчастного русского поэта Есенина. Профанация, подмена!

Но так играют в этом фильме почти все. Творческие задачи подменены в лучшем случае эксплуатацией природного обаяния, в худшем – пошлым кривлянием. Как критик, я обязана предупредить Гошу Куценко и Константина Хабенского: запас природного обаяния подходит к концу. Потрудился ли Куценко что-нибудь узнать о своем герое, Блюмкине, прежде чем щеголять дурным шутовством? Чекист Яков Блюмкин был мрачнейшей фигурой, психопатическим типом. Но скверным актером, который сам не верит ничему происходящему, он не был. Хабенский, конечно, артист другого калибра, нежели Куценко. Но и он здесь – ряженый. Все ряженые, поддельные, точно сам воздух этого фильма несовместим с творчеством. Даже прекрасная актриса Ксения Раппопорт (Бениславская) работает топорно, резко, что уж говорить о Марине Зудиной, актрисе с непотревоженным психическим аппаратом, которую я с изумлением обнаружила в роли Зинаиды Райх. Изумление прошло, когда я обнаружила рядом и Олега Табакова в роли генерала (ниже по чину артист уже не опускается)… Вспомните телефильмы всего лишь двадцатилетней давности, которые тоже обращались к событиям первой четверти прошлого века: «Жизнь Клима Самгина» или «Собачье сердце» – как там играли артисты, каков там был уровень историзма и стилизации – и сравните с нынешним позорищем. Денег все больше, а профессионализма все меньше! Что, опять жиды помешали? Так вроде бы они в создании сериала «Есенин» не замечены. Режиссера Игорь Зайцев зовут. Или?!

Но больнее всего было слышать развязное, безвкусное и беспросветно пошлое чтение есенинских стихов. Когда-то, когда в мире царила подлая и отвратительная, но действительность, поэтов реально убивали – ненавистью, завистью и злобой. Теперь, когда реальная мерзость постепенно уступает трон мерзости аудиовизуальной, массово-культурной, поэтов прикончат другим способом. Слепят из подмененной жизни и личности поэта скверно пахнущую чертову куклу и сунут массам в пасть.

Неужели на моих глазах снова и снова убьют Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Цветаеву?

Не дожить бы.

Иное темное кино

О фильме «Дневной дозор»

Ругаются, а смотрят: месяца не прошло, как «Дневной дозор» (далее именуемый «ДД») уже собрал астрономическую сумму – собственно говоря, может быть, на этом и закончить статью? Какой смысл в критическом разборе того, что задумывалось как сугубо коммерческий проект? Проект удался. Деньги вложены, деньги сделали свои тридцать два фуэте и вернулись с избытком. Напечатать график валового сбора, и вся критика…

И все-таки в разговоре о «ДД» смысл есть. Люди, обыкновенные земные люди, имеют право сформулировать, что же их тревожит, раздражает и отвращает от «иного темного кино». От кино, снятого при участии людей, но словно бы и помимо их. В конце концов, это нас, людей, вытесняют с родной планеты, так дайте хоть поговорить напоследок!

Исходная точка развития действия «ДД» – придуманный писателем Сергеем Лукьяненко временный метафизический договор между светом и тьмой, Светлыми и Темными силами, на разграничение прав и действий по Москве. Любое неосторожное движение той или другой стороны может привести к нарушению договора и началу войны. Такое движение совершает озлобленный малец Егор, сын главного героя, Антона Городецкого, – он магической иглой протыкает шею бедной старушки и выпивает ее жизненную энергию. Антону приходится встать перед страшным выбором – судьба сына в его руках. Дальнейшее происходящее изложить нелегко, поскольку действие развивается конвульсивно, от эффекта к эффекту, и сквозь свистящую пургу слипающихся событий – таинственное убийство какой-то Галины Роговой, которую зритель с трудом успел заметить, увесистого Тамерлана, ищущего мел судьбы, обмен телами между героем и героиней, взрыв гостиницы «Космос», поворот самолета «Москва-Самарканд» обратно прямо в воздухе, нападение мотоциклов с колясками на аварийные машинки «светлых» и т. п. – продраться к самой истории трудно.

Прежде всего потому, что между враждующими сторонами нет никакой разницы. Непонятно, кому сочувствовать, – Светлые и Темные примерно одинаковы. Никакого отношения к традиционным понятиям христианской морали о добре и зле персонажи «ДД» не имеют. В христианском космосе добро со злом не договаривается. Никогда и ни о чем. Престол света – грозный престол, ему принадлежит право последнего и окончательного суда над всякой душой, вырвавшейся из плена материи. Чего ради тут договариваться? Если люди выберут тьму, так они с тьмой и останутся здесь, на несчастной земле. Людям не позавидуешь, но свету от этого не убавится. В «ДД» Светлые и Темные не враги, не антагонисты, а скорее игровые противники, условные названия двух бандитских демонических группировок, из которых одна совсем беспредельная, а другая с какими-то микроскопическими понятиями. В одной группировке – волшебница Света (Мария Порошина), кроткая блондинка с волнующими губами и в голубой шубке, в другой – колдунья Алиса (Жанна Фриске), жгучая брюнетка в красном лаковом пальто, с рюкзачком в форме гробика за плечами. Обе прелестны и обе влюблены: Света – в невротика Антона (Константин Хабенский), который весь фильм проводит в состоянии некоего экстатического охренения, Алиса – в куртуазного вампирчика Костю (Алексей Чадов) с раскосыми глазками и нежными губками. Пахан Темных Завулон (Виктор Вержбицкий) с его выразительной «средневековой» физиономией даже убедительнее командира «Горсвета» Бориса (Владимир Меньшов). Сын Антона, из-за которого разгорелся сыр-бор, с самого начала совершает отвратительный поступок, а потому никакого сочувствия вызвать не может, равно как и покрывающий его папаша. Для довершения тотальной моральной путанки, в целях безопасности герой Антон и волшебница Ольга (Галина Тюнина) меняются телами, так что Тюнина получает наконец редкую возможность блеснуть чисто актерскими талантами: ей надо изобразить мужчину в женском теле, да еще мужчину влюбленного, поскольку Ольгантон имеет лирическое объяснение с девушкой Светой. С чем только может не справиться звезда мастерской Фоменко, одна из лучших актрис современности! Справляется; правда, на экране пред нами все равно – две дамы, одна мужеподобная, другая женственная. Оттеночек прочитывается: отсталые зрители мелко хихикают…

Опять-таки все это не столь уж важно, как не больно-то и важен «мел судьбы», который время от времени разыскивают герои. Юмористический колорит магического предмета («мел судьбы»), отсылающего формой и содержанием к школьным годам чудесным, неминуемая дань – что делать, волшебные детали в дефиците, все кольца и браслеты давно расхватаны. (Скоро дело дойдет до «конфет мечты», «газеты счастья» и «пива всевластья».) Мелом этим герой пишет в конце слово «Нет», меняя свою фантастическую судьбу на реалистическую. Но для понимания этого завитка сюжетного вздора надо помнить назубок все события предыдущей серии, «Ночного дозора», а это уж, извините, не в человеческих силах.

Да и в сюжете ли дело! Герои «ДД» вообще лишены внутренней жизни – и умственной, и психической, и даже физиологической – ни секса, ни еды, только пиво пьют, и то во имя бога Продакт-плейсмент. Что играет Хабенский, вообще установить не удалось. А вот что удалось установить, если и в шутку и всерьез считать «ДД» не только и не столько плохим фильмом, сколько неким посланием резвых духов, захватывающих землю, – человечеству?

Веселого мало. На сегодня Москва оккупирована полностью. Это огромный пустой город, где людям кажется, что они живут (из реального населения в картине фигурируют только две старушки). На самом деле там не живут, но играют, развлекаются, меряются силой несколько демонических кланов. Это – не люди. Они существуют и размножаются иначе. У них другое кино, вовсе не зацикленное на борьбе плохих парней с хорошими в человеческом понимании, потому что у них нет плохого и хорошего в человеческом понимании. Больше всего им, чужакам, нравятся машины, механизмы – это во-первых, и что-нибудь взрывать и поджигать – во-вторых. Поэтому главные герои «ДД» – машины, главные события – катастрофы, разрушения. И эти чужаки, демоны, духи, не знаю, как они называются, сделали удачный заказ на свое кино, разместив его, конечно, на Первом. Режиссер Тимур Бекмамбетов прекрасно справился с главными задачами, хотя местами его пока еще человеческая рука дрожала от робости. Застенчивые остатки какой-то человекоразмерности только портят «ДД». Но, начиная с разгуляя в гостинице «Космос», где на дне рождения малолетней гадины Егора сидят крупные реальные монстры вроде Артемия Троицкого, Вилли Токарева и Никаса Софронова, человекоразмерность заканчивается. Говорят, человеческий глаз выдерживает только 24 кадра в секунду? А 240 не хотите?

В последние полчаса «ДД» не разобрать вообще ничего. Откуда летят свистящие предметы на Москву, что это, кто куда и зачем бежит, чем занимаются Светлые, меланхолически обходя гостиницу «Космос» с вялым сообщением о пожаре… Но, кто спорит, эффектно! Все эффектнее и эффектнее! Так эффектно, что уши болят от грохота, глаза – от мелькания. Хочется тишины, человеческого слова, понятного сюжета. Нет, не приспособлен еще обычный человечий организм к восприятию «иного кино»…

Люди, надо заметить, так привыкли к разлитому по земле свету, что плохо представляют себе, что с ними станется, если, выражаясь по фэнтези-понятиям, «решение об эвакуации света будет принято». Тогда с человекоразмерными историями в кино будет закончено. С жизнью, конечно, тоже.

Конец романа

О сериале «Мастер и Маргарита»

Надеюсь, у Владимира Бортко крепкое здоровье, а то кто снес бы этакую муку: две недели прошлого года ушли на дружные ругательства «просвещенной публики» в адрес его экранизации «Мастера и Маргариты» М.А. Булгакова. Малограмотные люди, которые в основном пишут в газетах о культуре, хулили бортковского «Мастера» таким же хором, каким хвалили «Идиота»; а ведь новая работа режиссера ничуть не хуже и не лучше старой. Такое же добротное и посредственное «чтение с выражением». Просто у «Идиота» меньше читателей, чем у булгаковского романа, занимающего уникальное положение – он «на кромке» высокого художества и занимательного чтива, там, где популярная авторская литература перетекает в масскульт. Чуть заводятся у читателя самомалейшие интеллектуальные поползновения – он неминуемо выходит на «Мастера и Маргариту», и вот опять кто-то в какой-то там миллионный раз обнаруживает, что ни Мастер тут ни при чем, ни Маргарита. Ведь как открыл Гоголь, «женщина влюблена в черта» («Записки сумасшедшего»), вот про эту-то любовь (а она не без взаимности) и написал нам товарищ Булгаков, которого вовремя не поправил товарищ Сталин.

«Мастер и Маргарита» – не самый лучший, не самый умный, не самый художественный или этически высокий русский роман. «Мастер и Маргарита» – самый обаятельный русский роман. В нем сверкают и лихость бойкого русского фельетона, и тяжеловесная, фатовская обстоятельность псевдоисторической романистики, и наркотическая, томная красочность декадентского салона; в нем автор освобождает друга-читателя, такого же забитого-замороченного интеллигента, от глупостей своего исторического времени и вручает ему нечто совсем иное: красочный морок собственного изготовления. Вот с этим иррациональным обаянием в телепересказе ничего и не получилось. Не нашли эквивалента авторской интонации. Сняли так, как будто в основе сценария – архивное дело НКВД о посещении в 1935 году г. Москвы черным магом, даже и буквально стилизовав часть эпизодов под хронику. Движения малоподвижной камеры скучны, примитивны, неизящны, а что до спецэффектов, то кого ими сейчас удивишь. Двадцать лет назад, когда Бортко снимал «Собачье сердце», он не обладал и сотой долей нынешних технических возможностей, а художественный результат… Да, друзья мои, смейтесь надо мной сколько вам влезет, а двадцать лет назад и вода была мокрее, и трава зеленее, и постановочная культура «Ленфильма» повыше, и актеры поталантливее. Распределение ролей в «Собачьем сердце» было смелым и решило успех дела. Но режиссер перестал рисковать, перестал открывать актеров. Распределение ролей в «Мастере и Маргарите» – обыкновенное, часто робкое, шаблонное, а не то и пошловатое: все закоулки сериала набиты «медийными лицами». Кому-то, может, и в кайф посмотреть, как зарезали Нагиева и распяли Безрукова, – но для этого сорта зрителей постарались недостаточно.

Собственно говоря, где крем «Азазелло»? Линия одежды «Маргарита»? Папиросы «Бездомный»? Торт «Воланд»? Мыло «Пилат»? Присутствие символа вселенской пошлости, Сергея Безрукова, в роли Иешуа провоцировало на решительное продвижение сериала в сторону масс. Нет, пока не могут, что-то мешает, не того поколения режиссер, отравлен он все-таки «художественностью» и прочей идеалистической чепухой. Но вслед за ним придут другие – и они уже робеть не будут.

А пока что получилось такое телекино переходного периода. Еще чувствуется какое-то «искусство», да и текст звучит авторский, с микроскопическими изменениями, – но уже ясно, что эпоха Большого Суррогата на пороге абсолютного воцарения. Ведь для многих больших ролей в высокой классике на русской почве уже почти невозможно найти актеров…

То, что Кирилл Лавров – Пилат, а Олег Басилашвили – Воланд, спорно. Хотя бы по возрастным параметрам. Но, конечно, режиссер правильно понадеялся на академическую школу и профессиональную совесть этих артистов: ролей они не испортили, интонировали и позировали добросовестно. Басилашвили придумал себе забавное приспособление – не знаю, заметили ли опытные зрители, что в его игре заметно проступает личность главного режиссера БДТ, покойного Георгия Товстоногова (только без грузинского акцента, разумеется). Трюк безупречный – конечно, главные режиссеры двадцатого столетия были прочно связаны с предводителем демонов, и гордая самоуверенность, вальяжность, презрительно-мудрая повадка Товстоногова вполне годятся для воплощения некоторых черт булгаковского Воланда. Так что роль артист сделал, хотя в его природе для нее мало материала. (Согласитесь, у Джека Николсона, к примеру, этого «материала» больше.) С характерными актерами у нас дела обстоят получше, чем с героями, а потому и свита Воланда сыграна тоже неплохо. Александр Абдулов (Коровьев), с возрастом все более похожий на отличного мастера эпизода Игоря Ясуловича, и Александр Филиппенко (Азазелло), народный Кощей России, могли бы выиграть открытый всенародный тендер на участие в картине, так точно соблюдают они некую пропорцию смешного и жутковатого в своих героях. А кота переусложнили – тут и настоящий кот, и кукла, и голос Семена Фурмана, и физиономия Александра Баширова в последней сцене; пестро и как-то разваливается в восприятии. Хотя и тут нельзя не отметить Баширова и его реплику: «У меня, может, полный примус валюты» – маленький шутовской этюд на тему об умении разжигать огонь классовой ненависти в массах. Убедительны кое-какие обыватели – прежде всего неподражаемый Александр Адабашьян (Берлиоз), неувядающий Георгий Штиль (Соков) и уморительный Андрей Шарков (Варенуха): на последнего вообще рекомендую обратить внимание – там, кажется, талант, и преоригинальный. Чистосердечно, трогательно, с хорошими упругими реакциями играет поэта Ивана Бездомного Владислав Галкин… Однако в целом прочитанный «с выражением» роман Булгакова обаяние авторской интонации во многом утратил, а ясность интерпретации не приобрел. Странная, бредовая получилась история, а появившиеся в середине картины Мастер (Александр Галибин) и Маргарита (Анна Ковальчук) все запутали окончательно. Эта линия у Булгакова написана блекло, не красочно, тут именно интерпретацией надо вытягивать – все-таки именно из-за этой парочки дьявол пожаловал в Москву. У Галибина очень симпатичное, утонченное лицо, но поверить, что эта хрупкая, вялая сомнамбула что-то значительное написала, невозможно. Ковальчук привлекательная женщина – по меркам сего дня, но королева на балу у Сатаны? как писали в старину, эта роль не в средствах артистки. Искр между героями нет. Итак, и любовь, и роман – всего лишь условности, сюжетные скрепки. Зачем же тогда Воланд прибыл в Москву? Что это вообще за история? Чем она поманила режиссера? Если ему дорог булгаковский Иешуа, как интеллектуальная антитеза, вызов догме, так разве ж можно было отдавать эту роль господину Б.? Если он увлечен полетом Маргариты, то не следовало ли идти и дальше и пояснить зрителю, кого именно она любила на самом-то деле? Все-таки рассыпалось это кино на отдельные иллюстрации, сценки, пунктиры. Не следовало также, на мой вкус, мучить небольшое изящное дарование композитора Игоря Корнелюка. Из всех его страданий выделяется разве что сопровождающая нечистую силу эдакая «кармина-буранистая» темка в духе плохого Курехина. Но и она быстро надоедает, как все не вполне настоящее.

И такое впечатление, что вместе с фильмом Бортко закончился и булгаковский «соблазн». Что прочтенный с неуклюжей старательностью роман начинает медленно оседать и уходить куда-то на дно культуры. И что на пороге другие соблазны, и тот, кто усмехался людишкам из-под маски Воланда, готовит себе новую роль.

2006

Бессмысленная затея

В титрах нового фильма режиссера «Дозоров» Тимура Бекмамбетова под названием «Ирония судьбы. Продолжение» я не нашла фамилий сценаристов. Есть даже загадочная должность «скрипт супервайзер», а сценаристов нет. И это весьма характерно и для этого фильма, и для всего нашего нового кино в целом. За редким исключением, его делают именно что некие «скрипт супервайзеры», а не люди, умеющие придумывать истории, играть их и снимать.

Не думаю, что кому-нибудь захочется посмотреть продолжение «Иронии судьбы» второй раз. В картине нет того счастливого воздуха, пронизанного человеческими излучениями, которым была наполнена прародительница – картина Эльдара Рязанова. Нет тщательно и весело придуманной истории. Нет разработанных человеческих характеров. Нет свободной, умной, от избытка жизненных сил кипящей актерской игры. Нет отличной музыки и прекрасных стихов. Впрочем, создатели картины и не думали соревноваться с рязановским шедевром – они просто, что называется, «дожимали бренд», имеющий до сих пор кое-какой коммерческий потенциал. Дожимали, как жмут оливковое масло из сырья, в котором, после холодных и горячих отжимов, есть еще последний отжим, уже вне классификации сорта. В нашем случае это – зрительское любопытство, а что же такое можно снять в качестве продолжения «Иронии судьбы». Наверное, ерунда какая-нибудь – так рассуждает зритель, – надо бы посмотреть. Идет и смотрит: и впрямь ерунда, все без обмана!

Сын Жени Лукашина Костя (К. Хабенский) под Новый год приходит в баню, где папы еще нет, но есть его друзья, А. Ширвиндт и А. Белявский. У Кости странная для сына Лукашина аллергия – непереносимость алкоголя. Почему-то именно в этот Новый год коварный Ширвиндт решил помочь другу вернуться к прежней любви – ленинградской Наде, на которой Женя в свое время не женился. Нет, обещание счастья не состоялось – Надя так и осталась с Ипполитом и родила дочь, тоже Надю. Подсунув Косте рюмку водки и билет на самолет, змей-искуситель рассчитывает, что Женя ринется в Ленинград спасать сына и опять встретит мечту своей жизни.

Итак, Костя действительно очнулся на Третьей улице Строителей, дом 25, квартира 12, и увидел неземной красоты существо в исполнении Елизаветы Боярской. Это прелестная шатенка с огромными серыми глазами, вздернутым носиком, пухлыми, пленительно очерченными губками и двумя ямочками на щеках. «Знаем мы эти ямочки!» – как воскликнул бы помещик из водевиля Чехова. Но нет, Надя не кокетка, она… вот тут мы затрудняемся сказать, какова же она по характеру. Какой там еще характер у Вечно Женственного? Она тихо мерцает, и этого достаточно. Некоторое время Хабенский поизображал фрагменты игры Мягкова, а потом заявился новый жених новой Нади – менеджер «Билайна» Ираклий (С. Безруков) с микротелефоном в ухе. Ираклий постоянно говорит с невидимыми собеседниками, что, как известно, сразу выдает в человеке провинциала и создает впечатление легкого идиотизма.

А Костя, оказывается, лишь притворяется пьяным, но на самом деле хитрит, обманом вызывает Ираклия спасать от разгневанных жильцов мобильную станцию, чтобы остаться наедине с Надей, это раз, и вновь свести маму Нади и своего отца, это два, но где они – там ведь должен появиться и сердитый Ипполит… В этих ролях зритель видит прежних артистов, А. Мягкова, Б. Брыльску и Ю. Яковлева, и тяжело вздыхает. Тридцать лет – это тридцать лет, ах-ах. Играть актерам абсолютно нечего, и они элегантно и деликатно присутствуют в качестве убедительных товарных знаков. Как они жили, кем стали, как живут теперь, что думают, о чем мечтают – неизвестно.

Ей-богу, читатель, скучно пересказывать. Хабенский несмешной, цельного образа не создает, а только бесконечно прикалывается и выделывается. Я вообще стала опасаться, что актер так и не сумел полноценно развиться, – надеюсь на картину «Адмиралъ», где он играет Колчака, ведь в этой роли шалить и прикрываться личным обаянием недостаточно. Безруков, от Есенина и Пушкина вернувшись на знакомый и хорошо освоенный им водевильный уровень существования (вспомним «Китайский сервиз» и «Окно в спальню»), совсем неплох. Был бы в руках хорошего комедиографа, засверкал бы еще пуще. Лица второго плана не придуманы – запоминаются разве пьяный Дед Мороз со Снегурочкой, но в роли Мороза, я извиняюсь, Михаил Ефремов, так как его, поросенка такого, не запомнишь. Хороших шуток нет, настоящих комедийных ситуаций нет – потому что нет настоящего вдохновения и, по сути, авторам картины сказать людям нечего.

