Анна Данилова

Красное на голубом

1

Недавно прошел дождь, и нежная майская густая листва поблескивала на ярком солнечном свете до рези в глазах. Марк задрал голову и посмотрел на небо. Чистое, голубое, бесконечное и никогда не предает. Так подумал он о небе, словно это было нечто одушевленное, способное мыслить. Небо было искреннее, оно источало сочный голубовато-синий цвет, и, глядя на него, казалось, что и все остальное, что находилось, жило и росло под ним, должно было быть таким же естественным, натуральным, мирным.

На нежной, мягкой траве лежал труп молодой женщины. Белое тело на зеленой траве казалось анахронизмом. Если бы девушка нежилась на травке под солнышком, оно выглядело бы иначе. Спутанные каштановые кудри закрывали половину лица. Зато вторая половина была отлично видна: полузакрытый глаз, высунутый язык, засохшая розоватая пена на подбородке. Судя по всему, девушку удушили несколько часов назад. Привезли сюда, за город, и бросили труп на съедение диким животным (если таковые здесь, конечно, имеются) и червям. А девушка красивая, как и многие другие девушки, делами об убийстве которых Марку пришлось заниматься. Возможно, еще вчера она смеялась, шутила, и глаза ее счастливо блестели, когда она позволяла себя целовать, а сейчас ее окоченевшее тело наводит на мысль о том, как же все-таки хрупка человеческая жизнь и как же бессмысленно было все то чудесное, что ее наполняло. Зло взяло верх, и роскошное молодое тело теперь было отдано на растерзание тлену.

Марк отвернулся.

В такие минуты, когда ему приходилось видеть убитых женщин, он всегда с ужасом думал о том, что у него есть жена Рита и маленькая дочка Фабиола. И тогда ему казалось, что мир как бы разделен на две части: одна – там, где живут нормальные, здоровые люди, и этот мир залит солнечным светом или вечерним светом лампы над обеденным столом, за которым собирается семья, и в ней царят любовь и взаимопонимание; и вторая – там, где непостижимым образом уживаются друг с другом психически больные люди, убийцы, насильники, воры, подонки. Так вот, его работа была связана как раз со вторым миром, и его задачей было вычислить их, выловить и упрятать за решетку, не дать им и дальше убивать, грабить, насиловать. «Только, чтобы эти два мира не смешались», – прошептал он, как заклинание.

– Она была изнасилована? – спросил Марк у эксперта.

– Точно сказать не могу, экспертиза покажет, – уклончиво ответил Боря Анджан. – Возможно, что и была, но пока что внешних следов насилия я не обнаружил. Тело чистое, без ссадин и кровоподтеков или каких-либо других характерных следов. Но девушек, как ты и сам понимаешь, не всегда насилуют перед тем, как убить, иногда девушки любят своих будущих убийц и отдаются им по доброй воле. Был ли совершен половой акт? Об этом, Марк Александрович, я скажу тебе после более тщательного осмотра и анализов. Одно могу сказать определенно: ее удушили. Вот этим чулком. – Борис подцепил пинцетом тонкий прозрачный чулок телесного цвета и сунул его в пакет. – Хотя это вовсе и не чулок в обычном понимании. Смотри, видишь, отрезано? Это часть колготок. То есть кто-то взял и отрезал одну «ногу» от колготок, превратив его в чулок.

– Какой экономный убийца. – Марк пожал плечами. Нет, он никогда не привыкнет к тому, что убивают красивых молодых девушек. Они должны жить, радовать мужчин своей красотой, рожать детей. – Потом окажется, что она была беременна, и женатый любовник избавился от нее.

– Как в «Американской трагедии», – вздохнул Борис. – А что, Марк, может, ты и прав. Сколько таких случаев уже было?

– Женщин редко убивают из-за денег.

Марку вдруг захотелось домой, к Рите, захотелось обнять ее, прижаться к ней, чтобы почувствовать тепло ее тела, услышать ее дыхание.

– Ты только Рите ничего не говори, – вдруг услышал он над самым ухом голос своего помощника Левы Локоткова. – Она страсть как любит истории об убийствах красивых девушек. Снова станет приставать, пожелает помочь тебе, поучаствовать.

– Ты прав. Но она все равно узнает.

– От кого?

– Я ей расскажу!

Марк достал сигарету, закурил.

– И как же мы теперь будем выяснять личность убитой? Хоть бы паспорт оставили на месте преступления, – заворчал Локотков, кружась вокруг трупа. – А так – ни зацепки, ничего. Даже нижнего белья нет.

– Можно подумать, нижнее белье подсказало бы тебе фамилию девушки, – покачал головой Марк.

– Нижнего белья нет по двум причинам, – подал голос Борис Анджан.

– Интересно, – усмехнулся Марк. – Как у тебя все просто и всегда разложено по полочкам.

– Причина первая: она разделась сама. – Борис поднял указательный палец правой руки. – Причина вторая: ее раздел кто-то другой.

– Гениально, – Марк похлопал эксперта по плечу. – С такими глубоко идущими выводами мы быстро продвинемся в нашем расследовании. Я, кстати, могу добавить, что девушка могла раздеться сама, и тоже по нескольким причинам: либо она спала голышом, либо ложилась в постель с мужчиной, где одежда тоже вроде бы ни к чему.

– Либо она пошла мыться! – добавил Лева.

Между тем фотограф, молчаливый человек с вытянутым скучным лицом, сделал нужное количество снимков и отправился к машине. По дороге он долго и нудно ворчал, но Марк не разобрал ни единого слова.

– Он голодный, – пояснил Борис. – От него жена ушла.

– А он что, женой питался? – хохотнул Лева, и Марк подумал, что Локоткова уже не переделаешь, цинизма ему не занимать. Да и дурости тоже.

– Лева, узнай, не пропадали ли в нашем городе молодые женщины в возрасте приблизительно 24—26 лет.

– Думаю, ты прав, ей действительно примерно столько лет, но если бы она могла тебя слышать, – спокойно развивал, скорее машинально, чем осознанно свою мысль эксперт Анджан, – то наверняка обиделась бы. Она прекрасно выглядела на свои возможные двадцать пять. Жаль, что тот скот, убивший девушку, не оценил ее.

– Думаешь, это мужчина?

– Горло сдавлено так, что еще немного, и ей сломали бы позвонки. Смотри, какая глубокая трансгуляционная борозда.

– На ней нет украшений, вы заметили? Ни колец, ни браслетов. Если бы ее убил любовник, вряд ли он стал бы опускаться до такого – связываться с ее вещами, украшениями. К тому же это опасно, – размышлял Марк. – Девушка холеная, ухоженная, я бы даже сказал. Смотри, свежий маникюр. Да и волосы она явно укладывала в парикмахерской. От них до сих пор пахнет лаком или духами.

– Между прочим, на губах помада, – заметил Локотков. – А знаете, о чем это говорит?

– О чем?

– О том, что она перед смертью ни с кем не целовалась, то есть не занималась любовью, не ела, не пила.

– Она могла провести несколько часов в постели с любовником, оттянуться по полной программе, а потом наесться до отвала в каком-нибудь ресторане, – отмахнулся от Левы Анджан. – И уже потом накрасить губы.

– Вот именно, – поддержал его Марк. – Боря, ты посмотри только, сколько травы в этой лесополосе. И ни одного следа от протекторов.

– Тело могли достать из машины и принести сюда. Думаю, скорее всего, так и сделали. До трассы не очень далеко, но на машине добираться сюда сложно, да и опасно. Смотри, какие скрытые травой ямы. Говорю же, это мужчина. Что стоило ему принести ее сюда и спрятать в кустах?

– А что говорит парень, который обнаружил труп? Кто он?

– Местный житель. Смотри, видишь, рядом со смородинными кустами тянется ржавый кабель. Он честно сказал, что пришел за металлом. Здесь многие этим живут.

– Да уж. Думаю, этот парень не только за ржавым кабелем охотится. Уверен, он тащит в пункт приема металла все, что увидит, вплоть до могильных крестов и табличек. Гнусные людишки!

У Марка в кармане ожил телефон. Это была Рита. Голос ее был взволнованным.

– Марк, мне надо срочно с тобой поговорить.

– Что случилось?

– Пока еще ничего, но, если не хочешь меня потерять, приезжай как можно скорее!

– Рита, не пугай меня!

– Э-эх, Марк! – И она отключила телефон.

Марк пожал плечами. Он ничего не понял.

2

Она так много слышала о ревнивых женах и мужьях, о том, что чувство это разрушительно и что ревновать мужа унизительно, наконец, но все равно ревновала, переживала и не находила себе места. Если прежде Рита ревновала Марка ко всем тем женщинам, с которыми ему приходилось встречаться по работе, и большинство из них она не видела, то сейчас ее ревность была направлена на конкретную женщину, причем вполне достойную Марка, да к тому же еще и красивую. Елена Корсакова – элегантная высокая шатенка с огромными карими глазами. Однокурсница Марка, умна, интеллигентна. В придачу ко всему – судья! А у Риты к судьям было свое, особое отношение. Она считала, что право судить людей дано лишь избранным, способным безошибочно определить, кто прав, а кто виноват, наделенным природной мудростью. И вот эта дама, роскошно одетая, стала появляться у них дома почти каждый день. Поводом для первого визита стал ее интерес к картинам Риты. Расхаживая по мастерской, она, как показалось вначале Рите, искренне восхищалась ее работами, выразила желание даже купить два натюрморта (стакан с дикими незабудками и расписанное восточным орнаментом блюдо с разложенными на нем розово-желтыми, в каплях сока, кусками дыни). Но потом мастерская стала интересовать ее уже в меньшей степени – Марк запирался со своей однокурсницей в кабинете, и они подолгу о чем-то говорили. Позже выяснилось, что Елену бросил муж. Он ушел неожиданно для нее, заявив, что любит другую женщину. Елена, многого добившаяся в жизни, вдруг поняла, что она нелюбима, брошена и что ее муж, которого она, быть может, и сама не любила, но к которому привыкла и воспринимала его как часть самой себя, последние три года вел двойную жизнь и у него была, по сути, вторая жена, да еще и маленький ребенок. Их же общая дочь, совершеннолетняя Инна, восприняла развод родителей нервно, стала время от времени уходить из дома, завела себе, как собачку, какого-то там парня, они вместе сняли квартиру, и в результате отношения между матерью и дочерью окончательно испортились. Все это Марк рассказывал Рите по мере того, как узнавал подробности от Корсаковой. Конечно, с одной стороны, чисто по-женски, Лену было жаль, но почему она приходила плакаться к женатому Марку? Что их связывало? Конечно, у Марка до встречи с Ритой могли быть какие-то увлечения и, возможно, с Леной Корсаковой их связывали определенные отношения, но сейчас-то Марк был женат, у него были Рита и маленькая Фабиола! Как могла эта Корсакова так вот запросто врываться в их жизнь и отнимать у и без того занятого Марка столько времени и душевных сил? Это какой же эгоисткой надо быть, чтобы пользоваться его добротой и отнимать его у семьи? Что она себе вообще вообразила? Уж не думает ли она, что Марк так и будет постоянно принимать ее у них в доме и все силы души бросать на то, чтобы успокоить ее – брошенную, покинутую, несчастную?

К тому же Рита, хорошо понимающая женскую натуру, не могла не замечать некоторой степени как бы случайной распущенности и беспорядка в одежде Корсаковой. То у нее пуговица расстегнется на блузке, и взгляду окружающих откроется белоснежная полная грудь (пара миллиметров до соска), то юбка задерется так, что станет видна кружевная кайма чулка. И все это смотрится настолько эротично и так привлекает к себе внимание, что Рита в последний раз едва сдержалась, чтобы не поправить съехавшую с плеча густую кружевную оборку роскошной блузочки брошенной судьи. Нет, она положительно не походила на судью! Скорее на шлюху по призванию. Вот только Марк и слышать ничего не хотел о том, чтобы отказать Корсаковой в гостеприимстве. «Рита, как ты можешь так отзываться о человеке, которого совершенно не знаешь? Пойми ты, ей сейчас очень плохо и нужна поддержка. Если она окончательно раскиснет, то не сможет работать, понимаешь? Она должна быть адекватна, чтобы заниматься судьбами и проблемами других людей. К тому же быть судьей опасно. Я с самого начала предупреждал ее, что если она хочет быть честным судьей и не брать взяток, то ей придется отстаивать свою позицию не только в суде, но и в жизни. Ей постоянно звонят с угрозами, обещают расправиться и так далее. И она, представь себе, не носит оружия, отказывается от охраны. А тут еще муж бросил! Ладно, муж. Инна, ее дочка, совсем от рук отбилась. Связалась с каким-то проходимцем. Не хватало еще, чтобы она принесла в подоле!»

С каждым произнесенным им словом Рите все больше начинало казаться, что Марк воспринимает Корсакову как близкого и родного человека. Может, он еще и поселит ее у них?

«Посоветуй ей поменять работу. Пусть учится на нотариуса или устроится в адвокатуру». – Рита сказала это зло, чуть не плача. А потом вдруг подумала, что пусть и Марк убирается отсюда, из ее жизни, куда подальше. И сердце ее от этой мысли чуть не разорвалось.

За что бы ни бралась Рита, о чем бы ни думала, ревность просто душила ее, мешала сосредоточиться на работе, она даже борщ не смогла приготовить как следует – все переварила, пересолила. Оставалось только вылить содержимое большой кастрюли в помойное ведро.

Фабиола в отличие от взвинченной до предела собственными фантазиями матери находилась в том благостном состоянии покоя, беззаботности и внутренней гармонии, какое может быть только у детей ее возраста. Трехлетняя Фабиола почти целый день сидела за большим столом, заваленным карандашами, фломастерами, акварельными красками и темперой, и что-то старательно выводила на бумаге, высунув язык и нежно посапывая. Мягкие кудри ее касались стола, на крошечном носу выступали бисеринки пота. Рите, глядя на нее, хотелось плакать от умиления.

С другой стороны, она, кроме того, что злилась на Марка, сердилась еще и на себя. Как могла она допустить такую зависимость от мужчины? Почему это она должна переживать из-за человека, который ее не понимает и, главное, не хочет понимать? А что, если, к примеру, к ней начнет приходить какой-нибудь ее знакомый со своими проблемами и они подолгу будут запираться в мастерской? Как отреагирует на это Марк? Возможно, первое время он и потерпит, но потом-то не выдержит и скажет: «Ты что, моя дорогая, забыла, что ты – замужняя женщина, что у тебя есть определенные обязательства передо мной, твоим мужем, перед дочерью? Что заставляет тебя столько времени проводить в обществе этого парня? А может, у вас роман?» И тогда она скажет ему: «Да, у нас роман! Вернее, у нас был роман, но давно, когда мы учились вместе. Больше того, мы собирались пожениться. Но все это, дорогой Марк, в прошлом. А сейчас он приходит ко мне просто как друг. Представляешь, его бросила жена! И сын совсем от рук отбился. И вообще, если ты любишь меня, отпусти меня сегодня к нему домой, я постираю ему белье, сварю суп».

Рите стало жарко от разбушевавшейся собственной же фантазии. Какой бред! Да она только из уважения к Марку никогда не посмела бы так себя повести. А он? А он – может! Стало быть, он ее не уважает. И не любит. И не дорожит семьей. А раз так, она не станет с ним жить, как бы она его ни любила.

Она набрала его номер и, услышав голос мужа, почувствовала, как вся покрылась мурашками. Она так любила его, что даже звук его голоса заставлял ее волноваться.

– Марк, мне надо срочно с тобой поговорить. Пока еще ничего, но, если не хочешь меня потерять, приезжай как можно скорее!

Мыслей в голове было много, а вот все слова о подлости, измене, ненависти, неуважении и нелюбви, которые она копила все утро, куда-то подевались, и она, чуть не плача, выдохнула только: «Э-эх, Марк!» – и отключила телефон.

Конечно, он не приехал. По тону его голоса она поняла, что он занят. И это было правдой. Сколько раз она помогала ему в расследовании сложных и опасных преступлений и всякий раз советовала ему бросить эту работу и заняться чем-нибудь другим, более спокойным. Но, с другой стороны, Марк был хорошим следователем, и кто, как не он, тогда будет ловить преступников? Возможно, сейчас Марк находился на месте преступления. Или в морге. Или у себя в прокуратуре, сидел за столом и изучал дела. Или допрашивал свидетелей. На какое-то мгновение она даже пожалела его, провинившегося перед ней. Но черная, вытянутая и искаженная до полного уродства тень Лены Корсаковой снова вернула мысли Риты в ревнивое русло. «Я не хочу, чтобы она бывала в нашем доме! – как заклинание, повторяла она уже в который раз за день. – Не хочу!»

– Фабиолочка, душечка, что-то ты совсем заработалась. Пойдем в кухню, я тебя покормлю. Я знаю, борща ты не хочешь, тогда поешь курочки.

Фабиола подняла на мать вымазанное розовой краской лицо и улыбнулась во весь рот:

– Я тебя нарисовала и папу. И дом, и бабушку, и цветы.

Она устало хлопнула себя ладошками по бокам, и глаза ее помутнели от предчувствия сна:

– Все. Устала.

– А обедать?

Но девочка замотала головой. Рита поняла, что спорить бесполезно, что она, мамаша, занятая своими мыслями, совсем забыла о ребенке и пропустила время обеда. Девочка устала и хочет спать. Рита взяла дочку на руки и отнесла в спальню.

Через два часа, когда она крепко спала в обнимку с Фабиолой, неожиданно появился Марк. Он вошел в спальню и сел на постель, взял руку Риты в свою:

– Что-нибудь случилось? Ты действительно так переживаешь из-за Ленки, что потеряла покой? Прости. Думаю, что я и в самом деле забылся. Нет, я не забыл, что у меня есть вы с Фабиолой, просто мне стало ее очень жалко. Если хочешь, я сам скажу ей, чтобы она больше к нам не приходила. Конечно, мне надо будет подумать, как сделать это все аккуратно.

– Не получится, Марк, – зевнула Рита, в душе испытывая чувство облегчения и радости от того, что Марк понял ее. Причем понял и принял ее переживания близко к сердцу, да так сам разволновался, что даже примчался домой. – Что бы ты ни придумывал, все равно она все поймет и ей от этого станет еще хуже.

– Но что же делать? Тогда ты сама позвони ей и скажи, что не хочешь ее видеть, что она раздражает тебя. Если ты думаешь, что я очень дорожу ее мнением…

– Дорожишь, Марк. Думаю, вас с ней связывают какие-то отношения. Давние. – Она замерла в ожидании правды, способной разрушить все то, что она испытывала по отношению к мужу в эту минуту: временную передышку от переживаний, радость встречи, любовь, наконец.

– Да нет. Просто мы с ней были друзьями. Но не любовниками, нет. Поверь мне. Могу поклясться здоровьем Фабиолы!

Он не лгал. Они не были любовниками с Корсаковой! Тогда почему же он так неравнодушен к ее проблемам? Быть может, именно по той причине, что они как раз и не были любовниками и их связывала искренняя дружба?

– Это серьезно, Марк. Ты поклялся своей дочерью. А я-то думала, что ты с ней спал.

– Говорю же, ты ее не знаешь. Все эти расстегнутые пуговицы. Да-да, думаю, что сейчас она, быть может, инстинктивно пытается обрести во мне кого-то большего, чем просто друга. Я и сам это чувствую.

– Другими словами, она пытается тебя соблазнить?

– Может, и так. Да только я не поддаюсь. Понимаю, тебя не может не раздражать тот факт, что мы с ней запираемся и подолгу разговариваем. Но, поверь, наши разговоры носят профессиональный характер. Она рассказывает мне о своих делах. Советуется, как поступить, какой срок дать тому или другому преступнику.

– Но раньше-то она как-то обходилась без тебя?

– Правильно. Она была уверенной в себе, сильной женщиной. А сейчас, когда ее бросил муж, она сломалась. Во всяком случае, она близка к этому. Ей кажется, что она – уродина, не нравится мужчинам, что, когда она надевает судейскую мантию, становится похожей на ворону. Если я ей укажу на дверь, она уйдет из судей. Учиться на нотариуса – неплохой совет с твоей стороны, но она к этому еще не готова. К тому же в городе у нее отличная репутация. Она дорожит ею. Разве что в адвокаты. – Он беспомощно развел руками, словно речь шла о нем самом. – Ну что мне делать?

– Разговаривать с ней за столом в гостиной в моем присутствии, вот что. Я могу напоить ее, наконец, чаем. Или водки ей налью. Если ей так плохо, как ты говоришь, то новая подруга ей не помешает. Во всяком случае, я буду спокойна, что она не раздевает тебя там, в кабинете, не гипнотизирует. Я же с ума схожу от ревности!

– Я бы тоже сходил с ума. – Он улыбнулся и ласково потрепал ее по волосам. – Жаль, что Фабиола здесь. Я бы успел тебя поцеловать, и не только. Но вообще-то я ужасно занят. У нас – убийство.

– Я так и знала. Может, поешь?

– Поем. Но быстро. Что у нас?

Рита поднялась и отправилась в кухню, накрывать на стол. В мозгах прояснилось, стало легче дышать, жить, смотреть в будущее. Нет, она никогда не сможет уйти от Марка. Он такой замечательный, чуткий, он все понимает, просто он слишком добрый. И люди этим пользуются!

– Что за убийство?

Она сидела напротив Марка и смотрела, как он ест. Быстро, но как-то аккуратно, словно за ним наблюдает миллион человек.

– Труп нашли за городом, в посадках. Молодая женщина. Удушена женским чулком.

– Что, и чулок оставили на месте преступления?

– Интересный у тебя ход мыслей! Нет бы спросить что-нибудь о жертве.

– Думаю, она… обнаженная, изнасилованная. Какой-нибудь гад поиздевался. Обычно так поступают с молодыми и красивыми женщинами слабые безвольные мужчины, импотенты.

– Она действительно голая, но относительно насилия сказать ничего не могу. Борис говорит, что видимых следов нет. Знаешь, и украшений на ней тоже нет.

– Ограбили. И как только земля таких носит! Марк, хочешь еще кусочек курицы?

– Нет, Риточка, спасибо. Я сыт. Мне пора бежать. Так что мы решили с Леной?

– Пусть приходит. Только не запирайтесь! И постарайся сделать так, чтобы она и во мне тоже нашла подругу. Пусть поначалу это будет трудно, зато потом она уже будет приходить не только к тебе, но и ко мне. Поверь, я найду слова, чтобы утешить ее.

В дверях Марк вдруг вспомнил:

– Послушай меня внимательно и, прошу, не ругайся. Знаю, как ты все это не любишь, но я не мог отказать. Рита, думаю, тебе не надо объяснять, кто такой господин Беленков Петр Андреевич.

– Слышала. Какой-то важный чиновник. Что не мешает ему, между прочим, открывать торговые центры, мебельные магазины, рестораны. И что? Он хочет купить мои картины? – Рита насмешливо сощурилась, понимая, что речь пойдет совсем о другом.

– Нет, Рита. У него есть семья – жена и сын. Так вот, он души не чает в своем сыне, просто обожает его. Я слышал, что это хороший, чистый и честный мальчик, к тому же еще очень красивый, как ангел. Это не мои слова, мне рассказывал о нем Левка Локотков, он видел парня несколько раз на каких-то общегородских мероприятиях. Не уверен, что Петра Андреевича ты знаешь в лицо, но я скажу тебе – внешность его сына должна произвести на тебя впечатление. Ведь ты любишь красивых людей.

Она действительно любила рисовать красивых людей, и Марк ее заинтриговал.

– Так уж и ангел?

– Говорят – да. Забудь, что он сын Беленкова, и работай в свое удовольствие. Кстати говоря, за портрет папаша обещал выложить довольно круглую сумму. Ну как, ты согласна?

– Не знаю. Я в последнее время столько работала, что у меня совершенно не было времени на семью. Сейчас же, когда у нас есть Фабиола, мне так хочется побыть с ней.

– За Фабиолу не переживай. Я отвезу ее к маме, в Пристанное. Сейчас там просто рай. Майское солнышко, нежная зелень, тепло. Ну же, Рита! Соглашайся!

– А что тебе от этого? Думаешь, тебя повысят по службе?

– Возможно. Я знаю, что недавно освободилось место, о котором я когда-то мечтал.

– А тебе это нужно, Марк?

– Не знаю. Мне нравится моя работа, а что будет, если в моей профессиональной жизни произойдут изменения, – трудно предсказать. Но дело-то как раз не в моей карьере. Может, ты удивишься, если я скажу, что Беленков хочет каким-то образом приблизиться к нам, к нашей семье. И его жена, видевшая твою последнюю выставку, спит и видит, как, по его словам, познакомится с тобой. Они влиятельные люди в городе. Понимаю, тебе даже слышать все это не очень-то приятно.

– Ладно, Марк. Сначала я посмотрю на этого мальчика, оценю, настолько ли он хорош, как вы все о нем отзываетесь.

– Вообще-то я уже дал согласие, – сдался Марк. – Я не мог устоять перед его напором.

– Понятно, – холодновато отозвалась Рита. – Если бы это было в первый раз, Марк. Прошу тебя, в следующий раз не решай за меня. Я…

– …свободный художник, я знаю. Вот и отнесись к этому заказу так, словно ты встретила этого мальчика где-нибудь в толпе и привела домой как интересного натурщика. Взгляни на все это с чисто эстетической точки зрения. Все, родная, я побежал.

– Ты сказал, у вас убийство. Молодая женщина удушена чулком. Сейчас редко носят чулки.

– Правильно. Это и не чулок, а часть от колготок, скажем, одна «нога».

– Тяжелая у тебя работа, Марк. Ладно, иди. Что уж там. – Она поцеловала его у порога. – Вот только как подумаю о Корсаковой, так нехорошо на душе становится!

Марк ушел. Она вернулась в спальню. Фабиола крепко спала, разметавшись во сне. Рита поцеловала ее в теплый завиток на виске. «Малышка, как же ты похожа на своего отца».

3

– Гера, это я, Даша, открой.

Герман Овсянников открыл дверь, и Даша увидела его растерянное бледное лицо.

– Что с тобой? Ты заболел, что ли? А где Ирина?

– Не знаю. Уже скоро ночь, а ее все нет. Я тут с ума схожу! Ее нигде нет. Постой, вы когда закончили работу?

– Как всегда, в шесть. Она вышла вместе со мной из офиса, сказала, что ей нужно в магазин, и все. Больше я ее не видела.

– А почему ты не пошла с ней в магазин?

Даша так посмотрела на Германа, что тот смутился.

– Извини. Просто я нервничаю. Конечно, ты не должна была идти с ней ни в какой магазин. Может, с ней что-то случилось?

– А что ее телефон?

– Не отвечает. Длинные гудки. Словно она не слышит.

– Странно все это. Вообще-то Ирина – человек ответственный, она бы позвонила, так?

– Так. Но она не позвонила. Даш, да ты проходи, проходи. Извини, я сегодня плохо соображаю.

Даша, отлично ориентировавшаяся в квартире своих друзей, быстро прошла в гостиную, достала сигареты и, придвинув к себе пепельницу, закурила.

– Странно. Вообще-то она отлично знает о том, что я должна к ней сегодня прийти. Я принесла ей крем, который она заказывала. Она давно его хотела. Одна моя подружка приехала из Франции, привезла.

– Дуры вы, бабы, – слабым голосом произнес измученный неопределенностью Герман. – Магазины ломятся от кремов, всякие там дистрибьюторные фирмы их распространяют, но вам и этого мало – подавай из Франции. Крем! Крем – это хорошо. Значит, Ирина знала о том, что ты должна прийти? Послушай, а может, она что-то о нас узнала?

– Ничего она не узнала. Да и вообще, Герман, все это было так давно. И никто, кроме тебя и меня, ничего не знает.

Герман вспомнил, что вот так же, однажды поздно вечером, подруга его жены Даша пришла к ним, как это водится, на огонек, и они долго прождали Ирину, пока та не позвонила и не сказала, что встретила свою одноклассницу и у той день рождения. Словом, чтобы было не скучно, Герман достал коньяку, Даша приготовила ужин на скорую руку, а то, что произошло потом, воспринималось ими обоими как продолжение вечерних удовольствий, не больше. Но только если Даша вспоминала об этом крайне редко, да и то, чтобы подколоть Германа, пошутить, то Герман считал этот случай настоящей изменой Ирине и ужасно боялся разоблачения. Вот и сейчас, когда Ирина не вернулась домой вовремя, он готов был винить в этом себя и предполагать самое худшее, к примеру, что Ирина узнала об их измене (не в меру разговорчивая Даша вполне могла проговориться, точнее, сделать это намеренно, но с таким видом, словно она не нарочно упомянула об этом, просто так, от скуки, это в ее взбалмошном характере) и уехала к матери. Но телефон ее матери молчал – теща еще два дня назад уехала в Египет.

– Может, она у матери? Надо бы съездить, может, она там?

– Да ты позвони соседке, у вас же есть ее телефон, она тебе и скажет, там Ирина или нет, – посоветовала Даша, с хозяйским видом готовя себе кофе в кухне.

Герман знал, что он не нравится Даше, что она переспала с ним тоже просто так, от скуки. У нее, кроме Германа, было полно мужчин, с которыми она проводила время и с которых тянула деньги. Даша была красивой яркой брюнеткой с неестественно-синими глазами («Это не линзы, – говорила она всем, кто обращал внимание на чудесный цвет ее глаз, – честное слово. Это натуральный цвет моих глаз!»). К тому же у нее был пышный бюст, и тоже натуральный. И Герман всякий раз удивлялся, как можно вот так, первому встречному на какой-нибудь вечеринке говорить о том, что и грудь у нее тоже натуральная. Он считал эти объяснения излишними, полагая, что такая красивая женщина, как Даша, должна нести свою красоту с гордостью, ослепляя и восхищая всех.

Ирина тоже была красива, но более сдержанной, интеллигентной красотой – ее роскошные формы сочетались со светло-русыми волосами и серыми, порой с фиолетовым оттенком, как ему казалось, глазами. «Твои глаза меняют цвет, как александриты», – любил повторять он.

– Ее нет у тещи. – Герман положил трубку и взглянул на Дашу с потерянным видом. – Соседка звонила, стучала и вообще сказала, что давно Иру не видела. Что делать?

– Может, она… того? – нерешительно произнесла Даша, сверкая глазами. – Завела себе любовника?

– Дура ты, Дашка! – в сердцах воскликнул Герман. – Всех судишь по себе! Она не такая, понятно?

– Ну, извини. Я же просто так сказала.

– Ты все и всегда делаешь «просто так». Ты прежде думай, чем говорить, поняла? Я и так места себе не нахожу. Мне вот, к примеру, в голову лезут совершенно другие мысли: несчастный случай или что-то еще…

– Думаешь, ее машина сбила?

– Я тебя сейчас убью! – Герман даже в шутку, но с вполне серьезным видом замахнулся на нее. – У тебя язык, Дарья, как помело.

– Знаю. Но Ирины-то нет! Послушай, а может, она забеременела, ей стало плохо и она сейчас в больнице?

– Я тебе вот что скажу, дурында ты этакая. Слово – оно материально, понимаешь? И нельзя вслух произносить некоторые вещи. Не надо эти понятия как бы вызывать, понимаешь?! Давай сидеть и ждать.

– Эх ты, Герман. И почему только я должна сидеть рядом с тобой и выслушивать все эти гадости? Я, между прочим, могу и уйти.

Но Герман в это время внимательно рассматривал содержимое большой кастрюли на подоконнике.

– Смотри, тесто! Это значит, что она приходила сюда в обед, чтобы поставить тесто. Ты понимаешь, что это значит?

– Конечно! То, что она ничего на вечер не планировала, разве что испечь пирожки.

Он уже и сам не знал, чего хотел: чтобы Даша осталась и разделила с ним волнительное ожидание Ирины или чтобы она ушла и не раздражала его своими идиотскими предположениями и репликами.

– Знаешь что, Герман? Давай-ка обзвоним больницы. Ты прав, Ирина на самом деле не могла бы вот так взять и куда-нибудь уйти или уехать, не предупредив тебя. И никакого любовника у нее нет, это точно.

Она лгала, чтобы утешить Германа. В душе она презирала его и считала слепым, глухим и совершенно бесчувственным мужчиной, который был настолько уверен в верности своей жены, что не хотел замечать очевидных вещей: дорогих подарков, которые делал Ирине Овсянниковой господин Перекалин (один только массивный золотой браслет с выгравированным на нем леопардом чего стоил!), ее частых отлучек из дома поздно вечером, когда она говорила, что едет к портнихе (которой у нее никогда не было). Вот и сегодня после работы Ирина отправилась не в магазин, как сказала она Герману, а в парикмахерскую.

– Кто будет звонить: ты или я? – Герман вжался в кресло, и Даша в который уже раз уверилась в том, что он трус и вообще жалкая личность.

– Я, конечно, кто же еще?! – Она открыла справочник, взяла ручку и принялась искать номера телефонов больниц.

4

«А тебе не приходит в голову, что я тебя просто не люблю? Или ты думаешь, что такая великая, что тебя просто нельзя не любить? Да, конечно, я уважаю тебя, ты многого достигла в жизни, ты обошла в этой гонке многих мужчин, став судьей, да и вообще ты – умная баба. Но как не умела ты разбираться в людях, так не умеешь до сих пор. Ты жила рядом со мной, мы с тобой постоянно были вместе, и ты не заметила, что наша совместная жизнь в последнее время стала напоминать театр. Ты спросишь: почему театр? Да потому, что я вот уже три года играю роль верного мужа, в то время как у меня уже давно есть другая женщина, которую я люблю и которая родила мне сына».

Когда Лена вспоминала этот жгучий, жестокий монолог бывшего мужа, ее всякий раз охватывало волнение и щеки ее горели, просто пылали, поднималась температура, ей становилось трудно дышать, а на душе становилось так гадко, так мерзко, что хотелось все бросить и уехать куда-нибудь подальше от этого города. Туда, где ее никто не знает.

Услышать, что твой муж имеет вторую жену, да к тому же еще живет с ней уже три года и у них есть совместный ребенок – как выдержать такое? Она и сама удивлялась, как осталась жива после этого разговора. И ведь ничего не предшествовало этому. Все шло как шло. Спокойная размеренная жизнь. Она пришла с работы и закрылась в кабинете, изучая дела. Муж ужинал с дочерью в кухне. Они позвали ее, но она сказала, что сыта, поела в столовой при суде. Потом Инна куда-то ушла, а Саша вошел к ней в кабинет и сказал, что хочет с ней развестись. Так спокойно это произнес, словно собрался с друзьями на рыбалку.

– Но почему? Что случилось? Я же в воскресенье все приготовила, нажарила котлет. Да и суп есть. Саша!

– Я не люблю тебя.

И это он тоже сказал обыденным тоном. Как если бы отказался от этого злосчастного супа: «Я не хочу суп».

А потом он много чего наговорил. Сначала таким же спокойным тоном, но затем, уже не в силах остановиться, высказал ей всю свою боль, всю свою тоску по нормальной, простой женщине, которая смотрела бы ему в рот, ублажала его в постели, встречала с тапочками у порога. Он так многого, оказывается, хотел, этот мужчина, который ничего особенного-то из себя и не представлял. И почему она должна была быть с ним ласковой, раз не испытывала такого желания? Может, ей следовало еще и ногти ему на ногах стричь? Да она ему даже спину никогда не мыла, считая это недостойным себя! Он приводил в пример жен своих друзей, захлебываясь, твердил, что он, дескать, мужчина и что ему уже по штату положено быть выше женщины. И она вдруг поняла, что он пьян. Что он немало выпил прежде, чем высказать ей все это. Трезвый он молчал бы, словно его губы залеплены пластырем. Лишь алкоголь был способен сделать его таким храбрым, смешным и нелепым. Но в одном он был прав: она не хотела его как мужчину. Ее тошнило от одного его запаха, и это при том, что он был на редкость чистоплотным, следил за собой. Запах его кожи, его волос, его одежды, даже запах его чистоты вызывал в ней отторжение. Это было на животном уровне, и она ничего не могла с этим поделать. Удивительно, как они вообще зачали Инну.

Пока он говорил, она представила себе жизнь без него и как-то сразу поняла, что ей станет легче, проще жить. Но ее жгла мысль о том, что ее бросили, что ей предпочли другую женщину. И что она, эта чужая женщина, теперь кормит его, моет, стелет ему постель, гладит рубашки и спит с ним в обнимку, как со своим собственным мужем. «Пусть я не люблю его, – возмущалась она в душе, слушая все его в общем-то справедливые упреки, – но он же – мой, моя собственность. Он – мой муж! И мы прожили с ним почти двадцать лет!»

Иногда, в минуты наивысшего эмоционального подъема, когда она чувствовала себя во многом превосходящей других женщин (иногда это случалось, когда она разглядывала себя, раскрасневшуюся, с горящими глазами, в зеркале после какого-нибудь сложного судебного процесса, когда коллеги-женщины хвалили ее, а мужчины-судьи просто восхищались), ей казалось, что муж недостоин ее, он должен радоваться уже тому, что она вообще живет с ним. И цену ему она понимала лишь в минуты болезни, когда он ухаживал за ней, и она, даже не глядя на себя в зеркало, знала, что выглядит отвратительно, и мало кто, увидев ее в это время, сочтет ее привлекательной.

И все же ее бросили. Ее, такую умницу и красавицу! И все узнали об этом. Эта новость сразу же облетела весь город. Стыд затопил все то, чем жила Лена последние годы, чем гордилась: это была ее собственная самооценка. Развод надломил ее, лишил уверенности в правильности своих поступков. А это для судьи недопустимо. Как она может судить людей, если не уверена в том, что поступает верно? Кроме того, в каждом деле есть две стороны, и вынести приговор, чтобы удовлетворить сразу обе, почти невозможно. Особенно если речь идет о тяжких преступлениях, за которые дают большие сроки. Теперь же, когда в лице мужа она стала ненавидеть всех мужчин, ей стало казаться, что прежде она выносила по отношению к мужчинам-преступникам мягкие приговоры и что надо было давать им сроки побольше. Чувство справедливости в ней притупилось, и ей стало страшно за свое будущее, за свою карьеру.

Единственным человеком, с кем ей хотелось посоветоваться и кому она могла бы открыть душу, был Марк Садовников. Ее однокурсник, человек, чьим мнением она всегда дорожила и которого воспринимала исключительно как верного и преданного друга. Марк не мог не помочь ей справиться с ее душевным кризисом. Конечно, он был уже женат, причем женой его была известная художница Рита Орлова, которую он любил без памяти. Но тем более, рассуждала Елена Корсакова, человеку с устроенной личной и профессиональной жизнью будет не так уж и трудно протянуть руку помощи другу. Для начала требовалось найти причину первого визита к Марку, и поэтому, чтобы не обидеть Риту, она решила сделать вид, что интересуется ее картинами. Но если первым ее желанием было просто войти в их дом, чтобы потом заполучить себе на некоторое время Марка, то, оказавшись в мастерской Риты, она поняла, что и понятия не имела о том, насколько талантлива жена Марка, и любовалась ее работами искренне и даже получая от просмотра удовольствие.

– Марк, я и не знала, что, глядя на натюрморты, написанные твоей женой, можно испытать такой восторг и зарядиться энергией, – говорила она, переходя от одной картины к другой. – Рита, я слабый знаток живописи, но мне ужасно нравятся все ваши работы, без исключения. Я пришла к Марку, чтобы поговорить о своих профессиональных проблемах, и в мастерской оказалась как бы случайно. Но говорю честно – я в восторге!

Рита и сама была как картинка: яркая, нежная, одетая во все бело-розовое и благоухающая духами. Она была похожа на волшебницу, которая разрисовывает холсты одним взмахом руки. Трудно было представить себе эту чистенькую и аккуратную женщину в промасленном рабочем халате и с потемневшими от засохшей краски кистями, зажатыми в пальцах.

Рита лишь снисходительно улыбнулась, и Лена поняла состояние ее души: в ней вспыхнула ревность. Она часто видела женщин, которых одно лишь ее появление ввергало с унизительное для них состояние этой самой ревности. Лена Корсакова привыкла, что нравится мужчинам, и часто ловила на себе недобрые взгляды потенциальных соперниц. Вот и Рита оказалась такой же, как все. Хотя, появись Рита в их доме, возможно, сама Лена Корсакова приревновала бы ее к своему мужу. Получалось, что они стоили друг друга.

– Я бы хотела купить у вас два натюрморта: с незабудками, вот этот, и с дыней. Мне кажется, что сама картина источает сладкий запах дыни. Ее так и хочется лизнуть, так много сока. А цвет! Розовый с желтым. Должно быть, вкусная была дыня.

После ужина Марк пригласил Лену в свой кабинет. И, оказавшись вдвоем, они словно шагнули в свое чистое студенческое прошлое: Марк снова принадлежал ей на правах друга. Он внимательно слушал ее, и она чувствовала, что он неравнодушен к ее проблемам, сочувствует ей и переживает вместе с ней. Особенно его возмутил Сашин поступок, который обманывал ее с другой женщиной в течение трех лет. И тогда Лена поняла, что сам Марк не способен на такую подлость, и если даже допустить, что он когда-нибудь влюбится в другую женщину, он никогда не станет скрывать этого от жены, напротив, все ей расскажет и постарается сделать их разрыв безболезненным. Хотя разве можно расстаться с Марком без боли?

Он посоветовал ей абстрагироваться и продолжать жить дальше. Он говорил ей, что она – судья, и от того, в какой она находится форме, зависят судьбы людей. Конечно, он повторял то, что она говорила самой себе, но ей все равно было приятно осознавать его поддержку. Еще Лена поймала себя на том, что рядом с ним она уже не чувствует себя так тяжело, как оставаясь в одиночестве. Дома все напоминало ей постыдное расставание с мужем – каждая мелочь, каждый обнаруженный где-нибудь в углу носок, галстук. После развода у нее испортились отношения с дочерью. Инна заявила, что она уже взрослая, совершеннолетняя и вправе строить свою личную жизнь. Лена случайно увидела парня, с которым встречалась Инна, и пришла в ужас: ничтожество с грязными волосами и глазами подонка. Она так и сказала дочери. Неопределенного возраста, неопределенных занятий, неопределенного характера и неопределенного финансового положения «нечто» мужского пола.

