Татьяна Москвина

Женская тетрадь

ЛИЦА И СУДЬБЫ

Та, на кого мы похожи

К юбилею Аллы Пугачевой

…Вагон-ресторан – это мужское царство. Здесь устроители жизни отдыхают в люфт-паузе между своими страшно важными делами, жадно едят, шумно пьют, громко говорят. Феминизм в нашей стране так и не переночевал, а потому женщина без кавалеров, зашедшая сюда, скучать не будет. К вам можно? – Да почему же нет. Розовые маркизы на заколоченных окнах, искусственные цветы, солянка мясная. Это все наше. Это навсегда. Сейчас он начнет рассказывать мне свою жизнь. Вагон-ресторан поезда «Петербург-Москва», лучшее место на свете. Оазис цивилизации, диалог культур. Не хватает только этого голоса, чтоб все встало на свои места. «Снова от меня ветер злых перемен…» Ну, слава богу. Теперь будет и эта реплика. – А вы знаете, на кого вы похожи? Конечно, знаю.

Два крупных порождения русского гения празднуют свой юбилей: Александр Пушкин и Алла Пугачева. Неспроста их инициалы сливаются в задорное цирковое «АП!». Что-то в этом есть – а если нет, так вообразим, что есть. Порассуждаем об изящном: о музах и песнях, о разуме и чувствах, сидя за бесконечным – и тоже воображаемым – праздничным столом, если, конечно, вы не спешите, а если вы спешите, то, ей-богу, бросьте вы это дохлое занятие. Нам некуда больше спешить.

Пушкин был кудрявый, голубоглазый, небольшого роста, писал стихи, жил давно, любил женщин и являлся мужчиной. Пугачева кудрявая, голубоглазая, небольшого роста, поет песни, живет сейчас, любит мужчин и является женщиной. Личность Пушкина, лишенная при земной жизни чудесных средств массовой коммуникации, была воссоздана и сбережена особыми хранителями, а затем растиражирована в нашу сказочную эпоху, о чем так мечтал сам поэт. Он хотел всех достать – «слух обо мне пройдет по всей Руси великой», – и он всех, наконец, достал. В приключениях человеческого духа после смерти – в умах и делах других людей – есть своя логика, этим духом заслуженная. Личность Пугачевой зародилась при непосредственном участии средств массовой коммуникации и в настоящее время тиражируется и впечатывается в массовое сознание естественно текущим потоком речей, мелодий и событий. Она достигла максимальной эстетической выразительности своих личностных проявлений и является автором-исполнителем уникального художественного текста собственной жизни. Трагикомическая пульсация этого причудливого текста, объединяющего лирику, эпос и драму в интонационной непосредственности естественной женской болтовни, нисколько не претендует на вечность. Но, кажется, сама Вечность прислушивается не без удовольствия к речам и песням дочери своего Времени и в их незатейливых звуках слышит давно знакомое. Величие двухсотлетней тирании пушкинского гения в русской культуре не должно умалять заслуг ее демократической избранницы. Оба наших юбиляра такие теплые, солнечные и духовно здоровые, что невольно хочется пожелать, чтоб их, так сказать, ментальное золото все изливалось да изливалось в наши серые и холодные дни…

Когда обнаружился способ превращения массовой любви к отдельным человеческим образам в силу, власть и деньги, троны земных царей не поколебались, а исчезли. Осталась одна мнимость. Иногда меня спрашивают, как я отношусь к Леонардо Ди Каприо. Я отвечаю коротко и ясно: «Я против начальства не бунтую». Массы могут избирать в свой языческий пантеон не профессионалов, а дилетантов, как то случилось с принцессой Дианой и Биллом Клинтоном. Профессионалы-артисты явно предпочтительнее. Они не употребляют свою власть во зло. Они, профессиональные языческие боги, пока вообще не знают, что с ней делать. Пока их главное дело – просто существовать. Идея о том, что мы обязаны страстно любить и прилежно слушаться какого-то незримого и неведомого Бога, который все видит и все знает, ни во что не вмешивается, но при случае вполне может дать по кочану мешалкой, большинству маленьких жителей Земли внушает справедливую и зеленую тоску. Потеплей бы что-нибудь, поближе и попроще. Чтоб такие же, как мы, мужчины и женщины, только боги, чтоб их видно и слышно было, чтоб полюбоваться, пожаловаться, а не то и взыскать… Веселая команда древних греческих разбойников-олимпийцев вроде бы поближе. Но размах их издевательства над смертными все-таки пугает. Хотя сволочной характер Геры или вздорность Афродиты искупается их горячим вниманием к земным людям. Однако они же куда-то делись, олимпийцы, бросили нас. А дальше что? Славянский пантеон богов слаб и смутен, между богами мало связей, нет историй, совершенно нет женщин, неведомо, на ком женат Перун, есть ли дочери у Велеса; какое-то разнообразие внес А.Н. Островский со своей Снегурочкой, дописав несложенный русский космогонический миф, но далее наступил XX век с убогой чисто мужской кумирней (Ленин-Сталин), и женской ипостаси Создателя оставалось тихо плакать на каких-то лирических обочинах.

Чуть умолкали пушки – голосили музы. Всякое проявление Творца в женском голосе, будь то Обухова, Русланова или Шульженко, пользовалось особо нежной массовой любовью. И наконец мы дождались. То, что рыдало и смеялось без формы и воплощения, носясь над дикими русскими полями, гремя грозами и сияя радугами, оформилось и воплотилось. Алла Пугачева – таинственный результат соединения индивидуальной воли с требовательным и щедрым одновременно излучением масс – стала чем-то вроде русской языческой богини. Она – это мы; выбирая ее, мы тем самым как-то формировали и самих себя. Что же мы выбрали?

Во-первых, это жизнь. В природе Аллы Пугачевой нет ничего смутного, темного, лунного, взыскующего отвлеченных пустых небес, тянущегося к гибели или распаду. Русская жажда жизни, как она сказалась в Пугачевой, не имеет никакой истерии, безумия и болезни. Это здоровая жажда здорового существа. Лирическая героиня певицы не хочет ничего сверхъестественного – только естественного, в границах здорового прирожденного аппетита. Аппетит, конечно, такой, что дай боже всякому – но это именно аппетит, на реальные земные продукты. Все, чего хочет женщина, которая поет, в принципе есть на Земле и даже в России. Дивный праздник бытия, полноты осуществления, конечно, может то и дело омрачаться утратами – море счастья обмелело, три счастливых дня закончились, а полковник оказался уголовником. Но ведь все это было, было на самом деле, осуществилось, прожилось всей душой и спелось. А что было – то может быть вновь. И то может быть, чего не было. Жизнь – это женщина, как ты к ней станешь относиться, такою она для тебя и будет… Во-вторых, это свобода. В лице Аллы Пугачевой индивидуальная свобода была избрана как атрибут божества задолго до эпохи Вэликих Рэформ. Свобода поведения и осуществления отдельного человека вначале была завоевана и обжита на сцене. Тут массы догоняли Пугачеву, сделав очевидные успехи с конца 1970-х годов. Каждое несанкционированное и внезапное движение ее бедра вызывало оживление в коллективном бессознательном и провоцировало свободолюбивые умонастроения. Кроме того, дух свободы внесла она и в реестр нормативных женских добродетелей, от века положенных Русской Психее. Коварный Пушкин, желая эстетически узаконить мужскую анархию и женское закрепощение, повелел бедной Татьяне и бедному Евгению расстаться, рыдая о том, что счастье было так возможно, так близко! «Но я другому отдана; я буду век ему верна». «С какой стати?» – спросило себя и нас наше архаическое божество и сделало поиск возможного и близкого счастья магистралью своей жизни. Поиск, разумеется, ведет к разочарованиям, тупикам и ложным тропам – и все алгоритмы обретения и утраты любовной иллюзии мы вместе с Пугачевой прилежно прожили, – но труд живого движения в любом случае и приятнее и полезнее, чем лежание под могильным камнем твердых житейских правил.

В-третьих, это самость. Эра индустрии и тиража оказалась бессильна перед творчеством живой природы. В Пугачевой нет ничего стандартного, повторного, на кого-то похожего. Чистое, как химический элемент, воплощение идеи человеческой индивидуальности. Между тем всякий, кто учился в школе, знает, каково в стаде быть рыжим, толстым или больно умным. Пугачевское бесстрашие окрылило нас, нестандартных. Мы поверили в свою абсолютную ценность – и потому с таким неудовольствием глядим на сегодняшние попытки нашей богини превратиться в стандарт. Как всегда, она утащила с собою в поиск кучу народа, который вслед за ней стал худеть, молодеть, алкать законного брака и мечтать о любви, похожей на сон. Впрочем, для нестандартного человека все попытки примерить на себя стандарты есть очередной виток индивидуального поиска. Можно попробовать изменить свои внешние очертания – внутренняя «формула личности» обязательно все изменит и все нарисует, как ей будет угодно. Если, конечно, человек является личностью, самостью, а не куском аморфного теста, готового в интересах рынка принять любую форму.

Наша языческая богиня не состоит из сплошных побед, удач и триумфов – неудачные проявления, житейские и творческие ошибки, неловкие жесты ей вполне ведомы, что и делает ее живой и родной. Троглодиты, ведавшие советской идеологией, что-то чувствовали безошибочно, размещая ее концерты по ТВ на Рождество и Пасху. Из стадии вынужденной и невольной борьбы Иисус Христос и Алла Пугачева перешли в стадию тактичного взаимодополнения. Их противостояние нисколько не враждебно. Христос в церковном исполнении не может дать людям того, что может Алла Пугачева в сценической ипостаси. Справедливо и обратное утверждение. Пугачева вовсе не символ мирского лукавства и житейской «прелести», от которой надобно всенепременно спасаться. Она – наша горячая русская просьба о примирении земли и неба, мужчин и женщин, идеала и реальности, духа и природы, об уважении к нашей маленькой, но отчаянной и в боях обретенной самости, повесть о наших надеждах и мечта о лучшей доле.

Как-то мне довелось прочесть одну иноземную книгу, где авторы долго и с ученым видом доказывали, что Иисус был женат на Марии из Магдалы, что у них были дети, что свадьба в Кане Галилейской – это была его собственная свадьба и что на ревнивые вопросы учеников: «Учитель, почему ты ее любишь больше всех нас?» – он отвечал в своем неподражаемом стиле: «А почему бы мне ее не любить больше всех вас?» О да, какая ужасная ересь! Но какая при этом человечная. Как хочется верить, что Иисус впрямь был женат на Марии из Магдалы. И она была рыжая. И хорошо пела…

…Ну, вот мы опять в вагоне-ресторане. Что ты там толковал, дружок? Я и не слушала. Что, денег нет? Это не денег нет. Это чего-то другого у тебя нет. Пей водочку, пока печень не шалит. Красотищу на ночь запирают в музеях, там холодно и мертво. Здесь тепло, уютно и безобразно. Бог должен быть добрым и смешным. Как мы. Как та, на кого мы похожи.

Март 1999

Пугачевы: венценосная семья

Ни один вид человеческих существ не вызывает у меня такой мучительной жалости, как так называемые звезды. Не говорю уже о душераздирающих планетарных мелодрамах, вроде той, в которой, всем миром злорадно навалившись, заставили размножаться Майкла Джексона. Теперь, когда Джексон исправно размножился, ответьте, люди, нам это было нужно? Но даже и самое обыкновенное течение жизни «звезд» достойно сострадания. Их раздражает, если их бурно узнают. Если их не узнают, это их бурно раздражает. Мир никогда не может им угодить. Сто тысяч голосов поют некоему певцу ликующую осанну. Вдруг находится какой-то шнырь проклятый, который пишет – нет, ты не певец, это Карузо певец. Всё – депрессия, страдающие глаза, слова о том, как нам надо беречь друг друга вообще и больших художников в частности.

Однажды я прочла интервью с Владом Сташевским, которого спросили, как он реагирует на критику. Он отвечал, что коли его критикуют мужчины – то это из зависти, а коли женщины – то из досады, почему он ей недоступен. Для идеи, что могут найтись люди, Влада Сташевского органически не желающие, в этом поврежденном «звездном» сознании места не было. Время от времени они объявляют публике о своем желании уйти «навсегда-навсегда». Видимо, ожидая, что их будут слезно упрашивать этого не делать «никогда-никогда». Однако в нашей стране, где люди выдержали 1000-процентную инфляцию и потеряли способность на что-либо реагировать, кроме зарплаты, подобные комические истерики мало кого впечатляют. Не хочешь петь? – посиди дома, отдохни. Я не знаю, о чем теперь петь! – что так волноваться-то! Не знаешь – не пой. Но святая вера в значительность каждого своего движения и убежденность в своем избранничестве придает большинству наших поп-звезд тяжеловесную повадку мятежных гениев, навроде Рихарда Вагнера. Они до сих пор пытаются укутать свой бизнес в дряхлые романтические лохмотья светозарной сверхзадачи.

Я согласна, что Алла Пугачева на конкурсе «Евровидение-97» пела выразительно. Но ее «Примадонна» и эмоционально, и идеологически была наивным рудиментом архаического романтизма.

Одинокая, непонятая, обретающаяся где-то на неведомых высотах, она с тяжким героизмом, раненой душой исполняет «страшную и смешную роль – быть звездой». Слов Европа, конечно, не разобрала, но общее эмоциональное послание наверняка дошло, и оно-то и было чуждым. Кто сейчас в цивилизованном поп-мире так неистово и самоуверенно напрягается в избранническом мессианском полете? Как-то люди полегче, попроще себя держат.

«Алла Пугачева начинает свой супертур в Алма-Ате не случайно. Именно здесь три года назад певица заявила о том, что покидает сцену». Читаю эту информацию, перечитываю и начинаю думать, что передо мной какая-то тайнопись для посвященных, вроде знаменитого «Над всей Испанией безоблачное небо». Может, это сигнал к восстанию русскоязычных масс на территории бывшего СССР? Вообще-то все эти три года у меня было ощущение, что я ни на день не расставалась с родимым образом. Для чего надо описывать сей магический круг и нарушать священную пионерскую клятву именно в той точке пространства, где она была зачем-то произнесена и никем всерьез не воспринята? Урочище Медео, дай ответ! Неужели талантливый неглупый человек Алла Пугачева не понимает странности происходящего? О, тут есть секрет. Несколько лет назад, после загсования в Санкт-Петербурге и венчания в Израиле, Пугачева и Киркоров появились на телевидении, где долго огорчались, что многие, к сожалению, не верят в искренность и истинность их любви, самой-самой настоящей… «И ответил мне меняла кратко: о любви в словах не говорят, о любви вздыхают лишь украдкой, да глаза, как яхонты, горят» (С.Есенин). Если гражданин занимается благотворительностью под телекамеры, он занимается не благотворительностью, а саморекламой. Если индивидуум уверяет миллионы телезрителей в истинности своей любви, он играет в игру. В какую игру играют Алла и Филипп, я, в общем, понимаю.

Когда летом наконец успокоятся расщипанные на экспертизах царские кости, когда выйдет фильм Глеба Панфилова «Романовы: венценосная семья», мы почтительно простимся с нашим прошлым, поскольку обладаем не менее, а может, и более ослепительным настоящим. У нас есть реальная венценосная семья, царица и царь с наследниками, не собирающиеся отрекаться от престола. А и то сказать, никто того и не требует.

Поп-культура заменила собою все: и помазанничество Божие, и аристократию, и элиту, и церковь, и идеологию, не говоря уже о том, что полностью ублаготворило незатейливые потребности масс в искусстве. Пугачева и Киркоров ведут себя с высокой серьезностью венценосцев: принимают парады, где попса выстраивается по церемониалу и протоколу, смиренно исполняя песни «из репертуара Аллы Пугачевой», и еще не всякого до такой чести допускают; они устраивают «Рождественские встречи», мифологически целиком заменяющие и само Рождество, и елку в Кремле; они делают торжественные царские выезды и въезды в гастроли; и вообще любое свое движение в пространстве производят с импозантной плавностью Верховных Главнокомандующих. Они самоотверженно удовлетворяют массовую потребность в феномене Высшей семьи, существующей под жарким и пристальным народным вниманием. Мало того: в короткие сроки они напели кучу песен, все содержание которых укладывается в незабвенное «Люби меня, как я тебя», и создали тем самым идеологический мираж непрерывного семейного согласия – того, что так сильно жаждет никогда этого не умевший народ. Наша венценосная семья отлично знает, что делает, – неутомимые труженики, они живут в совершенном контакте с коллективным бессознательным своего Отечества и поставляют ему эрзацы именно того, что потребно.

Случаются, конечно, и неудовольствия. По одной петербургской легенде, когда Киркоров вскоре после присвоения ему титула «графа» пел в сборном концерте и у него случился казус с фонограммой, наступившую тишину прервал веселый голос со словами: «Граф, у вас встала фанера». Но это на бунт не тянет – так, маленькая непочтительность, и та неизвестно, была ли. Никто не собирается бунтовать, да и ни к чему. Мы все горячо сжились за все эти годы с венценосной семьей и стали ее глубокими родственниками. Мы радуемся каждому килограмму, сброшенному Пугачевой. Мы негодуя читаем заявления каких-то бывших дам Киркорова и с трепетом внимаем страшным слухам о его гомосексуальности. Мы ревниво следим за успехами наследной принцессы Кристины. Мы давно согласились играть в эту игру, и наши снобистские приступы раздражения – лишь извращенная форма нежной страсти. По земле ходят ноги в обуви «Алла». Позови меня с собой, я приду сквозь злые ночи. В небе летает самолет по имени «Алла». Я отправлюсь за тобой, что бы путь мне ни пророчил. Главное, что русские, к счастью, нашли потерянных царя и царицу. Конечно, этот поп-царь и поп-царица, но у нас все «поп» – стало быть, «поп» можно вынести за скобки. Где разбитые мечты обретают снова силу высоты.

Апрель 1998

Испорченная песня

Сенсационная новость: в Санкт-Петербурге НЕ ПОЯВИТСЯ «театр песни Аллы Пугачевой». На берегах Невы НЕ БУДЕТ СОЗДАН новый «культурный комплекс» в устье реки Смоленки.

А что прикажете делать? Газетки занимаются лингвистическим программированием, утверждая, что вышеуказанный бред «появится» и «будет создан», поскольку холуйство у некоторых, видимо, впечаталось в кровь и его никаким ультразвуком уже не выбьешь, – так и я займусь вербальной магией. Стенка на стенку! Никакого театра песни Аллы Пугачевой на берегах Невы НЕ БУДЕТ НИКОГДА. Даже если этот опозоренный, униженный, изгрызенный корыстными крысами город потеряет последние крохи достоинства – никто не посмеет тронуть священные берега Смоленки, на которых расположены три кладбища и которые в полном смысле этого слова являются «другими берегами». Иначе проклятие всего рода – из века в век.

Конечно, Алле Пугачевой невдомек, в каком месте она намеревается соорудить свой «театр», – и потому, что в речах певицы никогда не было заметно никаких следов знакомства с культурой (хоть бы для приличия кого-нибудь, кроме себя, процитировала!), и потому, что она для Петербурга чужой человек. Города знать не знает, ни с кем здесь толком не знакома, бывает редко, и единственное славное деяние, которым она тут отметилась, – это знаменитая история восьмидесятых с неприличным поведением звезды в гостинице. Когда Пугачева так жутко обхамила бедную администраторшу, что та всю жизнь вздрагивала, заслышав прославленный голос.

Самое удивительное, что певица всерьез считает себя правой даже в этой постыдной истории. АБП ведь всегда права. Вряд ли мысль о сдержанности, следовании правилам, корректности, умении считаться с другими людьми когда-нибудь приходила в эту распущенную голову. Вот и результат: перестав петь, собираемся в поход на завоевание «театра песни». Известно же, если режиссер разучился ставить спектакли, ему срочно нужно строить «новые сцены», переставшему писать качественные книги – самое время рассуждать о «литературном процессе» на ТВ, а если утрачен голос – возводи «центр песни».

Разумеется, Пугачева отправляется туда, где, по ее понятиям, сидит на воеводстве родственное создание. «Продвинутый губернатор» – как выразилась звезда. Надо заметить, АБП, почтенная по возрасту дама (г. р. 1949), почему-то разговаривает исключительно на уличном, полумолодежном жаргоне и нисколько не затрудняется, например, сказать в эфире: «Меня на этой исповеди так колбасило, так колбасило!» (НТВ, программа «Главный герой», 13 апреля 2008). Да-а. Интересный такой «культурный» центр намечается… А Валентина Ивановна у нас «стойкий оловянный солдатик» – положение ее губернаторское. Валентина Ивановна славится умением мило распутывать сложные вопросы и так их заговаривать, оглаживать и рассовывать по углам, что вроде бы их становится и не видно. Подписали «протокол о намерениях» и расстались. А там – мало ли что. Сами знаете. «Протокол о намерениях» никакой юридической силы не имеет, равно как и ритуальные слова о том, что – да, да, нужен, очень нужен нам театр песни, всей душой, как я рада, ваша навеки, приходите завтра.

Так что для Питера опасность еще невелика – конечно, властям хотелось бы оттянуть общественный гнев от треклятой башни Газпрома в сторону театра Пенсии, то есть простите, Песни Аллы Пугачевой. Но у нас хватит на всех, не беспокойтесь! А вот судьба АБП нынче невесела. И никто тут, кроме нее самой, не виноват.

С нелегким сердцем пишу я эти строки. Певицу Аллу Пугачеву, человека необычного, могучего, чрезвычайно одаренного, я любила всегда – покуда она пела. Но ничто не вечно под луной, наступает другое время, и невозможно вести себя в шестьдесят лет так, будто тебе тридцать. Нет, женщины, я вашему сумасшествию, вашей распущенности и жажде бесконечных удовольствий потакать не буду – невозможно! По хорошему русскому выражению – погуляла, матушка, пора и честь знать. Есть много полноценных занятий для способного человека, для человека с сердцем, с душой (а это всегда проглядывает в АБП сквозь вульгарный кич, сквозь браваду, сквозь замашки «крестной мамы»). Пора бы открывать не «театры песни» для безголосых родственников и друзей (если только вообще имеется в виду театр песни и это не рядовая коммерческая афера для прикрытия совсем иных целей), а больницы и часовни. Нужно бы поддерживать гибнущие молодые таланты в провинции, учреждать премии для действительно нуждающихся. Можно писать книги, пробовать себя в других каких-то жанрах, это хорошо и правильно для творческого человека.

Но Алла Пугачева маниакально зациклена на самой себе. Открыто радио «Алла» – и звучит там Алла, и говорят там об Алле. В любом интервью певица будет говорить о себе, и только о себе. Она человек далеко не бедный, в ее жизни сбылось и осуществилось все, но, как многие деятели искусств, начинавшие в 60-70-е, она считает, что советская власть недодала ей денег, что Родина задолжала ей по-большому, что у нее есть только жалкий четырехэтажный дом на Истре, а не замок в Лондоне, что ее обошли, ее обделили и что поэтому она имеет право требовать от Родины еще, еще, всего, побольше всего! Прямо-таки как Универсальный Потребитель из повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу». «Дай, дай, дай!» – вот главная песня всех этих пожилых акул, которые когда-то были талантливы, умны, смелы, а превратились в чудовищ с вечно разинутыми пастями. Когда же вы уйметесь-то, мастера искусств? Есть же рядом с вами люди, ваши современники, ничуть не менее вас талантливые, а то и более, которые не превратились в прорву, которые не жалуются на советскую власть, не обижаются на судьбу – а спокойно по мере сил работают. (Посмотрите на Алису Фрейндлих!)

«Эх, испортил песню, дурак», – говорят у Горького в пьесе «На дне».

Вот и я скажу про Аллу Пугачеву – эх, испортила песню…!

2008

Письмо Татьяны человечеству

Итак, она звалась Татьяна… Она сидит в своей вечной девичьей спаленке и пишет бессмертное письмо – с тех пор и повелось, что почти все известные нам пишущие Татьяны пишут довольно хорошо. Так им повелело солнце русской поэзии, почему-то избравшее именно это имя для своего милого идеала. Среди знакомых поэта Татьян нет. Весьма негусто их в литературе – называть свою героиню Татьяной вслед за Пушкиным было неприлично. Тот, что называется, «вытоптал» имя. В обширнейшем списке героинь А.Н. Островского только одна Татьяна – Татьяна Краснова, жена «русского Отелло» Льва Краснова («Грех да беда на кого не живет»). Перед войной появилась «Таня» А. Арбузова, где героиня тоже представляет собой «милый идеал», и, видимо, вместе с магией игры Марии Бабановой она породила некоторую моду на Тань. Но совсем уже массовая Татьяна пошла ближе к второй половине XX века. Как правило, Татьяны – женщины душевно здоровые, положительные, крепкие и нацеленные на жизнеустройство. При одном взгляде на актрису и мемуаристку Татьяну Окуневскую или писательницу Татьяну Толстую всех Татьян должна смущать приятная мыслишка о некоей благосклонности Промысла к священному упрямству носительниц мифологического имени. Эта благосклонность Промысла не имеет ничего общего с тем легкомысленным попустительством, каким пользуются часто Елены, или с равнодушием, на которое почему-то обречены Ольги. Тут, скорее, вынужденная суровость, обреченность на свою долю, которую придется обязательно протащить на себе до конца, но суровость, постоянно посылающая испытуемой разные силы и подкрепления. Назвали Татьяной – полезай в длинный роман с судьбой. Быть Татьяной – это своего рода долговое обязательство, присяга на верность своему Сюжету.

И вот сонм пишущих Татьян пополнился недавно новой и славной героиней. Я ее искренне полюбила и горюю о неполной разделенности – обществом – моей любви. Речь о Татьяне Егоровой, авторе книги «Андрей Миронов и я».

Татьяна Егорова была актрисой Театра сатиры и любовницей Миронова, в чем не возникает ни малейших сомнений, и была она – замечательной любовницей, с чем ее можно только поздравить. Классической любовницей, я бы сказала! А классическая любовница всегда ценит любовь выше простого жизнесохранения. Классическая любовница появляется в жизни мужчины для того, чтобы все содержание его жизни взвесить на весах и найти довольно легким. В сравнении с тем, что может дать она. Это посланница древних, вечно смеющихся богов, которая по самой по природе своей непочтительна к социуму. Древним богам смешны наши дела, наш важный вид, наши рассуждения, наши представления о должном и нужном. Для них это – жалкая самодеятельность кукол, зачем-то оборвавших веревочки, соединявшие их с кукловодом. Им, древним богам, нужны настоящие артисты, играющие вдохновенно настоящие драмы по их сценариям. И Татьяна Егорова в такой драме сыграла.

Слушайте, но это же потрясающий текст… Сбережен, сохранен во всей своей первозданности, законсервирован как уникальный артефакт – классический роман шестидесятых годов. С настоящим мужчиной и настоящей – о, какой настоящей! она помнит спустя сорок лет, во что была одета! – женщиной. С поездками в Прибалтику, поисками смысла жизни, войной с КГБ, драками, танцами, изменами и таким глубоким по нынешним временам ретро, как аборт от любимого. С какой стати эта книга, этот цветок душистых прерий, эта романтическая сага о двух гордых, наивных, самолюбивых и прелестных детях своего времени, артистично мучавших друг друга, объявлена скандальной и желтобульварной? Понятно, что Москва театральная испугалась откровенности, с какой Татьяна Егорова живописала быт своего родимого Театра сатиры. Делать-то у нас можно все – а вот писать об этом, оказывается, нельзя. То есть можно, только люди обижаются. Зачем, говорят, к чему, говорят. Да, в маразме у нас режиссер лет сорок, да, артистки роли получают через известное место, ну так что теперь – Госпремию не получать и славные юбилеи не справлять? Пошли разные глухие шипения о неприличности книги. Положим, каждый, кто хоть немного в курсе дела того кошмара, того последнего подарка Софьи Власьевны, что называется «советским стационарным театром», знает, что Егоровой ведом один-единственный маленький кусочек ада, о котором она написала в меру сил, честно и по-женски, то есть наслаждаясь красноречием собственного злословия. И что правда еще более ужасна. И что, если собрать все слезы и все унижения, порожденные советским стационарным театром в массе своей, Москва уйдет на дно вместе с Питером. И что нет в егоровской книге, в общем-то, никакой клеветы. И смысл сочинения нашей Татьяны не в этом, а в рельефно и тщательно воссозданных образах – Андрея Миронова и мамы его Марии Мироновой. И в ее к ним любви.

Они там, в ее книге, живые и любимые – пусть и написанные то мелодраматической акварелью, то с простодушием лубка. Андрей Миронов, в литературном изложении Татьяны Егоровой, чудесен. За свою недолгую жизнь в искусстве Миронов играл разнообразные вариации отношений с женщинами – от глубокой тайной любви до легкокрылого флирта, – и он знал, об чем играл, это и так живо чувствовалось, а уж из книжки егоровской правда встает во весь рост. Да уж, знал, знал артист Андрей Миронов о свойствах страсти, съел он в лирических скитаниях не один фунт изюма и стоптал не одну пару башмаков. И напрасно орденоносные ремесленники считают, что надо лишь взять орденоносного оператора, красивые костюмчики, ловкий сценарий, хорошенькие мордашки – и вот тебе получится народное кино «про любоффь». Ничего не получится, если ваши герои при слове «любовь» лезут в толковый словарь, где читают, чего они должны сегодня изображать. Ничего не получится, если ваши герои никогда пальцем не пошевелили для другого человека и микрон души ни на кого не потратили.

Наблюдательная, памятливая и бойкая на язык Татьяна Егорова написала горькую историю ослепительно талантливой растраты. Воистину обаятельнейший русский артист второй половины двадцатого столетия себя не щадил. Он бросился в жизнь и в женщин, как в море, смело и элегантно барахтался там, пока не утоп. Феномен «мужчины для женщин» (а к числу женщин присовокупляем и Родину-мать, и «сестру мою – жизнь») всегда носит героический характер, но на фоне послевоенного оскудения генофонда он героичен вдвойне. Лучшие явления подобного феномена (Тарковский, Шпаликов, Высоцкий, Шукшин, Миронов) горели ярко и сгорели быстро. Тот же Миронов имел сложные отношения с различными женщинами – с мамой, двумя женами, любимой любовницей Егоровой, другими любовницами, подружками и т. д. Любопытно, что все они живы, даже мама пережила сына на десять лет. Когда он умер – исчез вечный источник тревог, беспокойств и неудовольствий. Женщины испили – каждая – свою чашу, чашечку или рюмочку любовной драмы – и отправились спокойно доживать оставшуюся жизнь.

Когда я дочитала книгу Егоровой, то подумала еще резче: «Ясно: закопали Андрюшу – и успокоились». Никто вроде бы не хотел такого исхода – все его любили, обожали и желали владеть им вечно и безраздельно. Но не выдержал индивидуальный организм Андрея Миронова массового натиска всех этих любовей, обожаний и требований. Был он доверчив, открыт и определен на растрату. И все до донышка потратил. Не умел иначе.

И можно было бы опечалиться по этому поводу, если бы не господствующий нынче иной, принципиально отличный от мироновского, феномен – феномен «мужчины для себя». Наверное, Андрей Кончаловский воплощает сей феномен в его крайней, наиболее отталкивающей форме. Нет, ни одна женщина не закопает Кончаловского, чтоб написать об том мемуары. Напротив, он уже всех описал, пронумеровал и поместил в гербарий. Нет и следа растраты – и потому, что тратить особенно нечего, душевный слой в Кончаловском, и так не слишком внятный, в американской школе выживания вовсе сошел на нет; и потому, что здоровое интеллектуальное животное, каким является известный кинорежиссер, способно на процесс поглощения, переваривания и дефекации – людей, информации, текстов, идей, времени, событий – на трату оно не способно.

Мне, конечно, куда больше нравятся безумцы, влюбленные, мечтатели и растратчики. Да они и всем нравятся. После смерти их обожают даже сильнее, чем при жизни. Горе в том, что наши гениальные метеоры, после краткой вспышки ослепительного и жаркого горения, покидают нас. И осиротевшее поле культуры достается тем, другим, варанам и удавам мужского рода, которые запрограммированы на долгую-долгую жизнь, полную неспешного переваривания поглощенных калорий. Не одно поколение горящих безумцев уже улеглось в могилу под лучезарной улыбкой Сергея Владимировича Михалкова. И не одно уляжется под не менее, а еще более лучезарной улыбкой Андрея Сергеевича Кончаловского. И что-то хотелось бы поменять в этой фатальной программе, хотя бы в мечтах. Мечтать никто запретить нам не может.