Бекмамбетов, скорее всего, режиссер картин «действия», без комедийной жилки, без «человековедения», а потому наиболее эффектные кадры в новой «Иронии судьбы» – это кадры, как «Тойоту Камри» Ираклия закружило на гололеде. А главные действующие лица – не люди, а мобильные телефоны, они двигают события. Но если режиссера механизмы интересуют куда больше, чем люди, об этом и надо снимать. Снимать надо о том, что горит и болит, что заводит и зажигает, вот тогда и может выйти что-то стоящее.

В картине Рязанова герои прошли долгий путь друг к другу и менялись на этом пути. В новом фильме никто не меняется и никаким путем не идет – лирические перипетии нынче не в цене. Равно как и стихи с песнями или признаки интеллекта в речи. Вместо песен – гимн России и президент Путин на телеэкране. Эх, мастера культуры, мастера культуры…

А ведь всего лишь 30 лет назад фильм с текстами Цветаевой и Пастернака, с интеллигентными разговорами интеллигентных героев стал сверхмассовым, суперпопулярным! Неужто мы так поглупели? Или те, кто делают фильмы, делают их уже не для себя и своего круга, считая зрителя равным себе по уму, но для кого-то, для какого-то стада – там, далеко, где пасутся коровы, давая надой рейтинга? Правильная ли это позиция? Нет ли в ней холода и высокомерия, вынимающего из искусства душу и жизнь? Неужели так интересно снимать одноразовое пластмассовое кино, о котором забудут на следующий день после просмотра?

По мне, так интересней пирожками торговать. И для людей больше пользы выходит.

2008

Белые наступают!

Все чаще в нашем искусстве появляются произведения о Белой армии. Хорошо ли это?

Победили и затосковали

В Гражданской войне победила Красная Россия. Но в гражданских войнах победителей на самом деле не бывает. Победив, Красная Россия несколько затосковала по изгнанной Белой России. Такие настроения не приветствовались, однако допускались. Сам И. Сталин раз двадцать смотрел в художественном театре «Дни Турбиных», пьесу Булгакова о семье русских офицеров. В уничтоженной Белой России были приняты за обыкновение столь высокие и благородные нормы жизни, что они невольно вызывали уважение и даже любовь. А нормы жизни в Красной России что-то таких чувств не вызывали.

Белые русские господа ушли, так сказать, в больное подсознание Красной России и периодически всплывали в искусстве. Ведь надо было показывать, с кем сражалась Красная Армия, – тогда еще в кино действовали строгие драматургические правила. В советских картинах белых офицеров всегда играли замечательные актеры с выразительными лицами – Стржельчик, Высоцкий, Ульянов, Кайдановский, Глеб Стриженов… Периодически появлялись в картинах и какие-то благородные дамы в старых кружевах, смотрящие грустно и устало на новую реальность. В перестройку вышли неплохие картины о Первой мировой и революции – например, фильм А. Муратова «Моонзунд» по роману Пикуля с Олегом Меньшиковым в главной роли. Рекомендую эту картину пересмотреть, дабы не совсем забыть, что такое пусть скромные, но художественные достоинства кинематографа.

Казалось бы, с переменой общественного строя мог бы возникнуть наконец значительный фильм о Гражданской войне. Но он не возник. Потому что и остатки Белой России, и руины Красной были вытеснены в 90-х годах другой Россией – даже не знаю, как ее назвать. По аналогии с нефтью, Черной? Или Серой? В любом случае, этой России уже не был понятен никакой пафос прошлого. И ни одна знаменитая фигура Гражданской войны – ни Деникин, ни Фрунзе, ни Врангель, ни Тухачевский и т. д. – не стала предметом художественного анализа.

Повезло, да и то с опозданием, одному Колчаку.

Жизнь Колчака как сон Ф. Бондарчука

Фильм «Адмиралъ» атаковал экраны страны столь могуче, что эта атака вряд ли была неподготовленной – такова участь всех картин Первого канала.

Как и в случае с «Иронией судьбы-2», я так и не поняла, кто автор сценария «Адмирала». Сведений об этом нет даже на сайте фильма. Напрасно Первый канал презирает драматургов! Отсутствие грамотного сценария в «Адмирале» просто вопиет к небесам. Нет сюжета, нет внутренних конфликтов, не написана ни одна сцена, не сделана ни одна роль. Трудно в чем-то упрекнуть актеров, не имевших драматургического материала для создания образов. Им приходится просто позировать в кадре с каким-то одним выражением лица, как для фотосессии модного журнала. А это и Елизавета Боярская, и Константин Хабенский делать умеют.

Режиссер картины, Андрей Кравчук, несколько лет назад снял трогательную картину «Итальянец», о мальчике, сбежавшем из детского дома в поисках мамы. Здесь он как-то перевоплотился в «кино Первого канала» до полной неузнаваемости. Если бы в титрах вместо его фамилии стояло «Джаник Файзиев» или «Тимур Бекмамбетов», никто бы не заподозрил подмены. Запихать как можно больше планов в секунду времени – вот задача такого кино, не имеющего естественных ритмов рассказа. Все крутится в одном и том же бешеном темпе. Порою неясно, где и когда происходит действие. Во всех лирических сценах беспрерывно играет музыка того сорта, которую компьютер может писать по километру в час.

Но самое удивительное – в начале картины мы видим Федора Бондарчука с приклеенными волосами! А в конце выясняется, что он играет своего отца Сергея Бондарчука на съемках «Войны и мира», куда ему приводят в качестве статистки героиню фильма, постаревшую Анну Тимиреву. То есть мы видим воплощенный кошмар – сон Ф. Бондарчука о том, что он С. Бондарчук. К чему бы это было? Наверное, определенные ритуалы требуют строго определенных вещей: так, в сатанинских мессах обязательно должен быть черный козел, а в «кино Первого канала» – Ф. Бондарчук в любом виде!

Фильм «Адмиралъ» представляет собой прямолинейную иллюстрацию некоторых событий из жизни А.В. Колчака без всякой попытки анализа этой личности или исторических событий. Враги Колчака – сначала немцы, затем революционеры – внятно не изображены. Путь Колчака к тому, чтоб стать Верховным правителем России, не понятен. Любовь к Анне Тимиревой существует в виде обоюдных нежных взглядов и коротких однообразных разговоров. Но если многого в картине нет, что-то же в ней есть?

Бесспорно, в картине есть война – зритель понимает, что война сто лет назад была тяжелейшей работой, – и мужественный человек на войне. Если воплотить объемный образ Хабенскому не удалось по объективным причинам, то эманацию воли и мужества ему передать удалось. Так же как Боярской – излучение победоносной женственности. Даже этого оказалось достаточно для успеха. Мужчина, женщина, разговоры о любви и война – это сочетание попадает в основные узлы восприятия. Эффектно сделана и атака доблестных войск генерала Каппеля (С. Безруков), которую советские зрители когда-то видели в картине «Чапаев», а теперь наблюдают с другой стороны и в других тонах. Проникают в сознание и другие, нежели теперь, нормы жизни – Колчак и Тимирева беседуют на «вы», в их отношениях много нежных церемоний, они не сводятся к физиологии, и даже не понятно, есть ли вообще физиология у этих изящных костюмированных призраков. Наверное, это что-то загадочное, раз в сорокаградусный мороз, на войне, медсестра Анна не забывает подкрасить глаза тушью и фигурирует в роскошной меховой шапке явно из чьей-то последней коллекции.

Идеологически фильм «Адмиралъ» – явный упадок по сравнению с титаническим великодушием Н.С. Михалкова, который уже в первой своей картине, «Свой среди чужих, чужой среди своих», показал, какие молодцы и красавцы были все наши мужчины – и красные, и белые, и зеленые. А сражались они друг с другом потому, что их было чересчур много для русских равнин, а золото, что поделаешь, – одно на всех. Нашей новой киноконъюнктуре следовало бы держаться Михалкова! Провидец он.

У Булгакова сны получше

О чем ни рассказывай – о красных или о белых, – драматургия нужна! Успех новой постановки «Бега» М. Булгакова в театре «Русская антреприза имени Андрея Миронова» (С.-Петербург) не в последнюю очередь предопределен бережным и любовным отношением режиссера Юрия Цуркану к тексту пьесы и – к актерам. Актерский ансамбль нового «Бега» превосходен, и, завидев наконец объемные характеры и блистательную игру, полную оттенков и нюансов, зритель даже как бы сходит с ума от ликования. Подзаголовок пьесы Булгакова – «восемь снов». Это сны о сложных, противоречивых и прекрасных людях, теряющих Родину, переживающих огромную трагедию. Несмотря на то что сцена «Русской антрепризы» мала, а спектакль достойно, но скромно одет в дерево и холстинку, образы двух антагонистов – белого генерала Чарноты (Сергей Барковский) и белого генерала Хлудова (Сергей Дьячков) вышли прямо-таки исполинскими.

Хлудов Дьячкова перешел за грань обыкновенных человеческих чувств, как человек на краю могилы, где погребено самое дорогое. Смотря перед собой безумными ненавидящими глазами, четко и строго исполняя долг, Хлудов не остановится ни перед каким злодейством – погибла Родина, и кого теперь не повесишь, все будет мало. Глядя на этого Хлудова, понимаешь, что террор был бы неизбежен и в том случае, если победили бы белые. Хлебнув крови и ненависти, и они принялись бы истреблять красную заразу. А лихой, отчаянный, веселый, «человек-оркестр» генерал Чарнота Барковского из другой породы русских людей, которые в огне не горят и в воде не тонут, и все деньги просадят на тараканьих бегах, и в карты будут играть, как будто эскадроном командуют. И Россия жива, пока такие люди живы, а они живы до последнего издыхания!

Так что и красные, и белые – милости просим к нам в искусство. Только в виде убедительных художественных образов.

2008

Большая пайка литературы

Все литературные премии вредны – это аксиома. Наша писательская среда, так уж повелось еще с советских времен, отличается исключительной злобностью. Литераторы ненавидят друг друга с такой яростью, которая и не снилась кинематографистам или театральным деятелям. Любой человек, которого выделило колесо Фортуны, обречен на долгое плавание в горячих и ядовитых водах коллективной зависти, и выжить тут непросто. Но выживают! То есть выживали.

Новая литературная премия «Большая книга», чей список финалистов недавно был торжественно оглашен, призвана извести наконец чересчур живучих писателей.

Ибо размер первой премии – три миллиона рублей.

(Есть еще вторая и третья – полтора миллиона и один миллион…)

С одной стороны, никаких сомнений не возникает в том, что сумма, обещанная за «Большую книгу», оживит словесность. Узнав, за что дают бабки, даже те, кто книг в глаза не видели, возьмутся за перо. Премия воспитает целый подвид графоманов, довольно новый для Руси. Если до сих пор типичный русский графоман был чист и бескорыстен, как юродивый, то теперь он станет хитер и жаден. Он будет пытаться понять, что именно надо написать, дабы в итоге тебе светило три лимона, но он никогда этого не поймет!

Потому что – абсолютно все равно, кому достанется премия «Большая книга». Главную задачу дьявола она выполнит. Губит ведь, как известно, не маленькая пайка, а большая.

До сих пор литературные премии, при всей своей вредности, крупной опасности не представляли. В авторитете лишь немногие из них. Во-первых, невинно-шуточная премия имени Андрея Белого, которая призвана поощрять экспериментальную, некоммерческую литературу. Денежного эквивалента не имеет и потому почти не вредна. Во-вторых, выдуманный в Петербурге «Национальный бестселлер» (денежная часть невелика, да и ту получить трудно). Это более сложный случай.

Когда «Нацбест» только начинался, в жюри оказалось слишком много настоящих профессионалов. В результате был избран хороший писатель и порядочный человек Леонид Юзефович. Больше таких конфузов на «Нацбесте» не происходило. В жюри стали активно включать эфирных чудачков и режиссеров «с душком». Поэтому премию однажды вручили Александру Проханову за политические фантазмы «Господина Гексогена». Человеческая жизнь для этого странного писателя, вообще не использующего женские образы и лирические темы, – всего лишь производная от политической конъюнктуры. Два романа в год – норма для мастера, а что текст устаревает прямо в момент производства, не беда. Зачем всю эту счастливую и без нас литературную фабрику поощрять премиями, было непонятно. Потом «Нацбест» получил Виктор Пелевин, но не за лучшие свои книги, а за слабенький сборник повестей «ДПП». Это уж так всегда – премии получают не в расцвете, а на закате, а чаще всего и после заката. В прошлом году «Нацбест» короновал Михаила Шишкина, живущего в Швейцарии и владеющего неплохими приемами симуляции духовной деятельности. Но что интересного для широкого российского читателя может написать житель Швейцарии? Ответ ясен, по-моему. В итоге задуманный как оригинальная премия, призванная выявлять и прославлять таланты, «Нацбест» не срабатывает.

В-третьих, есть «Букер», который всегда показывает конкретные соотношения московских литературных группировок. Иногда, по принципу «раз в год и кочерга стреляет», «Букера» получают выдающиеся писатели – Владимир Маканин, к примеру, или Людмила Улицкая. Но чаще всего происходит паралич от сшибки разных кланов и шаек, и премия уходит по принципу «от греха подальше». Поэтому, видимо, ее получил однажды опять-таки Михаил Шишкин как швейцарец. Вы поймите членов жюри: все они, как правило, много лет живут на одном пятачке, они ели-пили-спали друг с другом, выросли дети и занялись тем же самым, и в итоге образовалась могучая и вонючая московская грибница, где уже правды не найти никогда, а всюду родственники, любовники, друзья, все спаяны и связаны намертво. Так не спокойней ли отдать кусок писателю, живущему вне Москвы, чем класть голову под колеса разъяренных литературных кланов?

Деньги в «Букере» приличные, но, однако, в десять раз меньше, чем в «Большой книге».

А теперь представьте себе, читатель, человеческую среду, сотканную из зависти, корысти, ревнивой злобы, не проникнутую никакими более высокими устремлениями. И в эту свору кидают не просто кость – но жирный, сочный, огромный кусок живого мяса. Вряд ли это улучшит литературные нравы. И судьба получивших премию тревожит – напишут ли они еще что-либо и как у них будет со здоровьем?

И это почему-то называется «поощрение литературы». Не могу согласиться! Если бы спонсирующий премию «Альфа-банк» и другие благодетели «Большой книги» действительно хотели помочь литературе, они бы могли учредить на эти безумные деньги целый ряд стипендий для молодых писателей и пенсий для немощных, могли бы помочь литературным музеям, которые бедны, а в провинции бедны вопиюще, могли бы поддержать настоящую филологию и литературоведение… Да мало ли еще что! Проблем хватает. Но богатым господам неинтересно все то, о чем не будут трезвонить СМИ, что зачтется скорее на небесах, чем на грешной земле. Вот и устраивается цирк с миллионами для писателей.

Сам список претендентов никаких чувств не вызывает. За редким исключением, он состоит из профессионалов примерно одного калибра. Гениев сегодня нет. Есть десять-пятнадцать крупных талантов и сорок-пятьдесят нормальных, способных работников. С помощью премии «Большая книга» раз в год можно выбить из литературного процесса три писательские единицы. Значит, на разгром литературы хватит двадцати лет…

Что тут скажешь? Дьявол умнее нас.

2006

Сказок больше нет

Третий фильм из «богатырской серии» студии «Мельница» и кинокомпании СТВ под названием «Илья Муромец и Соловей-разбойник» ничем не хуже и не лучше своих предшественников – анимационных картин «Алеша Попович и Тугарин Змей» и «Добрыня Никитич и Змей Горыныч». Это крепко сделанное кино – художественный «пылесос», выкачивающий из зрителя деньги законным способом. Наши детские представления о киносказке пора сдавать в комиссионный магазин – правда, за них нам нынче не дадут и рубля.

Я долго искала хоть какие-нибудь рецензии на «Илью Муромца» и еле-еле нашла парочку кислых рассуждений среди победных реляций о деньгах. О том, сколько денег за неделю, за две недели, за три недели собрал фильм про главного русского богатыря. «Не мы такие, жизнь такая!» – эту знаменитую фразу из «Бумера» цитирует в картине «Илья Муромец» подручный из банды Соловья-разбойника. Жизнь такая! Просто не жизнь, а прорва, все перемалывающая в деньги. (Очень грамотно названа студия анимационного кино, создавшая трилогию о богатырях, – «Мельница».)

На «Муромце» лежит четкий отпечаток именно современного состояния русского духа, в котором не сыщешь и следа героического пафоса или сказочной мечтательности. Всех разом «перевели на цифру», безжалостно приучив считать и высчитывать. Не к месту тут рассуждать, хорошо это или плохо, единственное, что можно сказать довольно уверенно, – для сочинения и анимации сказок-былин такое состояние духа малопригодно.

Нет веры ни во что – ни в Бога, ни в родную землю, ни в «народ», ни в силу одиноких воинов, ни в любовь и верность, ни в друзей, ни в себя. Есть только лихорадочная страсть к тому, чтобы взять одну цифру и как-то превратить в другую, понажористей. Какие уж тут доблестные Муромцы, Никитичи энд Поповичи?

А потому новый «Илья Муромец» режиссера Владимира Торопчина, сценаристов Максима Свешникова и Александра Боярского, художника Олега Маркелова холоден и насмешлив. В нем нет избытка юмора, музыки, фантазии, хотя все это в нем и есть. Но – строго отмеренное. Всего одна шуточная песенка, несколько комических придумок, пара хороших реприз. На 200 рублей (средняя цена на билет в кино) достаточно. Видно, что люди нынче себя не разбазаривают, берегут, выдают творчество с дальновидной скупостью. Творят же они не волшебный воображаемый мир, а нечто подобное тому, что знают, – день сегодняшний, сказочными обстоятельствами загримированный.

Легкий привкус цинизма сопровождает всю картину, пропитывает ее насквозь. Основным героем «Ильи Муромца» становится не дежурный силач с могучей шеей, а персонаж, в первых двух частях бывший на втором плане, лукавый, лживый, корыстолюбивый, неверный, трусливый и забавный киевский князь. Он занимает место героя-спутника, в эпосе обычно шутовски снижающего пафос героя главного. Румяный врунишка и пройдоха с круглыми бесстыжими глазами в полном смысле слова одушевлен голосом великолепного актера Сергея Маковецкого, и он ближе, знакомей, понятней, роднее всех прочих персонажей.

Киевский цикл былин приписан к времени правления князя Владимира, но создатели фильма благоразумно порешили это имя зря-то не трепать, и князь остался безымянным. Тем более на нашем князе клейма ставить некуда – за сто монет отпустил Соловья-разбойника, а тот возьми да и укради казну и коня Муромца, богатырского Бурушку, заодно. Пришлось с Ильей мириться и пешком отправляться выручать казну, прихватив на всякий случай с собой в поход корреспондента летописи «Новая Береста» разбитную Аленушку. В этой хитрющей девице с практическими ухватками сильно чувствуется профессиональная деформация личности (кого ни встретит – сейчас же задает дурацкие журналистские вопросы), но нет и следа сказочной чистоты и прелести. Непонятно, почему Илья, который сначала совершенно правильно сторонился этой нахрапистой шалавы, в конце доверчиво накрывает богатырской ручищей ее деловитую лапку и выдает какой-то явный аванс расположения.

Сюжет прям и однолинеен, без завитушек: герои вслед за укравшим казну Разбойником отправляются в Царьград, где правит император-василевс, и забирают, после доброго махача, своего коня и свою казну. Никто им особо не помогает и специально не вредит, так устроен этот мир, где даром ничего не бывает, даже зло. За все плати! Нежные чувства в этом мире остаются уделом не человекообразных персонажей, а бессловесной животины: конь Бурушка, с выразительными глазами и скептически изогнутой губой, да цареградский прогулочный слон Бизнес – самые сердечные, чувствительные, порядочные герои картины. Область душевных движений остается им, не ведающим власти золота. А человекообразные стали рабами корысти, кроме, конечно, Ильи, ему это не положено, зато он на службе у главного корыстолюбца, киевского князя. Который даже из летописи его потом вычеркнет, приписав себе Илюшины подвиги и поставив, с восторженной оглядкой на государство василевса, памятник самому себе. Управы на этого князя никакой нет – в данном состоянии царства вместо Бога тут система суеверий, слово «демократ» ругательное, народ вообще держится как-то в сторонке, а богатырь предпочитает, гордо удалившись от дел, пахать родную землю. С целью пропитания.

Понятно. Сбежав от реальности в сказочный мир, и там находишь ту же мороку, только в гриме и костюме. Обложили кругом!

Поколебавшись в первой части «богатырской серии» между «Союзмультфильмом» и студией Диснея, создатели новой анимации решительно качнулись в сторону «Союзмультфильма», и картинка «Ильи Муромца» убедительно стилизована под старую добрую традицию сказочного советского мультфильма. Но внутри-то все съедено скепсисом и коммерцией, и прежней прелести, наивности, чувствительности нет и в помине.

А откуда их взять-то? Где ж вам трижды разведенная вдова девичьей невинности найдет?

Сказок больше нет. Покупайте визуальный товар и благодарите, что он хотя бы соответствует санитарной норме.

2007

Всё будет!

Жизнь человечества можно уподобить спектаклю, идущему дремучее количество лет в каком-нибудь стационарном провинциальном театре, учрежденном волевой рукой фантастической власти в маленьком городе, где театр на фиг не нужен. Скажем, это «Конек-Горбунок». Когда-то его поставил способный молодой режиссер, подающий большие надежды, но следы режиссера давно стерлись, все мизансцены утеряны, сменилось несколько составов исполнителей, декорации обветшали, а текст сами актеры ненавидят до отвращения. Но «Конек-Горбунок» идет! И все новые и новые поколения приобщаются к нелегкой судьбе Ивана и его лошадки.

Так вот, я свято уверена, что человеческая история, как этот «Конек-Горбунок», будет идти несмотря ни на что. И все основные составляющие человеческого спектакля пребудут в целости, но не в сохранности.