– Мы снимем квартиру и будем жить самостоятельно, – заявила Инна, собирая вещи в дорожную сумку.

– На что вы собираетесь жить? – простонала Лена. – Ты же студентка! А он, чем занимается он?

– Он еще молод, мама, а потому находится в поиске, – легкомысленно, чуть ли не насвистывая, чтобы позлить мать, ответила Инна. – Мы – молоды, понимаешь? И мы не можем жить по тем меркам, по которым живешь, к примеру, ты.

– Но это общепринятые мерки, Инна! Без денег человек не может прожить, ему нужно питаться, одеваться. Оплачивать жилье. А я не собираюсь этого делать. Одно дело – содержать дочь, студентку университета, я просто обязана это делать, а другое – кормить бездельника, в которого влюбилась моя дочь! Если он думает, что вправе считать себя чуть ли не твоим мужем…

– Да каким там мужем, мама! Просто мы с ним будем жить вместе, вот и все!

Она была непробиваема, эта Инна. Она откровенно издевалась над ней. И о возрасте намекнула неспроста. Дочери кажется, что мать в ее тридцать восемь лет – уже старуха. Посмотрим, как она запоет, когда ей самой будет под сорок! И вообще, как она может вот так намекать матери, что у нее не сложилась личная жизнь, что ее бросил муж? Еще недавно она была такой прилежной, спокойной девочкой, слушалась родителей. Это Саша во всем виноват, это он все испортил. Сломал все представление о семье и браке, как раз когда дочь находится в таком сложном возрасте, со всех берет пример. Конечно, раз в семье бардак, то и в голове ее все спутается, она потеряет все те ориентиры, которые ей прививали с самого детства, и сломает свою жизнь. А если она забеременеет от этого парня с грязными волосами?

И дались Лене эти грязные волосы! Но она твердо считала, что человек, не моющий голову, лишен внутренней гармонии. А если так, он не сможет найти себя в жизни и ничего не достигнет. Зачем такой муж Инне?

…Так захотелось горячего чаю с мятой, а сахара не было. Закончился. Елена слонялась в халате по пустой огромной квартире и спрашивала себя: правильно ли она жила, раз теперь, в самом расцвете лет и сил, осталась одна? У нее появилась власть над людьми, деньги, но она потеряла семью, близких ей людей. И что проку ей от того, что время от времени она носит мантию, в которой вершит судьбы людей?

А еще в ней поселился страх. Если раньше, когда ей звонили с угрозами, она лишь усмехалась, отчего-то зная, что они останутся лишь угрозами, то теперь они словно приняли реальные очертания. Взять, к примеру, последнее дело. Группа парней, настоящих бандитов, в пьяном угаре ограбила продуктовый магазин на пристани, пила с ночи до утра, а утром забила насмерть двоих рыбаков. Рыбаков на самом деле было трое, но один остался в живых. И это при том, что его тоже хотели убить как свидетеля, даже отвертку ему в ухо заколачивали, по голове били, бросили в камыши, а он остался жив, пришел в себя, а потом описал их, убивших его друзей. Бандитам она дала по десять лет, и вот теперь их дружки названивают ей и угрожают расправой.

И как теперь жить? Ходить с охраной, прижимая к груди пистолет и никуда не высовываясь из квартиры? Откуда взялся этот страх? Марк говорит, что ей надо носить при себе оружие и быть крайне осторожной.

Но так чаю хочется! Идти к соседке в половине одиннадцатого вечера – разбудить ее. Она рано ложится.

Лена решила выйти, прогуляться перед сном, зайти в расположенный рядом с домом супермаркет, работающий круглосуточно. Она делала это не раз и никогда ничего не боялась. А сейчас ей стало по-настоящему страшно. Тем не менее она оделась, положила пистолет в карман джинсовой куртки и вышла из квартиры. Она отошла до дома на несколько метров и почувствовала, что за ней кто-то идет. Неужели за ней следят, и ей придется отстреливаться?.. Она прибавила шаг.

5

– Петр Андреевич! – Марк даже привстал, увидев в дверях своего кабинета Беленкова. – Вот не ожидал!

Ему и самому было стыдно, что он так разволновался при виде этого ворюги-чиновника. Но что-то ему подсказывало: все, что говорят о нем, сплетни – все это вызвано завистью к удачливому в делах и умеющему держать власть в своих руках сильному человеку. На самом деле Петр Андреевич Беленков представлялся ему симпатичным, добродушным мужчиной, с которым можно договориться. С таким, как он, можно делать дела, пить водку, не боясь, что сказанное тобой в пьяном виде будет слито в уши недоброжелателей. Но разве Рите это объяснишь?

– Садитесь. Хотите кофе? Чаю?

– Нет, Марк, ничего не надо. Я хотел спросить тебя о твоей жене. Ну как, она согласилась?

– Понимаете, моя жена – женщина своенравная, свободолюбивая и пишет портреты людей, которых подбирает на улице. Вот понравится ей лицо в толпе, она знакомится с этим человеком, приводит его в наш дом, объясняя мне, кто этот посторонний, и пишет его портрет. Так, для себя. Да еще и приплачивает натурщику или натурщице. Как правило, это люди простые, часто – бедные. Но после того, как портрет готов, она старается не контактировать с этими людьми, держит дистанцию. А тут – ваш сын. Конечно, это чувство ответственности ее будет напрягать.

– Так она отказалась? – Он горько улыбнулся одними губами.

Беленков выглядел респектабельно, если не роскошно. Отлично сшитый серый костюм, белая, в тонкую розовую полоску, рубашка, розовый с серым перламутром галстук. Спокойное гладкое лицо, умные глаза.

– Нет, она согласилась, когда я сказал ей, что ваш сын наделен неординарной внешностью. Она любит красивые лица. Дай ей волю – она организует клуб красивых людей.

– По-моему, ваша жена – большая оригиналка. Давно мечтал с ней познакомиться.

– Вот и познакомитесь. Только предупредите заранее, чтобы она подготовилась. – Больше всего Марк боялся, что Риту застанут врасплох, за работой, всю в краске и пахнущую скипидаром, или, того хуже, в домашней одежде, расслабленную, к примеру, после ванны, с тюрбаном из полотенца на голове и какой-нибудь маской на лице.

– Нет-нет, пусть она не переживает и ничего такого не придумывает. Это мы с Наташей сочтем за честь пригласить вашу семью к нам на ужин. Думаю, после того, как мы познакомимся поближе и когда она увидит и Костика, и Наташу, она поймет, что мы – простые, гостеприимные люди.

– Хорошо, спасибо.

– Кстати, о моем сыне. Он подает большие надежды. Понимаю, не очень-то хорошо расхваливать свое дитя, но он у нас действительно на редкость талантливый мальчик. Я помог ему открыть дизайнерское бюро, и у него, представьте себе, у этого юноши, сейчас столько заказов, что он подумывает даже открыть филиал в Москве. Ему уже подыскивают там помещение под офис. Думаю, половина его команды тоже переедет туда. Вот только боюсь, что и Наташа, жена моя, тоже меня бросит и поедет в Москву следом за сыном – заботиться о нем, варить ему щи и печь пирожки. Ну да ладно, что-то я сегодня разговорился. Значит, Маргарита согласилась. А это – главное. Передавайте ей большой привет от всех нас. Всего хорошего, Марк Александрович. Я позвоню вам, чтобы сообщить точную дату и время ужина.

Он ушел. Марк долго еще смотрел на дверь, спрашивая себя – хочется ли ему знакомиться и дружить с этой семьей? И как отнесется Рита к тому, что ей все же придется писать портрет парня, который может ей и не понравиться? Да и станет ли она это делать? Она же такая… в любую минуту может передумать.

В кабинет влетел Локотков.

– Лева, мы что, горим? – осадил его Марк. – Что ты летаешь по коридору, как вертолет?

– Не знаю. Думаю, что, если увеличить темп жизни, успеешь больше, – философски заметил раскрасневшийся от движения и успевший вспотеть Лева. Он был молод, полон сил и оптимизма. Рядом с ним Марк чувствовал иногда себя старой развалиной, человеком угасающим и склонным к ипохондрии.

– Еще один труп, – выдохнул наконец Локотков и откинулся на спинку стула, расслабился. – Уф!

– Какой? Где?

– Там же, в тех же самых посадках, только подальше, недалеко от железнодорожного переезда. Молодая женщина. И нашел ее, представь себе, тот же парень, из местных.

6

– Говорю же, у меня пропала жена! Я понимаю, у вас свои правила, надо подождать три дня или что-то в этом духе, а я вам говорю, что моя жена – не такая женщина, которая может исчезнуть, уехать, не предупредив и не позвонив. Возможно, конечно, что ей стало, предположим, плохо на улице и ее подобрала «Скорая». Мы с ее подругой обзвонили все больницы – женщин с ее приметами не поступало. Но если она исчезла так, как исчезают все те люди, о которых постоянно показывают репортажи по телевизору? Может, ее напоили чем-то или сделали укол и куда-то увезли? Вы поймите, я схожу с ума! Вот, посмотрите на фотографию. Она молодая, красивая… прошу вас, начните действовать! Вы же можете оформить мое обращение, скажем, задним числом, как если бы я пришел к вам три дня назад. Я могу и денег дать, если вы пойдете мне навстречу.

Герман Овсянников дрожал и ничего не мог поделать с этой гнусной дрожью. Подумалось еще, что вот так, вероятно, дрожат люди перед пытками, перед смертью… его просто всего колотило изнутри, и контролировать этот процесс он не мог. Плюс к этому, от страха и нехорошего предчувствия у него разболелся живот. Дашка тоже сказала, забывшись, что он все же не ее подружка, а мужчина («любовник на пятнадцать минут», так она его охарактеризовала, дурища), что у нее болит живот. «Это нервное», – заключила она и помчалась в туалет. У нее все – «нервное». Она сама такая, нервная, непоседливая, да к тому же еще и паникерша. Вместо того чтобы успокоить его, довела до стрессового состояния, до дрожи во всем теле. Даже зубы его стучали. Надо было выпить, и побольше, а уж потом ехать в милицию.

Молодой милиционер слушал его и кивал головой. Да, он со всем согласен, он понимает, но ничего поделать не может. Герман вдруг ощутил такую тоску и печаль, что устало опустился на деревянную скамейку для таких же, как и он, печальных посетителей (вряд ли сюда заглядывают на огонек счастливые люди), расставил ноги, опустил голову и крепко стиснул ее руками. Где-то глубоко внутри него кто-то стонал и рычал, выл и кричал. А в груди появилась стойкая, твердая, как металл, боль, словно в самую его душу вбили острый кол.

Он слышал, что где-то поблизости произошло какое-то движение, кто-то пришел, что-то сказал, после чего его тронули за плечо, и уже другой милиционер спросил его, нахмурив брови:

– У вас имеется фотография вашей жены?

– Сто!!! – Герман достал из кармана приготовленную заранее пачку снимков с изображением Ирины. – Держите.

Милиционер быстро пробежал по ним взглядом, потом кивнул, бросил быстрый и какой-то болезненный взгляд в сторону своего коллеги, который только что объяснял, что милиция пока-де бессильна ему в чем-то помочь, после чего показал Герману плохую – мутную, словно присыпанную черной пылью, ксерокопию другого, большого снимка с изображением женщины. Белое одутловатое лицо, прикрытые глаза. Он не понял, зачем ему показывают эту некрасивую женщину.

– Скажите, вам знакома эта женщина? – запинаясь, спросил его первый милиционер.

– Не знаю… не понял. Вы хотите сказать, что это Ирина?!

В ушах у него зазвенело. Но даже через этот пространственный гул он ясно услышал, как милиционер разговаривает с кем-то по телефону.

– Марк Александрович? Сержант Ванеев из сорок пятого отделения милиции. К нам обратился гражданин Овсянников, он утверждает, что у него вчера пропала жена. Фотографии гражданки Овсянниковой Ирины Владимировны по всем приметам совпадают с полученным снимком от 14 мая. Есть. Понял.

А потом его куда-то повезли. Он сидел в одной машине со следователем прокуратуры Марком Александровичем Садовниковым – немногословным, с умными глазами мужчиной. Рядом с ним Герман почему-то почувствовал себя защищенным.

Он никогда прежде не был в морге. Поэтому, переступив порог этого мрачноватого, тускло освещенного здания, понял, что сейчас случится что-то ужасное. Что его привезли сюда не просто так: снимок той женщины с раздутым лицом и слегка приоткрытыми, но какими-то неживыми глазами может иметь прямое отношение к Ирине. В это не хотелось верить.

Но вдыхал же он мерзкий запах разлагающихся тел, смешанный со стойким запахом формалина? Ему же это не снилось – что он входит в не совсем чистое, выложенное столетней потрескавшейся плиткой помещение, плетется, не чувствуя своих ног, за следователем, видит на металлическом столе тело, прикрытое простыней.

Тучный человек в несвежем медицинском халате и с тонкой дамской сигареткой в зубах откинул угол застиранной, желтоватой, в пятнах простыни, и Герман увидел знакомые глаза… нос… рот. Спутанные волосы, сероватая кисть руки, показавшаяся из-под сползшей с тела простыни. Словно эта женщина, похожая на Ирину, хочет дотронуться до руки Германа, подержаться за нее.

Он отшатнулся. Увидел приближающиеся к нему вытертые, в темных трещинках, плитки пола, потом промелькнул высокий, как пасмурное небо, потолок, и Герман потерял сознание.

7

– Оля жила с котом. Некоторые молодые женщины живут с мужьями, с детьми. А Оля жила с котом. Словно он был ей другом или братом. Она с ним разговаривала, кормила его тем же, что ела сама. У него даже место свое было за столом. Бывало, приду к ней, а они сидят себе за столом, ужинают.

Соседка убитой Ольги Погодиной сначала говорила, чуть не плача, а потом в голосе ее зазвучали нотки раздражения. Видно было, что достал ее этот котяра.

Марк представил себе жизнь одинокой молодой женщины, которая всю свою любовь и нежность обратила на животное – кота.

– Понимаете, он так орал всю ночь, почти кричал, как человек! – Рыжеволосая пухлая женщина, соседка Погодиной, нервно теребила край своего вязаного жилета. – Вот я и подумала: Оли нет, это факт, иначе кот так не мяукал бы. Если она, к примеру, куда-нибудь уходила, в театр или к подружке, то оставляла Жану… Жан – так зовут кота… оставляла Жану еду и воду. Обычное дело. Так поступают все. Думаю, что и она, когда уходила на работу, например, тоже оставляла ему еду, и сухой корм, и консервы специальные, кошачьи. Значит, он уже все съел. Вернее, все это означает, что Оли долгое время нет дома.

У соседки были железные нервы. Она уже опознала Ольгу Погодину в судебном морге и теперь, после этой нервной для всех процедуры, вела себя на редкость спокойно. И возбуждение если и охватывало ее, то лишь на время, когда до нее вдруг доходило, что она находится в стенах кабинета следователя прокуратуры и ее показания крайне важны для следствия. К тому же она считала, что совершила геройский подвиг, заявив в милицию об исчезновении соседки. Таким образом, труп женщины, обнаруженный за городом, был опознан в считаные часы.

– Хорошо, что у меня был запасной ключ от ее квартиры. Олечка сама мне его дала, говорила, – не дай бог, что-то случится, чтобы всегда был запасной ключ. Разве могла она предположить, что такое произойдет?! Ну вот, я открыла дверь, первым делом нашла на полке консервы, чтобы дать их Жану, он орал как оглашенный. Воды опять же налила ему. Потом осмотрела квартиру. – А она какая-то неприбранная, вещи были разбросаны. Нет, не то чтобы в квартире был кто-то посторонний и рылся в вещах Олечки, нет. Все как раз наоборот. Видно было, что она словно сама куда-то собиралась. На кровати платья были разложены, словно она никак не могла выбрать, какое же ей надеть. Белье, опять же. Туфли. Пудра рассыпана в ванной комнате, да и полотенца мокрые. А в спальне пахнет лаком для волос. Я знаю этот запах, у меня точно такой же лак. Оля вообще-то следила за чистотой в квартире, а тут она словно куда-то собиралась, нервничала. А может, наоборот, это было приятное волнение.

– Скажите, у нее был мужчина? Друг? Любовник? Ухажер?

– Не знаю. Может, и был, – порозовела соседка. – Но я не видела.

– Вы не заметили, из квартиры ничего не пропало? Что-нибудь ценного?

– Так, на первый взгляд как будто ничего. Но, с другой стороны, я же не лазила по шкафам, ящикам, сумкам.

– Где работала Ольга?

– Да нигде, – сердито отмахнулась соседка. – Сначала работала где-то секретаршей, но потом уволилась – платили мало.

– Она искала работу?

– Нет, не думаю.

– А на какие же средства она жила?

– Может, мать ей что оставила? Не знаю. А спрашивать было неудобно.

– Но были у нее какие-нибудь драгоценности, золотые вещи? – Марк едва не зевнул, задавая эти дежурные вопросы. Хотя они были крайне важны. Ведь, если девушка не работала, но ни в чем не нуждалась, значит, был человек, который ее содержал и, вполне возможно, имел отношение к убийству.

– Были, конечно, были. Как не быть?

– Вы поедете с нами на квартиру Погодиной. Посмотрите, может, что-то и вспомните.

– Конечно. Буду рада помочь следствию, – сказала она торжественно. – Господи, она же умерла! Никак не могу привыкнуть к этой мысли. Надо же – удушили! А где ее одежда-то, я хотела спросить? Там, в морге, она без одежды.

– Ее так нашли – без одежды. Может, вспомните, во что она была одета, когда вы видели ее в последний раз, какие на ней были украшения, хорошо?

– Да-да, я постараюсь вспомнить. Бедная девушка, за что ее так?

– Тамара Серафимовна, имя Ирина Овсянникова вам ни о чем не говорит? – спросил Марк на всякий случай.

– Как вы говорите? Овсянникова? Нет, что-то не припоминаю. Но если вспомню, обязательно скажу вам. Ирина… Нет, думаю, у меня не было таких знакомых. А что?

8

До супермаркета она дошла без приключений. Человек, идущий за ней, куда-то свернул. Во всяком случае, обернувшись спустя несколько минут, Елена поняла, что на улице она совершенно одна. Вокруг было тихо. Она вошла в супермаркет, взяла тележку и покатила ее вдоль заставленных продуктами стеллажей. Оказывается, таких полуночников, как она, было не так уж и мало. В основном это были мужчины, которые с равнодушным видом наваливали в свои корзины упаковки с пивом, чипсы, кетчуп, сосиски и пакеты с пельменями. Дома их ждал, судя по всему, холостяцкий ужин.

Лена же складывала в свою тележку принципиально другую еду: мюсли, кефир, молоко, творог, сахар, печенье, вишневый джем. Уже перед кассой решила заехать в мясной отдел и купить охлажденную курицу, чтобы сварить суп. Вспомнила, что у нее нет моркови, и медленно, не спеша покатила в сторону овощей и фруктов. Пакет моркови, зелень, два апельсина, виноград. Мысль о том, что все это ей предстоит нести в пакетах, в руках, что она, забывшись, набирает столько продуктов, словно поедет в машине, пришла ей в голову только возле кассы. Но отступать уже было поздно. Четыре тяжелых пакета. Ничего, как-нибудь донесет. В кармане джинсовой куртки дремал пистолет. Интересно, как поведет она себя, если столкнется с теми, кто может подкарауливать ее возле дома? Бросит пакеты на землю, схватит пистолет и начнет палить в преступников? Ну не смешно ли?

Расплатившись, она вышла на улицу. Тихо, словно и нет никого. В нескольких шагах от нее мужчина выкладывал из корзины пакеты в багажник «Рено». Вот сейчас он повернется и выстрелит в нее прямо в упор, в самое сердце. И тогда все, кто предал и бросил ее, будут рыдать у ее могилы. Жаль только, что она этого не увидит. Она вспомнила Инну и чуть не расплакалась. Почему Инна-то ведет себя так? Неужели не понимает, как матери сейчас трудно?

Уже возле самого дома она услышала сзади себя шаги, прибавила ходу. Пакеты оказались тяжелыми. Или она просто отвыкла носить тяжести? Она быстро вошла в подъезд, мучаясь с пакетами, дверь не успела захлопнуться, как не успел сработать и кодовый замок, и следом за ней вошел молодой мужчина. Добродушное лицо, в одной руке пакет, точно такой же, как и у нее, белый, с красными буквами, а в другой. Пистолет? Нож?

– Елена Викторовна? Извините, что напугал вас. Не бойтесь, я не вор и не бандит. Просто увидел вас в магазине, узнал. Смотрю, вы идете с тяжелыми сумками.

Неужели у бандитов бывают такие симпатичные, открытые лица? Или она перестала разбираться в людях?

– Вы кто? – побледнев, спросила она. Двери лифта открылись, но войти туда она не решилась.

– Моя фамилия Гурьев. Зовут меня Сергей Я был на суде, где вы рассматривали дело моего брата, Андрея Гурьева, который отвоевывал, если можно так выразиться, свое право видеться с сыном. Они с женой развелись. А я выступал в роли свидетеля, рассказывал о том, каким прекрасным отцом является мой брат.

Она закрыла глаза. Щеки ее запылали. Ей стало стыдно за все эти страхи и за свою память, которая так предательски подвела ее. Ну конечно, она где-то уже видела это лицо, но никак не могла вспомнить. Конечно, это брат того Гурьева. Глядя на него и слушая его показания, она тогда представляла себе семью, где воспитывались оба брата, и спрашивала себя (причем уже не первый раз) – а справедлив ли закон, стоящий на стороне матери? Молодая, со взглядом хищницы, женщина, жена Гурьева, держалась на процессе уверенно, потому что знала: как бы ее бывший муж ни пытался вернуть себе сына, единственное, на что он может рассчитывать – это видеться с ребенком в определенные дни и часы. Бедолага. И кто знает, какого сына вырастит эта мамаша без отца? И не лучше ли было бы, чтобы мальчика воспитывал добрый, тихий, интеллигентного вида отец, который к тому же еще и неплохо зарабатывает?

– Да-да, я вспомнила вас. Но вы действительно меня напугали.

– Да я понял. Читал, какая у судей опасная работа, на вас нападают, угрожают, в вас стреляют. Но сейчас у вас немного поднимется настроение.

С этими словами он достал из своего пакета букет розовых тюльпанов.

– Это вам.

– Спасибо. – Она машинально нажала еще раз на кнопку вызова лифта, двери снова раскрылись, и они вместе вошли туда. Сергей Гурьев подхватил ее сумки.

– Знаете, увидев вас, я все ходил за вами по супермаркету, смотрел и думал – хоть бы не ошибиться. Но потом решил, что это все же вы. У вас такое лицо. Я понимаю, сейчас ночь, и вы, вероятно, ужасно устали, у вас работа такая… нервная, ответственная. Но все равно, я рад, что смог поговорить с вами, подарить вам цветы. Вы не думайте, я сейчас уйду. Я же понимаю, у вас семья и все такое. Но ваш муж не увидит меня, я вас только провожу, и все.

Они вышли из лифта. Лена Корсакова посмотрела ему прямо в глаза. Подумала – какой красивый молодой человек! Зачем он пошел за ней? Просто так? Потому что у него было свободное время и он увидел знакомое лицо? Но тогда зачем цветы? Он мог бы просто понять, что он не ошибся и она – та самая судья, которая вела процесс его брата. Понять и на этом остановиться, успокоиться, как человек, который какое-то время мучительно вспоминал, где он видел кого-то, и наконец вспомнил. Но цветы. К чему это? Да еще какие – роскошные, дорогие! Крупные, розово-зеленые, как попугаи, тюльпаны. Они прекрасно будут смотреться в зеленой продолговатой вазе толстого стекла.

9

– Враги? Нет. У нее не было и не могло быть врагов. Она была такая тихая, скромная, старалась ни с кем по работе не конфликтовать.

– Где она работала?

– В одной компьютерной фирме. Она вообще по природе своей технарь, всегда лучше меня разбиралась в технике, электронике, о компьютере я уж и не говорю.

Герман рассказывал постороннему человеку о своей погибшей жене так, словно он только что обрел друга, которому можно довериться, выложить всю подноготную и, конечно же, поплакаться в жилетку – настолько Марк Александрович стал ему в этот час близок.

– В каких отношениях вы были со своей женой? – Марк говорил тихим, спокойным, почти интимным тоном, словно боясь нарушить ту человеческую душевную связь, образовавшуюся между ними, которая, как он полагал, могла лучше помочь ему понять, чем жила погибшая Ирина Овсянникова.

– В нормальных. Мы нормально с ней жили. Не могу сказать, что это была безумная страсть, но в наших отношениях присутствовала нежность. – Он сказал это, и сердце его переполнилось и одновременно сжалось от гордости за то чувство, которое он питал к своей жене. На миг ему показалось, что она жива и что он делится своей личной жизнью с Марком по какой-то другой, не трагической причине, что они просто ведут задушевную беседу, как два мужика, оказавшись, к примеру, в одном купе, за «рюмкой чаю».

– Герман, я должен вам сказать, что смерть вашей жены, возможно, не случайна и что она может быть связана со смертью еще одной молодой женщины, чей труп мы обнаружили примерно в том же самом месте, что и Ирину. Тот же самый способ убийства, и та женщина тоже была без одежды. Вы не знали женщину по фамилии Погодина? Ольга Погодина?

– Нет. Не слышал. Ее тоже удушили?

– Да. Если вашу жену убили тринадцатого мая, то Ольгу Погодину – на следующий день, четырнадцатого. Возможно, что эти убийства как-то связаны с ограблением, но, я полагаю, ваша жена не носила при себе миллион долларов?

– Нет. У нее были, конечно, деньги, она неплохо зарабатывала. Думаю, больше даже, чем я. Но чтобы ее ограбили? Нет, не думаю.

– Вы не могли бы припомнить, во что была одета ваша жена в тот день?

– Я отлично знаю, в чем была Ирина. Я словно вижу ее перед собой. Она была очень хорошо одета, причесана, и украшения на ней тоже были. Сейчас я сосредоточусь.

Марк слушал, зная, что весь разговор записывается на диктофон.

«…серый шелковый костюм, черные туфли, белый газовый шарф. Сумка из натуральной кожи, серая, со вставкой с шахматным черно-белым рисунком. Из украшений – золотая цепочка, браслет с выгравированным на нем леопардом. Обручальное кольцо и перстень с искусственным бриллиантом. В сумке был еще носовой платок с вышитыми незабудками. Духи японские, зеленый флакон, на «Ш», название точно не могу припомнить. Сигареты «Парламент», легкие. Зажигалка серебряная, мой подарок, телефон».

– Скажите, Марк Александрович, мою жену изнасиловали?

«И Ольгу Погодину тоже не насиловали, – подумал Марк. – Неужели убили из-за денег и украшений? Хотя почему бы и нет? Подонков полно».

– Вы вот сказали, что перстень с искусственным брильянтом.

– Да, я это точно знаю, потому что камень большой, и ни я, ни моя жена – мы бы не смогли позволить себе купить такой бриллиант. Но смотрелся он, как настоящий. Просто шикарно! И браслет, он был из дутого золота, легкий. Ирина сказала, что купила его на выставке ювелирных изделий в магазине «Золотой мир», на набережной.

– Это вы знали, что украшения не много стоили, но преступник мог подумать, что все это настоящее, дорогое. Когда вы видели вашу жену в последний раз?

– Тринадцатого мая, как раз в тот день, утром, когда она собиралась на работу. У нее было отличное настроение. Позже, вечером, к нам пришла ее подруга, Даша. Надо сказать, она ее близкая подруга, и они всегда прекрасно ладили. Так вот, Даша сказала, что Ирина сразу после работы отправилась за покупками. Но перед этим они договорились, что Даша придет к ней вечером и принесет какой-то там крем. Вот она и пришла. А Ирины нет. Мы с Дашей довольно долго прождали, пытались понять, что с ней могло случиться и куда она делась. А потом я совершенно случайно на подоконнике в кухне обнаружил большую кастрюлю с тестом. Оно вылезало через край. Вы знаете, о чем это говорит? О том, что Ирина приходила домой в обеденный перерыв, вернее, приезжала на маршрутке, это быстро, минут десять от ее работы. Приехала, поставила тесто, чтобы вечером что-то испечь. Значит, она никуда не собиралась.

– Выходит, так, – согласился с ним Марк. – Еще хочу спросить. Вы так красочно описали, как была одета ваша жена. Она всегда одевалась так, изысканно, я бы сказал? Серый шелковый костюм. Не джинсы с майкой или кофтой, как предпочитают многие женщины.

– Она всегда одевалась красиво. Я понимаю, к чему вы клоните. Не собиралась ли она куда-нибудь после работы, к примеру, да? Нет, не думаю. Она всегда выглядела так, словно собиралась в гости. И тот день не был исключением.

– А что делали вы между девятнадцатью и двадцатью часами тринадцатого мая, Герман?

– Я ждал этого вопроса. Ничего я не делал. Сидел дома. Вернее, лежал на диване и спал. А потом, когда проснулся и взглянул на часы, я понял, что Ирины нет и что это очень странно. После сна у меня была тяжелая голова, мне надо было прийти в себя. Но вскоре заявилась Дашка. Вот с этого момента все и началось. Все страхи, переживания. У меня нет алиби, Марк Александрович. Но я не убивал свою жену! Как не убивал и ту, другую. Я же не маньяк какой-то. Но, мне кажется, вы найдете убийцу. Найдите его.

10

Психологически она была уже готова к появлению в ее доме сына Беленкова, ей было даже интересно, что же такое он собой представляет, если даже мужчины отзываются о нем, как о красавчике. Смазлив? Симпатичен? Или же все-таки он наделен редкой природной красотой, как молодой Ричард Чемберлен?

Рита представила себе: дверь ее мастерской раскрывается, и она видит Чемберлена, его нежную улыбку, чувствует на себе его взгляд, словно прокалывающий ее до самых пяток. Смогла бы она написать его портрет, постоянно чувствуя на себе этот взгляд, устояла бы, очарованная, перед ним, сохранила бы верность Марку?

Раздался звонок, она улыбнулась. А вот и будущий натурщик.

Увидев на пороге бледную, красивую, в каплях дождя Лену Корсакову, она с трудом сдержалась, чтобы не захлопнуть дверь прямо перед ее носом.

– Проходи. – Рита уже забыла, как обращалась к ней – на «ты» или на «вы». Да это теперь и неважно. Снова пришла жаловаться на свою жизнь Марку! С какой стати? Все ее договоренности с мужем забылись – она видела перед собой законченную эгоистку, которая стала считать этот дом чуть ли не своим. Да еще хочет записаться в подружки к Рите!

– Я понимаю, Рита, что утомила вас своими визитами, но, правда, мне и пойти-то некуда. У меня сейчас такое состояние, что мне, честно говоря, даже все равно, что ты обо мне подумаешь.

Видно было, что Лена не в себе. Даже не ожидая дальнейшего приглашения, она прошла в кухню, села с измученным видом и посмотрела в окно, словно там, где-то на облаке, сидел и смотрел на нее участливым взглядом ее товарищ – Марк.

Потом резко повернулась, сверкнула глазами, и Рита поняла, что Лена близка к истерике.

– Ну что еще случилось? – чуть ли не простонала Рита.

– Я умом понимаю, что не должна так часто у вас бывать, но у меня такое чувство, словно жизнь меня скручивает, как удав. Я, взрослая женщина, да к тому же еще и судья, чувствую себя слабой. Ты знаешь, у меня был муж. Причем муж – так себе. Ничего особенного. Но мы жили вместе. Он постоянно был рядом. Оказывается, он был моей опорой, а я этого не понимала. Пусть этот брак давно изжил себя в самом хорошем смысле слова, но он был вроде друга, близкого человека.

– Чай? Кофе?

– Кофе. Так вот. Ты же все знаешь. И о дочке моей тоже. Я вот только никак понять не могу, что меня больше выбило из колеи – уход Саши или Инны? Я представляю себя, что Инна вернулась, у нее что-то там не получилось в ее новой жизни с молодым человеком. Что буду чувствовать я? Радоваться? Или же ждать, что она снова выкинет какой-нибудь фортель?

– Думаю, если бы твоя дочь вернулась, ты бы не чувствовала себя такой одинокой, – посмела предположить Рита. Она и сама все понимала: Лена пришла сюда, к Марку, не как к потенциальному любовнику, а действительно как к другу. Но все равно ее присутствие напрягало Риту, мешало жить, дышать. Кроме того, она ждала прихода Кости Беленкова, и ей надо было сосредоточиться, прийти в себя, настроиться на работу. А куда девать Лену? Отпаивать ее валерьянкой? Положить в кровать и ухаживать за ней, как за тяжелобольной? Настроение Риты менялось – то ей становилось жаль Корсакову, то хотелось указать ей на дверь.

– Я понимаю, ей сейчас тоже нелегко. У нее и возраст такой, трудный. К тому же она девочка с характером.

«Вся в мать», – подумала Рита.

– Думаю, она ушла специально, чтобы не слышать моих воплей, не видеть моих слез, чтобы не заразиться от меня этой тоской, депрессией. Она молодая, пусть себе живет как хочет. Она как та кошка, которая живет сама по себе. Захочет – уйдет, захочет – вернется. Но разве можно так жестоко поступать с матерью? – вдруг вскричала Лена.

– Послушай, Лена. Ко мне сейчас должны прийти. У меня работа. Если хочешь, сиди в кухне.

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

И тут Рита не выдержала. Пользуясь отсутствием Марка, она спросила прямо в лоб:

– Скажи, Лена, почему – Марк?

– Что? Что – почему? Я не поняла. – У Корсаковой даже нижняя губа затряслась. – Рита…

– Скажи, тебе нравится мой муж? Может, ты влюблена в него?

Она говорила и сама испытывала дискомфорт, словно собиралась утопить и без того слабого, больного человека, просто-таки схватив его за волосы, все глубже и глубже тащить его под воду.

– В Марка?

Казалось, этот вопрос удивил Лену своей прямотой, неожиданностью и, главное, несвоевременностью.

– Ты что, не поняла вопроса? Какие отношения связывали вас прежде с Марком?

– Я всегда смотрела на него, открыв рот… это так. Но у нас с ним никогда ничего не было. Но его мнением я всегда дорожила. Еще он мне всегда помогал советами. Я липла к нему, это правда, но романа как такового не было. А сейчас я прихожу к нему, чтобы набраться сил.

– А тебе не приходило с голову, что силы Марка нужны его семье? Мне, Фабиоле? Что ты отнимаешь у нас нашего папочку? Что вы запираетесь с ним в кабинете и часами говорите, говорите. Марк – женатый человек, понимаешь ты или нет?

– Понимаю. Я только хотела рассказать ему. Хотела. Видишь ли, я встретила одного парня. Он понравился мне. Но во мне, я думаю, развивается мания преследования. Я хотела только попросить Марка пробить его фамилию, узнать, что это за человек.

– А своими силами ты справиться не можешь? Ты уже не разбираешься в людях совсем?

– Мне постоянно звонят, угрожают. Я и в магазин-то хожу с пистолетом, как дура. И понимаю, что не все – преступники и не все, кто идет за мной по пятам, – мои убийцы. Но все равно страшно! Я раскисла, понимаешь? Мне надо собраться. Рита, это же временное состояние. Все рано или поздно заканчивается. Мне Марк говорил, что ты – добрая, все понимаешь. Извини. Ты права. Я не должна была появляться здесь. Господи, да что же это такое?!

Лена поднялась, встала из-за стола и, шурша платьем, словно гремучая змея, стремительно покинула кухню.

Рита услышала, как стукнула входная дверь. Все, соперница устранена. Грубо? Ну и пусть! Если Марку это не понравится, она объяснит, что именно она чувствует. Хотя она уже объясняла.

Настроение было испорчено окончательно. Какая сейчас работа над портретом, когда на душе кошки скребут? Кошки. Корсакова назвала свою дочь кошкой. Да, может, все дело в том, что девочкой движет инстинкт самосохранения? И она действительно ушла из дома, чтобы не сойти с ума рядом с такой нервной матерью? Но все равно, что-то здесь не так. И, скорее всего, девочка ушла из-за бешеной любви к какому-нибудь молодому парню, заморочившему ей мозги. Рита представила себе, как ее Фабиола – чистое и невинное дитя, домашнее, воспитанное интеллигентной бабушкой, – вдруг, вырастая, покидает родительский дом, чтобы связаться с каким-нибудь проходимцем. И чьи-то грязные волосатые руки будут обнимать хрупкую и нежную Фабиолу, срывать с нее воздушное платье?

Рита даже содрогнулась от отвращения.

На столе стояла чашка кофе, к которому гостья так и не притронулась. Рита вылила кофе в раковину, вымыла чашку.

…Когда в передней раздался звонок, она вздрогнула так, словно ее застали за чем-то неприличным. Хотя она всего лишь мыла кисти.

На этот раз это был Марк в сопровождении молодого человека. Да, да и да! Все они были правы, эти люди, не искушенные в красоте. Костя Беленков был высоким, стройным, с красивой головой, густыми каштановыми волосами и нежным лицом ангела.

Правильные черты лица, чуть продолговатые карие глаза с тяжелыми веками, красиво очерченными самой природой бледно-розовыми губами. У него была чудесная улыбка и взгляд умного человека. А еще, подумалось Рите, он способен хранить чужие и свои тайны, и вообще на него можно во всем положиться. Вот такое странное, удивительное чувство охватило ее, когда она рассмотрела хорошенько своего гостя, своего будущего натурщика. Кроме того, завладев его вниманием, она совершенно забыла о том, чей он сын, настолько его личность показалась ей самодостаточной. И вряд ли, задумавшись на мгновение о том, чей он сын, она вспомнила бы в этот момент о чиновнике с блеклой фамилией Беленков. Костя всем своим обликом походил скорее на наследного принца, и в жилах его текла, струилась (Рита в этом нисколько не сомневалась!) драгоценная королевская кровь.

Марк по ее сияющим глазам понял, что Костя ей понравился, а потому сразу как-то успокоился. Рите захотелось усадить Костю за стол, чтобы немного поговорить с ним, послушать его голос и понять, какие мысли бродят в этой красивой голове. Но, с другой стороны, она понимала, что он пришел сюда не для того, чтобы просто поесть. Однако она все же предложила ему поужинать с Марком за компанию. Костя вежливо отказался, сказал, что «Арина Родионовна» его накормила прежде, чем отпустить позировать.

– Надо полагать, это ваша няня? – улыбнулась Рита, не в силах оторвать взгляда от Кости. Марк наступил ей на ногу – под столом. Дал ей понять, что она ведет себя неосмотрительно, ее восторг переходит все границы.

– Да, няня. Я уже в таком возрасте, что у меня самого могут быть дети, а она все нянчится со мной. – Костя очаровательно улыбнулся, показав ровные белоснежные зубы. – Но мне все равно, честно говоря, приятно.

– А со мной вот нянчится Рита. – Марк с видом собственника, хозяина положил свою руку на Ритину ладонь, словно пригвоздив ее к столу. Она улыбнулась и подумала: им будет что сказать друг другу после того, как Костя уйдет и они останутся наедине.

Она не заметила, как прошло три с половиной часа. Мягкий карандаш сделал свое дело – черно-белый набросок был готов, и с белого загрунтованного холста на нее смотрело нежное лицо с шапкой вьющихся мягких волос. Костя разрумянился. Возможно, от волнения, а может, он от природы такой – сеть лицевых кровеносных сосудов расположена близко к поверхности кожи.

– На сегодня все. – Рита вздохнула и прикрыла набросок тканью. – Извините, что продержала вас так долго.

– Не покажете? – Он взглядом показал в сторону мольберта.

– Нет. Вот когда будет готово, тогда и посмотрите. Хотя я могу и передумать. Костя, быть может, выпьете с нами чаю?

– Нет. Извините, но у меня еще одна встреча, важная. Меня ждут. Я оформляю одному человеку загородный дом, у меня и эскизы готовы. Мы договаривались встретиться после выходных, но он настаивает. Словом, надо идти.

Рита развела руками: наследник престола спешил на встречу с клиентом. Как интересно! Но еще более интересно было бы взглянуть на его дизайнерские проекты, понять, чем дышит этот молодой художник, в сущности, ее коллега? Увлекается ли он современным дизайном, основанным на неудержимой геометрии, или же, напротив, предпочитает классический изысканный стиль или вообще хорошего вкуса ретро?

Принц ушел. Оставив Риту на съедение Марку.

Но когда Рита заглянула в спальню (был поздний вечер, за окнами воздух налился лиловыми красками, из-за чего густые кружевные занавеси казались фиолетовыми), ее ревнивый, с собственническими замашками муж крепко спал. Она прилегла рядом, но лампу гасить не торопилась. Лежала, рассматривая потолок, и думала о том, как же она дурно поступила с Корсаковой. Выставила ее, по сути, за дверь. Унизила, быть может, своими подозрениями. А что еще ей оставалось делать? Кто, как не она сама, должен оберегать Марка от чужих проблем? У них что, своих не хватает? Но, поразмыслив немного, Рита поняла, что особых проблем-то у них как раз и нет. Живут они душа в душу, деньги в доме благодаря тому, что картины ее хорошо продаются, не переводятся, они могут позволить себе многое. У них растет Фабиола, жива-здорова мама, которая живет в их огромном загородном доме в Пристанном.

– Марк, может, поедем в Пристанное? Хотя бы на денек?

Она спросила об этом машинально, забывшись, и, спохватившись, что могла нарушить его сон, сразу же пожалела о сказанном. Знала, что Марк мгновенно среагирует на ее голос – проснется. И он проснулся. Протянул к ней, не открывая глаз, руки. Она тоже обняла его, поцеловала:

– Марк, я Корсакову выставила. Так получилось.