Конечно, вараны и удавы безнадежны, их не перевоспитаешь. Беречь надо растратчиков, безумцев, горящих летчиков, как-то прививая им толечку здорового эгоцентризма в целях самосохранения, но только чуточку, капелюшечку, не в михалковских космических размерах. Здесь должны были бы – в наших мечтах – усовеститься и женщины, и не хватать остатки мужественности нашей культуры в личных корыстных целях, а прививать им, я имею в виду остатки, правильные навыки жизни и уговаривать их жить дольше, не бросать нас на съедение хладнокровным варанам.

Вот Татьяна Егорова, всем хорошая женщина – чувствительная, бескорыстная, с поэтическими порывами, жаждой прекрасного, острая, взбалмошная и вдобавок из себя привлекательная, – но если бы ей быть хоть немножко меньше женщиной, из нее получился бы неплохой человек. Хоть немножко поменьше ненавидеть всех остальных женщин! Хоть чуть-чуть отвлечься от оценки мужчин соответственно своим потенциальным желаниям! Хотя бы иногда видеть в любимом человеке не возможный объект безраздельного владения, а образ и подобие Божье, над которым ведь никто не властен! Может быть, узор судьбы Егоровой и Миронова сложился бы иначе, более гармонично и счастливо. Конечно, тогда не появилось бы книги «Андрей Миронов и я» – ну и черт с ней. Не было бы текста книги, был бы текст жизни. Почему жизнь должна доставаться равнодушным и циничным, а не пылким и доверчивым? Я не фаталист. Отцы христианской церкви не зря считали, что судьбу изобрели демоны, дабы лишить человека его единственного богатства – свободной воли. Не было никакого предопределения Андрею Миронову умирать. Была опасность – пропасть, в которую можно упасть или не упасть. Он упал. А любящие и любимые женщины его подтолкнули.

И опустело свято место… Беречь-то, собственно, кого? Где «горящие летчики»? Все последующие актерские «МММ» – Меньшиков, Машков, Маковецкий и примкнувший к ним Е.Миронов, вместе взятые и умноженные на восемь, не могут заполнить вакуума, оставшегося после смерти Андрея Миронова. Вроде бы отличные актеры, куда уж лучше, а не звенит, не горит, не поется, за душу не берет, строить и жить – не помогает. И виновны ли они в том – они, зеркало своего времени? Не думаю. Просто не очень тянет смотреть в это зеркало. Чего-то пустовато там и страшновато. Вроде бы такие все здоровые, спортивные, едят капусту с морепродуктами, задумывают проекты и осваивают бюджеты. Очень хорошо осваивают бюджеты. А ощущение, что попал в театр теней. И не смерть тут будет наказанием, а жизнь…

Татьяна Егорова, в своей дамской коробочке из-под рукоделия, сберегла прелестные кусочки утраченного времени, нити душистых иллюзий, драгоценные осколки любовных драм, сны, мечты, слезы… она любила и была абсолютно счастлива и совершенно несчастна, как и полагается быть на земле влюбленному.

А я сейчас съем соевую котлету с проросшей пшеницей и пойду в спортзал. Мне еще два текста писать. Голова нужна.

Март 2000

Femina sapiena

Трактат о Ренате Литвиновой

Рассуждение первое. О ранней славе и ранней смерти

Впервые я узнала о Ренате Литвиновой из статьи Д. Горелова (Столица. 1992. № 44). Статья начиналась словами: «Она умрет скоро». Поскольку автор текста описывал далее некий образ, ему, очевидно, драгоценный, фраза эта становилась все более загадочной. «Все женщины половинки, а она целая. Ей ничего не надо». Казалось бы, плачевна именно участь «половинок», вечно ищущих и вечно разочарованных, а этой, единственной на белом свете «целой», которой «ничего не надо», жить бы в свое удовольствие припеваючи. Нет, автор с самого начала заявляет (или заклинает?) о ее скорой смерти.

Поскольку на момент 1992 года мне решительно ничего не было известно о Литвиновой, я запомнила лишь эту удивившую меня странность: никакими излишествами поэтического воображения нельзя было извинить подобное заявление в журналистской статье, посвященной реальному современнику. Раздавать жизнь и смерть позволительно разве что писателям, придумывающим своих героев. Однако первый теплый ветерок грядущей литвиновской славы уже повеял. Перефразируя известный афоризм из рязановского «Зигзага удачи», можно сказать: ранняя слава, конечно, портит человека, но отсутствие славы портит его еще больше. «В согласье с веком жить не так уж мелко. Восторги поколенья – не безделка» (И.В. Гёте); обоюдоострый и эмоционально подвижный контакт с современниками – главное зерно всякой славы – выращивает на почве индивидуального существования образцы общепонятные и общезначимые. И Литвинова, сама по себе живущая, уже принята в общее сознание: любя, презирая, восхищаясь, недоумевая, смеясь, отвергая, но мы этот образ признали и с ним живем.

Рената Литвинова мифологически наследовала, конечно, роль Беллы Ахмадулиной – соединение таланта, красоты, присутствия в свете, бурной личной жизни и ранней славы – с поправкой на времена и индивидуальность. Ахмадулину, кстати, порывались снимать в кино – у Ларисы Шепитько, в частности, были такие идеи – и не случайно: современники жаждали запечатлеть свой идеал осознанной женственности, Feminam sapienam. Зачарованный взгляд, ломкие жесты, удивленная певучая интонация, повадки мнимой беззащитности, даже раскосые татарские глаза – все совпадает; существенная разница не в том, что одна писала и пишет стихи, другая – киносценарии, это можно вынести за скобки под заглавием «Некий дар слова», разница в том, что никто из друзей и приятелей Ахмадулиной никогда – в страшном сне не приснится! – не начал бы свою статью о ней словами «она умрет скоро»…

В этом смысле шестидесятников смело называю молодцами: свою Фемину сапиену они более или менее уберегли; проклятья разочарованной любви и обвинения в связи оной Фемины с нечистой силой доходят до нас уже с того света – я имею в виду, разумеется, дневники Юрия Нагибина, где Ахмадулина фигурирует под красноречивым псевдонимом Гелла. А так дружеская порука была крепка и дожила до наших дней (в виде дружеских премий хотя бы).

Литвинова вроде бы тоже появилась в составе некоей когорты, призванной осуществлять новое кино новой России; когорта, однако, не была объединена ни общим противостоянием, ни общим вместестоянием, не имела ни этических, ни эстетических общих идей: почти что сразу сказка начала сказываться про индивидуальные подвиги. По-настоящему открыла Литвинову Кира Муратова, а не друзья по ВГИКу. На товарищескую солидарность сверстников Литвиновой рассчитывать не приходится: более чем кто бы то ни было из них, она нуждается в «удочерении», в том, чтобы из своего космически-космополитического пространства попасть в лоно традиции, и намечающийся союз с Муратовой и Хамдамовым (он пригласил ее участвовать в совместном проекте) здесь закономерен и понятен.

Странное время нашло не менее странную героиню для своих забав: для кино, которое никто не видит, красивых толстых журналов, которым не о чем писать, фестивалей, где некому давать призы за женские роли, презентаций, где не о чем говорить… Для существования в подобном «городе Зеро» таланта, в общем, не требуется, да он там и есть редкий гость. Блюдя имидж «хорошо сделанной женщины», Литвинова и так была бы видным персонажем московской тусовки; но она не персонаж, а автор – это уже слишком, чересчур! Хороший современник – мертвый современник; а живые вечно путаются под ногами, опровергая сочиненные о них красивые схемы.

«Она будет жить долго», – написала бы я с удовольствием, но истина в том, что она будет жить столько, сколько ей отпущено Провидением.

Рассуждение второе. О действующих лицах

Рената Литвинова пишет сценарии, населенные почти что одними только женщинами, описанными также по-женски. Вот, к примеру, отрывок из сценария «Принципиальный и жалостливый взгляд Али К.», письмо Али к какому-то Мише: «Сейчас я опять бегала на почту и звонила тебе, но там никто не подходил, тогда я поговорила с бабушкой, но это неинтересно. Да, я по тебе очень скучаю и тоскую, что ты там один или делаешь что-то не так, плохо ешь или грустишь и, не дай бог, заболел. А сегодня я не спала полночи, был страшный ветер, а мы живем в просторной хорошей комнате на самом берегу. И, представь себе, по крыше кто-то быстро-быстро пробегал, легко, как черт». Обыкновенное женское дело ожидания любовных писем, тоски и скуки на тему «что ты там один» вдруг, ни с того ни с сего, озвучено легкими шагами бегающего по крыше черта. Естественно, только женщины могут знать, как бегает черт! Смутный, печальный, жалкий мир Али К., созданный бесконечной слабостью, полным неумением что-либо додумать или доделать до конца, таит все-таки свою жалкую прелесть. В нем нет тяжелой материальной пошлости деловитого и самоуверенного мужского мира, все как-то течет, льется, сквозит, неизвестно, что делать, где правда, за что уцепиться в обманчивом неверном свете мира, безразличного к слабым и неделовым. Священник в церкви, перед причастием, злобно шепчет Але К.: «Губы сотри!» – и стирает тыльной стороной руки помаду с ее губ; Судьба в образе старика, гадающего по руке, хладнокровно предсказывает близкую смерть – что чистая сила, что нечистая, все едино. Житейская некрасивость (вспомним Достоевского: «некрасивость убьет») преследует и обволакивает Алю К., будь то равнодушное идолище – мать, убогий Анрик – кавалер, нелепые подруги, неказистость нищей обстановки и скудной одежды. Какой-то тотальный кенозис (философский термин, обозначающий оскудение, истаивание материи). «И какой смысл всего? То есть я его не могу уловить, – говорит уже умирающая Аля. – У меня такая апатия. Но ночью мне стали сниться платья, которые я хотела бы приобрести. То я иду по солнечной улице на тонких высоких каблуках и вся обтянутая красивым черным платьем. То я на каком-то приеме, и у меня в руках бокал с чем-то вкусным, и я в длинном платье до полу, а плечи и спина открыты. И столько вариаций!»

Сочинение про Алю К. датировано 1987 годом. Стало быть, героине Литвиновой снится далекое будущее. Ей снится сама Рената Литвинова. Такая вариация.

Но каким же образом из жалкого некрасивого мира, подвластного кенозису, прорваться в иной, может, и бессмысленный, но соблюдающий хотя бы внешнюю красивость? Тот, где бриллианты – лучшие друзья девушек, а джентльмены предпочитают блондинок. Где злобное шипение церкви в адрес женщины – «губы сотри!» – уже неразличимо и неопасно.

Так, после Али К., мы переводим взгляд на безымянную медсестру из «Увлечений». Надо заметить, типажно Рената здесь – идеальная медсестра, прекрасно передающая стерильную холодную чистоту, равнодушную деловитость, самоуглубленную сосредоточенность многих представительниц данной профессии. Ирония, слегка окрашивающая детали рассказа про бедную Алю К., звучит куда громче. «Здесь, в горах, нашли одного повесившегося мальчика… восемнадцати лет. Говорили, что он умер из-за несчастной любви. А на солнце он не испортился, а, наоборот, сохранился – замумифицировал-ся, долго вися. Ну, потому что пока еще нежирный был… И теперь он у нас – на кафедре патологоанатомии, в шкафу. Так странно видеть такой насмешливый финал любви». Нежирный мальчик (жирные мальчики, конечно, не вешаются от несчастной любви), насмешливо висящий на кафедре патологоанатомии, вырисовывается в речах отрешенной меланхолической красавицы в качестве очередного звена трагикомической гирлянды жутких и тем не менее отчасти комических образов. Рита Готье, в разрезанный живот которой мерзкий патологоанатом бросает окурок, неимоверное количество пистолетов и автоматов, которые приносит мифический «возлюбленный», процарапанная на живой руке линия жизни, человеческие органы в банках и ведрах… Это уже не кенозис, а гран-гиньоль. В смерти, по крайней мере, самый ничтожный человек обретает некоторую выразительность. Нелепица жизни превращается в законченную историю, которую уже можно рассказать до точки. Смысла по-прежнему нет, но есть, по крайней мере, законченность. Недоуменное лицо Литвиновой, помещенное между прохладой морга и горячкой скачек, ни в какую минуту не имеет выражения радости или довольства. Свободы еще нет, героиня ничего не делает, ничем не занята, она только говорит. Свободу и действие женщины Литвиновой обретают в последующих новеллах – «Третий путь» (фильм по ней назывался «Мужские откровения»), «Офелия», «О мужчине». В первой героиня убивает любовника, во второй – мать, в третьей – отца. Все три новеллы имеют не описательно-бытовой, а явно иносказательный характер. К этим убийствам не стоит относиться с тяжеловесной серьезностью. Ирония царит в этих новеллах уже полновластно. Жалкий и смутный мир женской слабости преодолен, и некрасивость перестает убивать. Убивает как раз красота, освобождаясь от мучительных привязанностей. «Когда он спокойно погружается в себя, кажется, что она сейчас крикнет так, что он умрет от разрыва сердца… Она устала, хочет принадлежать самой себе, ОСВОБОДИТЬСЯ (это слово выделено крупными буквами в сценарии. – Т.М.), она уже не чувствует своего Я», – пишет о себе героиня новеллы «Третий путь», уготовившая «ему» смерть. Освободившись от любви, героиня получает как бы в награду красивое античное пространство новеллы «Офелия», где привязанность к мужчине, раз и навсегда уничтоженная, уже не актуальна даже в предположении. «И это что, я должна вынашивать твоего зародыша? – говорит она партнеру. – Но я не хочу вынашивать твоего зародыша в себе… У меня отдельный большой план жизни». Обратившись из человека в орудие рока и ангела смерти, героиня литвиновских сценариев наконец счастлива.

Эта эволюция женского образа невольно напоминает мне судьбу Женщины-Кошки из «Бэтмен возвращается», сыгранную Мишель Пфайффер: когда милая нелепая секретарша, убитая своим боссом, получает от друзей-кошек новую жизнь и обращается в ловкое, хищное, безжалостное существо. Романтическое упоение от разрыва прежних связей с миром, счастье обезумевшего Монте-Кристо и свихнувшейся Жорж Санд процитировано в «Бэтмене» с веселой, игривой лихостью, включающей, правда, некоторую фантастическую мрачность в качестве дополнительной краски. Бунт же литвиновской героини отчего-то был воспринят многими как явление «правды жизни» и вызвал некий укор по вопросу о том, что убивать нехорошо, даже если тебя сильно обидели. А ведь между Женщиной-Кошкой и, скажем, литвиновской Офелией большой разницы нет. Офелия точно такое же фантастическое существо, созданное горячечной женской мечтой об Отмщении: «Аз воздам».

Сумасшедшая Офелия, оказавшаяся в мире, лишенном всякого намека на принца Гамлета, решает отомстить за всех брошенных на земле детей и за себя лично, вместо того чтобы тихо плыть в воде и цветах с улыбкой всепрощения на мертвом лице. Что ж, из адского круга женского несчастья, хорошо и крепко очерченного в творчестве Людмилы Петрушевской, нашелся какой-то выход. Мир становится четким, сюжетным, лишенным мелких деталей, законченным, внятным и довольно-таки эстетически выразительным. Офелия, задумавшая себе «отдельный большой план жизни», переходит из страдательных лиц в действительные.

И что же дальше? – спросим мы не без тревоги. Литвиновские героини обрели, кажется, полную свободу от привязанностей, потеряли почву под ногами и зависли в абсолютной пустоте. Фаине-киллеру из новеллы «Ждать женщину», к примеру, мужчины настолько ненавистны, что ей даже убивать их противно, – она страстно надеется убить, наконец, женщину. И все? И весь «большой план жизни»?

Далее по этому пути, как кажется, идти некуда – только в жанровое кино, мистику и ужасы. Там охотно принимают мистических монстров со всеми перипетиями их перманентной мести человечеству. Туда, туда, где вечно молчат ягнята, а нож для колки льда – лучшее дополнение к сексуальным забавам. Последняя свобода в цепи полного освобождения – это свобода от действительности. Хотя и жаль было бы терять в Литвиновой реалистического писателя, с ее наблюдательностью и способностями к характерологии, но, если ее героини так решительно рвутся к совершенной свободе, обрести ее они смогут в области чистого фантазирования. Может быть, этим новым литвиновским героиням удастся сублимировать реальную тоску женщин 1990-х годов по «фантому свободы», ибо жизнь подавляющему большинству из них принесла лишь тяжести и сложности несколько нового образца. Ежели Рената Литвинова там, в пространстве своего воображения, поубивает всех мешающих нам жить гадов, мы еще, может быть, и повоюем.

Итак, мы слегка пробежались по старинным песенкам о жизни, смерти, любви, воле, женской доле и ловушках рока, немного задумались о цене, которую приходится платить за избавление от душевных мучений, что является, наверное, избавлением от души вообще, заинтересовались вопросом, не пустотой ли оборачивается вожделенная свобода и что делать «действующему лицу», когда оно не знает, что делать.

Рассуждение третье. О личном впечатлении

Надо признаться, по своему мировоззрению я где-то совпадаю с махровым субъективным идеалистом епископом Беркли. Беркли полагал, что истинное существование возможно лишь в восприятии – все существует постольку, поскольку нами воспринято; но наш мир в целом тоже, конечно, существует – поскольку его воспринимает Создатель. Оговариваюсь для того, чтобы пояснить читателю: мое восприятие Литвиновой не есть сама Литвинова, а есть сложная конфигурация между мной, Литвиновой и Создателем. Да и вообще все наши индивидуальности – только маски, с помощью которых Создатель выясняет отношения с самим собой. На естественный возникающий у читателя вопрос: «А не запутался ли Он?» – отвечаю: по-моему, запутался…

Проще всего было бы написать что-нибудь такое: видела я вашу таинственную Ренату Литвинову – хорошая, способная девушка, кушает с большим аппетитом, прекрасно поддерживает разговор и ведет свой корабль уверенной рукой. Тоже какая-то правда в этом была бы, особенно на фоне невыносимых мифотворческих красивостей «новой» журналистики и того печального обстоятельства, что нынче каждый ЖЭК норовит вывести свой список секс-символов.

Но правда-то в том, что, как говорится в одном старом фильме, «Иоганн Себастьян Бах был веселый толстый человек», и хороший аппетит вкупе с умением внятно поддержать разговор нисколько не противоречат настоящей человеческой оригинальности.

А там, где оригинальность, необычность, – там, вестимо, тайна. В оригинальных людях, как бы они ни были расположены к миру, всегда есть некая плотность, упругость экзистенции, они не поддаются хаосу, а преломляют все упрямо на свой, им одним известный лад. Литвинова, очевидно, тверда в симпатиях и антипатиях и ничуть не колеблется в оценках, что отвратительно в глупцах и прелестно в умных. «А потом я ему ужасную вещь сказала, – говорит она, по обыкновению как бы сама удивляясь сказанному. – Я ему сказала: только на фоне полного мужского оскудения могут процветать такие, как ты. Ужасно, да? Но он сам меня довел». Это Литвинова так охарактеризовала известнейшего персонажа московской богемы. Я тихо смеюсь от удовольствия, ибо не нахожу ничего ужасного в данной – абсолютно точной – характеристике. Так вот и во всем: не понравится фильм – уйдет с первых минут, включая фильмы, сделанные по ее сценариям; не по нраву человек – скажет пару слов, негромких и убийственных; а личность ведь и складывается из этого «принимаю – не принимаю». Но это, конечно, самые общие основания человеческой индивидуальности.

Литвинова любопытна к жизни, но не жизнерадостна: тому причиной некая постоянная тревожность. Скажем, в узкой компании речь зашла о драгоценностях, кто что носит. «А вы, Рената, – шутливо спрашивает А.Т., – конечно, „бриллианты – лучшие друзья девушек“?» Действительно, на Ренате оказывается пара колец, и компания с интересом их рассматривает. «Я вот думаю, – серьезно замечает Рената, – если вдруг… на черный день… можно будет продать».

Страшная картина: Рената Литвинова в черный день, кутаясь в драдедамовый платок, пытается продать свои последние бриллиантовые кольца… Но это мы сейчас вправе улыбнуться. В беспечности есть своя правота, но есть она и в тревоге. «Какая житейская сладость печали мирской непричастна? Какая же слава стоит на земле непреложно?» – да, собственно, никакая. И самые блистательные существования приходят к черным дням, и никто не защищен от ледяных ветров судьбы – тем более если речь идет о трагикомедии публичного существования. Все может случиться с человеком, да все и случается. «И жизнь вроде бы неистребима, – заканчивает рассказ „Смотровая площадка“ Людмила Петрушевская, – но истребима, истребима, вот в чем дело». Истребимо, беззащитно все – талант, любовь, вера, надежда, слава, жизнь, – и тревога за собственную судьбу как-то сливается в Литвиновой с этой, мировой, что ли, тревожностью. «Ржавеет золото и истлевает сталь. Крошится мрамор. К смерти все готово. Всего прочнее на земле – печаль. И долговечней – царственное слово» (А. Ахматова). Литвиновская тревожность и печальность ей к лицу, как и рассказы о тревожных, печальных или просто страшных происшествиях. В них можно верить, можно не верить: лично я думаю, что ко всякому беспричинно и бескорыстно вдумывающемуся в жизнь и смерть страшные происшествия прямо-таки льнут. В свое время я, будучи студенткой Ленинградского театрального института, прилежно изучала теорию драмы, задаваясь следующим беспричинным и бескорыстным вопросом: а может ли жизнь подчиняться – и насколько – законам теории драмы? Всем этим перипетиям, завязкам и кульминациям. Ответ, обретенный мною, был прост: жизнь может идти по законам драмы в том случае, если находится согласный на это герой.

Я, пожалуй, верю, что, когда Литвинова шла на пляж в Одессе, сочиняя историю про Офелию, невинно утонувшую, на пляже в этот день обязательно кто-нибудь тонул. Если наша героиня расположена видеть в жизни художественное произведение – что ж, матушке-жизни ничего не стоит иногда подыгрывать своей смелой дочери. Иногда. И с неизвестной целью.

Она, кажется, никуда и никогда не спешит, не имеет между собой и действительностью защитного слоя «дел», «работы», а потому ввергнута в опасную и пленительную игру с материей жизни, которая в наше время – прошу вспомнить, что я стою на платформе субъективного идеализма, – более чем когда бы то ни было отзывчива на посылы человеческого сознания. Хотя бы потому, что этого сознания количественно стало заметно больше, чем в прошедшие времена. И действительности простой и, так сказать, первозданной мы уже не имеем, а имеем сложносочиненный продукт бесчисленного множества психических и духовных влияний. Потому наша Femina sapiena с такой опаской смотрит на «действительность», вступившую с ней в сложные игровые взаимоотношения. С ней в самом деле могут и должны случаться престранные происшествия, о которых ей лучше не рассказывать тем, кто поверил в строгую непрозрачную, детерминированную причинами и следствиями «реальность». Впрочем, опасности большой нет: в товарно-денежном мире все странности Ренаты Литвиновой лишь хорошая приправа к хорошо продающемуся «товару» – образу эксцентричной, загадочной красавицы «с безуминкой».

«Как хорошо, как холодно! – пропела-прошептала Рената, выходя из ресторана „ТРАМ“ (дело было в октябре). – Но где же снег? Я так люблю снег, зиму, зима в Москве…» – «Вы, Рената, просто Снежная королева». – «Ах, это мой любимый образ». До Снежной королевы, конечно, еще дожить надо, дослужиться, так сказать, из Снегурочки, не растаять невзначай.

По природе Литвинова человек не слишком сильный и, чтобы защитить себя и свой талант, всегда будет обречена на разного рода «маленькие хитрости», поскольку всякую, тем более женскую, оригинальность общество готово употреблять только в гомеопатических дозах. Это не потому, что оно, общество, плохое, – просто, господи боже мой, все заняты своими делами и недосуг вдумываться в чье бы то ни было существование, пусть и сотканное из драгоценной материи. Короче говоря, на дружный вопрос петербургских друзей: «Ну и как Рената?» – я уверенно отвечала: «Понравилась мне Рената».

Рассуждение четвертое. О понятии «художественная личность»

В данном рассуждении я предлагаю, как мне кажется, достаточно новое определение, предназначенное для уловления смыслов, ранее не вполне уловимых.

Для того чтобы сделать творчество своей профессией, человек, разумеется, должен изначально обладать зарядом артистизма. Но наступающая затем «профессиональная деформация личности» приводит зачастую к поглощению личности профессией. Замечательно точно сказал об этом в дневниках Евгений Шварц:

«Лошадь на скачках – прекрасна. И после скачек исчезает из глаз толпы. Я видел много людей, прекрасных в работе своей, но не исчезающих в минуты бездействия. И многие из них, когда просто жили, а не мчались изо всех сил к цели, были в общежитии так же неудобны, как лошади, позови ты их после скачек домой – поужинать, поболтать». Тип профессионалов искусства, живущих, как лошади на скачках, неудобных в общежитии, вполне хорош и плодовит. Свобода самовыражения может быть ими использована лишь в строго очерченных, профессионально определенных формах. Вне этих форм они по-настоящему не живут, а как-то пребывают, готовясь к новым «скачкам».

Другой вид творческих людей, собственно, и есть тот, к которому я прилагаю определение «художественная личность». Художественная личность есть личность, эстетически выразительная во всех личностных проявлениях. Никакими конкретными занятиями эта личность не исчерпывается. Ее жизнь и является «произведением искусства».

Здесь мы имеем, конечно, целую шкалу подобного рода «художественности»: на нижнем полюсе – масса вдохновенных дилетантов и так называемых «неудачников», людей способных, но, как принято говорить, «ничего не сделавших и не добившихся», хотя абсолютно ведь не ясно, строго говоря, чего мы вообще должны добиваться-то. Эти неудачники-дилетанты обычно сильно запечатлеваются в памяти друзей своим энтузиазмом, оригинальностью, бескорыстным способом жизни и т. д. На верхнем полюсе – личности исключительной яркости, мощно облучающие современников. В XX веке были, к примеру, две исключительные «художественные личности» – Анна Ахматова и Фаина Раневская.

Об Ахматовой и Раневской существует огромная литература, но вовсе не искусствоведческая. Мало кто задавался целью анализировать стихи Ахматовой или роли Раневской – отдельно от личностей этих женщин. Последователи чаще всего описывали их самих, стремясь целокупно воскресить их существо, поражавшее современников. С кем дружили, что говорили, где жили, как общались, даже что ели – а Фаина Раневская ведь и тут была оригинальна, и существует, например, целый рассказ о том, как она жарила фисташки.

Разумеется, если бы Ахматова не была великим поэтом, а Раневская великой актрисой, этих воспоминаний тоже не было бы. Однако великих поэтов и великих актеров было в нашем уходящем веке немало – тем не менее никто, пожалуй, не вызвал столь могучего и дружного желания запечатлеть все движения их личностей в общежизненном, а не сугубо творческом пространстве.

Тут у нас назревает вопрос об оригинальности, естественности подобного поведения. Разумеется, ни Ахматова, ни Раневская не ставили себе нарочно и специально такой цели – художественного проживания жизни. В этом их отличие от людей, надевших маску «имиджа» и бесконечно вычисляющих, что этому имиджу соответствует, а что нет. Надо заметить, подделку обнаружить нетрудно, это живо чувствуется. Как бы удачно ни была изобретена маска, беспрерывно в ней жить невозможно, и в зияющие прорехи всегда проглянет спрятанная суть. Органический же, естественно сотворенный образ самого себя ничего не прячет, а только преображает.

«Художественной личностью» нельзя стать вдруг и нарочно. Если какой-нибудь «юноша, обдумывающий житье» решит в одночасье достигнуть эстетической выразительности всех личностных проявлений и с этой целью начнет изобретать их, ничего, кроме смеха, не выйдет. Лучше вообще об этом не думать, а читать книг побольше да общаться с умными людьми…

Вернусь, разворачивая рассуждение, ближе к нашим временам. Никогда не забуду, как в 1987 году на очередном рок-фестивале по Дворцу молодежи ходил Виктор Цой. Звериная грация черной пантеры как-то удивительно соединялась в нем с высоким человеческим достоинством, невесть откуда взявшимся в обыкновенном советском мальчике. Мы даже, помню, посмеялись – дескать, надо за погляд деньги брать… Говорю к тому, что, наверное, можно попытаться буквально изобразить подобную походку, а к чему? Так ходил тот, кто написал песню про звезду по имени Солнце, а другим придется ходить иначе. Всякое конкретное личностное проявление столь крепко связано с самой личностью, что заимствование тут бесполезно.

Правда, заимствование может быть и творческим.

Вот мы вернулись к нашей героине и спрашиваем: образ Ренаты Литвиновой является ли сделанной маской или органично сотворенной личностью? Автор рассуждения склоняется ко второй версии.

Итак, однажды Литвинова решилась на великий шаг: она стала блондинкой. Быть блондинкой – это, в известной мере, выбрать себе судьбу. Как известно, джентльмены предпочитают блондинок. Всякая ставшая блондинкой тем самым извещает джентльменов о том, что ей известно об их предпочтениях и она с ними согласна. Более того, она именно что хочет быть предпочтенной.

Таким образом, Рената Литвинова покидает маленький, но исключительно внятный круг Женщин, Которые Пишут (среди них, как правило, нет блондинок, если не пришло время закрашивать седину) и вступает на цирковую арену, где рычат тигры, не смешно шутят клоуны, а блестящие гимнасты вертят сальто-мортале. Здесь работают блондинки и, казалось бы, можно выбрать свое амплуа.

Лучшим выходом для нее было бы пойти в клоунессы, но она, кажется, колеблется между дрессурой и воздушной акробатикой. Потом, клоуны все-таки рыжие и веселые…

Быть блондинкой есть добровольное превращение в цитату из текста, написанного Дитрих, Монро, Орловой, Ладыниной et tutty quanti. Блондинка, сама себе пишущая текст, – парадокс, оксюморон, какое-то ненужное чудо, вроде говорящей лошади.

Героический шаг Литвиновой был, предполагаю, продиктован обретающейся в ней женской стихией, желающей полного осуществления в слове и деле. Это осуществление в заимствованных, но творчески преображенных формах и привело к литвиновскому парадоксу, ибо полного осуществления женственность сама по себе достигнуть не может, в мире бинарных оппозиций во всяком случае. Я имею в виду метафизическую женственность, а не определенных женщин, которые могут достичь какого угодно жизненного успеха.

Чрезмерная, гипертрофированная женственность, идя логическим путем, вообще по обыкновению превращается в демонизм. Самый простой пример: в любой женской газете, идущей навстречу такому естественному для женщины желанию любви, публикуются рецепты колдовства, ворожбы и т. д. и т. п. А, собственно говоря, почему же нет? Если возможно завлекать с помощью грима и костюма, отчего не зарыть в полночь на перекрестке скелет жабы с левой ногой серого волка? Оно даже и экономней выходит.

В художественной литературе можно сослаться на великолепно изображенный процесс женской демонизации, описанный Т. Манном в романе «Иосиф и его братья», когда царица Мут-эм-энет униженно ползет на крышу с жуткими жертвоприношениями, дабы вымолить у темного божества под именем Госпожа Сука тело прекрасного Иосифа. Великий гуманист Манн сострадает такому горестному падению, но и явно отвращается от него.

Существует и другой вид женского демонизма. Как говорится, «так вонзай же, мой ангел вчерашний, в сердце острый французский каблук» (А. Блок). Тоже ничего хорошего. Полагаю, что мужское оскудение никак не может способствовать женскому процветанию. Полагаю, что всякое слишком яркое женское цветение – явление, расположенное ближе к болезни, чем к здоровью.

В российском публичном цирке 1990-х годов, более всего ценящем неустанную деловитость и показной оптимизм, под дружные крики о гибели культуры появляется странная фигурка на высоких каблуках, говорящая лошадь, пишущая блондинка Литвинова, с охапкой странных же сценариев об убитых женщинах и женщинах-убийцах. Нет, здесь не могло быть расчета. Парадоксальная, цитатная, пародийная женственность Литвиновой органична, поскольку ею создана или, точнее, ею в самой себе опознана и выявлена.