Нет сомнений, что рельефные сбои даст в цивилизованных странах основной инстинкт. Старинное деление человечества на гетеросексуалов, гомосексуалистов, зоофилов и так далее станет глубоким ретро, а наиболее актуальным делением по сексуальной ориентации станет деление на две главные группы. В первой будут находиться все те, кто может иметь дело с какими-либо формами органической жизни, а во второй – те, кто не может. Вторая группа будет постоянно увеличиваться в объеме, и вырастет огромная, непредставимая сейчас индустрия для удовлетворения потребности в эросе – без контакта с живыми существами. Вообще число людей, избегающих всякого соприкосновения с себе подобными, возрастет. Эти вежливые, тихие, работящие люди наладят себе особенную жизнь, где найдется место для выращивания совместных виртуальных детей, заочной групповой пьянки и каннибализма по взаимному согласию.

Несомненно, будут изобретены новые способы изменения сознания. На смену химии придет физика. Электронные наркотики, передающиеся по Интернету и мобилам (мобилы станут аккуратной деталью личного дизайна вроде брошки и будут реагировать на голосовые приказания, как телефонисты в старину), вызовут к жизни электронную полицию. Могучие игровые герои попытаются контролировать оборот и сбыт виртуальных наркотиков.

Архаические формы жизни отойдут к бедным, малоимущим и людям скромного достатка. Отойдут и закрепятся за ними. Мальчик из небогатой семьи будет твердо знать, что его ждут чтение книг, рыбалка, телевизор, сбор грибов, женитьба на живой женщине, общественный транспорт – движущиеся тротуары к тому времени, строго отмеренное число метров жилплощади, обязательное участие в выборах под угрозой штрафов и многое другое. Если он, конечно, не прорвется в иные социальные сферы. Где возможно моментальное обучение любым знаниям путем специальных программ, внедренных прямо в сознание. Где люди могут жить в подводных и воздушных виллах – компактных поселениях с искусственным климатом, уикенд проводить на орбите Земли в космических гостиницах, мгновенно перемещаться в любую точку планеты с помощью давно предусмотренной фантастами телепортации, носить одежды из тканей, имеющих лечебный и омолаживающий эффект, заказывать цветные стереоскопические сны лучшим режиссерам и при желании никогда и ни с кем не разговаривать.

С одной стороны, жизнь будет более регламентирована, чем сейчас. Не только в развитых странах, но почти что повсеместно каждому индивидууму будет положено общее идентификационное удостоверение – со счетом в банке, номерами страхования, отпечатками пальцев, группой крови, коэффициентом интеллекта и неким числом, обозначающим место данного человека в общей системе издевательства над людьми. С другой стороны, приступы Хаоса явятся чаще. Чем рациональнее организуется жизнь, тем кошмарнее и обширнее станут и катастрофы, которые займут первое место в реестре причин смерти на пару с самоубийством.

Сильно изменятся женщины, резко поделившись на искусственных и натуральных. Я думаю, их будет много в парламентах грядущего. Искусственные будут выглядеть как Мадонна (а сама Мадонна к этому времени будет выглядеть точно так же, как сейчас), натуральные – как Валерия Новодворская. Способность любви к мужчинам войдет в число редкостей, вроде умения надолго задерживать дыхание под водой или переваривать древесину.

Мне кажется, при таком положении дел должно значительно увеличиться число беглецов, бродяг, праздношатающихся, бомжей, неприкаянных и ни к чему не приткнутых личностей, без идентификационной карточки и средств к существованию. Из них грозят образоваться целые колонии, особенно в России. Из этих колоний начнется экспансия новой религии, направленной на полное разрушение имеющегося мира. Несколько попыток будет подавлено, а затем к еретической секте бродяг присоединятся выдающиеся хакеры и программисты. Результат прогнозировать трудно.

Что еще видится в тумане грядущих лет? Средний рост популярных голливудских актеров – секс-символов приблизится к 160 (для мужчин) и 190 (для женщин). Для успешной карьеры в шоу-бизнесе правнукам Аллы Пугачевой будет произведена имплантация голоса. Ученые из Новосибирска откроют средство для лечения глупости, но столкнутся с дефицитом пациентов. Снежный человек обнаружится в окрестностях Брянска и окажется побочным сыном Василия Ивановича Шандыбина. Евреи дождутся своего Мессию и посадят его в тюрьму за антисемитскую пропаганду и уклонение от уплаты налогов…

Да чего только не будет в нашем «Коньке-Горбунке»! Все будет! Кроме, слава богу, нас с вами, читатели.

2003

Собственно, желание

Каждому из нас случалось, гуляя по лесу, встретить нищую старушку и дать ей пирожокпомочь донести вязанку хвороста. После чего старушка обращалась в фею и выражала готовность исполнить любые наши три желания.

ВНИМАНИЕ: ЭТО ПРОВОКАЦИЯ!

Никакие силы ни на этом, ни на том свете не интересуются нашими желаниями. Они могут запутать нас, играть с нами, губить нас или спасать, но наши желания – это все, что у нас есть личного, собственного, никому не нужного и всецело нам принадлежащего.

Он удивителен, этот мир человеческих желаний. О том, насколько он удивителен, знают в полной мере разве участковые милиционеры и врачи-травматологи. Список вещей, которые люди умудряются вставить себе в задний проход, явился бы хорошим дополнением к декларации прав человека. Единственный крик, который вырывается в момент ознакомления со статистикой травмопунктов, это: «Не может быть!». Но люди для того и придуманы, чтобы посрамить и опровергнуть всю область реально-возможного. Поэтому каждый человек имеет право по собственному желанию сунуть подведомственную ему часть тела – ну, допустим, в пылесос.

Согласимся, при таком разнообразии человеческого воображения три желания – это несерьезно. Если у вас одно желание – вы влюблены. Если великое множество – вы нормальны. Если у вас нет желаний – вы мертвы. Но найти человека, у которого ровно три заветных желания, маловозможно. В этом и заключена демоническая провокация: застав героя врасплох, навязать проклятый выбор. Лукавые демоны прикидываются птичками и рыбками, дабы вдоволь поиграть со своей жертвой. Так мы и поверили, что морская царица (золотая рыбка) взяла и попалась в сети. Кто ей мешал уничтожить все неводы мира одним движением хвоста? Но она сыграла свою игру для доказательства того, что никто из смертных пока не подготовлен к вопросу: «Чего тебе надобно, старче?»

Самая чудесная история по части исполнения желаний описана в Библии – это история царя Соломона. Сделавшись царем, Соломон отправился в уединенное место и там взмолился Господу, попросив у него – не богатства, не силы, не власти, не душ врагов своих, – а мудрости, разума. Потрясенный Господь, у которого такого не просили никогда, ответил – за то, что ты не просил у меня ни богатства, ни силы, ни власти, ни душ врагов своих, но только мудрости, я дам тебе мудрость, а заодно и богатство, и силу, и власть, и души врагов твоих. На самом деле, если всерьез просить – так только того, что просил Соломон.

Ну, а если не всерьез, то вместо набора из трех желаний, в который играл сказочный мир древности, предпочтительнее взять семь лепестков, предложенных советским писателем Валентином Катаевым в сочинении под названием «Цветик-семицветик». «Лети, лети, лепесток, / через Запад на Восток, / через Север, через Юг, / возвращайся, сделав круг, / лишь коснешься ты земли, / быть по-моему вели» – так вещала девочка, которая, конечно же, ничего лично для себя путного не добилась, но зато на последний лепесток помогла хворому товарищу-пионеру.

Вот и я, как бывшая пионерка, набросала на досуге список желаний, зарезервировав для себя только два места. Все равно заставят служить людям, так лучше добровольно, может, какая скидка будет. Разумеется, у меня есть, так сказать, нецензурные желания, как у всех порядочных людей. Никакого интереса они не представляют в силу удручающей банальности. А из желаний, которыми я могу поделиться с читателями, путем фильтрования выбраны следующие:

1. Для земли

После того как я посмотрела по ТВ сюжет о белорусской деревне, где умельцы придумали делать топливо из рапсового масла и их трактора ездят, распространяя благоухание свежеподжаренных пирожков, для матери-земли одно у меня пожелание: чтобы провалилась в преисподнюю вонючая и кровавая нефтяная цивилизация, а все, что надо, работало бы на рапсовом масле. Да здравствует рапс, чем бы он ни оказался (никогда не видела)!

2. Для Америки

Величайшим благом для Америки стало бы, если бы кока-кола продавалась только на территории Америки и там же, и только там, находился «Макдоналдс».

3. Для России

Для процветания России нужны сущие пустяки. Вместо того чтобы травить олигархов экстрадициями и деприватизациями, надо поручить им в приказном порядке на полученные сверхприбыли, всем вместе – от Абрамовича до Ходорковского – в трехлетний срок построить шоссе «Москва-Владивосток». Оно было бы построено, уверяю вас.

4. Для Петербурга

Никаких новых домов в историческом центре, тотальное озеленение, фонтаны и скверы, экологическая полиция и очистка от загрязнения до такой степени, чтобы в Неве можно было купаться.

5. Для семьи

От детей мне нужно только одно – здоровые и сытые внуки. Все остальные желания по отношению к детям очень уж тщетны.

6. Для себя

По-честному, я хотела бы умственно и физически остаться такой, какая я сейчас, без изменений, вплоть до момента, когда придется отбросить коньки.

7. Для себя

А коньки я хотела бы отбросить не раньше, чем побываю на Луне. Сначала, конечно, поедут первопроходцы, потом строители, потом миллионеры, а потом и просто граждане, накопившие на пассажирскую ракету. На Луну я хочу по двум причинам: во-первых, я там буду весить семнадцать килограммов, во-вторых, ужас как хочется посмотреть на небо, где светит – Земля.

Итак, всего семь желаний, причем далеко не сверхъестественных. А вы представьте только себе этот новый чудесный мир, засаженный рапсом, где кока-кола продается только в Америке, русские спокойно раскатывают до Китая по шоссе имени олигархов, дети купаются в Неве, до Луны идет пассажирская ракета…

Хочется, да? И мне. Дурачки мы с вами, дурачки.

2003

Модель исчезновения

Частная жизнь как проект

В 1994 году по российским СМИ разнеслась сенсационная весть: живая легенда, национальное достояние, певица Алла Пугачева выходит замуж за молодого певца Филиппа Киркорова. Запись акта гражданского состояния произошла в Петербурге в присутствии первого мэра города Анатолия Собчака, венчание – в Израиле. Новобрачные дали многочисленные интервью, где торжественно подтвердили факт хорошей большой любви, случившейся с ними.

Самый элементарный свадебный ритуал требует подготовки и усилий: понятно, что в нашем случае подготовка была нешуточная. Реальный и на всю страну знаменитый политик Собчак в это время никак не являлся свадебным генералом, да и венчать многажды разведенную женщину по канонам православия не так-то просто. Диковинный этот брак стал, по сути, первым публичным проектом обустройства частной жизни в России. За десять лет фигуранты этого брака отработали на публику целый спектакль – с завязками, перипетиями и кульминациями, с искусным вбросом в игру новых персонажей, с песнями друг о друге, весомо намекающими на некие душевные переживания внутри любовной драмы. Принципиальная новизна спектакля заключалась именно в том, что он был премьерным. Известные люди в России и до этого влюблялись, женились, расходились неукоснительно – в количестве достаточном, чтобы обеспечить богатым материалом современную индустрию рассказов о «тайнах сердца». Но то было сырье, спонтанная действительность, сложенная из личных чувств и поступков, – сырье, поступившее в переработку значительно позднее своего реального возникновения. Любовные истории таились в глубине времени, как уголь или нефть, чтобы затем опытные геологи нашли, рьяные старатели добыли, а неутомимые труженики обработали и продали драгоценное топливо массовой информации: письма, фотографии, свидетельства очевидцев, следы в творчестве. Но экспериментальная фабрика Пугачева/Киркоров обошлась без посторонних технологов, выстроив замкнутый цикл собственного кустарного мифопроизводства. Вопрос, на каком «сырье» работает фабрика – то есть существует ли настоящая лирическая история между этой женщиной и этим мужчиной, – достался будущим историкам.

В действительности, обнаружитьопознать действительность почти невозможно. Одни и те же события своей жизни человек волен трактовать в зависимости от желаемого итога или господствующего настроения; объяснить себя самому себе, оправдать себя в своих и неведомых глазах – серьезная, часто изнурительная операция, которую сподручней делать другим, чем себе. Чужую жизнь судить легко и приятно – тем более легко, что в поставках материала перебоев нет. Этот материал (частная жизнь людей на публике) можно считать чистым обманом, подделкой. Но подделываются-то исключительно ценные вещи, дорогие бренды, знаменитые марки, так что по объему продаж нетрудно догадаться, где горячая точка спроса.

Одно время я ломала голову над вопросом – неужели кто-то верит, например, в роман между Аллой Пугачевой и Максимом Галкиным? Понятно, что большинство людей (и не только на русском свете) – ну, малоумные. Скорбные головой. Но неужто до такой степени? Неужто им можно скормить любой мираж? Подумав, поняла: нет, не любой мираж пойдет в ход, но избранный. Часть аудитории охотно принимает известия о личной жизни успешных женщин в возрасте, притом в сознании этой части, как правило, еще работает советский фильтр приличного-неприличного, а потому ей вполне достаточно фактов совместного распевания Пугачевой и Галкиным лирических песен и посещения вечеринок. По прецеденту, солидная дама теперь отправится в ресторан с молоденьким кавалером на законно заложенных мифологических основаниях: имеет право. Общественное осуждение этого вечного сюжета – в виде знаменитого обличительного восклицания «он тебе в сыновья годится!» – хотя и встречается в современности реже, чем привидения, в отдельном сознании тем не менее присутствует как устойчивый фантом. То есть означенная дама сама себе говорит: «Он мне в сыновья годится», а потом добавляет: «Ну и что? Им можно, а мне нельзя?». Существует и другая, провокативно-соблазнительная функция фантомных публичных «проектов»: массы не только подтверждают с их помощью свою реальность, но и напрямую подражают им. Точно платоновские «эйдосы» – чистые идеи вещей, – фантомные проекты воплощаются, спускаясь в массы, с искажениями и помехами, превращаясь тем не менее в действительность. Союз Аллы Пугачевой и Максима Галкина как раз и является таковым «эйдосом», чистой идеей, рассчитанной на потустороннее, по ту сторону экрана и журнальной страницы, воплощение, на материализацию в широко закрытых глазах массовой аудитории. Подделывается в данном случае существенное, а именно: традиция, порядок вещей или, скажем современнее, – модель поведения. Шутка Ф.М. Достоевского о том, что русский человек не может смошенничать без высшей санкции, без санкции истины, абсолютно верна – русский поиск, как правило, это поиск оправдания. Из всех высоких инстанций, где массовый человек ищет оправдание, самая благожелательная и мобильная (так для того и существующая) инстанция – сфера поп-культуры. Здесь выдают санкции на проживание частной жизни в формах подготовленных моделей, производят счастливое упрощение бытия, а главное, принимают человека как он есть, не воспитывая и не критикуя. Поп-культура – страна торжествующей демократии, властители избраны массами и держатся за счет масс; тут реально важен каждый голос, а выборы идут хронически – так что процесс задабривания и улещивания избирателя непрерывен. Естественно, модели поведения, которые предлагает поп-культура (их пока немного в стране-подростке), всегда приятные, разрешающие, сладкие и неизлечимо оптимистические. Они построены на полном отсутствии идеи высшего суда и последующего наказания за недолжное. Есть Игра (например, игра «мужчина и женщина»), есть правила Игры, есть и вероятность выигрыша. Человека надо убедить, что он играет свою игру, хотя трудно ответить на вопрос, а что же в этой игре своего-то?

Мера обособления частной жизни человека различна в разных временах и странах. Собственно, тенденций тут только две: открытость и замкнутость. Открытость, явленность, прозрачность частной жизни естественна для человеческих сообществ – каким образом можно скрыть свою частную жизнь, к примеру, в архаической деревне (ауле, кишлаке, становище)? «Никуда на деревне не спрятаться, не уйти от придирчивых глаз», – справедливо напевает герой картины «Дело было в Пенькове», и советская деревня по этой части не уступала обыкновенной русской. Такие колоссы цивилизации, как армия и монастырь, также не предполагают секретной частной жизни в своих рядах. Для замкнутости, «тайнизации» частной жизни требуются обособление человека, развитие индивидуальной трактовки своего бытия, чувство личного достоинства – или специально предусмотренная «царская» привилегия. Человек, охраняющий свою частную жизнь, конечно, отливает чем-то героическим, ведь грозные инструменты вскрытия – Исповедь (церковь), Допрос (государство) и Сплетня (сообщество) всегда наготове. Но с другой стороны, всякое общество убеждено, что частная тайна – это постыдная тайна; хорошего не скрывают – за секретным покровом спрятаны пороки, ошибки, преступления, несчастья, грехи. Родина великой оптической иллюзии – Великая Британия, – обогатив человечество образами «леди» и «джентльмена», которые не могут делать ничего такого, о чем нельзя было бы рассказать за вечерним чаем, создала также целую литературу исследования «скелетов в шкафу», расположенных прямо за спиной у леди и джентльмена.

На сегодняшний день мир по-прежнему разделен во всех своих проявлениях и признаках, кроме одного – состоялось его информационное объединение. Общее информационное пространство, питающееся действительностью, но не совпадающее с ней, может то, чего до сих пор не было. Вот все было под солнцем, а этого не было: события частной жизни человека мгновенно могут стать известны миллионам других людей. Значит, возможна сознательная «игра на миллионы», и вот Россия входит в эту игру.

За двадцать лет, с 1985 по 2005 год, освоено все – производство собственных сериалов и копирование западных реалити – и ток-шоу, индустрия популярной музыки и эстетика гламурных журналов; слово «пиар» стало обиходным, а технология политики сделалась профессией. Каждый день тысячи людей появляются в эфире с рассказами о своей жизни, образуя гигантский массив болтовни, взбаламученного житейского моря, где малым каплям не приходится и мечтать о собственной участи. К «грязи реальной» добавляется к тому же «грязь фантастическая» – многие подобные рассказы сочинены, инсценированы креаторами эфира. Протест бесполезен, ведь в больших системах индивидуальное поведение отдельных частиц не важно – так учит физика, а социальная «физика» только подтверждает справедливость этого правила. Курс на забалтывание бытия, обесценку слова – в сущности, на тотальную компрометацию Логоса – выполняется неукоснительно. «Своя жизнь» – жизнь, которую можно публично рассказать, не стесняясь обнаруживать даже интимное, которую за деньги разрешают подсматривать, – теряет цену. Поэтому цену приходится срочно набивать. Для набивания цены требуются герои, обязанные показывать, как им удалось из этой залапанной и опозоренной жизни выжать счастье и успех – или хотя бы фарт и кайф.

И тут в Новороссии обнаруживается весомый дефицит: дефицит мифологии. Героев, готовых положить частную жизнь на алтарь мифа, достаточно – но где тот алтарь и каков этот миф? К тому же не всякий миф можно накормить собой. К примеру, новороссийский миф Безопасности не предполагает участия в нем частной жизни граждан. Он на том и стоит, что за видимой стороной государства скрывается то, что «на самом деле», и это «самое дело» неизвестно и непостижимо. Шайка таинственных рыцарей ведет страну секретным путем – куда-то, а все, что творится в обозримом пространстве, есть сложный отвлекающий маневр. (В эту игру, конечно, отдельному индивидууму не пристроиться.)

Кроме того, миф Безопасности чисто мужской, женщинам он чужд, а смутное подозрение, что судьба России на этот раз зависит от женского выбора, с ходом времени нарастает: недаром героинями новорусских мифов становятся по большей части женщины. Рассмотрим два пламенных примера – «эффект Волочковой» и «казус Собчак».

Анастасия Волочкова, балерина вагановской школы, классического репертуара, переходит из Мариинского театра в Большой. Вскоре Большой театр расторгает контракт с Волочковой, и та обращается в суд и в СМИ за справедливостью. Возможно, законных оснований для расторжения контракта и не было – судя по всему, театр стремился прежде всего изгнать чужака. Вибрации Волочковой явно грозили разрушить классический мир балета, поменять тип славы, положенной здесь от века. Слава в классическом балете, строго ограниченная кругом знатоков и любителей, находится в прямой, ясной, неумолимой связи с талантом и трудом. Здесь не может быть никаких фантомов: что заслужил, то и получил. Волочкова же откровенно жаждала другой, безграничной, поп-культурной славы, основанной на обожании мифологического образа. И она ее получает, становясь эдакой «бедной Настей» – простой хорошей девушкой, которая танцует и которую обидели злые люди (кстати, тут же варганится сериал «Место под солнцем», где Волочкова играет несправедливо гонимую балерину, жертву интриг).

Творятся чудеса: красивая, ухоженная, злая, тщеславная, богатая, надменная, не знающая сомнений в себе женщина в глазах миллионов выглядит хорошей, несчастной, обиженной. Ее надо поддержать, защитить, и вот уже толпы бушуют вокруг «бедной Насти» с воплем: «Мы тебя любим». На чем основан мираж? Как всегда, на реальности – в любой профессии девушкам не так-то просто добиться успеха. Девушки – жертвы, так положено, а хорошие девушки – хорошие жертвы. Офелия гибла и пела, и пела, сплетая венки. Вдобавок в дело были замешаны мифические лишние килограммы (дирекция объявила, что Волочкова весит больше положенного) – и удар пришелся в самую болевую точку, в самый острый женский психоз. «Они» отказывают женщинам в праве на счастье из-за проклятых «лишних килограммов»! «Бедная Настя» оказывается в эпицентре сражения полов. Пусть действительность плодит чудовищ в девичьем образе, символические очертания образа не могут быть поколеблены, а потому Волочкова становится символом хорошей девушки, обиженной именно мужским миром, – как назло, должностные лица Большого театра, боровшиеся с бедной Настей, имели такую степень лицевой выразительности, которая вполне могла бы позволить им участие в картинах Роу и Птушко в качестве второстепенной нечисти. Новое «Морозко» для бедной Настеньки написал, можно сказать, сам народ – ведь Волочкова вряд ли полностью осознавала суть событий.