– Подумаешь! – Он провел рукой по ее лицу. – Главное для меня – это ты. Если ты ее выставила, значит, так и должно было случиться. Я же не мог этого сделать.

– У нее какой-то парень появился, вроде ухаживает за ней, я так поняла. Она приходила, чтобы попросить тебя «пробить» его – не подставное ли это лицо?

– Пусть сама со своими мужиками разбирается. – Он открыл глаза и улыбнулся. – А я так хорошо поспал! Даже выспался, пока вы с этим… парнем работали.

– Может, чаю?

В кухне они обычно и разговаривали. Они сидели друг напротив друга, их разделяла ваза с тюльпанами. Марк рассказывал о совершенных в городе двух убийствах.

– Две молодые женщины. Удушены. Ирина Овсянникова, двадцать два года, замужем. Муж, надо сказать, произвел на меня очень хорошее впечатление. Его зовут Герман. Он в первый же вечер начал паниковать, сильно переживал, когда жена не вернулась с работы. К ним подруга пришла, Даша, вот они вместе и обзванивали больницы. Говорит, врагов у нее не было, работала жена в компьютерной фирме, вроде все нормально было. Конечно, как и у каждой женщины, у нее имелись кое-какие драгоценности, которые и были на ней в момент убийства, поэтому версию об убийстве с целью ограбления мы оставить не можем. Овсянников опознал жену, в морге потерял сознание.

– А еще одна?

– Ольга Погодина, та чуть постарше, двадцати пяти лет. Нигде не работала. По словам соседки, жила с котом. Думаю, соседку этот факт сильно раздражал. Как и то, что у Погодиной всегда водились деньги. Я подозреваю, что у нее был любовник и соседка наверняка знает о нем, но почему-то молчит. Может, он ей уже позвонил и попросил держать язык за зубами? Может, пригрозил или, наоборот, – заплатил?.. Но все это надо выяснять.

– А почему соседку раздражало, что эта девушка жила с котом?

– Не знаю. Не все же любят домашних животных. И еще я думаю, что хозяйка, вероятно, кормила этого кота какими-нибудь деликатесами, в то время как соседка ограничена в средствах. Я так предполагаю.

– Они не были изнасилованы, их удушили, сняли с них всю одежду. Судя по всему, убийца один (способ убийства одинаковый, тела нашли приблизительно в одном и том же месте, с разницей в один день), и причина, по которой он убил женщин, тоже, скорее всего, одна. Значит, этих женщин что-то связывало, – рассуждала Рита. – Но что? Может, они в свое время были любовницами одного и того же мужчины и отвергли его? Может, это убийство вовсе и не связано с любовью или сексом? Но факт, что убийца хотел этих женщин унизить – это точно. Если жертвы были изнасилованы, отсутствие одежды было бы объяснимо. А так… Что он хотел этим сказать?

– Знать бы! Рита, не загружайся этими убийствами. Живи себе спокойно.

– Марк, но я должна понять! К тому же не забывай, я тоже женщина. И не старая. Хотя и постарше этих двух. Надо расспросить близких, родственников, соседей, подруг. Человек не может жить без каких-то следов, он повсюду их оставляет – иногда какое-нибудь случайно оброненное слово может вызвать жгучую неприязнь и желание убить. А еще – комната жертвы. Это – самое интересное. Она может рассказать о многом.

– Рита, ты чай допила?

– Допила, и что?

– А то, что уже два часа ночи и пора спать.

Марк был прав. Рассуждать можно до бесконечности, но пока что у них под рукой мало фактов. Только два трупа.

Рита вздохнула и открыла холодильник – надо было достать из морозилки курицу.

– Ладно, Марк, иди, я сейчас.

– Так ты хочешь, чтобы мы завтра, вернее, уже сегодня поехали в Пристанное, хотя бы на вечер? Или переночуем там?

– Ты что, слышал? А я думала, ты спишь.

– Слышал и тоже хотел бы поехать – проведать Фабиолу.

11

– Николай Юрьевич, вы пойдете сегодня обедать? – Секретарша заглянула в кабинет Перекалина и посмотрела на него почти по-матерински, с упреком, мол, совсем заработался человек.

– Нет-нет. У меня дела. Вот только кофе приготовьте, Светлана Валентиновна, пожалуйста. И, если можно, сделайте мне пару бутербродов с сыром.

И он снова углубился в изучение документов. И хотя дела на маслозаводе, которым руководил Перекалин, шли неплохо и год прошлый выдался урожайным на подсолнечник, все равно время от времени возникали какие-то проблемы. Теперь же, когда завод отметил свой пятидесятилетний юбилей и были подведены неутешительные итоги, оказалось, что он требовал реконструкции и капитального ремонта некоторых основных линий, не говоря уже о закупке нового современного оборудования, и у его директора все чаще возникал вопрос – а не продать ли к чертовой бабушке все это пришедшее в негодность огромное хозяйство? Продать и купить, к примеру, землю за городом и заняться разведением гусей? Тем более что его зять так и сделал и уже десять лет жил в Ясеновке, разводил гусей, а теперь вот решил заняться бычками и выращивать корма.

Секретарша принесла большую чашку кофе, блюдо с бутербродами и так и вилась вокруг него, так и вилась, словно собиралась на прощанье, перед тем как самой отправиться обедать в заводской буфет, поцеловать его в лоб. Нежно и преданно.

– Ой, чуть не забыла! Вам же посылка! Утром почтальон принес.

Перекалин даже как-то не обратил на это внимание. Он мысленно уже прощался с заводом и перенесся на зеленые лужайки позади родной деревни – Лопуховки. Тихое место, и река рядом.

Секретарша положила перед ним большой мягкий сверток – коричневая бумага была плотно перетянута бечевкой, в центре – блестящая шоколадная, на вид еще теплая, лепешка сургучового штемпеля.

Оставшись один, Николай Юрьевич, заперся, достал из потайного шкафчика бутылку коньяку, налил себе рюмочку, выпил. Потом убрал все в шкафчик, вытер рот ладонью и вернулся на свое место. Взял телефон и набрал номер, который уже давно не отвечал. Он звонил сто, нет, уже тысячу раз, но в трубке раздавались лишь прохладные и равнодушные ко всем земным страстям длинные гудки.

Взгляд его упал на посылку. Что бы это могло быть? Он пощупал рукой посылку. Что-то мягкое. От кого? И тут ему стало как-то не по себе, когда он на месте обратного адреса увидел свой собственный: ул. Мичурина, д. 34/54, кв. 137. Да и отправитель был ему более чем знаком: Перекалин Николай Юрьевич, то есть – он сам. Такое уже случалось в его жизни, когда он с курортов, где отдыхал с семьей, сам для себя, в Саратов, на собственный адрес, отправлял посылки с сувенирами, какими-то кожаными куртками, вазами. Но теперь-то что? Он ничего себе не отправлял. И сразу стало как-то нехорошо на душе, как у человека, который столкнулся с чем-то необъяснимым, и внутреннее чувство, что он либо сходит с ума, либо в природе происходит что-то странное, чего надо бояться, давит, мешает адекватно осознать происшедшее. И все это внезапно вызвало у него кишечную колику.

Когда его отпустило, посылка со стола не исчезла. Он взял ножницы, разрезал бечевку, развернул коричневую бумагу и был совершенно сбит с толку, когда из-под нее показался кусок белого газового шарфа. Потом он увидел сложенный аккуратно, знакомый до боли серый шелковый костюм своей любовницы, Ирины Овсянниковой. Отдельно, в пакете – ее любимые черные туфли. Здесь же – сумка, из натуральной кожи, с шахматным узором. Среди вещей – коричневый почтовый конверт, в котором Перекалин, весь мокрый от волнения и страха, обнаружил украшения: золотую цепочку, браслет с выгравированным на нем леопардом, обручальное кольцо и перстень с бриллиантом, носовой платок с вышитыми незабудками, тяжелый бледно-зеленый флакон с японскими духами «SHISEIDO», пачку легких сигарет «Парламент», серебряную зажигалку. И еще – белье. Белые трусики, розовый бюстгальтер. Ирина не любила комплекты и всегда покупала белье разных цветов.

Перекалин вдруг подумал, что знает об Ирине, пожалуй, все. Они уже давно были близкими и почти родными людьми – они любили друг друга, боготворили, просто не могли друг без друга жить. Однако сейчас, увидев перед собой эти вещи, он не мог ответить себе на вопрос: кто посмел ему подкинуть все это? И где сама Ирина? Почему молчат ее телефоны? Куда делась его радость, его любовь? Неужели муж что-то узнал и прислал ее вещи в знак того, что это – все, что ему, любовнику, положено иметь на память о пылкой любви?

Пожалуй, все, что он увидел в посылке, за исключением серебряной зажигалки и обручального кольца, было куплено им или на его деньги. Он никогда не скупился и задаривал Ирину подарками, засыпа́л деньгами. Другое дело, что она не могла, не привлекая внимания мужа, часто покупать дорогие вещи, украшения.

Он хотел еще раз позвонить Ирине, но подумал вдруг, что, если она не могла ответить ему в течение этих двух дней, стало быть, у нее проблемы с телефоном. Возможно, его конфисковал муж? Или выбросил куда-нибудь. Может, он увез Ирину к матери? Или еще куда-то подальше – из города, чтобы она не могла больше встречаться с Перекалиным.

Но зачем было раздевать ее? И снимать ее украшения? Хотя бы обручальное кольцо оставил, это же муж ей сам подарил на свадьбу. Или этот поступок означает, что теперь кольцо не имеет никакого, даже символического значения? Что ж, он прав, этот Герман Овсянников.

Перекалин спросил себя: а как бы он поступил, если бы узнал, что его жена ему изменяет, причем ее роман на стороне длится несколько лет? Разве он ничего не предпринял бы? Предпринял, но, скорее всего, в отношении самой жены – может, надавал бы ей пощечин. И непременно развелся бы с ней. Развод – золотая мечта? Сейчас, когда Ирина пусть даже и на время исчезла из его жизни и он остро чувствовал необходимость видеть ее, ему стало стыдно за свою нерешительность, за то, что он все то время, что у них длился роман, всячески откладывал развод с женой, мотивируя это самыми разными причинами. На самом же деле его очень устраивала эта двойная жизнь. Ему нравилась эта ситуация и острота отношений, да и сама жизнь казалась ему наполненной. Кроме того, он считал, что рано или поздно он все равно бросит жену и женится на Ирине, тогда к чему торопиться – пусть все идет своим чередом… А еще было какое-то странное чувство, словно для того, чтобы он решился на развод, должно было произойти нечто такое, что дало бы толчок, как-то продвинуло его в поступках и решениях… Возможно, этот момент как раз и наступил? И после того, как он все это осознал, мысли его стали как будто чище и потекли плавно, медленно: теперь-то он наверняка знал, что ему делать… Он поговорит с женой Катей и постарается расстаться с ней по-хорошему, даст ей денег, оставит квартиру, а себе, вернее, для своей новой семьи купит другую, тем более что он уже ее присмотрел. Или же, если ему удастся уговорить Ирину, они все-таки переедут за город, построят дом, посадят сад. А что, отличная идея! Перекалин даже немного развеселился, представив себе залитую солнцем зеленую лужайку, по которой вместо гусей бегали его маленькие, розовощекие дети.

Рука невольно потянулась к телефону, он снова набрал номер Ирины.

…Волосы зашевелились у него на голове, когда он услышал тихое, придушенное мурлыканье где-то прямо под руками, совсем рядом. Он знал этот звук, ведь они же вместе с Ириной выбирали сигнал для ее телефона. Он решил проверить и отключил свой аппарат. Мурлыканье стихло. Он снова набрал номер Ирины – звук повторился.

Он нашел телефон Ирины в кармане ее жакета. Он был практически разряжен.

Он тотчас позвонил секретарше.

– Скажите, Светлана Валентиновна, где была эта посылка все утро? – Ему было удивительно, что посылка, столько времени пролежавшая в приемной, издавая телефонные звонки, не вызвала подозрений у его секретарши. Ведь он звонил Ирине много раз.

– В приемной, – испуганно ответила она. – А что? Что-нибудь случилось?

– Хорошо. Если посылка была в приемной, тогда где все утро находились вы сами?

Она несколько секунд молчала, а потом ответила тихо, виноватым голосом:

– У Ваулиной сегодня день рождения. Я была в бухгалтерии.

Он бросил трубку. Ну вот и все объяснение. Так совпало, что его звонков никто не слышал – посылка лежала в приемной как раз тогда, когда секретарша отсутствовала, отмечала день рождения бухгалтерши. Что ж, это даже неплохо.

Обеденное время заканчивалось. Он отключил телефон Ирины, снова завернул все ее вещи в бумагу и весь этот пухлый и объемистый сверток втиснул в большой черный пластиковый пакет, который сунул в шкаф. Он должен придумать, куда все это девать – не выбрасывать же. Рано или поздно они с Ириной встретятся, и он вернет ей все ее вещи.

Перекалин съел бутерброд с сыром, запил его холодным кофе.

12

– Марк Александрович, тут к вам пришли. Родители одной студентки. Они прочитали в газетах о том, что в нашем городе орудует маньяк.

– Какой еще маньяк? – Марк поднял голову от бумаг и посмотрел на Локоткова убийственным взглядом. – Ты что, Лева, с ума сошел?!

– Да я здесь ни при чем. Это все журналисты. Или ты думаешь, что они напрасно свой хлеб едят? Да весь город уже знает, что за городом обнаружили два женских трупа.

– И что эти люди… Родители… Что им нужно?

– У них дочь пропала. Они узнали, что вы занимаетесь этим маньяком, и пришли сюда, как говорит дежурный, чуть свет. Просто они не знают вас в лицо.

Марк вспомнил: действительно, утром, войдя в здание прокуратуры, он увидел внизу, возле окна одну пару – мужчину лет пятидесяти и молодую женщину с заплаканным лицом.

– Дочь пропала? Почему они запаниковали? Больше ведь никого не нашли.

– Понимаешь… понимаете…

– Лева, да что с тобой? По-моему, мы давно уже перешли на «ты».

– Мне замечание сделали.

– Кто?

– Шеф твой.

– Забудь. Давай по делу. Зови сюда этих людей. Быстро.

В кабинет вошли именно те люди, о которых Марк и подумал. Неравный брак. Это сразу бросалось в глаза. Муж старше жены лет на двадцать. Быть может, поэтому у него такой виноватый взгляд? Люди интеллигентные, хорошо одетые, но такая растерянность и страх читаются на их лицах, что Марку стало не по себе.

– Моя фамилия Садовников, Марк Александрович. Я – старший следователь прокуратуры.

– Мы – Воронковы. Меня зовут Павел Петрович. А это моя жена – Лидия Григорьевна. Понимаете, у нас пропала дочь, Марина. Она студентка медицинского университета. Очень хорошая девочка. Ее нет уже сутки. Представляете, она не пришла домой ночевать!

– А что, прежде такого не бывало? – сухо спросил Марк. Прошли всего сутки. Да, может, девица загуляла?

– Бывало, конечно, но мы всегда знали, у кого из подруг она останется на ночь. К тому же мы сами прозванивали их номера, так, на всякий случай. И всегда трубку брала Мариночка.

Говорил один Павел Петрович, его жена лишь энергично кивала головой и шмыгала носом. Она так убивалась, словно заранее знала, что с ее дочерью что-то случилось.

– Я понял, что вы контролировали свою дочь. Что ж, это похвально. Но зачем вы здесь? У вас есть какие-то подозрения насчет того, где находится Марина?

– Да, есть. В городе – маньяк! Он убил уже двух девушек! Теперь пропала Марина. Вот мы места себе и не находим!

– А вам не приходило в голову, что у вашей Мариночки мог появиться какой-нибудь воздыхатель, ухажер? Вскружил вашей дочери голову.

– Да-да, конечно, – вдруг подала голос Лидия Григорьевна, – конечно, мы прорабатывали и этот вариант. Мариночка – девочка очень красивая, видная. На нее многие мужчины обращают внимание. Но при всем том она далеко не глупа. Она же понимает, что мы за нее волнуемся. Поэтому, если бы она, скажем, решила провести ночь с мужчиной, она бы позвонила и сказала бы, что с ней все в порядке, чтобы мы не волновались.

– Лида! – зашипел на нее муж. – Что такое ты говоришь? Марина не могла бы остаться на ночь с мужчиной.

– Паша, она уже взрослая девочка, – отмахнулась от него мокрым платочком жена. – И разве теперь до этого?! Главное, чтобы она нашлась. Мы пришли к вам, Марк Александрович, чтобы спросить, не находили ли… Не были ли еще убиты девушки… женщины? Я понимаю, наш поступок напоминает визит двух сумасшедших, но так и есть. Мы же обзвонили все больницы, морги! Мы всю ночь не спали. Паша едва стоит на ногах, у него больное сердце. Марина не могла так поступить, не могла! Это точно. Я хорошо знаю свою дочь. Она не растерялась бы ни в какой ситуации и нашла бы способ позвонить даже с Северного полюса, понимаете? Но она не звонит. – Голос ее сорвался на сип. В груди заклокотало, видно было, что женщина близка к истерике. – Я чувствую. Не знаю, как это объяснить, но я чувствую, что ее нет в живых! Понимаю, грех так говорить, но у меня внутри словно что-то оторвалось и болит, болит. Я же мать! Хотелось бы верить, что она жива.

– Возьмите себя в руки! – вскричал Марк. – Разве можно так себя накручивать? Поезжайте домой, успокойтесь. Да, действительно, убиты две женщины. Но – не студентки! Это были, повторяю, молодые женщины.

Марк подумал – какие привести аргументы, чтобы эти несчастные люди на самом деле немного успокоились? Это было рискованно, но он все же спросил:

– Скажите, ваша дочь носила при себе крупные деньги или же она вся была увешана драгоценностями, бриллиантами?

– Ой, нет, что вы! – замахала руками Лидия Григорьевна. – Конечно, у нее были кое-какие украшения, как и у всех девушек ее возраста.

– Значит, ничего страшного. Тех, других женщин, убивали с целью ограбления, – солгал он, вернее, предположил вслух, поскольку истинной причины убийств он еще не знал.

– Дай-то бог… – всхлипнула Лидия Григорьевна.

Марк успел хорошенько рассмотреть ее и подумал, что еще пару дней назад она могла выглядеть совершенно иначе. Молодая, красивая, стройная – и не подумаешь, что у нее взрослая дочь. Даже сейчас, в сером блеклом узком платье, она смотрелась впечатляюще. Дымчатые чулки («Или колготки?» – покраснел Марк), маленькие туфельки. Пышная прическа растрепалась, носик порозовел и теперь трогательно блестел от того, что Воронкова то и дело терла его носовым платком. Милая, интересная женщина. И рядом ней, по сути, – старик. Марку показалось, что в кабинете запахло старостью и одновременно попавшей в опасность молодостью. Как получилось, что мысли об этой паре затмили истинную цель их прихода? Вероятно, он считал, что они забили тревогу преждевременно.

– Хорошо, оставьте фотографии вашей дочери.

Как смог, он их успокоил и, когда они ушли, вызвал к себе Локоткова. Тот понял его без слов.

Через час они уже прибыли на то злосчастное место, где были обнаружены тела Овсянниковой и Погодиной. Только на этот раз накрапывал дождь, а над головами застыло холодное серое, напитанное близким дождем, небо.

– Может, мы, конечно, тратим попусту время. Но они были так убедительны. Говорят – не могла их дочь не позвонить. Да и в больницах нет девушек с такими приметами.

Они осмотрели каждый куст, где, по их предположениям, могло находиться очередное тело жертвы, небольшие овражки, густо заросшие нежной молодой травой, но ничего подозрительного не нашли. Когда они уже возвращались к машине, Локотков вдруг остановился и посмотрел себе под ноги. В тени густых папоротников, под ивой, что-то страшно белело. И это – примерно в десяти метрах от того места, где был обнаружен труп Ольги Погодиной.

– Матерь божья! – впечатлительный Лева перекрестился. – Я не думал, не предполагал! Я был уверен, что мы ничего не найдем. Да и поехали же мы сюда просто так, как говорится, для очистки совести. Это что же получается: каждый день мы будем находить здесь очередной труп?! Как грибы после дождя. Марк, как же она все предчувствовала.

– Между матерью и ребенком существует определенная связь, – тихо произнес Марк, заглядывая под иву.

Девушка лежала в траве – обнаженная. Со следами удушения. Он достал фотографию и протянул Локоткову.

– Смотри. Это ведь она! Точно! Совсем молоденькая. Студентка. Что может быть общего между этими тремя жертвами?

– Только то, что они молоды и хороши собой, – уныло ответил Лева. – Знать бы, кто этот гад!

Марк достал телефон.

13

Ей работалось легко, да и Костя оказался на редкость приятным собеседником, в чьем обществе время летело быстро. Иногда Рите казалось, что рука ее движется, словно помимо ее воли, подчиняясь лишь сигналу, импульсу, поступавшему из головы, из зрительного нерва. Быстро и уверенно на полотно переносилась видимая картинка: на Риту смотрел удивительно похожий на Костю мальчик. Странно, но портрет делал его еще моложе. Когда на холсте появился цвет, она подумала, что живопись – это волшебство. Она часто задумывалась над этим. Как так получалось, что грубое, жесткое, загрунтованное полотно оживало, и даже глаза натурщика начинали блестеть?

А потом к ней пришла одна идея, преследовавшая ее, пока она вновь не увидела Костю. Когда же он пришел на следующий сеанс, Рита предложила ему найти голубой старинный камзол и синий бархатный берет.

– Костя, послушай, у тебя такая внешность, такое лицо. Словом, как будто ты не из нашего времени, понимаешь? Тебе никто об этом не говорил?

– Говорили, – улыбнулся он, и его улыбка еще больше вдохновила Риту.

– Ты улавливаешь мою мысль? Я хочу написать твой портрет, словно ты – принц, инфант. И все-то у тебя должно быть «инфантным» – роскошным, в нежно-голубых и лиловых тонах.

Она хотела было еще сказать что-то восторженное о блестящих каштановых кудрях Кости, но сдержалась, сочла, что это выглядело бы как комплимент.

На следующий день, вернее ранним утром, раздался звонок – курьер господина Беленкова принес большой пакет, в котором, к радости Риты, оказалось все то, что она просила, и даже больше. Вместо одного было два слегка отличавшихся по оттенку голубых бархатных берета, причем пышных, объемных, под старину. И два камзола, атласных, украшенных вышивкой, кружевами с пристроченными золотистыми лентами, отличавшихся друг от друга тоном – один чуть побледнее, другой – потемнее. Рукава одного из них, того, что побледнее, заканчивались белыми, гофрированными, прозрачными, отделанными кружевами манжетами. Конечно, все это было позаимствовано из театра, Рита в этом нисколько не сомневалась. Однако Беленков-старший молодец, постарался.

После обеда пришел Костя. Рита наряжала его с удовольствием, ей так нравилась эта затея со стилизованным портретом, что она пожалела, что не написала своего собственного в таком же духе. «Пусть я буду в шляпе, украшенной фруктами и розами!» Она так размечталась, что на какое-то время словно отключилась от действительности и пришла в себя, уже услышав:

– …Странные особы, эти молодые девушки. Их не поймешь: то ли они действительно влюблены без памяти, то ли просто липнут ко мне потому, что знают, кто мой отец. А мне хотелось бы, чтобы меня полюбили не из-за влиятельного и богатого отца, а именно меня, как Костю Беленкова, самостоятельную личность. Конечно, если я соберусь когда-нибудь жениться, заводить семью, то девушку непременно проверю.

– Неужели будешь наводить справки? Но в душу-то ей не заглянешь, – улыбнулась Рита. – К тому же если ты влюбишься, то даже если тебе скажут, что твоя девушка – бывшая уголовница (не дай бог, конечно), тебя это не смутит, поверь мне. Больше того, ты будешь наделять ее такими качествами, так подогреешь свои чувства, что она будет казаться тебе лучше всех, интереснее всех. Это участь всех влюбленных. С одной стороны, это плохо и опасно, но с другой – ты испытаешь столько восторга, ты будешь до краев переполнен любовью.

– Однако хотелось бы не вляпаться со своей первой любовью, – заметил рассудительный и никогда еще, судя по всему, никого не любивший принц.

– Тогда предлагаю тебе устроить проверку, сюжет которой можно найти в любой сказке о принцах и принцессах! – расхохоталась Рита. – Оденься, как бомж, представься простым деревенским парнем или просто нищим студентом, у которого за душой – ни гроша. И ходи пешком или, в крайнем случае, перемещайся по городу на маршрутках. Вот и увидишь, будут ли в тебя влюбляться девушки или нет.

– А что, это идея! – Костя покачал головой. Рита заметила на его щеках легкий пух, но потом все же решила, что это обман зрения, мальчик уже давно, наверное, бреется. Просто Рите кажется, что он совсем юн, этот инфант.

– Ну, а вообще-то, у тебя есть идеал девушки? – спросила она. – Может, актриса какая-нибудь нравится?..

– Я могу, конечно, сказать, но вы, Рита, вероятно, будете надо мной смеяться. – И он снова улыбнулся, этот лучеглазый, сияющий мальчик.

– Нет, обещаю, что смеяться не буду.

– Я хочу, чтобы моя жена была такой же, как моя мама, – тихо, но, как показалось Рите, с достоинством ответил он.

– Как мама? Что ж… – Она несколько удивилась. – Это часто случается у мальчиков… у мужчин. Они ищут свой идеал, то есть получается, ищут женщину, которая заменила бы им мать? Так? Чтобы она была такой же нежной, любящей, чтобы кормила, лечила и все прощала. Что ж, в этом что-то есть. Видимо, женщины тоже устроены похоже, раз они часто ищут для брака мужчину, похожего на отца.

– Да нет. Я не в том смысле, что мне хочется как бы продолжения материнской ласки, заботы. Нет. Просто моя мама – очень хороший человек. Она надежная, порядочная и никогда не предаст. А я это очень ценю в людях. Терпеть не могу, когда лгут.

– Но взрослая жизнь, к сожалению, полна лжи. Все врут друг другу, – задумчиво произнесла Рита. – Некоторые, чтобы как-то выкрутиться из сложной ситуации. Другие – чтобы произвести впечатление. Третьи – из страха. И еще неизвестно, что было бы, если бы все люди говорили друг другу правду.

– Думаю, тогда между людьми существовали бы идеальные отношения.

– Да вы идеалист, Костя. Вам будет трудно жить.

– А мне и сейчас нелегко. Но я постараюсь никогда не лгать.

– У вас такое серьезное лицо. Не надо. Расслабьтесь. Иначе портрет не получится.

– А вы как считаете – люди должны время от времени друг другу лгать?

– Думаю, иначе будет много разрушенных судеб, трагедий.

– Как это?

– Да вот взять, хотя бы, к примеру, моего мужа, Марка. Он – следователь прокуратуры, и от него я узнаю столько разных случаев из жизни. К примеру, жена изменяет мужу, причем в течение долгого времени, и муж ничего не знает. Получается, что она обманывает его?

– Конечно! – воскликнул Костя. – Вы еще спрашиваете!

– Но пока он ничего не знал, все были живы-здоровы. А вот когда ему доложили, так сказать, о похождениях жены и он поехал и застал их, он убил и жену, и своего соперника.

– Не думаю, что это самый удачный пример. А если бы, к примеру, она изменила мужу, а потом пришла и повинилась перед ним? Если у нее роман с любовником несерьезный и ей важно сохранить семью, она, быть может, получила бы прощение от мужа, и они снова стали бы жить вместе. Если же она полюбила другого и не может жить с мужем, тем более – она должна все рассказать мужу, попросить у него прощения и уйти от него.

– И правда, вы – идеалист. А если, к примеру, она не может уйти от мужа потому, что ей просто-напросто не на что жить? И она не хочет оставаться на улице? Да к тому же у нее есть дети?

– Рита! Я не понимаю! Вас послушать, так получается, что люди должны лгать друг другу и находить в этом успокоение?

– Да нет, Костя, это я так. Просто рассуждаю. Привожу примеры из жизни. Иногда надо солгать пациенту, сказав, что у него несерьезная болезнь, чтобы он не упал духом, надеялся на выздоровление.

– А я считаю, что больной должен знать правду, и тогда он направит все свои физические и душевные силы на выздоровление. Хотя. Вот здесь-то вы, может, и правы.

Рита подумала тогда, что посеяла в чистой душе юного принца зерно сомнения в том, что лгать – это тяжкий грех. Пусть он поразмышляет об этом сам, может, в следующий раз он соберет для нее целый букет неопровержимых доказательств того, что она заблуждается. А возможно, напротив, согласится с ней и станет использовать ложь во спасение. В любом случае этот разговор пойдет ему на пользу.

14

Они встретились в парке. Вечерние тени легли на дорожки, солнце окунуло свои закатные лучи в чернило запущенного обмелевшего пруда…

– Если я скажу, что влюбился в тебя с первого взгляда, ты будешь надо мной смеяться? – спросил Сергей Гурьев Лену.

Она поежилась, закуталась в длинную шерстяную кофту и молча улыбнулась. Конечно, она не верила ему, как не верила никому – особенно мужчинам, особенно молодым, особенно таким красивым…

– А если я скажу тебе – то, что было между нами, ровно ничего не значит, ты не обидишься? Согласись, наш печальный разговор напоминает диалог из «мыльной» мелодрамы. Каждый мужчина несколько раз за свою жизнь признается в любви с первого взгляда понравившейся ему женщине, и редко оказывается, что это – правда, что он не обманулся в своих чувствах. Возможно, ты на самом деле увлекся мной. Я допускаю даже, что ты искренен в своих чувствах… Но не совпала ли наша встреча с тем периодом в твоей жизни, когда тебе просто необходимо было заполнить пустоту в душе, в своем сердце? – спросила она.

– А ты не рассуждай много, а просто поверь, и все.

– Сережа… – Они опустились на скамейку. Перед ними буйно цвели розовые пионы на клумбе. – Ты помнишь, я рассказывала тебе о своей дочери? Из-за чего мы с ней расстались, если можно так выразиться. Она влюбилась. Уверяла меня, что это настоящая любовь, то самое чувство, о котором слагают стихи, пишут романы, снимают фильмы, люди убивают друг друга из-за этой самой любви. Из-за любви, наконец, развязывались войны! Но я посмеялась над ней. Я опошлила все ее чувства. И знаешь почему? Не потому, что не поверила ей. Вовсе нет. Она-то, может, и полюбила по-настоящему, но мне не понравился ее парень… Какой-то грязноватый, хамоватый, угрюмый тип без определенного места жительства, без работы, без денег, без, как показалось мне, мыслей в голове… Вот я и подумала, неужели моя дочь должна жить с этим полуидиотом?

Она вдруг поняла, что ушла от темы, но не потому, что хотела сделать это намеренно, напротив – получается, ей просто захотелось с кем-нибудь поделиться, и влюбленный в нее Гурьев – чем не слушатель?

– Да я все понимаю, – не обиделся, к счастью, он. – Но только сейчас речь идет о нас с тобой, а не о твоей дочери.

– Сережа, но ведь мы же с тобой знакомы всего пару дней. Скажи, я похожа на женщину, которую легко обмануть, легко заставить поверить в то, что ее полюбили с первого раза?

– Ты – женщина, и очень красивая. Я удивляюсь, как могло такое случиться, что твой муж ушел от тебя. Хотя я догадываюсь. Ему поначалу, вероятно, было приятно, что у него такая жена – умная, роскошная, да к тому же еще и судья. А потом он почувствовал себя рядом с тобой неуютно, словно ты давила на него. Так?

– Думаю, да. Он встретил женщину, с которой ему было более комфортно, спокойно, что ли. Он мне так и сказал. Кроме того, он упрекнул меня в том, что я не прислуживала ему. Вот как-то так нехорошо он выразился. Хотя сейчас-то я понимаю его. Просто ему надо было, чтобы его любили. Вот и весь ответ.

– Значит, ты его не любила?

– Значит. Но я как-то не задумывалась об этом. Просто мы жили, как живут миллионы пар.

– Думаю, меня ты будешь любить.

Ей нравилась эта уверенность, эта мужская бравада, желание произвести на нее впечатление. Пусть помечтает… Хотя и ей тоже не мешало бы помечтать о настоящей любви, о мужчине, которым бы она дорожила и которому, возможно, мыла бы спину.

Он поцеловал ее. Не спросил разрешения, не подготовил, а просто властно обнял, прижал к себе с силой. Она подумала, что у него было время научиться так целоваться, и не только целоваться. Они провели вместе ночь, как украли ее. Она совершала сейчас то, за что ругала Инну. Что бы сказала Инна, узнав, что ее мать от тоски и печали пустилась во все тяжкие?

– Послушай, Сережа, у меня масса проблем. К тому же если ты говоришь о любви, то что под этим подразумеваешь? Свидания? Телефонные звонки? Эсэмэски?

– Нет. Под любовью я понимаю совместную жизнь. Но не подумай, что я напрашиваюсь в твою роскошную квартиру. Нет, у меня есть квартира. Как же глупо все это звучит рядом со словами о любви, согласись?

– Да, но ты все говоришь правильно. Как иначе должен говорить мужчина, который любит и боится потерять женщину?

В какой-то момент ей показалось, что она ведет себя отвратительно – она не должна была подпускать к себе близко мужчину, с которым только что познакомилась, это более чем легкомысленно.

– К тому же ты слишком молод, – зачем-то сказала она. – И понятия не имеешь, что значит жить с женой-судьей. Я прихожу домой поздно и не успеваю ничего по дому. Домработницу никогда в жизни не заведу, потому что никому не доверяю. Вот и приходится ночами стирать, гладить. Да и близким своим некогда время уделить. Вот такие мои дела… проблемы.

Она захотела, чтобы он ее поцеловал. И он поцеловал. И она в его руках почувствовала себя такой защищенной, спокойной.

– Ладно, пойдем пить чай, а то что-то холодно стало.

По дороге купили торт. Лена представила себя замужем за Сергеем, и весь путь до дома играла сама с собой в эту опасную, но такую приятную игру.

Марк пришел, когда чай уже был весь выпит, а женщина-судья с любовником, мечтавшим стать ее мужем, постелили постель. Испугавшись этого позднего звонка в дверь, Лена долго не могла попасть ногой в джинсы. Все прыгала на одной ноге, держась рукой за плечо голого Гурьева. Потом все же оделась (набросила на плечи первое, что попалось под руку, длинную мужскую рубаху) и, застегиваясь на ходу, выбежала в переднюю и бросилась к двери. Заглянула в глазок и, увидев Марка, восприняла его почти как неожиданно вернувшегося из командировки мужа – так ей стало страшно и стыдно.

– Привет, – сказал Марк каким-то придушенным голосом. – Извини, что я так поздно. Позвонил тебе, а у тебя телефон не отвечает.

– Я его… выключила, – вдруг вспомнила она, что сделала это по совету Сергея. «Пусть нам никто не мешает».

– С тобой все в порядке? А то ты какая-то…

Он смотрел на Лену и никак не мог понять, что в ней изменилось. Ее взгляд, блуждающий, осторожный и виноватый выдавал в ней чуть ли не преступницу. Хотя преступником собирался стать (для этого он и пришел) сам Марк. Он пришел поговорить с Леной и объяснить ей, что ее визиты сильно нервируют Риту, что его жена, при всей ее доброте и широте взглядов, оказывается, ревнует его. Всю дорогу к Лене он придумывал, как бы построить разговор так, чтобы Лена не обиделась. Но получалось, что в любом случае его визит к ней ее оскорбит и что она, конечно же, пообещает, что больше к ним никогда не придет: «Главное, твою Риту не нервировать». (Он словно слышал голос Лены.) Она непременно обидится. Тут и гадать нечего. А что делать? Позволить ей и дальше трепать нервы Рите? Он слишком любит ее, чтобы променять спокойствие и гармонию их отношений на дружеское участие в судьбе однокурсницы. Дружба дружбой, но Рита для него всегда была на первом месте. И как только он раньше не догадался, что все те часы, которые он проводил в кабинете за долгими разговорами с впавшей в депрессию Леной, Рита места себе не находила, ревновала, злилась, страдала. «У кошки заболи, у собаки заболи, у Риточки – заживи». Вот такую детскую присказку он твердил, поднимаясь к Корсаковой и желая, чтобы как можно скорее закончился предстоящий им и тяжкий для обоих разговор.

И вот вдруг неожиданно для себя он находит Елену в очень странном состоянии, которое лишь с большим трудом можно назвать депрессивным. Особенно в тот момент, когда за ее спиной вырос довольно-таки высокий молодой мужик. Он тотчас вспомнил слова Риты о том, что Лена в последний раз приходила как раз для того, чтобы попросить Марка «пробить» личность человека, пытавшегося ухаживать за ней. Марк испытал облегчение, увидев, что Лена дома не одна, что теперь-то у нее наконец появился человек, который и поможет ей (надо надеяться) выкарабкаться из ее душевного кризиса.

– Марк… здравствуй. Познакомьтесь. Это Марк, мой товарищ, коллега, друг. А это – Сергей Гурьев.

Марк сразу понял, что она назвала своего ухажера по имени и фамилии не случайно – чтобы он запомнил и выяснил, что это за фрукт. Что ж, он понял. Он хотел было уйти, но Лена пригласила его выпить чаю. Спрашивается, зачем она это сделала? Просто так, из вежливости, или же она хотела тем самым попросить Марка задержаться у нее подольше, чтобы пообщаться с Гурьевым? Или же… А что, если она его боится, и это приглашение на чай является способом удержать Марка, чтобы позже дать ему понять – она просто-напросто никак не может отделаться от этого опасного парня?

Хотя все могло обстоять совершенно иначе. Он же пришел неожиданно, возможно, спугнул их, потенциальных или уже настоящих любовников, и Лена пригласила Марка выпить чаю просто так, машинально, нисколько не задумываясь, что Марк может принять это предложение. Осторожный Марк принял решение все же остаться и посмотреть, как дальше будут развиваться события. Он смотрел на Лену, не отводя глаз, в надежде, что та подаст ему знак: выметаться ли ему, мол, все в порядке и он – третий лишний, или же остаться, ей это необходимо.

Но, глядя на Лену, невозможно было понять, что она чувствует, кроме растерянности: радость от присутствия понравившегося ей мужчины, или животный страх за свою жизнь? Надо сказать, Гурьев сначала произвел на Марка довольно-таки приятное впечатление, но потом с каждой минутой он нравился ему все меньше и меньше и даже начал казаться подозрительным – уж слишком затянулось его молчание. Мысль о том, что Гурьев просто-напросто дико приревновал свою любовницу к неожиданно появившемуся в ее квартире другу, к тому же такому красавцу, Марку даже не пришла в голову.

Однако с каждым глотком слабого, явно разбавленного чая напряжение росло. Лена, пребывая в смятении чувств, вероятно, чтобы ускорить процесс, решила пренебречь святыми обязанностями гостеприимной хозяйки и вместо того, чтобы заварить свежий напиток, долила в заварочный чайник, где были остатки чая, теплой воды. Нет, Марк, конечно, не обиделся, больше того, он воспринял и этот странноватый для Лены поступок как знак: Марк, ты видишь, мне сейчас не до чая, мне вообще ни до чего, этот человек опасен, разве ты не понимаешь?

Сталкивающийся каждый день с убийствами Марк на самом деле на глазах Лены Корсаковой сам превращался в маньяка, только с «обратным» знаком: ему в каждом незнакомом мужском лице виделся маньяк-убийца.

Лена же никак не могла дать понять засидевшемуся (прошло двадцать пять минут!) Марку, насколько он некстати, у нее сейчас все хорошо, и он своим визитом может лишь все испортить, сломать то теплое, наполненное нежностью и желаниями чувство, связывающее ее с Гурьевым. Марк, какой же ты дурак, читалось в ее взгляде. Марк же истолковывал этот взгляд по-своему: вот видишь, Марк, я же говорила тебе, как я сейчас слаба и уязвима, не могу отделаться от этого типа.

Звонок в прихожей заставил вздрогнуть всю троицу. За сильным, звонким и каким-то нетерпеливым звонком последовал характерных звук отпираемых замков, потом звон ключей, стремительные легкие шаги, и вот в кухню вошла высокая стройная девушка. Светлые волосы ее струились по плечам и груди и заканчивались на уровне обтянутых мягкой джинсовой тканью ягодиц. Это вернулась Инна, которая отсутствовала в квартире с момента развода родителей. Молодые оленьи глаза сначала выразили радость, когда она увидела мать и Марка, но потом, заметив незнакомого мужчину, как-то сразу потухли.

– Господи, Инна… Наконец-то! – Лена поднялась ей навстречу, хотела обнять дочь, но та отшатнулась от нее и теперь уже откровенно по-хамски воззрилась на незнакомого мужчину. В отличие от Марка она сразу оценила обстановку. Волосы на голове матери слегка растрепаны, щеки горят, пуговицы на мужской рубашке (она впервые видела эту голубую, в мелкую клетку рубашку, а вот черную майку, в которой сидел и молчал незнакомый ей гость, она знала отлично – это была майка ее матери) застегнуты сикось-накось, глаза сверкают, да и весь ее облик выдает ее с головой: она только что была с этим мужиком. Переспала с ним. Да, видно, Марк все испортил.

– Извините, что помешала, – осипшим от возмущения голосом произнесла Инна и бросилась к выходу.

– Инна, куда ты?! Постой! Ты ничего не поняла!

А вот Лена поняла все. Инне достаточно было одного взгляда, чтобы сделать вывод: мать без нее не скучает, вон, завела себе любовничка! Впустила в дом первого встречного. Чем она лучше Инны? Такая взрослая, умная, многоопытная мать, еще и судья, воспользовавшись тем, что теперь она живет одна, не растерялась – водит мужиков.