Литвинова эстетически оформила бытующий в жизни отважный женский типаж – это вечно одинокая и вечно при кавалерах полупомешанная провинциальная «королева Марго» в платьях «от портнихи» и с кастрюлькой бигуди на коммунальной кухне; но наша «королева Марго» искупалась в волнах мировой культуры и получила от небес искру настоящего дара: оттого ее судьба в «нашем цирке» захватывающе интересна, а ее личное поведение – эстетически значимо. Femina sapiena, пошедшая в блондинки, может своей судьбой ответить на вопрос, что делать женщине, не желающей ни равенства, ни подчинения, с неудовольствием отворачивающейся от набора слишком пошлых ролей и пытающейся изобрести какую-то одну-единственную верную тропинку на почве, столь зыбкой и неверной, что дальше-то и некуда.

Опыт литвиновского художественного самосознания и художественного перевоплощения имеет определенную ценность, правда, на мой взгляд, ее возможности куда больше и разнообразней уже сделанного.

В ее писательском даре есть ноты забавного юмора, иной раз отчаянно блещущего среди сумрачного текста (сошлюсь на ужасно смешную новеллу «О мужчине»), а артистизм бывает натурально и великолепно комичен. Юмор вообще прекрасно уравновешивает любые демонические соблазны (как действительные, так и воображаемые)…

Рассуждение пятое. О неизвестности

Конечно, рассуждать о неизвестности – занятие повышенного комизма; неизвестность – она и есть неизвестность. Всегда удивлялась людям, которые без запинки и с ходу отвечают на любой вопрос. Я прибегла к методу кругового хождения вокруг избранного объекта, ибо живущее в Ренате Литвиновой недоумение и удивление перед миром мне представляется более важным и ценным, нежели чеканные формулы. Когда человек спрашивает там, где все хором отвечают, у него есть шанс додуматься-достучаться до неявного, потаенного смысла вещей. «Темный лик» литвиновского мира написан неплотно, небезнадежно: есть в нем и паузы, провалы, зоны умолчания, в которых неизвестно что, а потому оставляю читателя рассуждать далее самостоятельно.

Январь 1998

Улетная девушка

О фильме «Небо. Самолет. Девушка»

В Петербурге и Москве состоялась премьера картины «Небо. Самолет. Девушка» – первые тысячи зрителей начинают плакать. На очереди – вся страна.

Вероятному успеху картины немало способствовало, не ведая того, государственное телевидение, которое так перекормило зрителя страданиями юных бандитов и уголовным шансоном, что простая история из частной жизни хороших людей ощущается на вкус как чашка доброго старого чая в приличном обществе после баланды на зоне.

В основе сценария – мотивы знаменитой пьесы Эдварда Радзинского «104 страницы про любовь», которая сорок лет назад тайфуном прошлась по стране, и, говорят, многие актеры влюблялись друг в друга прямо на сцене. Неудивительно: пьесу писал влюбленный драматург, а его муза, Татьяна Доронина, пела и шептала на экране сочиненный Радзинским текст – бедное, но гордое счастье, известное драматургам еще со времен А.Н. Островского (безнадежно любившего актрису Никулину-Косицкую – «Гроза» была написана для нее). Итак, с Дорониной землянам в который раз было явлено чудо женственности – столь же обольстительное, сколь и обреченное.

Нынешнее чудо женственности, Рената Литвинова, обходится без влюбленных драматургов. Пьесу Радзинского она переписала основательно – хотя последовательность событий сохранена (она и он, знакомство, цепь встреч, несовпадений и примирений, гибель героини в финале), диалоги, конечно, чисто ренато-литвиновские, комичные, безумные, трогательные, путаные, где сквозь потоки и ворохи вроде бы случайных, поэтически нелепых, цветастых фраз вдруг сверкают слова удивительной чистоты и точности.

Фильм «Небо. Самолет. Девушка» поставила режиссер-дебютант Вера Сторожева, но, признаться, вычислить из увиденного особенности ее творческой манеры трудно. Три четверти экранного времени заполнены Ренатой Литвиновой, говорящей текст, написанный Ренатой Литвиновой, стало быть, дело нехитрое: мила вам Литвинова – понравится и фильм, не мила – не раздражайте себя понапрасну.

Последний раз мы видели нашу чаровницу в «Трех историях» Киры Муратовой, где она холодно сверкала в роли демонической медсестры Офелии (потом была уморительная автопародия, Альбина в «Границе» Митты, но это все-таки масскульт, не художественный кинематограф). Нынешняя Литвинова сильно очеловечилась и раздемонизировалась. Никакой искусственной красивости, никакого ледяного сияния, никакой модельной самовлюбленности – стюардесса Лара в исполнении Литвиновой выглядит славной, чуть вычурной, несколько странной девушкой с заплаканными глазами и повадкой усталого ангела. Чертовски привлекательная, она давно и привычно несчастлива, и случайно встреченный в баре паренек (Дмитрий Орлов, озвученный Константином Хабенским) для нее что-то вроде соломинки, за которую хватается утопающий. Как говорила чрезвычайно близкая Литвиновой героиня, Бланш Дюбуа из пьесы Теннесси Уильямса «Трамвай „Желание“», «я всегда зависела от доброты первого встречного». Первого встречного зовут Георгий, он хорош собой, добродушен, туповат, ревнив, эмоционально неразвит, помешан на своей работе, короче говоря – мужчина. Любит, как умеет, в отпущенную меру – этой меры хватило бы на спокойную обыкновенную семейную жизнь, но не хватает, чтобы спасти героиню от смерти.

Героев картины окружает пустота – пустое небо, пустые аэровокзалы, «пустые города, пришедшие, увы, в упадок навсегда», и, кажется, длинная тонкая фигурка мечтательной Лары, небесной ласточки в красных сапожках, с трудом удерживается на поверхности недоброй земли. Чувствуя свою обреченность, она просит любви как лекарства от пустоты, от небытия; сиротским задыхающимся голоском поет знаменитую песню о том, что «Звать любовь не надо, явится нежданно»; сама себя морочит, чтобы поверить в счастье, которого нет и быть не может. Черный в белый горошек платок на голове у Лары и скромное золотое колечко с искусственным рубином у нее на пальце (ширпотреб семидесятых) вроде бы подчеркивают преемственность литвиновской героини по отношению к ее советским предшественницам. Но ее «старшие сестры» по кинематографу были куда сильнее укоренены во времени, в быту, в культурном контексте – Литвинова же выглядит Незнакомкой, Неизвестной, Девушкой Ниоткуда, явившейся в пейзаж культуры после больших катастроф. Собственно говоря, мы не знаем, что нам делать с Литвиновой. Вот на что она нам? Ее бы в шелка завернуть и на сцену «Мулен Руж», как Николь Кидман, ей бы буржуазные бриллианты навесить и в хорошей компании какие-нибудь наши «Восемь женщин» снять… размечтались. Смотрите на то, что есть, – на Литвинову бедную, печальную, очеловеченную. Всё равно в ней есть то неистребимое сияние, которое отличает настоящих звезд и преображает их – кстати сказать, часто неправильные – черты лица. Но тут уж не черты лица, а черти лица, ничего не попишешь – держит Литвинова картину властно и бесспорно.

Рядом с литвиновской Незнакомкой, с того света бортпроводницей, существует Знакомка, ее подруга Мышь, в превосходном исполнении Инги Стрелковой-Оболдиной. В этой коренастой, вечно недовольной девушке знакомо всё, и все ее нехитрые душевные движения ясно отражаются в круглых цепких глазах. Взять хотя бы ту милую деталь, что при вынужденной остановке в гостинице Мышь прячет сумку под подушку и ночью вскакивает, дабы пересчитать с трудом накопленную денежку. Живучая, как сорняк, корыстная и завистливая, земная, даже земляная, Мышь на свой лад трогательна – и наивными хитростями, и глупеньким прагматизмом, и нелепой истерической любовью к командиру экипажа (Михаил Ефремов, на удивление, еще не потратил запас природного обаяния). Здесь убедительно сравнены два вида женской несчастливости, поправимый и непоправимый. Мыши еще может повезти, поскольку всё, что она хочет, достижимо и есть на земле. Ларе повезти не может, ибо то, чего хочет она, находится за чертой земного опыта. Не научились еще земляне понимать друг друга без слов и заранее чувствовать, сколько нашим встречам отпущено времени.

В стилистике фильма я нахожу некоторое сходство с ранней картиной Киры Муратовой «Короткие встречи» с той немаловажной разницей, что у Муратовой всегда разработан не только первый план, но и второй, и третий (множество лиц, мелких происшествий, общий шум жизни), а в «Небо. Самолет. Девушка» написан и воплощен только первый план, и главные герои сильно, даже, по-моему, избыточно укрупнены. Но возможно, пустота вместо шума жизни и обилие сверхкрупных планов – специальный художественный прием.

Насколько я могу судить, у фильма есть мораль, и заключается она в том, что если женщина просит своего возлюбленного немедленно приехать – то надо вот именно немедленно приехать, поскольку это может быть не каприз взбалмошной натуры, а отчаянный крик обреченной души. Это правило всегда входило в кодекс чести порядочных людей, входит и сейчас. Остается только найти этих людей.

На премьере в Петербурге зал сначала тихо посмеивался забавностям литвиновских диалогов. Потом примолк. Потом стал подозрительно шлюпать носом. Ближе к концу понадобились платочки и салфетки для стыдливого утирания глаз. И немудрено – фильм так тонко укоряет мужчин и так умно льстит женщинам, что слезная дань неизбежна.

2003

Вальс побежденных

О фильме Киры Муратовой «Настройщик»

В страну, где обожествление денег стало государственной идеологией, где мнимое искусство без колебаний становится на сторону сапога, кулака, человека с ружьем и кошельком, пришло сообщение издалека, «с обочины». С чужой ныне планеты Украина, где в городе Одессе живет абсолютный, чистый художник, укорененный в русской культуре, изумительный кинорежиссер, который всегда был и есть – на стороне побежденных. Там, где обитают старые женщины, нищие учителя, чувствительные милиционеры – словом, «второстепенные люди»; в этом смешном, жалком и прекрасном мире есть смерть, болезни, страдания – но и любовь, взаимопомощь, искренность и честность. Разумеется, я говорю о режиссере по имени Кира Муратова. Ее новый фильм «Настройщик» закрыл фестиваль «Окно в Европу» в Выборге и едет теперь на внеконкурсный показ в Венецию. Это выдающаяся картина, и все любители кино рады, что продюсер Сергей Члиянц взялся за это дело и довел его до победного конца, не испортив замысел режиссера. По темпоритму, по энергии выразительности, по острейшему чувству кино Муратова в этой картине далеко обходит не только тех, кто по возрасту годился бы ей в сыновья, но и своих шаловливых «киновнуков». А уж если вести речь о смыслах и чувствах, о глубине и правдивости актерских работ, то тут и конкуренции нет: так, как в «Настройщике» играют Алла Демидова и Нина Русланова, давненько никто не игрывал.

«Настройщик» – черно-белый, камерный фильм, чье действие происходит вроде бы «здесь и сейчас», если судить по отдельным деталям (предметом вожделения, к примеру, служат доллары), с четким сюжетом и отлично вылепленными характерами (автор сценария – Сергей Четвертков, при участии Евгения Голубенко и Киры Муратовой). Жанр картины я бы определила как трагикомедию нравов, причем границы современности тут разомкнуты – у человеческих нравов «Настройщика» чувствуется сильный привкус вечности, повтора неизменной сути в меняющихся обстоятельствах. У моря, в добротных домах, заполненных ценными знаками прошедшей жизни, живут две пожилые женщины – интеллигентная ухоженная дама с претензиями на аристократизм, Анна Сергеевна (Демидова), и простецкая, разбитная, не изжившая еще женские поползновения Люба (Русланова). Однажды в их однообразном быту появляется симпатичный, любезный и еще молодой человек – Настройщик (в этой роли наконец-то блеснул куда-то пропавший с глаз россиян превосходный комедийный артист Георгий Делиев, руководитель комической труппы «Маски-шоу», земляк Муратовой – одессит). Бывший пианист, перебивающийся случайными заработками, он ютится на чердаке театральных мастерских, да не один, а с роскошной дивой, из прихоти делящей с ним авантюрное существование. То, что дело настройщика – не шутка, мы понимаем, когда из-под неказистого одеяла выпрастывается голова Ренаты Литвиновой. Это сверхъестественное явление честным трудом не прокормишь. И действительно, парочка настроена отнять у Анны Сергеевны ее сбережения, притом Дива, как ангел-терминатор, без колебаний требует убийства, а Настройщик, в силу врожденного артистизма и беззлобности, склоняется к невинному жульничеству.

Обманут, ясное дело, обманут, мы весь фильм знаем, что обманут – беспомощных, доверившихся, наивных, – и обманут творчески, с применением хитроумных фокусов и головоломных трюков. Но история обмана оказывается вместе с тем историей победы – победы побежденных, триумфа униженных, ограбленных и преданных.

Кира Муратова на этот раз гармонично соединила любимую жизнь и любимое кино в едином творческом движении: все второстепенные линии, все детали служат основной теме, музыке горько-радостного проживания жизни. Муратова воскрешает чувствительное пространство итальянского неореализма с его заботами о человеке, выстраивает могучую антитезу этой милой чувствительности (жизнь безжалостна, и глупо надеяться на снисхождение, старые Кабирии подлежат вечному обману), но в итоге, несмотря ни на что, побеждает глупая, наивная «человечность». Если в кадре по сюжету мечется беспомощная, обманутая пожилая женщина, немного надо ума, чтобы надавить на минор и выжать из зрителя слезу. И высмеять такое явление – тоже невелика штука. Муратова же делает так, что становится очевидным – эта женщина, в своей беспомощности и потерянности, хороша и прекрасна. От чистой жизни, от любви, доверчивости, порывов души, бескорыстия – лица людей обретают четкую выразительность, хорошеют. А вот от нечистой может случиться так, как случилось с Настройщиком, потерявшим лицо. Муратова без всякого гнева, с юмором и симпатией разглядывает своего «плохого» героя. Он и сам бедняк, потерянное испорченное дитя, артистический прохвост. Но от дурной своей жизни и беспросветной лжи человек стерся, обезличился, стал никаким. Когда в финале картины женщины пытаются описать следователю внешность преступника, оказывается, что описать-то ее невозможно, да и мы, зрители, понимаем, что не могли бы с уверенностью сказать, какие были у Настройщика нос или глаза, хотя смотрели на это лицо часа полтора…

Муратова не сентиментальна. Судьбу человека, скорее всего, вершат терминаторы вроде сыгранной Литвиновой прекрасной и беспощадной Лины (именно что сыгранной, поскольку это существо ничем не напоминает, скажем, славную Лару из фильма «Небо. Самолет. Девушка», и может, все-таки не отказывать Литвиновой, так уж уверенно, как делают многие, в актерском таланте?). В одной сцене Лина-Литвинова, сидя за обильным столом в летнем ресторане, подзывает из каприза нищенку, женского уродца, и потчует ее всякими яствами, с жадным любопытством разглядывая толстое тело в отрепьях, дебильную физиономию. В поступке, имеющем видимость благотворительности, нет и тени доброты – так забавляется равнодушие. Да способны ли вообще сильные, сильные красотой, деньгами или природной энергией, к состраданию? Вряд ли. А притом и Лина – не чудовище, она на свой лад забавна, как забавно, причудливо и пестро все население картины Муратовой. Люди интересны и живописны, люди по-прежнему стоят внимания художника, но вот что-то в них, конечно, расстроилось, как бывает расстроенным фортепьяно, и если чуткое ухо профессионала всегда отличит фальшивые звуки и неверные тона, то понять в обычной жизни, врет человек или говорит правду, невозможно. А потому способность верить и доверять в этом мире – конечно, чудо. И носительницы чуда, Люба и Анна Сергеевна, с их трогательной настороженностью и мгновенным откликом на возможность понимания, веры и любви – прекрасны. В последней сцене Анна Сергеевна, задыхаясь от пережитого горя, начинает оправдывать обманщика и винить себя – тут, конечно, «пробивает» по-настоящему. Ведь как ни закаляйся умом, душу, если она есть, не проведешь… Стоит ли добавлять, что Демидова и Русланова, ведя свои партии, не издали ни единого фальшивого звука – Кира Муратова известный «настройщик» артистов.

Наполненный юмором, изысканной печалью, остроумными цитатами (и самоцитатами в том числе), фильм Муратовой рассказывает о том, что каждый человек, в сущности, верен только музыке своей внутренней жизни, «каким в колыбельку – таким и в могилку». И если режиссеру больше по душе «вальс побежденных», доверчивость слабости, чистота наивности, тотальная беспомощность души, то сама Муратова, не любящая ни «большого стиля», ни лишнего пафоса, заметила бы, что это вопрос музыкального вкуса.

Год своего юбилея (а она родилась 5 ноября 1934 года) Кира Муратова встречает во всеоружии мастерства. Однако я имею тревоги. Принадлежа российскому кино, она живет в другом государстве. Смогут ли наши власти пренебречь формальностями и достойно отметить заслуги Киры Георгиевны перед отечеством? Подготовлены ли уже соответствующие указы? Изучено ли материальное положение художника на предмет всемерного улучшения? Выйдет ли к юбилею собрание сочинений режиссера? Это не мелочь – как не мелочь тринадцать фильмов Киры Муратовой.

2004

Всё, что им не нужно, – это любовь

О фильме Ренаты Литвиновой «Богиня: как я полюбила»

Фильм Ренаты Литвиновой «Богиня: как я полюбила», где Литвинова выступает как тотальный автор – сценарист, режиссер, актриса, – вышел в широкий прокат. Его увидят посетители кинотеатров более чем тридцати городов страны, и везде Литвинова собирается побывать, раскланяться со своими поклонниками – на Севере и в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке… С авторским кино обычно такого не бывает. Но тут случай уникальный: наша гламурная звезда, любимица фотографов и модельеров, одновременно и своеобразный художник, с туманно-колеблющейся, универсальной одаренностью, не соответствующей никаким узкопрофессиональным рамкам. Ее фильм – обаятельная и бесстрашная попытка лирической дешифровки личного «кода», опыт самопознания. Глупо приставать к нему с обычным, тупо-профессиональным инструментарием критика – перед нами не правило, а исключение.

Действие фильма происходит когда-то – в общем, примерно сейчас или немного раньше, среди обыкновенных людей, на Земле, в России, которая представлена как опустившееся, пагубное пространство с сильно выраженной энтропией. Всё здесь облезлое, потасканное, с трещинами, гнильцой, подвохом, «злыми» и «добрыми» зеркалами, опасными пустотами, легко рождающими быструю смерть. Космическая провинция, так износившая материю жизни, что «тот свет» совсем рядом и несильно отличается от «этого света». Из комически-инфернальной столовой, где среди грязных столов и облупившихся стен, заклеенных обложками «Вога», правит бал пышная Буфетчица, а спиртное и суп можно употребить, только забыв, что у тебя есть реальное тело, нетрудно шагнуть в потусторонний мир, на дорожку меж осыпавшихся елок, усеянную веселыми и жизнерадостными мухоморами. Это еще вопрос, какой из миров здесь – «потусторонний». Мертвые тут выглядят порой куда более вменяемыми и бодрыми, чем живые…

Рассказ о столкновении падшего мира с иной сущностью оформлен как «дневник Фаины», девушки-следователя. Это, конечно, не более чем авторская маска. Фаина – Диана, лунная дева, безгрешное создание чистых стихий, Снегурочка, вызывающая страсть и не ведающая страсти сама. В начале картины, как намек на истинное происхождение героини, возникает ее прекрасная и ужасная Мама в исполнении Светланы Светличной, эталона красоты 60-х годов, – Мама, как положено сонному демоническому искушению, возникает в полной боевой раскраске и роскошном красном платье. (Знатоки творчества Литвиновой опознают платьице без труда – в нем Рената вела рассказ о звездах тоталитарной эпохи в фильме «Нет смерти для меня».) Мама предвещает Доченьке близкую смерть и советует ничего не бояться. Совет излишен – Фаина не знает ни страха, ни любви. Расследование преступлений занимает ее, это эрзац возлюбленной охоты, а истинный кошмар этой опустившейся жизни – быт, испорченный, скудный, лишенный намека на осмысленность и благообразие. Однако на руинах усталого бытия и заношенного быта обитают странно-интересные, заметно больные душой и притом дико страстные люди. Измученный горем до мнимого и страшного спокойствия отец (превосходный Виктор Сухоруков) ищет пропавшую дочь, а ее прячут соседи сверху, преступная пара врачей (Елена Руфанова и Андрей Краско – оба великолепны), мстя отцу за случайно зашибленную собачку. Супруги, статные и выразительные, как античные герои, живут в барокамере абсолютного одиночества и столь же абсолютной взаимной страсти. Похищение девочки задумано ими как наказание отцу за бесчувственность к чужой боли, но не в этом суть, обстоятельного рассказа о произошедшем мы не увидим, а увидим кино-стихотворение об одиночестве, больных страстях, отчуждении, грозной и опасной замкнутости людей, чьи лица неспешно открываются, как бронированные двери, а за ними – ужас личных драм и катастроф.

Богиня попалась. Она влипла в этот мир, он схватил ее грубыми пальцами, и божественная цветная пыльца посыпалась с легких крылышек. Черный ворон вьется над ее светлой головой, упорно носит в подарок гадких рыб. Встревоженная, печальная, с бледными губами, она изменяет даже своему преданному служению красоте, поддавшись напору энтропии. Богиня рассеянно пьет мерзкий алкоголь, устало принимает ухаживания верного друга Коли, роняет в ванну толстые книжки без обложек, даже пытается есть суп, куда-то передвигается на длинных породистых ногах, носит с собою потертый портфель с протоколами. Когда в фильме появляется чокнутый Профессор (Максим Суханов), дивно интересный мужчина с воспаленным взором и явно притягательной внутренней жизнью, возникает слабая надежда на простой человеческий роман между равно привлекательными героями. Тщетны эти надежды. Очи небритого, запущенного и оттого неотразимого красавца не глядят на этот свет. Запершись в квартире с преданной горбатой служанкой (неожиданная Ксения Качалина), он кочует по мирам, встречаясь с любимой умершей женой. А Фаина, отстраненная от дел за должностные оплошности, как раз окончательно выпадает из реальности, в которой ничего не поймешь и ничего не исправишь. Лучше уж уйти туда, где примут без труда, или хотя бы заглянуть – что там? Может, там светлей, интересней, понятней? Мертвецы, оккупировав лесные потусторонние дорожки, бормочут, однако, разное. «Заберите меня отсюда!» «Любовь? Ну, это не мясо, но что-то кровавое…» «А ты будешь плакать, когда я умру?» Всевозможно нарядившись, Фаина ныряет в Зазеркалье, где все твердят о любви, но любви никакой нет, и радости нет, и порядка нет, а есть всё те же несчастные и больные люди, только неживые. Всё, что им не нужно, – это любовь. Если бы настоящий, животворный, золотой свет хлынул в это царство призраков, живых и мертвых, они бы испугались, ослепли, сгорели, растаяли. В конце картины десятки разных людей произносят слово «любовь», напоминая пословицу о том, что, сколько ни тверди «халва», во рту слаще не станет. Этот наивный, горький и душевный финальный аккорд, сопровожденный заунывно-пронзительным плачем певицы Земфиры, удачно завершает очаровательно-угловатое, трагикомическое повествование о разных странностях странной жизни, режиссерский дебют Ренаты Литвиновой. Несмотря на комические заплатки «внутренней рекламы» и множество приятелей в эпизодических ролях, это и не гламурное, и не тусовочное кино. Это, можно сказать, художественный документ, свидетельство того, как оригинальная личность развивается от подражания к самостоятельности, от личных капризов – к общеинтересному. Даже в ситуации распада культуры можно создать и выстрадать себя – опыт разумного эгоцентризма Литвиновой тому подтверждение.

Полнозвучное авторское высказывание в нашем кинематографе редкость. Кино нынче в основном немудреное и герои нехитрые. Мало кто занят внутренней жизнью человека. Пошел, увидел, убил. Деньги взял, девушку трахнул. Но похоже, рядом с огромными, сложными мирами Германа, Сокурова и Муратовой начинает подрастать кино Литвиновой, нарочито женственное, ищущее свои способы композиции, печальное и насмешливое. Где по униженной и опустошенной мужской агрессией и тупостью Земле бродят, в поисках тепла и смысла, женщины. Они не умеют строить в пустыне, у них нет денег, они обязаны быть красивыми и терпеть насилие чужого мира. Они отчаянно боятся старости, нищеты и смерти. Но, как заметил поэт – обэриут Введенский, «кругом, возможно, Бог».

Рената в Земфире

В старейшем петербургском кинотеатре «Аврора» состоялась премьера неигровой картины режиссера Ренаты Литвиновой «Зеленый театр в Земфире» (Зеленый театр – известная концертная площадка Москвы). Это не больше, но и не меньше, как концерт певицы, снятый и смонтированный с любовью и тщательностью. Может быть, впервые мы видим Литвинову, столь самоотверженно думающую не о себе, а о другом творческом человеке.

На стадии замысла фильм назывался «Земфира в Зеленом театре». Но потом название перевернули: не годится принижать кумира каким-то там пространством, это кумир должен своей божественной пяткой всякое пространство попирать. Не Земфира в Зеленом театре, а Зеленый театр в Земфире! Ведь творческая личность, как мы знаем из сочинений классиков романтизма, при хорошем аппетите может поглотить и создать вселенную. Так и поступает худенький зеленоглазый мальчик-девочка Земфира, поглощая исступленные восторги зрителей и творя свой обаятельный мирок.

Структура картины проста: ход концерта, где Земфира поет свои самые популярные песни, два раза прерывается записью интервью. Во время интервью Земфира предстает уже не цветной, а черно-белой, лицо сильно высвечено, ресницы длиннющие, глаза дерзкие сияют, речь свободна и насмешлива. Общий смысл фильма написан крупными буквами на плакате, которым машет во время концерта экзальтированный поклонник: «Земфира – богиня!»

Вот ведь оно как. До сих пор мы думали, что богиня – это Рената Литвинова, тем более что она вроде бы так считала и сама, называя свой режиссерский дебют с собой в главной роли «Богиня: как я полюбила». Оказалось, однако, что самым божественным свойством Литвиновой стала проявленная ею способность увлечься творчеством другого человека. Земфира восхищает Ренату, и Рената воодушевленно оформляет свои чувства в виде фильма. Аналитического в этой картине нет ничего – Литвинова не собирается понимать или познавать такое явление, как Земфира, хотя и задает какие-то вопросы, получая какие-то ответы. Все это малосущественно. Главное другое – выразить впечатление радостного изумления, светлого восторга перед личностью Земфиры, на это время забыв о себе (Литвиновой в фильме нет ни тени).

Литвинова – неплохой режиссер для неигрового кино. У нее нет оригинальных идей, но материалом она распоряжается хорошо, со вкусом, рука тверда в монтаже, композиция изящна и легка (вспомните фильм «Нет смерти для меня» с Мордюковой, Окуневской и другими актрисами прошлого). Фильм про Земфиру она сделала весьма хорошо для картин такого рода, пригласила выдающегося оператора Сергея Мачильского, смонтировала не без изящества. Поклонники Земфиры, скорее всего, будут недовольны, поскольку многие из них, как настоящие религиозные фанатики, считают, будто только им одним известна истина об их богине. Людям же от творения кумиров далеким смотреть интересно.

Одна английская пьеса называется «Входит свободный человек». Вот так можно сказать о выходящей на сцену Земфире. Она никому не подражает, ни на кого не оглядывается. Ее несовершенные песни попадают в душу из-за удивительной интонации, чистой, искренней и бесконечно трогательной. Не обращаешь внимания ни на сильный элемент ахинеи в текстах, ни на однообразие заунывной, повторяющейся музыки – так пронзает острием голоса. И это голос свободного, смелого человека, который умудряется в тоскливом мире подражаний и пародий быть собой и сохранить себя.

Земфира – это такой сказочный «поскребыш» русского рока. Когда отгремели электрические битвы 80-х годов и в боях полегли многие братья-бойцы, младшая сестренка, пацанка, взяла меч и отправилась в путь-дорогу. Уже непонятно, кто дракон и где он, перестали рыскать по дорогам мудрые волки и замолкли вещие птицы – а наша пацанка все идет по лесу и аукает. «Мама! Плохие новости! Герой погибнет в начале повести…» – поет Земфира, воскрешая в памяти Виктора Цоя, своего старшего брата по «черной романтике».

Удивительно, какой сильный и смелый демон обитает в этом угловатом артистическом заморыше, одетом в черную майку и пиджачок, с коротко стриженными перышками на голове. Земфира провела огромный концерт живым голосом, резво прыгая по сцене и даже не запыхавшись и ни на секунду не устав. В ней есть что-то очень печальное, хмурое, какая-то нетающая больная «льдинка» в душе – но именно этот привкус настоящей честной печали и делает Земфиру кумиром честной хмурой молодежи. Действительно, чего веселиться-то? Весьма хороши крупные и сверхкрупные планы зеленых глаз Земфиры – в конце фильма Ренаты Литвиновой понимаешь, что это и в самом деле вопрос, что в ком и кто в чем, Земфира в Зеленом театре или Зеленый театр в Земфире.

Что ж, возможно всякое отношение к этому художественному жесту. Можно, вздохнув о том, что «вред любви очевиден», подивиться тому, как вполне уникальное дарование Литвиновой занимается тем, что может сделать любой грамотный телережиссер. А можно быть до конца правдивым и сказать себе: Эх! Хорошо быть молодым, худым, свободным, любимым и талантливым! Так завидно – даже смотреть противно!

2008

«Необходимый стержень мирозданья…»

Нечто про Алису Фрейндлих и нас, ее зрителей

Необходимый стержень мирозданья – твоя душа.

Твоя насущна плоть.

Твой разум очень трудно расколоть

И нелегко остановить дыханье.

В преддверье крепком заперто страданье,

И можно сердце надвое пороть -

Оно срастется. Даже размолоть -

И то воспрянет. Вот фундамент зданья.

Кари Унксова

Я процитировала по памяти фрагмент стихотворенья, услышанного в 1983 году от друзей, знакомых с поэтом Кари Унксовой, петербуржской чудачкой, писавшей отменные, литые, строгие стихи. Познакомиться не удалось – через год ее сбила машина. Мы-то, идущие издалека, помним 1984 год, данс-макабр взбесившейся безопасности, с арестами, пожарами и внезапными смертями в питерском андеграунде, потому и в «случайность» этой смерти верится плохо. Стихи Кари так и остались в памяти друзей, в перестройку их вроде бы издали за границей, но общим достоянием они так и не стали. Вот такая судьба, одна из многих. «Бесхозяйная Русь, окаянная жисть» (Цветаева). Я говорю сейчас вокруг возникающей темы – терпенья души и упрямства света. Говорю о пафосе, ставшем ругательным словом. Пафос, высокое одушевление, как низко ты пал, сын утренней звезды. А вот люди сидели в ночи, плакали, пили водку, писали стихи – без надежды на что-либо, от прекрасной боли душевного роста, великого сопротивления злу – усилием. Отчего-то все упрямые, бесполезные, прекрасные шевеления душ наших жителей напоминают мне об Алисе Фрейндлих. Символ, что ли, какой-то… Нет, она никогда гонимой не была, а всегда была обожаемой прекрасной актрисой, не в том дело. Просто мальчики-девочки шестидесятых, когда-то видевшие в актрисе свой идеал – дара, женственности, ума, вкуса, музыкальности, юмора, – приходят сейчас на спектакль «Оскар и розовая дама» и видят… Легче сказать, чего они не видят. Они не видят постыдных руин человеческой личности, предавшей свой талант, они не видят позорных выкрутас пошлого актрисничанья, ада «вечной молодости» и гран-кокетства. Алиса Фрейндлих сделала невозможное. Она прошла сквозь время и ничего не потеряла из дара. Значит, это возможно. Значит, человек способен стоять на своем, как Александрийский столп. Нравственный, всеми ощущаемый смысл спектакля, помимо того, о чем рассказывает нам по ходу действия Фрейндлих, – еще и в ней, в ней самой. Смешные зрители хлопают не просто так – светятся лицами, гордятся. Нет, дескать, мы не пропали, не утонули в пошлости, не отравились насовсем печалью и унынием. «Вот у нас что есть». «Она – есть». Она есть. Чистая победа – и притом на своей территории, в пространстве, покинутом почти что четверть века тому назад. Я помню, как уходила из Театра имени Ленсовета Алиса Фрейндлих. Кроме растерянных и опечаленных зрителей, никто особо не скорбел. Наоборот, настроения были самые радужные – дескать, вот теперь заживем! Наконец-то театр перестанет быть театром одной актрисы, наконец-то расцветут все цветы. Рассказывают, как-то Гете спросил у своего секретаря – что, по его мнению, скажут немцы, когда он уйдет в лучший мир? Тот ответил, что немцы, конечно, ужасно огорчатся. «Ничего подобного, – ответил Гете. – Они скажут: „Уф!“» То есть вздохнут с облегчением – закончена несносная тирания великого человека. Вот такое довольно дружное «Уф!» раздалось и после ухода Фрейндлих. Больше не надо было напрягаться, соревноваться, мучиться сопоставлениями и ревностью. Все цветы немедленно расцвели. Вот только упрямый косный зритель все тосковал – не по «всем цветам», а по одному-единственному, по заветному своему аленькому цветочку.