Ксения Собчак, напротив, богатая девушка, у нее все есть, ей не надо бороться за место под солнцем в мужском мире. Большой сильный мужчина, ее отец Анатолий Собчак (как мы помним, именно он благословил брак Аллы и Филиппа), как бы передал ей отвоеванное пространство по наследству. Богатая девушка – гадкая девушка: именно такая фря в русских сказках равнодушно проходит мимо яблоньки и печки, просящих о подмоге, и не умеет сготовить Морозке путного пирожка. Ксения Собчак долгое время там и обитает, в отстойнике для богатых девушек, и народ, терпеливо читая о похищенных у нее драгоценностях на сумму 100 000 у. е. (или 200 000 у. е. – какая разница?), спокойно ждет неминучей кары. Дамы пожимают плечами, недоумевая, как особа с лошадиным лицом и вечно черными корнями обесцвеченных волос умудрилась стать «профессиональной содержанкой» (так пишут газеты, я тут ни при чем, честь девушки для меня – святое). И вдруг происходит волшебное превращение – Ксения нисходит к людям и, забросив сладкую жизнь, как честный наемный работник берется вести реалити-шоу «Дом». Теперь она уже не пройдет мимо яблоньки! Она соединилась с жизнью сказочных человечков прочными узами. А человечки, обитающие в реалити-шоу, воистину сказочные. Они разлучены с действительностью абсолютно. Их существование уже не подчиняется законам физики и экономики, в нем действуют феи, ангелы, бесы, домовые, лярвы, мавки и прочие любители поиграть в людишек. И Ксения Собчак становится чем-то вроде мавкилярвы/феи. В этом качестве она прекрасно ускользает от осуждения и порицания – от мавки можно шарахаться или стараться задобрить, но хулить ее глупо и небезопасно.

Да, развитой мифологии в Новороссии мало, но площадка под нее подготовлена, проведен полный нулевой цикл, что ли. «Модель исчезновения» построена, испытана и готова к воплощению. Герои этого периода – переходные, они, сделав свое дело, сгинут, передав знамя другим. Основные свойства построенной модели просматриваются легко.

Казалось бы, функция судьбы передоверена от неизвестных инстанций телевидению, которое распоряжается деньгами, славой и любовью. (Это не настоящие деньги, слава, любовь, а игровые знаки, фишки, условные обозначения.) Телевидение же – дело рук человека, и потому человек вроде бы вправе рассчитывать на реальный элемент сознательного моделирования игры. Но я думаю, телевидение вовсе не заменитель судьбы, а всего лишь ее очередная арена, сцена, площадка. А сама судьба как была, так и осталась изобретением демонов, желающих лишить человека его единственного богатства – свободной воли. Конечно, можно сказать, что по своей свободной воле человеки построят такую дрянь, что и демонам мало не покажется. Но все-таки играть в свою игру как-то почетнее и ответственнее, чем фигурировать в чужой. Тем более это воистину чужая игра – ее креаторы озабочены прежде всего нарушением нормального обмена веществ человеческой жизни, превращением ее в неестественную, вычурную штучку. Элемент дурного волшебства, неизменный в этой игре, когда вследствие ничтожных затрат вы достигаете существенных целей – получаете деньги, находите полового партнера, узнаете тайны собственной жизни, – успешно приканчивает реальность. Люди не ощущают опасности, они вообще не понимают, что происходит. Они по-прежнему хотят простых необходимых вещей – а если для обретения их надо съесть червяка в комнате с такими же придурками, на глазах у миллионов зрителей, то что же делать, такова нынче плата за проезд. Подумаешь, ерунда какая! «Они» больше не требуют, чтобы ты горячо любил свою Родину, жил, учился и боролся, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия (текст клятвы вступающих в ряды пионеров Советского Союза), не расстреливают за «валютные спекуляции», не нависают грозовой тучей над половыми играми. Можно выиграть на фу-фу приличные деньги и купить, например, машину. А что машина, купленная на деньги от фу-фу, это не машина, а олицетворенное фу-фу, кто же это знает. Чтоб это знать, надо быть мудрецом, сторонящимся демонских забав.

Итак, модель исчезновения проходит испытания в походных условиях: это что-то вроде чудодейственной мясорубки. На входе: сырая человечья жизнь, с мечтами, грехами, ошибками и подвигами, с яростным желанием созидания, с иллюзиями любви, с действительной заботой о близких, с азартом, ложью и смутной печалью истины, с временем и пространством. На выходе – искусственный фарш, без цвета, вкуса и запаха, без времени и пространства. Вместо творчества здесь – спецпроекты: литературные, кинематографические, театральные, шоу-бизнесовые, где фигура единоличного творца уже не актуальна. Вместо любви – сложная игра, которой обучают в школе гламура: на экзамене надо рассказать двадцать пять признаков, по которым вы понимаете, что ваш парень вам изменяет, двенадцать причин, по которым нельзя отказываться от орального секса, а также написать сочинение на вольную тему «Сколько должно быть сумочек в гардеробе у настоящей женщины, если она уже сделала липосакцию и копит на блефаропластику?». Там, где модель работает, – человек исчезает.

Радиус действия модели пока ограничен, но постоянно растет по мере поглощения очередных порций мяса.

Кто хочет жить по своей и Божьей воле, пусть поторопится.

Смешной и грустный Достоевский

В московском драматическом «Театре Модернъ» под руководством Светланы Враговой – премьера спектакля «Дядюшкин сон» по Достоевскому. Режиссер спектакля – Борис Щедрин, в главной роли – народный артист СССР Владимир Михайлович Зельдин.

Повесть Достоевского – по видимости, грустный «провинциальный анекдот». В городе Мордасове маются от тоски и безделья диковинные по темпераменту и размаху страстей русские женщины. И вдруг туда волей случая попадает старый князь, приведя в нешуточное волнение весь мордасовский «бомонд». Немедленно составляются грандиозные планы по завлечению князя в водоворот местных интриг, а «неформальный лидер» города – Марья Александровна Москалева – тут же собирается женить больного, полубезумного старичка на своей прелестной дочери Зинаиде.

Естественно, если на афише стоит имя Достоевского, зритель сразу смекает, что из планов героев не выйдет ровным счетом ничего. Достоевский и в малых формах Достоевский, и «Дядюшкин сон» – это глубокий этюд о человеческих нравах, о человеческом свойстве рождать фантастические мечты из пустоты. Этой вещи всегда везло на русской сцене, поскольку в ней есть две крупные хорошие роли для артистов в возрасте – роль князя и роль Москалевой. В «Театре Модернъ» эти роли исполняют Владимир Зельдин и н.а. России Наталья Тенякова.

Когда на экраны Советского Союза вышла картина Пырьева «Свинарка и пастух» с В. Зельдиным в главной роли, моя мама была младенцем. Творческое долголетие актера (ему исполнилось 92 года!) беспримерно. Зритель ждет его появления на сцене, затаив дыхание, и зритель вознагражден сполна. С Зельдиным на современную сцену приходит старая театральная школа, с отчетливой, без напряжения ясной и «вкусной» сценической речью, с отточенностью продуманных сценических движений, с обаянием нажитого опыта. Кроме того, Зельдин всегда отличался в «легком жанре», а потому видели бы вы, как он надевает цилиндр – щегольским, изящно-«опереточным» жестом! Но опереточная пластика отнюдь не исчерпывает содержание образа – и в нем, и во всем спектакле в целом есть отпечаток смысла.

Борис Щедрин поставил легкий, динамичный, «разговорный» спектакль, не загромождая его вещами и подробностями быта, в полукруглых расписных ширмах, с явным упором на психические излучения актеров. Главный центр тяжести тут – Марья Александровна Москалева в блистательном исполнении Н. Теняковой. Она – источник действия, фонтан идей, двигатель интриги.

Это, конечно, женщина больших масштабов – не то полководец размера Наполеона, которого угораздило родиться женщиной в провинциальной России, не то Анна Каренина, не добравшаяся до своего поезда, а осевшая в тихом городке на много лет. Каждое мгновение своей жизни Москалева готова к бою, и каждую минуту в ее голове созидаются грандиозные планы завоеваний. Она так неистово верует в свои химеры, что они будто бы въявь воплощаются на сцене. Глаза испускают искры, голос напрягается в причудливых, извилистых интонациях, и зритель словно видит воочию ту роскошную Испанию, куда, по уверениям фантастической женщины, непременно уедет ее дочь, выйдя замуж за старого князя. И не корыстолюбие движет ею, а горячечное желание хоть в мечтах, хоть через дочь вырваться из города Мордасова, где живут одни враги и ничтожества. То, что она сама – плоть от плоти провинциальной одури и суеты, что она сама измельчала и опошлилась, что ее гневные речи смешны, а мечты отливают романтическим идиотизмом, Москалева не чувствует, не понимает, увлекая своим бредом и гордую, чистосердечную дочь (Мария Орлова). Подобно многим одаренным русским людям, Москалева видит реальность, но не признает ее напрочь!

А князь Владимира Зельдина – действительно князь. У него прекрасные манеры – точнее, воспоминания о прекрасных манерах, ведь злосчастный старичок «прожился», изжил все, всю свою нарядную пустую жизнь. Видно, что этот старый потомок Евгения Онегина так и провел время в балах, обедах, операх и болтовне, ничем и никогда не желая осложнять «сон жизни». Единственное его волнение – паричок, скрывающий лысинку: князь очень боится, что его маленький секрет обнаружат. Но форму он держит старательно, со всей тщательностью, пытаясь скрыть огромную растерянность перед жизнью. Пустой, никчемный человечек – и все-таки не без следов благородства, которое толкает его как-то смягчить неловкую ситуацию, отшутиться, замять неприличную историю со своей мнимой женитьбой. Этот князь и простодушен, и лукав, и болен, и прикидывается, и глуп, и очень даже догадлив. Во внешнем рисунке роли, отделанном с блистательностью французского водевиля, у Зельдина проглядывает «достоевская» непростота.

Так уж повезло дамам города Мордасова, что вместо принца на белом коне они получили дряхлого князька, выпавшего ненароком из кареты, – но дело в том, что именно такого «принца» они и заслужили. Во второй половине спектакля женское население Мордасова вываливается на сцену во главе с пьяной и жалкой «хабалкой» Карпухиной (Елена Стародуб). Разгорается сумасшедший «достоевский» скандал, и мы видим, откуда выросла и от чего хочет бежать грезящая наяву Москалева – от свинского быта, который, правда, предельно театрализован, ведь все дамы мечтают быть героинями и хоть на миг, да оказаться на авансцене. Но все пустое, жизнь корчит рожи, издеваясь над глупыми мечтами провинциалов. В дурном карнавале звенит, однако, надрывная нота – девушка Зина находит в себе силы сказать князю правду, попросить у него прощения. «Старый и малый» оказываются выше и чище окружающей пошлости и прощаются с искренней, сердечной грустью и теплотой…

Вот такой смешной и грустный Достоевский возник сегодня в «Театре Модернъ», украсив его оригинальный репертуар.

2008

«Дядюшкин сон»: теперь и в Петербурге

«Дядюшкин сон», знаменитая и довольно заигранная повесть Достоевского, давно стала уже чем-то вроде «раскрученного бренда», так что о постановке этого произведения в нашем городе вполне можно воскликнуть: «Теперь и в Петербурге!» В столице «Дядюшкин сон» идет и в театре имени Вахтангова (Этуш и Аронова), и в «Театре Модернъ» (Зельдин и Тенякова). Причина общеизвестна – две солидные возрастные роли, женская и мужская. Репертуарный голод по этой части обычно приводит к французским и английским (реже итальянским, еще реже румынским) драмоделам, но в академических театрах принято глушить публику классикой, а не скармливать буржуазные финтифлюшки по две штуки за сезон. А классики у нас обычно писали хорошие возрастные роли второго плана. Персонажи первого ряда, герои, в редких случаях достигают возрастной планки в пятьдесят лет (именно 50 лет героине «Леса» Островского, помещице Гурмыжской, и ее притязания на юношу Буланова оценены явно как непристойные).

В «Дядюшкином сне» же все по этой части в порядке и самим автором заявлено, что дядюшка князь очень стар, а у Марьи Александровны, первой дамы Мордасова и двигателя сюжета, взрослая дочь. Хотя у Олега Басилашвили (князь) и у Алисы Фрейндлих (Москалева) нет еще психофизики старости, и возраст героев для них – условия игры, не больше. Тема физического распада белкового тела для зрителя так и останется просто шуткой, завязкой интриги. Ведь уморительный водевильный чудачок в черном парике и усах, чуть вытягивающий ногу, якобы не сгибающуюся в колене, с проказливыми светлыми глазами и знакомыми с детства интонациями, как бы приглашающими не принимать себя всерьез, – Басилашвили-князь – вряд ли может быть иллюстрацией того князя, каким он предстает по воле автора. Дряхлая развалина, человеческая руина, маразматик? Не верю! Басилашвили на свой лад полон какой-то забавной, играющей в нем жизни, а потому идея выйти за него замуж, которую и развивает в своей гордой дочери Москалева, не представляется такой уж чудовищной.

Совершенно непонятно, почему бы не выйти замуж за Басилашвили, даже если он держит ногу, не сгибая, и носит черный паричок?

Но это я так, журчу в увертюре.

Понятно, что зритель идет смотреть «Дядюшкин сон» из-за Фрейндлих и Басилашвили, зритель желает ознакомиться с высоким классом актерской игры, а также втайне, очевидно, мечтает оказаться на спиритическом сеансе и вызвать дух старого товстоноговского БДТ. И действительно, словно бы иногда в постановке Темура Чхеидзе что-то такое и промелькивает… проскальзывает что-то… эта обстоятельность сценографии, эти музыкальные шкатулки, керосиновые лампы, самовары, столики с полной чайной выкладкой… холщовые занавеси и драпри серого шелка, так идущие Петербургу, а уж тем более академической сцене (Эмиль Капелюш)… неспешные ритмы рассказа, подробная бутафория, детальная игра…

Кроме того, могу и специально указать еще одного фигуранта (кроме Фрейндлих и Басилашвили, о которых мы и без того будем твердить всю дорогу), благодаря которому в новом «Дядюшкином сне» мерещится нам тень старого БДТ, – вот, извольте любить и жаловать, артист Евгений Чудаков (Афанасий Матвеевич). Телезритель знает его по отлично сыгранной роли старого следователя Ивана Беляева («Тайны следствия»). Театралы помнят небольшие роли Чудакова в товстоноговском БДТ. Небольшие потому, что в первый ряд было никаким образом не пробиться – там плотно стояли зубры и бизоны. Многих славных артистов БДТ, которые могли бы в иных обстоятельствах, при менее жестокой конкуренции, стать «первачами», постигла судьба мастеров эпизода – здесь и Георгий Штиль, и Борис Рыжухин, и Владимир Козлов, и Изиль Заблудовский, и Борис Лескин, и Иван Пальму… Иных уж нет, а кое-кто держится молодцом, создавая и поныне славу «старой гвардии» БДТ, ведь никакая гвардия не состоит из одних генералов, в ней должны быть и капитаны, и даже рядовые. Говорю так из теплого чувства к «старым гвардейцам», к умельцам выйти в маленькой роли на пять минут и сделать ее достойно и красиво, к тем, кто смиренно принял свою судьбу и сохранил честь профессии.

Чудаков – актер в своем роде замечательный: мягкий, правдивый, добродушный, с живыми комедийно-лирическими интонациями. Он играет злосчастного, затюканного мужа кавалер-дамы Москалевой, простого, изруганного, забитого мужичонку, рохлю, тюху, недотепу. У Чудакова всего два крупных эпизода – первый, когда его приволакивают из деревни по приказу жены (приволакивают буквально, закатав в коврик, красного, всклокоченного, только из бани) и устраивают выволочку, и второй, когда на вечеринке в честь помолвки происходит заключительный скандал и он, бедолага, оказывается по скудоумию невольным предателем своей страшной супруги.

Актер играет такой верный и смешной этюд, что вспоминаются необозримые толпы встреченных за жизнь мужчин «под башмаком». Седовласый ребенок, не умеющий мыслить на таких бешеных скоростях, как Москалева, трепещущий перед ней, точно перед стихийным бедствием, но при этом сохраняющий простодушное достоинство доброй и верной собаки, Афанасий Матвеевич выгодно отличается от сложно-закрученных жителей города Мордасова. Он верен каким-то своим, неспешным и спокойным ритмам жизни, в нем есть тихое сияние ни в каких гадостях не участвующего человека, мужичка, который завалился в угол, подальше от обезумевших баб, и там существует в блаженстве. Люди бывают двух основных типов: одни, например, пьют чай и при этом рвутся куда-то, думают о чем-то, что-то вспоминают и к чему-то готовятся. (То есть, строго говоря, они чаю-то и не пьют.) А другие пьют чай – и все. Вот Москалева – Фрейндлих – она первого, несчастного типа. А муж ее – Чудаков – второго, счастливого!

Да, Большой драматический сохраняет себя. Охраняет себя. В его названии все слова имеют смысл – он именно что большой, неизменно драматический, в своем роде академический и уж точно имени Товстоногова! Это не много – но и не мало. Ведь, скажем, в названии МХТ почти что ни одно слово смысла не имеет – театр отказался от эпитета «академический», явно обязан снять слово «художественный» (что художественного видел там зритель последние пять лет? Ужасающего «Тартюфа» Чусовой? Патологического «Человека-подушку» Серебренникова?), и полная загадка, при чем бы тут был Чехов. В БДТ другие проблемы – театр не рвется «задрав штаны, бежать за комсомолом», то есть за мнимым авангардом, но теряет реальную творческую энергию. Он не вносит в культуру дух распада и разложения, но не развивается. Если МХТ сгнил и таким образом утратил индивидуальность, разрушил форму, то БДТ замерз – и таким образом его индивидуальность сохранена и форма не нарушена. Но и жизни в нем маловато. Выбрав путь строгой консервации, БДТ не нашел еще верных источников энергетической подпитки, хотя ищет их – и в обращении к современной драматургии («Берендей» Сергея Носова на Малой сцене, в блистательном исполнении Геннадия Богачева и Валерия Дегтяря), и в знакомстве с принципиально другим, чем это было принято здесь за последние двадцать лет, режиссерским мышлением («Дама с собачкой» по Чехову в постановке Анатолия Праудина, тоже на Малой сцене). Однако сцена большая покуда предъявляет зрителю как благородные достоинства, так и очевидные недостатки консервативной формы академического спектакля.

«Дядюшкин сон» – не главная вещица Достоевского, это иронический этюд будущего гения, «разрабатывавшего руку» после возвращения с каторги и ссылки, но это вещица Достоевского, стало быть, обсуждение ее ценности на этом может быть закончено. Сцена БДТ, видавшая «Идиота» и «Кроткую», к Достоевскому расположена, и витиеватые речи и парадоксальный психологизм «Дядюшкиного сна» ей к лицу. Правда, на мой взгляд, в инсценировке Ю. Лоттина допущена существенная ошибка – сохранена побочная сюжетная линия любви Зинаиды Москалевой и смертельно больного юноши, с которым у нее был тяжкий, запутанный на обоюдных самолюбиях роман. Дело в том, что этот юноша всю дорогу где-то печально угасает, а в конце второго действия неожиданно появляется и требует внимания к своей плачевной участи – внимания, которого утомленный зритель уже никак не может ему дать. Юноша этот лишний, и в театре «Модернъ» инсценировщик и режиссер спектакля Борис Щедрин вычеркнул его недрогнувшей рукой, что значительно облегчило действие. На сцене же БДТ юноша явлен, бледный, кашляющий и многонько говорящий. Ну бы его вон совсем – но Темуру Чхеидзе он понадобился для увеличения лирической глубины, что ли. Я делаю предположение, что без юноши Чхеидзе недоставало той «шиллеровщины», над которой посмеивался и которую обожал Достоевский, недоставало звенящего пафоса, чем-то созвучного душе режиссера. Ведь вообще-то «Дядюшкин сон» скорее сатира, а Чхеидзе совсем не склонен к чистой сатире. Он – если я верно угадала замысел – попробовал высветить в недобром и остроумном анекдоте Достоевского трагическую подкладку.

Не в том дело, что в глухое провинциальное болото попал старенький князь и разбудил в местном дамском бомонде разнообразные мечтания, – а в том, что идет время, проходит жизнь, искажая и придавливая человека, уродуя его и физически, и нравственно.

Утрированный в беззаботном водевильном духе маразм дядюшки-князя то и дело слетает с Олега Басилашвили, уступая место кусочкам игры о другом: тут и нутряная тяга к жизненной силе, воплощенной в Зине Москалевой (Полина Толстун), и почти чеховское «пропала жизнь» в финале, когда несчастный старик сидит молча, в белой рубашке, с одинокой свечой. Юность бывает недобра, юность бывает сердита, хочет сразу всего, юность огрызается и нападает, и тоненькая красавица Толстун убедительно выказывает эту недобрую силу юности. В сцене, когда Зина поет романс и чарует этим князя, режиссер выбирает для исполнения не сладкозвучные песнопения, а странную, диковатую «завойку» А. Кнайфеля, напоминающую песню «Купался бобер» из музыки Прокофьева к «Ивану Грозному», тоже на «звериные» мотивы русского фольклора. Так что князь не очарован, а притянут, приворожен страстными звуками мощной, пугающе самоуверенной силы. И главная интриганка, Мария Москалева, тоже глухо и отчаянно скажет в финале о погубленной жизни, хотя в сверкающей игре Алисы Фрейндлих на всем протяжении спектакля будет немало чисто комедийных красок.