Все произошло так быстро (хлопнула дверь, в кухне остался лишь легкий аромат духов, молодости и злости), что только Лена могла осознать свалившуюся на ее плечи очередную порцию печали: дочь пришла, вероятно, за примирением, может быть, даже вернулась совсем – никто не видел, была она с багажом или нет, – и нашла мать вполне счастливой и отнюдь не убивающейся по своей единственной дочери. А что, если она поссорилась со своим бойфрендом и ей сейчас некуда идти?

– Инна… Инна, дочка! Да ответь же… – шептала Лена, глотая слезы, в телефонную трубку.

Но, судя по всему, дочка не хотела с ней говорить.

– Лена, я пойду? – Марк почувствовал себя крайне неуютно. Ему так захотелось домой, к Рите. В какой-то момент он понял, что ему достаточно на сегодня чужих проблем. У него есть своя жизнь. Рита его ждет, минуты считает.

Лена, бросив на него мимолетный взгляд, закусив губу, кивнула головой, мол, иди, Марк, мне ни до чего.

И Марк ушел.

Сергей Гурьев хотел было обнять Лену, но она вдруг резко отстранилась, и он понял, что она злится – потому что из-за него, из-за его присутствия здесь и этой нелепой путаницы с рубашкой она в очередной раз потеряла дочь.

– Лена, так нельзя. Твоя дочь – эгоистка, разве ты не видишь? И что бы ты сейчас для нее ни сделала, она все равно найдет повод, чтобы причинить тебе боль.

– Почему? Чем я ее обидела?

– Думаю, она поссорилась со своим парнем, вот и все. Пришла сюда в надежде на то, что поплачется тебе, все расскажет и все обернется так, что ее горе сольется с твоим горем. А тут – мужчина! Как это мать посмела привести в дом мужчину? Что она себе позволяет? Примерно так.

– Может, ты и прав, Сережа, но тебе сейчас лучше уйти. Я предупреждала тебя, что у меня много проблем. Инна – самая большая.

– Но я не хочу уходить. Я люблю тебя! Проблемы с детьми никогда не кончаются, но жизнь-то продолжается.

Она слушала его, и ей было приятно все то, что он говорил. Но некто, сильно задетый за живое, где-то внутри нее, не желал, чтобы мужчина, который ей нравился, был свидетелем ее слабости, ее плохого настроения, ее слез. Она хотела, чтобы Гурьев ушел – для того чтобы она томилась и ждала его звонка, его прихода. Ей надо было какое-то время побыть одной.

И он ушел. Сказал, что ненадолго. Что он вернется. Она слабо улыбнулась ему. А ведь как хорошо начинался вечер.

Она спала тревожным сном, закутавшись в одеяло и спрятавшись под ним с головой, когда позвонил Марк. Разбудил, испугал и одновременно обманул ее: она-то думала, что это Гурьев.

– Что случилось, Марк?

– Просто я хотел тебе сказать, чтобы ты была поосмотрительнее. Ты что, влюбилась в этого парня?

– Не знаю. Может… и так. – Она еще находилась наполовину во сне, и речь ее была вялой. – Что случилось, Марк? Ты позвонил очень поздно.

– Он ушел?

– Ушел. Но почему ты задаешь мне такие странные вопросы?

– Лена, совершено уже три убийства, понимаешь? Убили двух молодых женщин и девушку… удушили чулком! А вдруг этот Гурьев и есть убийца? Ты же о нем совершенно ничего не знаешь!

– Но ведь не всем же быть следователями и милиционерами, – зачем-то произнесла она, словно, будь Гурьев милиционером, досье на него можно было бы найти в два счета, к тому же представители органов – это люди, которым по большей части можно доверять и уж никак не опасаться хотя бы за свою жизнь.

– При чем здесь милиционеры? Думаешь, если он милиционер, значит, это гарантия того, что он не подонок? Лена, я прошу тебя, не торопись. Узнай хорошенько все об этом человеке. Скажу тебе прямо, мне он не понравился.

– Марк, он и не должен был тебе нравиться, ты же мужчина.

– Дура ты, Ленка, вот что я тебе скажу. В городе орудует маньяк, убивает молодых красивых женщин.

– Спасибо за комплимент, Марк. – Она начала просыпаться. – Послушай, по-моему, он нормальный парень. Во всяком случае, рядом с ним мне намного легче, чем одной, понимаешь? Я же не могу каждый день приходить к вам в гости для того, чтобы просто не сидеть одной в пустой квартире. Спроси Риту, нравятся ли ей мои визиты? Сам все отлично знаешь. А с Гурьевым мне легко.

– Как могла ты, взрослая баба, так повестись на первого встречного? – в сердцах воскликнул Марк, и Лена вдруг подумала, что он ревнует ее к Гурьеву. Сам никогда ее не любил и не домогался, но и другие пусть не трогают. Как же все это смешно! Смешно и глупо.

– Ты узнай по своим каналам, кто такой Гурьев, хорошо?

– А если поздно будет? Ты можешь воздержаться от встреч с ним хотя бы до того момента, пока мы не поймаем убийцу трех женщин? Скажи, тебе уже не страшно?

– Страшно. Но когда он рядом со мной – нет. Знаешь, Марк, он говорит мне такие слова, которые мечтает услышать любая женщина.

– Например? – В голосе Марка она почувствовала усмешку и поняла, что бы она сейчас ни сказала, все это вызовет у него только недоверие и презрительный смех.

– Ладно, Марк, проехали. Он хочет жениться на мне, понимаешь?

– Хочешь, я пришлю к тебе охрану?

– Ты что, совсем с ума сошел?

Внезапно связь прервалась. Лена представила себе, как в комнату, где сидел Марк и тайно (как же иначе?) разговаривал с ней по телефону, вошла Рита. Вот он и прервал разговор. И хорошо.

Она села на постели и осмотрелась. Вещи все разбросаны, на лампах – пыль. Шторы на окне давно не стирались. Не мешало бы пропылесосить. А Инна? А что – Инна? Конечно, Сережа прав, она страшная эгоистка. Пришла поскулить рядом со скулящей же матерью и нашла ее вовсе даже и не тоскующей по своей прошлой жизни, а, напротив, почти счастливой, да еще в обществе таких роскошных мужчин: Гурьева и Садовникова! Ну и пусть! Станет невмоготу – вернется, куда ей еще идти? Хотя. А что, если она сейчас на улице, а по городу бродит маньяк!

Она снова набрала номер дочери: долгие гудки.

15

После беседы с матерью Марины Воронковой у Марка осталось тягостное чувство.

– Я же говорила вам, что чувствую, что я все чувствую! Я так молилась, чтобы ее не нашли. Но надежды почему-то не было. Я вот знала, что ее нет в живых. Понимаете, я так воспитала свою дочь, что она выросла ответственной. Она не могла не позвонить, только если бы ей помешали!

– Лидия Григорьевна, вот, выпейте воды, – это все, что он мог ей предложить.

– Я курить хочу. У вас есть сигареты? Мой муж не знает, что я иногда курю. Мне нравится это делать.

Она совершенно опухла от слез, эта нежная, красивая женщина. И сигарету, которую достал для нее из сейфа Марк («глубокий резерв» – так называл эту пачку Локотков), она держала неумело, дрожащими пальцами, да и когда курила, втягивая дым, розовый ее рот был таким по-детски круглым, а губы вытягивались, как у ребенка, который учился пускать мыльные пузыри. Но курила она по-настоящему, и дым выпускала, на удивление Марка, через ноздри, не по-женски. Он представил себе, как, оставаясь одна и думая о своей жизни, Лидия Воронкова тайно ото всех курила, а может, даже и пила? Хотя по ее лицу этого не было заметно.

– У нее есть парень. Может, он что-то знает? Может, он видел ее, разговаривал с ней незадолго до того, как все это произошло? Его зовут Миша Расцветаев. Фамилия смешная, правда? – Она достала платочек и промокнула слезы. – Он хороший, думаю, он любит Мариночку. Вы позвоните ему. Вот, – она протянула листок, – я приготовила. Сама-то я не позвонила, не могу сказать ему, что Мариночки больше нет.

И тут она, подняв мокрые глаза, посмотрела на Марка таким взглядом, что у него заныл живот. Вот уже второй раз за свою жизнь с ним происходит такое… во время работы. Может, она почувствовала, как он любуется ею, что она нравится ему? Что происходит между мужчиной и женщиной в такие моменты? Момент. Момент-то какой неподходящий для такого призывного взгляда! У нее погибла дочь, а она смотрит так, словно просит его о любви. Удивительные существа эти женщины!

– Вы ведь найдете того, кто убил мою дочь? – спросила она так, как если бы произнесла: «Вы же любите меня, да?»

– Да, – ответил Марк и густо покраснел. – Мы сделаем все, что в наших силах.

Миша Расцветаев уже ждал его в летнем кафе. На вид это был серьезный, с чувством собственного достоинства молодой человек. Марк оценил его взгляд, манеру держаться, даже внешний вид. Предугадать, как он поведет себя после того, как узнает о девушке, с которой у него, по словам матери, роман, было, однако, сложно. Расцветаев даже на Марка, который был намного выше его ростом, умудрялся смотреть словно бы свысока. Еще в нем была природная осторожность и даже как будто какой-то внутренний страх. Он постоянно оглядывался, словно подозревал, что за ним следят, и заметно нервничал.

– Это вы – Марк Александрович? – спросил он, нахмурившись, и, не дождавшись ответа, уселся напротив него, в тени полосатого зеленого зонта.

– Да. К тому же здесь, кроме меня, в полосатой рубашке никого нет, – устало улыбнулся Марк. – Да, это я. Я – следователь прокуратуры, и у меня есть для вас очень неприятные новости.

Расцветаев словно окаменел, глаза его широко раскрылись, а голова как-то дернулась, ее повело куда-то вправо, как бывает при тике.

– Вы здоровы? – спросил Марк.

– Да… относительно. У меня от рождения так. Что-то вроде нервного тика, – быстро, как человек, привыкший к тому, что ему надо постоянно комментировать свои странные телодвижения, проговорил Михаил.

– Извините.

– Ничего. Я уже привык.

– Михаил, вы знали девушку по фамилии Воронкова? Марина Воронкова?

– Да. Знал. В сущности, я и сейчас ее знаю, да только вот она меня не хочет знать. – И вдруг он, словно опомнившись от каких-то своих обид, спросил: – С ней что-нибудь случилось? Или с этим… ее новым другом?

В последние два слова он вложил все свое презрение.

– Ее убили.

Он наблюдал за Расцветаевым. Да, фамилия смешная, это правда, но вот к этому парню она никак не подходила, ну совершенно! Разве что – Отцветаев.

Михаил смотрел на Марка несколько секунд, после чего закрыл глаза, вероятно, силясь осмыслить услышанное. Когда он снова их открыл, у него был вид человека, который только что проснулся и теперь никак не мог понять, приснилась ему эта страшная весть или нет.

– Вы сказали, что Марину убили? Здесь нет никакой ошибки?

– Родители ее опознали.

– А кто убил?! Как? – Глаза его наполнились слезами.

– Нам пока еще не известно кто. Ее удушили. Тело нашли за городом, в посадках. Скажите, когда вы видели ее в последний раз?

– В четверг. Пятнадцатого мая. Позавчера.

– Где вы ее видели?

– В университете.

– С ней было все в порядке? Вы разговаривали с ней?

– Нет, мы с ней давно уже не разговариваем. Ее родители ничего не знают. Дело в том, что она нашла себе одного друга… который ей в отцы годится! Богатый человек, солидный. Делает дорогие подарки. – Он задыхался, когда говорил.

– Ты знаешь, кто он?

– Банкир, вот кто!

– Так уж и банкир? – недоверчиво переспросил Марк.

– Директор банка. Фамилии не знаю, да и в лицо не видел. Видел только, как Марина садится к нему в машину, в черный «Мерседес», новенький, сверкающий. Вы вот сказали, что ее убили, но мне почему-то кажется, что произошла какая-то ошибка. За что ее убивать-то? Разве что насолить этому банкиру? – Его вдруг затрясло. Лицо парня перекосилось, он закрыл его ладонями и разрыдался. – Я говорил ей, говорил… – завывал он приглушенно, спрятавшись за мокрыми ладонями. – Говорил, что нельзя так. Так предавать.

– Что вы делали и где были в четверг, пятнадцатого мая?

– В университете! И Марина тоже там была. Я же сказал. – Он отнял ладони от лица, и Марк увидел, как изменилось оно – куда-то исчезли напыщенность, холодность, нарочитое безразличие – словом, все то, что поначалу произвело на Марка не очень-то хорошее впечатление. Сейчас перед ним сидел и рыдал, обнажив неровные крупные белые зубы с красными, словно воспаленными деснами, большой и нежный мальчик с ранимой душой, не знающий, куда ему приткнуться со своим горем. Из крупных коровьих глаз с длинными ресницами струились слезы. Он судорожным движением достал из кармана джинсов большой носовой платок и принялся вытирать им покрасневшее мокрое лицо.

– Она, как и все девчонки, любила подарки, а этот мужик. Он просто завалил ее ими! Каждый день дарил ей цветы, которые она потом раздавала своим подружкам. Она не могла принести их домой, потому что ее родители знали о том, что она встречается со мной. А у меня нет возможности дарить ей каждый день по огромному букету роз. Да и редкий мужчина в нашем городе может такое себе позволить. Нет, конечно, у меня есть деньги, я зарабатываю в Интернете, еще работаю в интернет-кафе по ночам, ремонтирую компьютеры. Но все равно – я не могу позволить себе такого. А у Марины просто крышу снесло. Ну а потом она получила то, что хотела. Нет, вы не подумайте, она не то чтобы прямо уж такая жадная до подарков, но просто молодая, ей всего хочется. Как и все девчонки, она любила помечтать. Говорила, что, будь у нее деньги, она купила бы себе золотой кулон в форме головы Нефертити.

– А что это за кулон?

– Да обычный кулон. Хотя… Нет, конечно, не обычный. Очень красивый, массивный, я бы даже сказал, что это не кулон, а целое колье. Марина просто заболела им. И так совпало, что она познакомилась с этим мужиком и он ей чуть ли не во вторую встречу его подарил. Она сказала мне, что они гуляли с ним по городу, заходили в магазины. Зашли и в этот «Кристалл», он же в самом центре находится. И когда она, я так думаю, остановилась у витрины с этой Нефертити, когда он увидел, как загорелись ее глаза… Не понимаю, что хорошего люди находят в золоте?

– Он подарил ей этот кулон. Я понял. Вы недавно упомянули о том, что не разговаривали с ней. Но потом заявили, что это она рассказала вам, что этот кулон подарил ей ее новый друг?

– Да. Сначала мы просто беседовали. Она говорила, что она им, этим мужиком, просто повертит. Ей, мол, это нужно, чтобы почувствовать себя женщиной, потренироваться, что ли.

– Что, вот так прямо и сказала?

– Ну да! Кто же знал, что их отношения зайдут так далеко!

– В смысле?

– Сначала я сделал вид, что мне все равно, потому что был сильно уязвлен. Но мы же с ней вроде были друзьями, не больше. На все мои попытки развить наши отношения я всегда получал отпор. Думаю, она никогда не любила меня. Может, просто жалела. Я же урод в некотором смысле.

– Нельзя так о себе говорить, – заметил Марк, жалея парня в душе.

– А потом я не выдержал и заявил, что нельзя так… это предательство, я люблю ее! Она посмеялась надо мной, сказала, что это не любовь, мы только друзья. Да она много чего наговорила. И я смотрел на нее и видел, что мысли ее далеко, очень далеко. А однажды вечером, когда я был у нее, она пожаловалась, что ей нездоровится. Словом, я принес хорошего вина, родителей ее дома не было, мы выпили, и я полез к ней. И сначала она как будто была не против. Таких отношений между нами еще не было, вернее, с моей стороны были попытки, но… Она никак не могла прежде решиться. А в тот раз я был почти у цели, я уже раздел ее, как вдруг она оттолкнула меня и сбежала, заперлась в ванной комнате и крикнула мне оттуда, чтобы я уходил. Она сказала, что не хочет… что ее тошнит от меня.

– Как вы думаете, до встречи со своим банкиром она была девственницей?

– Сто процентов.

– Откуда такая уверенность?

– Просто знаю, и все, – покраснел Расцветаев.

Эксперт же рассказал, что Воронкова вела интенсивную половую жизнь, более того – она была беременна, на третьем месяце.

Вероятно, между Михаилом и Мариной все же были какие-то отношения, во всяком случае, они были близки к тому, чтобы перейти определенную грань. Поэтому-то Расцветаев и говорит так уверенно о том, что он знает. Встреча же с банкиром изменила жизнь Марины Воронковой, похоже, он произвел на нее впечатление не только как щедрый поклонник, но и как мужчина.

– Не помните, как была одета Марина в тот день? Дело в том, что ее нашли без одежды. Возможно, убийца выбросит ее где-нибудь в лесу или попытается избавиться от нее.

– Я понял. Хорошо. Сейчас я постараюсь вспомнить.

Он снова закрыл глаза. Под ресницами блестели слезы.

– Юбка в клетку, белая блузка, черный вязаный жакет. Черные туфли. Очень красивые. И кулон этот был на ней, это точно. Она прятала его на груди, под блузкой, его абсолютно не было видно, только цепочку. А еще сумка. Черная, большая, в нее все, как она говорила, умещалось и в то же самое время стильная. – Голос Расцветаева дрогнул: – Я слышал, как она говорила девчонкам, что купила эту сумку недавно и что она очень дорогая. Я-то ничего в этом не понимаю. Я только понял, судя по тому загадочному виду, с каким она рассказывала об этой покупке, что в магазине она была не одна, они ее вместе выбирали.

– Вы достаточно хорошо, как я понял, знали Марину, ее привычки. В каких магазинах она любила бывать?

– В центре. Во всех – в центре. На проспекте Кирова, там и магазин есть. Мы много раз заходили туда, Марину там даже запомнили, потому что она подолгу рассматривала сумки, пыталась даже поторговаться, когда ей очень хотелось какую-нибудь купить, а денег не хватало. Ей же нравились только дорогие.

Марк пожалел Михаила, представив себе, что испытывал этот парень, когда на его глазах девушка, в которую он был влюблен, усаживалась в машину банкира. Как он сходил с ума, когда его воображение подсовывало ему сцены их свидания, со всеми интимными подробностями.

– Жаль, что вы не видели его и не можете его описать. Может, кто-то из ее подружек сможет?

– Не знаю. Дело в том, что Марина как бы оберегала своего любовника.

Он все-таки произнес это слово, произнес так, словно лизнул яд.

– …оберегала своего любовника от своих же подруг. Она боялась, что он может обратить внимание на них, понимаете? Поэтому-то он и ставил свой «Мерседес» на другой стороне улицы, подальше от университета. Все видели, только как она садится в его машину.

– Фамилии Погодина и Овсянникова вам ни о чем не говорят?

– Погодина? Нет. Как вы сказали? Овс…

– Овсянникова.

– Не знаю. Может, вспомню. Но пока что в голову ничего не приходит. Вы сказали, что ее удушили. Как удушили? Вот прямо взяли – и удушили? Какой же изверг мог это сделать? За что?

«Я бы и сам хотел это знать», – подумал Марк, представляя себе картинку: похороны Марины Воронковой, вырытую могилу, моросящий дождь, стайку людей в черном на холмике и… жгуче-черный «Мерседес» в стороне, с поднятыми дымчатыми стеклами. Как же тебя зовут, господин банкир?

16

Черный «Мерседес» вылетел за черту города и помчался в сторону нового моста через Волгу. Валентин Александрович Буров был хорошим водителем, а потому ловко маневрировал на большой скорости, словно знал, что у него под сиденьем спрятана мощная катапульта и в минуту наивысшей степени опасности он молниеносно взлетит вверх, подальше от раскаленной искореженной груды металла, гари, дыма, проблем. На самом деле ничего такого не было, просто он играл с жизнью. Или со смертью. Он любил это состояние приятного, будоражащего волнения, эти сладкие спазмы в груди и горле, этот мощный выброс адреналина…

Сейчас же он ничего такого не ощущал. Он стал бесчувственным. Совершенно. Просто гнал машину вперед, куда-то сворачивая, пролетая на красный знак светофора сложнейшие перекрестки, обгоняя вереницу ползущих, как ему казалось, впереди машин, то и дело возникая на встречной полосе, как фантом, как привидение, пугая несущиеся прямо на него машины.

Рядом, на переднем сиденье, лежал сверток с одеждой его молоденькой любовницы Марины. Клетчатая юбка. Белая блузка. Черный жакет. И все это пахнет сладкими, как сама Мариночка, духами. Еще – лента, которой она повязывала волосы. У нее просто чудные волосы! Шелковистые, густые, ему так нравилось наматывать их на кулак, притягивая к себе маленькую послушную голову в минуты наивысшего наслаждения. И ей тоже это нравилось. Нравилась эта нарочитая его грубость, потому что она знала, что он очень нежен с ней, потому что любит ее всю и готов съесть ее со всеми ее юбками и туфельками, сладкой кожей, солоноватыми глазными яблоками, сочным ртом, розовыми, пахнущими лаком ноготками. Она называла его людоедом. На что он всегда отвечал: «Я – Мариноед, я не питаюсь Людами». Они шутили, им всегда было хорошо вдвоем, они часто покидали город и мчались так же быстро, как и сейчас, за город, в Чардым, в маленькую гостиницу, расположенную на самом берегу Волги, среди пышных ив. На веранде им подавали жареную речную сладковатую и очень вкусную рыбу, вино, поджаренный хлеб, блинчики с вареньем.

Вид из окна комнаты, где они проводили украденные у настоящей, реальной жизни вечерние часы, был потрясающим: Волга, пылающие закатные берега, переливающаяся кровавыми бликами вода, подсвеченные розовым светом переплетенные ивовые ветви. В это время не существовало ни семьи Бурова, ни родителей Марины, были только они двое – любовники, как в хорошем кино про любовь, как в хорошем романе про любовь, как в хорошем фантастическом сне о любови. Он не хотел из нее выходить, он не мог оторваться от нее, не мог дышать, если ее не было рядом. Даже сейчас, когда все было непонятно и страшно, когда ее рядом действительно не было, Буров, как оказалось, мчался туда, где она могла быть. Рассудок подсказывал ему, что она не могла сама отправиться в эту гостиницу, ИХ гостиницу, снять ИХ комнату. Она плохо ориентируется, поэтому и не учится водить машину, боится, что потеряется, закружится в кольцах дорог. Да и что ей делать одной в комнате, где все хранит на себе отпечаток их любви? Ждать его? Но тогда почему же она ему не позвонила и не предупредила?

Ее не было нигде. Ее телефон издавал обнадеживающие долгие гудки, но это было все, что еще давало ему какую-то надежду. Ее не было ни дома, ни в университете, ни у подруг. Он видел ее подруг, выходивших из дверей университета – они спокойно обходились, жили без нее. А вот Буров без нее задыхался. Ему не хватало воздуха. Он умирал. И сейчас он собирался сыграть с самим собой в жестокую игру: приехать в гостиницу, войти в ту комнату, где они проживали свои самые счастливые часы, и постараться сделать так, чтобы его мечты, его фантазии, его видения материализовались и чтобы в постели оказалась живая и теплая Мариночка. И тогда он стиснет ее в своих объятиях и сделает так, чтобы они никогда больше не расставались. Он привезет ее к себе домой и скажет жене, что эта девушка теперь будет жить здесь до тех пор, пока он не купит им новое жилье. Он даст жене денег, чтобы она не возмущалась, чтобы собрала все самое необходимое и исчезла. Да, он готов поступить с женой именно так, чтобы только сохранить Марину. Марина – это все, чем он живет и кто дарит ему настоящую, подлинную радость. Марина – его первая и последняя любовь.

В гостинице ему сказали, что ее здесь не было. Все было – и запах жареной рыбы, и ивовых зарослей, и близкой прохладной воды. Даже малиновые лучи заката окрасили кровать, как тогда, когда она лежала здесь поверх сбитых простыней и разбросанных подушек. Вот только ее – не было.

Буров разбросал подушки, разрушил порядок простыней, пледов, покрывал. Распахнул окно, впустив свежий речной воздух, запахи невидимых костров. И тихо так позвал:

– Марина!

Потом подошел к двери, запер ее на ключ, вытряхнул из пакета знакомые до боли вещи. Зарылся в них лицом. Он ничего не понимал. Откуда эта посылка? Родители, что ли, отправили?

Он укололся. Это был браслет. Весь усыпанный бриллиантами. В кармашке вязаного черного жакета он нашел и Нефертити, поиграл колье, подставил ладонь солнцу. Нефертити налилась кровью. Еще какие-то золотые вещицы, часики. Сумка. Он отлично помнил тот день, вернее вечер, когда они заглянули в ее любимый магазинчик, полный красивых сумок, перчаток, зонтов, ремешков, кошелечков («Валя, смотри, какой красный кошелек! У меня прямо-таки дух захватывает! А сумка? Нет, ты видел? Сколько в ней кармашков, отделений. Вот этот для телефона, этот для помады, этот – для денежек, за двойной молнией»). Мариночка просто млела надо всем этим остро пахнущим кожей великолепием. Ходила, раскрасневшись от волнения, брала в руки сумки, открывала их и заглядывала внутрь, словно искала забытую вещь. Сумки все были пухлые, набитые мягкой объемной бумагой. Когда продавщица опустошала сумку, та становилась, по словам Марины, какой-то уже неживой, выпотрошенной… пустой.

Эта же черная сумка просто заворожила Марину. Буров заплатил за нее четыреста долларов. Мог бы заплатить и миллион, только чтобы она после этого согласилась поехать с ним в Чардым, в их тайную гостиницу, сюда, в эту комнату.

На какое-то мгновение ему удалось все же вызвать в своем воображении ее облик, очертания ее бледного, нежного тела: она лежала, раскинувшись на простынях, и спала. Вот только лицо ее было смутным, как и застывшая на губах улыбка.

– Марина.

Он бросился на кровать, подмял под себя холодные, остро пахнущие мылом и чистотой жесткие, словно новые, простыни и зарычал.

17

Марк пребывал в растерянности. Беседы с подругами Марины не дали ничего нового. Они повторяли слово в слово показания Миши Расцветаева: ни фамилии, ни имени ее поклонника они не знали, она словно прятала его от них. Да, образ жизни ее заметно изменился, у нее появились деньги, красивые вещи, причем дорогие, это не могло не бросаться в глаза. Нефертити, браслет с брильянтами, часики, вещи, сумка. (Марк и представить себе не мог, что какая-то там сумка может произвести такое сильное впечатление на подружек Воронковой. Он попросил одну из них на всякий случай нарисовать эту сумку.) Они говорили, что время от времени Марина просила их прикрыть ее, чтобы она могла встретиться со своим любовником. Расцветаев? Отличный парень, таких мало, ничего, что больной, он влюблен в Марину.

У Расцветаева не было алиби, в день убийства он был сначала в университете, а потом дома, один, никто подтвердить этого не мог. Но Марк знал наверняка, что он ее не убивал. Конечно, когда понадобится, он вставит его в список подозреваемых, а список-то огромен – целый город.

Разговор с родителями оказался и вовсе тяжелым: да, у Марины появились какие-то украшения, но она объясняла им, что это бижутерия, дорогая, но все равно, бижутерия, это не золото, не бриллианты. Никуда-то она как будто и не исчезала. Разве что задерживалась вечерами у подруг, изредка ночевала у них. Ничего они не знают о мужчине, о котором им стало известно уже после смерти дочери (звонки родителей ее подруг, какие-то странные, полные намеков разговоры, соболезнования, которым не было конца). Марк сказал, что, вероятно, ему придется осмотреть комнату Марины. Он надеялся, нет, он был уверен, что Рита не откажется ему помочь, а она что-то да увидит, поймет, заподозрит.

Вечером, после долгих размышлений, он позвонил Рите и попросил ее приехать к нему.

– Ты любишь сумки?

– Да, люблю. Почти как тебя. – Рита не улыбнулась, она сразу поняла, что Марк нуждается в ее помощи. Что она, как женщина, разбирающаяся не только в сумках, но и в людях, поможет ему найти хотя бы магазин, где Марина вместе со своим любовником купила вещь, достойную любовницы банкира.

– Я думаю, что знаю этот магазин. Это «Честер». Хороший магазин, я сама там часто бываю. Ты же знаешь, что сумки – это и моя болезнь. Есть, конечно, и другие магазины, где продают хорошие итальянские сумки, а я думаю, что почему-то у Марины итальянская. Вряд ли банкир опустился бы до турецких. Хотя всякое может быть, все зависит от вкуса девушки.

Рита вошла в этот магазин, как к себе домой. Они отлично там ориентировалась. Ей все улыбались как клиентке, которая может позволить себе купить его целиком.

Рита, держа в руках рисунок, изображавший сумку, переходила с места на место, разглядывая все черное, кожаное, что могло быть похоже на покупку Марины. К ней подошла продавщица, Рита показала рисунок.

– Такая у вас есть?

Девушка посмотрела на нее с пониманием.

– К сожалению, нет. Их было всего две.

– Такая была у девушки, которую недавно убили, – сказала тихо, чтобы ее не услышали другие покупательницы, Рита. – Мы ищем человека, который вместе с этой девушкой приходил сюда и купил ей такую же. Теперь понимаете?

– Да-да, – оживилась продавщица. – Конечно. Их было всего две, я уже говорила. Одну взяла себе сестра нашей хозяйки, потому что она очень красивая, стильная. А другую. Я хорошо помню эту пару. Девушка – не знаю, как ее зовут, – довольно часто заходила к нам. Сначала одна, а потом…

Подошел Марк. Он слышал весь разговор, находясь поблизости.

– Она? – Он показал фотографию Марины Воронковой.

– Да. Это она. Неужели ее убили?! Бедняжка. Такая красивая девушка! Совсем молоденькая.

– С кем она была? – спросил Марк. – Это очень важно.

– Я не знаю, кто он, но в последнее время они действительно приходили сюда вместе. Он – не сказать, что молодой, но представительный такой мужчина. Высокий, худой, хорошо одетый. У него лицо не очень-то приятное, даже, я бы сказала, суровое, но, обращаясь к этой девушке, он просто таял на глазах. Вы думаете, это он ее убил? Из ревности?

– Что они покупали, можете припомнить?

– Да. Да, конечно. Вот эту сумку.

– Она дорогая? – спросила Рита.

– Чуть больше четырехсот долларов. Если хотите, мы и вам такую закажем. – В ней тотчас автоматически заговорила профессиональная продавщица.

– Нет, спасибо. Что вы еще помните об этой паре?

– Подождите! Кажется, мужчина купил себе кожаный ремень, коричневый. Еще – портмоне. Это девушка его уговорила, сказала, что у него уже старое расползается по швам. Вот так прямо и заявила.

– Скажите, – Рита прочла имя продавщицы на пластиковой визитке, прикрепленной к кофточке, – Лена, как они общались – как он обращался к ней, она к нему?

– Она держалась очень уверенно и смотрела на него с обожанием и с какой-то, знаете, гордостью. Вот, мол, смотрите, какой у меня кавалер. Она еще совсем молодая, почти девочка. – Взгляд Лены стал задумчивым.

– Она называла его по имени?

– Нет. Я не слышала. Да, вспомнила, они купили еще и зонт! Японский, очень красивый, они у нас быстро разошлись. Весь в красных маках.

Марк отошел в сторону и позвонил Воронковой. Ему захотелось услышать ее голос. Странное, ничем не объяснимое желание.

– Лидия Григорьевна? Марк Александрович Садовников. Нет, пока не нашли. Скажите, у вашей дочери был зонт? Вы можете его описать? В маках, значит. Когда он у нее появился? Понятно. Месяц тому назад. Спасибо.

Он повернулся к продавщице:

– Вы сможете помочь нам составить фоторобот этого мужчины?

18

Петр Андреевич Беленков поднялся на лифте и остановился перед дверью квартиры Ольги Погодиной. Сейчас он волновался куда больше прежнего. Его бывшая секретарша, Ольга, исчезла. Перестала отвечать на звонки, словно обиделась на него. Если обиделась, то он может предположить лишь одно: он так и не решился рассказать жене о своем романе, о желании жить с Ольгой, попросить развода, наконец. Он не мог объяснить Оле, что даже при том, что он по-настоящему любит только ее и только с ней ему хорошо, он не хочет пока ничего менять в своей «той, другой» жизни. У него семья, хорошо налаженный быт, жена, любящая, сын, которого он просто обожает и не может бросить. Что его любовь к Оле – это одно, а любовь к своей семье – это другое. Конечно, ей хотелось семьи, детей, как и любой другой женщине. Но, с другой стороны, она тоже могла бы найти в своем существующем на сегодняшний день статусе положительные стороны. Так, к примеру, ей не приходится его обстирывать, кормить (хотя она всегда говорит, что с радостью стирала бы его носки и варила ему щи), лечить – словом, заботиться о нем, как это делает его жена. И кто знает, быть может, их отношения до сих пор сохранили некую чистоту и возвышенность именно по той причине, что она не видит его такого – домашнего, расслабленного, в тапочках и халате, лежащего с температурой – потного и раздражительного. Он всегда появляется перед ней подтянутым, чистым, в выглаженном костюме, свежим, в хорошем расположении духа.

На звонок никто не отреагировал. Получалось, что Оли и дома нет. Тогда где же она? Может, она неожиданно уехала к какой-нибудь дальней родственнице в деревню или на Украину (кажется, она говорила, что у нее там кто-то есть). Но тогда почему же она не сообщила ему об этом? У них до сих пор были такие трогательные отношения, что подобный поступок был напрочь исключен. Даже в случае, если у нее умер кто-то из близких, она тем более непременно позвонила бы, а он, в свою очередь, дал бы ей денег на поездку. И прощание их получилось бы нежным, она плакала бы и говорила, что ей будет трудно без него все эти дни. Что же случилось?

Объяснение он мог бы найти, заглянув к ней в квартиру, по каким-то деталям, приметам понял бы, где она. А что, если она больна?

От этого предположения ему стало и вовсе нехорошо. Она могла заболеть – внезапно. К примеру, острый приступ аппендицита. Ее скрутило, бедняжку, и она не смогла даже вызвать «Скорую».

Петр Андреевич дрожащими руками принялся рыться в своем портфеле в поисках ключей от ее квартиры.

Она отдала ему ключи сразу же, как только их отношения определились и они стали по-настоящему близкими людьми. Она так и сказала: «Петр, вот тебе ключи от моей квартиры, можешь приходить сюда, когда только пожелаешь». Она не сказала фразы типа: «Вдруг что-то случится», – нет. Она просто надеялась, эта милая, влюбленная в него женщина, что он станет появляться здесь, когда ему будет плохо дома, в семье, где, в ее представлении, его никто не любил, не ценил. Но таких случаев было мало, очень мало. И приходил он к ней сам, в ее отсутствие, когда она отправилась по магазинам или просто по своим делам, не потому что дома у него не все в порядке или ему там стало невыносимо. Просто иногда у него случались неприятности на работе, он был зол на кого-то, имевшего отношение к профессиональным проблемам, и его охватывали тоска и отчаяние. И вот тогда ему хотелось увидеть Олю, рассказать ей обо всем, что накипело на душе. Тем более что она прежде была его секретарем и отлично знала всех тех людей, преимущественно коллег-чиновников или подчиненных, о которых он ей говорил, а потому она понимала его с полуслова, во всем соглашалась с ним и, к счастью, никогда не давала советов. Просто сидела, слушала, поглаживая его ласково и целуя в наметившуюся лысину.

Он открыл дверь и напрягся. Потянул носом, с ужасом допуская мысль, что в квартире он может найти труп своей любовницы. Он вспоминал, как исчез один его приятель, долго не появлялся ни на работе, ни на даче. Его жена уехала с детьми в Крым, звонила оттуда Беленкову и спрашивала – не знает ли он, куда подевался ее муж? И тогда Петр Андреевич решился обратиться к соседке, которую хорошо знал и у которой были ключи от квартиры приятеля. Они вместе вошли туда и, едва открыв дверь, сразу почувствовали, как в нос им ударил этот запах.

Приятель умер во сне. Лежал на боку в постели, и труп его снизу налился синеватой кровью. Сердечный приступ.

Сейчас же, как ни пытался Петр Андреевич разобраться в мешанине квартирных запахов, ничего такого, что напоминало бы трупный «аромат», к счастью, не было.

– Оля? – позвал он осторожно. Сделал несколько шагов вперед. Не увидев и не услышав ничего подозрительного, двинулся дальше по квартире. Все как всегда. Везде чисто, аккуратно. Если бы, к примеру, ей стало плохо и она металась бы по квартире, то непременно бы что-то уронила, бросила, разбила. Так он себе это представлял. Не нашел он и следов пребывания врачей: ни пустых ампул или шприцев и влажной ваты в мусорном ведре, ни следов грязной обуви на паркете. Все было тихо, чисто, как всегда. И пахло хорошо, как обычно бывало в этом доме.

В спальне постель была заправлена, шторы задернуты. На столике – букет роз, тех самых, которые он подарил ей в их последнюю встречу.

Он сел на кровать, потом решил прилечь. Потом, вспомнив, что он в обуви, разулся, поставил ботинки на ковер. Сначала смотрел в потолок, потом, очнувшись от раздумий, сел и уставился в небольшой столик с выдвижным ящиком, в котором, как он знал, Оля хранила документы и деньги. Открыл. Там тоже все было аккуратным образом сложено. Шкатулка с драгоценностями, коробка из-под пудры, в которой лежали деньги, – все на месте. В прозрачной папке – документы. Паспорт на месте. Какие-то счета, открытки. И тут его взгляд упал на знакомую картинку. Сверкающая блестками елка, фужер с шампанским, разноцветный серпантин – пригласительный билет на новогодний вечер, который состоится в театре драмы 31 декабря 200… года, начало в восемь вечера. Это было всего несколько месяцев тому назад! Эту «елку» устраивал для элиты города мэр. Пригласительные шли наперечет. Он знал почти всех, кто был там – его друзья с женами, любовницами. Вот и он решился в первый раз, взяв на новогодний вечер жену, пригласить туда и Ольгу. Решили, что она придет с какой-то своей приятельницей, для отвода глаз (ведь Олю многие знали именно как его бывшую секретаршу), но он обещал, что непременно найдет время, чтобы уединиться с ней, у него для нее приготовлен подарок.

Конечно, он напрасно опасался, что кто-то там обратит внимание на Ольгу именно в связи с ним. Толпа разодетых в пух и прах гостей бала, громкая музыка, под которую хочется танцевать, столики с хорошей закуской, интересная программа, приглашенные из столицы артисты. С ним была вся его семья: жена Наташа, Костя и… Оля. Он наблюдал за ней, сидя за своим столиком, и находил ее весьма привлекательной и даже соблазнительной. На ней было темно-синее платье с открытой спиной, доходившее до середины колена, что давало возможность полюбоваться ее стройными ножками. Высокая прическа, длинная шея, украшенная яркими бордовыми сверкающими бусами, такие же длинные серьги, свисавшие почти до плеч.

Но вышло так, что большую часть времени он провел все-таки с женой. Она тоже выглядела в тот вечер ослепительно: во всем черном, изысканном, открытом, и была в хорошем настроении. Правда, выпила лишнего. Но это ей даже шло. Он был рад, что она не скучала, быстро нашла своих подружек – жен его же приятелей, и они от души повеселились, время от времени исчезая с его глаз – он знал, что они курят внизу, в холле. Потом (но, может, это ему показалось, – она какое-то время разговаривала с одним молодым человеком, очень красивым, во всем белом), после чего настроение ее заметно поднялось. Она просто порхала по залу, кружилась в танце со всеми, кто ее приглашал. Петр Андреевич сначала хотел попытаться выяснить, кто этот молодой человек, но потом, воспользовавшись тем, что его жена в отличном настроении и занята, послал Ольге сигнал телефоном, и она вышла на улицу.

Он поджидал ее уже в своей машине, позади театра. Среди огромных голубоватых сугробов машина, освещенная изнутри оранжевым светом, казалась жилым домом на колесах.

Они целовались, словно не виделись, по крайней мере, неделю. Никак не могли друг от друга оторваться. И обнимались так, будто никак не могли насытиться этими прикосновениями. Прическа ее растрепалась. Главное, думал тогда Беленков, чтобы ее бусы не рассыпались или сережка не упала. Но ничего не слетело, не упало. Он возбудился, хотел прямо там, в машине, задрать ей платье, тем более что это можно было сделать быстро и легко. Но она его остановила. Сказала, что он порвет ей чулки или сломает молнию на платье, и тогда она не сможет вернуться в театр. Словом, он постарался успокоиться, решив – завтра они возьмут свое.

Там же, в машине, придя в себя, он и подарил ей золотую стрекозу – великолепную изящную брошь, словно припорошенную бриллиантовой пылью. Оля была в восторге, поцеловала его и чуть не заплакала от переизбытка чувств.

– У меня есть шарф. Очень красивый. Эта брошка отлично подойдет к нему, я буду закалывать его на плече.

Петр Андреевич открыл шкатулку с драгоценностями, и ему стало как-то спокойнее на душе, когда до него дошло, что брошка на месте, как и все остальные золотые вещицы, а это означало, что ее никто не ограбил, с ней все в порядке и, самое главное, она где-то в городе. Позже он понял, что в шкатулке не хватает ее изумрудного набора – сережек и колечка, а это указывало на то, что все эти украшения в данный момент на ней.

Значит, обиделась. Устала ждать, когда он разведется со своей женой, и нарочно исчезла. Чтобы он поскучал, помучился.

Он не заметил, как уснул.

Проснулся от звуков. Кто-то ходил по квартире. Сердце его подпрыгнуло от радости – Оля!

Он схватил ботинки и спрятался за штору. Разве что она заметит его портфель, который он сунул между столиком и кроватью?