С ленсоветовским пространством у Фрейндлих явный роман. Оно соразмерно актрисе и подчинено ее воле, оно отлично улавливает и транслирует ее излучения и вибрации. Возвращая Фрейндлих ее королевство, нынешний главный режиссер театра Владислав Пази совершил абсолютно грамотную и разумную акцию. Да и пьесу отыскал оригинальную. Вообще-то Э.Э. Шмитт, популярнейший драматург в Европе, умеет делать эффектные вещи для звезд уходящей эпохи. У него есть пьесы для знаменитых актеров, играющих про знаменитых актеров. Но «Оскар и розовая дама», к счастью, не об этом. Я еще в «Двенадцатой ночи» (БДТ, режиссер Г. Тростянецкий), где Фрейндлих играет шута Фесте, заметила, что актрисе интересно существовать в гротескном рисунке, вне пола и возраста, и что ей теперь, скорее всего, скучно было бы возвращаться к вяло-элегическим песням о закатной женственности. В «Оскаре и розовой даме» ей надо заселить одной собой целый мир, быть-играть и за умирающего мальчика, пишущего Богу, и за его старую сиделку, и за его родителей, и за пациентов и врачей больницы, и даже в некоторой степени за Того, Кому мальчик пишет письма. Такие моментальные перевоплощения, конечно, несут соблазн некоторой эстрадности – на сцене только один человек, и чтобы зритель понял, кто из персонажей сейчас говорит, приходится ведь изобретать какую-то краску, характерность. Фрейндлих делает это, но легко-легко, воздушно, нежно, отслеживая и проживая прежде всего – движения души. Такая получается Мировая душа, познающая собственные ограниченные воплощения. Это снимает все возможные неловкости восприятия – Фрейндлих не «играет мальчика», но рассказывает нам о невероятном процессе роста и созревания души в человеке на пороге смерти.

Что-то во мне постоянно сопротивлялось этой пьесе – все-таки взять в герои больного лейкемией ребенка, на мой вкус, означает сильно облегчить себе задачу возбуждения сочувствия в зрителе. Опыт общения с умирающим есть почти у каждого в зале, нажать эту кнопку и вышибить слезу такими средствами нетрудно. Эту пьесу очень возможно играть противно, безвкусно. Может быть даже, никто на современной сцене, кроме Алисы Фрейндлих, с этим бы не справился. Но она… она о существовании на сцене знает всё. Тут, как у известной компании мобильной связи, посекундная тарификация.

С легкостью облаков, чьи отражения в ветреный день бегут по воде, воплощаются в лице актрисы образы людей – хороших, несчастных, отчаявшихся, живущих минутами и часами, ищущих смысл в страшной сказке своей жизни. Как снять излишний пафос, где сделать паузу, когда отвернуться, а когда приблизиться, чем рассмешить, на сколько понизить тон – актриса никогда не презирала профессиональную грамоту, оттого и способна до сих пор делать невероятные вещи. С какого-то момента, когда мы уже приноровились к сюжету и манере рассказа, мы начинаем въявь видеть персонажей. Перед нами Алиса Фрейндлих, в мешковатой серой пижамке и розовом шарфе, со своим знаменитым, наизусть известным лицом – а ты видишь при этом лысого больного мальчика, умного и доброго, проживающего, несмотря ни на что, свою собственную, осмысленную и богатую жизнь. Такие чудеса.

Нет, это не сентиментально – а Фрейндлих и вообще не сентиментальная актриса. Она не любит взывать к жалости и не требует обязательного сочувствия своим героям. Благородная гордость, непременное достоинство и сознающая себя сила вызывают любовь, но не выпрашивают ее, не навязываются. В изображении Фрейндлих история Оскара теряет свойство жестоко-сентиментальной мелодрамы, уснащенной всеми возможными христианскими спекуляциями о необходимости страданий (я вообще-то думаю, что человек имеет право заявлять только о необходимости и правильности собственных страданий, только собственных – а не чужих). Во время спектакля слезы наворачиваются – и стоят в глазах, не льются. Сквозь них яснее видно, и нет чувства, что тебя надули, выжали реакцию. Получается другое – мужественная притча о достоинстве жизни перед неизбежным концом. Это достоинство можно потерять, и трудно осудить человека за такое малодушие, в сущности извинительное. А можно это достоинство обрести, сохранить и умножить – и подобное поведение восхищает. Поскольку в нашей культуре так и не выработано отношение к смерти, и принятое в других временах и странах обязательное мужество для нас редкость, индивидуальный подвиг. Религия? Чем самая прекрасная религия может помочь родителям умирающего в десять лет мальчика, я никогда не пойму, и давайте об этом не будем. Человеку может помочь только другой человек – так рассказывает Фрейндлих, и вот в это я верю. Ей вообще легко и приятно верить, поскольку в самом существе актрисы нет лицемерия. «Чем же и свет стоит? Правдой и совестью только и держится», – улыбнулся царь Берендей в «Снегурочке» Островского в ответ на отчаянные речи девушки Купавы. Есть люди, которые доподлинно знают, что это так и есть. Взаимопомощь и понимание между людьми существуют, среди ненависти, равнодушия, отчуждения, лжи, злобы – всё так, но существуют. Забавный и трогательный дуэт мальчика и старушки, исполненный актрисой, рассказывает о таком понимании – поверх барьеров, вне рамок возраста, пола, опыта, а просто – две души как две птицы поют и любят друг друга…

«Оскар и розовая дама» в Театре Ленсовета – не шедевр, поскольку необходимые эстетические компоненты театрального зрелища (музыка, сценография, мизансценирование, костюм) не пронзены единой волей и не выведены на предельно возможную высоту. Но здесь (а где еще?) можно ознакомиться с предельно возможной в этих условиях высотой искусства актера. Кроме того, у спектакля есть ясный этический смысл.

Живые часто боятся, чуждаются умирающих, а это плохо, это трусость, малодушие и предательство. Розовая дама, которая помогла мальчику прожить на полную катушку оставшиеся ему крохи жизни, своей смелостью и великодушием вернула миру постоянно утрачиваемое им достоинство. Бог, которому писал Оскар, несмотря на три тонны эффектной риторики, остался так же неведом и непостижим, как всегда. А вот человеческому, чисто человеческому, удалось обрести ценность. Непрерывно регистрируя все оттенки душевных движений человека, Фрейндлих собирает в конце действия целое богатство душевной музыки. Все оправдано и необходимо, когда звучит душа…

Это не сентиментально, но это – возвышенно, идеально. Чтобы спеть такую песню о душе, надо ее иметь во всей цельности, чистую, живую, гордую. Сквозь великолепное мастерство Фрейндлих светит неугасимый идеальный свет. Он не жалости требует, не чувствительных слез, не умиления – а преображения. Если жизнь перестанет этот свет впускать и воспринимать – тем хуже для жизни. Если театр утратит чувство идеального – тем хуже для театра. Символическое значение Фрейндлих для Петербурга в том и заключено, что она свидетельствует о реальности идеального, о «необходимом стержне мирозданья», без которого никак, никуда, невозможно, немыслимо, ненужно…

2005

Слава богу, она есть

Разговор с Алисой Фрейндлих

Мы говорили о простых вещах, я смотрела на нее и думала – боже, я знаю, что это невозможно, но как же мне хочется, чтобы она была всегда. Чтобы она выходила на сцену и учила артистов, чтоб ее голос объявлял остановки в метро, а также говорил по телефону, который час… Не знаю, насколько мне удалось передать ее искренность, юмор, безукоризненную интеллигентность, изящество души, полное отсутствие фальши. Она прекрасна. Вы сами это знаете. Но почему, вот интересно, прекрасному никто не подражает? Почему в Петербурге больше нет ничего, на нее похожего? Слава богу, правда, она – есть.

– Алиса Бруновна, вы ведь всю жизнь прожили в Ленинграде-Петербурге, никуда не отлучались?

АФ: Нет, после войны наша семья уезжала на три года в Таллин, куда перевели отчима. Но тоже недалеко. Наверное, ни в каком другом городе жить бы не смогла, организм приспособился, даже по своим родным вирусам – и то скучаю. Всю жизнь в центре – сначала в коммуналке на Мойке (угол с Демидовым переулком), огромная такая была коммуналка, по коридору можно было ездить на велосипеде, потом на улице Рубинштейна. Помню нечеловеческую, кошмарную красоту блокадного Ленинграда, когда зимним утром все было затянуто таким серебристым инеем, как нарисовано…

– Как вы думаете, женщинам и мужчинам талант отпускается поровну или чаще он достается мужчинам?

АФ: Мужчины более свободны, их так не тянет в природное предназначение. Женщины гораздо реже занимаются самореализацией, а талант им достается не реже, нет. Может, даже чаще. Они и с космосом на более короткой, что ли, ноге.

– А существует ли особая «женская логика», как утверждается в известном сериале, где вы играете?

АФ: Как наука, логика одна, но в жизни женские рассуждения часто бывают умножены еще и на интуицию. Получается иногда своеобразно, не сразу понятно. А сериал наш сначала был ничего, а потом стал беглый, с небрежным сценарием, и артистов стали звать по принципу «кто свободен» и «кто меньше гонорара возьмет». С моей чудной бабки стали снимать характерность, отглаживать, а мне хотелось, чтоб Леля получилась живой, смешной. Я видела много забавных интеллигентных старушек, пригодились на нее.

– Наблюдаете за людьми-то?

АФ: Само собой получается, уже так организм натренирован – все в копилку. А иначе мозги черствеют. Возраст… Ох уж этот чертов юбилей! И как я не хотела его справлять! Нет, написали на лбу: «70», и все. И я стала чувствовать свой возраст, слышать свой организм, он начал жаловаться… Везет тем, кто уходит быстро, легко, на взлете, и как это печально – немощь. Я помню, как уходил отец, как уходил Игорь Петрович Владимиров, и думаю, что эти люди заслуживали лучшего.

– А возможно ли у судьбы что-то заслужить? Судя по всему, главные вещи в человеческой жизни никак не заслужить своими прекрасными качествами. Нет связи!

АФ: Но с другой стороны, испытания – это неплохо. Человек получает возможность умудриться душой, в нем повышается сострадательность.

– Так это только у благородных людей!

АФ: А неблагородные люди – они вообще ничего не замечают. У них какая-то антенна восприятия более жесткая и направленная только на себя, вот и все, и всякое испытание они поворачивают себе во благо. Неблагородному начхать на все, он одеяло на себя знай себе подтаскивает. Так на что ему это испытание? Правда, случается иногда удивительное – неблагородный человек в результате испытаний делается благородным.

– А вы много в жизни видели благородных людей?

АФ: Не скажу, чтоб их было много. Но я старалась свое общение сузить до благородных людей. Так что неблагородные отсеивались в силу своего неблагородства. Вокруг меня были люди благородные, и я не могу сказать, чтоб их было достаточно. Их же и вообще меньше, чем неблагородных, ведь неблагородные плодятся как-то более интенсивно, а благородные заняты благородным делом – им некогда плодиться! Ха-ха-ха…

– Были ли у вас в юности кумиры среди актеров?

АФ: Я ходила в кино всю войну. Вышли «Два бойца», и я сорок раз смотрела этот фильм, зарабатывала денежку у мамы всякими работами по дому, полы мыла в нашей коммунальной квартире. Однажды я маму чуть не посадила. Мне надо было узнать, где, в каком кинотеатре идет фильм, и я так тихонечко со стенда, где расклеивали газеты, вырвала кусочек газетки и зацепила чуть-чуть какую-то карикатурку, кажется Кукрыниксов, на Гитлера. Милиционер меня задержал, отобрал портфель, выяснил адрес, и маму вызывали в органы. Вообще, чудом она не села! Тогда я была влюблена в Бориса Андреева – ужасно. Потом я любила трофейное американское кино, всех танцующих и поющих женщин, а после войны зачастила в Мариинский, тогда Кировский, театр. У моей соседки по квартире был абонемент, так я по ее книжечке и забиралась на галерку. Я была увлечена балетом.

– Хотели быть балериной?

АФ: Очень, но я опоздала – когда надо было поступать учиться, это был конец войны, я была тощая и жалкая и припоздала, чтоб этим заниматься. Но ходила в балетный кружок в Таллине.

– После войны и потом, в 60-е годы, на ученье отобрали очень интересных, нестандартных людей, с оригинальной внешностью. Теперь же, мне кажется, тянутся к стандарту. Как быть с внешностью артиста? Какие тут есть границы или можно принимать смелые решения даже людям совсем далеким от канонов привлекательности?

АФ: В чем будет состоять смелость – в том, что мы будем выбирать хорошеньких и длинноногих вне зависимости от того, есть божья искра или нет? Я сейчас, когда переключаю каналы в поисках новостийных программ, попадаю на сериалы и даже не понимаю, кто есть кто. Очень похожие девочки. Но знаете, такой период был и после войны, когда к нам пришли зарубежные киношки. Тоже стали брать похожих на голливудские стереотипы. Но это было недолго, проскочило, как чумка, – и ушло. А потом уже появились всякие индивидуальности.

– Ведь ваша внешность тоже была нестандартная…

АФ: Был момент, один режиссер ленфильмовский попробовал меня на одну роль, и худсовет сказал – нет, ни в коем случае, дайте нам артистку здорового колхозного вида… Да… Этого я уж никак не могла достичь… Меня снимали, конечно, мало – со мной надо было возиться, потому что такая неправильная скульптура лица. Серьезное испытание для оператора. И только когда что-то в театре произошло, что заставило отнестись ко мне посерьезнее, тогда стали возникать предложения в киношку более стабильно.

– А вы расстраивались из-за своей неправильности, хотели что-то менять?

АФ: Да тогда такого и в заводе не было – что-то менять! Просто я внимательно слушала умных гримеров. Один чудный старичок на Одесской студии мне сказал: значит, так, у тебя подбородок круглый, тут темни, тут делай впадинку, высветляй переносицу и проси оператора не снимать тебя в три четверти…

– А в жизни были какие-то хитрости?

АФ: А вот в жизни мне всегда было лень очень уж по этому поводу хлопотать. Единственное – я никогда не позволила себе за всю жизнь отправиться спать, не вымыв лицо до хруста. Потом кремчик хороший, и все. Ну, не знаю, дало это что-нибудь или нет!

– Я видела какие-то страшные цифры, чуть не 75 % женщин недовольны своей внешностью, но ведь это же близко к психозу. Должна быть какая-то золотая середина между природным и…

АФ:… и благоприобретенным, то есть скорее – не на благо приобретенным… Иногда меня огорчало, что я как-то создана природой неправильно. Я там нахваталась, от бабушки – от дедушки – от мамы – от папы понемножку, и ни на кого из них конкретно не похожа. А когда все собирается в кучку с разных сторон – ничего хорошего не получается, это только в кулинарии можно набросать-набросать всего – и получается вкусненько. Многие роли ушли из-за этого. Другое дело – в театре это не так уж важно. Да, хорошо, когда у артиста есть правильная скульптура лица, но в принципе я знаю много красавиц, от природы, имевших хорошо выстроенное и окрашенное природой лицо, которые на сцене не были красавицами! Они были во власти того, что нарисовала природа, а лицо у актера – актрисы должно быть как белый лист, когда можно нарисовать все что угодно.

– Драматург Евгений Шварц говорил, что верный признак таланта – это когда человек резко хорошеет на сцене.

АФ: Конечно, нервно-душевный посыл высвечивает глаза, улыбку, а яркие красавицы на сцене часто бывают рабынями своей красоты.

– Алла Демидова тоже так говорит – у меня, говорит, вообще никакого лица нет, на мне всегда все рисовали.

АФ: Ну да, она светленькая, у ней очень правильное личико, его легко рисовать, но у нее скульптура лица правильная, а у меня неправильная. Но я где-то в какой-то момент жизни поняла, что ничего с этим не поделаешь, и стала искать возможности как-то убирать недостатки с помощью грима и света. Помню, как во время съемок «Служебного романа» оператор Володя Нахабцев, совершенно потрясенный, вдруг прибежал ко мне в гостиницу, принес букет цветов и сказал: я не спал всю ночь, я вчера проявил пленку, и ваше лицо, когда вы узнаёте, что Новосельцев устроил вам каверзу, оно вдруг так высветилось! Я считаю, что это я сработал! А он что сделал? Он открыл ящик письменного стола и поставил туда осветительный прибор. И все недостатки смылись с помощью света.

– Позвольте добавить, что и с помощью вашего внутреннего света, а не только осветительных операторских хитростей… А как вы относитесь к одежде?

АФ: Я никогда не одевалась небрежно, но я никогда и не была этим сильно озабочена. Были моменты: вот хочу что-то модненькое себе сшить, мне так хочется быть «на уровне» – шью, и лежит это себе в шкафу невостребованное. А какая-то любимая шмотка вот запала в душу, и я буду ее носить до полного ее истлевания. Это не небрежность, а вот какие-то свои пристрастия. Раньше, когда была жуткая бедность, я себе шила все сама.

– И когда была жуткая бедность?

АФ: После войны, когда училась в институте. Я шила себе костюмчики на старенькой бабушкиной зингеровской машинке. Сама себе делала украшения, фантазировала, страшно любила рукодельничать. У меня мама была – волшебница рукоделия. Я помню, после войны она сшила мне костюмчик из парашюта, купила на рынке белый парашютный шелк, покрасила, чудный у меня был костюмчик.

– А сейчас не занимаетесь рукоделием?

АФ: Нет, сейчас просто некогда. Разве что когда прихожу к дочке Варе в гости, она вываливает мне ворох детских колготок – на них же все горит! – я штопаю маленькие дырочки, вот и все мое рукоделие.

– Скажите, вы всегда носили короткую стрижку?

АФ: У меня волосы никогда не дорастали длиннее плеча, они такие жиденькие, тоненькие, ломались, и в результате косички получались как два крысиных хвостика. Как только школу закончила, так я эти косички чикнула.

– Но я помню, вы с цветом экспериментировали…

АФ: Очень короткий период. От природы я такая серенькая… или как он называется, этот безотрадный цвет? Пепельный, что ли? Я волосы высветляла. И вот в театре Ленсовета выпускается спектакль, был 1976 год, «Интервью в Буэнос-Айресе». Действие происходит, натурально, в Чили. Мне сделали черный парик, и это был ужас. Парик путался, лез мне в нос, в рот, в глаза, и я тогда от отчаяния окрасилась в темный цвет. А тут Рязанов возьми и пригласи меня в «Служебный роман»! Так я темная в него и вошла. Года два-три побыла и темненькой.

– Менялось ли ваше отношение к деньгам?

АФ: Наличие денег все-таки дает покой и свободу. Я помню нервные состояния. когда денег было очень мало, когда Владимирову покупали пальто в кредит, Варька родилась, мы ковер покупали в кредит, помню это состояние нервозности. Но у меня был замечательный друг, переводчица Полина Мелкова, старше меня она была. У меня вообще друзья все были старше, и я сейчас многих потеряла, мало их стало рядом… Так вот, Полина как переводчица получала неплохие деньги и всегда мне одалживала, была выручалочкой. Потом появились антрепризы, стали платить нормально. Помню, мы поехали со спектаклем «Последний пылкий влюбленный» в Америку, Стржельчик и я, и нам там платили нормальные деньги, 500 долларов за спектакль. Конечно, Саша Абдулов сегодня бы посмеялся громко, но это был 89 год, и это были огромные деньги. Их нельзя было ввозить, мы должны были там все потратить до копеечки. Нам посоветовали купить по компьютеру, и этот компьютер через подставных лиц мы продали, потеряв на этом, конечно, но даже это дало мне возможность купить избушку в Соснове. Единственное, что я знаю про этот компьютер, что это был первый компьютер на Песочной, в нашем онкологическом центре…

– Не было припадков жадности, бывает же такое, многие умом поплыли от денег и в актерской среде?

АФ: Наоборот – появилась возможность что-то для кого-то сделать. Дочка вот меня ругает – мама, почему ты снимаешься за такие маленькие деньги, а мне так стыдно, неловко требовать больше, я знаю, какие деньги платят в театрах.

– Не увлеклись деньгами, не получилось?

АФ: Я радуюсь, что я свободна. Что не нуждаюсь. Что я могу отказаться от плотных гастролей, когда пришлось бы ради денег вкалывать по десять спектаклей подряд.

– Возвращаясь к профессии. Многие опытные актрисы приходят к мысли сыграть что-нибудь из мужского репертуара, «выйти из женского круга»…

АФ: О, мне это всегда очень нравилось. И меня это всегда сопровождало, с самых школьных лет. У нас в школе не было мальчиков, только девочки, к нам в драмкружок приходили иногда мальчики, жаждущие познакомиться с драматическим искусством, но их не хватало. Я играла Леля в «Снегурочке» Островского, я играла Бальзаминова, потом, уже в институте, – Керубино. Меня готовили в травести. И в театре Комиссаржевской были мальчики, а в театре Ленсовета я сыграла взрослого мужчину – Уриэля Акосту в спектакле «Люди и страсти».

– И теперь вы играете мальчика – Оскара в спектакле «Оскар и розовая дама».

АФ: Я все пытаюсь объяснить, что это не совсем мальчик, а это воспоминание старушки-сиделки о мальчике, это такой адаптированный мальчик.

– Вы можете поймать в себе это мироощущение совершенно другого существа, мужского существа?

АФ: Наверное, не нужно искать какое-то специальное мироощущение. Если я занята сутью происходящего, то уже мироощущение само из этого произрастет. В природе ведь как-то сбалансированы гормоны, и важно – на какую кнопку ты нажимаешь. Нажимаешь на кнопку «мужские гормоны» – они тебе услужливо предоставляются, нажимаешь на женскую – женские.

– Как нажимаешь? На какую кнопку?

АФ: Не знаю. Это зависит от существа, которое играешь. Меня дважды пробовали на мужские роли – Рязанов на «Гусарскую балладу» и Козинцев на роль шута в «Короле Лире», и тут и там где-то вытарчивало женское начало. Но это кино.

– Много интересных ролей у мужчин, вот что завидно. АФ: Алла Демидова тоже мечтала Гамлета сыграть, у меня были такие мысли – я их гнала. И мужик-то не всякий дослуживается до Гамлета, не хватало, чтоб бабы лезли за этим же делом! Но правда ваша, мало хороших женских ролей. Вот Темур Нодарович Чхеидзе, впервые нарушив свое правило – никогда ничего не делать специально для актера или актрисы, сказал мне: даю вам право выбрать пьесу, назвать режиссера, но и я при таком щедром посыле не могу пока ничего найти. Все очень заиграно.

– И вообще здоровье важно, а в актерской профессии тем более. У вас были с этим проблемы?

АФ: Во время блокады у меня было крупозное воспаление легких, я чудом выжила. Остались очаги, и в 1960 году они взорвались: туберкулезный процесс. Я два раза лежала в санаториях, в Сосновом бору и в Симеизе. И я вылечилась, меня открепили от диспансера как излечившуюся. А потом я никогда на здоровье не обращала внимание и ни с какими простудами не лежала. Один раз у меня случился плеврит, который привел меня в больницу, но этот плеврит и последующий перелом ноги, когда я была отлучена от жизни на 4 месяца, – все это случилось по воле моего ангела-хранителя.

– Чтобы вы куда-то не пошли и чего-то не наделали?

АФ: Да. Это был 90-й год, когда я должна была поехать на дачу встречать Новый год с моей подругой. Мы попросили соседа затопить дачу, и вдруг у меня с утра высоченная температура, до бреда! Я теряю сознание, меня везут в больницу… А оказалось, именно тогда, когда мы должны были приехать, на дачу эту напала известная банда – ее потом показывали в «Криминальной России». Банда эта не оставляла свидетелей… А ногу я сломала в начале сентября 2000 года накануне гастролей в Америке, которые должны были начаться 9 сентября…

– Стало быть, накануне кошмара 11 сентября?

АФ: Да. Так что ангел-хранитель не бездействует, это факт. И я думаю, что мы называем «ангелом-хранителем» энергию тех, кто ушел из жизни и кто нас любил. Эта энергия как-то преобразуется и помогает.

– Много ли раз в жизни вы были влюблены?

АФ: Сильно любила дважды, а так – конечно, влюблялась, даже влюбляла себя нарочно, особенно в партнеров по сцене, чтоб лучше игралось. С иными было легко, а с другими сложнее, но это не любовь, а влюбление, его можно в себе взрастить. Надо уметь выделить достоинства в человеке, а потом их взрастить, такая химия… Бывало, что влюблялись в меня. Вот здесь возникали порой трудные ситуации, и, чтобы не обидеть человека, приходилось выкручиваться. Немножечко так все время ускользать необидно…

– А мучила ли вас ревность?

АФ: Старалась не проявлять. То ли из гордости, то ли из осторожности… Знаете, я грешна перед Владимировым, но он мне в этом смысле сто очков вперед давал. А я делала вид, что не замечаю, не вижу.

– Каковы ваши отношения с современным искусством? Смотрите?

АФ: Смотрю и что-то стала ворчуньей. Все ворчу и ворчу. Я все-таки 50 лет в профессии – в 2007-м как раз будет ровно полвека на профессиональной сцене, ведь меня приняли в Театр имени Комиссаржевской 23 апреля 1957 года. Да, за 50 лет изменились эстетические нормы, и надо уметь отслеживать время, но есть вечные вещи, которые надо сохранять. Сейчас режиссеры часто страдают «вопрекизмом», ставят спектакли вопреки автору, вопреки актерам, где одно изобретательство формы и никакой жизни духа. Конечно, как говорил Володин, «давайте разрешать друг другу ошибки». Но одно только самоутверждение, «ячество», без вечных ценностей, без того, чтобы тронуть душу, мне неинтересно. Впрочем, театр наш пережил столько «чумок», может, переживет и эту.

– Алиса Бруновна, вы долго живете в России, видели много эпох, как вы думаете, куда оно все… движется? Есть ли смысл в нашем историческом движении?

АФ: Да, движение, движение… Иногда, знаете, полезно и присесть, успокоиться… Я думаю, в мире все зависит от всяческих энергий, от их накопления. Мы накапливаем творческую энергию, потом тратим и разрушаем ее, потом опять накапливаем… Как вдох-выдох, вдох-выдох. Мы сейчас живем на выдохе, но должен же быть либо вдох, либо летальный исход, Ноев ковчег… Царства энергетических потоков – это что-то мистическое вообще, это главное. Разные энергии, их взаимосвязь, накопление, растрата. Я на сцене ощущаю иногда удар энергии. У нас внутри есть такой приемник-передатчик, его можно даже наладить, если сильно, настойчиво погрузиться, сконцентрироваться… Такое мое доморощенное объяснение – ведь хочется все объяснить, а ничего объяснить невозможно…

2006

Леди зимой

Алла Демидова читает Цветаеву в Нью-Йорке… Алла Демидова на гастролях в Греции… Алла Демидова приглашена в Париж… «Когда моя подруга, итальянская герцогиня N, позвала меня в свой замок…» – рассказывает Алла Демидова, и продолжение излишне. Собственно говоря, достаточно уже одного факта дружбы итальянской герцогини с русской актрисой, чтобы настроить слушателя на определенный лад, вовсе не иронический, нет. По отношению к Демидовой ирония уместна, как швабра в руках английской королевы.

Ей это все к лицу – Нью-Йорк, Париж, итальянская герцогиня, интервьюеры, почтительные, как метрдотели, атмосфера всеобщего уважения на заданной ею самой дистанции; все обеспечено долгой и достойной жизнью в искусстве, ничем не омрачено, залито ясным ровным светом постоянной рефлексии – недаром Демидова, наверное, одна из самых пишущих русских артистов. В Петербурге Демидова провела ровно одну неделю, сыграла спектакли «Квартет» (пьеса Хайнера Мюллера по мотивам романа Шодерло де Лакло «Опасные связи») и «Медея» (пьеса того же Мюллера по мотивам трагедии Еврипида), был дан поэтический вечер – «Реквием» – с широкой и вольной композицией от Пушкина до Ахматовой.

Мюллер питерской публике неизвестен, остальные имена вкупе с именем Аллы Демидовой настраивают на высокий лад. Хочется поговорить о своем, интеллигентском. Не зря интеллигенция так давно и так безоговорочно считает Аллу Демидову своей, прикосновенной к священным явлениям духовной жизни общества 1960–1980 годов: Театр на Таганке, Анатолий Эфрос (в его «Вишневом саде» Демидова играла Раневскую), Владимир Высоцкий (многолетний партнер по сцене), Андрей Тарковский (маленький эпизод, но – в «Зеркале»!)… Затем добавились спорный Роман Виктюк («Федру» Марины Цветаевой Демидова играла несколько лет назад, в том числе на гастролях в Петербурге) и совершенно бесспорные русские поэты Золотого и Серебряного веков.

Все, что публика может узнать о жизни Демидовой, звучит строго, сдержанно и ответственно. В ее биографии был только один театр, покинутый, в общем, совсем недавно, ради рискованных поисков «пространства трагедии» совместно с греческим режиссером Теодорасом Терзопулосом; она всегда узнаваема, постоянна в привязанностях и вкусах, не суетится, нарочито привлекая к себе внимание, но и не пропадает надолго, существуя хоть и замкнуто-обособленно, но вместе с нами и в некоторой степени для нас.

Представьте себе, что на одной лестничной площадке с вами живет серьезный, приятный, интеллигентный человек – и он к вам не вхож, и вы к нему не вхожи; вы, может, и двух слов с ним не сказали, но всегда с удовольствием отмечаете, случайно повстречавшись, что он так же подтянут, так же бодр и прям, так же методично выгуливает свою аккуратную собачку, а его портфель так же отягощают толстые книги и журналы, как и всегда. Примерно такое впечатление производит на меня «соседство» (по времени) с Аллой Демидовой.

Совершенно не хотелось бы допускать сегодня в свои рассуждения фатальный русский Плач о Несбывшемся; сейчас – о ком ни возьмись читать – все стон раздается: о, великий Икс и этого не сыграл, и того не сыграл, и то бы мог, да не вышло, не получилось… Конечно, кто спорит, участь артиста нелегка, и разве возможно даже про самых-самых великих сказать, что они сыграли все, что могли? Разве скажешь так про Фаину Раневскую? Олега Борисова? Зиновия Гердта? Андрея Миронова? (Впрочем, перечислять можно десятки имен.) Получилось – не получилось… А что вообще должно получиться из всей нашей жизни? Да мы сами у себя и получаемся, больше ничего.

Алла Демидова, хоть и не сыграла, как мечталось ей, Гамлета, сама у себя вполне получилась. Очертила вокруг себя магический круг, который и заполняет по своему усмотрению, не выходя за его пределы и ничего случайного и ненужного для себя туда не допуская.

Алла Демидова сегодня хочет играть только высокие страсти и высокие страдания. Алла Демидова думает исключительно о трагическом. О трагическом в его чистом, беспримесном виде, о химическом элементе трагического, если можно так выразиться.