В существе Алисы Фрейндлих заключены свет и музыка, изливающиеся сложными, пульсирующими волнами, поэтому она чаще всего производит очаровательное, счастливое впечатление. Не замечаешь железного каркаса умно выстроенной роли, не чувствуешь виртуозной техники суперпрофессионала (Фрейндлих выступает на сцене более пятидесяти лет). И героинь она часто играет светлых, добросердечных, талантливых. А здесь совсем иной случай. Мария Москалева женщина скверная, хитрющая, жадная, озлобленная, живущая мелочными интригами. Сплетница и воевода: своего добьется любой ценой и первенства не отдаст никому. Конечно, она такой не была изначально, а сделалась такой от мелкой, скучной жизни, но актриса не оправдывает свою героиню. Хотя отлично ее понимает. Отчаянная любовь к дочери, лихорадочный темперамент немедленного устройства жизни, бешеное презрение к мужу, деятельная злоба, комическая повадка главной птицы своего болота – все сплелось в нашей героине в хороший «достоевский» клубок. Маленький хищный ум Москалевой буквально впивается в любого нужного собеседника, ее беспокойная душонка всегда найдет себе оправдание, но умные глаза все так же чарующе льют свет, и все так же остры исполненные драматической музыки знаменитые непредсказуемые интонации. Москалева научилась постоянно оправдывать себя и воспевать саму себя. Актриса обнажает психические механизмы, руководящие героиней, блестяще показывает нам, как работает хитрый умишко Москалевой, изящно посмеиваясь над ней и ясно демонстрируя, сколько гадкого, жестокого, несправедливого может таиться в душе стареющей женщины, маниакально сосредоточенной на делах семьи. Фрейндлих не растворяется в героине, и чеховское «пропала жизнь» звучит в ее игре не драматически, а как будто приговор суда. Так и надо, что пропала эта жизнь, и Москалева сама виновата в том, во что превратилась. В ней нет ничего такого, что стоило бы оплакивать, она восхищает своей фантастической предприимчивостью и фонтанами лживого красноречия, но не вызывает сострадания. Поэтому «трагическая подкладка» здесь не срабатывает, вызывая вопрос – не утяжелил ли режиссер эту историю, не нагрузил ли дополнительными смыслами, ей чуждыми? Князь всю жизнь провел в праздности и развлечениях, Москалева – в мелких интригах и домашнем тиранстве, так что ж удивительного и грустного в их достаточно закономерном житейском фиаско?

Или сострадания заслуживает вообще всякая, любая, даже самая бездарная жизнь, потому что участь любого белкового тела ужасна, какой бы сон своей жизни – яркий и талантливый или тусклый и бездарный – оно ни смотрело? Похоже, что именно такие мотивы занимали режиссера. Оттого так глухо и фатально звучат музыкальные механизмы и так печальны замедленные ритмы сценического повествования, оттого качается в финале на качелях сердитая красавица Зина и плачет старый князь, оттого кашляющий юноша все-таки выкрикнет свой монолог, и все будут злы, несчастны, раздражены и больны, кроме абсолютно здорового и веселого, потому никому и не нужного Афанасия Матвеевича в исполнении Е. Чудакова. О чем уже было писано.

Актерский ансамбль «Дядюшкиного сна» сложился не идеально. Рядом с мастерской работой Фрейндлих, Басилашвили и Чудакова можно еще поставить обаятельную П. Толстун, но прочий женский мир города Мордасова получился несколько блеклым. Правильным ли было решение отправить моложавую прекрасную Елену Попову на возрастные характерные роли? Я уже второй раз вижу, как она мужественно борется с «задачками на сопротивление», играя сваху-аферистку в «Блажи» Невежина – Островского и сейчас – Карпухину, дебоширку и пьяницу в «Дядюшкином сне». Попова старается, мучается, бьется с этими своими задачками, но все-таки пока что ее природа, природа лирической героини, с трудом поддается на эти провокации. Можно себе представить, как эту роль играла, выходя на бой с Москалевой – Фаиной Раневской, невероятная Серафима Бирман в свое время! А Поповой трудно. Силы уходят на то, чтобы изобразить постепенное опьянение, раскрепоститься в демонстрации вульгарности персонажа, и за этими деталями не возникает самого образа, очерченного автором на редкость рельефно и остроумно. Такой типаж, как Карпухина, – проклятие почти всякого коллектива! – явно предполагает другую степень актерской свободы. Довольно однообразны и другие дамы, хотя никаких эстетических преступлений, разумеется, никто не совершает. Общий тон спектакля неизменно приличен, добропорядочен, ровен, академичен, он полностью соответствует сложившемуся образу БДТ.

Темур Чхеидзе на сегодняшний день – один из немногих режиссеров «большой формы», поддерживающий честь русского психологического театра в нелучшие для этого театра времена. Это имеет свою цену и стоит уважения. Зритель получает от «Дядюшкиного сна» совершенно четкое художественное впечатление, но одним его хватает, другим – нет. Консерватизм формы не препятствует ли биению творческой мысли? Не отбрасывает ли заранее театр того, что, по его мнению, «не подходит» академизму БДТ, заранее отгораживаясь от всяческого риска?

Спектакль получился закономерный и доброкачественный, в русле главного направления театра, но в его правильности таится, по-моему, и некоторая опасность застоя, сужения дороги. Не сыграть ли Большому драматическому по-крупному? Разумеется, не путем приглашения на работу патологических дилетантов, изображающих из себя драматургов и режиссеров. Нет, рискнуть как-то иначе – но как, не знаю.

Знала бы – сказала.

2008

Ода внутреннему театру

Конечно, куда же денешься, театр – и часть индустрии развлечения, и сегмент культуры, и какой-то хоть и маргинальный, но фрагмент государственного механизма, и еще по многим делам у нас проходит это «фигурант». Без него можно обойтись прекрасно. Друг мой писатель Павел Крусанов, человек сведущий во многих сферах, в театр не ходит вообще.

Ну, нет в его жизни контакта с театром. Образованный, культурный человек – и при этом никакой потребности в созерцании сцены. Так бывает, и очень часто. Писатель Крусанов ничего вроде бы не потерял от «невстречи» с театром – и мне интересна другая половина вопроса: приобрела ли я что-то от своей встречи с ним? Не с Крусановым, а с театром, я имею в виду. Могла бы я обойтись без театра?

Или в каждом потенциальном театрале есть какая-то слабина, какая-то предрасположенность к будущей зрительской доле, какой-то изначальный червь? И как этого червя назвать – мечтательность? «идеалистичность»? душевность?

Нет, не то, не то. В существовании театрала – непростое «судьбы скрещенье». Тут и слабость, и сила. (Хотя мечтательность – свойство как раз такого двойственного состава!)

А главное, театр – не один, их по крайней мере два. Назовем их так: внешний и внутренний.

Во внешнем театре много всего происходит. Кризисы и ремонты, назначения и юбилеи, реформы и премьеры, этот театр исчислен, пронумерован, расписан, там все разложено по полочкам, и на все есть графы и таблицы. Когда пишешь о театре, всегда приходится иметь в уме этот «внешний театр», сверяться с ним, с его расписанием: указывать время, называть имена, делать выводы. Так себе работа. Но единственное, о чем стоит писать, – это о «внутреннем театре». О том, что из увиденного на сцене зажило в душе и стало неподвластно кризисам, ремонтам и юбилеям.

Поэт Пастернак в известном стихотворении сетовал на людей, черт-те знает во что превративших жизнь, эту «жемчужную шутку». Так можно заплакать и о театре – он тоже если не жемчужная шутка, так изумрудный каприз. Что-то артистически драгоценное, внебытовое, за пределами тяжких чугунных нужд, и превращать театр в коммерческое предприятие – значит надругаться над вечностью в извращенной форме.

Пристрастие к театру – аристократично, оно в том же ряду, что страсть к фарфору, драгоценностям, коллекционированию книг или старинных монет; только театрал собирает и коллекционирует чудесные мгновения своего «внутреннего театра». Парадоксальным образом в ХХ веке эта аристократическая причуда стала доступна широким массам советских людей – когда коммунистическая идеология решила сделать театр своим инструментом и совершила полную театрализацию страны.

Нельзя сказать, чтобы из этого ничего не вышло, но то, что вышло, никак не назовешь тем, что было задумано. Люди были лишены необходимого, но получили как бы «избыточное» – аристократическую изысканную привилегию владеть «внутренним театром». Вместо изобилия потребления, вместо свободы передвижения. Такое положение дел привело к возникновению удивительного явления: люмпен-аристократов. То есть бедных людей, у которых была единственная аристократическая привилегия – иметь великолепный, развитый, сложный, высочайшего калибра театр. И это абсолютно снимало ощущение бедности, чувство лишения, ущемленности, несвободы. Это была привилегия, льгота, компенсация – и была и есть, поскольку поменялся тип уродства жизни, а не сущность этого уродства…

Мне встречались люди, которые помнят просмотренные спектакли гораздо тверже и ярче, чем собственную жизнь. Да что там! Я могу и в зеркало глянуть и такого чудика увидеть. И вовсе не одни только великие, знаменательные, потрясающие зрелища осели в памяти – да нет, там осела на крепких правах полнозвучного запоминания самая что ни на есть сценическая повседневность, всякий-разный театральный подорожник, лопух и крапива. И собственные будни и праздники слились с театральными буднями и праздниками в общую прожитую действительность, зияющую какими-то нежными, зачарованными очажками зрительской памяти.

Смотрю сегодня, например, в сериалы и вдруг вижу опять знакомое лицо, изменившееся от времени, но безошибочно возбуждающее тот самый очажок: э, да этот улыбчивый криминальный эксперт – это же Игорь Шибанов, из ТЮЗа, он так славно играл в спектакле «Трень-брень» озорного мальчишку, который сначала дразнил рыжую девочку, а потом ее полюбил. Такая была повесть у Радия Погодина про рыжую девочку, как над ней смеялись глупые ребята, изводили, а потом она всем доказала, что молодец. Девочку эту играла великолепная Ольга Волкова, а потом она перешла в Театр Комедии, и роль стала исполнять какое-то время Наталья Боровкова, а потом Лиана Жвания. А я это смотрела раз десять, наверное. И помню. А первый спектакль Льва Додина в том же ТЮЗе – «Свои люди – сочтемся» Островского – вообще могу рассказать по минутам сценического действия. Ах, извините, это был не самый первый спектакль, первым было «А вот что бы ты выбрал», где главного героя, мальчика, играла Татьяна Шестакова, молодая, прелестная, с длинной челочкой… То есть все это во мне осталось где-то насовсем. И это уже никакими силами из меня не вынуть.

Вот в бесконечной «Моей прекрасной няне» фигурирует в качестве «дворецкого» Борис Смолкин – это вообще целая история. Когда Владимир Воробьев ставил в Театре музыкальной комедии свои блестящие мюзиклы, Смолкин там был на первых ролях, и я, наверное, все видела. То, что он в «Няне» делает, – это совсем неплохо, но, конечно, так, милый пустячок. Он играл Тарелкина и Расплюе-ва в мюзиклах по Сухово-Кобылину, он играл Труффальдино из Бергамо и Селестена-Флоридора в «Мадемуазель Нитуш». Первоклассно играл. Помню…

Так хорошо, так приятно от мысли, насколько все это – личное, свое, никому не подвластное, человеческое, никому не нужное, печально-сладостное: прожитый в душе театр, свои волнения, личные радости. Какой-то дивный бонус, приплюсованный к жизни. Что-то похожее на любовь, которая была счастливой, но прошла, оставив, однако, свое герметичное, плотно обставленное всяким рукодельным скарбом пространство, которое никто не сможет помацать грязными лапами.

И ничего, никаких специальных приспособлений не надо, и незачем тревожить хитроумную технику, я просто скажу себе: Олег Борисов, и он возникнет на авансцене БДТ, молодой, худой, злой, со своими горячечными глазами, он будет принцем Гарри и скажет о дурной компании, в которой кутит и шалит от избытка сил, мечтая о короне: «Я всем им знаю цену!» И совсем элементарно: включить любую Алису Фрейндлих 70-х годов. Вот она, Геля из «Варшавской мелодии», сидит за пианино, справа, в бежевом костюмчике с коричневыми рукавами, играет и поет для своего возлюбленного спустя десять лет после разлуки и говорит своим незабвенным задыхающимся голосом: «Ты будешь смеяться, Витек, я все еще люблю тебя…» Витеков, которых любит Фрейндлих, тем временем удалось увидеть трех, последовательно сменяющихся, и среди них был и Анатолий Солоницын. Он был трогательней, глубже и бесплотней всех… И сколько таких очажков завелось уже в душе – прямо и не сосчитать. И странным образом эта призрачная, нежная жизнь совместилась с моей собственной судьбой, сообщая ей удивительную ноту, причудливый привкус, смягчая жестокость и горечь прожитых лет…

Что и говорить! Моя мама в молодости (50-60-е годы) играла в знаменитом самодеятельном театре Военно-механического института, была на первых ролях, так она помнит наизусть все поставленные спектакли, и кто там играл, и как играл. Вспоминая свой театр, она молодеет на 50 лет, голос обретает былую звонкость, из глаз потоками льется веселый свет. И ей что-то просквозило, просветило тогда, что-то навек милое, дорогое, сумевшее подкрасить, подсветить целую – ой как невеселую – жизнь.

Интересно, куда после смерти попадают пропавшие, сгинувшие театры? Есть ли для них свой рай и свой ад? Не «здесь» – здесь начинаются свои приключения в посмертии театров, связанные с приключениями общей культурной памяти, – а «там»?

(Смешно рассказывает в своих дневниках Олег Борисов. Будто приснился ему, после своей смерти, Георгий Александрович Товстоногов. И говорит – слушай, я тут всех собрал, Эсхила буду ставить. Давай ко мне. Борисов обрадовался, ждет, какую роль предложит ему мастер. А тот и молвит – так, это Луспекаев, это Полицеймако… а вот для тебя отличная роль, один из хора, – жду!)

Так или иначе, расставание со своей единственной аристократической привилегией принесет закоренелым люмпен-аристократам лютую боль. Если нам предложат «всю эту петрушку хавать без наркоза», мы можем и не выдержать. Если нечем станет приращивать «внутренний театр», начнет увеличиваться и тоска зеленая, русская тоска одинокого путника среди пустынной равнины… Хотя что-то в нежности «внутреннего театра» надежно свидетельствует о его неистребимости. «Нежного слабей жестокий» – пушкинская фраза. Из «Пира во время чумы».

На наш век хватит, да… А потом?

И потом тоже что-нибудь да будет.

(– Георгий Александрович, а хорошие зрители вам разве не нужны?)

2008

Да, странное животное

«Человек – животное довольно странное. Нет, навряд ли оно произошло от обезьяны, – заметил в одном рассказе мрачный остроумец Зощенко. – Старик Дарвин в этом вопросе пожалуй что ошибся. Очень уж у человека поведение – как бы это сказать – чисто человеческое. Никакого сходства с животным миром…»

И дальше Зощенко преуморительно живописал, как возле кабинета врача больные стали хвастаться своими болезнями, споря, у кого они серьезней. Нет никакого сомнения, что писатель лишь слегка смонтировал и преувеличил несомненную действительность. Да, человек – это странное животное. На то, чтобы понять его хотя бы отчасти, могут уйти годы. И притом с неочевидной пользой.

Я хожу сейчас иногда в спортзал, где есть к тому же небольшой бассейн с гидромассажными установками. Когда бассейн только начал действовать, я обратила внимание на огромное объявление на его задней зеркальной стенке, напечатанное самыми крупными для компьютерных возможностей буквами. Объявление обеспокоенно провозглашало, что здесь, в этом месте, находится не гидромассаж, а противоток и к нему, противотоку, призванному очищать воду бассейна, прислоняться не надо и его использовать как гидромассаж вредно для здоровья.

Спиной к объявлению, прислонившись к противотоку, мило стояли две фигуры.

С тех пор, когда бы я ни пришла в бассейн, не было случая, чтоб возле этого злосчастного объявления насчет противотока кто-нибудь бы не стоял. И я все гадаю: они просто вообще ничего не читают, в том числе не читают объявлений, или со всей нашей р-русской удалью говорят себе: эхма, горе не беда! Волк не выдаст, свинья не съест! Дайка встану-ка я в этот противоток, как будто он гидромассаж, – авось вывезет нелегкая…

Или вот еще черточка: однажды я попала к знаменитым Агурским водопадам возле Сочи. Шла я снизу, поднимаясь по пешеходной тропе, а горное озеро с радужным водопадом и маленькой харчевней располагалось выше. Никаких указателей не было.

– До водопада далеко? – пытала я людей, спускающихся сверху, стало быть идущих от водопада.

Я опросила человек двадцать.

Все эти люди дали мне ответы, не имеющие никакого отношения ни друг к другу, ни к действительности.

«Ой, еще далеко». «Скоро будет». «Километров пять». «Наверное, полчаса». «Метров восемьсот». «Часа два идти». «Тут близко». «Долго, минут двадцать»… Вот тогда я и смекнула, что с любыми утверждениями человеков да и с ними самими надо быть поосторожнее. Животные – те, в общем, строго целесообразны. А вот зачем и почему человек говорит то или се – поди пойми.

Сидели мы тут милой обывательской компанией, справляя день рождения товарища. Разговаривали мы, как это ни странно, не о юбилее Газпрома, добыче цветных металлов и повышении валового национального продукта, а о том о сем. Кости знакомым перемывали. От знакомых отдаленных перешли к знакомым близким, которых по ТВ показывают. Погуторили, что Николя Саркози крутой шустрик и это забавно, что, став президентом Франции, он тут же развелся, а не стал на потеху всему миру изображать навроде Клинтонов чудесную семейную жизнь. Что Фидель Кастро, на которого было совершено 600 покушений, это, конечно, что-то сверхъестественное. А про что нам было говорить? Про своих же политических героев не поговоришь ничего человеческого – они не женятся, не разводятся, на них не бывает покушений, они даже не болеют ничем.

И вдруг один дотоле мирный обыватель ни с того ни с сего как завопит: а мне, говорит, плевать, говорит, на вашего Кастро, плевать на вашего Саркози, и вообще на все плевать. Я, говорит, по телевизору смотрю только автогонки, а если появляется там какая-то голова, я в эту голову немедленно плюю…

Ну, мы так немножко поежились внутренне, но ничего не сказали. Человек он вообще неплохой, только психованный, и не поймешь, зачем он как ужаленный все это провопил. Если кому-то на что-то наплевать, это означает крайнюю степень равнодушия, безразличия. А тут человеку плевать – а он вопит.

Нет, странное животное. Прав Зощенко – навряд ли оно произошло от обезьяны.

Па-де-де

Три маленькие пьесы для добродушного театра

Па-де-де № 1

Развод по-петербуржски

Действующие лица

ЛЮСЯ ВАРУХИНА

САША ЛЯМЧИК, ее давний друг

Действие происходит весной, когда в Санкт-Петербурге по ночам разводят мосты.

Квартира Люси Варухиной. В ее комнате прибрано, и на столе – приметы ожидания гостей: закуска, бутылочка. ЛЮСЯ ВАРУХИНА, энергичная женщина средних лет, нервно ходит по комнате и нещадно дымит.

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ (истошно). Лю-юся!

ЛЮСЯ (подходя к двери). Что, мама? Что еще?

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Костя опять ест! Весь рассольник съел!

ЛЮСЯ. Мама, я вас прошу, дайте мне покой. Я человека жду, понимаете? Ложитесь спать, мама, пусть Костя ест сколько влезет. В конце концов, это мой муж.

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Муж! Не было мужа, и это не муж.

ЛЮСЯ. Начинается, господи ты боже мой…

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Лю-ю-юся!

ЛЮСЯ. Что, мама?

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. У Кати завтра физкультура! Ты форму ей положила?

ЛЮСЯ. Утром положу, мама, утром.

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Ну, конечно. Как на охоту идти – так и собак кормить.

ЛЮСЯ. Мама, иди спать.

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Да, с вами уснешь. Вечным сном.

Звонок в дверь. Люся бросается и приводит САШУ ЛЯМЧИКА, понурого мужчину в джинсовом костюме не первой молодости и свежести – что в равной мере относится и к костюму, и к мужчине.

ЛЮСЯ. Сашенька, милый (целует его), давай, тут раздевайся, а то у меня сам знаешь – все заминировано. Мать орет весь вечер.

Саша покорно и на редкость печально снимает ботинки.

ЛЮСЯ. Я уж тебя жду, жду, на нервах вся… Вот, возьми мои тапочки.

Саша надевает маленькие, совсем не подходящие ему по размеру шлепанцы.

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Лю-ю-юся!

ЛЮСЯ. Мама, хватит!

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Ну что, Лямчик развелся?

ЛЮСЯ. Уйди, сорока-ворона! Телевизор отберу!

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Руки коротки!

ЛЮСЯ. Мама!

Саша садится к столу и кивает головой, будто с чем-то соглашаясь.

ЛЮСЯ. Ну, золотой мой, сейчас выпьем, давай… (Быстро и ловко разливает.)… все, все, понеслись… (После естественной паузы.) Ну, что? Бери, бери, холодец, оливье, давай, кушай… Ну, что?

САША. Развелись.

Люся горестно вскрикивает.

САША. Днем. В три часа.

ЛЮСЯ. А где же ты ходил с трех часов?

САША. Так.

ЛЮСЯ. А она что?

САША. Что – она? Чертова кукла. Улыбается. Я, говорит, на вас, Александр Сергеевич, зла не держу. Расстанемся друзьями. Я, знаешь, Люся, смокинг взял напрокат и машину… «вольво». Подъехал к суду к этому, солнце светит, капает отовсюду… и она стоит, ручкой мне машет… Я белый шарф через плечо перекинул, шарф тоже взаймы взял – говорю, мне на выступление ехать, извини, что вырядился… а она говорит… а я думала, ты нарочно к разводу приоделся. Догадалась, тварь…

ЛЮСЯ. И вот ты сам виноват. Нечего было на москвичке жениться. Им только деньги нужны, больше ничего. У них там с детства счетчик в голове и все такое… А ты что – нищий музыкант, что с тебя взять. Я тебе как друг скажу – самый это дурной брак у тебя был, из всех пяти, что я знаю, – вот глупей не придумаешь. На москвичке жениться! И все хорошо, Саша, что хорошо кончается. Ты только кушай – холодец, оливье… рыбочка вот, видишь рыбочку? Я сама солила.