Дверь спальни была открыта, и вскоре там появилась женщина. Крупная, в вычурном брючном костюме, от затейливой прически пахло лаком так, что Беленков едва сдержал чих. И в домашних тапочках. Ему показалось, что он где-то уже видел эту женщину. Ну да, конечно, это же Олина соседка. Она несколько раз заглядывала к ней – то за солью, как это водится между соседями, то за луком.

Соседка вошла в спальню уверенно. В руках ее было что-то черное. Деловито она разложила на постели черную прозрачную материю, потом схватила ее за оба конца и набросила на больше зеркало над туалетным столиком.

Зачем это она сделала? Под коленками Петра Андреевича мышцы словно растворились, и он чуть не упал.

Потом эта дама села на кровать, на то место, где только что лежал Беленков (судя по всему, она не прочувствовала своим толстым задом, что постель еще хранила чужое тепло) и с видом хозяйки выдвинула ящик столика, тот самый, который он недавно задвинул.

Петр Андреевич сжал кулаки: он даже как-то обрадовался, что застал соседку за таким постыдным занятием – да он ее сейчас размажет по стенке!

Мадам вдруг посмотрелась в зеркало и кокетливо склонила голову, словно любуясь собой. Улыбнулась, показывая ровные, наверняка искусственные зубы. После чего открыла шкатулку и высыпала содержимое на постель. Стала перебирать золотые вещицы, прикладывая их поочередно то к ушам, то к груди, то надевая какой-нибудь из браслетов на руку. Когда же очередь дошла до стрекозы, Беленков понял, что терпение его кончилось. Между тем женщина приколола стрекозу на свою необъятную грудь. Вот так-то!

– Сука! – Беленков вышел из укрытия. Соседка, не успев подняться с постели, от неожиданности упала на нее, чуть не проломив своей тяжестью кровать. Где-то внутри что-то угрожающе треснуло.

– Господи. П-п-петр… Извините… Андреевич… Откуда вы здесь?!

– Где Оля? И положите брошь на место! Сейчас я вызову милицию!

– Умоляю. Не надо никакой милиции! Простите. Я не знала, что в квартире кто-то есть. Господи, виновата я, виновата. Но я же просто примеряла!

– Я спросил: где Оля?

– В морге, где же ей еще быть-то, покойнице? Но ее скоро привезут. Я тут денег немного взяла, вот из этой коробочки. – Она дрожащими руками схватила коробку из-под пудры и приоткрыла ее. – На похороны. Вас нет, никого нет, надо же человека похоронить!

У него загудело в ушах. Эта женщина что-то говорила, активно жестикулируя, и он видел, как открывается ее широкий, грубо накрашенный яркой помадой рот (какой же отвратительной она показалась ему в эту минуту!). Но вот что именно она говорила, он почему-то уловить не мог. Он медленно перевел взгляд с соседки на задернутое черной тканью зеркало: напряженная работа мысли выдавала порциями жестокую правду – Оля в морге: «…где же ей еще быть-то, покойнице?..»

Он взглянул на золотую стрекозу, одиноко присевшую на туалетный столик.

– Послушайте, как вас там. А где пирамида?

Спросил и сам внутри себя ахнул, ужаснулся тому, что завладело его мыслями. Вместо того чтобы спросить – как могло такое случиться, что Оля умерла, – он вспомнил о золотой пирамиде!

– Ее убили, – тоже невпопад ответила соседка. – Задушили…

19

Молодой человек открыл дверь лаборатории, затем, стараясь не звенеть ключами, отпер сейф. Достал пакет с чулками. Пальцами, обтянутыми тугими тонкими хирургическими перчатками, свернул их в маленький рулон и сунул в карман. Затем достал из другого кармана такой же пакет, тоже с чулками, и положил в сейф. Запер его. Вышел из лаборатории и быстрым шагом направился к выходу.

20

В приемную Петра Андреевича Беленкова вошел почтальон. Секретарша, Нина Яковлевна, отложила в сторону книгу, вздохнула, как человек, которому приходится отрываться от приятного занятия и возвращаться к своим прямым обязанностям, и устало улыбнулась. И это при том, что было десять часов утра. Это была миловидная, средних лет женщина, уважавшая своего непосредственного начальника и презиравшая всех тех, кто трепал ему нервы. Она жалела Беленкова, ухаживала за ним, когда он находился в нервном, возбужденном состоянии, подкармливала его, готовила ему успокоительные отвары и варила кофе, но вся ее забота в отличие от поступков прежней секретарши, Оли Погодиной (в мэрии сплетни разносятся со скоростью света), носила скорее материнский характер. У нее был хороший муж, взрослые дети, даже два внука, она жила их проблемами, но считала, что хорошо устроилась, профессионально: ей нравились ее работа, начальник и зарплата. Все документы, поступающие и отправляемые ею, содержались в полном порядке, с окружающими она поддерживала уважительный нейтралитет и всегда старалась быть незаметной и полезной.

Почтальонша, неприветливая и неразговорчивая женщина, ходившая в любое время года в одной и той же серой куртке, положила на стол пачку крепко пахнувших типографской краской газет, рекламных журналов, буклетов, несколько конвертов, после чего, буркнув: «Вам посылка», – положила рядом пухлый, завернутый в коричневую бумагу сверток. На нем синими чернилами было выведено: Беленкову Петру Андреевичу. Почтальонша ушла, Нина Яковлевна осталась одна. Относительное спокойствие располагало к тому, чтобы не спеша осмотреть пакет (сам этот факт удивил Нину Яковлевну: это все же солидное учреждение, да и как вообще охрана могла пропустить почтальона с этой штукой, а вдруг там бомба?), разобраться и предположить – что бы все это значило? Но для порядка она все же позвонила начальнику охраны и спросила, видел ли он, что в здание вошел почтальон со свертком. Начальник охраны ответил, что он все проверил каким-то там прибором – там нет ни опасных веществ, ни взрывчатки, ни оружия.

Какое оружие, она же легкая! Интересно, кто же мог прислать ее Петру Андреевичу? Может, это подарок? Но его юбилей вроде отпраздновали полгода назад.

Обратный адрес был ей знаком, и он ассоциировался у нее почему-то с женой Беленкова – Натальей Николаевной. Спустя несколько минут секретарша поняла, что это адрес самого Беленкова. Отправитель же (мелкие буквы, словно писал кто-то застенчивый или сомневающийся в своих действиях) тоже, оказывается, Беленков Петр Андреевич. Вот только почерк был не его, это она точно знала. Получается, что кто-то отправил посылку Беленкову, подписавшись его же именем? Как-то все это очень странно.

Можно было, конечно, отложить ее в сторону и дождаться Петра Андреевича. И поначалу Нина Яковлевна так и сделала. Но чем больше проходило времени, а Беленков все не появлялся, тем стремительнее возрастало ее любопытство. Ну что там, в этой посылке?

Она несколько раз брала ее в руки, пытаясь прощупать. Что-то мягкое и плотное. Может, шторы какие-то, почему-то подумалось ей. Она взглянула на темно-зеленые бархатные шторы его приемной. Она, единственная во всем корпусе мэрии, настояла на том, чтобы здесь остались эти дивные, богатые шторы. Жалюзи казались ей холодными и некрасивыми, лишенными индивидуальности, в отличие от штор. К тому же жалюзи не смогли бы гармонировать с великолепной итальянской мебелью приемной.

Так что же в этом чертовом пакете? Она размышляла. Если бы он, скажем, пришел на домашний адрес Беленкова, тогда все понятно – шеф бы его и вскрыл. Или жена. Но посылка пришла к нему на работу, стало быть, это какое-нибудь официальное подношение, подарок. И тогда она, как секретарша, просто обязана это вскрыть и положить на стол перед своим начальником. А вдруг охрана что-то там просмотрела и внутри все же лежит хитрая взрывчатка?

Нина Яковлевна в который уже раз взяла пакет в руки, подержала, словно пытаясь взвесить, покачала на руках, как младенца, и снова принялась его прощупывать. А потом руки сами схватили ножницы и разрезали бечевку, разломили сургучные блямбы. Зашуршала коричневая жирноватая почтовая бумага, запахло почтой, клеем.

Внутри оказались женские вещи. Голубой теплый свитер, черные брюки, черная сумка, черные замшевые туфли, духи «Courreges In Blue», косметичка, носовой платок – большой, мужской, в серо-белую клетку, и связка ключей с брелоком в виде золотой египетской пирамиды. Нина Яковлевна подержала в руках ключи, рассмотрела пирамидку, решив про себя, что для брелока это очень даже недурно выглядит, как настоящее золото. Отдельно лежало и нижнее белье, конверт со вложенными в него украшениями: тонкая золотая цепочка, браслет, скромные сережки.

И тут она вдруг поняла, что совершила преступление, вскрыв посылку. Словно бы заглянула в частную жизнь своего шефа. А в том, что эти вещи имели отношение к его личной жизни, она уже нисколько не сомневалась. Больше того, от этого свертка попахивало большим семейным скандалом. Кто-то, вероятно, хотел крепко насолить Беленкову, отправив ему в офис вещи его любовницы (кого же еще?!). Но тогда почему же их не отправили его жене, к примеру? Так было бы, во всяком случае, более логично. Хотя кто их там разберет, этих интриганов? Петр Андреевич снова будет нервничать.

Нина Яковлевна сидела перед распотрошенным пакетом и думала – что ей теперь делать, чтобы ее не отчитали за то, что она посмела вскрыть чужую посылку? Может, это была какая-то личная тайна Беленкова, а она посмела сунуть туда свой любопытный нос.

Она уложила все вещи так, как они были сложены, завязала бумагу бечевкой, но все равно ничего хорошего из этого не вышло. Хотя… Может, он сразу и не разберет, что ее уже вскрывали, или подумает, что это сделала служба безопасности?

Нина Яковлевна спрятала посылку в комнате отдыха Беленкова, налила в пластиковое ведро теплой воды, взяла тряпку и принялась с усердием протирать огромные жесткие листья монстеры.

21

Инна Корсакова вот уже несколько дней не выходила из дома. Она ждала. Ждала возвращения своего парня – Вадима. Он исчез так же внезапно, как и появился в ее жизни. Просто ушел, даже не взяв свои вещи. Пропал. Исчез. Хотя какие там вещи. Пара грязных джинсов и свитер с кроссовками. Причем исчез он как раз тогда, когда пришел срок платить за квартиру, которую они якобы вместе сняли. Хотя на самом деле за все всегда платила Инна. Делала она это с какой-то истеричной радостью, желая доставить удовольствие обреченному на бедность свободному художнику. Все те слова, которые она использовала, чтобы убедить мать в том, что Вадим – художник и находится в поиске, постепенно начинали утрачивать свою значимость. Больше того, Инна вдруг поняла, что ничем таким, в смысле творчества, ее приятель не занимается. Он вечно пропадает где-то, говорит, что ищет темы, сюжеты. Рисует голых женщин черным углем по серой, дешевой бумаге, а потом весь этот хлам сжигает во дворе – ночью, когда все остальные жильцы спят.

Вадим сначала показался ей интересной личностью, ей нравились его туманные разговоры об искусстве, религии, литературе, но потом все это как-то поблекло: она случайно наткнулась в его спортивной сумке на сборник научно-популярных статей – замызганную книжонку, откуда он, видимо, и черпал все свои познания. Словно готовился к подобным разговорам. Она очень жалела, что познакомилась с Вадимом как раз в тот момент, когда ей просто необходимо было кого-то встретить, чтобы с кем-то куда-то уйти, покинуть дом, где ей стало стало просто невыносимо из-за постоянных скандалов с матерью. Она, брошенная женщина, оказалась слабой и всю свою раздражительность при каждом удобном случае, как считала Инна, выплескивала на нее – на свою дочь. Поучала ее жить, и это при том, что так и не научилась сама строить отношения с людьми, да и вообще, похоже, не разбиралась в людях. Потеряла ее отца. Своего мужа. И все – почему? Да потому, что не уделяла ему внимания, запустила его, бросила еще до того, как поняла, что это он ее оставил. Чтобы не повторять ошибки матери, Инна всю свою нарастающую потребность в заботе о мужчине направила на Вадима.

Первую неделю, как только они договорились жить вместе, она употребила на то, чтобы дать ему понять: он находится в хороших руках. Теперь у него всегда будет чистая одежда, еда, а дома его будет ждать ласковая покладистая жена. Да, она воспринимала их пусть и не оформленный официально союз именно как брак. А там, где брак, все должно принадлежать двоим. Поэтому и деньги, которые мать давала ей на расходы, лежали на видном месте, и Вадим мог спокойно тратить их на свои нужды – покупать сигареты, пиво, вещи. Еще толком не понимая, чем он занимается, но боясь спугнуть его своим недоверием или излишней экономностью, Инна всячески поощряла его покупки, говорила, что он – мужчина и ему лучше знать, как следует распорядиться деньгами. Ей казалось, что он гуляет по городу в поисках вдохновения, и его встречи с друзьями в ресторанах, какие-то пикники, куда он ее с собой не брал, – все это направлено на то, чтобы он обрел хорошую творческую форму и принялся наконец за дело. Она боялась признаться себе в том, что до последнего момента она всячески оправдывала все его поступки с единственной целью: оправдать прежде всего самое себя, свой поступок по отношению к себе и матери – уход из дома. Она внушала – прежде всего себе, – что поступила правильно, решив начать жить самостоятельно и порвав со своей прежней жизнью. Что ждало ее дома, рядом с пребывавшей в депрессии матерью? Да ничего, кроме разочарования и тоски по отцу.

Здесь же, вдвоем с Вадимом, она обрела возможность сравнить эти свои две жизни и понять, где же ей комфортнее, полнее, интереснее. И получалось, что с ним. Если с матерью было все предсказуемо, то с ним она находилась в постоянном трепете, в какой-то болезненной и почему-то сладкой нервозности, в ожидании его возвращения. Кроме того, в ее жизни появилась кровать – широкое супружеское ложе, где она могла почувствовать себя взрослой женщиной. Интимные отношения с Вадимом наполнили ее существование новыми ощущениями, сделали его едва ли не самым близким ей человеком, и она, не искушенная подобными взрослыми чувственными играми, принимала голый секс за чистую и возвышенную любовь. Даже если Вадим бывал груб с ней в постели и причинял ей физическую боль, она терпела все это, внушая себе, что так и должно быть и подобным образом, вероятно, живут все супружеские пары. Страх беременности сильно осложнял половую сторону их сожительства. Вадим и слышать ничего не хотел о презервативах, отзывался о тех, кто пользовался ими, с презрением. Инна начала принимать гормональные таблетки, но страх беременности все равно оставался. Она не могла понять, как это маленькие таблетки могут помешать оплодотворению яйцеклетки, и это незнание сильно отравляло ей жизнь.

Отлучки Вадима становились более частыми. Он брал деньги и куда-то уходил. Возвращался далеко за полночь, пьяный, говорил какие-то странные вещи о внутренней свободе художника, целовал ее открытым мокрым ртом, словно боясь промахнуться мимо ее губ и глядя куда-то в пространство. Инна пыталась усадить его за накрытый стол (белая скатерть, подогретые котлеты, салат, компот), но он говорил, что не хочет есть. Брал котлету, жевал, но потом делал такое лицо, словно проглотил лягушку. Инне хотелось плакать. Вадим раздевался, хватал ее за руку и тянул в постель, но там, растянувшись, распластавшись, вдруг начинал надсадно храпеть. Голый, костлявый, бледный и храпящий, он все чаще и чаще вызывал у Инны чувство отвращения. И тогда она представляла себе, что его нет – он ушел, в квартире тихо и спокойно, на чистых простынях нет никого, кто бы посмел так пренебрежительно относиться к ней. Вместо ожидаемой ласки и любви она получала на ночь дурно пахнувшего пьяного парня. А однажды она проснулась от того, что ее возлюбленный, перепутав двери, мочился в открытую дверь шкафа.

На следующий день она высказала ему все, что думала, называя вещи своими именами, пока не поймала себя на том, что выражается как мать, употребляя такие слова, как пьяница, бездельник, урод, болтун, негодяй, альфонс.

После этого он ушел, и больше она его не видела. Но ждала. Лежала на диване в гостиной и прислушивалась к звукам, доносившимся из-за двери. Лифт… Его открывающиеся и закрывающиеся двери, шаги… Нет, это все приходили-приезжали к соседям или сами соседи. Но не Вадим. Ей бы попытаться потихоньку привыкнуть к мысли, что он ушел из ее жизни, освободил ее от своего присутствия, и успокоиться. Но она все равно продолжала его ждать. Сначала решила сделать генеральную уборку, но во время уборки ей приходилось слишком много шуметь (пускать воду в ведро, пылесосить, включать стиральную машину и т. д.), и ей постоянно казалось, что она не расслышала то звонок телефона, то в дверь.

Телефонные звонки. Вот чего она тоже ждала и никак не могла дождаться. И это при том, что она подарила Вадиму на его день рождения (потом оказалось, что именины у него только через полгода) дорогой телефон, который он благополучно потерял, а потом отдала и свой – лишь бы только он звонил ей на домашний, лишь бы только не исчезал. Теперь-то она понимала, что, скорее всего, он их продавал, а на вырученные деньги пил-гулял.

Она выстирала его джинсы, свитер, сложила аккуратно в шкаф и все еще надеялась, что он за ними придет. Но время шло, Инна изводила себя ожиданием, а Вадим так и не появлялся. Она перестала есть. Лежала и смотрела в потолок. О том, чтобы пойти на занятия, не могло быть и речи. Все как-то сразу потеряло смысл. И тогда ей захотелось к маме. Прижаться к ней, как в детстве, разрыдаться на ее груди, попросить прощения и признаться в том, что она была права и что Вадим – негодяй и подонок, все, как она и предполагала и о чем предупреждала.

Она собралась с силами, искупалась, оделась и поехала домой в надежде помириться с находящейся, как ей казалось, в таком же скверном душевном состоянии матерью. Однако она застала мать в прекрасном расположении духа, да еще и в компании красивых мужиков! Она вовсе и не страдала без единственной дочери, развлекалась на всю катушку. А с тем, другим парнем, которого Инна видела первый раз, и вовсе переспала. По ее виду нетрудно было догадаться. Такого предательства Инна выдержать не могла – и убежала, глотая слезы.

Позже, уже дома, ей потребовалось время, чтобы убедить себя в том, что мать молодая красивая женщина, которая тоже имеет право на личную жизнь и вовсе не обязана постоянно топить себя в слезах и тоске. Убедила, все поняла и снова поехала. Но, опять увидев в ее квартире того парня, любовника матери, вся затряслась от злости. Вместо того, чтобы спокойно пройти, обнять мать, принять ее такую вот, новую, влюбленную, с сияющими глазами, счастливую, девушка едва сдержалась, чтобы не накричать на нее, не упрекнуть в том, в чем еще не так давно мать упрекала ее: как могла она привести в дом первого попавшегося мужика? И чем она, ее мать, такая вся умная и всезнающая, лучше своей дочери?!

Но если в первый раз, когда Инна застала ее с любовником и Марком, мать повела себя более естественным для нее образом – сначала обрадовалась ее приходу, а потом, когда та решила уйти, попыталась ее остановить, то на этот раз она была предельно сдержанна. Видно было, что этот ее любовничек накрутил ее, внушил, что дочь выросла и не должна мешать ей устраивать личную жизнь. Они сговорились, их теперь двое, и им ничего не страшно, а она, Инна, – одна, совершенно одна.

– Ты… Ты! – захлебнулась Инна негодованием уже в прихожей. Ее колотило. – Ты… неразборчива в связях! А еще меня учишь. Может, это и есть тот самый.. маньяк?

И с силой захлопнула за собой дверь.

Инна сидела на диване, глотая слезы обиды и жалости к себе, и продолжала прислушиваться к звукам, доносившимся из-за двери. Голова кружилась от голода, в животе урчало. Она встала, шатаясь, побрела в кухню, сделала себе бутерброд и чай. Надо было продолжать жить.

Ночью раздался телефонный звонок.

22

Лена Корсакова сидела на постели, остывая от объятий мужчины, которого, как ей казалось, она полюбила. Судебное заседание назначено на три часа дня, а потому было время немного отдохнуть, прийти в себя.

Гурьев нравился ей, иногда даже казалось, что он – именно тот мужчина, который ей нужен. Он все понимал с полуслова, с одного взгляда, с ним было легко и приятно. Он довольно просто, понимая суть проблемы, объяснил Лене, что называется, на пальцах, как ей следует вести себя с дочерью. И получалось, что надо просто выждать время, чтобы Инна поняла – что жизнь не остановилась и у матери появился наконец мужчина ее жизни. Потенциальный муж. И что в этом плохого?

Сергей умел убеждать, успокаивать. И почти ничего не требовал взамен. Больше того, он всегда находил такие слова, какие хотела услышать Лена. Невозможно было устоять перед теми словами любви, которые он говорил ей. Все было в нем гармонично, он был спокоен и рассудителен, как и положено мужчине. В постели Сережа оказался не таким, быть может, искушенным и требовательным, каким был ее бывший муж, зато более сильным, ласковым, нежным и очень внимательным. Что же касается бытовых проблем, то для него они словно и не существовали вовсе. Они делали все вместе, как-то быстро. И даже приготовление еды стало доставлять Лене удовольствие. После работы она просто летела домой, считала часы, минуты, и ей с самого утра, сразу после расставания с Гурьевым, хотелось, чтобы поскорее уже настал вечер и они снова встретились, чтобы вместе готовили себе ужин, лежали в обнимку перед телевизором и о чем-то говорили, мечтали. И жизнь казалась ей удивительно приятной и полной наслаждений. Получалось, что Корсакова, своего бывшего мужа, она никогда и не любила? Но тогда зачем же она выходила замуж? Просто потому, что он показался ей нормальным, положительным парнем? Если бы она знала, как хорошо может быть с мужчиной, разве бы она вышла за Сашу замуж? С ним все было не так – с самого начала.

Все страхи и проблемы, мучившие ее в последнее время, исчезли. Она стала обращать внимание на такие вещи и явления, которых прежде почти не замечала: природу, запахи, солнце, цветы. Ей казалось, что даже небо поголубело и налилось особенной чистотой и прозрачностью, а солнце согревало изнутри, как любовь мужчины.

Хотелось носить все розовое, белое, светло-зеленое и быть похожей на цветок. На тюльпан.

И все же слова, брошенные Марком и подхваченные Инной, слегка отравляли ее новое и полное радости мироощущение. Марк: «Лена, совершено уже три убийства, понимаешь? Убили двух молодых женщин и девушку… удушили чулком! А вдруг этот Гурьев и есть убийца? Ты же о нем совершенно ничего не знаешь!» И Инна: «Ты… неразборчива в связях! А еще меня учишь. Может, это и есть тот самый… маньяк!»

С тех пор, как были произнесены эти слова, сначала Марком, а потом и Инной, прошла почти неделя. Маньяка так и не нашли. Конечно, глупо было предполагать, что чудесный мужчина, за которого она в душе как бы уже собралась замуж, и есть тот самый маньяк, но тогда почему же она постоянно думает об этом? Уж не потому ли, что с Гурьевым у нее все складывается слишком хорошо? Он просто идеален, этот Сережа!

Она произнесла это имя вслух и почувствовала волнение, словно услышала, как он звонит в дверь: пришел! Удивительно, но она всегда чувствовала его приближение, волновалась, и дрожь ее охватывала приятная, будоражащая.

«Ты же о нем совершенно ничего не знаешь!»

Да, я о нем ничего не знаю, да и знать ничего не хочу. Хотя кое-что ей, конечно, известно. У него есть брат, родной, тот самый, который развелся со своей женой и страдает из-за того, что не может часто видеться с сыном. Сергей работает в фирме своего брата или же они компаньоны. Воспитан, начитан, интеллигентен, кажется, был женат. Или просто жил с кем-то, словом, имеет опыт совместной жизни с женщиной.

Лена встала, подняла с пола сползший с пуфа халат, в котором утром Сережа пил кофе. Поднесла к лицу, вдохнула запах Сережиного влажного после душа тела. Да, это любовь, раз ей нравится вдыхать запах мокрого халата.

Может, порыться в его карманах? Даже от одной мысли ей стало нехорошо и как-то стыдно. Только этого не хватало!

Да и что особенного может быть в карманах мужчины? Грязный носовой платок, какие-нибудь документы, чеки, табачная пыль. Любовные записки! Целая пачка!

Она улыбнулась. Нет, вот этого точно не может быть.

У Сергея ключей от ее квартиры не было – пока что она ему не дала. Пока. Но собиралась сделать это со дня на день. Осталось только заказать дубликаты. А потому, даже если она и позволит себе обыскать «малознакомого» Гурьева, ее никто не сможет застать на месте преступления. Разве что Инна. Но, если случится такое и она придет, Лена успеет выдернуть руку из кармана. Кармана чего? Брюк? Куртки? Пиджака?

…Тонкий прозрачный, телесного цвета чулок, точнее обрезок от колготок, она нашла в кармане его джинсовой куртки. Содрогаясь от охватившего ее ужаса, на слабеющих ногах она доплелась до спальни, схватила телефон и позвонила Марку. Его номер был занят. Тогда она набрала дочери, слышала долгие гудки, но Инна так и не взяла трубку.

Лена разложила чулок на постели и уставилась на него невидящим взглядом.

«Лена, совершено уже три убийства, понимаешь? Убили двух молодых женщин и девушку… удушили чулком!»

23

– Андреич? Здорово, старик.

– Валя? Это ты?

– Да, это я, – ответил Буров и прокашлялся. – Разговор есть. Найдешь время?

– Не вопрос, – ответил он едва слышно. Ему показалось, что они поняли друг друга без слов.

Беленков согласился встретиться со своим другом Буровым в ресторане «Лагуна». Справа – группа пальм в кадках, скрывающая их столик, слева длинный, во всю стену, переливающийся всеми оттенками бирюзы аквариум с рыбками. Тихо, где-то далеко, возле бара звучит беззаботная и в то же самое время немного грустная «Obsesiоn» Авентуры.

– Мою Марину убили, – сказал Буров и посмотрел на подошедшую официантку так, словно она наступила ему на ногу, стоит и не замечает этого.

Девушка, дежурно улыбнувшись, скользнула по посетителям равнодушным взглядом и положила перед каждым зеленую кожаную папку с меню.

– Воды, холодной.

– И мне.

– И водки.

– А к водке – по вашему усмотрению. Только не морепродукты.

– Так у нас же ресторан называется «Лагуна», может, морских гребешков желаете?

– Девушка, сказали же – не морепродукты.

Она приняла заказ. Удалилась, обиженно покачивая бедрами. Вернулась быстро – на подносе два стакана с водой и вазочка со льдом.

– Мне кажется, что я сплю. – Буров закрыл ладонями лицо и принялся энергично его массировать. Словно он мог проснуться.

– А я долго не мог найти Ольгу. Сегодня пришел, все звонил, звонил. – Беленков схватил дрожащей рукой стакан с холодной водой. – Открыл своими ключами, вошел – никого. Я уж подумал, что она заболела, с каким-нибудь приступом лежит в больнице или еще что-то. Больше всего боялся найти ее мертвой. Но в квартире было пусто.

– Постой, – Буров очнулся. – Может, ты не понял? Марину убили. Девочку мою, Мариночку, понимаешь? Задушили! Ее тело в лесу нашли. Это я по своим каналам узнал, когда понял, что не смогу ее сам разыскать. Мои люди связались с друзьями ее семьи и все узнали. Какой-то маньяк удушил мою девочку! Я не знаю, как теперь жить.

– Марину? Постой… Марина. Ну да. Студентка. Мы встречались с вами в Чардыме.

– Говорю же… – Буров достал платок и промокнул им все лицо, словно оно было мокрым от слез.

– Ольгу мою тоже убили, – сказал Беленков. – И тоже – задушили.

– Как? – Буров начал приходить в себя. Уверенный, что несчастье коснулось лишь его, он был потрясен услышанным. – Оля? Та самая, Оля Погодина, твоя бывшая секретарша? Хотя какая еще Оля… Прости меня, старик. Я-то думаю о своем, а у тебя тут… что же это получается?! Я не понимаю. Они что, были знакомы? Может, встретились в одной компании с этим маньяком?

– Я не знаю, были ли они знакомы. Я вообще ничего не знаю. – Буров, огромный Буров, снова схватился руками за голову, крепко сжал ее. – Но, предположим, были. И что?

– Они могли познакомиться там… тогда. В театре, на балу. Там еще обстановка такая была… Я сегодня целый день думаю об этом. Ведь что-то же должно было их связывать. Они где-то были вместе, и там их кто-то увидел.

– Подожди… Я сейчас. – Буров поднялся и широкими шагами направился к выходу. Вернулся через несколько минут с пакетом под мышкой. Положил на стол. – Разворачивать не стану. Но поверь: это – ее вещи. Понимаешь? Вещи моей Мариночки! Юбочка… туфельки… трусики… Это же кошмар, Петя! Я слышал, конечно, об убийствах разных, изнасилованиях, маньяках, но разве мог я предположить, что эта зараза поселится в нашем городе?

– Изнасиловали?

– Я так и не понял. Сказали только, что ее нашли в посадках, за городом, без одежды. Ты понимаешь, эту посылку мне прислал убийца! Тот, кто ее раздел и задушил. Спрашивается, зачем было присылать мне ее вещи? Что убийца этим хотел сказать?

– Только то, что он знает, с кем встречалась Марина. Возможно, это ее поклонник. Или же прислали, чтобы сказать: вот тебе, негодяй, за то-то и то-то. Господи! У меня голова идет кругом. Постой… Мою-то Олю так же убили и там же нашли, только днем раньше!

– Тебе ничего не прислали?

– Нет… Не знаю.

– Допустим, они были знакомы. И что это значит?

Принесли водку, закуски. Буров жадно выпил подряд две рюмки ледяной водки. У него был вид человека, которому все равно.

– Не знаю даже, что и подумать. У меня нет ни слов, ни идей, – произнес Беленков, мотая головой. Он тоже никак не мог свыкнуться с мыслью, что все, произошедшее с ним сегодня в квартире Оли, – не сон. – Сейчас бы напиться и провалиться куда-нибудь в тартарары! А проснуться – и понять, что все это было бредом, сном. Или фильмом ужасов, наслоившимся на сон.

Ему позвонила секретарша. Сказала, что ей надо срочно с ним увидеться.

– Нина, я сейчас не могу, у меня важная беседа.

– Уверяю вас, Петр Андреевич, это еще важнее! – Она почти плакала в трубку.

– Случилось что-то? Хотите отпроситься? Так я вас отпускаю. Надеюсь, ничего серьезного, – вяло проговорил он.

– Это касается вас! Я должна с вами встретиться, причем на нейтральной территории.

– Вы знаете ресторан «Лагуна»?

Она знала и уже через четверть часа входила в зал. Подошла и склонилась над самым его ухом:

– Пожалуйста, выйдем отсюда. Я должна вам кое-что передать. А еще… извиниться. Понимаете…

Он пожал плечами, взглядом дав понять Бурову, что он приносит прощения, и вышел вместе со своей секретаршей из ресторана. Она была на своей машине.

– Вам пришла посылка, и я по привычке, словно бы нам каждый день приходят посылки, вскрыла ее, – заскулила Нина Яковлевна. – Словно это не посылка, а письмо. Машинально, понимаете? Извините меня, Петр Андреевич, извините. Я не хотела. Просто так получилось. Мне так неловко перед вами…

У Беленкова волосы на голове зашевелились.

– Какая еще посылка?

– Вам надо сесть в мою машину, чтобы вас никто не видел. Посылка странная, я бы даже сказала – удивительная. Да вы сейчас сами все увидите.

…Он вернулся к Бурову очень бледный. Положил что-то на стул. Не говоря ни слова, плеснул себе водки, бросил в стакан несколько кусочков льда. Опрокинул в горло. Закусил лимоном.

– Моя секретарша только что принесла мне пакет, – сказал он с набитым ртом и кивнул на лежавший на соседнем стуле сверток. – Примерно такой же, как и у тебя. Валя, что все это значит?! Это как же мы с тобой провинились в этой жизни, что нас так жестоко наказывают?

– Ладно – нас, Петя… Но при чем здесь они? Они – молодые, им бы детей рожать, а их раздели, задушили и выбросили, как какой-то мусор, в кусты. Господи, какая же трагедия, какое горе! Я должен что-то сделать для этой семьи. Вот только как представлю, что прихожу к ним и говорю – это со мной она проводила столько времени, на меня она, можно сказать, потратила последние дни своей жизни… Они же ничего не знали о нас. Она ужасно боялась этого. Говорила, что родители не позволят нам быть вместе. А я… Если бы ты только знал, Петя, как я был счастлив с ней! Она – такое чистое существо. Ходила со мной по магазинам, радовалась каждой мелочи. Ее так многое в этом мире восхищало. Она еще не успела потерять вкус к этой жизни, понимаешь? Она хотела всего и сразу. Впереди ее ждало еще столько радости, удовольствий. Я уверен, что мы были бы с ней счастливы. Я бы развелся с женой и женился на Мариночке. Господи, да как же мне теперь без нее жить-то? Я так много всего напланировал, и все мои планы были связаны только с ней. Я дышал ею, понимаешь?

Буров внезапно побагровел. Он вдруг понял, что никогда и ни с кем еще не говорил о Марине. Петр был первым, кто узнал и о его горе и о том, как он был счастлив с Мариной. И теперь, когда он будет его видеть, не сможет не вспоминать этот кошмарный день.

– А я потерял Олю. Но только не понял этого, – пожал плечами Беленков.

Они вдруг одновременно осознали, что в природе не существует слов, которые позволили бы им выразить то горе и отчаяние, ту безысходность, охватившие их при мысли, что они потеряли своих самых дорогих и близких людей.

– Зачем мы тратили попусту время? Обманывали их? – произнес Петр, и ему тоже стало стыдно.

Бурову позвонили. Он нехотя ответил:

– Да, Буров, слушаю. А… Коля? – Прикрыв трубку ладонью, он сказал, обращаясь к Петру Андреевичу: – Это Перекалин. Что случилось, Коля? Хорошо, надо так надо. Мы с Петей в «Лагуне».

Он отключил телефон.

– Он говорит – у него большая беда.

24

Рита спокойно работала над Костиным портретом, чувствуя себя полной необычайных сил и энергии, и в душе радовалась тому, что сходство ее работы с молодым человеком было настолько велико, что иногда, когда от напряженных усилий взгляд ее затуманивался, она и сама уже не могла определить, где же Костя, а где написанный маслом портрет. Но этот самообман длился всего несколько секунд.

Конечно, они много говорили. Начинали, как правило, ни о чем, просто перебрасывались фразами, а потом, слово за слово, порой добирались до откровенных тем, связанных с личной жизнью каждого. С одной стороны, Костя был достаточно инфантилен, чтобы Рита чувствовала себя рядом с ним свободно, как с ребенком. С другой, она любовалась им как произведением искусства, точнее, великолепным творением природы. Ее восхищало в нем все, начиная с кожи и черт лица, заканчивая блестящими волосами, приятным голосом, нежной улыбкой. А уж как ей хотелось его потрогать, провести ладонью по волосам, лицу, поцеловать в губы.

Прав был Марк: она неисправимая эстетка и любит все прекрасное, в том числе и людей.

– Вы, Рита, такая красивая, – от темы путешествия по Гималаям совершенно неожиданно Костя перешел на личности. Он порозовел, ну совсем, как мальчик. – Жаль, что вы замужем.

– Это почему еще? – Она сделала большие глаза. – Костя, вам вредно долгое время находиться в женском обществе. Вы начинаете нести чепуху.

– Но это не чепуха, я вот сижу перед вами и просто млею от счастья. И все эти разговоры, философствования – ничто по сравнению с той силой, что заставляет меня приходить к вам каждый день. Это невероятное наслаждение – видеть вас, слышать ваш голос. Да я влюблен в вас по самые уши, вы разве не чувствуете?

Она не ожидала от него такой смелости. Ай да Костик! Такой тихий вроде бы, робкий, но, похоже, теряет голову. И не только. Еще – стыд и всякую осторожность. А если бы его подслушал Марк? Так, случайно? Что бы он подумал о нем? О них?

Для Риты это превратилось в приятную и будоражащую игру: одно дело получать комплименты от Марка, другое – от этого пока что чужого ей мальчика. Приятно, очень приятно, просто голова кругом идет. Как хорошо, что Марк еще не научился читать ее мысли. И пусть это не влюбленность с ее стороны, конечно же, нет, ведь она любит Марка, но все равно, любой женщине хочется, чтобы ею восхищались, ловили ее взгляды, смотрели на нее с обожанием.

И тут Рита заметила, куда смотрит Костя. Она же по привычке надела свою рабочую юбку из старой золотистой тафты. Когда-то давно она сама сшила ее и для удобства распахала разрез почти до самого пояса. Чтобы было легко перемещаться по мастерской и ходить вверх-вниз по лестнице. Вероятно, стоя перед мольбертом и переминаясь с ноги на ногу, а то и отходя от него, чтобы взглянуть на работу издали, она производила определенные движения бедром и юбка распахивалась, предоставляя Косте возможность насладиться видом ослепительно-белой ноги. Распашонка из мягкого старого льна с большим вырезом – чтобы ничто не могло помешать движению. А под распашонкой… Она улыбнулась своим мыслям – да она же, вооружившись кистями, просто соблазняет этого мальчика, этого принца в голубом бархатном берете.

– Костя, о любви – ни слова. – Она погрозила ему пальцем, не в силах сдержать улыбку. – Иначе придется прервать наши занятия.

– Но жизнь существует и вне этой мастерской, – ответил ей улыбкой на улыбку принц.

– Сейчас тебя кистью стукну по носу, тогда узнаешь, что значит отвешивать подобные комплименты и делать признания замужним женщинам!

– Я буду только рад. – И он приподнял подбородок, словно подставляя лицо под удары.

Рита отложила в сторону кисти, стянула с рук жирные от красок хирургические перчатки и швырнула в корзину для мусора. Приблизилась к Косте и, наклонившись, поцеловала его в губы. Как одарила.

– Это все. Сеанс окончен.

Она почувствовала, что краснеет. С чего бы это?

– Ладно. Поиграли и хватит. Костя, а теперь серьезно: ты есть хочешь?

– Не знаю. У меня другие желания.

– Да ты просто с ума сошел!

– Кто бы спорил!

Игра продолжалась. И неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы она не услышала наверху, в комнатах, голоса. То, что Марк дома, она знала отлично. Когда она спустилась с Костей в мастерскую, он дремал на диване в гостиной. Сейчас же ей показалось, что Марк разговаривает с женщиной. Некоторые характерные оттенки голоса показались ей знакомыми, и из опасной соблазнительницы не в меру осмелевшего принца она моментально превратилась в разъяренную ревнивую женщину.

Это была она, Корсакова.

– Рита, что с вами? Вы побледнели… что-нибудь случилось? Я не хотел.

Как смешно прозвучали его последние слова!

– Костя, посиди пока тут, а я сейчас. Возьму пистолет и пристрелю эту особу!

– А кто это?

– Не скажу. Узнаешь из криминальных сводок. Вот ответь, – произнесла она, упершись стиснутыми кулаками в бока; ноздри ее при этом раздувались от мстительной злобы. – Какого черта она сюда таскается? Приходит почти каждый день и отнимает у меня Марка. Ну просто завалила его своими проблемами!

– А вы ревнуете? – Голос Кости звучал грустно. Он грустил потому, что ревность ее была обращена не на него, а на Марка.

– Я хочу послушать, о чем они говорят, понимаешь? Знаю, это нехорошо, но все равно. Значит, так, Костя, я поднимусь на несколько ступеней и задержусь. А ты, если помимо вспыхнувших в тебе чувств ко мне, еще и уважаешь меня, не смотри в мою сторону, хорошо? У меня разрез на юбке глубокий… или высокий… Словом, ты все понял. Не подглядывай!

– Я не буду смотреть, – солгал он.

Конечно, она продолжала играть с ним в опасную игру вместо того, чтобы пресечь его попытки сблизиться с ней. Не обязателен при этом был физический контакт – им обоим было приятно распалять себя словами, намеками, взглядами, тем более что каждый в душе понимал: никакая физическая близость в их ситуации просто невозможна. Ее раздражительность, связанная с появлением в доме Корсаковой, однако была чуть приглушена присутствием Кости, и все это вместе придавало ее нервозности оттенок шутливости, нарочитой сердитости.

Она поднялась на несколько ступеней и замерла, прислушиваясь к доносившимся до нее словам. Говорила, чуть ли не заикаясь, Корсакова:

– …Понятное дело, поначалу я не обратила внимания на твои слова, я сочла их только предостережением, не больше. Ты пойми, маньяки были всегда, и ты – следователь, ты всегда всех и вся подозреваешь, у тебя профессия такая. А Сережа, он казался мне таким хорошим, он говорил мне все то, что хотела бы услышать всякая женщина. Он влюбил меня в себя, я совершенно потеряла голову, и мне, признаюсь, было так хорошо с ним! Но, Марк, ведь если бы он хотел меня убить, задушить – у него было для этого предостаточно возможностей. Он жил у меня, он ночевал в моем доме, ты понимаешь? Что мешало ему, в таком случае, набросить мне на шею чулок? И почему он меня до сих пор не убил?!

– Cядь, успокойся. Я сейчас позову Риту, и она даст тебе валериановых капель… тебя же всю трясет.

Рита не заставила себя ждать. Она буквально взлетела по лестнице и остановилась, внимательно разглядывая Корсакову. Вместо ревности и прочих негативных чувств к этой женщине она испытывала полное недоумение от услышанного.

– Извините меня, я, кажется, нечаянно подслушала. Лена, что случилось? – Она нахмурила брови. – Лена!

И тут она увидела, как красивая Корсакова вдруг превратилась в уродливую, с мокрым, искаженным рыданиями ртом и распухшим красным носом, несчастную женщину. Завывая и заикаясь на каждом слове, она произнесла, обращаясь к Рите:

– Я нашла у него в к-кармане… ч-ч-чулок… понимаешь? Обрезанный! Он – убийца!!! Мне страшно, господи.