Она ищет искомое в этом своем магическом круге, в алхимической лаборатории, с помощью немецкого драматурга-интеллектуала Мюллера и греческого режиссера Терзопулоса; пусть Мюллер и является весьма отдаленным наследником немецкой философии и немецкого интеллектуального романа, так же, как Терзопулос – античной трагедии. Мюллер многословен, Терзопулос статичен; от соединения многословия и статичности, то есть большого количества громоздкого, трудно произносимого текста и фиксированных статуарных поз, восприятие притупляется очень быстро.

Играя Раневскую у Эфроса, Демидова размышляла над тем, каким должно быть самоощущение человека, живущего в Париже на пятом этаже, в мансарде, где «накурено и неуютно». Теперь до таких мелочей ей нет дела, и о ее маркизе Мертей («Квартет») трудно сказать что-нибудь определенное, это «человек без свойств». Кто такая Мертей, кто такой Вальмон (Дмитрий Певцов), что их связывает – желание? ненависть? страсть? развлечение игрой? Или же это символы мужчины и женщины, которые вечно издеваются друг над другом? Но женщин «вообще» и мужчин «вообще» не танцуют даже в балете.

Надо заметить, драматический театр вряд ли когда-нибудь достигнет степени абстракции, что подвластна одной лишь музыке, хотя подобные идеи иногда посещают экспериментаторов. Опыты Демидовой по извлечению абстрактно-трагического отчасти живописны, но не музыкальны: в них нет внутреннего развития.

Основное настроение «Квартета» и «Медеи» задано изначально и не меняется, меняются лишь позы и интонации, формально – разнообразные. Тень виктюковской «Федры» витает в сценических картинах Терзопулоса-Демидовой, но в гениальном бормотании Цветаевой есть истинный жар, а в пластических изысках Виктюка в свое время были и оригинальность, и многосмысленность, здесь же о страстях лишь говорится, а страдания лишь обозначаются.

Как возможно поверить, что демидовская Медея, строгая, разумная, аккуратная, лишенная чего бы то ни было хаотического, с интонациями, кажется, выверенными по секундомеру, зарезала своих детей в безумии ревности? Невозможно, но мы и не должны ей верить, мы должны созерцать, созерцать легкие и холодные тени возвышенного страдания, чьи мотивы на самом деле утаены, спрятаны, и ключ нам не вручен. Стыдливость дисциплинированного, «космического» человека не позволяет актрисе ввергнуться в хаос чистой лирики и рассказать откровенно, что терзает ее героиню, но и мы в таком случае теряемся в догадках: свидетелями чего же нам случилось быть?

И невольно думаешь о том, что трагическое пронизывает жизнь, как кровеносные сосуды плоть, оно просвечивает, угадывается, прощупывается, иногда больно и резко обнажается, но оно неотделимо, неотъемлемо, невычленимо из жизни. Можно расставить на пустой сцене черные фигуры в эффектной мизансцене, и они будут часами говорить о любви и смерти, и трагического в этом не будет ни на грош.

Для русского зрителя «трагедия» по-прежнему обозначает ураган страсти и океан страдания, возвышенные и просветленные могучей и неистовой душой «трагика» – «сам плачет, и мы все рыдаем». Может, мы и не увидим такого никогда, но в трагическое как в отвлеченно-абстрактное, рационально-картезианское тоже поверим вряд ли.

Изысканная аскетичность облика, благородство поведения, сдержанный умный разговор, достоинство внутренней осанки, общее тихое «свечение» – все привлекает в актрисе Демидовой, все свидетельствует, что она есть целый мир, но мир самодостаточный и в себе замкнувшийся, лишь бегло, неполно, отчасти, чуть-чуть проявляющийся в спектаклях. Поэтический вечер Аллы Демидовой, кажется, более вдохновил зрителя, чем ее поиски абстрактно-трагического: актриса все-таки в этот единственный вечер сделала несколько шагов нам навстречу.

Тут уже был не стертый язык Мюллера, а живая плоть русского стиха, тут было на что опереться и чем существовать, и Демидова два с лишним часа удерживала слушателя на определенной высоте бытия.

То, что она говорила между чтением стихов, не всегда казалось удачным, поскольку пришедшая в этот вечер публика слишком хорошо знала рассказываемые актрисой общеизвестные вещи, Петербург не Нью-Йорк, и отличие Серебряного века от Золотого нам вполне и давно внятно, да и вряд ли в зале находился хоть один человек, незнакомый, например, с биографией Марины Цветаевой.

Но общее впечатление от личностного пространства актрисы сложилось светлое и приятное, точно от ясного, холодного и спокойного осеннего дня. Легкая щегольская сухость чтения, свойственная актрисе, избавляла нас от слишком жирного, картинно-эмоционального и большей частью безвкусного, то есть типично актерского «переживания» стиха; впрочем, заключительный «Реквием» Ахматовой она прочла с полной самоотдачей, от волнения даже сбиваясь; иначе поступить было бы странно – вещь эта особенная во всей мировой поэзии, ее и читать, и слушать должно сквозь слезы.

Демидова в своих взаимоотношениях с поэзией – скорее учительница и лектор, не она повинуется стиху – стих повинуется ей, становясь столь же ясным и внятным, сколь ясна и внятна сама актриса. Все чувства подчинены задаче объяснения смысла (отличный педагог получился бы из Демидовой), все ориентиры на месте, все акценты давно расставлены. Мир русской поэзии для Демидовой обжит и продуман, помещен в замкнутый круг обособленного существования и свидетельствует о том, что любая боль – преодолима, а любое страдание – претворено в душу. Так и стихи подбираются, выстраиваются в цепочку, где «"Петь не могу!" – „Это воспой“» Цветаевой перекликается с «"А это вы можете описать?" – И я сказала: „Могу“» Ахматовой, а пушкинское «Куда ж нам плыть?» аукается в интонациях Бродского, с трагическим спокойствием рассуждающего, «и от чего мы больше далеки – от православья или эллинизма» над руинами греческой церкви.

Но спокойствие самой Демидовой, тоже ведь стоящей на руинах некогда любимого театра, не кажется трагическим. В нашем бытовом языке есть забавное выражение, обычно так говорят о деньгах: «Вам хватает на жизнь?» – «Мне хватает на жизнь». Вот и Демидовой «хватает на жизнь» ее собственной верности театру и ее собственного понимания искусства.

В достоинстве, с каким она читает русскую поэзию, «наследуя все это», есть нечто ободряющее и даже возвышающее. Во всяком случае, вернувшись с поэтического концерта Демидовой, я с большим изумлением выслушала от ведущих ТВ-новостей, что главной новостью русской жизни является то, что какой-то Масхадов где-то кем-то избран…

…И кстати, реквием – давний и законный жанр в музыке. Многие великие композиторы пробовали себя в нем. С успехом…

1997

Наша сестрица

Она не как-то там бочком, незаметно, потихоньку проникла в искусство – Татьяна Догилева предъявила себя всю и сразу, с удалью, ширью и размахом, и запомнилась всем с первого предъявления. И в этой очевидности, неоспоримости самого существования актрисы были ее суть, зерно, «точка сборки». Татьяна Догилева и живая, земная, простая, горячая жизнь – конечно, сестры. Ничего общего не имеет актриса с призрачными, лунными красавицами-дивами экрана, которые тоже по-своему хороши, вот только все норовят растаять при свете солнца…

Догилева и сама не растает, и товарищам не даст потечь. Ясно же: тут у нас что-то настоящее, как земля под ногами и морковь на огороде. Что-то яркое, вкусное, полезное. И упрямое: задушит и сорняки, хоть и культурное растение. Сила жизни! Или даже, можно сказать, силища. И – полная искренность, «полная гибель всерьез». Никогда Догилева не спасалась в маленьких дамских уловочках, не щадила себя, принимая все, что сваливалось на голову от жизни, а оттого и самые вредные и хищные ее героини все-таки всегда ужасно простодушны. Что думают, то и лепят, куда хотят, туда и несутся. Яблочки падают недалеко от яблоньки, и в догилевских девчонках и тетках всегда есть что-то от ее личного бесстрашия, жажды быть, прямолинейности, четкости и огромной любви к жизни.

Родное лицо как родная природа – не удачным сочетанием черт манит, не красивыми изгибами и ярким блеском, а западает в душу знакомой, неяркой, но бесконечно притягательной милотой, искренним светом души. В Догилевой опознавали и опознают себя сотни тысяч женщин, она для них своя, родная, дочь трудового народа, и не в имениях и дворцах проводила свое детское лето – а, ясное дело, в пионерлагере. И тем не менее она – оригинальная, ни на кого не похожая артистка и мастерица. В равной мере способная на драму и на комедию, что – редкость вообще-то.

На сцене я впервые увидела Догилеву, когда театр «Ленком» гастролировал в Ленинграде. Шел спектакль Марка Захарова по пьесе Арбузова «Жестокие игры». Догилева выступала в главной роли, играла современную (для той поры, для конца 70-х) девчонку, приехавшую из провинции в столицу. Какая она была! Что-то среднее между солнечным зайчиком и шаровой молнией. Какое-то энергетическое косолапое чудо ходило по сцене, искрилось радостью, смехом, злостью, любовью, слезами, восторгом. Простецкие манеры, грубоватый голос, хохот, который можно передать междометием «Гы-ы-ы!» – удивительным образом это было очаровательно, прелестно в ней. Никакой вульгарности, грязи, пошлятины – живая, дикая, чудесная девчонка явилась на сцену от имени жизни показать всем, до чего она, зараза-жизнь, хороша, несмотря ни на что!

Такой же Догилева предстала и широкому зрителю в кино, начиная со знаменитых «Покровских ворот» Михаила Козакова. Про ее героинь того времени никак не скажешь: она пролепетала, она прошелестела, скорее – она хмыкнула, она крякнула. Но не влюбиться в этих румяных, абсолютно душевно здоровых девчонок было невозможно.

Между тем душевное здоровье Догилевой несколько припозднилось – в кинематографе 50-60-х годов ей с ним было бы попривольнее. Нашла бы она тогда, в том времени, и свой театр – может, «Современник», может, Малый театр. В своем времени она своего родного театра не нашла. Да и роли пошли куда более драматичные, с надрывом, с несчастной любовью. «Про любовь» Догилева играла великолепно, если вспомнить хотя бы ее образы в «Забытой мелодии для флейты» Рязанова и «Афганском изломе» Бортко. И комедии ей давались прекрасно – чего стоит одна лишь «Блондинка за углом»! – только вскоре как-то опошлились и выродились и наши комедии, и «сестра наша жизнь». Догилева прекрасно освоила типаж, который потребовался в грубом площадном кино, – жадную, вороватую тетку, способную на все, если злостный житейский аппетит того потребует. Но Догилева способна решать и не только «арифметические», простые задачи в искусстве. Она умеет делать сложно и красиво. Лучший пример – ее соседка из картины Режиса Варнье «Восток-Запад», просто маленький шедевр. Ведь эта коммунальная гадюка-стукачка тоже человек, женщина, ведь она любит и страдает, она отвратительна, смешна, но вдруг ее становится немного жаль, а как только становится жаль – человеческое убожество и подлость этой твари выплывают во всей красе. Варнье не зря хвалил актрису в своей книге – мастерство ее очевидно. В глаза бросается, можно сказать! Как мне жаль, что Догилева ни разу не встретилась с драматургией А.Н. Островского – какое ей было бы там раздолье. Хотя список сожалений можно было бы продолжить – разве один Островский был бы ей по плечу? А Гоголь, а Володин? Случился один Радзинский, в пьесах которого Догилева, было время, игрывала славно. Впрочем, и крупных кинорежиссеров в биографии актрисы было не так много. Наверное, мешали штампы восприятия – ну, Догилева, это так, про лимиту, про девушек-маляров играть. Неправда! Возможности актрисы далеко не исчерпаны. Ее еще не только не съели, но даже и не откусили как следует.

В Татьяне Догилевой есть что-то от пловчихи Светки из «Покровских ворот», для которой главное – доплыть. Упрямица наша всегда – доплывает, то есть добивается своего, попадает в цель, выигрывает. В тоске по театру поставила спектакль «Лунный свет, медовый месяц» как режиссер – и пьеса Ноэля Кауарда была так себе, и актерский состав менялся не раз, да только спектакль жив десять лет и до сих пор идет. Доплыла! Пошли косяком телевизионные сериалы – Догилева и тут взяла свое, снявшись в довольно успешном фильме «Люба, дети и завод». Конечно, это мыло. Но мыло среднеприличного качества, и к тому же – учтена актерская индивидуальность актрисы. В то, что она – Люба и у нее есть дети и завод, зритель поверит моментально. Попала в десятку! Загромыхали телевизионные ледовые «проекты» – мы видим нашу боевую девчонку на коньках, в лихом кураже танцующую и от волнения плачущую со всей страной. Выиграла! Если не первое место, то пущую славу и сочувствие бабушек и тетушек… Татьяна – это вам не Инесса или Регина какая-нибудь, Татьяна – имя, данное Пушкиным национальной Психее, русской душе. Наша Татьяна – человек роя, строя, долга, общего пульса, общего дыхания. Вот так дышит страна – и она будет дышать вот так. В такт. Факт! Простодушная и бесстрашная, она не задумается так прямо и рассказать, что сделала пластическую операцию, или брякнуть что-либо о своей личной жизни. Она бы, может, и не прочь схитрить – но никак. Нечем!

Пошла мода на ток-шоу ни о чем? И с этим она справится, без труда освоив новые правила игры. Ей ли, умеющей все и еще немножко, не разучить этот собачий вальс. Опять доплыла!

Куда ты, Татьяна, сестрица? Куда плывешь? Не дает ответа – а может, его не расслышать в шуме житейских волн, в криках болельщиков? Мелькают в волнах ловкие руки, поворачивается, согласно правилам, сообразительная, крепкая голова. Татьяна Догилева. Советский Союз. «Трудовые резервы»!

Светлана Врагова: «Театр – это я»

«Театру Модернъ» на Спартаковской площади исполнилось двадцать лет. Это один из отрадных уголков театральной Москвы – с оригинальным репертуаром, своеобразным творческим «лицом», прекрасным актерским коллективом и замечательной руководительницей, народной артисткой России Светланой Враговой.

– Светлана, вы недавно стали лауреатом международной премии «Женщины, меняющие мир». Скажите, женщина, которая меняет мир, открывает театры и так далее, это ведь уже не просто женщина, а женщина плюс что-то еще?

ВРАГОВА: Это женщина плюс идея, которая ею движет, женщина плюс вера, которая в ней есть и – «те, кто любит меня, за мной!», как восклицала Жанна д'Арк. Не просто в уголке что-то тихо делать, а полно выразить свою идею.

– Что вами руководило в 1988 году, когда стояли лихие перестроечные годы, шли революции в театрах и театральные «массы» свергали прежних властителей, а вы создали свой «театр-студию на Спартаковской»?

ВРАГОВА: Если говорить о том, какое было «исходное событие», то это – советская власть, застой, когда ничего нельзя было сказать из того, что накапливалось, был страшнейший интерес к западной культуре, к развитию авангардного театра, протест против атеизма. Мы жили как в тюрьме, мало что зная о мире, а в тюрьме люди живут в сказочном состоянии вынужденной аскезы, и у них от этого даже дар предвидения возникает. И вот разжалась сжатая пружина, и у тех, кто не сдался, не скурвился, не ставил про «да здравствует Ленин» (а таких было немного), возникла потребность высказаться сразу и громко. Потому что нам казалось, что вся эта свобода скоро кончится.

– И вы поставили легендарный спектакль «Дорогая Елена Сергеевна» по пьесе Людмилы Разумовской, об учительнице, над которой издеваются ее ученики. Я так понимаю, это был «неласковый» спектакль?

ВРАГОВА: Это был первый театр жестокости на территории Советского Союза. Там играла Оксана Мысина, потом мы с ней расстались, и наши основоположники, которые и сейчас работают в театре, – Олег Царев, Сергей Пинигин. Пьеса говорила об учителе с большой буквы, об Учителе. И я сказала, что во всем мире такой учитель перестает существовать, его больше не слушают. Уважение и преклонение перед учителем кончилось, а это – хаос, это – апокалипсис. Я угадала настолько, что, когда мы играли этот спектакль в Америке, собрался конгресс учителей, и они кричали, что в Америке назревает что-то страшное, что в государственных школах творится ужас, но еще в учителей не стреляли. А через несколько лет мы увидели, что в Америке стали расстреливать учителей. Там высокая степень эгоцентризма, все себя чувствуют пупами земли, и если учитель стоит на кафедре, а они сидят в классе, они должны испытать того, кто над ними как бы возвышается. Это вот равенство и демократия в плохом смысле, в тупиковом состоянии. И потом, действует их ужасная культура, их боевики бесконечные – реальность становится слепком с боевика. Если я стреляю в учителя, значит, я бог. Наверное, раз в жизни бывает такой пророческий спектакль у режиссера… Но это было не случайно. Когда я училась в школе, у меня был протест против учителей, против моей несвободы и моего унижения, потому что я была не такой, как другие и все десять лет школа была каторгой… Когда мы первый раз сыграли «Дорогую Елену Сергеевну» в разбитом, раздолбанном театре, среди осколков стекла, бетона, к нам пришел еще тот зритель, зритель «Таганки», «Современника», зритель Эфроса, потрясающий, требовательный, умный, воспитанный зритель. Потом мы его теряли, он уезжал, он распадался, но в 88-м году еще был, и мы перед ним держали экзамен. Когда закончился спектакль, я стояла за кулисами и слушала тишину, досчитала до двадцати, подумала, что все, провал, – и вдруг начались овации. После нашего особенного зрителя нам ничего не было страшно, никакая страна, а мы много играли в мире. Долго играли в Америке. Столичная критика наша хвалит сдержанно и такими словами не обзывается, как в Америке. А там начали обзываться: меня назвали гениальным режиссером, актеров – бриллиантами, там так принято, но в этом были и свои минусы.

– Вы оказались во главе театра, во главе коллектива, но это значит, что сами стали в положение учителя. Чем же вы держите свой авторитет, ведь могут свергнуть в любой момент?

ВРАГОВА: Конечно, когда мы вернулись в Москву, все мои бриллиантовые гении решили попробовать меня «на зуб». Но я уже была опытный режиссер, прошла два театра – Театр имени Пушкина и Новый драматический, а в Новом драматическом ученики съели своего основателя и пустились в разгул. Труппа всегда чует запах крови, возможность съесть вождя. И у меня началось – «давайте роли, ставьте на меня»… Тогда я поступила, как Елена Сергеевна в пьесе. Там есть момент, когда она отбрасывает всякую интеллигентность и орет: «Встать! Встать, когда говоришь с учителем!» Я взяла и выгнала почти всю труппу и за месяц набрала новую.

– Стало быть, перефразируя слова французского короля о том, что «государство – это я», вы можете сказать и о себе – «театр – это я»?

ВРАГОВА: «Театр – это я»? Наверное, можно и так сказать. Тирания отвратительна, но, знаете, в демократии есть свои неприятные моменты, черные дыры, куда улетает все лучшее, что есть в государстве. У нас, например, культура чуть не улетела туда совсем, вот и мой театр мог улететь в черную дыру вместе с демократией… На самом деле театр – это актеры. Но я должна приходить в театр и приносить новые идеи. Нет идей – нет руководства. Театр – это идеи, и если я не удивляю актеров и не ставлю перед ними невыполнимые задачи, то театра нет.

– Бывают театры, похожие на музей, а бывают театры-фабрики и театры-мастерские. На что похож «Театр Модернъ»?

ВРАГОВА: Я думаю, это театр нанотехнологий… ха-ха. Вообще-то скорее завод, ведь работа кипит, декорации изготовляются, но это завод художественных промыслов, когда вещь изготовляется в одном экземпляре. Слава богу, теперь никто не заставляет выпускать обязательных 4 премьеры в год.

– Я понимаю, вы слушаете время, ищете какие-то в нем тектонические сдвиги и хотите делать спектакли-события. «Дорогая Елена Сергеевна» знаменовала эпоху социальных сдвигов, резких конфликтов поколений, а потом появился уникальный спектакль «Екатерина Ивановна» по пьесе Леонида Андреева. В пьесе ревнивый муж стреляет в жену, которая на самом деле невинна, и та опускается все ниже и ниже, становится развратницей. Что вас встревожило в этой истории?

ВРАГОВА: Когда мы переименовывали «Театр на Спартаковской» в «Театр Модернъ», мы отходили от политизированности, я потянулась к Серебряному веку, к стилю модерн, к другим авторам. Эту пьесу открыл Немирович-Данченко, она была поставлена в МХТ, в 1911 году, и был жуткий провал. Андреев написал, как стреляли в женщину, а попали в белого, правого ангела, и встал над женщиной черный, левый ангел. И захватил всю ее душу. Любой выстрел в любого человека, даже если не попадает в цель, он ранит. Я потом видела в Финляндии, в национальном музее, такую картину с раненым ангелом. Два мальчика несут нежнейшее существо с перевязанной головкой. И над всем миром встал левый черный ангел. И женщина сходит с ума, ее дух ранен.

– А что такое падшая женщина? Сто лет назад это было понятно, а сейчас «падшие» – по меркам прошлого – дамы могут весело и хвастливо рассказывать о себе в журналах.

ВРАГОВА: А я не верю никаким фасадам и вывескам. Человек – темная бездна. И если говорить о падшей женщине, то это глубоко раненное, несчастное сломанное существо. Они могут краситься, хохотать, выходить замуж за лордов, жить на Рублевке – меня это совсем не касается. Это все наклейки, а я на наклейки не реагирую. Падшая женщина – глубоко несчастный человек, у которого болит душа и который не знает, как ему жить дальше. И которого никто не любит вообще! Вот что самое страшное – никто не любит, а человека обязательно надо любить.

– А как их любить, когда они наглые, когда они хохочут и выступают в ток-шоу и говорят, что так и надо жить?

ВРАГОВА: Да, это жуткий тупик. Я тут почитала, как пишет о себе незаурядная женщина Лолита Милявская, у нее хватает интеллекта на самоанализ. Когда ее беременная мать попала в кювет с мужем, она закричала ему – ненавижу, и Лолита всем кричала потом «ненавижу». Это трагическое мироощущение. И она все время говорит, какая она несчастная и какие мужчины подлые, и не может остановиться. Ей кажется, если она замолчит и не выкрикнет себя, ее затопчут и убьют. Поэтому они все время говорят, кричат – боятся, что их затопчут и убьют.

– Да, трагические бездны раскрываются, но при этом спектакль необычайно красив – красное дерево, кружева и прочее, материальная сторона вся сделана изысканно и любовно. Вы следите специально, чтобы спектакль доставлял чувственное наслаждение?

ВРАГОВА: Обязательно, но это такая особенная жуткая красота. Вот как бы вам объяснить про стиль модерн? Все знают картину Айвазовского «Девятый вал». Этот челнок, эта волна, которая вот-вот накроет несчастных людей. Этот промежуток, это краткое состояние между тем, что человек жив, и грядущей смертельной волной – это и есть модерн. Театр должен заглядывать за штампы, за обложку, за вывеску любого явления, искать глубокое, спрятанное. Блок сказал, что русский человек – это постоянный упрек человека внутреннего человеку внешнему. Театр должен открывать этого внутреннего человека.

– У вас идет спектакль «Дядюшкин сон», где играют Владимир Михайлович Зельдин, Наталья Максимовна Тенякова, ваши чудесные актеры – но это поставили не вы. Вы так легко расстаетесь с «первородством»?

ВРАГОВА: Очень нелегко! Но актеры должны приучаться и к другой руке, выживать в другой режиссуре. Борис Щедрин, который поставил «Дядюшкин сон», тоже, как и я, ученик Юрия Завадского. И все ради Зельдина, на самом деле. Какое роскошное шоу сделал человек из своей старости! Какой темперамент!

– А люди так боятся старости. Нет ли тут, в образе Зельдина, нам какого-то урока?

ВРАГОВА: Женщины боятся старости больше, чем смерти, а мужчины боятся смерти больше, чем старости. Мы боимся быть беспомощными, некрасивыми. Женщины боятся потерять свой пол, потерять женственность. А вот как это удержать? Были люди, умели – вспомним Любовь Орлову. Это культура всего поведения, культура ухода за собой. К старости все больше внимания надо уделять телу. А душа – она обязана трудиться! И не сдаваться. Иначе – озлобишься. Зельдин всегда несколько был отстранен, никогда не участвовал в склоках театральных, он – над схваткой.

– Есть ли у вас сейчас оригинальные идеи, чем будете удивлять?

ВРАГОВА: Честно скажу, на этом этапе я не вижу впереди ничего ярко-оптимистического. Что-то такое в мире затевается… а так-то идей много, и про старость, кстати, я хотела бы поставить, есть забавная пьеса «Тихая пристань». Надо работать, день и ночь, день и ночь, тогда может что-то открыться настоящее.

– Удачи вам, вдохновения и хорошего, умного зрителя в придачу.

2008

Богатырша русского поля

Умерла Нонна Мордюкова. Отмучалась наша богатырша, наше степное, дикое, воинственное чудо. Уже при жизни о ней сказали те слова, что обычно говорят на гражданских панихидах – ее без стеснения именовали великой, неповторимой выразительницей души народа, и это никого не коробило. Потому что правда. Потому что так бывает: не раскладывается артист на отдельные роли, но живет как целостный образ в самом сердце нации.

В тех местах, откуда родом Мордюкова, не знали крепостного права. Она из вольных русских, и ее гордая повадка воительницы, которая запросто может уложить вражину ударом кулака, а то и метким убийственным словцом, выражала иную, не смиренную, вольную Русь. Когда она уже почти не снималась в игровом кино, ее охотно запечатлевали на пленку в кино документальном, просто как художественную личность – и там видно, до чего она поразительно свободна. Свободна в слове, в суждениях, в поведении, в том, как искренне и спонтанно, без ухищрений, не заботясь, кто что подумает, она выражает себя. Речи и рассказы Мордюковой – головокружительный аттракцион, их можно пересматривать как хороший спектакль. Просто-таки ужасающий по силе и яркости личностный колорит! Тут вам не асфальт, а чернозем, не пошленький шансон, а вольная казачья песня, не лицедейство, а судьба.

За такую поразительную свободу и расплата была крутая. Всенародная любовь сочеталась с личным одиночеством, а ошеломляющие творческие победы с годами безработицы. Огромная жизненная, творческая сила часто бушевала без применения, а гордый нрав сокрушал быт. Но неистовая искренность проживания жизни и обеспечивала золотой запас творчества – в любой роли Нонна Мордюкова тратилась насмерть, до дна, без фокусов. Она могла играть чистейшую комедию («Бриллиантовая рука», «Женитьба Бальзаминова»), трагикомедию («Родня»), лирическую драму («Простая история»), мелодраму («Русское поле»), трагедию («Комиссар», «Трясина») – все, что угодно. Только не слабость, униженность, смирение и прочие якобы женские якобы добродетели. Этого Мордюкова изображать никак не могла. Да никто бы и не поверил!

Природный ум, явная литературная одаренность, фантастическое остроумие, ошеломляющая бесхитростность Мордюковой, ее пугающая прямота и страстность приводили к тому, что ею предпочитали любоваться на расстоянии, как шедевром живописи. Вглядеться в ее лицо полезно – смотрите пристальней в раскосые очи, в резкую красоту черт, и сквозь степную «русскость» вы увидите античную героиню, трагическую маску – Медею, сосланную в колхоз.

Жизнь прожита и песня спета. Обойдемся без гражданской панихиды, раз такова была воля отменившей эту церемонию актрисы, но пожелаем нашей воительнице, нашей богатырше русского поля – вечного покоя в Царстве Небесном.

2008

РАЗБОРЫ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

Вокруг женщины

Жила-была Маша

«У нас нет личной жизни, у нас есть проблема личной жизни» – такую невеселую шутку довелось услышать. Действительно, не случайно под пером литераторов и журналистов область личной жизни превращается в шипящий клубок проблем. Люди встретились – проблема, не встретились – проблема, поженились – проблема, не поженились – проблема, изменили – проблема, остались верны – проблема, разошлись – проблема, не разошлись – проблема… И ведь никто специально вроде бы не желает мучить себя и других, разрываться в несчастьях. Нет, в основном хотят любить и быть любимыми, жить семейно и счастливо, а глядишь, все разваливается, рассыпается в руках безжалостно, непоправимо…

Помогите! Подскажите! Научите нас жить! – с подобными воззваниями люди нередко обращаются к искусству. И становится пронзительно грустно. Легко ли «без руля и без ветрил» плыть по океану жизни в густом тумане, то и дело ударяясь об «острые проблемы». Но вряд ли рядовой фильм или обыкновенный спектакль в состоянии удовлетворить такому требованию. Другое дело, когда люди совместно желают разобраться, «что с нами происходит», – тут годится любой повод.

Семья – явление довольно-таки консервативное. Сколько ни рассуждай про XX век, НТР и эмансипацию, а надо вступать друг с другом в определенные взаимоотношения, вести совместное хозяйство и растить детей, следуя каким-то традициям. Все это не нами придумано и, будем надеяться, не нами кончится. Вопрос о том, насколько современная женщина может быть традиционной.

По моему мнению, реальность, вся обстановка жизни, быт никак этому не способствуют. Движение вспять, к традиционному идеалу семейства, может быть исключительно акцией разума, сознательным решением, осуществить которое тяжело, как всякое разумное решение. Современная жизнь воспитала достаточно массовидный женский характер, нацеленный исключительно на «добычу» мужчины. Дальше – неизвестность, часто тоска, бушевание неприкаянных сил. Мудрость нужна, а где ж ее взять? Разве в глубинах генетической памяти, хоть и она, наверное, подвержена изменениям.

Пьеса В. Мережко «Я – женщина» посвящена современному «женскому вопросу». Жила-была Маша, молодая, симпатичная, семейная, работающая. Узнав об измене мужа, выгнала его. Пустившись в странствия, полные случайных встреч и знакомств, повидала разных мужчин, но ничего подходящего не нашла. Оказавшись случайно глубокой ночью в незнакомом районе, подверглась варварскому нападению компании подростков, после чего вернулась домой, где ее ожидали встревоженная дочь и очевидно раскаявшийся муж.

Надо сказать, если бы в финале пьесы был избит Машин муж, это выглядело бы справедливым возмездием. Но за что наказал драматург бедную женщину? Ведь с умыслом? С каким?

Пьеса Мережко идет на сцене Академического театра имени Ленсовета. Она же – в основе сценария фильма «Прости». Рассмотрим два ответа на этот вопрос.

На развалинах «Феличиты»

Не Маша, нет – Мария! Прекрасная, женственная, безусловно правая вечной правотой прекрасной женщины – вот отношение молодого режиссера С. Спивака, поставившего спектакль. Вот она стоит, белокурая, в алом платье, а вокруг нее в этот злосчастный вечер начинается кружение – трусливые, коварные, лживые, агрессивные или совсем пропащие мужчины наперебой стараются завладеть ее вниманием. Е. Соловей играет «женщину вообще» – это немыслимо трудно. Но подробности душевной жизни Марии не занимают режиссера. Он хочет сообщить пьесе энергию и остроту собственного отношения к жизни. Ему важно передать общий строй, общий вид и звучание обыденной жизни, с одной стороны – печальной, бедноватой, но, с другой, бодро рядящейся в цветные одежды, наигранно-оптимистично мурлыкающей сладкозвучную итальянскую «Феличиту».

Итак, Мария была счастлива, то есть не счастье у нее было, а так, «феличита» из модной недавно песенки, комфортный набор из примет благополучия, которые она носила как парадный костюм. Гордо держится Мария-Соловей, на работе потряхивая колбу с жидкостью, а дома, под звуки той же «Феличиты», исполняя дела по хозяйству, в лихие ритмы запрятав тоску.

На вечеринке у подруги Наташи (Н. Леонова), куда Мария приходит тоску развеять, опять вовсю гремят итальянцы («Мама-мария!»), кавалеры, схватив метлу и ракетку, изображают игру на гитарах, смешная «пышка» Наташа солирует, а Мария пробегает верхом на швабре, точно ведьма на помеле, мчащаяся на бесовский шабаш. Однако какой там шабаш, это просто свою бедность, неприкаянность да одиночество так отчаянно прикрывают несчастливые люди. И в этом сочетании натуральной бедности и наигранной бодрости, которое проводит режиссер по спектаклю, действительно есть что-то похожее на многое в жизни, в женщине. Мигает в холодной, железной пустоте сцены красный сигнал опасности (художник В. Кравцев); движется веселый, тоже ярко-красный диван, появляется во всех домах, куда забредает Мария, – он уютный, неопасный, только и опоры в нем не сыщешь: раз – и уехал, и оставил в пустоте.