САША. Александр Лямчик – музыкант, импотент и пьяница – сегодня похоронил свой шестой брак.

ЛЮСЯ. Ура! (Перехватив мрачный взгляд Саши, осеклась.) Давай не чокаясь…

САША. Скоро буду в переходе играть…

ЛЮСЯ. Где?

САША. В переходе метро. Шапочку положу и начну лабать «Как упоительны в России вечера…». Отовсюду выгонят – и начну. «Две гитары за стеной жалобно завыли… Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, с голубыми ты глазами, моя ду-шеч-ка!» Граждане, не побрезгуйте, дайте бывшему гитаристу на хлеб и водку!

ЛЮСЯ. Саша, ты это брось. Тебя всюду зовут, всюду любят, ты и в театре играешь, и в кафе приличном играешь, и детей учишь… И я тебе скажу – ты еще найдешь свою дорогу. Светлый путь, да! Найдешь. И песни твои, которые ты сколько лет сочиняешь, все они пробьются. И пьешь ты не лучше других. Вполне прилично пьешь, то есть я хочу сказать – пьешь в границах. А про импотента, уж извини, – это все от бабы зависит. Я понимаю, как она тебя закомплексовала, гадюка!

САША. Ох, Люся моя дуся, что ты за человек, нет, ты не человек – ангел. Ты ангел, а она вот именно что гадюка – тощая, злющая… краси-и-ивая-я-я… Взял девочку – на работу пристроил, карьеру ей делал, а она пела-пела, попой вертела-вертела и довертелась. Лямчик ей ни к чему, Лямчик – пройденный этап. Мусор. Биоотходы. Эльвира отбывает в столицу! У Эльвиры большие планы на жизнь. Песни мои записала на кассету – в Москве небось будет раскручивать.

ЛЮСЯ. А это и ничего. Пусть. Ты прославишься, денежки покапают.

САША. Что-о? Да-а! Как бы не так! От Эльвиры моей покапают! Ага! Все сама заберет, а если стану рыпаться – еще и прирежет!

ЛЮСЯ. Господи, как же ты с такой жил… Да ты перекрестись обеими руками, что от нее избавился.

САША. Так и жил. Любил… Знаешь, как говорится – ночная кукушка дневную перекукует… Она, ну, давала жару, да…

ЛЮСЯ. Не знаю, чего там куковать. Тощая, чернявая, вся как лещ – из костей… Вкус у тебя, Саша, так себе – на баб, я имею в виду. Такой ты мяклый, добрый, как бублик, – а тянет тебя на подлючих баб. Что Ленка твоя – прости господи, что Верушка-поблядушка… Одна Маринка была человеком, так ты же ее и бросил ради этой Эльвиры. Вот у тебя и песни такие грустные потому. Пришла-ушла, любила-забыла. Тра-ла-ла… где же весна.

САША. Чего ты дразнишься? Когда это я пел «ушла-пришла»? Ты считаешь, я что – Игорь Николаев? Полная бездарность, да? Ты так считаешь? (Встает, нелепо ходит в шлепанцах.) Так и скажи, правду скажи, что я Игорь Николаев, помойное ведро и мыльный пузырь! А то все подругу дорогую из себя строишь!

ЛЮСЯ. Ты сдурел совсем? Ладно, я понимаю, день такой… Садись, что скачешь, как… страус. Сам знаешь, что глупость сказал. Прекрасно знаешь, кто с тобой двадцать лет носился. И кто в долг давал. И концерты кто устраивал, когда вся ваша «шизгара» была в подполье. И кто в больницу к тебе три месяца ходил, когда ты пьяный разбился. Я ходила, я давала, я устраивала.

САША. Ты, Люся, ты… я ничего, я так. Только, знаешь, насчет вкуса – я тоже могу сказать… Тоже, знаешь, муж твой… странный человек. Мне совсем не нравится. Такой высокомерный, и бормочет, бормочет не разбери чего. И такой урод! Не знаю, как ты с ним… Нет, Катя чудесная девочка, но Костя твой – извини. Извини. Не представляю даже – как это ты, живая, веселая, – и с таким чудищем, извини…

ЛЮСЯ. Костя – мой муж. Точка. Больше мы с тобой ничего обсуждать не будем. Это судьба. Моя судьба. Моя семья.

САША. Я понимаю и замолкаю. Очень торжественно. «Моя судьба». Да какая там судьба, Люсь? Повесила камень себе на шею и таскаешь. Работаешь, тянешь воз, кормишь этого урода. Он уже лет десять ничего не делает, вообще ничего. Гнала бы ты его, а? Пока не поздно. Сейчас еще могла бы найти кого-нибудь. Я удивляюсь, вот люди как сладко устраиваются – садятся другим на шею и ножки врозь. А ты знай свое – «мой муж, и точка».

ЛЮСЯ. Костя – отец моей дочери.

САША. Люсь, ну хватит, а. И ты знаешь, и я знаю, какой он отец. Душить таких отцов надо еще в колыбели. Помню, явление Христа народу – как он на твоем дне рождения вышел в грязном халате, тапки на босу ногу, вообще антисанитария! Обвел всех взглядом, хмыкнул, как Мефистофель, – и скрылся в пещере. Что он там делает годами в своей комнатенке? Спит, что ли?

ЛЮСЯ. Костя – талантливый человек. Он пишет.

САША. Что он пишет? Кто это видел? Нет, он рехнулся, давно, его лечить надо.

Люся внезапно начинает рыдать.

САША. Люся, ради бога! Люсенька, прости!

Люся рыдает в голос, басом.

САША (плещет ей в лицо минеральной водой). Люська, отбой! Все! Все, я сказал! Сегодня я должен реветь, а потом твоя очередь!

ЛЮСЯ. Сейчас, Саша. Сейчас. Сашенька, если бы ты знал, как я живу! Как я живу! Что это за жизнь! За что такая жизнь! Саш, ведь я… по женской части никогда не была счастлива. Ведь мы с Костей… вот когда Катю зачинали… вот это последний раз у нас и было…

САША (пораженный громом). Пятнадцать лет назад??!!

ЛЮСЯ. Мне с ним сразу… как-то не очень… а потом все хуже и хуже. А он такого высокого мнения о себе, ему ничего нельзя сказать… а потом он как-то одичал, реформы его совсем подкосили в смысле психики. Из школы он давно уволился, потому что ученики очень жаловались, что совсем непонятно и что учитель заговаривается, а предмет важный – история все-таки… он тогда решил книгу писать и вот засел в своей конуре и не выходит почти. Ест по ночам. Мама ругается. Катя плачет, ей стыдно… Я работаю на износ. Саша, ведь я сберегла свой домик, свой уголок, свой маленький Дом культуры имени когда-то Якова Свердлова, а теперь – Дом культуры «Светлячок», и в аренду сдаю всего двести метров, и все кружки сохранила! У меня триста ребятишек учится! Я и в мэрию, я и к спонсорам, я и в газеты, и вот – крутится, вертится, кипит мое дело. Я на работе человек. Прихожу домой – я никто, ничто и звать никак.

САША. Люсенька, ты что – пятнадцать лет… без никого?

ЛЮСЯ. Нет, было десять лет назад, но там получилось грустно, и пять лет назад, недолго, один месяц, когда в отпуске была.

САША. Я не знал. Я думал, ты такая… бойкая, столько знакомых… Людмила Варухина, Дом культуры «Светлячок»! Полгорода тебя знает.

ЛЮСЯ. Толку-то что? Ой, Саша, я не умею… не знаю, как, что… боюсь. Всего боюсь. И потом – я некрасивая.

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Лю-ю-юся! Костя ест тушеную капусту! Все съедено! Я завтра уезжаю!

Люся опять начинает рыдать.

САША. Люська, не смей. (В сторону голоса.) Алевтина Игоревна! У нас разговор серьезный! Пусть Костя кушает!

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. А ты развелся?

САША. Сегодня развелся. (Трясет и гладит Люсю, чтоб она успокоилась.)

ГОЛОС (удовлетворенно). А я что тебе говорила?

САША. Вы молодец, Алевтина Игоревна. Вы мой домашний Нострадамус!

ГОЛОС. Да уж настрадалась, настрадалась… Смотри, Лямчик, скоро двенадцать – не опоздай на мосты. Мосты в два разводят!

САША. Спасибо! Я в курсе!

ЛЮСЯ. Это каждый день крики. Каждый день!

САША. Люсь, давай выпьем. У меня тоже с собой припасено… давай. (Хлопочет.) За нашу и вашу свободу!

ЛЮСЯ. Ты кушай… холодец, рыбочку… Ты ничего не кушаешь!

САША. Я кушаю. И ты кушай.

ЛЮСЯ. Куда мне кушать. Разъелась от нервов, как индейка.

САША. Нет, ты очень похудела в последнее время. И похорошела.

ЛЮСЯ. Я? Да я уже и на женщину стала не похожа. Хожу как солдат, говорю басом. Платья как-то криво сидят… А люди меня уважают – как настоящего солдата, который не подведет в бою. Господи, как я умела любить! Как хотела любить! Почему ты не дал мне любви! (Топает ногой.) Хочу любви! Хочу быть возлюбленной!

САША (несколько испуганно). Ну и будет. Все будет. Ты потерпи.

ЛЮСЯ. Что будет? Ничего не будет. Ладно, ты меня прости, что я так тебя гружу.

САША. Я твой друг. Грузи меня, грузи! А на что нужны еще друзья!

ЛЮСЯ. Хотела тебя поддержать, а сама расклеилась.

САША. А, бывает. Нормально, хорошо…

ЛЮСЯ. Я ремонт сделаю в «Светлячке», у себя не сделаю, а для людей сделаю… Спортивный зал открою. Клянусь, открою! Если бы я сейчас умерла! Если бы умерла! Сколько бы людей за моим гробом шло! А эти… правильно говорил Иисус Христос: и враги человеку – кто? Домашние его. Притаились, жабы… молчат… Споем тихонечко? (Запевает.) Льет ли теплый дождь, падает ли снег…

САША. Я в подъезде возле дома твоего стою…

ЛЮСЯ. Жду, что ты придешь…

САША. А быть может – нет…

ЛЮСЯ И САША. Стоит мне тебя увидеть – ОО! – как я счастлив…

Самозабвенно исполняют сию бессмертную песенку. Допели и смеются.

САША. Люська, какая жалость, что я на тебе не женился!

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Концерт окончен?

ЛЮСЯ. Женился на мне – ты? Да ты никогда и не смотрел на меня… так.

САША. Исключительно по глупости. И потом, ты меня никак не поощряла. Мужчин надо провоцировать, заманивать в сети. А ты все училась, училась, все такая сурьезная была. А я – человек несерьезный. Музыкант, блям-блям, дурачок. Вот и просвистел я свою жизнь, Люсенька, – ни жены, ни детей, живопырка однокомнатная у черта на рогах и – сколько поработаю, столько и поем. Пока не свалился. А ведь могу и свалиться, и что тогда? А тогда одна надежда – верный друг, боевой товарищ Люська и в больничку ко мне придет, и похоронит, если надо, и оградку сделает… Так, значит, ты и есть моя настоящая жена, понимаешь? А все остальное было – наваждение, мираж, колебание воздуха! Шесть жен, а! Не считая прочих заблуждений… Последнюю мою сучку загс проштамповал уже в графу «дети» – больше в паспорте места не было! Понимаешь, Люся, мужчина обязан управлять своим… вот этим местом. Не буду называть, из уважения к Дому культуры «Светлячок», каким, но ты понимаешь. А у меня получилось, что не я его, а он меня вел. И все не туда. Надо было стараться, пробиваться, заявлять о себе – а я бутылочку в зубы, женушку очередную на коленки – и пошло-поехало, и плевать, и вейся, веревочка! «Ой вы, кони, залетные, слышен смех с облучка! Гимназистки румяные! От мороза чуть пьяные! Грациозно сбивают! Рыхлый снег с каблучка…»

ЛЮСЯ. Ты – чистый, легкий человек… Ты мне всегда нравился, Саш, но ты же пришел после армии к нам, в Институт культуры, на третий курс и женат был – второй раз. Уже тогда! Как тебе удалось в двадцать один год – второй раз! Саша, ты ходок. Это навсегда, это не пройдет. Так что я сразу тебя – ну, отмела в уме… Ты рыбочку совсем не кушал…

САША. Ты сама – моя рыбочка. Ры-боч-ка! Выпьем. Я – твой верный рыб. Нам нужна родная стихия – и вот она, прозрачна и бледна! Лейся, песня, на просторе! Не горюй, не плачь, жена-а! (Обнимает Люсю.) Какая ты… горячая…

ЛЮСЯ. Саша…

САША. А мосты развели. Развелись наши мосты… Помнишь песенку…

ЛЮСЯ. Помню.

САША. Споем?

САША и ЛЮСЯ поют:

Лишь стоит далеким звездам

В небе ночном засветиться,

Одна половинка моста

Шепчет – давай разводиться…

Ах, мосты, мосты, мосты,

Людям служите привычно,

Но никто не знает вашей жизни личной!

Вздохнули вдвоем упруго

Над пробегающей льдиной,

И вот уже друг от друга

Прочь разошлись половины…

Ах, мосты, мосты, мосты,

Людям служите привычно,

Но никто не знает вашей жизни личной!

Но стали такси и люди

У переправы толпиться.

Вздохнули мосты: ну, будет.

Видно, придется сходиться…

Ах, мосты, мосты, мосты,

Людям служите привычно,

Но никто не знает вашей жизни личной[3]!

ЛЮСЯ. Какие у тебя были чудесные песенки… И будут, и будут, тебе еще до пятидесяти ого-го! А сколько сделано…

САША. Ничего, моя Люсечка, не сделано… а, черт с ним… (Целует Люсю в шею.) А что тут у нас? Тут норка? Там живет ежик? Да?

ЛЮСЯ. Ой…

САША. Я никуда не ухожу… Мосты развели, я развелся, я теперь свободный человек…

ЛЮСЯ. Ой…

САША. Люся, ты – прекрасная женщина, ты – печка, ты – яблоня… Ты мой душистый стог сена… Я хочу зарыться в тебя… Люся…

Свет милосердно гаснет.

Рассвет. Люся и Саша спят. Люся вдруг резко садится на кровати.

ЛЮСЯ. Что? Сколько времени… (Взгляд ее падает на спящего Сашу.) А-А-А! (Люся зажимает себе рот рукой и вспоминает происшедшее ночью.) Мама дорогая! О-о-о. Что теперь делать. Шесть часов. Через час все встают. Я пропала. Какого черта! Двадцать лет дружили – и на тебе. О-о-о. Стыд какой. Сашка, Сашка, вставай, давай, просыпайся, аврал…

САША (просыпается и смотрит на Люсю без выражения лица. Потом удивляется). Люся? Люся? (Оглядывает обстановку.) Люся… Люся… О! Люся! Люся! Люся!

ЛЮСЯ. Тихо. Что Люся, Люся, разлюсился.

САША (укоризненно). Люся… Какая ночь!

ЛЮСЯ. Только молчи! Господи. Стыд какой. Друг называется. Двадцать лет дружили – и вот. Ну, как это называется?

САША. Секс.

ЛЮСЯ. Молчи! Кругом враги. Надо тебя вывести по-тихому.

САША. А завтрак? Кофе, круассаны… Поцелуй на дорожку… Люсь, что за дела… Мы не дети…

ЛЮСЯ. Там – мать. Там дочь. Там муж. Понимаешь? А тут – ты. Это кошмар.

САША. Это не кошмар. Это… дружеский визит. Кошмар – это пятнадцать лет без мужчины.

ЛЮСЯ. Ой, без мужчины! Не было мужчины, и ты не мужчина.

САША. Не согласен.

ЛЮСЯ. Нет, в этом смысле все было в порядке. Но есть другие смыслы.

САША (пытаясь обнять Люсю). А ну их, все эти смыслы…

ЛЮСЯ. Отлипни. Одевайся, быстро.

Саша, обиженный, одевается.

САША. Все гонят, все клянут… мучителей толпа… Носок один. Второго нет.

ЛЮСЯ. Ну, я не знаю, ищи.

САША. Нету носка.

ЛЮСЯ. Так пойдешь.

САША. Я не могу без носка. Нога замерзнет.

ЛЮСЯ. Тогда ищи!

САША. Нету!

ЛЮСЯ. Какого черта… Вон твой носок – на шкафу висит.

САША. Как он туда попал?

ЛЮСЯ. Так ты раздевался… в экстазе…

Саша и Люся захихикали.

ЛЮСЯ. Не стыдно – напоил девушку, пристал…

САША. А если у меня страсть запылала?

ЛЮСЯ. Знаю я, что у тебя запылало… Оно от огненной воды у тебя очень пылает.

САША. Не согласен. Я тобой увлекся. Поманило меня!

ЛЮСЯ. Я уже трезвая, так что не вкручивай. Давай уговор, как друзья: головой тряхнули и забыли. Совсем. Навсегда. Хорошо?

САША. Жалко…

ЛЮСЯ. Пошли, я тебя выведу… партизанскими тропами…

САША. Люся, дай щечку…

ЛЮСЯ. В другой раз.

САША. Суровая ты… Поехал, на свою холостяцкую квартирку. А там пусто и голодно… Может, зайдешь? Споем…

ЛЮСЯ. Когда мне по холостяцким квартиркам ходить? Я сутками на работе.

САША. А то заходи…

ЛЮСЯ (подумав). Нет. (Еще подумав.) Нет, все-таки нет. Не надо этого, Саша…

САША. Как скажешь, дорогая… (Задумчиво, в зрительный зал.) Вот ведь эти мосты, а? Каждый раз попадаю в историю… Идти некуда, ложишься где бог постлал – и пожалуйста…

ЛЮСЯ (задумчиво, в зрительный зал). Ладно, бывает… Только мечтать не надо. Десять лет назад тоже, помню, мосты развели, остался у меня один – а потом все глаза проплакала… Ох уж эти мосты…

Саша и Люся уходят.

ГОЛОС ИЗ-ЗА СТЕНЫ. Будет покой старому человеку? Будет или нет, я вас спрашиваю?!.. А Костя твой и чай весь ночью выпил – грел, грел чайник, шаркал по кухне, как таракан… Физкультуру Кате не забудь положить, мамаша! Побежала, на кривых ногах! А толку что с него, с козла разведенного… Говорила, предупреждала – мосты в два разводят, нет, сидят, ля-ля-ля, тополя, за двадцать лет не наговорились, водки не напились, тоже парочка, гусь и га-гарочка… Вот помру – каждый день меня будешь вспоминать, Людмила, вот попомни мое слово…

Конец первого па-де-де.

Па-де-де № 2

Список Шилкиных

Действующие лица

БОРИС ШИЛКИН

ЭВА ШИЛКИНА, урожденная Эва Шепальска, его жена

Действие происходит в загородном доме Шилкиных, зимой, в наши дни.

Зала в доме Шилкиных. БОРИС ПЕТРОВИЧ ШИЛКИН, солидный, строгий мужчина, в дорогом спортивном костюме и меховых тапочках, пьет чай и читает газету.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Генделевич зашатался, определенно зашатался. Зря Пауковский делает вид, что ничего не происходит. Это может повредить… Придется ехать в министерство на той неделе. Следует напоминать о себе, но не следует суетиться. Генделевич суетился – и что выиграл? Только новых врагов.

Входит ЭВА ШИЛКИНА, привлекательная женщина, немного ленивая и манерная в движениях. Она полька и говорит с легким акцентом.

ЭВА. Боричек, ты завтракал?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Да, милая, не стал тебя будить. Что-то мне зябко, барахлит котел, что ли? Скажи, чтоб посмотрели.

ЭВА. Так воскресенье, Боричек, Ольга Николаевна только завтра придет… Как я много спала… Ох, эта ваша полярная зима! Я так и не привыкла за пятнадцать лет…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Можно подумать, ты из Эфиопии приехала. Или в Польше и зима лучше?

ЭВА. Лучше… она такая мягкая, ласковая…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Умора вся эта провинциальная Европа. Я вот понимаю, на России можно умом тронуться. Есть от чего. Или там – Америка. Даже Китай. А то – под микроскопом страну не разглядеть, а гонору, а самомнения!

ЭВА. Как это говорится – мал золотник, да дорог. Велика фигура, да дура.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. И кто это – дура? Страна, в которой ты благоденствуешь, – дура?

ЭВА. Не мучай меня с утра. Я сказала просто так. Я не хочу спорить, милый. Слушай, этот новый крем, по-моему, дивный… Смотри, как кожа разгладилась!

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Смотри у меня – чтоб без русофобии в моем доме… Ты машину помыла?

ЭВА. Завтра помою…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Грязнуля… И сережку потеряла мою… знал бы – не дарил… Вот что ты за женщина!

ЭВА. Да, женщина, а ты как думаешь?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Я с тобой разучился думать… Знаешь, кажется, Генделевич зашатался.

ЭВА. Разве твоего департамента это касается?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Впрямую не касается, но есть косвенные обстоятельства. Некоторые гарантии, некоторые договоренности могут повиснуть в воздухе. Хорошего мало… Устал я от кадровой чехарды. Ничего прочного. Хоть бы годик без тревоги пожить, чтоб все сидели на своих местах… без мельтешни без этой. Опять в министерство ехать…

ЭВА. Когда?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. На вторник поеду. В понедельник они там все как собаки некормленые.

ЭВА. Боричек, ты сегодня хотел список составить, на юбилей. Надо уже определиться…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Хорошо, давай сейчас и напишем. Бери бумажку, пиши.