Рита побежала в кухню, накапала Корсаковой валериановых капель.

– Успокойся. Может, это просто какое-то дурацкое совпадение?

– Где чулок? – наконец обрел дар речи Марк. – Где он?

Лена протянула ему пластиковый прозрачный пакет с чулком.

– Вот. Марк, прошу тебя. Отдай это на экспертизу. Вдруг я напрасно подумала на Сережу? Он не мог… не мог! Он был такой ласковый, нежный. Господи, за что мне все это?! – Она буквально зашлась рыданиями.

– Постараюсь. Я сделаю так, чтобы экспертизу этого чулка провели как можно быстрее. Но тебе сейчас нельзя домой. Думаю, это даже опасно.

– Но что мне делать? А вдруг это все-таки не он? Может, у него дома… кладовка… он купил много лука…

– Какой лук? О чем ты? – не понял Марк.

– А я поняла. Многие держат лук в кладовке – в чулках. Развешивают по стенам, чтобы он проветривался. Марк, зайди к нам в кладовку в Пристанном, и ты увидишь, что мама тоже, запасая лук, положила его в свои старые чулки. А этот чулок старый?

– Я не знаю, – икнула Лена. – Мне достаточно было просто увидеть его. Я тогда и не думала о луке… просто испугалась, так что приехала к вам, сюда… Рита, я знаю, что ты не любишь меня, что я раздражаю тебя своим присутствием. Но, поверь, мне некуда было больше идти. Мне так страшно!

– Лена, сейчас не та ситуация, чтобы говорить все эти глупости. Конечно, ты останешься у нас.

Она услышала за своей спиной шаги. Увидела Костю, с нерешительным видом остановившегося на верхних ступенях лестницы. Он был по-прежнему в камзоле, и голову его украшал бархатный голубой берет.

– Боже, Костя. Извини, я совсем о тебе забыла. Вот, познакомься, – она решила таким примитивным способом хотя бы на время отвлечь Корсакову от душивших ее проблем и страхов. – Это Константин, наш друг.

Ее так и подмывало сказать: смотри, какой красивый мальчик!

Корсакова, увидев Костю, на несколько секунд замерла, как в стоп-кадре. Рите показалось, что даже слеза, катившаяся по ее щеке, тоже остановилась. Что это с ней? Залюбовалась парнем? Или просто не поняла еще, как ей реагировать на появление нового человека?

– Могу поспорить, что я знаю, что он делал в твоей мастерской, Рита, – вдруг, взяв себя в руки, сказала Лена и смахнула слезу с щеки. – Ты пишешь его портрет? Господи, где ты находишь таких красивых людей?

Щеки Кости заалели. Он, смущаясь, отвернулся, пряча улыбку. Порывистым движением он сорвал с головы берет.

– Извини, – Лена даже тронула его за плечо. – Но это была моя первая реакция.

Рита равнодушно подумала, что Лена – такая же хищница, как и она сама. Увидела красивого парня и сразу же забыла обо всем на свете. Хотя, возможно, это просто защитная реакция организма на мощную психологическую нагрузку? Она таким образом отвлекалась, давала себе возможность передохнуть, набраться сил?

– Мне подарил его на время Марк, – решила она зацепить принца, мстя ему за ту смелость, которую он позволил себе в отношении нее в мастерской.

– Рита! – Марк бросил на нее удивленный и одновременно возмущенный взгляд.

– Марк, я просто хочу немного разрядить обстановку. – Рита подошла к нему и погладила по плечу. – И вообще, надо бы перекусить, а?

Рита быстро накрыла на стол, усадила Костю рядом с Леной, Марк же, как обычно, сел на свое место напротив Риты.

– Сейчас будем есть гороховый суп. Марк, достань, пожалуйста, сухарики, они вон в том шкафу, в жестяной банке.

В дверь позвонили. Приехал Лева Локотков. Рита попыталась и его усадить за стол, но Лева сказал, что внизу его дожидается Борис Анджан, эксперт.

– А почему он не поднялся? – спросил Марк.

– Стесняется, – пожал плечами Лева.

– Странно, что он вообще с тобой приехал. Я думал, у него работы полно.

– Он хотел Риту увидеть, вернее, ее картины, – неожиданно сказал Локотков. – У него в кабинете фотографии твоих картин, Рита, висят на стене, вставленные в рамки. Он же не в состоянии это купить, вот и любуется ими таким образом. Говорит, они жизнеутверждающие, поднимают настроение.

– И что же он не поднялся?

– Говорю же – стесняется.

– Но раньше-то не стеснялся? Лева, позвони ему и попроси подняться.

Лена сидела тихо, ничего не говорила, уткнулась в тарелку с супом и думала о чем-то своем. Костя пытался ухаживать за ней, подкладывал ей хлеб, салат.

Борис Анджан сначала отказывался пообедать, но Рита его все же уговорила. В отличие от остальных гостей Борис ел и хвалил еду и хозяйку, как человек, отвыкший от домашней пищи и питающийся магазинными пельменями. Хотя на самом деле у него была хорошая семья – жена и два сына.

Перед чаепитием Марк пригласил Бориса в мастерскую. Пока тот рассматривал Ритины работы, Марк рассказывал ему о том, что случилось с Леной Корсаковой.

– Видишь? – Марк показал ему пакет с чулком, который привезла Лена. – Ты видишь? Обрезок от колготок. Мы называем его чулком, но это не чулок.

– Да вижу, вижу, – отмахнулся Борис. – Марк, у тебя потрясающая жена, такая талантливая! Тебе бы с нее пылинки сдувать, а ты за преступниками гоняешься, жизнью своей рискуешь. Я понимаю, конечно, ты – мужик, ты должен заниматься серьезным делом. Но она пишет такие картины. Вам бы где-нибудь в Италии пожить, представляешь, сколько бы она всего написала? Прославилась бы.

– Но почему – в Италии?

– Не знаю. Я так просто сказал. А что касается этого чулка, то твоя Лена, мне кажется, зря так переполошилась.

– В смысле?

– Ну, он же ее до сих пор не убил. – Борис, не глядя на Марка, перешел от натюрморта с нарциссами и тюльпанами к незавершенной работе – композиции с корзинкой с хлебом и виноградом.

– Боря! А ты бы хотел, чтобы ее сначала убили? А уже потом она обратилась бы ко мне за помощью?

– Нет, – словно очнулся Анджан. – Я не о том. Просто, если бы ее любовник был этим самым маньяком-убийцей, он бы давно ее задушил. Тем более что чулок он носил с собой. Она же эту штуку из его кармана вытащила? Нет, ты только посмотри! Ну как она может так точно скопировать лепестки цветов? Представляешь, сколько здесь работы, а, Марк? Рита удивительная женщина. Тебе повезло, Марк.

– Борис. Ты сможешь сегодня поработать над этим чулком?

Анджан повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза – как-то устало, обреченно и одновременно как-то хорошо, по-дружески.

– Марк, ну когда я тебя подводил? Сейчас прямо и поеду.

Рита позвала их пить чай.

– Чулок в кармане пиджака, – бубнил себе под нос Борис. – Даже не чулок, а именно – обрезок. А может, он собирался туда лука насыпать? Моя вон тоже лук в такие чулки складывает.

– Но это люди осенью делают, а не весной. Лук… Какой еще, к черту, лук?!

…Рита постелила Лене в комнате для гостей. Посидела рядом с ней, даже по руке погладила. Лена, с опухшим от слез лицом, лежала на боку и поскуливала:

– А если я все это напридумывала и никакой он не маньяк? Что будет? Я же ключи собиралась ему дать от своей квартиры. Значит, он пришел, а меня дома нет. И телефон я отключила. Что он подумает?

– Если он нормальный мужик, то насторожится, подумает, что с тобой что-нибудь случилось, забьет тревогу. Будет тебя разыскивать.

– А если обидится?

– Ему такое и в голову не придет, понимаешь? Если любит, тогда тем более. Лена, но ты ведь умная баба. Неужели ты не можешь определить, способен этот человек на убийство или нет? Что он собой представляет? Его привычки, разговоры, стиль поведения, какие-то мелочи, детали.

– Да он ангел, понимаешь? Он просто идеал мужчины! Он мужественный, ласковый, нежный, сильный. Он всегда говорил мне то, что я хотела слышать. Он даже успокоил меня насчет Инны. Сказал, моя дочь – эгоистка, раз так противится нашим отношениям. И он все сделал для того, чтобы я приняла его сторону… нашу сторону, понимаешь? Я перестала рядом с ним чувствовать себя брошенной, одинокой и никому не нужной! Напротив, я стала ощущать себя защищенной, и это придало мне столько душевных сил. Я просто летала! Ну, скажи мне, Рита, как оказался в его кармане этот чулок? А может, – она вдруг вскочила с кровати и схватила Риту за руку, – может, мне позвонить ему и спросить, зачем ему понадобился чулок?

Рита смотрела на нее с сочувствием. Она так мучилась, так страдала. Конечно, можно было бы позвонить, но, если этот Гурьев маньяк, разве он не придумает какую-нибудь причину, по которой чулок мог оказаться в его кармане? В случае же если все это – стечение обстоятельств и он никакой не маньяк, не преступник, то позже, когда будет готова экспертиза, Лена сама ему все расскажет. Или попросит Марка. И Марк поможет ей. Святое дело. И если Гурьев любит Лену по-настоящему, он все поймет и простит ее. Быть может, тогда они вместе посмеются.

– Я могу сделать тебе укол реланиума, хочешь?

Лена рухнула на постель и вновь разрыдалась.

25

Наталья Николаевна Беленкова слышала, как входная дверь хлопнула – это ушел Алекс. На самом деле этого молодого человека звали Лешей, Алексеем, но он попросил, чтобы она называла его Алекс. И это было красиво.

Они встречались на квартире его друга, уехавшего на время из города. Двадцатилетний Алекс жил с родителями, у него не было собственной квартиры, оплачивать гостиницу он тоже не мог себе позволить. Квартира друга для свиданий – что может быть практичнее и спокойнее?

Стройная моложавая блондинка, ухоженная, с хорошими манерами, тихим голосом и умными глазами, Наталья всегда нравилась мужчинам. Она была настолько женственна и нежна, что мужчины на ее фоне всегда казались чрезмерно грубыми и робели, не смели приблизиться к ней так близко, как того требовало их желание. К тому же все отлично знали, что она – жена самого Беленкова.

Теперь же все изменилось. Да, она по-прежнему оставалась женой Петра Андреевича и в их отношениях все было по-старому, но вот в личной жизни самой Натальи все перевернулось с появлением молодого любовника.

Они познакомились случайно, на вечеринке в загородном доме Буровых, друзей мужа, где Наталья выпила слишком много шампанского и очнулась уже в одной из комнат раздетая, в объятиях незнакомого ей парня. Сначала она испугалась, оценив ситуацию, вскочила, быстро оделась и выбежала из комнаты. Но, спустившись вниз, успокоилась, так как нашла всю компанию на лужайке перед домом, где мужчины жарили мясо и пили, а женщины просто ленились, лежа на расстеленных одеялах. Увидев ее, Петр, помахав ей рукой, спросил, хорошо ли она себя чувствует. Она, ощущая, что краснеет, лишь кивнула ему головой и тоже устроилась на одеяле, рядом с другими женщинами. Катя, жена Коли Перекалина, пододвинулась к ней и улеглась, положив свою голову на колени Натальи.

– Ну ты, мать, даешь! – шепнула она чуть слышно. – Хорошо, что твой ничего не заметил, а бабы-то наши, думаешь, не поняли?

– О чем ты? – Наталья сухими ладонями «умыла» лицо, потерла глаза. – Представляешь, я уснула. Проснулась в какой-то комнате.

– Это Леша, он присматривает за домом. Буров помогает ему оплачивать учебу. Хороший мальчик, не правда ли? – Катя, пропитанная шампанским и солнцем, вся в розово-белом, похлопала Наташу по плечу.

– О чем ты? – густо покраснела Беленкова.

– Никто из наших ничего ему не скажет. В смысле твоему Петечке. Живи себе спокойно, наслаждайся жизнью.

– Но я ничего не помню, – прошептала Наталья. – Ничего!

– Понимаешь, жара, ты много выпила, и Ларка, жена Бурова, отвела тебя в комнату, чтобы ты выспалась.

– Ну вот! Я же была одна.

В тот день она не знала, как себя вести – то ли признаться хотя бы Катьке в том, что произошло на самом деле, то ли нет. Она даже перед собой ломала комедию. Хотя все же было спланировано.

Она стала встречаться с Алексом после этой вечеринки так часто, как это было только возможно. Молодой человек, для которого женское тело представляло интерес как таковое, особо не церемонился со своей взрослой любовницей, называл вещи своими именами и, как считала Наталья, пользовался ею, нисколько не задумываясь о том, что вообще происходит. Главным для него было получить удовольствие, а деньги, которые она платила ему, он брал, все же стесняясь. Наталья в отличие от него лучше понимала суть происходящего, поскольку и являлась инициатором их отношений, с трудом воспринимала моральную сторону этих событий, но и отступать было уже поздно. Колесо завертелось и набирало обороты. Остановиться она не могла, поскольку слишком многое было поставлено на карту, а именно: она сама.

К тому же у нее появилась возможность узнать другого мужчину, понять, чем вообще мужчины отличаются друг от друга, и поняла, что ее муж в сексуальном плане все же сильно проигрывал Алексу. И дело было не только в возрасте. Алекс был жадным до любви, страстным, сильным, он ни в чем не знал меры. Сначала это пугало, потом Наталья стала искать в этом для себя полезное, но что-то не очень-то у нее это получалось. Ее личная жизнь, давшая сильный крен, покатилась вниз, натыкаясь на острые камни разочарования, лжи, фальши и унижений.

«Ну что, попробовала? Попробовала? – спрашивала она себя, срывая с чужого дивана собственную простыню с влажными, свежими следами любви. – Получила то, что хотела? Таскаешься в чужой дом со своей простынкой, чтобы не подцепить какую-нибудь заразу, а сама не предохраняешься, ведешь себя хуже самой распоследней шлюхи! И позволяешь этому щенку вытворять с тобой такие вещи!»

Но у нее были свои цели, и одна из них уже достигнута: у нее теперь любовник. Очень молодой. Очень сексуальный. Что же касается других целей… Время покажет. И жизнь все расставит по своим местам.

Уложив плотно сложенную простынку в сумку, Наталья с брезгливостью залезла в ванну и включила душ. Даже теплая вода показалась ей грязноватой, как и вся та история, в которую она залезла вот так же, с ногами, как и в эту чужую, покрытую налетом грязи ванну. Потом вытерлась своим же полотенцем, оделась, утрамбовала и полотенце, предварительно сунув его в пластиковый пакет, в сумку, после чего покинула ставшую ей омерзительной квартиру: с чужими запахами, с чужими вещами, с чужой историей.

Дома было все чисто, красиво и пахло пионами, стоявшими сразу в трех хрустальных вазах. Ее встретил Костя. Они обнялись, Наталья прошла сначала в ванную комнату, достала из сумки грязное белье и сунула в корзину, после чего вымыла руки, побрызгала на себя духами и отправилась в спальню.

Раздевшись, она какое-то время стояла перед зеркалом, рассматривая свое тело и задавая себе один и тот же вопрос: «Неужели я действительно так понравилась этому парню, что он часами может не выпускать меня из своих рук?» Она была все еще стройна, да и грудь не обвисла. Ни на лице, ни на шее еще нет заметных, видимых морщин. И только глаза, взгляд выдают в ней возраст, только в них отражаются все переживаемые ею страдания.

В дверь постучали.

– Костя, минутку.

Она набросила домашнее платье, открыла дверь и впустила Костю. Вот кто был настоящим ангелом! Она обняла его, поцеловала.

– Как дела, сынок?

– Мам, ты сегодня такая красивая! Молодая… – Костя любовался ею. – У тебя все нормально?

Ей показалось, что ее сын знает о ней все.

– Нормально. Просто прогулялась, встретилась с подругами.

– У тебя щеки горят.

– Да мы винца немного выпили. – Ей было стыдно за свою ложь. Стыдно за свои мысли и чувства. Если бы он только знал, где и с кем она сейчас была, чем занималась!

Но она должна была это сделать. Должна. Она должна была испытать это.

– Как продвигается работа над портретом?

– Мне нравится.

– Что нравится? Портрет?

– Нет, портрет она мне еще не показывала. Говорит, еще рано. Но нравится бывать там, позировать. Время летит очень быстро. Ма, она такая красивая, эта Рита! Я просто с ума схожу, когда вижу ее. И не то чтобы я влюбился, но просто. Она такая… воздушная, что ли. И с ней легко. Она так много знает. И вообще, Рита – очень интересный человек. Когда я смотрю на нее, всегда думаю о том, что, если бы она была не замужем, я непременно женился бы на ней. Хотя… Думаю, она и так все понимает. А недавно так и вообще я такое ей сказал! Словом, признался, что она привлекает меня. Я думал, она выставит меня за дверь, но она восприняла это нормально, отшутилась.

– Я тоже хочу иметь свой портрет, и чтобы его написала именно Рита. Знаешь, я поняла это, когда она предложила тебе позировать в камзоле и берете. Она – женщина с фантазией, очень оригинальная. Быть может, она найдет и в моей внешности что-то такое, необычное, предложит написать меня, скажем, в старинном наряде… как королеву, а?

– А ты и есть королева. Знаешь, она называет меня принцем. А еще она отлично готовит. У нее даже суп гороховый получается вкусным, хотя я, как ты знаешь, раньше терпеть его не мог. А какие чудесные она сделала сухарики к супу!

– Любовь зла – съешь и гороховый суп. Ладно, Костя, иди к себе, а я отдохну. Надо, чтобы к папиному возвращению мой яркий румянец побледнел, а то еще скажет, что я – пьяница. – Она снова повернулась к зеркалу и слегка похлопала себя пальцами по щекам.

Костя вышел из спальни матери и заперся в ванной комнате. Достал из-под ванны пакет, вытряхнул содержимое, присел на корточки и принялся перебирать женские вещи. Голубой теплый свитер, черные брюки, черные замшевые туфли. Открыл голубую коробку «Courreges In Blue». Достал флакон и поднес к носу. Необычный, приятный, острый запах. Из кармана брюк на кафельные плитки пола шахматного узора упала со звоном связка ключей. В электрическом свете сверкнула гранями золотая пирамидка.

26

Когда она отжала тряпку и вылила воду в унитаз, то поняла вдруг, что вымыла полы уже во второй раз за этот день.

Инна, тщательно намыливая руки, подумала о том, что она просто сходит с ума. Еще немного, и она окончательно свихнется от неопределенности, от того, что какой-то там парень, оказавшийся обыкновенным проходимцем, просто-напросто бросил ее.

Она вышла из ванной комнаты, осмотрелась и решила, что не намерена больше оставаться в этой квартире, где все напоминает ей о Вадиме и о тех тяжелых для нее днях, когда она сходила по нему с ума. Она должна забыть его, забыть!

Она включила телевизор. Передавали репортаж об автокатастрофе за городом – огромная фура подмяла под себя иномарку. А вдруг с Вадимом что-нибудь случилось? Может, его тоже сбила машина? Или у него перитонит? Или аппендицит? Или язва желудка? Может, он любит ее и ждет, чтобы она разыскала его в одной из больниц?

Она мысленно уже несла ему в больницу сумку с теплым куриным бульоном, киселем из сока черной смородины, когда раздался долгожданный телефонный звонок.

– Привет, подружка! – Это звонила Галка. – Ты как? Все ждешь своего Вадима?

– Что, что с ним случилось? Он живой?!

– Успокойся. И вообще, открой дверь, я на пороге.

Инна распахнула дверь и впустила подругу.

– Ну?! Не томи! Что, что?!

– Пива холодного хочешь?

Галка стояла на пороге, такая умиротворенная, спокойная, во всем фиолетовом, и было ей, судя по всему, все глубоко фиолетово.

– Что с ним?! – Инна схватила ее за руку и втянула в кухню.

– Его в ресторане видели, с Зосей. Помнишь такую?

Как она могла не помнить Зосю. Красивая рыжая девка из хорошей семьи. Зося гоняла по городу в зеленом кабриолете.

– Так он… живой? Здоровый?

– И живой, и здоровый, и вообще они собираются пожениться.

Инна потеряла сознание. А когда очнулась, увидела над собой испуганное лицо Галки.

– Ну что, «Скорую» вызывать? Не молчи, говори!

– А что со мной было?

– Отключилась. Ты что, мать, совсем ничего не ела? Я заглянула в холодильник – там, как в пустыне, нет ничего. Да у тебя же голодный обморок! Разве можно так переживать из-за какого-то мужика?

– Если бы можно было заставить себя не думать о том, что тебя бросили, что ты – хуже всех, что ты – полная дура. – По щекам Инны покатились крупные слезы. – Я не понимаю, как же это случилось, что я попала в зависимость от него.

– Мы все дуры, и все попадаем в зависимость. Не ты первая, не ты последняя. Так что успокойся, возьми себя в руки и возвращайся-ка домой. Не вижу смысла оплачивать чужую квартиру, ждать возвращения этого негодяя и еще на что-то надеяться.

– И что? Просто взять и уехать отсюда? Вернуться домой? А как я теперь посмотрю в мамины глаза? Как?

– Не поняла? Она же твоя мама. Замечательная женщина, между прочим. Да она, думаю, вся испереживалась по поводу твоего скоропалительного решения жить с этим придурком. Думаю, она обрадуется.

– Я тоже сначала так думала, но потом, когда увидела, что она уже не одна, что она нашла замену папе…

– Да ты радоваться должна за нее!

– Да? В самом деле? Я вот тоже радовалась, когда у меня появился Вадим. И что на деле оказалось? Вот и с матерью, думаю, так же может получиться. Она привела домой первого попавшегося под руку мужика… можно сказать, с улицы! И мне теперь придется жить с ним под одной крышей?

– А ты хотела бы, чтобы твоя мать после развода жила одна? Инка, не будь эгоисткой. И вообще, ты просто придумываешь себе проблемы. У тебя все будет хорошо. Сейчас мы соберем вещи. Позвонишь квартирной хозяйке и скажешь ей, что съезжаешь. Ты ей что-нибудь должна?

– Да. Немного, но все равно…

– Расплатишься. У тебя деньги есть?

– Нет.

– Я тебе дам. Вернешь, когда сможешь. После этого я провожу тебя домой и сдам на руки твоей маме. Ты вернешься в свою комнату и поймешь, что рановато покинула ее, что не встретился еще на твоем пути человек, ради которого можно расстаться с прежней жизнью. Ты понимаешь меня?

Слушая ее, Инна почувствовала облегчение, и все ее мысли пришли в порядок. Как-то все оказалось просто, легко. Вот только голова кружилась.

– У тебя ключи от квартиры есть?

– От чьей?

– От твоей, Инна, от твоей.

– Конечно, есть.

Галка помогла ей собрать вещи, после чего они вместе отправились, предварительно созвонившись, к хозяйке квартиры. Там Галка заплатила долг за Инну, и они поехали к ней домой.

– Кажется, никого нет, – прошептала Инна, когда они вошли в прихожую. – Тихо. Проходи. Галка, пожалуйста, не уходи пока! У меня на самом деле так кружится голова, что я боюсь. Может, у меня на нервной почве развилось какое-нибудь малокровие или просто кончились силы?

– Тебе бы поесть не мешало. У тебя как, аппетит есть?

– Я не знаю пока.

– Что делать с вещами?

– Их надо постирать. Думаю, это все. Давай занесем сумки в мою комнату, а потом, когда мне станет лучше, я их разберу.

В холодильнике нашлось много еды. Галка подогрела Инне картошку с котлетами, сделала салат из огурцов.

– Если бы ты только знала, Галка, какие вкусные котлеты готовит моя мама! Жаль, что у нее никогда нет времени, она сильно занята. А что касается моего эгоизма… Зря ты так. Я вовсе не эгоистка. Просто я хотела ее предостеречь, точно так же, как и она меня. Только мне простительно, в силу моего возраста, а ей – нет.

– Тебе чаю? Кофе? – Галка хлопотала у плиты. – В буфете печенье есть, хочешь?

– Галка, какая ты хорошая, – проговорила Инна с набитым ртом. Ей и на самом деле стало казаться, что жизнь постепенно налаживается. – Ой, постой… мне надо кое-кому позвонить! (Она должна позвонить сыну эксперта, чтобы отменить свою просьбу.) Так, на всякий случай.

Галка даже не обратила внимания на ее слова.

27

Рита отчего-то смутилась, увидев на пороге Наталью Николаевну, Костину мать. Словно их застали за чем-то неприличным. В квартире, кроме них, никого не было. Марк был на работе. После вольностей, которые позволил себе в их последнюю встречу Костя (одна фраза, а как сильно она изменила их отношения!), в этот раз они вели себя весьма сдержанно, почти не беседовали, разве что Рита просила его то поднять голову, то повернуться слегка, то предлагала Косте отдохнуть, встать, походить по мастерской, размяться.

– Проходите, пожалуйста.

– Я должна извиниться за то, что пришла без звонка, потревожила вас, отвлекала от работы.

Костя, услышав голос матери, тотчас поднялся из мастерской, бросил на мать удивленно-радостный взгляд. И Рита поняла, что мать и сын любят друг друга, в их отношениях все гармонично, им обоим повезло друг с другом, если учесть, что родителей и детей не выбирают. Как бы хотелось и Рите, чтобы у них с дочерью были такие же нежные, доверительные отношения. А в том, что они у Кости и его матери доверительные, она нисколько не сомневалась. Тем более что за последнее время у нее была возможность узнать Костин характер, приникнуть в его мировоззрение.

– Костя, я забыла дома ключи. Захлопнула дверь, представляешь? Думала, они в сумке. Ты не мог бы мне дать свои?

– Конечно!

– Подожди… раз уж я здесь. Рита, Костя мне говорил, что вы не показываете ему работу – рано еще. А я… Мне можно посмотреть?

– Конечно. В сущности, Костя тоже мог бы взглянуть, но… Даже не знаю, как сказать. Чуть позже, чтобы ему интересно было. Пойдемте, Наталья Николаевна. Может, сначала кофе?

– Нет, сначала ваши картины. И Костин портрет.

Рита подумала, что у Беленкова очень приятная жена, и все, что она думала по поводу этой семьи прежде, заблуждение. Чему была очень рада.

Наталья Николаевна выглядела довольно молодо, если учесть, что у нее был такой взрослый сын. Тщательно накрашенная и причесанная, в льняном белом брючном костюме, она производила впечатление женщины, которая не чувствует своего возраста, и движения ее были легки, порывисты, как у молодой. Еще подумалось, что у нее не могло не быть поклонника, воздыхателя, друга. Ведь ее муж так занят.

Рита улыбнулась своим мыслям. Да какое право она имеет так глубоко заглядывать в душу женщины, которую видит-то всего несколько минут?

– Рита, скажите, а что-нибудь из всех этих работ у вас можно купить?

– Вот эти две – с незабудками и дыней, проданы, – показала она на прикрытые тканью работы, которые пообещала продать Корсаковой. – А вот эти – можете купить.

– Вот этот, с тюльпанами. Боже, а это как мило – с виноградом и хлебом! Все прямо как настоящее. Я могу узнать цену?

– Да, конечно. Но мои работы стоят недешево.

– Да, я знаю. Я читала о вас, Рита, в Интернете, к тому же, может, вам это и неизвестно, но у нас с вами есть общие знакомые.

И тут, к удивлению Риты, прозвучали некоторые хорошо известные ей фамилии состоятельных людей города (некоторые проходили по делам, которые вел Марк), время от времени покупавших ее работы.

– Я знаю, что ваши работы выставлялись на арт-ярмарках в Кельне и Базеле, – просияла Беленкова.

У Риты от удивления выпал из рук буклет с Венецианской биеннале и распахнулся как раз на странице с фотографиями ее прошлогодних работ.

– Да-да, точно такой же буклет я видела у одного своего хорошего знакомого, который купил у вас чудесный пейзаж с маками.

– Я редко пишу пейзажи. Знаете, один раз одна моя знакомая оставила меня на острове, на Волге. Мотор у лодке сломался, и я вынуждена была там на самом солнцепеке писать пейзаж.

– Да-да, я слышала. Ей нужно было, чтобы вы подтвердили ее алиби. Ну, чтобы вы наблюдали ее с острова, словно это она – а на самом деле это была не она. В это время она на самолете полетела в Москву и убила там свою домработницу.

– Вы на самом деле многое обо мне знаете. Мои работы стоят от двадцати пяти тысяч евро, – произнесла она тихо, словно стесняясь своих цен. Хотя на самом деле она могла отдать свою работу и за пять рублей. Если человек был ей симпатичен. Сейчас же перед ней стояла жена одного из самых богатых и влиятельных людей города. Это говорило само за себя.

– Сколько? Да уж… На самом деле, дороговато.

– Ма! – Костя сделал страшные глаза. – Если ты не можешь, то я вполне.

– Костя! – Наталья Николаевна порозовела, и напудренное лицо ее стало напоминать зефир. Вероятно, от волнения она вспотела, и Рита пожалела о том, что прежний тон общения был несколько подпорчен денежной темой. Однако речь шла о натюрмортах, о ее работах, которые стоили денег, и вообще, подумалось Рите, неизвестно еще, сколько Костик берет за свои дизайнерские проекты.

– Да, кстати, Костя, а вы не занимаетесь ландшафтным проектированием?

– Занимаюсь. А что?

– Мы могли бы быть полезны друг другу. Скажем, я подарю вашей маме или вам свою работу, а вы за это превратите мой запущенный сад и цветник в Пристанном в английский газон, засаженный сложными клумбами и разными сказочными растениями. Ну, как вам моя идея?

– Я готов, – развел руками Костя. – Готов с вами это обсудить.

– Вот и чудесно!

Потом они пили кофе с пирожными, разговаривали ни о чем. Костя был очень молчалив, вероятно, обдумывал проект преобразования сада в Пристанном. После всех этих разговоров о деньгах и проектах возвращаться к работе над портретом не было уже никакого желания. Приход Беленковой, как оказалось, действительно помешал тому рабочему и творческому настроению, в котором пребывала Рита до ее появления.

– Ладно, Рита, спасибо за кофе. Мне пора. У вас чудесная мастерская, да и квартира роскошная, у вас так много красивых вещей, ваз. А мебель вы заказывали?

– Да, это итальянская мебель. Хотя она мало чем отличается от той, что производят в подпольных цехах Подмосковья, разве что ценой.

Она, конечно, лукавила. Мебель была от «Giorgio Piottо», но распространяться на эту тему не хотелось. Наталья Николаевна, которая произвела поначалу на нее самое приятное впечатление, стала утомлять ее, раздражать. Объяснения этому она не находила. Разве что, пронеслось в голове, она помешала им с Костей быть вдвоем? Помешала творческому процессу.

Костя, который еще не знал, что позировать сегодня он уже не будет, вспомнил об истинной причине визита матери, достал ключи и протянул ей.

– Вот, мам.

Рита обратила внимание на красивый брелок в форме золотой египетской пирамиды. Костя, перехватив ее взгляд, улыбнулся.

– Знаете что, Костя, – извиняющимся тоном произнесла Рита, намереваясь сказать ему, что работа над портретом продолжится только завтра, – знаете что…

И вдруг она передумала. Она не хотела, чтобы он уходил. Но и работать у нее не было желания. Ей хотелось, чтобы Костя еще какое-то время принадлежал ей, чтобы она видела его, слышала, чувствовала на себе его скользящие и очень осторожные теплые взгляды.

– Знаете что… Вы удивительным образом похожи на свою маму.

Произнесла совершеннейшую глупость. Но что поделать, если это было единственное, что пришло в голову? Хотя она должна была ему сказать: «До завтра».

– Ой, Рита! Я же хотела вас попросить кое о чем. Понимаю, что отнимаю у вас время. – Беленкова уже стояла на пороге, и сердце Риты сильно билось, словно сразу же после ее ухода она собиралась заняться любовью с ее сыном. – У меня появилась мечта. Хочу, чтобы вы написали и мой портрет, в каком-нибудь старинном платье.

Рита как-то неопределенно пожала плечами – она не готова была ответить.

– Вы подумайте, а я пойду. Не буду вам мешать. – И она, по-приятельски помахав рукой, словно они были знакомы с Ритой давно, перешагнула-таки через порог. – Подумайте. До свидания.

– До свидания.

Она заперла за ней дверь и повернулась к Косте. Он смотрел на нее так, что она поняла: лучшим вариантом оказалось бы, если бы он последовал за своей матерью.

– Представляешь, – сказала она хрипловатым от волнения голосом, переходя на интимное «ты», – она так и не взглянула на портрет. А ведь хотела вроде бы.

– Она разволновалась. Она считает тебя великой художницей.

Кто дал ему право «тыкать» ей?

Она хотела было уже сказать ему об этом, хотя бы сделать вид, что она возмущена, как вдруг произошло то, чего она меньше всего могла ожидать: Костя упал перед ней на колени и зарылся лицом в складки ее юбки.

– Я умираю… Я люблю тебя… Я не могу без тебя… Просто схожу с ума! Не прогоняй.

28

Лена, продавщица из магазина «Честер», настолько ответственно подошла к просьбе помочь составить фоторобот мужчины, сопровождавшего Марину Воронкову, что через полтора часа работы Марку на стол лег вполне талантливо сделанный портрет знакомого ему человека – директора «Бурцал-банка» Бурова Валентина Александровича. Странное название банка объяснялось очень просто: их было два друга, соучредителей банка – сам Валя Буров и Цалин Женя, одноклассник Бурова: «Бур-Цал».

Марк помнил обоих. Евгений Цалин проходил свидетелем по одному уголовному делу, связанному с попыткой убийства его водителем своей жены. Свидетелем же был и Буров. И, надо сказать, последний произвел на Марка самое благоприятное впечатление: умен, сдержан, интеллигентен, умеет держать себя в руках и взвешивает каждое слово. Сильная натура в отличие от эмоционального и трусливого Цалина. Расследование показало, что водитель не собирался убивать свою жену, это был несчастный случай, однако каждый из участников процесса успел показать свое лицо. Открылось много чего интересного, неожиданного. Почти каждому было что скрывать. Многие вели двойную жизнь. Вот только у Бурова было все в полном порядке: жена, сын.

Значит, не выдержал Буров, завел себе на стороне студенточку. Как же это он недоглядел за ней? Просмотрел? Потерял?

Локотков нашел фотографию Бурова в Интернете, принес в магазин «Честер» – все продавщицы хором сказали, что это именно он, тот самый щедрый господин, который всегда приходил к ним с Воронковой.

Марк сам поехал к нему в банк.

Буров сидел за огромным письменным столом с отсутствующим видом. Секретарша спросила, не надо ли чего.

– Чаю, – бросил рассеянно Буров. И посмотрел из-под бровей на Марка. – Я вас помню. Вы – Садовников. Вы вели то дело, о водителе.

– Да. Скажите, Валентин Александрович, вы были знакомы с Мариной Воронковой?

– Да.

– В каких отношениях вы с ней были?

– Я любил ее.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Четыре дня тому назад.

– Где?

– Я возил ее в Чардым. Там есть гостиница. Родители ее ничего не знали. Мы старались быть осторожными. Лара, моя жена, тоже была не в курсе. Хотя я собирался рассказать ей обо всем. Так дальше продолжаться не могло.

– Судя по всему, вам известно, что произошло?

– Да. Убили трех молодых женщин, девушек. Все они – любовницы моих друзей: Перекалина, Беленкова.

Для Марка это был настоящий подарок. Вот оно, связующее звено! Три друга – три любовницы.

– Это очень страшно – получить посылку, а в ней – вещи твоей любимой девушки. – И Буров с унылым видом рассказал о том, что ему было известно о посылках, присланных его друзьям. – Все они были отправлены, судя по всему, одним и тем же психом. Обратный адрес – мой, к примеру. Или Перекалина, или Беленкова. Словно мы их сами себе отправляли. Это ужасно! Ничего не украли. Все на месте. Девочек задушили, раздели, упаковали их вещи и разослали по нашим офисам. Все посылки пришли к нам на работу.

– Где все это?

– Я понимаю, вас интересуют отпечатки пальцев. Думаю, их трудно будет выявить. Ведь все, кто брал посылки в руки, начиная с почтальонши, секретарши и заканчивая адресатом, то есть мной, к примеру, – мы все оставили свои следы.

– Вы трое – Перекалин, Беленков и вы, Буров, – вы все дружили?

– Мы и сейчас дружим. И у нас беда. Кто-то захотел сделать нам очень больно. Но почему-то таким вот изуверским способом. Мы уже думали об этом. И пришли к выводу, что это мог быть кто-то, кого мы в свое время как-то… опустили, что ли. Может, мы кого-то обидели или просмотрели, недооценили.

– Эти девушки… женщины… ваши подруги… Они были знакомы друг с другом?

– Теперь трудно сказать. Но у них имелась возможность познакомиться. Это могло случиться тридцать первого декабря. В театре драмы проходил новогодний бал, и мы сделали так, что там присутствовали не только наши жены, но и Мариночка, Ира, Оля. Мы с мужиками тоже думали об этом, пытались вспомнить, видели ли мы их вместе. Но там была такая кутерьма, и лично я переживал за то, чтобы моя жена ничего не заподозрила.

– И она не заподозрила?

– Думаю, нет. Но уже тогда я сделал для себя вывод: так дальше продолжаться не может, я должен рассказать Ларисе о Марине. Она бы поняла. Я бы сделал все, чтобы она не помешала нам с Мариной. Я любил Марину, понимаете? А теперь, когда ее нет, я потерял всякий интерес к жизни.

– Вы сказали – Беленков?

– Петр. Да, погибла Оля Погодина, его бывшая секретарша. Он был очень привязан к этой женщине и собирался на ней жениться. Но знаете, как это бывает…

Марк не знал. Он так любил Риту, что никакие силы не смогли бы ему помешать. Даже если бы у него было десять детей.

– Погибла еще одна женщина, Ирина Овсянникова.

– Это подруга Коли Перекалина. С ней все было сложнее, потому что она тоже была замужем, как и Коля – женат.

– А ее муж? Он что-нибудь знал?

– Об этом вам лучше спросить его самого. Но вчера мы собрались все вместе, в ресторане. Мы пили, поминали наших женщин. И это было ужасно. В такое просто невозможно поверить!

– Давайте вернемся к посылкам. Где они? По-прежнему у Беленкова и Перекалина?

– А где же им еще быть? Не могли же они их взять и выбросить? Уверен, что они надежно спрятаны у них дома или на работе.

– Посылки – это серьезная улика, – оживился Марк. – Скажите, в этих свертках, помимо носильных вещей женщин, были драгоценности?

– Да. Были. Мы потом все проанализировали и поняли, что ограблением там и не пахнет. Все на месте – золото, бриллианты. Получается, что больно хотели сделать или им (хотя за что?), или же нам, троим мужикам.

– Быть может, у вас есть какой-нибудь общий друг, приятель?

– Да я же вам об этом и говорю! Словно кто-то, кому мы все трое в разное время причинили какое-то зло. Быть может, не нарочно, а случайно. Мы все занимаем определенное положение в обществе, у нас есть пусть небольшая, но все же власть. Говорю же, мы вчера думали над этим весь вечер, как идиоты, но так ничего и не придумали.

– Значит, вы предполагаете, что это могла быть месть?

– А что еще, если это не ограбление? Предположим, моя жена решила меня наказать, так сказать, убив мою любовницу. Но, во-первых, девушек задушили, а это требует наличия физической силы. Пусть даже одна из наших жен это сделала. Но почему тогда она не ограничилась своей личной, так сказать, соперницей, а убила всех? И к чему весь этот цирк? Эти посылки?

– Мотив – это самое важное, – размышлял вслух Марк. – Но если это не жена одного из вас, а другая женщина, мстившая не вам, мужчинам, а именно вашим девушкам?

– Я думал об этом. Марина, к примеру, вела себя таким образом, чтобы ее подруги не знали меня даже в лицо! Конечно, среди студенток, ее подружек, наверняка были те, кто ей завидовал. Но для убийства нужен очень серьезный мотив. Предположим, я раньше встречался с кем-то из ее подруг, а потом переметнулся к Марине. Возникла бы ревность – жгучая, невероятная, до спазмов. Я говорю это так, потому что сам ужасно ревнив. Но убили же всех троих женщин! Хотя я бы назвал их девушками. Все они были молоды, слишком молоды. И это – невероятная трагедия. Все мы – и я, и Перекалин, и Беленков – чувствуем себя виновными. Что не уберегли, не уследили. Но мы так вчера ни до чего и не додумались. Предположим, убийца совершил преступление: убил. Все, человека больше нет. Цель, казалось бы, достигнута. Но зачем отправлять вещи нам, да еще и на работу?! Какой в этом смысл? И почему, скажем, не домой? Преступник мог бы, к примеру, отправить посылки на домашние адреса, чтобы наши жены все узнали, ведь так? Что он хотел этим сказать? Что эта смерть имеет отношение к нашей службе, к работе? Но это же полная чушь!

– Я думаю, вещи девушек были отправлены не к вам домой, а на работу для того, чтобы их получили именно вы, лично, понимаете? И жены здесь, получается, ни при чем. Чтобы ваша секретарша принесла пакет в ваш в кабинет и сказала: вот, вам посылка. И вы остаетесь один на один с этим свертком. Если же он пришел бы на ваш домашний адрес, его увидели бы ваши близкие. А это не входило в планы преступника. Получается, что больно хотели сделать вам лично, я имею в виду, вам, Валентин, и двум вашим друзьям. И, возможно, это на самом деле тот, кого вы или сильно обидели – все трое, или же этот человек, предположим, какой-нибудь ваш одноклассник или однокурсник, у которого не сложилась жизнь.