Нет ни в чем опоры прекрасной женщине, «звезде» Марии в этой жизни. Мужчины в спектакле однозначны – и опереточный муж, и философствующий алкоголик Саша, и якобы интеллигентный искатель приключений Владимир Юрьевич, и дутый супермен с Севера, и беспомощный, хоть и модерново-пластичный Барашек. «Вечно женственное» – в помойной яме. Так, преувеличив, конечно, можно определить замысел режиссера. Если разрушить свою маленькую, удобную «феличиту», испортить фасад видимого благополучия – выйдешь на просторы грозной и некрасивой жизни, и сколь ни тверди ей «я – женщина», пощады не будет.

Образом этой жизни становятся четыре парня, вначале столь невинные, даже приветливые, они пригласят Марию посидеть с ними, песенку спеть. А потом повернутся к залу, и по их бессмысленно цепенеющим лицам, только что таким невинным, мы поймем, что произойдет. Дикий, немотивированный переход от инфантильного добродушия к злобе поставлен и сыгран впечатляюще. В целом замысленный сильно, спектакль подробно не разработан, не прожит, отчасти и из-за пьесы, не дающей простора для развития человеческих взаимоотношений. Однако ясно: Мария не виновата. Жизненные пустоты производят мелочные, смешные мужские характеры, которые и права не имеют претендовать на обладание «вечно женственным». Да и где тут ему найти пристанище, среди суетливой обыденки, изо всех сил старающейся принять позу элегантно-европейского стандарта.

«Маша, прости!»

Мне трудно понять, как можно смотреть фильм «Прости» с каким-либо другим чувством, кроме удовольствия.

Увы, нечасто зритель столько получает за свои пятьдесят копеек. Целую житейскую историю увлеченно и подробно разыгрывают перед нами заслуженно известные артисты.

Хороши все, особенно женщины. Как разнообразно носит свою роскошную самоуверенность Н. Андрейченко (Маша). До чего смела и свободна в шикарном обаянии «испорченного ребенка» А. Яковлева (Наташа). Сколько мудрости, горького опыта в блистательно отточенных реакциях А. Фрейндлих. Крохотную эпизодическую роль играет О. Волкова (Свирская, сослуживица Маши), всего-то раза два «зыркнет» глазами – а ясна до точки в гордой злобе существа, всегда во всем уверенного и обо всех имеющего непререкаемое мнение.

И. Костолевский (Кирилл) всегда много значит для любого фильма. И наконец, как воплощенная судьба, в «Прости» разъезжает на автомобиле сам драматург В. Мережко.

Только смотрю и не могу понять: отчего же я все улыбаюсь да смеюсь? И кругом смеются, тактично умолкая лишь тогда, когда из ночи выплывают дегенеративные лица подростков, а затем экран погружается в короткую скорбную тьму.

Что такого смешного было в происходящем?

Выбор И. Костолевского на роль мужа Маши решил дело. Такие мужья на дороге не валяются. Требовать от них верности – смехотворно. На таких молиться надо. Вот каждое утро просыпаться и плакать от счастья, что этакое привалило. Выгнать такого мужчину имеет право разве только Н. Андрейченко, да еще, может, И. Алферова… А просто так – глупость непростительная, легкомыслие непостижимое. За подобные глупости судьба имеет право покарать жестоко! А для тех, кто еще не понял, в чем виновата Мария, специально показано, как долго она бьет по щекам ни в чем не повинную дочь. И не в состоянии аффекта, а в истерике средней силы.

Режиссерский почерк у Эрнеста Ясана, поставившего фильм, – легкий, приятный. Самые крутые жизненные конфликты и тяжкие столкновения почти всегда выглядят в его фильмах забавно (вспомним: «В моей смерти прошу винить Клаву К.», «Придут страсти-мордасти», «Дублер начинает действовать»). С милотой и приятностью хорошего водевиля идет и «Прости». Но водевиль заканчивается почему-то уголовщиной.

Вот Маша увидела изменщика-мужа, будто напоказ, на авансцене разгуливающего с полюбовницей (да так, что никаких сомнений не остается. Вроде бы в жизни люди ведут себя иначе, ведь даже Ленинград «город маленький», как говорится в «Осеннем марафоне»). Поплакала. Покапризничала. Рассмеялась. Придя домой, пустилась в пляс энергично-исступленно, но вряд ли в трагическом отчаянье. Без труда выгнала мужа, очевидно что нелюбимого. Взглянула в зеркало с ясной мыслью на лице: а ну, что стоит моя красота? Пошла веселая, самоуверенная.

Стоит, стоит ее красота! Не случись дома жены у Владимира Юрьевича, не вцепись так отчаянно подруга в своего северного жениха, не будь Барашек столь инфантилен – успокоила бы Маша свое самолюбие. А речь только о нем.

Да, сильнодействующими средствами вернули, загнали Машу в лоно семьи! Нет, мол, Маша, сиди дома, не гуляй. Лучше прости нас. Мы не ангелы, но и ты не идеал. Не зазнавайся, ведь у судьбы есть способы напомнить тебе, что ты всего лишь слабая женщина. Финал «Прости» не просто несчастный случай, который ведь мог бы случиться и с самой верной и преданной супругой, не показатель драматической участи прекрасного в наше время, как в спектакле «Я – женщина», это – расплата за самоуверенность.

Я бы предпочла водевиль без уголовщины. Как-то это странно, на розыгрыш похоже, да и по отношению к женщине не по-джентльменски…

Самое время напомнить, что подобные задачи в общем виде не решаются. Жениться – не жениться, изменять – не изменять, расходиться – не расходиться решает каждый на свой лад и по-своему за свое решение платит. Любовь, конечно, вольна, как птица. Но ни в пьесе, ни в спектакле, а особенно в фильме – любви нет. Разве там кто-нибудь кого-нибудь любит? Речь идет не о любви, а об устройстве удобной, приемлемой жизни. Выстроить можно фасад, ширму, а жизнь в целом для счастья «мало оборудована» – как бы считает режиссер спектакля. Его позиция серьезна. Построить можно, что нужно, если женщины станут терпеливее к своим грешным, но в чем-то и прекрасным мужьям, – такой мне видится позиция режиссера фильма.

В поисках идеала семьи, идеального поведения замужней женщины, наверное, можно забраться далеко – к опыту прабабушки, к Домострою, к Евангелию, статьям Льва Толстого. Но как-то не по себе при мысли о том, что вдруг кто-то воспримет фильм «Прости» как назидательную притчу, способную чему-то научить.

Все там вращается вокруг комфорта, удобства, мало затрагивает главные вопросы жизни. Брак любой ценой? О, есть специальная литература по этому поводу, особенно много ее было в прошлом веке во Франции, когда тамошнему обывателю в огромных количествах поставляли картинки образцовой семейной жизни: он и она разрешают друг другу маленькие шалости, но с обязательным возвращением в лоно семьи, для накопления и распределения своего маленького благополучия.

Лучше, наверное, такое жизнеустройство, чем смута и неразбериха, только вряд ли оно подойдет людям сколько-нибудь думающим не об одном комфорте. Их, по счастью, немало.

1986

Криминальная Россия в локонах и корсете

Многосерийный фильм «Сонька Золотая Ручка» (РТР) назвали «исторической мелодрамой», что вряд ли справедливо. Для мелодрамы в этом произведении явно недостает мелодраматизма – то есть чувств, судеб и страстей, завернутых в особый, «слезный», мелодраматический переплет. Героиней мелодрамы никак не может быть хищная, ловкая преступница былых времен, бестрепетно обчищающая ювелирные магазины солидных бородатых ювелиров былых времен. Скорее можно назвать эту картину «ретрокриминалом». «Ретрокриминал» – относительно новый жанр, успешно и бодро развивающийся в нашем искусстве.

Действительно, это при старом режиме героями сериалов становились Михайло Ломоносов, Николай Вавилов и Софья Ковалевская – по нынешней терминологии, «ботаники». Это когда-то давно зритель интересовался, как жили-поживали в старину знаменитые ученые, писатели и композиторы. А теперь они заснут на первой же серии, потому что, обкормленные щекочущим нервы криминалом, уже ждут знакомого лакомства – преступления. Можно даже и без наказания. И вот на наших глазах пишется, задним числом, новая история – история криминальной России. Под новые времена подводится историческая «база». «Воровки» и «леди бомж» могут посмотреть на свою предшественницу из позапрошлого века, в локонах, кружевах и корсете.

И правильно: нечего корить современников каким-то якобы светлым прошлым, где действовали царь-батюшка, профессор Менделеев и художник Репин. Одновременно с этим в светлом прошлом жила еще и Сонька Золотая Ручка, Ленька Пантелеев и другие выдающиеся исторические деятели. И мы должны знать, откуда есть-пошла великая криминальная Русь и как жили-были ее богатыри.

Автор сценария и режиссер «Соньки» – известнейший сценарист Виктор Мережко. Он и сам присутствует внутри картины в эпизодической роли воровского авторитета Мамая.

И произносит без запинки следующий текст: «Приветствуем знаменитую чувайку, блистательную марвихершу, проверенный честняк – Соньку Золотую Ручку!» Представляю, какое удовольствие прославленный исследователь советского быта и автор многочисленных историй о трудной судьбе советских женщин получил от этого текста. Не знаю, смотрят ли телевизор на зоне, но те, кто на время из нее вышел, наверное, застонали от удовольствия – вот, дескать, и в старину люди жили по понятиям и ботали по фене! Не нами заведено, не нами и кончится! Собственно говоря, ради такой реакции и работает «ретрокриминал».

Формально придраться совершенно не к чему – никто и не говорит, что Сонька поступает хорошо и правильно. Она сама признается, что ее влечет порок, а не добродетель. Но это все слова, слова, слова. А кино – это картинка. А на картинке красивая, изящная, привлекательная дама засовывает в сумочку толстые пачки ворованных денег и крупные бриллианты, живет на курортах с интересными брюнетами, родившихся невзначай детей сдает на руки подругам и родственникам и вообще всячески демонстрирует, что быть воровкой – это класс. Надо просто быть выдающейся, великой воровкой – тогда и при жизни погуляешь, и после смерти тебя не забудут, глядишь, и фильм снимут в твою честь. Очень нужная картина для провинциальных девочек, «обдумывающих житье – делать жизнь с кого». Понятно, с кого – уж не с Софьи Ковалевской, у которой каторга какая-то, а не жизнь, годы ученья, сплошная жуткая математика. Вот с кого надо делать жизнь – Сонька Золотая Ручка! Весело, красиво, ловко. Ну, задумаешься иногда, вздохнешь: «Ах, куда это несет меня? Что же это я делаю? Ах, я сама себя не понимаю!» Так криминальной героине и положено по ее женскому статусу немножко вздыхать! Виктор Мережко, разрабатывая этот характер, проявил настоящую, старорежимную закалку советского сценариста, и упрекнуть его не в чем: он на изображениях женщин давно собаку съел. Был заказ на честных трудовых – давал честных трудовых. Пошел заказ на «блистательных марвихерш» – и тут маху не дал.

А если бы к власти вдруг пришли инопланетяне – наши люди и тут бы не растерялись: в момент были бы готовы картины из прошлого и настоящего правильных ребят-инопланетян. Я вообще предлагаю учредить специальный киноприз – «Золотая Ручка» – и вручать его кинематографистам, наиболее отличившимся в современной конъюнктуре.

Только, боюсь, слишком много наберется претендентов – давка будет.

2007

Снова горе от ума

Известное московское издательство, чья специальность – массовая беллетристика, выпустило в 2007 году целых три романа видной журналистки Юлии Латыниной – «Ниязбек», «Инсайдер» и «Дело о лазоревом письме». Неужели в жизнь запущен проект превращения острого и смелого публициста в производителя легкого чтения? Что-то одолевают сомнения в успехе этого предприятия.

У Юлии Латыниной есть области углубленного знания – она неплохо разбирается в экономике постсоветской России и в проблемах Кавказа. Это выгодно отличает ее от многих журналистов, не разбирающихся решительно ни в чем, но, прямо скажем, для беллетриста эти знания не особо нужны. Пишущие массовую литературу обычно сосредоточиваются на частной жизни людей. Это как раз Латынину не интересует нисколько. Ее специализация – исключительно жизнь государства. Проблемы государства. Люди государства. Судьба государства.

Действие романа «Ниязбек» происходит в «республике Северная Авария-Дарго» (собирательный образ, имеющий черты многих кавказских пространств). Сюда, к варварам, живущим грабежом и разбоем, приезжает питомец закона и цивилизации – полномочный представитель Президента РФ В. Панков. В ад, где полностью коррумпированные верхи – еще не самое страшное, а самое страшное – люди, которые сначала стреляют, а потом думают, куда они стреляли и зачем, Панков пытается внести первичные представления о долге, справедливости и порядке.

Это сильный, четко сделанный образ. В сравнении с воинственными горцами Панков – слабак, потеющий закомплексованный очкарик. Но он – настоящая сила, потому что на его стороне разум, история цивилизации и вдобавок личная человеческая порядочность. В образе Панкова нет никакого либерального вздора, он – единственная надежда государства, и, прочтя роман Латыниной, я было даже поразилась: неужели московские девушки перестали тащиться от дикарей с автоматами? Неужели в оценках кавказских проблем даже у оппозиционных журналистов наступила вменяемость?

Во всяком случае, читать «Ниязбека» весьма интересно – особенно в части яркого сатирического живописания нравов продажных верхов «республики Северная Авария-Дарго» со столицей Торби-кала. «Мэр Торби-калы сидел на подоконнике и недовольно подергивал ртом. Его представления о прекрасном никогда не простирались дальше трехсот семидесяти миллионов долларов на пассажирский терминал, а дело, увы, обстояло так, что пассажирские терминалы существуют только при марионеточном правительстве». Густо и круто написаны и кавказские разбойники, Ниязбек и прочие, так что грозное сражение варварства и цивилизации происходит на равных, придавая роману нешуточную энергию.

Но, читая остальные романы Юлии Латыниной – «Дело о лазоревом письме» и «Инсайдер», – я как-то быстро скисла. Там речь идет уже не о современной России, а о вымышленной планете Вея, где расположена выдуманная Страна Высокого Света – дряхлая «китаизированная» империя, в которую пришли деловые люди со звезд и устанавливают свой порядок. Аллегория понятна, но аллегориями в литературе сыт не будешь. Битвы вымышленных персонажей и символических кланов, за которыми едва-едва угадываются земные прототипы, уже не волнуют. Написано довольно гладко, но языком несколько стерильным, как у Акунина, и все про дела государственные. Про любовь и дружбу у Латыниной ничего нет.

И постепенно я поняла: Латынина пишет романы по той же самой причине, что и Н.Г. Чернышевский, автор «Что делать». Как и Чернышевский, это человек государственного масштаба, не нашедший себе места на государственной работе.

Юлия Латынина принадлежит к редкому типажу женщин, который можно назвать условно «Жанна д'Арк». Это женщины, сражающиеся на равных с мужчинами за национальные интересы, а то и превосходящие их силой духа и жаром воли. С ее острым аналитическим умом, недюжинной образованностью, темпераментом, властным характером и очевидным трудолюбием она могла бы занять видное место на поприще государственной службы. Словом, Юлия Латынина – это наша Кондолиза Райс! Только несостоявшаяся. Недосмотрели властные структуры и зазря вырастили себе критика, когда это мог бы быть выдающийся защитник национальных интересов и наш настоящий, симметричный ответ Америке.

Ведь Латынина не потому критикует власти, что ей приказала мировая закулиса или она эти власти не переносит в принципе. Латынина критикует власти, потому что знает: она могла бы принять другое, более верное решение, она могла бы послужить государству умнее, сильнее, хитрее, ответственнее. И наверное, это так и есть. Я даже думаю, наша Юлия была бы покруче их Кондолизы. Она куда более красноречива, да и собой получше. Но не рискнул никто принять правильное решение, и проводит Латынина свои дни в сочинении романов о несуществующей империи. Или ругает в радиоэфире безответственные власти.

И вот опять завыла извечная русская шарманка, опять «горе от ума», опять новый Чацкий затевает обличения и произносит грозные монологи, а все танцуют на балу и слушать его не хотят.

Жаль, очень жаль! Тратит человек великие силы непонятно на что, а мог бы целым департаментом управлять.

2007

Земля – женская планета

Женщины, женщины, женщины… Всех возрастов, всех типов и все как одна живая, энергичная, неутомимая плоть. Они, как всегда, работают. Они ловко и проворно сметают пыль с могильных плит, сажают цветы, болтают, смеются – женщины возятся на кладбище. У кого тут мама, у кого муж, а кто заранее купил местечко и усердно заботится теперь о собственной могилке. Женщинам на кладбище хорошо и весело. Или, во всяком случае, привычно…

Так начинается фильм Педро Альмадовара «Возвращение». Картина, получившая в Каннах приз за лучший актерский ансамбль и лучший сценарий, вышла в российский прокат и была встречена одобрительно. Мы любим шутника Альмадовара, любим Испанию, любим эмоциональную открытость, чувственную щедрость, простодушную музыкальность ее жителей. А когда в одном эпизоде фильма роскошная, сильно напоминающая молодую Софи Лорен черноволосая обольстительница Раймунда (Пенелопа Крус) начинает петь под гитару, то душу заливает чувство, прекрасно описанное когда-то Козьмой Прутковым в стихотворении «Желание быть испанцем»:

Дайте мне Севилью!

Дайте мне Гренаду!

Дайте Инезилью,

Чашку шоколаду!

Однако следовало бы внести кое-какие коррективы в это желание: в мире Альмадовара надо желать быть испанкой, а не испанцем. Мужчины здесь не живут вообще, совсем, абсолютно. Они в этот мир или с опаской заглядывают, как бородатый сосед Раймунды, чтобы попросить присмотреть за ресторанчиком на время отъезда, или пытаются этим миром овладеть, на свое горе, как муж Раймунды. Сосед, видно, человек неплохой, а муж – совсем скверный, так, какое-то ничтожество с пивом у телевизора. Но все одно им в женском мире не жить.

Вместо присмотра Раймунда разворачивает в чужом ресторане собственный бизнес, а в морозилке тем временем покоится тело мужа, зарезанного ее дочкой при попытке изнасилования. Вот так вот, терпение лопнуло, час пробил, смирение испарилось, все, достали, наконец. Сорок веков доставали – и с рук сходило, а теперь не сойдет. Пошли вон.

И хорошо. И вот они одни теперь. И ничего – жить можно.

Прямо в холодильнике, как замороженную телятину, закапывают мужа на берегу реки, невдалеке от его родной деревни. На коре дерева вырезает Раймунда инициалы и дату. Да, мужчинам здесь ничего не светит, а вот женщины этот мир покидать не спешат. Даже с того света возвращаются, как неугомонная мамочка Раймунды в блестящем, как всегда, исполнении любимой актрисы Альмадовара – Кармен Мауры.

Зритель попадает в юмористическую ловушку. Поскольку в самом начале картины известно, что мамаша умерла, сгорела вместе с папашей, мы принимаем ее за призрака. Вот, значит, как поменялось мировоззрение у Альмадовара, видимо, годы не шутка – думаешь с печалью. Вот он уже всерьез полагает, что можно вернуться с того света вместе со всем бренным телом, с запашком, со старыми платьями, со всеми морщинками и седыми волосами… Наверное, очень мамочку свою любил…

Все это бесконечно трогательно, но доверие к рассказу как-то исчезает, и напрасно. Поскольку, как бы ни шли годы и как бы Педро Альмадовар ни любил мамочку, никакой мистики в нем как не было, так и нет. И бодрая мамаша, скрывающаяся у своей второй дочери, парикмахерши Соледад (Раймунду она боится), никакой не призрак, а самая настоящая испанская мамаша. Которая от ревности и гнева подпалила сторожку, где ее муж, (который тоже когда-то изнасиловал свою дочь – испанская традиция?) валялся с любовницей.

Любовницу эту и похоронили вместо нее. А мамаше на старости лет приходится прятаться под кроватью и выдавать себя за глухонемую русскую помощницу парикмахера.

Вы, наверное, уже догадались, что Альмадовар снял комедию. Не классическую, а такую… альмадоварскую. С нечаянными трупами, с непременным издевательством над телевидением (ну ненавидит!), с грустными рассказами о прошлом, с чувством глубокого родства с общей жизнью простоволосой земли, с насквозь ироническими интонациями якобы невозмутимого рассказа – дескать, вот, значит, как было дело… С отличными актерскими работами, по точности и легкости действительно напоминающими фильмы итальянского неореализма. Только пафоса социального нет, да и вообще никакого пафоса нет, потому что все битвы, в сущности, отгремели. И в начале картины, собственно, и сосредоточена его главная мысль.

Что ж, может быть, и вся наша планета представляет собой одно большое кладбище, кладбище вер, идей, историй, преступлений, любви, на котором энергично суетятся единственные оставшиеся в живых ее настоящие жители, верные долгу Бытия, – женщины? Не святые, скорее грешные, «погибшие, но милые созданья», не шибко умные, зато работящие – и лазанью вам испекут, и стрижку сделают, и приберут в доме.

И на том спасибо. Ничего лучшего – как можно понять из творчества печального остроумца Педро Альмадовара – на земле нет.

2007

Бедная принцесса

На экраны вышел фильм «Любовь-морковь» режиссера Александра Стриженова, с Кристиной Орбакайте и Гошей Куценко в главных ролях. Честно скажу: шла как на каторгу, и только из-за Орбакайте, потому что давно убеждена в ее исключительном актерском таланте. Картина подтвердила талант главной принцессы страны и вновь заставила задуматься о грустной судьбе Кристины в искусстве.

«Любовь-морковь» – комедия с фантастическим элементом: молодые, потерявшие взаимопонимание супруги, искусствовед Марина и адвокат Андрей, из-за колдовства нехорошо ухмыляющегося доктора Когана, то есть Михаила Козакова, меняются телами. Возможно, зритель уже подзабыл американскую ленту «Кара небесная», где проделывался подобный фокус, но совсем недавно тот же трюк использовался в «Дневном дозоре» и исполнялся актрисой Тюниной. В общем, художественная новизна «Любови-моркови», понятно, даже не второй, а третьей свежести. И ладно: мы, зрители, люди привычные, не будет хлеба – станем и жмых есть. Несмотря на банальность всех сюжетных ходов и полную безвкусицу в исполнении ролей второго плана (тут отличился ужасно несмешной и отчего-то играющий комические роли Евгений Стычкин), смотреть можно.

Правда, от перепада давления актерского мастерства в этом фильме начинается своеобразная «кессонная болезнь».

Гоша Куценко, который должен играть вселившуюся в него Кристину Орбакайте, со своей задачей не справляется и справиться не может в принципе. Он играет дурное представление мужского обывателя о том, как выглядит и ведет себя какая-то усредненная «дамочка вообще»: сюсюкает, жеманится, хлопает глазками, поводит плечиками и получается не женское «я» в мужском теле, а, извините, то, что на русской зоне зовут «дунька».

Кристина Орбакайте же, будучи великолепной актрисой, поступает как мастер и профессионал. Она, видимо, изучила мимику и пластику именно Гоши Куценко и играет именно его «я», вселившееся в женское тело. Играет точно, остроумно, весело, не перебарщивая, и в некоторых сценах даже оторопь берет – кажется, и впрямь Куценко проглядывает сквозь артистическую плоть Орбакайте.

И вы представьте, что выходит: в кадре перед нами сам Гоша Куценко, в виде лагерной дуньки, плюс Гоша Куценко в виртуозном изображении Орбакайте! Двойной Куценко! Нет, воистину у нас на Руси если полюбят – то всё, насмерть. При умеренном употреблении Куценко вполне возможен на экране – но тотальная «куценкизация» экрана становится невыносимой. Тем более в этой картине скромные возможности артиста очевидны.

Как же горько, что наши режиссеры, рвущие на части популярные физиономии, не замечают выдающегося дарования Кристины Орбакайте и ее судьба в кино полновесно так и не сложилась. Спасибо режиссеру Стриженову, что хоть напомнил о ней.

Конечно, у Орбакайте есть некоторая судьба в поп-культуре, но тоже какая-то недосложившаяся и фрагментарная. Споет интересно песенку своим небольшим голосом – и опять туман, непонятка, нет целенаправленного строительства репертуара, образа, нет, в сущности, той могучей воли к победе, которая отличает ее маму Аллу Борисовну. Печальной недопроявленностью веет от изящно отшлифованного облика принцессы Кристины… Как-то невесела и та информация о ее личной жизни, что доходит до зрителя: разводы, драки, скучная бытовуха – и где же тот мир, что, как утверждала Кристина в одной песенке, «красив и светел»?

Иногда Орбакайте выступает в антрепризных спектаклях, кое-что я видела и убедилась: это, прежде всего, драматический талант. Настоящий, какой являет себя сильно и сразу, который ни с кем не спутаешь.

Открыл актрису Ролан Быков, поручив ей главную роль в картине «Чучело». Кристине было двенадцать лет, и сыграла она девочку, затравленную озверевшим коллективом, – сыграла гениально. Удивительна была сила переживания, огромный запас души в столь юном существе, с таким знатным происхождением и такой выигрышной внешностью. Хотя впоследствии Кристина что-то намудрила с носом (у нее был прелестный, чуть заостренный нос, который она «исправила»: ну что с женщинами поделаешь!), лицу это не повредило: оно красиво и вместе с тем оригинально, передает малейшие оттенки чувств, отмечено печатью страдания. Она фантастически женственна, но не как пошлая Барби, у нее хороший вкус, чутье, прекрасная мимика, выразительные телодвижения. Она изящна, как сказочная принцесса, и при всем том накопила огромный опыт страдания, как женщина с сердцем, с настоящими чувствами. Наконец, у актрисы отличный актерский «аппарат», и она умеет привлекательно и ярко воплощать то, что задумала сыграть…

И что же? Никаких ролей, достойных ее дара, Орбакайте не получила за почти что четверть века. Приятели, «золотые юноши», играя в свой кукольный кинематограф, проходили мимо принцессы Кристины. Зубры же советского кино, видимо, шарахались от попсовой славы Орбакайте. Только Светлана Дружинина, почувствовав это чудесное, редкое дарование, поручила ей роль принцессы Фике (то есть будущей императрицы Екатерины) в сериале про гардемаринов. Так ведь глаз от нее не оторвать – до того разнообразно, красиво живет это одухотворенное лицо в картине.

Жаль, что, вытаскивая на свет божий каких-то мимолетных, едва приспособленных к актерскому труду кукол, кинематографисты забывают настоящий, врожденный большой талант Кристины Орбакайте. Толпа, которая травила Доченьку в «Чучеле», не стала в реальности губить ее прямой агрессией. Нет, стали изводить тихо, затаскивая в свои пошлые игры, она ведь такая миленькая, так неподражаемо строит глазки, похожа на маму, не похожа на маму, и вот уже беленькая пушистая принцесса рекламирует жевательную резинку и бальзам для интимных мест… Она, которая могла когда-то встать в одиночку против толпы!

Но тогда у нее был настоящий союзник и повелитель – Ролан Быков. Теперь она, похоже, никому особенно не нужна.

Что ж, нам, знатокам русского пейзажа, эта картина неудивительна. Кто у нас кому и когда был нужен? А все-таки вот грустит душа, глядя на бедную принцессу. Потому что не грустить она не может – когда-то об этом знала и рассказывала гениальная девочка Кристина. И я надеюсь, еще расскажет.

2007

Бабушка в танке

Торжественная премьера фильма Александра Сокурова «Александра» состоялась в понедельник 19 ноября в Санкт-Петербургском Михайловском театре (Малом театре оперы и балета), что на Площади искусств. Представляли картину сам режиссер, его продюсер – известный композитор Андрей Сигле, вездесущий и везде зачем-то говорящий речи Михаил Швыдкой и исполнительница главной роли – Галина Вишневская.

Фильм «Александра» изящен и короток, как хорошее лирическое стихотворение. В нем нет крупных драматических событий, шумных страстей – напротив, все персонажи говорят тихо, не повышая голоса, а на специально обработанной пленке нет сильно контрастных цветов и ярких бликов. На всем фильме лежит особенная «матовость», приглушенность – таковы пристрастия Сокурова. Это мастер тишины, избегающий всякой агрессии.

В расположение российской войсковой части приезжает пожилая женщина, величественная русская бабушка, усталая, печальная и красивая, с тяжелым узлом пышных седых волос, в простом платьице, с больными ногами. Здесь, в Чечне, на самой кромке затяжной непонятной войны, служит ее внук. Из дальнейшего течения рассказа мы узнаем, что бабушка недавно овдовела, что она одинока и очень скучает по внуку, которого не видела несколько лет.

Бабушка производит некоторую сенсацию в войсковой части. И не только благодаря своему неукротимому нраву и живому любопытству, из-за которого она в сумерки, не разобрав дороги, отправляется гулять по минному полю. Солдатики взволнованы чем-то другим. Они всматриваются в гордую стать величавой пожилой красавицы, словно пытаясь угадать: кто же это на самом деле? Просто русская бабушка приехала к внуку? А может быть, это сама Родина-мать решила наконец разобраться со своими сыновьями?

В пользу этого предположения многое. К бабушке обращаются с серьезными заявлениями и разговорами. Например, мальчик-чеченец, провожающий ее от рынка до военного лагеря, вдруг просит: «Отпустите нас, мы устали». Так надо думать, он говорит о своей мятежной республике и обращается к Александре как к полномочной представительнице России. Да и не тянет царственная повадка великой Галины Вишневской на смирную рядовую бабушку. Нет, непростая женщина приехала на войну. «Давно воюете. Привыкли. Что, понравилось?» – грозно спросит она у внука, грозно зырк-нув молодыми глазами.

Пожилая женщина встревожена миром здоровых военных мужчин. Ее раздражают запахи, ей непонятны звуки. Она бродит по лагерю, всматриваясь в лица солдат, пытаясь понять, как они тут живут. Выходит за ворота и отправляется на рынок, где видит отряды «противника» – замученных пожилых женщин и мальчишек, торгующих на этом самом рынке сигаретами и военным обмундированием. Александра знакомится с такой же, как она, бабушкой по имени Малика, приходит в ее бедную квартирку.

Малика живет в многоэтажном доме, когда-то разбомбленном, но не до конца. Люди так и живут, в уцелевших квартирах, а на крыше успели прорасти молодые деревья. Кошмар быта устоялся, затяжная война стала привычной. Но кто и зачем здесь воюет – разве Александра может воевать с Маликой, своим двойником, своей сестрой по несчастью?

Вот так, спокойно, в немудреных маленьких событиях и разговорах, проходит течение картины. Никаких панорамных красот Кавказа – пыль, вонь, жара ощущаются почти реально. Хрупкая стареющая плоть женщины – и мощь военной машины, бронетранспортеры, танки, оружие. Из любопытства забравшись в танк, бабушка Александра примеряется к «калашникову», нажимает на курок – «Что, так просто?». Да, так просто. И так непонятно мирному человеку, обыкновенной (хоть и необыкновенной) женщине…

Седовласая бабушка на войне – это, конечно, укор войне, но, если войну режиссер отрицает, военные люди ему дороги и близки. Русская армия – точнее, люди русской армии, ее плоть, ее рядовые – показана с душевным теплом и нежной любовью.

Фильм «Александра» – очень личный фильм, он сделан Сокуровым напрямую «из себя», от себя, и недаром героиню Вишневской зовут женским вариантом имени-отчества самого режиссера. Это он сам в ее образе приезжает на войну, всматривается в лица солдат, тревожится и печалится бедностью, неустроенностью быта. Несмотря на свою «тишину», непривычку к публицистическим выступлениям, Сокуров – в высшей степени патриот своего отечества. Он родом из военной семьи и очень переживает за армию. Когда внук Александры с тихим гневом говорит о том, что обмундирование у офицера должно быть настоящим, из хорошей ткани, потому что оно в любой момент может стать смертным одеянием, по нему может потечь последняя кровь – трудно не разделить пафос создателя картины. Да, тысячу раз да, армия должна быть красивой, богато одетой, победоносной. А не бедной, грязной и отступающей. Вообще свинство – денег в государстве навалом, а офицеры в дешевых тряпочных мундирах! тут мы полностью поддерживаем и одобряем заявление товарища Сокурова.