ЭВА. Вот… Значит, двадцать первого января…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Это какой день недели?

ЭВА. Четверг.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Ну, что ты. Какой четверг. Конечно, банкет в субботу, двадцать третьего, значит. Закажем зал в «Русской рыбе» – там прилично кормят. Гостей – человек пятьдесят. Это хорошо: пятьдесят на пятьдесят, на каждый мой год по гостю.

ЭВА. Итак, я пишу: номер один – Борис Петрович Шилкин. Номер два – Эва Шилкина, урожденная Шепальска.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Еще скажи: графиня Шепальска… У вас же там в Польше через одного – графы.

ЭВА. Через одного – графы, да, это ужасно. Куда лучше, когда через одного – алкоголики. Я шучу, не сердись, Бо-ричек…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Так, два человека есть.

ЭВА. Номер три – мама?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Зачем мама? Она больная старушка, куда ее тащить? Она и заговариваться стала, после инсульта. Нет, с мамой как-нибудь отдельно… Юбилей – это социальное мероприятие, деловое вообще-то.

ЭВА. Тогда номер три – твой сын Витек?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Ты что? У него сессия будет в разгаре. Пусть сидит в Москве, к чему это его дергать? Учится он хреново, нечего ему расслабляться. Сдаст сессию, приедет, тогда и отпразднуем.

ЭВА. Мамы не будет, сына не будет, а брат твой, Павел?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Что-о? Павел? Ты что – забыла? Я с ним второй год не разговариваю. Тоже мне, учитель жизни, народный трибун! Учить меня вздумал, как мне жить. Я ему враг, чиновник, крапивное семя, казнокрад. Он скоро мне джихад объявит, священную войну. Чтоб духу его не было на моем юбилее.

ЭВА. Надо было тогда одолжить ему, на ремонт, помнишь, он тогда и озлился… А человек он очень хороший, Боричек.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Ну, не было у меня свободных денег, я сказал – через полгода одолжу… И вот знаешь, родственникам одалживать – хуже нет. Потом ни денег, ни родственников.

ЭВА. А Таню позовем?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Какую Таню?

ЭВА. Езус Мария, твою первую жену, маму Витека…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Что еще за тени забытых предков? Я ее лет… лет пять в глаза не видел.

ЭВА. Но ты с ней двенадцать лет жил!

БОРИС ПЕТРОВИЧ (искренне удивлен). Ну и что?

ЭВА. Хорошее надгробное слово примерного мужа… Скоро ты и обо мне так скажешь: ну и что?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Я не понял – ты меня у Таньки отбила и хочешь ее теперь на банкет пригласить? Похвастаться, что ли? Покрасоваться?

ЭВА. Нет, мне как раз было бы тяжело ее видеть, и мне нечем хвастаться. Я просто думала, что на свое пятидесятилетие правильно звать родных, близких, тех, с кем прожил свою жизнь… Я бы так сделала. Но это твой банкет, я слушаю и повинуюсь. Кого мне писать дальше?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Так. Сам не приедет, мне он не по чину. Да он меня и не особо любит, ты знаешь. А вот Николай Сергеевич – это реально. Пиши: Ховрин с женой – хотя эта жена, господи, дура, набитая опилками, ну, тут ничего не поделаешь. Жен мы брали пятнадцать-двадцать лет назад, и не всем так повезло, как мне.

ЭВА. Правда, Боричек, правда, с этим я согласна…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Потом: ну, верхушку департамента пиши всю. Кулько, Магазеев, Аюпов, Нигматуллин, Руммель, Эйделькинд, Четырская – Четырская одна, без мужа, – потом Петров и Карманников.

ЭВА. Ты же Петрова не переносишь…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Поэтому и зову.

ЭВА. Не понимаю… На свой день рождения – зачем звать неприятных людей?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. А что ты вообще понимаешь? Ты – асоциальный элемент. Живешь всю жизнь на моей шее, как у Христа за пазухой.

ЭВА. Не такой уж я асоциальный элемент… Я пытаюсь… В этом году три книги перевела… Не слишком тут много работы для меня, Боричек…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Да я что, я доволен. Сиди дома, я согласен. Нужды нет никакой тебе работать, графиня Шепальска.

ЭВА. Олега Викторовича пишем?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Да, обязательно. Он меня, слава богу, с того света вытащил. Гениальный врач, очень приличный человек, остроумный, и – завотделением, в его-то годы. Пишем обязательно.

ЭВА. Слава богу, хоть одного приличного человека нашел. А ты никого не хочешь позвать из молодости, из университета или из лаборатории? Я помню, эта пара… Маша и Ваня… как они нам помогали, ключи от квартир и дач доставали, когда мы… ну, когда был наш маленький пожар? У вас же такая дружная была компания. Я хоть уже вас на закате застала, но помню – так весело было… Песни, танцы, КВН, капустники… Я тогда и Россию полюбила по-настоящему – за безумие, за бескорыстие, за этот… размах, да…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Разошлись мы все, Эва. Распались. Получилось, каждому – свое…

ЭВА. Не говори этих слов! Ты знаешь, что это за слова для Польши!..

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Прости… Да, жили мы неплохо, бедно, весело… я вспоминаю с удовольствием. Но, Эвочка, звать сейчас абсолютно некого. Нас разметало по полной программе. Уже и покойники есть, и эмигрантов полно, и алкашей безнадежных… Кое-кто в Москве, они вряд ли приедут… Бабы? Безмужних опасно приглашать – начнутся истерики, а которые замужем – я их мужей не знаю, может, совсем люмпены… Вот, можно Сергейчика позвать, он с пути сбился, в артисты пошел, мне говорили – он заслуженный, большие роли в театре играет, зашился… Хотя эти зашитые – вот хуже нет в компании… Нет, Эва, тут глухо. Надо, знаешь вот, пиши, надо этого журналиста, из «Ленправды», позвать, который интервью у меня брал. Он такой юркий, хитрый – далеко пойдет. Фамилия, кажется, типа Казинец… или Калинец…

ЭВА. Какая «Ленправда», Боричек? Ты имеешь в виду газету «Санкт-Петербургские ведомости»?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Да не один хрен, что ли? Так-так. Ну, пиши: херр Хельмут Айнсдорф, с супругой.

ЭВА. Ты приглашаешь Айнсдорфа?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. А как же.

ЭВА. Странно как-то. Ничего ты не боишься. Насколько я понимаю, ты получил от Айнсдорфа…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Да, я получил от Айнсдорфа. И мы построили наконец бассейн, ты купила себе машину, и, если я не ошибаюсь, кое-что ушло твоим польским родственничкам, так что бывший краковский горком тоже порезвился на мой счет. Эта сделка была выгодна всем: город получил прекрасное оборудование немецкого качества, херр Айнсдорф – контракт на пять лет, что для него полное спасение в условиях экономического спада в его Дойчланде, я – взял свое вознаграждение. Где несчастные, обездоленные? Где вдовы и сироты? Кого я ограбил, а?

ЭВА. А если ты попадешься?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Нет. Не попадусь. Попадаются по глупости и по жадности, а я не глуп и не жаден. Никаких долбаных вилл в Испании, миллионных счетов в Швейцарии, никакого беспредела. Все тихо, аккуратно, интеллигентно. Курочка по зернышку клюет. Что это ты надулась, а?

ЭВА. Про моих родственников ты даже… никаких идей, что их тоже можно пригласить… они нас принимали, ласкали… На кооператив тогда – они нам одолжили, да! И мама так тебя любила, защищала – всегда…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Вот только мне сейчас не хватало краковского горкома партии! Графьев Шепальских! Деда твоего, ветерана Армии Людовой, с партизанскими рассказами, папашу – урожденного марксиста и маму – романистку из несчастной жизни великого польского народа. Полный набор шизофрении – пусть все любуются на пышное приданое моей польской жены.

ЭВА. Снег пошел… Какой крупный снег… Сейчас прилетит Снежная крулева… Я все слушаю тебя, Боричек, и думаю: почему я тебя слушаю? Что со мной? Заколдовал меня, что ли, кто-нибудь? Я была чистая девочка, я любила тебя. Теперь я тебя совсем не люблю, Боричек. Я привыкла к тебе, и мне всегда надо было кого-нибудь слушаться, и я… не умею все время зарабатывать на жизнь, я слабая… мне надо при… при… как это по-русски? Прибежать? Нет, приобнять? Прилечь… пригодиться… привлечь… а! при-сло-ниться, да. Но это как-то совсем неинтересно получилось… Я надеялась долго… я не люблю ссориться… но… Что это за список, Боричек? Это – большое дерьмо, этот список. И эта твоя жизнь, такая, как сейчас есть и как ты ее хочешь видеть.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Не понял… Я не понял, Эва, ты что говоришь?

ЭВА. Я говорю, что список, который ты мне продиктовал, – дерьмо.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Нет, до этого, ты там щебетала что-то про люблю – не люблю.

ЭВА. Я тебя не люблю.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Давно?

ЭВА. Давно, да…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. И продолжаешь со мной жить?

ЭВА. Продолжаю, да…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. И что значит вся эта театральщина тогда, если ты живешь со мной, владеешь имуществом, спишь, и ничего не заметно – любишь, не любишь?

ЭВА. Наверное, это ничего не значит. Такая мелочь, правда? Когда-то ты из-за нее поломал себе жизнь, из-за этой мелочи – моей любви. А теперь для тебя важны все эти… рожи. Тебе пятьдесят лет, и вокруг тебя – одни рожи. Наглые, лживые, жадные рожи. И ты сам…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Я сам – рожа? Говори, договаривай…

ЭВА. Я шла замуж за другого человека. Этот человек был молодой и смелый, он ничего не возглавлял и смеялся над всякими начальниками. Да, я транжира, я люблю комфорт, я люблю деньги, но почему, Боричек, почему у вас обязательно – если деньги, так надо терять себя? Деньги – это нормально, они во всем мире есть, их можно иметь – и быть человеком. А у вас так не бывает.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Так. (Молчит.) Собирайся.

ЭВА. Куда?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Туда. К подружкам, к своим журналисткам, модельершам… Давай, живи у них, пока развод. Я не позволю! Ты меня унижать не будешь, паразитка! Сидит у меня на шее, тварь, и надо мной издевается! Господи, дома, выходной день, и нет покоя человеку. На работе война, и дома война. Хватит. Убирайся.

ЭВА (гордо). Пан желает развода? Пан получит свой развод. (Уходит.)

Борис Петрович один. Прошелся по комнате. Стукнул кулаком по столику.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Ну и что? Ну и разведусь. Сейчас не совок, на парткоме разбирать не будут… Карманников вообще пидер, а всем без разницы. Разведусь… Она думает, у нее там что-нибудь особенное, на женском месте? Польская дрянь. Господи, я ж ее ненавижу. Вот убил бы. Мог бы убить. Интересно, в самом деле, мог бы я ее убить? Не любит она меня, оказывается. Тварь, чистая тварь. Когда надо, любит! Когда что приспичит, так стелется! И хитрая какая. И, главное, морда у нее еще моложавая, еще может обольстить какого-нибудь лопуха русского. Отсудит у меня дачу и замуж выйдет. Нет, надо ее убить. Эва! Эва! Эва, черт тебя подери!

ЭВА (она переоделась в дорогу). Что вам угодно? Я собираюсь.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Да, это дело серьезное. Одних тряпок пять чемоданов. Накупила на мои деньги. На мои грязные деньги накупила, говорю, тряпок.

ЭВА. Я тебе все оставлю.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. На кой мне ляд твои обноски? Забирай. Потом снесешь в комиссионный, когда сядешь на мель. Ох ты, на какую ж ты мель сядешь без меня, графиня Шепальска.

ЭВА. Лучше голодать, чем жить с ничтожеством.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Ничтожество – это я?

ЭВА. Ты. Вор. Взяточник. Аферист.

Борис Петрович, издав короткое рычание, бросается на Эву и пытается ее придушить. Эве удается освободиться. Она бросается к камину и хватает чугунную кочергу.

ЭВА. Пся крев! Не подходи! Убью!

БОРИС ПЕТРОВИЧ (хватается за голову). Уходи, Эва. Не доводи до греха. Я правда убить тебя могу.

ЭВА. Езус Мария, как набросился. Ты как этот… кабан, вепрь, раненый зверь, да…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Эва, уходи.

ЭВА. Главное, чего ты завелся, я не понимаю. Я сказала что-то, так надо спорить, дискутировать, а ты сразу – развод, душить… Дикий русский мужчина.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Ты – дура, ты ничего не знаешь. Я не вор. У меня нормальный цивилизованный бизнес. Я использую свои возможности, вот и все. Я хороший работник, лучше многих. В моем департаменте все чисто, за три года ни одной проверки… Ты воров не видела, настоящих. А я видел, Эва.

ЭВА. Вот ничего себе схватил, а? Теперь что у меня на шее, интересно, будет? Тебе надо спортом заниматься, Боричек. У тебя много лишнего этого… темперамента.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Главное, достала ты меня ужасно. Ведь кругом враги, Эва, кругом. Ты говоришь – друзья, друзей позвать, а какие могут быть друзья, когда они на мою дачу посмотрят – и у них от злобы все нутро горит. Сейчас за рубль убить могут, а ты – друзья! Только семья, больше ничего. Ты, мама, сын… если бы брат не оказался советской сукой, я ему пожалуйста – зеленую бы улицу открыл. Пожалуйста! Разве я жадный? Честно скажи, в глаза мне посмотри – я жадный? Эва, было одно время, теперь другое время – я что, виноват в этом?

ЭВА. Вот у вас всегда – время, время… Может, и нет никакого времени. Только люди есть. А времени и нет… Я потому, что разволновалась за твой список… Никаких близких – ну, как это…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Хорошо, ладно, какие проблемы! Позовем маму, и Витьку позовем, и Татьяна пусть приходит, а, гори оно все! Ну, иди сюда…

Эва подходит к Борису Петровичу, они обнимаются.

ЭВА (плачет). Я так испугалась… куда я пойду, зима, холодно…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Неужели ушла бы?

ЭВА. Да, и ушла бы! Ты забыл про польскую гордость!

БОРИС ПЕТРОВИЧ. А вот ты не можешь свою польскую гордость куда-нибудь засунуть подальше?

ЭВА. А ты меня без моей гордости разлюбишь.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. А действительно, черт его знает… Эва… (Целует ее.) Пойдем?

ЭВА. Что, прямо сейчас?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Прямо сейчас, а чего ждать? Или что тебе надо, с Лехом Валенсой посоветоваться?

ЭВА. Может, после обеда?

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Начинается.

ЭВА. Да что начинается, ничего не начинается… Ты меня так расстроил, у меня нервы дрожат… Пообедаем и пойдем, честное слово.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Ладно, давай тогда по маленькой накатим за мир и дружбу между народами.

ЭВА. Давай накатим, Боричек… Только я что-нибудь сладкое…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Все-то тебя тянет на сладкое. Располнеешь скоро.

ЭВА. Глупости, Боричек, я всегда слежу за собой.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Растолстеешь, я с тобой разведусь и женюсь на модели. Чтоб два доска, два соска, посредине гвоздик.

ЭВА. Фи, Боричек, как ты огрубел там в своем департаменте…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Ну, еще накатим, графиня Шепальска?

ЭВА. Давай…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Песенку спой мне – ту, Вовки Москвина, про Вавилонскую башню.

ЭВА (поет).

А когда, а когда

Навсегда улеглись

В наших мудрых сердцах

Немудреные страсти,

Мы, как два муравья,

Создавать принялись

Вавилонскую башню

Семейного счастья.

А когда, а когда

После тягостных мук

Водрузилась она,

С виду неколебима, —

То, взойдя на нее,

Мы услышали вдруг,

Что на разных с тобой языках говорим мы…

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Слушай, Эвка, бери список на юбилей. Давай действительно Володю Москвина позовем – помнишь, мы одно время дружили.

ЭВА. Боричек, он три года как умер.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Ох ты, я не знал.

ЭВА. Я говорила тебе. (Становится у окна.)

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Значит, мимо головы пролетело. Ну, так давай посмотрим, кого еще звать. Ты думаешь, стоит маму тащить? Не знаю, не знаю. Старые люди – это, знаешь… старые люди. Потом, ты говоришь, Татьяна, бывшая моя… Тут тоже засада… придет еще с эдаким укоряющим лицом… Эва!

Эва молчит, плечи ее вздрагивают.

БОРИС ПЕТРОВИЧ. Эва! Ты что молчишь-помалкиваешь, а? Э-ва!

ЭВА молчит.

Конец второго па-де-де.

Па-де-де № 3

Не делайте бисквиты в плохом настроении

Действующие лица

РЕГИНА

МИСТЕР ИКС

Действие происходит в Петербурге, осенью.

Бар из простых, дешевых, столы деревянные. Вошедший МУЖЧИНА задумчиво и с удовольствием разглядывает ряды бутылок.

ГОЛОС БУФЕТЧИЦЫ. Мужчина, вы что хотели?

МУЖЧИНА (весело). Почему – хотели. Я и сейчас хочу.

Голос фыркает.

В баре заиграла музыка, запел Кай Метов, или Алена Апина, или еще кто, родимый и ужасный. Мужчина серьезно читает меню.

МУЖЧИНА (буфетчице). Значит, так, родная… коньячку… сто пятьдесят… ну, и лимончика. Есть лимончик?

ГОЛОС БУФЕТЧИЦЫ (игриво). Только для вас.

РЕГИНА, эффектная, немолодая, с лицом итальянской трагической актрисы, в черном пальто, ярко накрашенная, – вошла в бар, отрешенно глянула кругом, присела в углу. Закурила.

Мужчина заметил ее, покумекал, взял свой заказ и решился подойти.

МУЖЧИНА. Простите, у вас не занято?

РЕГИНА. Вы прекрасно видите, что нет.

МУЖЧИНА. Может, вы кого ждете.

РЕГИНА. Я уже всего дождалась.

МУЖЧИНА. Мне показалось, у вас беспокойство в глазах.

РЕГИНА. Не стоит так внимательно смотреть в мои глаза.

МУЖЧИНА. Что, думаете, я пропаду?

ЖЕНЩИНА. Думаю, да.

МУЖЧИНА. А точно, в вас есть что-то… Вы, наверное, обладаете сверхъестественными способностями?

РЕГИНА. Да я только сверхъестественными способностями и обладаю. Естественные все отсохли.

МУЖЧИНА. Здесь неплохо, правда?

РЕГИНА. Это самая грязная забегаловка во всем районе. Никогда не вытряхивают пепельницы. У буфетчицы есть сын. Он часто сидит и читает. Зачем он читает? Брось эти глупости, мальчик.

МУЖЧИНА. А мне как-то понравилось. Просто у меня – хорошее настроение. Можно, извините, я вас угощу?

РЕГИНА. Можно. Я пью коньяк.

МУЖЧИНА. Вот, хорошо! А то я однажды так попал. Так возмущалась женщина – думаете, я хуже вас? Думаете, я заплатить не могу за себя? Унизить меня хотите? Оказалось – феминистка. О господи. Еще тоже, мало нам головной боли, да?

РЕГИНА. Я уважаю светлые идеалы феминизма, но совершенно не собираюсь воплощать их в жизнь. Я решительно всем разрешаю за себя платить. Мужчины меня погубили, так пусть хоть чуток потратятся.

МУЖЧИНА. Минуточку… я коньячок… тема такая интересная…

Слышно (но не видно), как вошла шумная компания, в подпитии и преддверии скандала.

МУЖЧИНА. Прошу! За наше знакомство! Меня зовут…

ЖЕНЩИНА. Нет. Не надо. Я буду звать вас мистер Икс.

МУЖЧИНА. Пусть я буду мистер Икс. А вы?

РЕГИНА. Меня зовут Регина.

МУЖЧИНА. Регина. Значит, королева.

РЕГИНА. Женщины с экзотическими именами редко бывают счастливы.

МУЖЧИНА. Вот вы сказали – мужчины меня погубили. Как это они вас погубили? Не заметно, что вы погибшая.

РЕГИНА. Как погубили? Вы разве не знаете, как это бывает? Вы сами-то что, никого не губили? А в юности? Какая-нибудь девушка разве не съела из-за вас свою аптечку? А потом ее привезли в дурдом. А когда привезли, она увидела на полу зеленых червячков, сняла туфельку и ну их бить и приговаривать: а еще больница, называется! Развели всякую дрянь на полу! (Хохочет.)

МИСТЕР ИКС (сочувственно). Это, наверное, с вами так было?

РЕГИНА. Было, не было, со мной, не со мной… не все ли равно. А ваша совесть, значит, совсем чиста?

Вошедшая компания что-то забузила. «Валя, я тебя умоляю, Валя! – пищала женщина. – Ты, давай, полегче, давай». Разбили стакан.

МИСТЕР ИКС. Мне, знаете, сорок с большим гаком. Совсем-то чистой совести в таком возрасте, я думаю, не бывает. Вы знаете…

РЕГИНА. Конечно, знаю. Но ваши жалкие тайны меня не волнуют.

МИСТЕР ИКС. А меня ваши тайны очень волнуют.

РЕГИНА. Я кажусь вам таинственной?

МИСТЕР ИКС. Да.

Компания побузила и стихла, как ветер. Наоборот, впали в благодушие, стали напевать.

РЕГИНА. Вы не находите, что мои серьги слишком крупны?

МИСТЕР ИКС. Нет, ничего.

РЕГИНА. А как я раскрашена! Это же вульгарно – так краситься. И ни к чему. Возраст-то не скроешь. Ведь это ужасно, когда женщина теряет чувство времени?

МИСТЕР ИКС. Ничего не вижу вульгарного. Просто вы хотите обратить на себя внимание. Это ваше право.

РЕГИНА. Отчего вы так доверчивы, мистер Икс?

МИСТЕР ИКС. Родился такой.