– Не сложилась жизнь, говорите? Да. Есть такой. Женька Фролов. Мы же, все трое, учились в свое время в юридическом. И дружили, всегда были вместе. Правда, потом жизнь нас раскидала, а теперь мы снова вместе, помогаем друг другу, хотя не так часто видимся, как бы хотелось. Так вот, у нас был один товарищ, Женька Фролов, ужасно способный парень, «шахматист», как мы его между собой называли. Да, у него что-то не сложилось, хотя, повторяю, парень башковитый, способный, талантище! Он в свое время даже судьей работал где-то на Севере, но потом вернулся и увлекся шахматами, всерьез. Квартиру продал, машину, все, что у него было, чтобы только иметь возможность ездить на турниры, соревнования. Мы часто помогали ему, давали деньги, и он даже выигрывал! Но потом снова куда-то ездил, тратил эти деньги, играл – выигрывал, проигрывал. И, что удивительно, он не пьет. Очень экономный, живет в коммунальной квартире и практически умирает с голоду.

– Но вы же помогаете ему?

– Но мы не можем постоянно думать о Женьке Фролове! Если он позвонит, объявится, тогда и даем ему деньги, а так… Он же еще довольно молодой мужик, здоровый (если не считать его болезненного пристрастия к шахматам), выигрывает солидные суммы.

– Вы можете дать мне его адрес?

– Конечно! Записывайте: улица Рахова.

Марк пометил у себя в блокноте: Перекалина, Беленкова, Бурова – поговорить с женами; встретиться с Фроловым.

– Но не думаю, что Женька способен на такое. Он парень добрый, мягкий. Разве что у него крыша поехала. Да, он мог сойти с ума.

– Вы недолюбливаете его, – заметил Марк.

– Это правда. Все мы как-то отдалились от него. И знаете почему? От него просто веет болезнью. Он превратился в скелет. Ничего не ест, почти не спит. Ходит и постоянно записывает в блокнот какие-то шахматные комбинации. У него мозги вообще не отдыхают. С ним стало неинтересно, да и вообще, чувствуешь себя рядом с ним разжиревшей и пресытившейся свиньей.

– А как у него с женщинами?

– Вот что удивительно! Они просто липнут к нему, он же красивый мужик, интересный, но он так им и говорит – что, мол, у меня денег нет. Был он в свое время увлечен одной девушкой, совсем молоденькой. Думаю даже – несовершеннолетней. Но чем закончилась эта история – не знаю. Никто из нас троих не знает. Мы давно не видели Женьку.

– Вот вы говорите, что он красивый мужик, женщины к нему липнут. Тогда какой ему смысл, спрашивается, убивать ваших любовниц?

– А разве в этих убийствах вообще есть какой-нибудь смысл? – Буров с силой раздавил в пепельнице сигарету.

29

– Петр, это я, Буров.

– Валя? Привет.

– Ты где?

– Дома.

– Ты можешь говорить?

– Да, я в кабинете, меня никто не слышит. А что случилось? Ты что-нибудь узнал?

– У меня сегодня был Садовников, Марк. Ну, ты его знаешь, он следователь. Он занимается как раз нашими… делами.

– Я его знаю, да. И что? Что-нибудь выяснилось?

– Да что там может выясниться? Ничего. Он меня расспрашивал о Марине, о нас всех. Понимаешь, он предположил, что их мог убить Женька Фролов. Ну, вроде он – неудачник.

– Я и сам об этом размышлял. Конечно, плохо так думать о своем товарище, к тому же о таком классном шахматисте. Ты знаешь, он же в Ульяновск ездил, на Храмцовский турнир, потом в Воронеж. Всегда попадал в лидирующую группу.

– Но это же не Карповский фестиваль! Думаю, зря я Марку о нем рассказал. Теперь он поедет к Женьке домой, будет соседей расспрашивать.

– Ну и пусть, а тебе-то что? А вдруг у нашего Жени крыша поехала? Хотя говорю вот сейчас с тобой и ловлю себя на мысли, что все это – ложный след, это не он. Говорят, интуиции верить нельзя, но я чувствую, что это не он, это вообще не из той оперы.

– А из какой? Слушай, Петя, я что звоню-то. Помнишь, ты подарил Оле золотую пирамидку, брелок?

– Да, конечно. Это слиток чистого золота. Оля еще не поверила тогда. И что?

– Ты же получил посылку с ее вещами, так?

– Да, – он уже понял, какой вопрос последует за этим. – Знаешь, когда я у нее дома был, помните, я рассказывал вам, как застал эту сучку, соседку, которая хотела ограбить Олю после ее смерти? Так вот, я спросил ее о пирамидке, и она сказала, что ничего не видела и не брала. А когда я получил эти вещи, я был в таком состоянии. Словом, я о брелке даже и не вспомнил. Может, она и была среди ее вещей, украшений. Может, в кармане брюк или в сумке? У меня в памяти этого не осталось. А что?

– Ты только не пугайся. Но я видел сегодня утром твоего сына, Костю. Он был неподалеку от моего офиса, стоял, разговаривая с кем-то, и вертел в руках ключи от машины. И там была эта пирамидка, точно тебе говорю! Это была она! У тебя же не могло их быть две, одинаковых? Ты не дарил Косте такую же?

– Нет. Она была одна… – На Петра Андреевича вдруг навалилась такая тоска, сильно заболело в груди и стало так трудно дышать, что он схватился за сердце. – Валя, а ты не мог ничего перепутать?

– Нет. Я, собственно, поэтому и звоню тебе. Как-то все это странно. Я подумал. Твой Костя – словно не от мира сего. Как ангел. Может, он решил порядок навести?

– Какой еще порядок?

– Ну, узнал о твоих похождениях.

– Валя, ты думаешь, что говоришь?

– А как у него оказалась пирамидка, которую ты подарил Ольге? А может, она и с ним тоже встречалась? Извини, что я так вот, в лоб. Но он – парень необыкновенный, красивый, как ангел, повторяю, и, кто знает, может, у них что-то и было, скажем, до того, как она стала встречаться с тобой? Вот он и не выдержал. Понимаю, что причиняю тебе боль, но это та самая пирамидка.

– Прости, Валя, но, по-моему, это у тебя крыша поехала!

Петр Андреевич отключил телефон и быстрым шагом направился в ванную комнату. Достал из-под ванны пакет, вывалил содержимое в большой пластиковый розовый таз. Начал перебирать вещи. Руки его при этом дрожали. Нет, среди вещей погибшей Оли золотой пирамидки не было. Значит, не было ее и тогда, когда он в первый раз все осматривал. Да и как он смотрел? В конверте он нашел тонкую золотую цепочку, браслет, сережки. Пирамидки не было! Может, Костя случайно обнаружил пакет под ванной, удивился его содержимому, обратил внимание на брелок? Но зачем он взял его? Чтобы позлить отца? Продемонстрировать к нему все свое презрение? Но ведь Костя не такой. Он всегда любил отца и мать!

Петр Андреевич уложил все вещи обратно в пакет и засунул еще дальше под ванну. Стоп. А домработница? Она же могла его заметить? Нет, не могла. У нее недельный отпуск, к счастью. Ну да, он поэтому и спрятал посылку туда, зная, что Наташа не станет убирать под ванной, дождется возвращения домработницы. И что же тогда получается? Костя нашел сверток, увидел женские вещи и предположил, что у отца появилась любовница. Хотя с чего бы он подумал именно это? Мало ли откуда в пакете могли взяться женские вещи? А вдруг это одежда домработницы? Но тогда почему она лежит под ванной? У нее же есть своя комната, со шкафом и прочей мебелью. Нет, Костя не идиот, он догадался бы, что пакет находится там потому, что его спрятали. Кто мог спрятать женские вещи? Мама тоже не положила бы их туда, зачем ей это делать? Значит, только отец. А какое отношение он может иметь к женским вещам? К тому же это одежда молодой женщины, а не какой-нибудь старухи. Конечно, Костя понял, что у отца есть любовница. И он наверняка голову сломал, предполагая, зачем отцу понадобилось прятать ее вещи под ванну. Даже если он знает от Риты Орловой, жены Марка Садовникова, о совершенных в городе преступлениях, о смерти трех женщин, то о посылках Марк узнал, если верить Валентину Бурову, только сегодня. Значит, Рита ничего не знала и, следовательно, ничего не могла рассказать Косте.

Костя более внимательно, чем сам Петр Андреевич, рассматривал вещи Оли, и обнаружил брелок. Спрашивается, зачем он взял его себе?

А что, если Валентин прав и у Кости с Ольгой был роман? Еще до возникновения отношений с его отцом? И теперь Костя демонстрирует всем золотую пирамидку? Но какой в этом смысл? Тем более что, будь у него с Олей роман, он давно бы уже узнал о том, что девушка погибла.

…Костя вернулся и выглядел веселым и довольным жизнью. Он в последнее время вообще производил впечатление совершенно счастливого человека, и Беленков предположил даже, что Костя наполняется этими улыбками и счастливыми взглядами в мастерской у Риты. Если бы он, к примеру, узнал, что его бывшая возлюбленная погибла, да еще и такой ужасной смертью, улыбался ли бы он вот так, открыто? Или же… Беленков почувствовал, что волосы на его теле вздыбились от ужасного предположения.

Костя разулся в прихожей, там же появилась, улыбаясь глазами, Наталья в фартуке.

– Как дела, сынок? – спросила она. – Как продвигается работа над портретом? Тебе до сих пор его не показали?

– Рита сказала, что я уже могу посмотреть, но я почему-то не решился.

– Боишься разочароваться? – Наталья подошла и поцеловала сына. – Думаю, портрет будет прекрасным. Иди, переодевайся, мой руки, сейчас будем ужинать.

Петр Андреевич подумал, что ему повезло с женой. Она всегда такая спокойная, умиротворенная, нежная. И с ним до сих пор ласкова, и это при том, что она всегда догадывалась о существовании каких-то его увлечений. Он был уверен, что и Лариса с Катей, ее подруги, жены Бурова и Перекалина, тоже догадывались, что у их мужей есть кто-то на стороне, но, даже переживая это, они как-то мирились с изменой и в душе, вероятно, радовались тому, что у них вообще есть семья, дети, дом, деньги. А ведь многие женщины живут в полном одиночестве, в нищете. У этих же женщин было все. Да и мужья погуливали лишь время от времени, стараясь скрывать свои романы и не нервировать жен.

Он знал, что Наташа нравится мужчинам, он довольно часто перехватывал восхищенные или явно похотливые взгляды даже своих знакомых и приятелей, обращенные на его жену, и при этом, с одной стороны, злился, с другой – ему было приятно, что у него такая красивая, с изысканными манерами и прекрасно, со вкусом одетая жена. Но мысль о том, что Наташа бывала ему неверна, ему и в голову не приходила, такой она казалась ему преданной и надежной. К тому же он знал и чувствовал это все то время, что они жили вместе: Наталья любит его. Да и он тоже ее любил… и любит. Особенно теперь, когда из его жизни ушла Оля.

– Ты, случаем, не влюбился в Риту? – спросил, улыбаясь, Беленков у сына.

– Влюбился. В нее невозможно не влюбиться, па! Жаль, что она замужем, – вздохнул Костя и прошел в свою комнату. Наталья вернулась в кухню. Петр Андреевич, оставшись в прихожей, подошел к Костиной куртке, которую тот повесил на вешалку, и проверил его карманы. Ключи. Вот они. Прохладные. Тяжелая связка: от дома, от машины, от его офиса. Вытащил из кармана ключи и увидел золотую пирамидку. Да, это был тот самый брелок, тяжелый, из настоящего золота. Как он оказался у Кости?!

Вечером, после ужина, он долго сидел в своем кабинете, думая, как бы поаккуратнее спросить об этом у Кости. Пусть объяснит, откуда у него пирамидка. Но, так ничего не придумав, он, дождавшись, когда Костя усядется за свой компьютер, снова вышел в прихожую. Опять достал ключи и осмотрел брелок. Ошибки быть не могло. Это она! Обуреваемый любопытством – что еще может храниться в карманах у взрослого сына – и понимая, что поступает отвратительно, он порылся и в других его карманах. У Кости было много курток, плащей, и все они каким-то странным образом помещались в прихожей, в шкафу и на вешалке. Обливаясь потом, униженный собственными предположениями, что у Кости и Оли был роман и Оля подарила Косте брелок, иначе он никогда бы не посмел, имей он отношение к убийствам, спокойно расхаживать, звеня ключами и золотой пирамидой так открыто, Петр Андреевич вдруг совершенно неожиданно для себя извлек из внутреннего кармана Костиного плаща (до этого были исследованы карманы его курток, где хранилась разная мелочь: монеты, кассовые чеки, шурупы, обломки карандашей и даже яркие, пахнущие резиной обертки от презервативов) чулок. Вернее, не чулок, а кусок отрезанных колготок, выглядевший, как чулок. Причем он был новым, гладким, прозрачным, ничем не пах. Взяв его, Беленков заперся в ванной комнате. Умылся, поскольку, нервничая, всегда сильно потел. Здесь, в тишине, не боясь, что его потревожат, он внимательнейшим образом осмотрел эту вещь. Если планировалось убийство трех женщин, значит, убийца должен был купить две пары колготок – две упаковки. Три «ноги» он уже использовал, осталась одна – вот этот, неровно отрезанный чулок телесного цвета, довольно длинный, как раз хватит, чтобы обвить им горло несчастной жертвы.

Каким образом у Кости оказалась пирамидка – теперь этот вопрос волновал его меньше всего. Но чулок. Неужели Костя и есть убийца?!

Мотив? Проще простого. Разочарование в родителях. Точнее, в отце. А может, и в матери? И следующей жертвой будет ее любовник?

Любовник! Он не хотел об этом думать, не хотел, но мысли приходили сами, как незваные гости, и рассаживались, где желали, и плевать им было, что ему сейчас не до них.

Это было у Бурова. В загородном доме. Полно гостей, много шампанского, шашлыки. Наташа, которая никогда много не пила, перебрала шампанского. Она сама сказала ему тогда, что пила его, как лимонад, совершенно не думая о том, что шампанское – очень опасная штука. Она подошла к нему и пожаловалась на то, что опьянела, ей стыдно.

Она была такой соблазнительной в тот день, и прическа ее так красиво растрепалась, распалась на нежные блестящие локоны, и глаза ее так блестели, что Беленков и сам был бы не прочь уединиться с ней в одной из многочисленных комнат огромного дома Буровых. Да, безусловно, это не могло не остаться незамеченным. Она, из всех женщин, присутствующих на этом празднике жизни, была самой привлекательной и… пьяной. И выглядела, как бы это помягче выразиться, доступной, что ли.

Лариса, кажется, или Катя увели ее в одну из комнат, чтобы она могла там выспаться, прийти в себя. Он не пошел с ней, постеснялся. По сути, он предал ее.

А потом ему намекнули, что она заперлась в комнате не одна, а с каким-то студентом. Что Буров поселил в своем доме некоего мальчишку, чьи родители были не в состоянии оплачивать его учебу, и они договорились с Буровым, что парень этот будет присматривать за его домом, а хозяин, в свою очередь, поможет ему не то с поступлением, не то с оплатой. Тогда Беленкову было неинтересно слушать весь этот бред, сейчас же, когда в воздухе запахло паленым и ему стало страшно так, что даже зубы заломило, он пытался вспомнить все, услышанное им по этому поводу, в мельчайших подробностях.

Ему же ясно намекнули, что с Наташей был тот парень. Стоп, как его звали? Как-то странно. Имя, напоминающее марку автомобиля. «Лексус»? Алекс. Вот, точно, его звали Алекс! Он видел его – красивый молодой человек, не выпячивается, знает свое место. Его не было среди гостей. Кажется, он подстригал газон. Он или не он?

А Наташа… Она вернулась к гостям, такая заспанная, с испуганным лицом: мол, где это я? Подруги сразу же усадили ее. Петр еще спросил ее, как она себя чувствует. Он ничего не заподозрил. И, если бы не эти намеки, ему и в голову бы ничего подобного не пришло. Но ведь они могли и соврать, придумать, нафантазировать, чтобы сделать ему неприятное, унизить его. Однако он не поверил этому. Он хорошо знал свою жену. Помимо всего прочего, Наташа принадлежала к числу женщин, для которых физическая любовь всегда была в тягость. За все время их брака она так и не раскрылась как женщина. Возможно, в этом был виноват он сам? Не смог привить ей вкус к этому делу, не показал, не научил.

Да, он не поверил тому, что Наташа могла ему изменить. Но в жизни бывает все. Даже то, что, кажется, никогда не коснется тебя. Вот как эта ужасная смерть Оли.

Если все же предположить, что у Наташи появился любовник и Костя узнал об этом? Мало того, что он знал (допустим) о том, что его отец имеет любовницу, так еще и мать связалась с каким-то студентом. Получается, что это уже не семья, а так – черт знает что. У мальчика могла произойти переоценка ценностей. Он, разочаровавшись во всем, что ему внушалось с детства, в таких понятиях, как любовь, преданность, честь, – мог ли, испытав шок, взять на себя миссию судьи и палача?

Стоп! Надо остановиться. Костя – убийца?! Нет, этого не может быть! Просто произошла какая-то путаница с пирамидкой. И с чулком? Ладно, с брелком, но как у него оказался кусок от женских колготок?

Даже в случае, если бы Оля и еще две женщины не были задушены именно чулками, все равно такая находка показалась бы Беленкову удивительной, странной. А уж тут…

Петр Андреевич остановился у двери, ведущей в комнату сына, в нерешительности. Постоял немного, не в силах поверить в то, о чем он собирается его спросить, но потом все же вошел. Костя даже не повернул головы, так был увлечен компьютером.

– Костя? Мне надо с тобой поговорить.

30

– Марк, ты мне хочешь что-то сказать? Марк…

Рита поставила перед ним тарелку с оладьями.

– Я же вижу, что ты сам не свой. Что случилось? Это как-то связано с убийствами этих женщин? Или еще кого-то убили?

– Рита! – очнулся Марк и взглянул жене прямо в глаза. – Типун тебе на язык! В городе пока все спокойно. Я просто нервничаю. Где Лена?

– Я дала ей еще успокоительное и уложила в постель. Думаю, она либо смотрит телевизор, либо уже спит. Но, надо сказать, чувствует она себя ужасно, постоянно плачет, вспоминает свой бурный роман с этим парнем.

– Ты представляешь, Рита, Сергей Гурьев… Словом, чулок, обнаруженный в его кармане… на нем следы эпителия Ирины Овсянниковой.

– Да ты что?! – Рита чуть не выронила вазочку с вареньем на стол. – Вот, ешь, это из черной смородины, как ты любишь. Марк, неужели Гурьев и есть тот самый… маньяк?

– Но я отлично знаю, что чулок, которым была удушена Ирина Овсянникова, лежит в лаборатории, в сейфе. Что же это получается? Сначала этот изверг душил девушку одним куском от колготок, а потом – зачем-то и вторым?! Где смысл?

– Одним он слегка придушил ее, возможно, она потеряла сознание, а вторым он ее… уже убил, понимаешь? Иначе я никак не могу объяснить появление в деле второго… элемента.

– Сколько же у него было этих… кусков?

– Если он запланировал три жертвы, то ему надо было купить или найти две пары колготок. Отрезать «ноги» – получится четыре куска. Три использованы, а четвертый должен оставаться у него. Скажи, он не оставил отпечатки пальцев на чем-нибудь… на шее жертвы, например?

– Этот убийца не так прост, как мы себе представляем.

И Марк рассказал жене о посылках.

– Я так и думала, что эти бедные женщины ни при чем. Конечно, эта месть была направлена на мужиков – Беленкова, Перекалина и Бурова. Но кому понадобилось их так жестоко наказывать и, главное, за что?

– У них был приятель, Евгений Фролов. Известный в нашем городе шахматист. С одной стороны, вроде бы он и удачлив – в шахматах. Но с другой – у него нет семьи, по-моему, он постоянно сидит без денег и побирается по знакомым и друзьям, когда ему надо ехать на какой-нибудь турнир. Возможно, он решил таким образом отомстить своим более удачливым друзьям?

– Но это не мотив, – покачала головой Рита. – Нет, я не верю. Если бы они его обманули, довели до нищеты, тогда – понятно. А так. Нет, не думаю. Хотя, проверить-то надо.

– А я и проверил. Поехал к нему, разыскал коммуналку, где он проживает по соседству с алкоголиками, и пришел в ужас. Я не знал, что некоторые люди у нас еще живут так. С холодным туалетом, без душа и ванны, кругом грязь, тараканы полчищами бегают по стенам. Мыши, крыса одна живет в газовой плите.

– И что? Ты видел этого шахматиста?

– Нет, он на турнире. Но знаешь, кто мне открыл дверь? Не поверишь! Девчонка лет пятнадцати-шестнадцати. Красивая, нежная, как ребенок, и… беременная! Ей рожать скоро. Сказала, что она – жена Фролова. Она впустила меня в комнату. Там еще более-менее. Хотя бы чисто. Но ни мебели нормальной, даже шкафа нет – вещи разложены по каким-то картонным ящикам из-под печенья. Понимаешь, в этой комнатке живет любовь! Вот в таких ужасных условиях. Она просто обожает своего Женю, боготворит его. Она тоже, оказывается, любит его.

– А на что они живут?

– Не знаю. Ни на что. Девчонка еще школу не закончила, говорит, потом доучится, когда родит. Думаю, им никто не помогает. Возможно, она ушла из дома и родители в знак протеста ей не дают денег. Они трудно живут. У нее гречка в трехлитровой банке – этим она и питается. Да. Еще кусок сала.

– Ты же говоришь, что она беременна… на сносях?

– Да, это так. И что теперь делать?

– Я помогу ей, Марк! И, конечно, Фролова ты вычеркнешь из списка подозреваемых. Там, где есть любовь, деньги не играют большой роли. Ему незачем было убивать любовниц своих друзей. Это полный абсурд.

– Получается, что у меня теперь и самого списка-то нет… подозреваемых. У всех троих мужчин, – у Бурова, Перекалина и Беленкова, – есть алиби. Причем мы проверили, на момент совершения убийств они были на глазах у своих сотрудников.

– А их жены?

– Тут мне понадобится твоя помощь. Поговори с каждой в отдельности, придумай повод.

– Легко. Жене одного скажу, что подозревается жена другого. Я найду способ заставить их говорить. Главное, чтобы каждая из них почувствовала себя в безопасности. Я уже думала об этом.

– Хорошо, я дам тебе телефоны и адреса этих женщин. Да, тут вот еще какая история. У Беленкова, отца твоего обожаемого Кости, была любовница – Ольга Погодина. Так вот, Беленков говорит, что все вещи Ольги, украшения вроде бы на месте, за исключением одной – это брелок в форме золотой пирамидки – египетской пирамиды, понимаешь?

– И большая пирамидка?

– Нет. Говорю же – брелок. Я сам-то не видел, но Беленков мне рассказал: вот такая. – Марк показал на пальцах. – И что самое удивительное, эта штуковина – из чистого золота. Хотя Погодина не верила, думала, Беленков просто шутил.

– Марк! Но я же видела эту пирамидку! Вчера! Сюда приходила жена Беленкова, сказала, что забыла дома ключи, и попросила Костю дать ей свои. И он спокойно протянул ей ключи – вот с таким, как ты описываешь, брелоком. Я обратила внимание, красивая вещь, действительно похожа на настоящее золото.

– У Кости?! Странное дело. Но почему – у него? Он – убийца?! Это полный бред! – Марк был совершенно сбит с толку.

– Да уж. Мне и самой стало как-то не по себе. Все-таки мы с ним подолгу остаемся наедине. А вдруг он и меня захочет придушить? Так просто, за компанию? – Она нервно хохотнула.

– Рита, это серьезно!

– Да уж… куда серьезнее.

– Но какой у него-то мотив?

– Понимаешь, я же общаюсь с ним, разговариваю. Могу сказать, что он похож на идеалиста. Возможно, когда-то в их семье были теплые, близкие отношения. А тут вдруг он узнаёт, что отец – предатель, изменяет его матери. Хотя все это ну никак не тянет на мотив убийства! Разве что Костя время от времени бывает не в себе. Но я такого за ним еще не замечала.

– Рита, ты пугаешь меня! Может, стоит отказаться от работы над портретом? Тебе еще много осталось?

– Не знаю, Марк, это же такая специфическая работа.

– И что же делать?

– Понятия не имею. Может, мне поговорить с ним?

– Так, ладно, это надо обдумать. Давай теперь поговорим о том, что еще связывало наши жертвы, помимо того, что они являлись любовницами трех приятелей?

– Ты говорил, что все они присутствовали на новогоднем балу. Были ли они знакомы друг с другом?

– Я говорил об этом с Буровым. Он сказал, что не знает, были ли они знакомы. Но мне думается – нет. Каждая пришла туда самостоятельно и отлично знала, что ее любовник будет на этом балу вместе со своей женой. Думаю, они весь вечер переглядывались со своими любовниками, возможно, им удалось перекинуться парой слов или даже потанцевать. Но настоящего праздника, я больше чем уверен, не получилось. Тогда – жены. Надо бы их проверить. По нашим данным, все они на момент убийства находились дома. Но чтобы одна из жен решилась на эти убийства, надо иметь железную волю и твердую цель. Я понял бы, если бы убили одну из женщин, но сразу троих?! Какой в этом смысл?

– Не знаю. Я не смогла бы. Марк, запиши мне адреса их жен – Буровой, Перекалиной и Беленковой.

Екатерина Перекалина приняла Риту сдержанно. Рита по телефону представилась помощницей следователя прокуратуры – Марка Александровича Садовникова. Сказала, что хочет задать ей несколько вопросов, связанных с убийством.

В джинсах и открытой блузке Катя выглядела довольно моложаво. Лицо ее жирно блестело, из чего Рита сделала вывод, что женщина недавно накладывала питательную маску.

– Проходите, пожалуйста. Вы упомянули убийство? Но я ничего не поняла.

Она лгала, Рита догадалась об этом. Женам начальников всегда кто-нибудь да доложит о смерти любовницы мужа. Хотя, быть может, Екатерина – исключение из правил? И живет в неведении относительно похождений своего мужа?

– Кофе? Чай?

– Кофе, если можно.

Катя накрыла в гостиной, усадила гостью за столик, подала пепельницу.

– Я не курю, – сказала Рита. – И вам не советую.

Но Катя уже закурила.

– О каком таком убийстве идет речь? – испуганно спросила она. Солнце купалось в огромных розовых пионах, стоявших в красивой вазе. Был тихий теплый день, и говорить об убийствах тоже было своеобразным убийством мира и покоя в этом доме.

– Убита женщина. Ирина Овсянникова. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

Катя нервно поправила влажные волосы, пригладила их и отвернулась от Риты.

– Я не убивала ее. Хотя в душе делала это много раз. Но это не для протокола. Как я могла хорошо относиться к женщине, которая увела у меня мужа? Как собачку на поводке! И ведь сама замужем, сучка. – Она похлопала указательным пальцем по сигарете, стряхивая пепел. – И муж был при ней, и любовник. Мне люди все докладывали – и где они бывали, и что он ей дарил. Он ведь всегда был на виду, трудно что-либо скрыть, если любишь на полную катушку. А он любил. Любил ее! Я это видела. Он светился весь, даже помолодел. Вот, говорят, некоторые женщины не замечают, что у мужа появилась другая женщина. Не верьте. Это неправда! Как можно не заметить, что твой муж сменил гардероб, покупает в большом количестве дезодоранты, разные там средства от перхоти, пота, для полоскания рта, даже кремы для лица! Я не говорю уже об одеколонах, туалетной воде. А нижнее белье! Мой муж – чистоплотный мужчина, но тут он просто превзошел самого себя. Конечно, вы мне – никто, посторонний человек, быть может, поэтому мне так важно выговориться. Да, я знала, что он встречается с этой Овсянниковой. Между прочим, ничего особенного она собой не представляла. Обыкновенная. Не роковая. Но любовь зла.

– Катерина, где вы были вечером, приблизительно между семью и восемью часами вечера тринадцатого мая?

– Дома. Получается, что у меня нет свидетелей, потому что и мужа-то дома не было. Но я всегда сижу дома, и что же? Выходит, на меня можно повесить все убийства, совершаемые в этом городе?! Это нечестно! Сначала у меня увели мужа. А теперь подозревают в убийстве его любовницы! – На ее глазах выступили слезы.

– Вы были несчастливы с Николаем Юрьевичем?

– Это сложный вопрос. Он – успешный человек, сильный, рядом с ним я долгое время чувствовала себя защищенной, да и вообще жила как в раю. Конечно, такой безумной любви, какая у него случилась с Ириной, у нас не было. Но все равно мы отлично ладили.

– Ответьте, какое чувство должна испытывать женщина, жена, чтобы убить сразу трех женщин, удушить их чулком? Свою соперницу и любовниц мужей своих подруг? Я ясно выразилась?

– Да, я поняла. Хорошо, я отвечу. Это должна быть женщина-ангел, понимаете? Человек-ангел. И она должна любить своего мужа без памяти. Так любить, что даже убивать не страшно и в тюрьму идти – тоже. Среди нас троих – меня, Ларки и Натальи – таких идиоток нет. Мы все – адекватные женщины, у всех у нас есть другая жизнь, о которой мужьям знать необязательно. Я раньше думала, что Наташа – такая, ведь у нее красавец сын, кстати, настоящий ангел. Создавалось впечатление, что он воспитывался в изолированном от нашего общества месте и ничто грязное не успело к нему прилипнуть.

– И что Наталья? – Рита вспомнила, как Наталья Беленкова собралась заказать свой портрет в старинном платье. – Неужели она тоже?..

– У нее роман с одним мальчиком. Такая страсть, скажу я вам. Она совсем голову потеряла. Словно решила на старости лет получить все сполна.

– А Петр Андреевич? Он знает?

– Может, догадывается, но, поскольку у него самого рыльце было, что называется, в пуху, он и молчал. Да Наташа переспала со своим парнем почти на Петиных глазах, это было в загородном доме Буровых.

– Как это – на глазах?

– Она выпила слишком много шампанского, у нее закружилась голова. Я проводила ее в спальню, а потом туда зашел этот парень, его зовут Алекс, он живет в доме Буровых, присматривает за всем, выполняет мелкую работу.

– А у вас? Тоже студент?

– Нет. У меня – другое дело. Но это не имеет к убийству никакого отношения.

– Но вы ведь в таких подробностях рассказывали о любовных похождениях своей подруги.

– Понимаете, это же смешно! Ему от силы двадцать лет. Он тянет из нее деньги.

Рите вдруг стало так тоскливо выслушивать все эти сплетни, что она даже незаметно зевнула. Какие же все-таки женщины сплетницы! Злые языки. Не языки, а ножи.

– Хорошо, я вам скажу. Я встречаюсь вот уже два года с компаньоном Бурова, Женей Цалиным, – сказала Катерина.

– Банкиром?

– Да. Но я с ним не из-за денег. Как вы понимаете, у меня с этим все в порядке.

– Хорошо. А что вы можете сказать о Ларисе Буровой? Может, это она?

– Не знаю, – пожала плечами Катерина. – Хотя что я такое говорю! Господи! Нет. Конечно, нет! Она хорошая, добрая. У нее время от времени тоже кто-нибудь появляется на горизонте. Но вообще-то она предпочитает восточных мужчин. Она раза два или три в год ездит в Турцию, у нее там есть кто-то… он любит русских женщин. Буров ничего не знает. У него же была Марина.

– Катя, убиты три женщины. Вам их совсем не жалко?

– А что мне их жалеть? Жили себе на полную катушку, пользовались тем, чем могли бы пользоваться мы, законные жены. Да они воровки, по сути!

– Но неужели за это можно убивать?

– Нет, конечно. Но мы думаем, что это сделал какой-то псих. И вы сейчас только время зря тратите. Потому что настоящий преступник, как говорится, по-прежнему на свободе.

Рита вышла от Перекалиной с таким чувством, словно она только что пообщалась с убийцей. Так тяжело складывался разговор, так не по-дружески Катя вела себя по отношению к своим приятельницам.

Позвонила Лена Корсакова. Сказала, что у нее только что закончился суд и она не знает, куда ей ехать – домой или к Садовниковым.

– Рита, что с экспертизой? Марк выяснил, имеет ли этот злосчастный чулок отношение к убийствам?

– На нем обнаружены следы эпителия Ирины Овсянниковой, – тихо сказала Рита, словно произнося приговор. Теперь жизнь Лены в какой-то ее части будет полностью разрушена, как и вера в мужчин. А ведь все могло сложиться по-другому. – Лена, у тебя же ключи есть, приезжай к нам. Я сейчас наведаюсь к одной женщине, поговорю с ней, и сразу же домой. Ты покушай без меня, там в холодильнике курица.

Лена рыдала в трубку.

Рита поехала к Наталье Беленковой. Они встретились как хорошие знакомые. Наталья тоже, как и Катерина, призналась в том, что знала о романе мужа со своей бывшей секретаршей. Сказала она об этом с грустью. На вопрос, тяжело ли она пережила измену мужа, Беленкова как-то очень деликатно намекнула, что жизнь продолжается, и невозможно заставить мужа любить свою жену.

– Мне кажется, я совершила ошибку, связавшись с очень молодым человеком, – неожиданно откровенно сказала она. – Думаю, его нисколько не интересует моя душа. Только тело и деньги. Это очень грустно. Главное, чтобы Костя не узнал. А девушек этих жалко, конечно. Мало ли людей совершают ошибки? Да и какая это ошибка – полюбить?

На все вопросы, связанные с ее подругами – Перекалиной и Буровой, Наталья ответила, что она не в курсе их личной жизни.

– Да и мы тоже не скучаем, – нервно хихикая, рассказывала о себе Лариса Бурова. Высокая худая шатенка с огромными голубыми глазами, одетая во все белое, домашнее, просторное. – У каждого, точнее, у каждой – своя отдушина. Невозможно жить, зная, что тебе постоянно лгут. Знаете, чего я больше всего боялась? Что мой Буров женится на своей студенточке. И мне казалось, что все к тому и шло. Мне даже доложили, что он встречался с агентом по недвижимости, а это плохой знак.

– В каком смысле? – Рита сделала вид, что ничего не понимает. Она по третьему кругу размешивала сахар в чае.

– Знаете, у меня есть «Наполеон». Я сама испекла. Многие уже давно перестали его печь, все покупают, но это же не то, согласитесь?

Рита от угощения отказалась. Но подумала, что ей и самой не помешало бы испечь этот волшебный торт. Порадовать Марка. Да и маму с Фабиолой позвать. Или же его в Пристанное для них отправить?

– Так что вы сказали о недвижимости?

– Я так поняла, что Буров собирался купить квартиру для своей студенточки.

– Лариса, а вам действительно не жалко Марину?

– Как вам сказать… – На лицо ее легла тень грусти. – Как представлю себе, что эта Марина могла бы быть моей дочерью и завести себе любовника-банкира… Не думаю, что я отговаривала бы ее от этого шага и тем более не пыталась бы заставить ее подумать о его жене. Нет, ну правильно же? Почему эта Мариночка должна была думать обо мне, о его жене? Да, жалко девчонку. Но я же здесь ни при чем.

– А ваши подруги?

– Они что, законченные дуры и не осознают простой вещи: убьют этих – появятся другие? Молоденьких шлюх у нас в городе – миллион.

– Как вы, однако… Лариса, как вы думаете, кому понадобилось их убивать? Да еще таким варварским способом?

– Кажется, их задушили? Ужасная смерть, – она помахала кистями рук, как крылышками.

– Вам муж об этом рассказал?

– Нет. Мир не без добрых людей.

– И все-таки. Кому понадобилось их убивать? Кому они помешали?

– Да кто ж его знает, этого маньяка?

– Но, согласитесь, в его действиях есть определенная система. Все женщины – любовницы мужей ваших подруг. Может быть, это их и связывало?

– Все женщины – любовницы чьих-нибудь мужей, так уж устроен мир. Но я действительно не понимаю, зачем их понадобилось убивать? Вот, к примеру, я – убийца. Я бы убила только непосредственно свою соперницу, вам ясно? Но об остальных даже и не подумала бы. Мы – не убийцы, мы – одинокие и брошенные жены. И пытаемся найти в этом холодном бездушном мире свою отдушину. Кто как устраивается в таком своем унизительном положении.

– Вы видели Марину в новогодний вечер, который устраивали в театре?

– В театре? – Глаза ее забегали, словно пытаясь найти точку, на которой можно было бы остановить взгляд. – Нет, не видела. А разве она там была?

– Наталья и Катя тоже не видели своих соперниц? – Рита почему-то была уверена, что все всё знали, но почему-то стыдились в этом признаться. В сущности, будь эти жены посмелее, каждая вывела бы свою соперницу за шиворот из театра. Рита судила по себе. Как бы она поступила, точно зная, что Марк привел на новогодний праздник свою любовницу? Ни за что не стала бы терпеть. Ни за что! А вот эти три женщины – жены – терпели. Быть может, потому, что не хотели разрушать семью, или же по более простой и банальной причине – они материально зависели от своих мужей.

– Не знаю, мы об этом не говорили.

Рита чувствовала какую-то фальшь, чувствовала, но ничего не могла поделать, чтобы вызвать Ларису на более откровенный разговор. Ведь она пришла сюда вроде бы из прокуратуры, а разве можно откровенничать, тем более, когда речь идет об убийстве, да еще и тройном?!

– Получается, что вы все – три женщины – тоже вели двойную жизнь?

– Как можем, так и живем, – пожала плечами Лариса. – Надеюсь, мой муж об этом не узнает? – В ее голосе прозвучала едва ли не угроза.

– Нет, конечно, нет. Лариса, я вас очень прошу: если вы что-нибудь вспомните или вам в голову придет какая-нибудь интересная мысль, связанная с мотивом убийства этих бедных женщин, – позвоните мне. Вот моя визитка.

Общее впечатление от этих визитов было тягостным: в каждом доме жила беда, постоянная, как тяжелая хроническая болезнь. Предательство мужа, его измена – что может быть хуже и тяжелее? Разве что настоящая болезнь. Но кто знает, насколько здоровы физически эти женщины, если они находятся в постоянном нервном напряжении? Недаром же говорят, что все болезни – от нервов.

Из машины она позвонила Косте:

– Мне надо с тобой поговорить. Срочно.

31

Она сидела в кресле, когда он вошел. Она специально оставила дверь незапертой и даже полуоткрытой, и все правильно рассчитала.

– Лена? Лена… Это я, Сергей. Ты дома?

От звука его голоса ей захотелось заскулить – от бессилия, от жалости к себе, к ним обоим. Как она могла так ошибиться?

Сергей Гурьев вошел в комнату, увидел сидевшую в глубоком кресле Лену, улыбнулся широко и, обрадовавшись, хотел было уже броситься к ней, как вдруг увидел направленный в его голову пистолет.

– Стой спокойно и не шевелись. – Рука предательски дрожала и казалась невероятно слабой. – Гурьев, как ты мог?

– Лена, да что с тобой?! Сначала ты исчезаешь, ничего мне не объясняя, а потом появляешься внезапно и встречаешь меня с пистолетом. У тебя все в порядке? Кто тебя так напугал?

Она почувствовала, как от головы отливает кровь, как шумит в ушах, где-то в затылке. Дурнота накатила и откатила, словно морская волна. А ведь они мечтали с ним отправиться в далекое путешествие к морю, туда, где их никто не достанет!

– И ты еще спрашиваешь? Не шевелись! – закричала она, видя, что он хочет подойти к ней.

– Я не боюсь тебя. Я вообще ничего не боюсь. Я ни в чем перед тобой не виноват. Что случилось, пока мы не виделись? У тебя проблемы?

– Ты зачем убил этих женщин? Что они тебе сделали?

– Каких еще женщин? О чем ты?

– Три молодые женщины были задушены чулками. Один я вытащила у тебя из кармана. На нем следы одной из жертв, Ирины Овсянниковой.

– Какие чулки?! Какая Ирина Овсянникова?! Лена, да приди ты в себя, прошу! О чем вообще идет речь?!

– Марк предупреждал, чтобы я была осторожна с тобой. Когда ты спал, я залезла в карман твоей куртки и достала… это. Чулок, понимаешь? Кусок женских колготок! Я отдала его на экспертизу… им была удушена Овсянникова. Скажи, за что ты их убивал? Ты что – больной?

Она смотрела на него и сама не верила в то, что говорила. Перед ней стоял Гурьев, мужчина, которого она любила, уважала, ценила, а теперь не понимала, почему она должна была нацеливать на него пистолет и говорить ему все эти мерзкие вещи?

– Я никого не убивал, – сказал он тоном человека, каким разговаривают с тяжелобольными. – Думаю, все же у тебя есть проблемы. Лена, успокойся и позволь мне подойти к тебе.

В это время в прихожей раздался какой-то шорох, и, к удивлению Лены, на пороге возникла Инна.

– Ма, опусти пистолет, иначе ты всех перестреляешь. Он – не маньяк. Это я сунула ему в карман чулок, который мне помогли выкрасть из лаборатории. Мой одноклассник. У него там работает отец. Извини. Просто я хотела, чтобы и ты была поосторожнее. Ну же, опусти пистолет и попроси прощения у человека. Да, и вы, если можете, простите меня, – обратилась она к Гурьеву. – Все так отвратительно получилось!

– Ты дура, что ли?! – Гурьев покрутил пальцем у виска. – Мать твоя и так в депрессии, только-только начала приходить в себя.

– Говорю же – простите.

– Как у тебя все просто! – Гурьев подошел и обнял бесчувственную Лену. – Все, все, успокойся.

– Руки за голову! – В комнату влетел отряд вооруженных людей. Гурьева скрутили, уложили на пол. Инна отлетела в сторону, Лена закрыла лицо руками. Она поняла, что произошло. Это Марк… Марк, поняв, что она после суда отправилась домой, а не к ним, отправил сюда людей, чтобы защитить ее.

Она схватила телефон и позвонила ему.