В фильме нет никаких сложностей, никаких шифров. Это простой красивый фильм о простых вещах. Разве что его тихое и неспешное течение может показаться чужим для восприятия, воспитанного резкими монтажными контрастами, громкими звуками. Но это органика режиссера А.Н. Сокурова, и ее ломать нельзя, да и ни к чему. Потому что он у нас один такой.

2007

Брюнетка спасает мир

Как известно, русские обладают «всемирной отзывчивостью» и могут, например, снять американское кино «тютелька в тютельку», как в Голливуде. И даже круче и американистей, чем сами американцы. Странное занятие! Однако новое «русское американское кино» под названием «Код Апокалипсиса» способно немало позабавить и развлечь зрителя.

Я смотрела «Код Апокалипсиса» воскресным вечером, в кинотеатре, вместе с народом. Заверяю вас – народом быть очень даже хорошо. Прикупив ведро попкорна и лимонаду, я уселась среди молодой симпатичной публики и принялась увлеченно смотреть затейливую историю о доблестном полковнике российских спецслужб, который предотвратил взрыв сразу четырех ядерных боеголовок, заложенных злодеями в Лондоне, Нью-Йорке, Токио и Москве.

Первым приятным моментом в картине режиссера Вадима Шмелева, дотоле мне неизвестного, было то, что потраченные на фильм деньги живо в нем чувствовались. Действие переносилось из Парижа во Флоренцию, оттуда в норвежские фьорды, затем в Малайзию, одинокие крепости злодеев взрывались в пустыне, спецслужбы догоняли вражин на катерах и яхтах, перестрелки гнали героев по смотровым площадкам гигантских небоскребов – словом, солидно, дорого, нажористо! Все создатели картины играли «в Голливуд» вдохновенно и честно. Но это бы не спасло картину от безнадежной подражательности, если бы не второй и главный приятный момент.

В роли полковника спецслужб, главного спасителя мира снялась… Анастасия Заворотнюк, до сих пор известная зрителям исключительно как «прекрасная няня». Ей сделали пикантную стрижку с длинной челкой, оригинальный макияж с умопомрачительными розово-лиловыми губами и одели в правильные, сильно приталенные платья и комбинезоны. И в простодушной няне вдруг обнаружилась суперзвезда.

Какая там еще Анжелина Джоли с ее акульими челюстями! Наша лучше всех! Публика в изумлении открыла рты, из которых растерянно посыпался попкорн. Анастасия мало того что идеально вписалась во все стандарты героини боевика, она наполнила схему такой трепетной, победительной эротичностью, такой притягательной жизненной силой и красотой, что фильм дал изрядный крен смысла. Чего стоит один пробег Заворотнюк по парижскому отелю – в корсете и черных чулках-паутинках. Уже неважно, куда и зачем она бежит, – одна мечта в голове, чтоб она бежала как можно дольше…

Любовной линии в картине практически нет (героиня лишь вспоминает погибшего жениха). Она вынуждена действовать на пару с героем Венсана Переса, но мерзопакостный французишка интересуется лишь бабками и властью над миром. Таким образом, вся красота Анастасии принадлежит только зрителю, и это в высшей степени грамотный ход. Фильм о спасении мира становится также фильмом о совершенном человеческом теле – тонком и стройном, а вместе с тем имеющим все положенные женскому божеству выпуклости и округлости, сочетающиеся между собой в совершенной гармонии. Нет, мир заблуждается в своих предпочтениях – и не блондинка спасет мир (эти блондинки только и могут, что тянуть из папиков бриллианты), а брюнетка. Наша брюнетка, нежная, как шелк, с горячими карими глазами и – крепкими бестрепетными руками, которые по приказу командования бодро уничтожают врагов мирной жизни!

У Анастасии Заворотнюк есть только один недостаток – она не позаботилась в свое время о звучном, кратком псевдониме. Но еще не поздно, можно все-таки хотя бы сократить длинную фамилию и стать, к примеру, Анастасией Нюк. Это могло бы способствовать мировой карьере нашей няни, на что она имеет все права.

Итак, свершилось – мы теперь можем делать голливудские боевики о спасении мира ничуть не хуже, чем в Голливуде, даже и лучше, потому что тамошние игроки уже сильно подустали и выдохлись, а мы прибыли на эту игровую площадку в боевой готовности, полные дикарского азарта и пыла. Зачем нужен «русский дубль» американского кино, понять трудно, но раз уж взялись – понятно, что сделаем. Хотелось бы, однако, чтоб в этом подражательном угаре мы все-таки не забывали о своих накопленных достоинствах.

Например, об актерской школе. Ну, прикупили зачем-то в этот «Код Апокалипсиса» Венсана Переса – но что такого может этот Перес супротив нашего Домогарова? Смешно даже. Или в титрах значится загадочное: «продюсер по звуку». Слушайте, в старину, когда не было никаких «продюсеров по звуку», были звукооформители, например отец и сын Фигнеры на Ленфильме (они и сейчас есть), и они делали с помощью хитрых доморощенных приспособлений отличный звук. А сейчас есть «продюсер по звуку», а звук-то мертвый, плоский, скучный.

Надо как-то соединить гениальную русскую кустарщину с методами глобального кино (чем, к примеру, занимается Никита Михалков) – вот тогда выйдет что-то более интересное, чем сейчас.

Но что касается Анастасии Заворотнюк, то это феномен. Это надо беречь! При такой красоте – не самовлюбленная, не манерная, не холодная, а живая, органичная, с какой-то неистребимой внутренней веселостью и теплотой. Чистый выигрыш любого зрительского кино.

2007

Есть смешные женщины!

Комедийный талант редко совмещается с женской природой. Женщины-комедиантки это большая драгоценность, раритет, это уникумы. Где же их найти? На эстраду мы не пойдем – там совсем страшно, поищем в других, более близких искусству местах.

Для того чтобы появился, сумел развиться и дать плоды комедийный талант в женском облике, должен сойтись хитроумнейший пасьянс из тысячи колод. Сходится он в исключительных случаях. Среди великих комиков мира нет женских имен, сравнимых с Чаплиным, Фернанделем, Никулиным. Разве что Фаина Раневская… так она и есть, одна на все времена, Фаина Раневская.

Ведь тут, кроме чувства юмора, своеобразных данных и комедийного темперамента, должно присутствовать особенное бесстрашие, фантастическая свобода. Свобода от вечного желания прельщать, от патетики и пафоса, от тяги к слезам и страданиям.

Как большинство зрителей, я обожаю «смешных женщин», комедийных актрис. Их всегда немного: вот попробуйте вспомнить современных, действующих комедианток и пальцев на одной руке хватит – Лия Ахеджакова, Ольга Волкова, Татьяна Васильева, Мария Аронова… нет, хочется, чтобы их было больше. Поэтому спешу поделиться радостью: заглядывая в летний телевизор, отыскала я две хорошие актерские работы в жанре чистой комедии.

Открытием стала для меня актриса Татьяна Орлова. Она умопомрачительно смешно играет секретаршу Тамару в сериале «Папины дочки», довольно забавную сагу о симпатичном отце пятерых дочерей разного возраста.

В «Папиных дочках» вообще подобран грамотный актерский ансамбль – тут и мягкий, светлый Андрей Леонов, и такой зубр комедии, как Ольга Волкова, и дивная девочка Лиза Арзамасова (Галина Сергеевна), но даже в столь богатом окружении Татьяна Орлова затеряться не может.

Она играет типаж, известный всем до скрежета зубовного – заводную «тетку», элегантную как топор, с нерастраченной женской энергией, неистощимую на выдумки и неукротимую как молния. Эту неуклюжую, мужиковатую и дико обаятельную тетку обуревает такая могучая вера в себя, что из любых ситуаций она выходит победительницей, шикарно бросая репризы. Орлова чувствует смешное и умеет «подавать реплики» – качество немаловажное в комедии. По самым высоким меркам Орлова играет превосходно. Я специально, к примеру, заставила смотреть эпизод с ее участием людей, которые все сериалы видели в гробу – и что же, через секунду они стали простодушно хохотать и спрашивать меня, что это, откуда, как фамилия, где еще играет.

Да пожалуйста, граждане, вам справочка: с 1977 года Татьяна Орлова играет в театре имени Маяковского. Лично видела ее в спектакле «Развод по-женски» в роли несчастливой и неунывающей писательницы Нэнси. Мечтаю, что, может быть, в театре найдут возможности дать актрисе роль побольше, тем более что в труппе есть еще одно комедийное сокровище – Ольга Прокофьева. Вот бы им на пару что-нибудь отчебучить!

А в детективном сериале «Иван Подушкин. Джентльмен сыска» обнаружился прямо-таки маленький бриллиант – Юлия Рутберг в роли Николетты Адилье.

Николетта – мамаша этого самого Подушкина (вечно зелёный Д. Харатьян), но мамаша, твердо решившая никогда не болеть, не стареть и уж тем более не умирать.

Рутберг – известная эксцентрическая актриса, но я давно не видела, чтобы она играла так жадно, так ослепительно, так остроумно. Тощая, самоуверенная, закутанная в немыслимые тряпки и бижутерию «гламурная старушка» Николетта героически изображает обворожительную, не знающую поражений гранд-даму. На самом деле у нее в жизни ничего нет, кроме таких же дурашек-подруг, Коки и Леки, и покорного сыночка, однако Николетта ведет себя так, будто весь мир лежит в кармане ее модного жакета. От ее энергетики можно зажигать лампы в сто тысяч вольт! Эта глупая, доверчивая, вздорная и прелестная женщина никому и никогда не позволит «выключить» себя из бурной сети жизни. Такие милые напористые чудища могут прозвониться в отключенный телефон и догнать отправленный поезд запросто.

Юлия Рутберг работает в театре имени Вахтангова, но я давно не видела ее в новых ролях. И в кино как-то выдалась пауза, что странно – такая актриса отличная. Вот, что называется, и «оторвалась» Рутберг в роли Николетты, не в Шекспире отличилась, а в Дарье Донцовой.

Отличные комедийные образы, сделанные умелыми руками мастеров Рутберг и Орловой, доказывают, что к миру сериалов следует подходить с разбором. Нельзя с полной уверенностью сказать, что все сериалы дерьмо.

Сентиментальные сериалы по большей части ужасны, а в комедийных и комиксовых все-таки бывают просветы. Вот ведь удалось найти славных актрис, смешных женщин, хоть немного украсивших мою страдальческую жизнь зрителя.

Лошадь тоже, если овса нет, будет сено кушать. И ничего, приза на дерби не возьмет, а телегу довезти сможет!

Маринина пишет идеальную книгу?

Весенний роман Александры Марининой «Все не так» значительно превосходит по закрученности интриги и детальности разработки характеров осеннее сочинение писателя («Чувство льда»). Сама Маринина, действуй она в одиночестве, конечно, не избежала бы творческих кризисов и ошибок, но великое и могучее издательство «Эксмо» явно поможет ей написать наконец идеальную книгу.

На сегодняшний день Маринина выпустила в свет всего-то тридцать пять сочинений, и подозрение в том, что это уже не человек, а «бригада старателей», поскольку человек три романа в год писать не в состоянии, безосновательны. Возможно, какие-то сюжетные линии и разрабатывают специальные литературные помощники, но общая интонация писателя остается неизменной. Эту рациональную, спокойную, чуть занудную интонацию читатели знают прекрасно. Если Марининой и поставляют «сырье», обрабатывает она его очевидно сама.

Столь же неизменен и портрет писателя на обложке книг – серьезная, строгая женщина в очках. Черное платье, высокий открытый лоб. Похожа на классную руководительницу. Игривых мыслей не вызывает, да и в книгах своих ничего такого себе не позволяет – потому, что ей «всякое такое» попросту глубоко неинтересно, как и ее читателям, впрочем. Есть вещи поважнее: работа, семья, состояние общества, в том числе и психическое, и тут с Марининой трудно не согласиться. Психика наших людей, переживших за время реформ десятитысячепроцентную инфляцию, представляет собой дикие дебри – конечно, весьма любопытные для всякого писателя. И отечественный секс только производное от отечественной психики…

Роман «Все не так» состоит из внутренних монологов персонажей, главный из которых, бывший спортсмен Павел, безработный после травмы, приглашен в семью бизнесмена Руденко тренировать его дочь, подростка Дану. Девочка безобразно толста, и ее психика так этим травмирована, что она утратила всякую социальную адаптацию и не выходит из дома. Занимаясь Даной, Павел невольно вникает в непростые отношения многочисленного семейства Руденко, где здоровых психически людей не предвидится. Павел и ведет расследование, хотя в книге появляется мельком участковый Игорь Дорошин, герой, призванный заменить Настю Каменскую и фигурирующий уже в нескольких романах Марининой.

Но, несмотря на семь кошек и хобби в виде сочинения популярных песен, это чучело, то есть участкового Дорошина, оживить так и не удалось. По-моему, его пора удачно пристрелить и выбрать для будущих расследований кого-то новенького, да хоть бы этого же Павла-спортсмена. У него заслуг побольше, чем воспитание кошек, – он сделал из рыхлого чудовища стройную девушку, лихо танцующую танго, а это в системе ценностей современных читательниц будет куда круче. Не буду подводить писателя и сообщать, кто убил Владимира Руденко, брата бизнесмена, скажу только – Маринина хорошо вымаривает читателя и предлагает развязку, которую никто ожидать не может. Поскольку она, развязка, находится за гранью всякого правдоподобия. И вообще дело не в этом конкретном романе.

Дело в анкете, которую издательство предлагает читателю в конце книги. Это что-то уникальное.

Сначала нам предложено оценить новый роман Марининой и указать, к какому жанру он относится. Потом сообщить, понравилось ли то, что в нем «достаточно много внимания уделяется психологии отношений». И затем – главный вопрос: «Чего, на ваш взгляд, недостает роману А. Марининой „Все не так“?» Предложен следующий список недостач: «1. Интрига. 2. Загадки, тайны, детективные расследования. 3. Динамика развития сюжета. 4. Стрельба, драки, погони. 5. Юмор, ирония. 6. Романтика. 7. Мелодраматизм. 8. Психологизм. 9. Философские мысли, рассуждения, выводы. 10. Другое. 11. В этом романе есть все, что мне нужно».

Вот здорово! Оказывается, в издательстве «Эксмо» где-то хранятся тайные бочки с секретными запасами. В одной содержится «юмор», в другой «романтика», в третьей «психологизм», в четвертой «философские мысли» и так далее… И если читатели затребуют чего подбавить в роман, тут же бочки выкатят, раскупорят – и добавят! Динамика развития сюжета? А вот она! Психологизм? Да захлебнетесь своим психологизмом! Философских мыслей вам и рассуждений? Да суповой ложкой нальем!

А впрочем, нет, дозировка будет точно выявлена по итогам опроса. Затем – составлен рецепт идеальной массовой книги. И ее изготовит почтенный брендоноситель, внеся в это славное дело свою незабвенную личную интонацию. Самодеятельность на просторах Родины давно закончена почти во всех областях деятельности – пора кончать с кустарщиной и в литературе.

С нетерпением, граничащим с нервным расстройством, ждем идеальную книгу с кухни Александры Марининой. Очень просим, раз уж наших мнений так ждут: 1. Истребить надоедалу Дорошина. 2. Добавить юмора, а также романтики. 3. Очень любопытствуем насчет философских мыслей от «Эксмо»… это наверное, будет что-то потрясающее… Короче, за работу, товарищи! Время – деньги.

Девочка-разлука

Как странно! Зачем я вздрогнула, зачем посмотрела на свой телеэкран – свой кухонный, привычный, домашний, как чайник? На экране тоненько и заунывно пела неэффектная девушка – по нынешним меркам смотреть не на что: глаза заведены куда-то ввысь, обнаженность равна нулю, платье – глухое, нелепое, пошло-черное, личико почти неподвижное, не улыбается, не стреляет глазками, но… но…

«Любите вы уличное пение? – обратился вдруг Раскольников к одному, уже немолодому, прохожему… – Я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…» («Преступление и наказание»).

Она пела странные, длинные, протяжные песенки без начала и конца, без толку и смыслу, без складу и ладу, все так же пряменько стоя у микрофона, глядя вверх (может быть, по давней привычке) – туда, откуда должны ей кинуть грошик медный…

Я пою разлуку! Киньте мне целковый,

Господин хороший – я пою для вас…

Господи, да разве такое возможно сейчас, когда всё на треклятой фанерной эстраде куплено-продано, расчисленно-ясно, зачем, откуда и почему этот высокий, чуть надтреснутый детский голосок, голосок Катеньки из трактира и Дусеньки с вокзала, голосок девочки-разлуки, поющей под извечную шарманку все ту же печальную песенку о любви, что никогда не сбудется, о судьбе, которая так жестока, о бедности, которая неизбывна…

Вот бы мне купить бы

Платье из муару,

Вот бы мне достать бы Туфли-лакиши!

Вот бы удивился мой шарманщик старый

И сказал бы: «Мотенька! как вы хороши!»

(Ю. Беломлинская)

Так она и поет высоким печальным голоском о разлуке, потому что «еще одна осталась ночь у нас с тобой», а потом «ты молчишь, куришь и молчишь, между нами дым сладко-горьких лет… Мой родной, рядом ты стоишь, но тебя уже со мною – нет…»

Узнали? Да: Таня Буланова. Страннейшее явление на нашей эстраде. Если вы заметили, читатель, женский образ в русской песне прогрессирует в сторону все большей и большей агрессии. Курвы, лярвы, прорвы и оторвы на современной эстраде разрабатывают, по сути, один и тот же образ: образ шлюхи различной модификации. Одни любят стиль богатой содержанки, другим интереснее норов куртизанки, дамы полусвета, третьим милее снятый с Мадонны имидж роковухи, четвертые эксплуатируют эмоции простой русской б…, пятые культивируют черты портовой девочки, безотказной и нетребовательной, шестые изображают из себя генеральскую дочь, которая если что, так за очень большие деньги и не в рублях…

Но о серьезном претворении в искусство человеческих эмоций речи тут быть не может – только в очень редких, очень исключительных случаях. Агрессия царит тотальная и удивительная. Одна певица, например, как сейчас помню, пела: «Иди на все четыре стороны! – обращаясь, видимо, к бывшему возлюбленному. – И скатертью тебе дорога!» – при этом она как-то усердно плевала и даже притоптывала ногой. Другая держала речь к своему ангелу-хранителю в таких выражениях: «Ангел мой! Не спи, не спи! Я давно уже в пути! Ворота мне открывай! Покажи, где ад, где рай!» Как бы и по человеческим меркам речь довольно хамоватая, а тут – к ангелу обращаются. Да разве сочтешь весь поток гнева, хамства, агрессии, злобы, ненависти, который изливается сейчас из прекрасных женских уст. «Ненавижу! ненавижу я тебя!»; «верну тебе все, что ты подарил»; «я твоей любви ни капли не хочу»; «ты не Дон-Жуан!»; даже симпатия и приязнь выражаются в каких-то диких формах: «Дави на газ! Давай, мой мальчик, дави на газ!» – вот именно, все дави, жми, круши, какой-то агрессивный кошмар.

Таня Буланова существует совсем особенно, не то чтобы вопреки (у нее такого нет в составе таланта – кого-то опровергать, возражать), а – мимо всего. Однажды, помнится, она выиграла конкурс «Шлягер-91» и очень понравилась богатому спонсору, немецкому человеку, завороженному ее русской душевностью. Да вообще-то, ее обаянию трудно не поддаться. Она же сама поет – и плачет. Буквально, слезами. Она не усиленно выпевает, не атакует, а поет – рассказывает, жалуется, как ее обманули, как забыли, как бросили. Притом стилистически это безупречно, это Катенька из трактира «в козловых башмаках, с подбитыми глазами», это Сонечка, на которой студент обещал жениться, а сам бросил; это времена, разверзающиеся перед вами, это вековечная тоска маленькой городской девочки, шляющейся по дворам-колодцам в надежде несбыточной и упрямой.

Скорбное детское личико, неумело накрашенное, сосредоточенный, самоуглубленный взгляд, полное равнодушие к «имиджу», к «чтоб раскрутили» и – невероятный, проникающий в душу (многим, слава богу!) надрывный, жалобный голос… Она поет, что он уезжает, а она остается, что одним воля, а другим неволя вечная, что папы бывают не у всех, а цветочкам-деткам нужна любовь, что любимые предают, а жизнь уходит изпод ног, что это плохо, несправедливо, грустно, что как ты мог, что бог с тобой, что я буду помнить, что вдруг ты вернешься…

Как здорово, что всегда есть нечто незапланированное, не сосчитанное на компьютере. Никакой Айзеншпис не вычислил бы нашу Таню, которая громко незапланированно плачет. На компьютерах сосчитаны гомункулусы, искусственные создания типа Лады Дэнс (имечко) и Лики Стар. На компьютере сосчитана выгодно эксплуатирующая «рашен стайл» Цыганова. А эта непритворная, ничего не умеющая изображать, ни в какие игры не умеющая играть «девочка-разлука» – какой-то просчет компьютера, допуск на прямое душевное излияние, которое их компьютеры, видимо, нам еще разрешают. У Тани Булановой явно нет своего «стилиста» – если бы он был, то загнал бы ее в гроб, как всех, с кем работают эти «стилисты» (судя по всему, молодые циники с узким кругозором). У нее вряд ли есть свой композитор, все, что она поет, довольно однообразно, но и это ей идет. Она безумно талантлива и так же безумно беззащитна.

Я бросаю свою картошку прямо в раковину, чуть заслышав этот неповторимо-тоскливый, раняще-душевный голос, я бегу заглянуть в светлые, уставленные вверх глаза, и действительность плывет, исчезает.

1994

Позитивная Таня

Записки известных людей о своей жизни всегда имеют читателей, вот и книга Татьяны Булановой «Территория женщины» их наверняка отыщет. Ведь Буланова не только известная певица, но и фигурантка поп-культуры. Вся история ее блестящего брака с капитаном «Зенита» футболистом Владиславом Радимовым и рождением сына запечатлена на газетно-журнальных скрижалях. Многим будет интересно, каков же внутренний мир женщины, очаровавшей самого настоящего капитана?

Судя по всему, «Территория женщины» прилежно записана со слов Татьяны Булановой, во всяком случае мы постоянно слышим ее искренний, вежливый, аккуратно подбирающий немудреные слова голос. Никаких пикантных деталей и сенсационных подробностей личной жизни здесь нет. Читатель входит в уютный, камерный, чисто прибранный мир порядочной русской женщины. Она много и старательно работает, рожает детей от собственных мужей, которых всего двое, не гонится за большими деньгами и не ищет популярности любой ценой. У нее есть твердые жизненные правила.

«Я всегда интуитивно чувствовала, что от женатых лучше держаться подальше». Трудно не позавидовать такой оригинальной и здравомыслящей интуиции! «Если верить в то, что хороших людей больше, добро победит зло, а любовь – равнодушие, жизнь непременно наладится». Как откроешь злобную пасть, чтоб возразить, так тут же и захлопнешь: возразить решительно нечего. «Если мне надо похудеть или удержать вес, я не ем после пяти вечера. А если по вечерам еще и танцевать и пить минеральную воду, через полгода можно достичь идеального результата». Да кто бы сомневался-то! Полгодика не поешь после пяти – вестимо, результат будет идеальным. «Вообще, наверное, ко всему следует относиться философски». Вообще – наверное!

Книга Булановой состоит из небольших главок, удобных для чтения. Мы узнаем о счастливом детстве певицы, о первых шагах в искусстве, о поклонниках и маньяках, о гастролях и альбомах, о рождении деток, о разводе и браке, о заботах насчет внешности. Но узнаем обо всем этом что-то маленькое, кондитерски-сладкое, поданное на тарелочке как легкий необременительный десерт. Образ певицы получается приятным и… безнадежно банальным.

Иным он и не мог получиться – ведь книга вышла в «Издательстве Оксаны Робски». Оксана Робски, текстовой завод, выпускающий по три романа в год о жизни богатых женских организмов, обзавелась уже, оказывается, собственным издательством. Естественно, что это издательство способно производить только массовую дамскую пошлятину, и более ничего. Вот и Таню Буланову «отформатировали» по своим канонам, представив ее как милую, очень позитивную, недалекую птичку, чирикающую свои благоглупости.

Но ничего банального ни в таланте, ни в судьбе Татьяны Булановой нет! Когда она появилась в самом начале 90-х годов, скованная в движениях, в простеньких платьях, со своим детским раскрашенным личиком и завопила-заплакала чистым, нутряным, чуть надтреснутым голосом о русской женской доле, с нею заплакала вся страна. Это был ураганный, сверхъестественный успех. Буланова была последней русской советской певицей традиционного типа, может быть – вообще последней русской певицей. Может быть, это сама Россия завопила тогда нам на прощание! После Булановой на эстраду Новых Времен явились полки шлюх, одетых в нижнее белье, и стали раскрывать свои хищные клювы, изображая пение и заколачивая слово «любовь» в гроб… А потом Таня Буланова успешно-неуспешно стала «вписываться» в формат нашего шоу-бизнеса, но так и не вписалась толком. Может, кто-то об этом и позаботился, такой, знаете, таинственный кто-то, которому всегда удается подсечь любую певицу, набирающую силу, прямо на взлете. И живет сейчас Буланова как-то наособицу.

С личной жизнью у нее все в порядке, и это радует. Хотя бы тут она «сделала» шоу-бизнес, где принято сходиться между собой или отлавливать богатых жирных карасей, но никаких настоящих мужчин, тем более знаменитых спортсменов, там не предвидится. Ибо никакими силами спортсмена не заставишь жениться на том, что у нас сейчас называется «певица». А Радимов действительно полюбил Буланову, и при мысли о том, как корчились при этом от зависти все обитательницы нашего «острова любви», вдруг трагически осознав, что не все можно купить, становится весело.

Но что у Булановой с творчеством – право, не знаю. Выйдет ли она еще раз на авансцену зрительского внимания с новыми песнями? Пронзит ли снова русское сердце этот неповторимый, душещипательный звук? Хотелось бы. Книгу о Тане Булановой очень даже можно было бы написать – но не самой Тане Булановой, и не издательству Оксаны Робски этим надо было бы заниматься. Читать, как настоящий талант с непростой творческой судьбой вписывают в мир чирикающего пошлости позитива, – досадно и противно.

2008

Как тетя Мила Цветаеву разоблачила

Ни в коем случае нельзя верить книгам, обещающим рассказать, наконец, «всю-всю правду» о каком-либо знаменитом человеке. Авторы подобных книг, как правило, озлобленные и неталантливые люди, их задача – подрисовать рога какой-нибудь «иконе», поймать знаменитость на слабости. Вот появилась еще одна капля все той же мути – огромная книга М. Смирновой «За испорченный образ – кулак», обещающая рассказать «правду» о поэте Марине Цветаевой.

Мила Смирнова живет в Нижнем Новгороде, по образованию инженер, литературоведением никогда не занималась и писать на русском языке не умеет до изумления. Внешность юной Цветаевой она описывает, например, так: «полная и с лица, и с фигуры», «зеленоватые глаза с быстрыми помаргиваниями». О судьбе Кости Эфрона автор выразился следующим образом – «Костя, придя из школы, вскоре оказался мертвым в петле». Стилистические ляпы и даже отсутствие нужных знаков препинания – на каждой странице. М. Смирнова и не ведает, что мемуары не являются источником – сведения из одних воспоминаний надо обязательно сверять с другими, чтоб высказать то или иное предположение. Вот пустяки какие! Книга, как сообщено в выходных данных, издана «без редактора, авторский текст».

Боже, откуда такая могучая вера в себя у человека без гуманитарного образования, без опыта, без владения пером?

Как учил товарищ Сталин, только великая цель рождает великую энергию. А цель у М. Смирновой была наивеличайшая – разоблачить гения русской поэзии и дать бой отвратительным цветаеведам, скрывающим правду от народа. Смирнова не упоминает ни одной фамилии и не цитирует презренных лакировщиков: отойдите все – сейчас я скажу! А поскольку говорить она не умеет катастрофически, то вся книга в 930 страниц (я называю такие сочинения «подспорьем для убийства мелких грызунов») переполнена восклицаниями «Ах», «Увы», «Ох» и т. п. Из-за этой истерической эмоциональности хочется М. Смирнову назвать «тетей Милой». Тем более сочинительница рассказывает о жизни Марины Цветаевой как будто та жила рядом и крупно ей, тете Миле, нагадила.

Внешность у Марины Ивановны была совершенно отвратительная, алгебры она не понимала, к людям относилась глупо. Ранние стихи Цветаевой тетя Мила именует «сюсюкательными», письма гимназистки Марины писателю В.В. Розанову – «словесным поносом», дневники Цветаевой – «ерундой». Даже то, что близорукая Цветаева не носила очки, вменяется ей в вину: «о том, что она без очков ничего толком не будет видеть дальше собственного носа, ее не беспокоило. Так и прожила она всю жизнь, не узрев, не рассмотрев, а значит, не поняв окружавшего ее мира».

Нет уж, тетя Мила, как-то вы здесь много на себя берете. Сказать о Цветаевой, которая, к примеру, написала очерк «Пленный дух» об А. Белом – совершеннее и умнее этой прозы трудно что-либо себе представить! – что она не поняла мира, граничит со злобным идиотизмом.

Но что случилось с мирным инженером-краеведом из Нижнего Новгорода? Почему тетя Мила, теряя остатки разума, корчится от ненависти?

Да по той же причине, по какой корчится дефектолог Тамара Катаева, автор вышедшей в прошлом году книги «Анти-Ахматова». Господа надоели!! Пусть их косточки истлели – культура-то их невыносимая, господская, высокомерная, осталась! Сиди, значит, всю жизнь в уголке и читай их стишата. А сами-то они, что – жили как писали?

И М. Смирнова становится разъяренной, распаренной кухаркой, сладострастно ругающей белоручку-барышню, которую она трагичнейшим образом не понимает вообще. Комментируя переписку юной Цветаевой с ее мужем Сергеем Эфроном, где влюбленные рассказывают друг другу свои сны, тетя Мила фыркает – «Чего это? Не о чем было писать, что ли?». Стихи у Цветаевой делятся для тети Милы на «понятные» и «непонятные» – такое вот кухаркино стиховедение. Понятные – они так, еще ничего. А непонятные – вздор, чепуха. В выражениях наша сочинительница не стесняется. У нее даже хватает совести попрекнуть Цветаеву куском чужого хлеба: в 1918 году, оставшись без мужа, ушедшего в Белую армию, с двумя детьми на руках, без реквизированного большевиками наследства, молодая женщина страшно растерялась и принимала помощь от соседей и знакомых. Вот дармоедка! – негодует тетя Мила. – Работать шла бы! И тут же критикует Цветаеву за то, что та была недостаточно православной. (Это у них, у теть Мил, такое «православие» – мертвых куском чужого хлеба попрекать!)

Да работала она, работала неистово, только иначе, чем тетя Мила… Несколько томов нам оставила, до сих пор читают ее стихи со сцены, играют пьесы, переиздают бесконечно, на многих языках, до сих пор Цветаева – работник нашей культуры, поважнее многих живых. И то, что так раздражает тетю Милу – помощь соседей и знакомых в трудный час, – ведь было когда-то естественной нормой жизни. Этого даже не обсуждали, так было принято у людей. Не всегда русскую жизнь определяла мораль коммунальной кухни!

Когда М. Смирнова цитирует стихи Цветаевой, у читателя полное ощущение, что из мира смрада, чада и грязной ругани он вдруг очутился в Божьем мире, пьет чистую воду, смотрит на небо.

Книги, подобные этому мутному сочинению, стоят на полках книжных магазинов рядом с солидными научными биографиями. Люди подходят к надписи «книги о М. Цветаевой» и видят вот это. А по-моему, наглые упражнения черни по обрушению «господской культуры» следует продавать как порнографию, в специально отведенных местах. Да и литературному сообществу пора сказать свое веское слово: когда о людях, владевших русской речью в совершенстве, пишутся бездарные и безграмотные книги, надо не ссылаться на свободу книгопечатания, а формировать жесткое общественное мнение.