РЕГИНА. А вдруг я в сговоре с буфетчицей? Сейчас мы вам клофелинчику в коньячок, и привет. Проснетесь утром, голенький и холодненький, на сырой земле. Где деньги, где документы? У вчерашней чаровницы. Где чаровница? Ау.

МИСТЕР ИКС. Если вы так говорите, вряд ли сделаете.

РЕГИНА. Может, у меня на уме что похуже.

МИСТЕР ИКС. Совсем я вас не боюсь. Вы, Регина, никому не может принести вреда. Кроме себя.

РЕГИНА. А вы не просты, мистер Икс.

МИСТЕР ИКС. Я людей-то видел – перевидел всяких.

Скандальная компания взялась подпевать песне «Ах, какая женщина». Орут с надрывом и пьяным восторгом. Регина смотрит на них с ненавистью.

РЕГИНА. Уроды. Ну, мистер Икс, так я кто, по-вашему? Одинокая леди в поисках приключений?

МИСТЕР ИКС. Со мной какие могут быть приключения? Я человек мирный.

РЕГИНА. А я – нет. Я не мирный человек.

Регина, в строгом черном платье, стоит одна на пустой сцене в луче прожектора. В зале один человек – мистер Икс, неотрывно глядящий на нее. Такой театр одной актрисы.

РЕГИНА. Я, знаете, кому завидую? Святым и преступникам. Потому, что они решились. Понимаете? Они решились пойти – одни вверх, другие вниз. Все равно, куда идешь, главное – смелость. А мы проживем всю жизнь, так и не узнав, на что мы способны. Может, я в душе выдающийся убийца. Если б я решилась хоть на крошечное убийство! Я сегодня видела кучу людей, которых бы с удовольствием прикончила. О, как бы все запрыгали вокруг меня – ангелы, черти, адвокаты, следователи, газетчики, все, все! А так я никому не интересна. Какая-то молекула. Старая, больная молекула.

Опять бар. Мистер Икс глядит на Регину сочувственно.

МИСТЕР ИКС. А вот… просто жить. Жить. В мире.

РЕГИНА. Я не умею просто жить. Я бы еще с вами выпила.

МИСТЕР ИКС. Ради бога! Конечно! (Отходит к буфету.)

ГОЛОС РЕБЕНКА. Мама!

ГОЛОС БУФЕТЧИЦЫ. Что тебе, детка?

ГОЛОС МАЛЬЧИКА. Смотри, тут у меня в учебнике нарисовано, какая хорошая планета – Юпитер. Какая большая… Я бы хотел туда.

РЕГИНА (глядя вслед мистеру Иксу). Нет, не глупый. Кажется, добрый. Но все равно идиот.

МИСТЕР ИКС. Я вижу, у вас плохое настроение. На душе тяжело. Расскажите мне, что случилось. С незнакомыми людьми легко разговаривать.

РЕГИНА. С людьми легко быть не может.

МИСТЕР ИКС. А вы кто по профессии?

РЕГИНА. По профессии я – никто. Такое профессиональное никто. А вы?

МИСТЕР ИКС. Я – кондитер. С большим стажем.

РЕГИНА. Кон-ди-тер? Вот это да. Как из детской книжки:

Жил-был кондитер грустный

На крохотном островке

И торт большой и вкусный

Весь день жевал в тоске…

МИСТЕР ИКС. Я – веселый кондитер. Я вообще-то сам не из Питера. Город Славск – знаете?

РЕГИНА. Понятия не имею.

МИСТЕР ИКС. Что вы, это сердце России.

РЕГИНА. Кой мне черт сердце России?

МИСТЕР ИКС. Какая вы нервная. Не люблю хвастаться, но я – знаменитый кондитер. Только что вышел в финал всероссийского конкурса. Буквально как раз сегодня. А финал завтра. Мне даже работу предложили тут, у вас… так что, может, сделаюсь я этим… петербуржцем.

РЕГИНА. У вас – конкурсы?

МИСТЕР ИКС. А как же! Я на бисквитах вышел. Я, может, первый в стране по бисквитам.

РЕГИНА. По бисквитам?

МИСТЕР ИКС. Да что вы как заколдованная! Вы что, не знаете, что такое бисквиты?

РЕГИНА. Что-то мне в последнее время было не до бисквитов.

МИСТЕР ИКС. Зря.

РЕГИНА. И что, эти ваши бисквиты помогают вам жить?

МИСТЕР ИКС. Конечно. Еще как помогают!

Мистер Икс на воображаемой кухне – в белом халате и колпаке.

МИСТЕР ИКС. Я и вас могу научить. Только сразу не получится. Продукты нужны самые простые – яйца, сахар, мука, – но важны последовательность и осторожность. И вдохновение, да! И есть один секрет: никогда, слышите? Никогда. Никогда не делайте бисквиты в плохом настроении. Они не взойдут! Не будет этой, знаете, нежности, легкости… воздуха. Ведь вот, скажем, яйца и мука. Они разной природы. Они в общем друг друга не хотят, скажем прямо. Их надо приручить, уговорить, уболтать… обмануть немножко. А настоящий кондитер – это фокусник, волшебник, милый обманщик! Короче, продукты надо заморочить, выбить из них это упрямство, эту их косность, нежелание мешаться друг с другом. И вот постепенно они начинают вам доверять. Они забывают о себе. Впадают в экстаз. Раз! И в огонь. И мгновение остановилось. Вы победили, и это бисквит.

Регина впечатлилась, но виду не показала.

РЕГИНА. Я не ем сладкого.

МИСТЕР ИКС. Хотите, я для вас сделаю бисквит? Самый лучший. Королевский! Бисквит «Регина»!

Компания в баре опять завыла дурными голосами.

РЕГИНА. Да уймитесь вы. Чтоб я больше слова этого не слышала. Чушь какая-то. Бред. Кондитер, продукты разной природы… Кстати, о бисквитах – это вы ко мне в гости собрались, бисквиты свои варить?

МИСТЕР ИКС. Нет, их не варят, их пекут.

РЕГИНА. И где вы собираетесь их печь?

МИСТЕР ИКС. Можно в духовке. Тут главное…

РЕГИНА. Тут главное, что в моей духовке.

МИСТЕР ИКС. Я вижу, вам грустно. Я не помешаю. Как вы захотите, так и будет. У меня, понимаете, тут в Питере – ну никогошеньки знакомых.

РЕГИНА. Мне грустно, да. Я живой человек, а не кондитер.

МИСТЕР ИКС. Я тоже человек живой. Это просто такая профессия.

РЕГИНА. Профессия – это уродство. Способ забыть о жизни. В раю не было профессий.

МИСТЕР ИКС. В раю, конечно, не было. Бог сам все за всех делал.

РЕГИНА. А как вы думаете, если его хорошенько попросить, может, он опять согласится?

МИСТЕР ИКС. А мы что будем делать? Я стану никому не нужен.

РЕГИНА. И бисквиты ваши будут не нужны.

МИСТЕР ИКС. Жалко.

РЕГИНА. Ничего не жалко! Вот эгоист. Из-за такой ерунды лишает человечество счастья.

МИСТЕР ИКС. Я так крупно не думаю.

РЕГИНА. Понимаю. Когда вам думать. У вас же – профессия. Мужчины так боятся жизни, что всегда выдумывают себе работу.

МИСТЕР ИКС. А как же! А жить на что, интересно?

РЕГИНА. А, пустяки. Бог денежек пошлет. Я вот не работаю, а живу. Да мне надо немного. Я ем мало, одежду сама шью, а коньяк мне мужчины покупают.

МИСТЕР ИКС. Хорошо вам живется.

РЕГИНА. Ну, будем осматривать мою духовку, мистер кондитер?

МИСТЕР ИКС. Регина! Вы – чудесная женщина, честное слово!

РЕГИНА. Чудеса только начинаются. Пойдемте скорее, а то я сдохну от этой музыки.

Регина и мистер Икс на улице. Хотят перейти дорогу, а машины не останавливаются. Регина машет руками, ругается.

РЕГИНА. Сволочи! Ублюдки! Русские свиньи! Уроды!

МИСТЕР ИКС. Региночка, золотая моя, тихо, тихо. Боже мой, дорогая моя, нельзя так орать.

РЕГИНА. Куда рветесь, кретины, – в могилу? (Плюет вслед машине.)

МИСТЕР ИКС. Тише, Региночка, это ужасно вредно – так кричать.

РЕГИНА (делает величественный жест). Вы видите, что это?

МИСТЕР ИКС. Да. Это – пешеходный переход.

РЕГИНА. Хоть одна сука остановилась, чтобы нас пропустить?

МИСТЕР ИКС. Нет. Ни одна сука не остановилась, чтоб нас пропустить.

РЕГИНА. А вы когда-нибудь видели, чтоб хоть одна сука остановилась на пешеходном переходе?

МИСТЕР ИКС. Много раз видел.

РЕГИНА. Ну, это, наверное, в городе Славск.

МИСТЕР ИКС. У нас-то, конечно, в этом смысле полный рай… Тридцать иномарок всего на город, у кого, все знают…

Регина и Мистер Икс заходят в магазин. Пустынно.

РЕГИНА. Ну, и что? Какого вы тут коньяка хотите, в этом, извините за выражение, магазине? Вы гляньте на эти рожи. Тут все фальшивое. Так они и надувают друг дружку всю дорогу. Этот коньяк фальшивый продаст, а тот бензин разбавленный нальет, а у того машина ворованная, так и живут.

МИСТЕР ИКС. Регина, вы теряете энергию. Спокойно. У меня свой метод.

Подходит к прилавку и глядит пристально, пронзительно и нежно невидимому продавцу в глаза.

МИСТЕР ИКС. Сынок, такое дело. Коньяк нужен, и жить хочется.

ГОЛОС ПРОДАВЦА. Возьмите водку… ливизовскую…

Регина аплодирует.

Регина и Мистер Икс поднимаются по лестнице.

МИСТЕР ИКС. Вот, раз мы с вами все купили для бисквита, я вам его попозже и сделаю, обязательно. А меня в гостинице «Север» поселили, ничего так, только шумно очень и тараканы…

РЕГИНА. Сшила черное пальто. Две недели сидела. Стильно, эффектно, бледное лицо, серебряные серьги… Каждый вечер замываю грязь. Потому что русские свиньи не убирают свои свинские улицы. Двадцать первый век, обратите внимание! Двадцать первый! Грязь как при царе Горохе.

МИСТЕР ИКС. Я вас умоляю не ругаться. Сколько энергии вы зря тратите! С ума сойти!

РЕГИНА. Да я сама русская свинья. Сейчас сами убедитесь.

Квартира Регины. Артистический беспорядок соединен со следами многолетней разрухи. Последствия протечек на потолке. Черные шторы. Много фотографий, искусственных цветов. Картины, куклы, маски. Афиша с изображением Регины и надписью: «Автор-исполнитель РЕГИНА МОРСКАЯ. Дом ученых, 18 апреля». Диван накрыт куском бархата. На столе клочки разных материй.

Мистер Икс ошеломлен.

МИСТЕР ИКС. Значит, вы тут и живете.

РЕГИНА. Что, удивлены? Снимайте пальто, бросайте где хотите. У меня вешалки нет.

Мистер Икс пристраивает пальто на диване, пытается расчистить уголок на столе, выкладывая покупки.

МИСТЕР ИКС. Да, жилище интересное. Регина Морская. (Нашел книгу на столе.) Вот оно что. Регина Морская. Это ваша книга? (Читает.) Стихи разных лет.

Регина достает две стопки, где-то завалявшиеся в книгах.

РЕГИНА. Да. Моя книга.

МИСТЕР ИКС. Так вы поэтесса?

РЕГИНА. Нет. Я бездарность. Я просто люблю писать стихи. Они плохие. Совсем.

МИСТЕР ИКС (открывает книгу наугад).

Глазами желтыми вновь осень смотрит вдаль,

Тягучий взгляд, больной и неотвязный.

Ей жаль всего, ей ничего не жаль,

И вдоль дорог уже желтеют вязы…

Почему плохие, совсем неплохие. Уже-желтеют как-то не очень, а так…

РЕГИНА. Помолчите, пожалуйста! Без вашей критики обойдусь!

МИСТЕР ИКС. Не буду. Я люблю стихи, вообще… Реги-ночка, а нельзя стопочки помыть? И пару бы тарелочек?

РЕГИНА. Водка убивает микробы. Тарелок нет и не будет.

Садится с трагическим видом на единственный стул.

МИСТЕР ИКС. Да я сам, сам, сидите, пожалуйста, отдыхайте…

Свет гаснет и зажигается – оказывается, что праздник удался. Мистер Икс накрыл чисто, умело. Парочка наша сидела в дыму и чаду, говорила мирно.

РЕГИНА. Столько талантов было! И пою, и танцую, и стихи пишу… А потом оказалось, что молодость и была талантом. И все прошло вместе с ней. Очнулась, когда за сорок перевалило, – ни семьи, ни профессии, ничего… Чему училась, все забыла. Кружок рисования веду, и то из милости дают.

МИСТЕР ИКС. Хорошая это водочка у вас, мягкая. У нас в Славске тоже хорошая водочка, особенно такая, называется «Березовая». Но я не злоупотребляю, нет, давно уж нет. У меня дом, сад большой. Жена умерла три года назад. Такая нелепость, молодая женщина, сгорела от рака в два месяца. Сын взрослый. Как я сегодня вышел, а! Делали торты, на скорость, ну, и на фантазию. Ничего, знай наших, мы из Славска! Этот пижон московский цукатов навалил, думал нас удивить. Ха-ха. Вот что я вам скажу. Ха-ха. А мы без цукатов, мы мармеладиком переложили, и давай бог здоровья…

РЕГИНА. Я не умею обыкновенно жить. Не понимаю, как заполнять минуты, часы, дни… У меня длинное огромное время, и оно тянется, тянется…

МИСТЕР ИКС. Такое хорошее настроение у меня! Наверное, месяца три не было такого настроения! Я вот у вас в Питере поселюсь, буду к вам в гости ходить, согласны? Регина Морская! Спойте мне, моя царица!

РЕГИНА (встает, покачиваясь, пересаживается за пианино). Вы меня напоили, я хожу с трудом. Пой ему. Сам пой, кондитер. Кондуктор… Ничего не помню. (Перебирает клавиши. Поет.)

Плывет пароходик

Невой-рекой,

Все мимо проходит,

А ты со мной.

Забавное «здрасьте!»,

Смешливый «привет!»,

Бумажное счастье —

Счастливый билет.

На солнечных зайцев

Гляжу в тоске,

Охоту смеяться

Держу в руке.

Забавное «здрасьте!»,

Смешливый «привет!».

Бумажное счастье,

Счастливый билет.

На палубе стыну,

Скрывая боль,

Куда ни прикину,

А в сумме ноль.

Забавное… а-а…

Смешливый… а-а…

Бумажное а-а…

Счастливый а-а…

Плывет пароходик

Невой-рекой.

Все мимо проходит,

А ты со мной.

Забавное «здрасьте!»,

Смешливый привет,

Бумажное счастье,

Счастливый билет[4].

МИСТЕР ИКС. Спасибо вам. Эх, какая вы женщина… как в сказке. Я песню эту не знаю. Я из культурной семьи, вы не думайте. Мама в кино работала, билетером.

Регина уронила голову на руки, плачет. Мистер Икс гладит ее по голове, спине, рукам, он удручен и тронут.

МИСТЕР ИКС. Что, что такое? Золотая моя!

РЕГИНА. Я вам нравлюсь?

МИСТЕР ИКС. Очень! Ужасно нравитесь!

РЕГИНА. Вы обещаете выполнить мою просьбу?

МИСТЕР ИКС. Обещаю. Хоть Луну с неба. Что хотите.

РЕГИНА. Вы не могли бы меня убить?

Мистер Икс огорошен.

РЕГИНА. Я прошу вас меня убить.

Мистер Икс молча мотает головой.

РЕГИНА. Я какая-то ошибка природы. Я даже никогда не была беременной. Я низачем, ни к чему, понимаете? Я хочу умереть и не могу сама. У меня все готово, смотрите – вот записка. Что никого не винить. Завещание, ну, тут подруге одной кое-что, немножко украшений есть, бусы жемчужные, настоящие. Мы все вытрем, все отпечатки пальцев, я приму снотворное, а вы включите духовку и пойдете себе. Никто не подумает на вас, никто не видел. Тем более записка. А вы доброе дело сделаете, вас Бог наградит. Вы же мне обещали!

МИСТЕР ИКС. Какое доброе дело, стыдно слушать. Вы что! Вы что! Я верующий человек!

РЕГИНА. Я вас прошу, умоляю, вы добрый, вы такой милый, послушайте, нет сил жить, и нет сил умереть…

Становится на колени, плачет. Испугался веселый кондитер.

РЕГИНА. Регина Морская! Какой вздор! Регина Морская! Надо же было выдумать, идиотка, я Женя, Женя Капустина, в Герцена училась… Я усну, вы уйдете, только духовку включить. Одной дурой будет меньше на свете. Целый день ходила сегодня, думала, решалась, пойми меня, добрый, хороший человек… Мне тут все противно, все ужасно противно, холодно… Не нужно меня совсем… Вот я таблеточку приму – и спать. Платье хорошее, чулки снять только. Я тут лягу, а тут записка. А мужья мои все разъехались, один в Израиль, другой в Америку… А вы на могилу приходите ко мне. Бисквиты свои птицам покрошите.

МИСТЕР ИКС. Хорошо. Я согласен.

РЕГИНА. Вы обещали.

МИСТЕР ИКС. Да. Я все сделаю.

Регина улеглась на диванчик, Мистер Икс пристроился рядом, гладит ее по лицу.

МИСТЕР ИКС. Спи, спи, дорогая моя.

РЕГИНА. Но ты обещал! Ты добрый… Только я не ем ничего сладкого. Я так мало ела… все только пью. Я ничего готовить не умею. (Засыпая.) Стихи, они говорят, за свой счет можно… напечатать… а у меня никакого своего счета… опоздала на продленку, такая гадина эта директорша… мне вчера пятьдесят два года, мама когда умерла, пятьдесят пять было всего… и зачем столько времени… а я просто засну…

МИСТЕР ИКС. Да, да, спи, Регина Морская, спи.

Регина уснула.

МИСТЕР ИКС. Что мне с вами делать, что делать! Женщины – это… Господи прости, смотрю и плачу… Кухня такая запущенная, надо помыть. (Засучивает рукава.) Ну, что, Илья Иванович, за работу. Этой судьбы нам не переменить, так хотя бы оставим в ней свой вкусный след. Регина моя морская, проснешься – помяни меня, не сердись… Да… напряженка вот оказалась с сексом в Питере, а я думал – вторая столица, они тут веселые, на все готовые… Вона… Опять сорвалось… Такое дело вроде простое, а как все сложно, господи ты боже мой…

Под бодрую музыку Мистер Икс занимается уборкой и приготовлением бисквита.

ГОЛОС (после шумной, торжественной музыки). А теперь – наш Гран-при. Для объявления итогов конкурса слово имеет… Степан Кузьмич Лурье!

ГОЛОС ЛУРЬЕ. Так-так… Волнуюсь… Итак: Гран-при Второго всероссийского конкурса на звание «Кондитер года» присужден… это лучший из лучших… это волшебник вкуса и магистр сладких наук… Илья Иванович Песков! Город Славск!

Фанфары.

Утро. Регина просыпается. Она долго кряхтит, стонет. Потом видит перед собою на столе бисквит, оставленный добрым кондитером. Пробует, ей нравится. Отколупывает кусочки. Берет визитную карточку.

РЕГИНА (читает). Илья Иванович Песков. О господи… Что это, кто это… Что вчера было – ничего не помню. Вроде я в бар зашла… а потом что? Ведь сколько раз говорила себе, говорила – не пей с утра, идиотка, не пей, не пей… О господи. (Жует бисквит.) Вкусно… А-а, тот мужчина в баре, а-а, что-то припоминаю… домой пошли… а потом что? странно. Первый раз с утра за сто лет – настроение ничего себе. Даже… хорошее. Господи, определенно – хорошее настроение. А почему – неизвестно. Всегда так, когда плохое настроение – все понятно почему, а когда хорошее – черт его знает с чего!

Конец

Примечания

1

Раша (англ.) – Россия.

2

О Черном театре я впервые услышала от режиссера Семена Спивака и благодарю его за точный художественный образ.

3

Стихи Владимира Москвина.

4

Стихи Владимира Москвина.

Content

Татьяна Москвина
Общая тетрадь

НЕ МОГУ МОЛЧАТЬ!

Истинные речи Тани Правдючки

Бешенство жира

ТВ своего счастья

Веселые огонечки, маленькие радости

Досуг для Бабосюк

Кодекс жлобства

Остров лысых

Нет денег – нет родины

Проект «Анафема»

Как Новая Россия снесла Новую Голландию

Американская шпана уделывает мир

Свинство по-французски

В русских проснулся дух воинственности

Кто съел зебру?

Газподин, помилуй!

Утерев слезу

ОСОБЕННОСТИ РУССКОГО УМА

Отечественные заметки

Наша Раша

Русь улетающая

Мальчик без штанов: новые приоритеты

Они хотят жить мудро

Ничего есть нельзя!

Мама выходит замуж

Русский культурный бунт девяностых, безобидный и безобразный

Под крышами Петербурга

Похвала плохому шоколаду

Демон Москва

Вольно!

Особенности русского ума

Россия без страха и стыда

Светлая Русь с зелеными волосами

РАЗГОВОР В ПОЛЬЗУ ВЕЧНОСТИ

Он, Она, Оно и Они

Сумерки, смирение

Разговор в пользу вечности

Воронья свободка

Просто люди

….. мать!

Иное темное кино

Конец романа

Бессмысленная затея

Белые наступают!

Большая пайка литературы

Сказок больше нет

Всё будет!

Собственно, желание

Модель исчезновения

Смешной и грустный Достоевский

«Дядюшкин сон»: теперь и в Петербурге

Ода внутреннему театру

Да, странное животное

Па-де-де

Примечания