– Марк, Марк! – кричала она, захлебываясь плачем. – Это я, Лена! Скажи своим людям, чтобы отпустили Сережу. Это Инна все устроила, подложила ему чулок, ты слышишь? Она сама мне только что сказала! – И, обращаясь уже к дочери: – Как ты могла, Инна?! Как? У тебя нет сердца! Я не хочу тебя видеть.

Когда приехал Марк, в квартире их осталось трое. Инна заперлась в своей комнате, Гурьев и Лена в кухне пили коньяк.

– Прости меня, Марк. Это я во всем виновата. Не смогла воспитать нормально свою дочь. – Лена обняла Марка. – Прости и ее тоже. У нее тяжелый характер.

– Но откуда у нее этот чулок?! Это же серьезно!

– Гоша Анджан – ее однокурсник.

– Гоша? Но как он мог?!

– Смог, значит. Вероятно, Инна убедила его сделать это, чтобы наказать меня, испугать, чтобы я рассталась с Сережей.

Несмотря на все произошедшее, Лена чувствовала себя самой счастливой – Гурьев, ее Гурьев снова был тем мужчиной, которого она любила и так боялась потерять.

– Я рад за вас, – сказал Марк и вышел из кухни.

32

Петр Андреевич вернулся с похорон Ольги Погодиной и налил себе стакан водки. Выпил. Затем еще столько же. Он знал, что все бывшие на похоронах знали, кем он приходился Оле. Но ему было уже все равно. Оли больше не было. Вернее, от нее осталось тело, которое зарыли в землю. А она так любила тепло, любила закутываться в пледы, постоянно мерзла, и ему доставляло особое удовольствие согревать ее. Вот только душу ее он согреть так и не смог. Не сумел разорвать со своей прежней жизнью и начать новую – с Олей. Почему? Неужели всему виной сила инерции? Чего он боялся? Перемен в своей жизни? Но ведь это были бы приятные перемены.

Он знал, что и Буров, и Перекалин сейчас тоже хоронят своих подруг. Богатые, влиятельные мужики – что они смогли сделать, чтобы найти убийцу Оли, Марины, Ирины? Ничего. Никто ничего не знает. Но ведь живет же эта скотина где-то рядом, следит за своими будущими жертвами.

И что теперь делать? Как жить дальше? Может, все-таки обратиться к частному детективу и попросить разыскать убийцу?

Беленков разрезал помидор на четыре части, густо посолил. Выпил еще водки и закусил. Так хотелось плакать, так хотелось, что горло сдавило.

Он и Буров с Перекалиным отдали Марку на экспертизу присланные им посылки с вещами убитых женщин. Когда еще она будет готова…

Он вспомнил свой последний разговор с сыном. Он говорил с ним как со взрослым, отдающим отчет в своих поступках мужчиной. Спросил прямо в лоб: это ты убивал женщин? Костя сразу же признался. Сказал – да, это был он. И пирамидку взял, убив Олю.

– А что мне еще оставалось делать? Все равно же рано или поздно меня вычислили бы.

– Ты специально носил эту пирамидку, чтобы это произошло как можно быстрее? Чтобы тебя арестовали?

У Петра Андреевича просто ноги подкосились от Костиного признания. Он вошел в комнату сына и сел – не мог стоять.

– Зачем ты их убил?

– Затем, что надо было что-то делать, как-то прекращать весь этот обман. Мне маму было жалко. Она красивая, еще не старая, она так любит тебя, а ты…

– Костя, скажи, что ты все это сочиняешь! Прямо на ходу… – Беленков не мог поверить в услышанное. – Ты же не мог вот так прямо взять и задушить женщину?!

– Папа, это оказалось не так трудно… особенно если учесть, что я ненавидел их – всех троих. Думаешь, я не видел, не понял, на что вы решились, устраивая этот новогодний бал? Зачем вы пригласили туда своих барышень? Чтобы продемонстрировать своим женам, что вам все можно, а им – нельзя? Вы унизили своих жен, мою мать в частности! Вот я и хотел продемонстрировать, что не только вам все можно, но и другим, если уж на то пошло!

– Костя, ущипни меня. Этого не может быть!

– И что ты теперь намерен делать? Рассказать своим друзьям, кто истинный убийца?

– Как ты их убивал? Как все происходило?

– Назначал свидание, говорил, что у меня есть записка от вас, каждой – от своего любовника. Они садились в мою машину, а дальше – дело техники. Оказывается, задушить человека, особенно девушку – это очень просто и быстро. И чисто.

Беленкову показалось, что зрачки Кости растворились в белках – и глаза его стали белыми, страшными.

– А зачем все эти… посылки?

– Чтобы вы поняли, что все это – для вас! Весь этот страшный спектакль со смертью – для вас, сильных мужчин. И что новогодний бал, где вы тешили свое мужское самолюбие, тщеславие и демонстрировали свою безнаказанность и жестокость по отношению к своим женам – ничто по сравнению с тем действом, которое для вас устроил я. Я ненавижу тебя и твоих друзей! Вы отравили существование близких вам людей! Мама очень любила тебя, очень, она никогда не обманывала тебя, не изменяла.

– Неправда!

Он выбежал из комнаты Кости и долго не мог прийти в себя в своей спальне. Наталья уже спала. Может, разбудить ее и рассказать о Косте? Зачем? Что изменится? Она с ума сойдет, когда узнает. Надо его как-то спасать. Может, положить его в клинику? Может, его признают невменяемым? Это его-то сына?!

Утром за завтраком Костя вел себя как ни в чем не бывало. Шутил, смеялся, говорил, что у него одна теперь отдушина – сеансы у Риты.

Петр Андреевич старался не смотреть в глаза жены, ему казалось, что, стоит ему только взглянуть на нее, как он не выдержит и признается ей в том, что он боится идти на похороны Оли, что ему страшно. Она, Наташа, по-прежнему оставалась для него самым близким человеком. А про студента-любовника – все это чушь, выдумки тех, кто хочет сделать ему больно.

И вот теперь он дома. Один. Костя наверняка у Риты – позирует. На самом ли деле он убийца или же он все это придумал? Или Беленкову все это приснилось?! Он так много думал об этом, что, может, и правда это был сон? Кошмарный сон.

Он опьянел, сильно. Ему позвонил Буров. Тоже пьяный. Он плакал. Они что-то мычали друг другу, пытались рассказать о своей беде, о своей утрате. Потом на второй линии появился Коля Перекалин. Он сказал, что на кладбище стало плохо мужу Ирины, что пришлось вызывать «Скорую помощь».

– Мужики, надо как-то жить дальше и, конечно, искать этого подонка, – сказал Буров и отключился. Исчез и Перекалин. Беленков положил телефон на стол, потом, подумав, отключил его совсем. Надо выспаться, решил он. Но перед этим – умыться. Ему казалось, что у него лицо все соленое от слез.

Он открыл дверь ванной комнаты и замер. Тело раскачивалось перед ним, как маятник. Горло трупа было стянуто тонким, телесного цвета, чулком. Он ничего не понял.

33

Рита хозяйничала в кабинете Марка – готовила ему кофе.

– Вот так-то, Марк, ничего я не узнала. Но мне все эти женщины, честно говоря, не понравились. Они какие-то искусственные и постоянно оправдываются. С одной стороны, им вроде бы стыдно, что у каждой по любовнику, а с другой – они откровенно хвастают этим! И все это так неприятно, как-то нехорошо, по́шло, без любви к кому бы то ни было. Они даже себя не любят, а словно доказывают кому-то что-то. Я понимаю, если бы каждая из них, имея любовника или целую пачку любовников, молчала. Умные женщины так и поступают. И еще одну вещь я подметила: в их глазах затаилась грусть. Конечно, они завидовали молодости своих соперниц. Но это нормально. Пока мы молоды, мы не задумываемся над этим, а когда видишь на лице отпечаток времени, тогда невозможно не испытать печаль. А ты как считаешь, Марк?

Марк сидел и с рассеянным видом изучал дела. Листал страницы, качал головой и словно не слышал Риту. А потом неожиданно сказал:

– А у меня с этим делом одни неприятности. Если бы ты только знала, в каком идиотском положении я оказался сегодня… у Корсаковой.

– Как это? Ты что, был у нее? – Ревность царапнула ее острым ногтем.

– Рита, даже сейчас, когда все позади, у меня такое чувство, словно меня вываляли в грязи.

– Да что произошло, Марк? А я смотрю, ты какой-то тихий, задумчивый. Рассказывай!

– Ты же сказала мне, что Лены у нас нет, мы еще предположили, что она может отправиться к себе и что это опасно. Мои люди наблюдали за Гурьевым и выследили его, когда он входил в подъезд дома Лены. Ну и повязали его.

Марк рассказывал историю о неудавшейся поимке маньяка с обреченным видом. Ему было стыдно, как поняла Рита, перед своими же людьми за то, что они схватили ни в чем не повинного человека. А уж каким смешным и нелепым он предстал перед Корсаковой!

– Кто бы мог подумать, что эти чулки просто-напросто выкрадут из сейфа лаборатории? Да мне такое и в голову прийти не могло! Такого еще ни разу в моей практике не было.

– Сын Бори Анджана взял на время, говоришь, улику и подсунул ее Гурьеву? Это же надо – до такого додуматься! Могу себе представить, что Лена думает теперь о своей дочери.

– Да ничего хорошего. Я не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы она пришла в себя. Хорошо, что Гурьев оказался настоящим мужиком и не стал зацикливаться на этой истории. Сразу взял Лену в оборот, принялся ее успокаивать. Представляешь, он даже не сердился на нее! Просто недоумевал, и все. Он сразу понял, что произошла чудовищная ошибка. И вообще он – молодец! Такой мужчина ей и нужен. С пониманием, и чтоб сильно любил.

– Я, собственно, зачем к тебе пришла?

– Чтобы успокоить меня и напоить чаем. – Марка охватили ласковые Ритины руки, она поцеловала его в макушку. – Ты почаще ко мне заглядывай. Так что заставило тебя заглянуть в эти мрачные стены?

– Костя. Я же встретилась с ним, решила поговорить и спросить прямо в лоб: откуда у него золотая пирамидка, брелок? Он спокойно ответил, что купил его в ювелирном магазине. Даже назвал, в каком именно. Я отправилась туда, но мне сообщили, что ничего подобного у них в продаже никогда не было. Костя ждал меня на улице. Ты знаешь, он даже не попытался сбежать.

– В смысле?

– Он сказал, что эта пирамидка у него оказалась после того, как он убил Ольгу Погодину.

– Рита. Что ты говоришь?!

– Очень интересный мальчик. Заявил, глядя мне в глаза, что это он убил всех троих женщин.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Но я не верю ему! Разве так ведут себя убийцы?

– Они ведут себя по-разному. Я же предупреждал, чтобы ты была с ним осторожна!

– Я спросила его, почему он убил именно этих женщин, на что он мне довольно обстоятельно объяснил мотив: он таким образом решил дать понять всем молодым девушкам, ворующим чужих мужей, что бравировать молодостью – безнравственно, старость не минует никого, лишь того, кто умрет молодым. Он рассказал мне…

– Вы что, спокойно стояли у ювелирного магазина и он рассказывал тебе о том, почему совершил три убийства?!

– Мы уже сидели в кафе, пили кофе, и он говорил о своей семье, о том, какие замечательные отношения были между ним и родителями, а мать с отцом вообще жили чудесно, любили друг друга. Он сказал, что жалеет мать, она еще не старая, красивая, и он видит, что она в отместку мужу, из-за измен, против своей воли (представь себе!) встречается с молодым любовником, дает ему деньги, словом, катится в пропасть и не может остановиться. Что ею движет отчаяние, понимаешь? Она страдает, это очевидно, и Костя не мог больше смотреть на то, что происходило вокруг него. Прежде он считал друзей своего отца порядочными людьми, уважал их, всегда радовался их приходу. А потом произошло то, что и должно было случиться. Костя увидел их на новогоднем балу, таких пресыщенных, как сказал он, котов, довольных жизнью и тем, как ловко они сумели обмануть своих жен. Они дошли уже до того, что пригласили на новогоднее торжество своих любовниц, и те пришли, разодетые в пух и прах, такие уверенные в себе, в своей молодой силе. Он так и заявил – в своей молодой силе. Моя мать, сказал он, после этого вечера почувствовала себя плохо. Весь следующий день у нее болела голова, ее тошнило, а потом она потеряла интерес ко всему. Она так и сказала ему: мол, сынок, даже если бы сейчас мне дали миллион долларов или сообщили, что у меня рак – я бы никак, пожалуй, не отреагировала. Все потеряло для нее всякий смысл. Она пришла в себя после сильнодействующих препаратов. А потом у нее появился любовник-студент. Она думала, что никто, ни сын, ни муж, ничего не замечает, но, по правде говоря, она все делала слишком неумело, неаккуратно. На нее больно было смотреть.

– И он признался тебе, что убил этих женщин?! – Марк не находил себе места. Он смотрел на Риту, такую спокойную, с выражением насмешки на лице, и недоумевал. Он чувствовал, что здесь что-то не так. Может, она разыгрывает его?

– Да, и даже рассказал как. Просто знакомился с ними, придумывал причину, чтобы каждая из них села в его машину, потом увозил на дачу, там душил, раздевал.

– Постой. Зачем он их раздевал?

– Чтобы унизить их хотя бы после смерти.

– Господи, как же все это жестоко! Он все-таки болен, так я и думал! А что было потом?

– Отвозил тела за город, бросал там, а вещи отправлял в офисы Перекалина, Бурова и отца.

– А его мать? Она о чем-нибудь знала? Хотя бы догадывалась?

– Нет, конечно!

– Рита, где он сейчас?

– Я не знаю. Думаю, дома или на работе.

– Почему ты не позвонила мне, чтобы мы его задержали?

– Да потому, Марк, что никого он не убивал. Я не поверила ему, вот и все! Думаю, он придумал все это, чтобы рассказать кому-нибудь о том, как они с матерью страдают.

– А если все же это он?

– Позвони ему, попроси прийти в прокуратуру. Он с радостью даст тебе признательные показания. Он так мне и сказал. Только добавил, что хотел бы, чтобы мы закончили портрет. Пусть его не будет вместе с его родителями, так хотя бы останется портрет.

– Рита, ты – удивительный человек! Ты разговаривала с преступником!

– А я уверена, что это не он. Ладно, Марк, мне пора. Надо немного привести себя в порядок.

Она подошла к мужу, удивленному ее беспечностью, поцеловала его и вышла из кабинета, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Вы – Рита Орлова? Я была два раза на ваших выставках в Радищевском музее. Много читала о вас в Интернете… Знаю, что ваш муж – известный в городе следователь… У меня даже фотографии ваши есть…

Девушка стояла на пороге и во все глаза смотрела на Риту.

– Я сделала фотографии с ваших картин в Интернете. Пыталась даже подражать, но у меня получилась какая-то мазня… Я вообще-то не художник, а так, любитель, но ужасно люблю рассматривать картины, они заряжают меня.

У Риты на лице была апельсиновая маска. Она уже успела пожалеть о том, что вообще открыла дверь. Сколько раз Марк предупреждал ее, чтобы она вот так, не глядя, не открывала дверь посторонним? А вдруг эта девушка – сумасшедшая? Хотя разве вообще можно жить, постоянно думая о том, что тебя окружают сумасшедшие или убийцы?

Сказать посетительнице «Проходите, пожалуйста» означало впустить в дом чужого человека, показывать ему мастерскую. Это глупо. Марк всегда учил ее отгораживаться от толпы поклонников, держать их на расстоянии…

Рита вообще не помнила, чтобы в ее дом кто-то запросто являлся и восхищался ее картинами. Но девушка не уходила.

– Извините меня, – начала Рита, собираясь сослаться на занятость и вообще…

– Да вы не волнуйтесь, я не из тех психов, которые пристают к своим кумирам. Я к вам по делу. Думаю, по важному. К вашему мужу я прийти не посмела, я вообще боюсь милиции, а уж прокуратуры – и подавно. Знаю, что стоит мне открыть рот, как мои слова сразу же запротоколируют, заставят меня подписаться. А я этого не хочу. Пока… Просто я не могу больше молчать. Убили трех девушек, с Мариной мы были знакомы, не подруги, но все равно. Она была такой красивой, умной. Мы были с ней на дне рождения нашей общей знакомой, и она мне сразу понравилась. Хоть и превосходила многих и по внешности, и по развитию, да и не из бедной семьи, но вела себя просто, незаносчиво, мы с ней долго разговаривали. Представляете себе мое состояние, когда я увидела ее фотографию в газете и узнала, что ее убили? Я знаю, кто их убил! Во всяком случае, догадываюсь…

– Проходите, – забыв всякую осторожность, сказала Рита. – Вас как зовут?

– Таня.

– Это – женщина, – сказала Таня, когда Рита поставила перед ней чашку с кофе. – Представляете?!

– С трудом.

– Конечно, я могу ошибаться, но так странно могла вести себя только женщина, собирающаяся совершить преступление. Да и в магазин она вошла такая бледная, говорила медленно, словно была не в себе.

– В чем заключалась ее странность?

– Понимаете, она – наша постоянная посетительница. Имени я ее, конечно, не знаю, но в курсе, что она – соседка моей тети Гали. Они в одном доме живут и, по-моему, дружат. Моя тетя, надо сказать, замужем за каким-то крупным чиновником. Мы с мамой не ходим к ним в гости, так уж сложилось, но тетя Галя – женщина душевная, добрая, она помогает мне, мы иногда ходим с ней обедать в ресторан, и она всегда просит прощения у моей мамы (они родные сестры) за то, что у них не сложились отношения с ее мужем. Но все это неважно.

Рита пока еще ничего не понимала.

– Танечка, что особенного сделала ваша посетительница, кроме того, что пришла в магазин бледная?

– Она купила колготки, прозрачные, телесного цвета, дорогие. Две пары. Затем решила примерить белье, бюстгальтер. Вернее, их было три. Я дала их ей и проводила в примерочную кабину. Ее долго не было, я решила ей помочь. Понимаете, у нас зеркала таким образом устроены, что нам видно, кто и что делает внутри кабины. Это сделано в целях безопасности, да и чтобы люди не воровали. Вижу, достает эта дама колготки из пакета и обвивает ими свою шею, затягивает… У меня от удивления глаза на лоб полезли! И сильно так сдавливает, глаза закрывает. Если бы я знала тогда, зачем она это делает… Она же репетировала, понимаете?! Пыталась представить себе, как она будет душить тех девушек! А я подумала тогда, что она сама удавиться хочет. Я не стала тревожить ее. А потом она сама меня позвала. Колготок у нее в руках уже не было. Думаю, она положила их в сумку. А позвала она меня затем, чтобы спросить у меня, как на ней смотрится бюстгальтер. Я сказала – отлично, это ее размер, хорошо держит грудь, да и цвет приятный, бледно-розовый. Она две штуки купила. И я помогла его застегнуть.

– Вы можете ее описать?

– Думаю, да.

Таня ушла, прихватив с собой подаренный Ритой альбом с ее репродукциями, Рита же позвонила Марку и попросила его узнать телефон Барышевой Юлии Сергеевны.

– Марк, ты слышишь меня? Слышишь? – кричала она в трубку, чувствуя, что напала на верный след.

– Слышу. Рита, Наталья Беленкова умерла.

– Значит, это все-таки она, – голос у Риты дрожал, она нервничала и, странное дело, словно испытывала чувство вины за случившееся.

– Что значит – она?

– А то и значит, Марк! Я даже знаю, как она умерла. Повесилась… на чулке?

– Ты все знала?! – возмутился Марк. – И ничего мне не сказала? Придумала дурацкую историю о Косте. Как ты могла? Рита?!

– Я не была уверена. Костя ее покрывал, понимаешь? Он догадывался, что это она, и хотел взять ее вину на себя. Но она опередила его.

– Рита, мы с тобой еще поговорим!

– Хорошо, Марк, только не надо таких угрожающих интонаций. Я просила тебя найти телефон Барышевой Юлии Сергеевны.

– А это еще кто? Ее сообщница?

– Нет, это ее самая близкая подруга. Думаю, она не откажется встретиться со мной.

34

Рита пекла пироги. На ужин должны были приехать мама с Фабиолой, Корсакова с Гурьевым – собиралась неплохая компания. Марк, как всегда, задерживался. А ведь обещал помочь почистить лук!

Рита выложила тесто в форму, положила сверху начинку из капусты с грибами, прикрыла сверху тестом и принялась смазывать его пучком перьев, смоченным во взбитом яйце. Она не понимала, почему некоторые женщины не любят готовить. Ведь это так приятно, интересно, вкусно! Еще ей подумалось о том, как несчастны мужчины, оставшиеся без женщины: им, ни к чему не приспособленным, трудно бывает в этой жизни. Вот женщине ничего не страшно – она сама себя и прокормит, и все постирает.

Глупости все это! Нет, хоть и гонит от себя мысли о Беленковой, но где-то в глубине души все равно сидит эта тема – эта болезненная тема, не дающая ей покоя. А если бы она поделилась своими подозрениями с Марком раньше, что стало бы с Натальей? Осталась бы она жива или покончила собой в камере предварительного заключения?

– Она была не жилец, – сказала о Наталье ее лучшая подруга, Юлия Барышева, приятная женщина, правда, сильно напуганная визитом Риты. Она боялась, что ее привлекут за то, что она, зная о том, кто совершил эти громкие убийства, промолчала, не сдала подругу. Рита сказала ей, что разговор – неофициальный, она пришла в интересах Кости.

Они разговаривали в ее квартире, расположенной на одном этаже с квартирой Беленковых.

– Да, повторяю: она была не жилец. Это читалось в ее взгляде. И ведь здоровая физически женщина, а что стало с ее головой? Думаю, она травмировалась как раз после того вечера, когда Петя привел на бал свою Ирину. Наташа восприняла это как пощечину. Она мне так и сказала. На нее было больно смотреть. Она все твердила: «Ира – такая молодая, такая молодая… Даже если я сделаю себе миллион лицевых подтяжек, все равно, не верну свою молодость. Но ведь мы всегда были вместе с Петей, мы любили друг друга! И Костя – плод нашей любви. Посмотри, какой он получился красивый!» А его карьера? Она помогала мужу во всем, была его верным союзником, подсказывала ему многие вещи, которые он, в силу своего характера и того, что он – мужчина, не понимал. Она никак не могла смириться с тем, что Петя и его друзья пригласили на этот вечер своих любовниц. Это был вызов, и Наташа, единственная из всей их компании, его приняла. Но сначала она захотела понять, что же хорошего в измене как таковой. Может, говорила она мне, я чего-то не понимаю в жизни, и у Пети сейчас такой период, когда он начинает новую жизнь? Тогда, может, говорит она, и мне тоже начать эту самую новую жизнь? Конечно, она была в истерике, когда говорила об этом. Да и я восприняла ее слова не совсем серьезно. Я знаю, что многие ее подруги или скорее приятельницы, имеют любовников. Но это так, от скуки или из желания все же найти любовь, раз в семье – сплошные фальшь и обман. Но чтобы Наташа, так любившая Петю, решилась на такой шаг?! Да и где она взяла этого Алекса? Бедняжка, как же мне ее было жалко! Я понимала, что в ней говорит отчаяние стареющей женщины, всячески отговаривала ее от этих свиданий, пока не поняла, что все это делается ею с какой-то целью. Это теперь, когда ее не стало, я понимаю, зачем все это ей понадобилось. Понимая, что она сильно рискует, что она – практически уже в тюрьме, Наташа все же цеплялась за возможность избежать наказания за совершенные ею преступления, понимаете?

– Нет, – честно призналась Рита. – Не понимаю.

– Да тут все ясно! Кто может подумать на женщину, у которой с личной жизнью все в порядке? Как и у Лары с Катей? Она не хотела отличаться от них своей, как она говорила, святостью и чистотой. Она хотела, чтобы они выглядели примерно одинаково: брошенные, но неунывающие. Больше того, у нее был самый молодой любовник. Кто вообразит, что она совершила эти убийства, если у нее в личном плане все вроде бы в порядке? Причем любовник был не просто так, для декорации. Происходили настоящие свидания, после которых она возвращалась такой подавленной и, кстати, в плохом физическом состоянии. Она спрашивала меня: «Юля, что они все в этом находят? Это же так долго и противно». Она до последнего пыталась найти в сексе что-то приятное для себя, но у нее так и не получилось. И знаете почему?

– Догадываюсь.

– Правильно. Потому что она не любила этого Алекса! Он попросту насиловал ее. А она терпела, чтобы дождаться конца всей истории – пока не закроют дело. Она знала, что рано или поздно прокуратура займется женами – Ларисой, Катей и ею самой, конечно. Знала, что ее так называемые подружки не станут молчать, все расскажут друг о друге, им только повод дай. А тут – такая драма! Страстная поздняя любовь. Думаю, она специально разыграла ту сцену в доме Буровых и нарочно пригласила Алекса, чтобы хотя бы ее подружки увидели, что они вместе заперлись в комнате. Знала, что они доложат сначала своим мужьям, а потом, когда наступит время, и работникам прокуратуры, следователю, который должен будет раскрыть эти убийства. Разве могла она предположить, что Косте обо всем станет известно? И что он, жалея мать, сделает все для того, чтобы это о нем подумали, что он – убийца!

– Вы знали, что она задумала?

– Нет, не знала, но, когда однажды я зашла к Наташе на чашку чая и увидела ее, я поняла, что случилось что-то очень страшное. Я спросила ее, и она ответила мне. Ей надо было выговориться, как-то оправдать это хотя бы в моих глазах.

– Она рассказала о своем первом преступлении, что убила Ирину Овсянникову?

– Да. Рита, вы сказали, что не выдадите меня, – занервничала Барышева, поправляя на голове черную траурную косынку. – Поймите, она становилась опасной. Я стала бояться ее, когда погибли еще две девушки. Ведь она все рассказывала мне, стало быть, я невольно стала свидетельницей. А что, если следующей жертвой окажусь я?

Рита и понимала, и презирала ее. Конечно, будь Барышева поумнее и посмелее, две девушки остались бы в живых.

– А вам не приходило в голову, что если бы вы вовремя заявили в милицию, то спасли бы двух молодых женщин?

– Я все понимаю, все! Я даже хотела на время уехать из города, чтобы только не видеть ее, не слышать ее жутких признаний.

– Неужели все это она сделала из ревности? Это какое же должно быть сильное чувство, чтобы она так страдала! – Рита не могла себе представить ситуацию, при которой женщина решилась бы на такое.

– Думаю, после того, как она узнала, что Петя ей изменяет, с ней что-то и произошло. Если сначала она все время и силы посвящала мужу и сыну, то потом, поняв, что ее забота мужу не особенно-то и нужна и что он использует ее просто как жену, как женщину, обслуживающую его, она всю свою любовь обратила на Костю. Она стала жить его интересами, во всем ему помогать. Она боготворила его, она не могла без него и дня прожить, постоянно названивала ему, потому что знала – уж Костя-то ее не предаст, не бросит, как это сделал его отец. И все же дело тут не столько в ревности, сколько в крушении идеалов. У них была семья, понимаете?

Рита вспомнила Костины слова, когда он готов был взять вину матери на себя: он тоже говорил о семье, об отношениях, существовавших между его матерью и отцом, и потом – о том отчаянии, охватившем его мать, когда она поняла, что не нужна своему мужу, он любит другую женщину и строит в отношении ее серьезные планы.

– Но я не сказала вам главного. Думаю, это оказалось последней каплей. Понимаете, время шло, ничего не происходило, а Наташа ждала, ждала, что следствие зайдет в тупик и что ни она, ни Лариса с Катей так и не попадут в список подозреваемых, и тогда можно будет бросить Алекса, расстаться с ним навсегда и вообще – начать новую жизнь! И получилось бы, что она отомстила своему мужу.

Вот оно, верное слово! Месть. Не любовь, не ревность, не отчаяние, а все-таки месть. «Это чувство посильнее всех остальных будет», – подумала Рита, в душе, однако, считая, что истинной причиной, толкнувшей Наталью Беленкову на совершение трех страшных убийств, явилось желание, образно выражаясь, примерить на себя судейскую мантию. Она приговорила любовницу своего мужа и любовниц мужей своих подруг к высшей мере наказания – смерти, причем не столько даже за любовь и обман, сколько за их молодость. Смертельный приговор молодости. Рите вспомнились «Десять негритят» Агаты Кристи – там убийца, наделив себя правом судить и приговаривать, не постыдился надеть судейскую мантию и парик.

Рита очнулась.

– …что она отомстила своему мужу. Да и не только ему, но и двум его приятелям – так сказать, за себя и за своих подружек. Но тут выяснилось, что она беременна от Алекса. Она не выдержала всего этого. У нее оставался еще один кусок от колготок. Господи, прости меня! – И Юля перекрестилась.

«Да нет на тебе креста, – подумала Рита, морщась, словно увидела жабу. – Нет и никогда не было. Ты наблюдала за тем, как сходит с ума на твоих глазах твоя подруга, и палец о палец не ударила, чтобы ей помочь, образумить, найти какие-то доводы и убедить ее не совершать эти преступления».

– А ей не было страшно? Ведь она удушила собственными руками всех троих.

– Думаю – было. Но она продолжала делать это. Да, конечно, я тоже виновата. Но вы обещали мне… Я же все откровенно рассказала!

Юля думала в этот момент только о себе, о том, как бы у Риты не кончилось терпение и она не рассказала всю правду Марку. Она так и продолжала воспринимать себя как стороннего наблюдателя, а не как соучастницу.

– …чтобы с Костей ничего не случилось, чтобы на него не подумали, – продолжала Юля.

– Он уже сознался, пришел и все рассказал, но я ему не поверила, – пожала плечами Рита, которой наскучил весь этот разговор. – Скажите, Юлия, а если бы убили вашу дочь? Вы не подумали об этом? И как бы вы тогда рассуждали?

Пришел Марк, принес клубнику. Он выглядел таким счастливым, что Рита подумала: как же это хорошо, что у него сохранилась еще способность, работая в прокуратуре и каждый день сталкиваясь с преступниками, радоваться жизни, улыбаться.

– Марк, ты такой хороший! А я пирог испекла. Лена не звонила? Они не задержатся?

– Нет, они придут вовремя. Больше того, она собирается заплатить тебе за те натюрморты – с незабудкой и дыней. Ты не представляешь, как она изменилась! Она счастлива, и я ужасно рад за нее.

– Я тоже рада. А что у нее с дочерью?

– Да ничего хорошего. Вероятно, Инна, болезненно пережившая разрыв со своим парнем, тоже ударилась в депрессию. В точности повторяя поведение матери. Но сейчас в их доме, насколько я понял, такая дружелюбная обстановка, и это во многом, кстати, зависит от присутствия Гурьева, что девушка скоро должна поправиться, вернуться к нормальной жизни. К тому же ее навещает Гоша. Я же его пока еще не посадил!

Она поняла, что речь идет о сыне Бориса Анджана, эксперта – о том самом Гоше, который выкрал «на время» пресловутый чулок со следами эпителия Ирины Овсянниковой, подменив его похожей «ногой» от колготок.

– Да уж, чего только в жизни не бывает.

– А я думаю, что все логично и правильно. Тебе сколько луковиц очистить?

– Пять.

– Так вот. Если парень ради нее решился на такое, мягко говоря, преступление, значит, он неравнодушен к Инне, понимаешь?

– Надеюсь, ты не завел на него уголовное дело?

– Не завел, из-за Бориса.

В дверь позвонили, и вскоре в кухню вбежала, вся в розовом, в пышных юбках, истосковавшаяся по маме Фабиола.

– Мама! – Она зарылась лицом в складки Ритиной юбки и от счастья заплакала.

– Ну-ну, Фабиолочка, ты что? Успокойся.

– Она так по тебе соскучилась, – с ноткой укора в голосе сказала вошедшая следом за внучкой Ксения Илларионовна. Бабушка была тоже одета празднично, по-летнему в светлом, на голове – соломенная шляпка. Рита поцеловала дочку, маму.

– Да уж. Что-то мы с Марком заработались, закружились, – попыталась она оправдаться перед матерью, но сразу же поняла, что ничего из этого не выйдет и что нет им прощения. Увлеченные поисками убийцы, они и не заметили, как пролетела неделя и они так и не выбрались в Пристанное.

– А у нас вот что! – Фабиола сбегала в прихожую и принесла оттуда небольшое ведерко, прикрытое сверху марлей. Рите показалось, что марля пропиталась кровью.

– Это наша клубника! – сказала, сияя радостью, Фабиола. Она ни на шаг не отходила от Риты.

– Ты не представляешь, как твоя дочь любит землю! – сказала Ксения Илларионовна, разгружая сумки. – Ей, конечно, трудно ухаживать за клубникой, но она так мне помогала! И пирожки печь тоже – лепила их. Даже новую начинку придумала, из яблок с клубникой. Говорит: маме с папой понравится. Она очень соскучилась. Нельзя, товарищи родители, так надолго оставлять дочку без присмотра! Вот, это укроп, петрушка. Икра баклажанная, с зимы осталась.

– У нас дело одно было… его требовалось закончить, – виноватым голосом сказала Рита. – Может, слышала? Три молодые женщины были задушены.

– Да слышала, конечно. Рита, я все понимаю, конечно, преступников надо ловить, кто спорит? Но я-то полагала, что ты оставила мне Фабиолу, чтобы заниматься своими делами. Когда ты последний раз бралась за кисть?

– О, господи, мама! Я совсем забыла. У меня же был заказ.

– Какой еще заказ?

Разговаривая, женщины накрывали на стол, Марк помогал им, а Фабиола продолжала держаться за Ритину юбку, словно боялась, что мама куда-нибудь уйдет.

– Мне заказали портрет. В сущности, он готов. Пойдем, я тебе покажу. Фабиола, дочка, побудь с папой, помоги ему разложить салфетки, хорошо?

В мастерской Рита открыла два окна, впустив свежий воздух. Ксения Илларионовна остановилась перед портретом Кости.

– Подожди, я что-то не поняла. Это что – копия?

– Почему копия? Я писала портрет молодого человека, Кости Беленкова. Правда, красивый мальчик?

– Но это же не современное лицо. Мальчик как будто из другой эпохи. Посмотри, какой у него взгляд. А одежда? Где ты взяла этот роскошный берет, камзол? Я просто потрясена, Рита! Уверена, что тебе не надо отдавать этот портрет, оставь его себе. Эта работа – твоя огромная удача. Я не знала, что моя дочь так владеет искусством портрета.

– Ма, все это дежурные слова. Вот если бы ты увидела его.

И тут послышались какие-то голоса сверху, затем по лестнице стал кто-то спускаться (Корсакова, подумала Рита), и, к ее величайшему удивлению, в мастерской появился Костя. Конечно, он выглядел не как всегда – бледный, в черном костюме с черной рубашкой, в руках – букет белых роз. Молодой джентльмен пришел на свидание.

– Костя, – немного растерялась Рита, ожидавшая сегодня увидеть кого угодно, но только не повергнутого в траур Костю. – Рада тебя видеть. А это моя мама, познакомься – Ксения Илларионовна. – Она подумала: хорошо еще, что она не успела больше ничего рассказать матери. Вот был бы ужас, если бы Костя услышал, как она рассказывает историю тройного убийства!

– Очень приятно. Константин, – представился Костя. – Это ничего, что я без приглашения? Вообще-то я пришел за портретом. Хотел поблагодарить и расплатиться.

– Но он же не совсем готов. Я должна покрыть работу специальным составом.

– Я хочу забрать его, – каким-то странным голосом сказал Костя. – Пожалуйста.

– Костя? Так вот с кого написан этот чудесный портрет! – воскликнула ничего не подозревающая Ксения Илларионовна. – Сходство просто потрясающее. Рита, я горжусь тобой. Вы знаете, молодой человек, а ведь я только что просила ее оставить портрет себе. Роскошный портрет, словно это – работа какого-нибудь старинного мастера.

– О, боже, я совсем растерялся. Это вам, Рита, – Костя протянул ей букет роз. – Я очень рад, что познакомился с вами, Ксения Илларионовна. Думаю, мы видимся не последний раз. А это деньги.

Он достал из кармана пиджака пакет и протянул Рите.

– Здесь оговоренная сумма. Я могу забрать портрет прямо сейчас?

– Но он даже не просох. Костя, в чем дело?

– Хорошо, вы поговорите, а я поднимусь, посмотрю, как там дела. – Ксения Илларионовна деликатно удалилась.

Костя подошел к Рите и положил голову на ее плечо. Она обняла его и сразу же почувствовала теплые слезы. Он плакал, как мальчик, только что потерявший свою маму.

– Я очень боялся, что вы выставите меня вон. Я хотел, я старался все представить так, словно это я во всем виноват! Но она решила по-своему. Пусть все думают о ней, что она слабая, не сумела выстоять в этой жизни, но я-то знаю, как трудно далось ей это решение. Мама слишком любила жизнь, чтобы после всего, что она натворила, остаться на этом свете. Конечно, она была больна. Здоровая женщина не стала бы так реагировать на измены мужа. Они ведь случаются на каждом шагу. Я пытался ей это объяснить.

– Костя, когда ты догадался?

– Когда произошло первое убийство. Она приехала поздно, глаза – как у мертвой. Ничего не выражали. На каблуках налипла грязь. Я вышел, посмотрел ее машину, открыл багажник и увидел расстеленное детское одеяльце. На нем – длинный волос. Еще – сломанный ноготь. Это был сломанный ноготь моей матери, я знал цвет ее лака. У нее своя маникюрша. Она рисует ей на ногтях цветы. Потом по телевизору был репортаж об убийстве, – он говорил, глотая слова.

– Но невозможно же предположить, что было совершено убийство, лишь по детскому одеяльцу в багажнике и сломанному ногтю?

– Хорошо, я скажу. Однажды я неожиданно вошел к ней в спальню, не знал, что она дома, и увидел, как она душит подушку. У нас есть подушка, диванная, большая, в форме черепахи. Так вот. Она расположила эту подушку на стуле таким образом, словно там сидит человек. Не знаю, как объяснить. Как кукла, муляж. Она подошла сзади и накинула чулок на шею черепахе. Я тогда понял, что она репетировала. Да и много чего было, разных деталей. Я знал, что плохо будет Ольге. Мне так было жалко мать, что я готов был с самого начала взять все на себя! Но она не позволила бы. Да и доказательств того, что это сделала она, у нее было предостаточно. Я знал, что на экспертизу взяли эти пресловутые посылки. И хотя моя мать была в перчатках, не могла она все устроить настолько аккуратно, чтобы не оставить ни одного отпечатка пальцев.

– Костя, но ты вел себя совершенно спокойно. Или я ошибаюсь?

– Просто, когда я видел вас, старался ни о чем другом не думать. Рита, прошу вас, не вычеркивайте меня из своей жизни! Я люблю вас и сделаю все, чтобы мое появление в вашем доме не ассоциировалось у вас исключительно с этими убийствами!

И вдруг Рита поняла, что он еще не осознал до конца всю глубину трагедии, разразившейся в его некогда благополучной семье. Он словно завис между реальностью и неосознанным желанием не думать о самом страшном. Это было проявление инстинкта самосохранения.

Рита не выдержала и вновь обняла его, поцеловала в соленую и мокрую от слез щеку.

– Бедный ты мой мальчик! Принц. Желаю тебе все это пережить. Что же касается нашей дружбы. Сложный вопрос.

– Я все равно буду звонить, приходить, буду навязчивым и невозможным. Но вы придаете мне жизненных сил, а мне они сейчас так необходимы.

Рита, чувствуя, что разговор затянулся, поднялась с Костей наверх. Пришли Лена Корсакова с Гурьевым. Лену было не узнать. Исчезла заносчивость, отталкивавшая и вызывавшая чувство неприязни, и тот эгоизм, с которым она отнимала многие часы и вечера у Марка. Она выглядела совершенно спокойной и счастливой женщиной. Правда, она заметно похудела.

Квартира наполнилась голосами, смехом, запахами еды, духов. Фабиола носилась между гостями и рассказывала всем подряд о том, как она помогала бабушке в Пристанном собирать клубнику и пропалывать грядки с укропом. В своем воздушном платье она была похожа на сказочную бабочку, перелетавшую с одного цветка на другой.

Лена на правах подруги дома (!) помогала Рите накрывать на стол, разносила напитки, салаты, закуски. Костя же стоял возле окна и безотрывно следил за каждым движением Риты.

Конечно, застольной беседы не получилось: все говорили о Рите, о ее картинах. Лена заявила, что собирается купить натюрморты.

Так случилось, что они на какое-то время остались в кухне вдвоем. Рита спросила Лену об Инне.

– Инна влюблена. Снова! – развела руками Лена. – И я не собираюсь ей мешать. Но этот молодой человек нравится мне куда больше, чем прежний. Послушай, Рита, а тот юноша… Если я не ошибаюсь, это же Костя? Сын той женщины, Беленковой. Что он здесь делает?

– Ему очень плохо, Лена. Он страдает. Может, Марк тебе рассказывал, что он пытался взять вину своей матери на себя?

– Это она от ревности, я понимаю. Знаешь, я иногда смотрю на Сережу и думаю: а как бы я себя повела, узнав, что он, абсолютно мой, любимый, вдруг изменил мне? Что бы я сделала с той, на кого он меня променял бы?

– И что?

– Понимаешь, я – профессиональный судья, а потому я воздержусь. Я не могу, понимаешь, сказать тебе всю правду. Но ревность и досада на то, что ты стареешь, а кто-то молодой и красивый отнимает у тебя самое ценное. Мы не знаем, что испытывала эта бедная женщина.

Рита вдруг вспомнила слова Натальи Беленковой: «У меня появилась мечта. Хочу, чтобы вы написали и мой портрет, в каком-нибудь старинном платье». Рита ей так ничего не ответила. Но сейчас ее губы сами прошептали: «Я не пишу портреты убийц!»

Content

Анна Данилова
Красное на голубом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34