2008

Виталий Вульф: «Женщины прошлого и настоящего»

– Виталий Яковлевич, вы видели на сцене и были знакомы лично с представительницами нескольких поколений в искусстве. Вот те женщины, которые родились еще в царской России, при звуках гимна «Боже, царя храни», были ли они особыми, непохожими на современных актрис?

ВУЛЬФ: Я знал великих актрис – Марию Ивановну Бабанову, Аллу Константиновну Тарасову, Ангелину Иосифовну Степанову, и, конечно, они были другими, непохожими. Красивые – да, элегантные – о да, и при этом в них была особенная значительность. Они были воспитанными и образованными людьми. Степанова знала французский язык, как русский. Когда Бабанова получила роль в какой-то английской пьесе, она, тоже превосходно знавшая французский, нашла учительницу и ездила два раза в неделю брать уроки. Зачем? Но как же можно играть английскую пьесу и не знать языка, не знать всей атмосферы английской жизни! Я смотрел круглыми глазами… По нынешним временам, у Марии Ивановны была скромная квартира – три комнаты, но она была сказочной красоты. Ампирная мебель, синие лампы, все она выбирала сама, такой у нее был великолепный вкус. Эти женщины много читали, знали русскую классику наизусть. Когда пришло другое поколение – скажем, ефремовское – там читающих людей уже было куда меньше. Актрисы были умны, активны, деятельны, но, за редким исключением, не очень образованы. Известно же, что Галина Волчек, к примеру, при всем таланте и потрясающей интуиции, книг не читает. Она мне все, бывало, говорила: «Виталий, ты что все читаешь, глаза испортишь!» Такой курьез.

– Понизился уровень образования?

ВУЛЬФ: И образования, и требовательности к себе. А Степанова или Бабанова блистали эрудицией даже в частных разговорах с подружками. У них было, кстати, своеобразное презрение к тем, кто снимался в кино, хотя они и сами снимались, но к легкой кинославе, к дешевой популярности они относились свысока. Словечко «звезда» в их устах звучало как обида. Помню, как насмешливо Степанова относилась к молоденькой Людмиле Гурченко, которая одно время была женою ее сына, а Москва в это время сходила с ума от «Карнавальной ночи». Эти великие актрисы были строги и требовательны и к себе, и к другим. «Звездизма» они никакого не принимали. Помню, как я провожал Марию Ивановну Бабанову после спектакля «Банкрот», где великолепно сыграла юная Наталья Гундарева, и Бабанова сказала с жалостью – какая талантливая девочка, но ее погубит это ее кино, она бесконечно много снимается… Если бы им сказать, что у нас сегодня существует «фабрика звезд», они бы ни слова не поняли, что мы им говорим.

– Презрение к легкой популярности – это был такой жизненный принцип?

ВУЛЬФ: Скорее, твердое жизненное правило. Они жили по этим правилам. Никакой расхлябанности в быту, например. В годы учения в аспирантуре я, тогда бедно живший, иногда бывал приглашен Бабановой, и никогда не забуду, как был накрыт стол в столовой. Самая простая еда, какие-нибудь отбивные с картошечкой, но все изящно – тарелки, салфетки, бокалы с водой. Красота – это тоже был принцип. Они ведь и сами были феноменально красивы… Я впервые увидел Аллу Тарасову в спектакле «Три сестры», она молчала весь первый акт, и было не оторваться от созерцания этой невероятной женственной красоты. А как она играла в «Последней жертве» Островского! Ни на один спектакль было не попасть. Сегодня в «Последней жертве» в Художественном театре играет привлекательной внешности актриса Марина Зудина, но это категорически не ее роль, она не имеет права это играть. У тех актрис наоборот – было четкое представление о том, что тебе можно играть, а что нет. При этом они были разные – Степанова, к примеру, была вполне просоветским человеком и воспринимала эту жизнь, а Бабанова была антисоветской настолько, что становилось за нее страшно.

– Насколько я понимаю, было не принято афишировать свою личную жизнь, даже в кругу близких друзей?

ВУЛЬФ: Естественно, хотя романы были, и весьма красивые романы. Были и те, кто, как говорится, «попадал на язычок». Много говорили о Валентине Серовой – и о ее связи с Симоновым, и о шумной истории их развода, и том, как она стала пить. Было много страстей. Но то была совсем другая жизнь.

– Хранили чувство собственного достоинства?

ВУЛЬФ: Кроме чувства собственного достоинства, было и острое чувство собственного самосохранения. Ведь жили под топором! Я вот помню, как начиналось диссидентское движение в Москве и как в него кидались люди моего поколения. А старшие – нет. Побаивались. «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, к примеру, мои любимые актрисы ценили куда меньше, чем его же «Матренин двор». Предпочитали литературные качества, а не политическую злободневность. Сталинизм не принимался внутренне, но и к последующим годам было скептическое отношение. Они же учились у Мейерхольда, у Станиславского, в атмосфере высокой культуры. И у всех знаменитых московских актрис, рожденных до революции, был один общий кумир – жена А.П. Чехова, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Она и ее дом – это был символ благородства. Символ высокой утраченной культуры. Обворожительная, фантастически женственная, Книппер была эталоном интеллигентской среды. А при том у Ольги Леонардовны была очень бурная личная жизнь! Последний ее роман, с театроведом Николаем Волковым, случился у актрисы, когда ей было 62 года. А сейчас шуму-пены много, а дела-то…

– Но вот пришло другое поколение актеров, поколение «Таганки» и «Современника»…

ВУЛЬФ: И оно уже не имело никакого отношения к тем, прошлым людям. Например, большинство этих артистов уже любили власть, любили быть приближенными к власти. Добиваться приглашения на банкет, где будет Первое лицо, – раньше такого не было. Когда Бабановой к юбилею Театра Маяковского дали награду, она, вежливо извинившись, не поехала за ней в Кремль. Чтобы сейчас актер не пошел в Кремль за наградой?

– Ха-ха. Некоторые уже тропу в Кремль протоптали…И личная жизнь постепенно стала выходить на люди, причем в мелких подробностях. Может, и вообще изменился калибр таланта, отпущенного людям, или он тратится на ерунду?

ВУЛЬФ: Постепенно пошла коммерциализация искусства, желание заработать, жизнь стала суше, рациональнее, холоднее. Звания «народный артист», «заслуженный артист» совсем обесценились. А женщины стали очень деловыми – ни загадки, ни поэзии.

– А с виду красивые…

ВУЛЬФ: Внешне да, но назовите хоть одну, сравнимую с Яниной Жеймо или Любовью Орловой. У Валентины Серовой нет правильных черт лица, она даже некрасива, но посмотрите ее в картине «Сердца четырех» – когда она падает с велосипеда и ее поднимает на руки Самойлов, как она открывает томные глаза! Сколько поэзии, тайной эротики! Никак не сравнятся с этим холодные, уверенные, деловые, все в гонорарах и «проэктах», охотно дающие интервью современные красотки.

– Вы думаете, нельзя актрисам откровенно говорить в прессе о личной жизни?

ВУЛЬФ: Нет, нельзя. Как нельзя стирать пыльцу с крыльев бабочки – она лишится всей своей прелести. Чего-то о себе не надо выговаривать. И еще, знаете, очень уж вульгарным стал общий стиль жизни. Из-за нездорового отношения к материальным ценностям. Роскошь напоказ, все эти «бриллианты – лучшие друзья девушек»…

– Как, разве Степанова и Тарасова не носили бриллиантов?

ВУЛЬФ: Да никогда. И не носили, и не покупали. Им было неудобно – они знали, как живут рядом люди. Стыдно было демонстрировать благополучие. Степанова и муж ее, знаменитейший писатель Александр Фадеев, жили на даче, и она казалась тогда пределом роскоши. Сегодня, в сравнении с Рублевкой – это сарай, просто сарай! Геологический переворот произошел и в нашей жизни, и в нашем сознании.

– Вы любите кого-нибудь из современных актрис?

ВУЛЬФ: Я ценю и Марину Неелову, и Татьяну Васильеву, очень по-человечески люблю Веру Глаголеву, но сердце от восторга давно не замирало.

– Что ж, мельчает человеческая порода или искусство уже не выполняет такой функции – чтоб потрясать, чтоб сердце замирало?

ВУЛЬФ: Да, оно меньше нужно. Им мало кто занимается всерьез. Энергичные умные люди идут в бизнес, в коммерцию, а деньги – враг искусства. Маркс был не дурак. Вспомните его пассаж о том, что буржуазия в ледяной воде эгоистического расчета потопила все добродетели прошлых веков! Социализм не был счастьем, но и капитализм оказался не выходом.

– Выходит, капитализм отбирает у женщин женственность?

ВУЛЬФ: Наш новый, вчера рожденный – выходит, отбирает. Так много сегодня хорошо одетых, элегантных женщин, на которых приятно посмотреть, но – нет поэзии, нет тайны, и не хочется разгадывать их загадку, потому как загадки никакой нет. Антон Павлович Чехов увидел Ольгу Книппер на сцене в роли царицы Ирины («Царь Федор Иоаннович») и тут же решил на ней жениться! Это как же надо играть, чтоб сразить моментально старого холостяка, гения с тяжелым характером, знавшего толк в женщинах! Кто сейчас так сыграет?

2008

Кто боится Виталия Вульфа?

«Мария Стюарт» в Большом драматическом театре

«Мария Стюарт» в БДТ, прежде всего, интересный спектакль, который пользуется очевидным зрительским успехом, – говорю это сразу, потому что рассеянное современное восприятие частенько не в силах идти вслед за прихотливой мыслью того-иного автора критических текстов. Скажи сразу, змей, смотреть или нет, читать или нет, не томи! – как бы просит читатель.

Если вы решаете, идти или не идти на «Марию Стюарт», то мой голос – решительно «за». И с нетерпеливыми читателями мы тут же и распрощаемся… А с терпеливыми пойдем дальше.

«Марию Стюарт» поставили почти что одновременно самые солидные театры страны – Малый в Москве и БДТ в Питере. Один московский критик, любитель творчества Кирилла Серебренникова, видимо начитавшись моих гневных статей (где я противопоставляю бездарному и безнравственному «авангарду» почтенную жизнь Малого театра), поспешил в царство Юрия Мефодиевича и сердито написал, что-де не понимает, зачем сегодня ставить про эту самую Стюарт, во всяком случае, ничего Малый театр ему не объяснил. То есть люди до такой степени извратили свою зрительскую природу, что нормального спектакля уже не выдерживают физически. Если никто не вращает половыми признаками, нет ничего про мочеиспускание, не присутствует обожествление денег как единственного мотива всех поступков всех героев, если речь автора не переписана согласно жаргону зоны и нет намеков на гомосексуализм – человек умирает от скуки. Да, приходится признать, что зрители, нуждающиеся в такого рода эстетическом корме, существуют и критики, выражающие их мнение, имеют право на жизнь. Но вот только государственные театры не имеют права таких зрителей обслуживать за счет налогоплательщиков. Такие зрелища, как порнографические картины, надо продавать в специально отведенных местах, а рецензии на них публиковать в особых изданиях…

Между тем именно «Мария Стюарт» Шиллера сегодня актуальна до пошлости. Поэт и философ политики – политики как духа-посредника между идеалом и реальностью, – Шиллер написал трагедию пристрастия, несправедливости, которая постигла высокопоставленную женщину, когда она не смогла стать выше предрассудков и эмоций своего пола. Сегодня, когда всесторонне обсуждается идея женщины во власти, мнение Шиллера куда как важно – это голос лучших и благороднейших стремлений духа Восемнадцатого столетия. Поэт оставил нам навечно столкновение двух королев, двух женщин – Марии и Елизаветы.

Мария – женщина, попавшая в политику, женщина всегда и во всем, прежде всего женщина. При всех ошибках и заблуждениях, ее женская природа благородна, возвышенна, лишена злых самолюбивых судорог. Елизавета – женщина плюс еще что-то. Это «что-то» и делает ее королевой, это выделяет ее и приподнимает над женской природой. А природа у Елизаветы нехороша, неблагородна. «Сомнительность рождения» королевы будто сказалась и на ее существе – она зла, мелочна, пристрастна, ревнива. Борьба Марии и Елизаветы и борьба внутри Елизаветы составляют изумительную архитектуру шиллеровской пьесы. Она великолепно построена. Кстати сказать, это тоже должно раздражать тех критиков, что надувают мыльный пузырь «новой драмы». Как правило, «новые драмы» пишут люди, даже понаслышке незнакомые с понятием «действие». Что существует «теория драмы», «анализ драмы» – им, невежественным беднякам, и не ведомо даже. А тем, кто сбивает их с толку, совершенно не выгодно победное шествие настоящей, высокой драматургии, которая даже в техническом, простейшем отношении сделана прекрасно. Шиллер умеет удерживать внимание зрителя таким способом, как развитие мысли – представьте себе! Никто не писает, не режет вены прям на людях, не совокупляется! Все разговаривают стихами – и тыща людей слушает…

Так вот. Коллизия шиллеровской пьесы понятна почти всем работающим женщинам среднего возраста. Потому что «Елизаветой» можно почувствовать себя, возглавляя магазинчик, библиотеку, вообще любое хозяйство. Возникнет такая вот «Мария Стюарт», которая – моложе, и мужчины к ней липнут, и на твое хозяйство она покушается. И вдруг оказывается в твоей власти ее уничтожить или помиловать… И надо прыгнуть выше головы, встать над собственной женской сучестью и принять чистое, не-половое решение. Да, это вполне реальная драма – у Шиллера очищенная, возвышенная и переведенная в регистр трагедии. Шиллера волновала фигура главного ответственного за земную жизнь – фигура короля, он хотел воздействовать на нее, убеждать, воспитывать. Король может оказаться королевой – надо воспитывать, убеждать и королеву. В «Марии Стюарт» есть такие милые персонажи, стремящиеся поднять королеву до некоего божественного уровня, где она могла бы принимать идеальные решения…

Все эти рассуждения навеяны спектаклем БДТ в режиссуре Темура Чхеидзе. На «Марию Стюарт» пригласил меня Виталий Яковлевич Вульф, театровед, переводчик, автор-ведущий программы «Мой серебряный шар», который выступал в Петербурге с концертными рассказами. Первый раз в жизни я присутствовала в этом театре по высшему разряду: ложа бенуара у сцены, чай в антракте в кабинете Товстоногова, который и сам бы вышел к Вульфу, но не мог по такой мелкой и досадной для театрального человека причине, как физическая смерть. А другой, метафизической смерти, у Георгия Александровича пока что не наступило. Дух его бродит по театру и решительно во все вмешивается. Неугодные спектакли и неприятных людей этот дух, хмурясь и сердито кашляя (поскольку небесное «Мальборо» еще крепче земного), по-моему, просто-напросто выживает.

Тимура Чхеидзе, нынешнего главрежа и постановщика «Марии Стюарт», дух Товстоногова, конечно, разрешил: их «формулы» частично подобны. Во-первых – и это принципиально важно, – Чхеидзе, как и Товстоногов, видит и ощущает себя в русле определенных театральных традиций, где театральный текст вырастает и опирается на текст драматической литературы. А цветок не может сам осквернить или уничтожить собственные корни. Сохранность рождающего и питающего места обязательна, но и требования к нему высоки: традиционный жизнеподобный театр нуждается в классике.

Во-вторых, оба режиссера грузины и пристрастия своего национального театра знают и воспроизводят отлично. Здесь и прививка восточной «высокой символичности» к любому быту, и симпатия к пафосу и людям пафоса (к примеру, разве Максим Горький – лучший русский драматург? А именно его предпочитал Товстоногов), и приверженность к красоте и красивости. В-третьих, у обоих режиссеров есть добронамеренная творческая воля (в наше время выяснилось, что это для данной профессии вовсе не обязательно).

Но и разница режиссеров очевидна – как разница между масштабным живописным полотном и гравюрой на дереве. Чхеидзе графичней, камернее и герметичней Товстоногова, он любит серые и черные тона в оформлении, легкую «фортепьянную» игру артистов, скупое «точечное» освещение; воздух его композиций кажется сухим, разреженным и холодным, как на вершинах гор. При этом Шиллер ему удается вот уже второй раз. Высокая моральная алгебра автора «Коварства и любви» неплохо сочетается с горным стилем режиссера. У новой «Марии Стюарт» только одна проблема, из-за которой, собственно, в рассказе и появился Виталий Вульф.

Виталий Яковлевич прежде всего восторженный и благодарный зритель, который, начиная с сороковых годов, видел в русском театре – всё[1]. Он видел «Марию Стюарт» во МХАТе с Тарасовой и Степановой и не понаслышке знает, какие такие бывают королевы на сцене. Поговаривают, в его речах всегда есть элемент фантазии, что нисколько не умаляет доверия слушателей к потоку рассказа: этот поток одушевлен личным чувством, а это, извините, в наши дни круче валюты. Что нам истина? Наши глаза слишком слабы для ее восприятия. Увидеть и услышать человека, которого волнует что-то иное, нежели ближайшие собственные нужды, – волнует чужая судьба, чей-то талант, посторонняя любовь – достаточно для учащения пульса и некоторых изменений в составе крови. Вульф обожает Степанову и Тарасову. Все последующие героини всех последующих театральных эпох для него в лучшем случае – «знак, намек на былое…». Эти актрисы для зрителя с более чем полувековым стажем – идеал. Почему?

Потому, что здесь произошло чудо совпадения человеческого и актерского масштаба личности, да еще в оранжировке чисто женских прелестных свойств. Для Художественного театра когда-то это было творческой программой: собственно артистические качества еще не служили допуском к творчеству, требовались качества общечеловеческие. Образование, воспитание. Нравственная дисциплина… Человек – это зверь, помешанный на успехе, поэтому он всегда культивирует в себе те свойства, что поощряются сверху, какими-то силами и величинами. Если сегодня будут поощрять ум и силу – завтра вы увидите полки умных и сильных, а если в фавор войдут трусость и конформность, то будущее отразит именно этот тип поощрения. Художественный некоторое время (думаю, до сороковых годов) поощрял человеческую личность в актере, чем провоцировал действительность на всякие чудеса. Интеллигентные женщины шли в актрисы, как в университет или в монастырь, – развиваться, служить.

Что это давало? Высокую степень осознанности. Актеры играли осмысленно. В «Марии Стюарт» все герои умны и красноречивы, потому что они дети умного и красноречивого автора. Пафос Шиллера так же невозможно подмять «под себя» бытового, как невозможно перестроить в сауну готический собор – без деструкции. Для новой «Марии Стюарт» Тимур Чхеидзе решил найти молодую, привлекательную исполнительницу, поскольку в его трактовке Мария – чистая жертва, агнец, посланный на заклание большой политикой. Актриса И. Патракова отважно борется с текстом и, в общем, справляется, произносит без погрешностей (это немало), она старательна, пробует как-то разместить в шиллеровском «соборе» свой маленький чувственный опыт. Однако это не более чем штрихи и этюды, полноценного образа не получается. Ошибка режиссера? Или женские индивидуальности перестали выбирать опозоренную актерскую профессию и настоящей героини действительно нет, нет в наших днях, и сколько ни старайся – не отыщешь? Оставляю вопрос без ответа. Итак, Марии нет. А Елизавета?

Елизавета есть. Марии Игнатовой несколько раз аплодировали в ходе спектакля, и это заслуженно. Перед нами сделанная, обдуманная, зрелая актерская работа.

В образе шиллеровской Елизаветы есть довольно большой объем воздуха для трактовки. Например, Ангелина Степанова делала ее величественной, умной, проницательной, скрытной, страдающей от холода, на который обрекает женщину власть, но страдающей, как все, что она делает, – величественно. Чхеидзе и Игнатова сознательно пошли на снижение и упрощение образа – но в шиллеровском рисунке, в известных рамках. Эта Елизавета прежде всего стервозная баба, хитрая лицемерная тварь. Такая рыжая лисица, поводящая чутким хищным носом, где опасность, командирша в мужском коллективе, любящая умилительно всплакнуть напоказ. Она беспросветна – в этой сучьей природе просто неоткуда взяться милосердию, состраданию, благородству. «Она моложе», – задумчиво говорит Елизавета-Игнатова про Марию-Патракову, и в ее устах это приговор, а не просто себе реплика. С Лестером она обращается так привычно-хозяйски (но без всяких вульгарностей, режиссура здесь деликатна, действует легкими намеками), что понимаешь, как нелегко мужчине под пятой у бабы. Но если менять наряды королева может бесконечно (в отличие от прочих персонажей, Елизавета-Игнатова часто переодевается), то она ограничена в поступках, она обязана сверять свои действия с тем, что нужно и что принято в королевстве, – и оттого учить ее уму-разуму вовсе не безнадежное занятие. Шиллеровский мир трагичен, но не безобразен, это не царство анархии и торжествующих самодуров, и оттого постоянно вразумляющий королеву лорд Тальбот (А. Толубеев) вовсе не идиот-идеалист. Он представитель силы, одной из сил, окружающей королеву, и ей предстоит выбрать свой путь, идущий по вектору этих загадочных величин – сил государства.

Вот это удалось в спектакле на славу, удалось вполне – весь мужской ансамбль царедворцев. И томный, порочный, напрасно пытающийся спасти остатки мужской гордости любовник королевы Лестер (В. Дегтярь), и здравомыслящий, доброкачественный Тальбот-Толубеев, и мрачный, упрямый и на свой лад мудрый приверженец жестокой инерции жестокого государства казначей Беркли (В. Ивченко), и прямой, бесхитростный по-военному, что и губит его, секретарь Девисон (М. Морозов), и грубовато-честный страж Марии Паулет (Л. Неведомский) – все они, четко индивидуализированные, складываются в общую машину государства. Темное дерево легкой, лаконичной конструкции художника Г. Алекси-Масхишвили подчеркивает это впечатление: люди, чьи убеждения розны и дыхания, казалось бы, несовместимы, соединяются в общий роковой узор. Добродушный Тальбот уговаривает Елизавету встать выше толпы, выше сиюминутной выгоды, выше собственной ненависти, а желчный, саркастический Беркли потакает ее злобности, считая именно силовые меры опорой государства, но эти антагонисты прочно спаяны в ходе трагедии общим рисунком судьбы. Все будет плохо во имя того, чтобы не было хуже, но хуже будет обязательно – таков закон крепкого и процветающего государства. Бунтовщица не представляет реальной угрозы, именно поэтому она и погибнет. Это закон. Потому что двух королев не может быть – королева только одна. Доминирующая на сцене стихия в облике Елизаветы не оставляет никакой надежды. Эта стерва потеряет любовника, потеряет друзей, почитателей, верных подданных, уважение народа, расположение Бога (так по Шиллеру) – но она не сможет наступить на горло собственной песне и обойтись без подлого бабьего торжества над соперницей…

Пьесы Шиллера неминуемо толкали людей к свободомыслию. Оказывалось, что никакой отдельный человек не в силах выполнить высокие требования, которые налагает на государя дух политики. Власть необходимо ограничивать по воле народа – требовательно взвопило Восемнадцатое столетие и было услышано. А поскольку в России по-прежнему актуальны свободолюбивые вопли всех столетий сразу, Шиллер, особенно в переводе Бориса Пастернака, был и остается в числе лучших друзей зрителя. Но, без шуток, «Мария Стюарт» в БДТ – серьезное предприятие, достойное академической сцены. Что до молодых героинь, то это всегда было для театра проблемой – и при Товстоногове тоже. Подождем – вдруг интеллигентные женщины масштаба Степановой снова пойдут в актрисы…

2006

Фюрер красоты

Немного о гламуре

Да и я, грешная, конечно, развлекаюсь порой, на это глядя. Подмечаю разные смешные штучки. Например, два главных женских образа в мире рекламы.

Первый: домохозяйка, мамочка-женушка, в кофточке такой серенькой вроде голубенькой, с выглядывающей в вырезе беленькой маечкой. Волосы русые, стянуты в хвостик чаще всего. Личико приятное, невыразительное, с меленькими чертами, озабоченное. Фигурирует в рекламе моющих средств, растительного масла, йогуртов, супов и макарон.

Второй: одинокая дама с роскошными формами, черты лица крупные, размалеванные, волосы длинные. На ее долю достаются: гели для душа, шампуни, шоколад, кофе и конфеты, косметика.

То есть какой строгий, продуманный мир! Та, которая подбирает себе помаду, потому что этого достойна, и стонет от блаженства под душем – она не может уже интересоваться моющими средствами и растворимыми супами. Либо ты нежишь себя, либо скребешь плиту! Одним райское наслаждение, другим вечные микробы в унитазе и ржавчина на смесителе. Нетрудно догадаться, какая доля кажется потребителям слаще и предпочтительнее. Таким образом, клянясь в любви семье, преданно якобы служа ее интересам, гламур в виде боевого авангарда – рекламы – бесхитростно выдает свою антисемейную природу. Впрочем, ловить гламур на слове смешно, ведь он, собственно, ничего не скрывает. Его философия – предельный эгоизм.

Удивительно агрессивное и жизнестойкое явление этот самый «гламур». Русскому гламуру от силы пятнадцать лет, а он уже намыл себе значительную территорию и покушается на всё новые. Эдакий фюрер красоты! Император потребления, можно сказать!

Скажем, на наших глазах разворачивается потрясающая битва между гламуром и криминальным сериалом.

Криминальный сериал (с большим – меньшим элементом детектива) – это то, в чем Отечество явно отличилось. За десять лет криминальный сериал развился до жанровой чистоты классического балета, дал героев, дал стиль, стал своеобразной летописью жизни переходного периода. Ранние серии «Улицы разбитых фонарей» по повестям Кивинова вообще являют собой что-то вроде антиквариата: там запечатлен Санкт-Петербург, еще не изуродованный безумием строительных компаний, и манера игры актеров (типажный натурализм с романтической нотой), которая уже редкость. Криминальных сериалов много, их делают в основном грамотные профессионалы, идет здоровая конкуренция – короче, жанр развивается и привлекает зрителя.

Нетрудно понять, что криминальный сериал – область, гламуру противоположная и враждебная. Там есть все то, чего в гламуре быть не может, – смерть, насилие, страдание, боль, ужас, бедность, грязь. Молодые привлекательные блондинки – опора гламура – в мире кримсериала могут разве что лежать на помойке в виде изуродованных трупов. Условно говоря, мир кримсериала – мужской, тогда как мир гламура – женский, и в интересах искусства им скрещения нет.

Так некоторое время и было. И вдруг началась эрозия. Гламур стал проникать в кримсериал тихо, понемногу, но упорно – засылая туда своих шпионок-блондинок, реже – рыжих. Они пробирались под видом подружек, стажерок, дочерей в суровый мир кримсериала и закрепляли за собой все больше территории. Смотришь – одна вращает задом, играя в бильярд, другая примеряет платьице, третья начинает выяснять отношения с приятелем-ментом… Дальше – больше: вот уже одна совсем укрепилась и ведет расследование, за ней другая, и поперла в классическую строгость детектива гламурная чушь: цветочки, диванчики, сауны-бассейны, ты меня не понимаешь, проводи меня, мы должны быть вместе… Феминистка Каменская (персонаж романов А. Марининой) в сериале режиссера Мороза шляется с уложенными волосами, и в каждом кадре на ней новая кофточка. Следователь Маша Шевцова (персонаж книг Е. Топильской), поначалу строгая, умная, негламурная, становится все более модельной, к тому же в сериал «Тайны следствия» подселяются сразу две красотки! И мир кримсериала дрогнул, поплыл, стал размягчаться, стал отливать розовым идиотизмом, дешевыми стразами, и в его суровой лексике зазвенел дамский вздор, истерические всхлипы, вздохи, и эти жуткие квазибразильские выяснения отношений в барах и на диванчиках. Нет, гламур – это отрава, зараза, вирус, микроб, пандемия. Он разлагает и развращает все, к чему прикасается. Его надо истреблять какой-то неведомой кислотой, изводить как стафилококк. Увидел гламур – убей его. Иначе он разложит и отравит все жанры, все пространство культуры, в котором еще можно с трудом, через трубочку акваланга, но – дышать.

Шучу, конечно. Или не шучу. Это уж как вам угодно…

Когда интеллектуалы берутся размышлять о гламуре, они тем самым расширяют зону воздействия гламура до таких сфер, до каких он бы никогда в жизни без интеллектуалов не добрался, заметил Виктор Пелевин в романе «Ампир В», и замечание это свидетельствует о несомненном уме писателя.

Действительно, то и дело возникают солидные, богато инкрустированные цитатами статьи и даже дискуссии о явлениях, которые в этом абсолютно не нуждаются, будь то книги Бориса Акунина, деятельность Евгения Петросяна или реалити-шоу. Щегольски посверкивая эрудицией, образованные люди сплетают нити рассуждений, из которых вытекает, впрочем, только одно: явление, не нуждающееся ни в каких оправданиях интеллекта, получает, однако, от интеллекта санкцию на проживание в новом пространстве.

Что можно возразить, когда возражать нечего? Кай – человек, все люди смертны, следовательно, Кай смертен. Каю не позавидуешь, но логика есть наука, и ее задача – разоблачить и привести к одному знаменателю как можно больше беспечных Каев. Ум осмысляет действительность, гламур – часть действительности, стало быть, ум обязан осмыслять и гламур. И вот, высокомерно ступая на вражескую территорию, ум оказывается в интересном положении человека-невидимки. Они видит, замечает, указывает, негодует, сердится, ругается – но его на территории гламура не видят, не замечают, на него не сердятся и с ним никогда не спорят. Вот интеллектуал Дугин выпустил книгу о поп-культуре, где он, как та ворона из анекдота, и так полетал, и сяк полетал – но абсолютно невероятно, чтобы его рассуждения прочли герои книги или их поклонники. Так и с гламуром: положительно невозможно, чтоб основные массы потребителей гламура стали вслед за умом рассуждать о том, что они потребляют. Это так же бесплодно и кощунственно, как верующим умствовать о Всевышнем.

Гламур обращен к главному – он предлагает путь спасения. При чем тут разум, спрашивается?

Гламурный путь спасения широк, доступен, демократичен, интернационален, веротерпим, эффективен. Гламурный путь спасения связан с главным – с красотой, женственностью и любовью. Не с их сущностью, а с их формами. Гламур можно было бы назвать демоническим двойником красоты, и это подметил еще Владимир Набоков в 20-х годах ХХ века, обозвав рекламную семейку на плакате «стайкой демонов» и заметив, со своей несносной проницательностью, что стайка эта занимается «скверным подражанием добру».

Нетрудно представить себе, что именно увидел писатель. Такой плакатик может ныне висеть в каком-нибудь немецком музее, символизируя старые добрые времена. Немецкая семья за столом: розовощекий малыш, малышка в нарядном платьице, белокурая мамаша и папаша в старых добрых усах, на столе какое-нибудь печеньице или какао настоящего немецкого качества. Мирная, уютная картинка. Счастливая семья за столом – разве это не добро? Что делает эту картинку «скверным подражанием», где изъян, в чем скверна?

Между тем скверна есть, она есть всегда, это родовая скверна гламура, в каких годах мы бы его ни отыскали. Все слишком, чрезмерно, чересчур, напоказ. Слишком рассыпчаты неправдоподобно одинаковые кудри девочки, чересчур сияют голубые глаза мальчика, чересчур сладко улыбается мамаша, вся мизансцена сделана очевидно, преувеличенно напоказ. Это декорация, маскировка, занавес, скрывающий какую-то гадость. Эти твари под видом людей собрались, чтоб людей провести, обмануть, вот и подражают изо всех сил, чрезмерно и лживо, чуждым формам поведения.

Скоро твари начнут двигаться, у них появятся голоса – сладкие, притворные, липкие. Лимонады и кофе польются неправдоподобно долгой, тягучей струей. Мир «скверного подражания добру» оживет, станет огромным, подвижным, агрессивным, выйдет из кондитерских, взбухнет, переливаясь с последних полос газет, затопит улицы городов, разольется вдоль дорог, с жадным чавканьем начнет высасывать телеэкраны… Но никогда, нигде, ни в каком уголке своем он не сможет потерять главные свойства – лживость и приторность. Видимо, это его сущностные свойства.

Без всяких усилий наш глаз отличит простую фотографию красивой женщины от фотографии гламурной. Простая фотография будет решать простые человеческие задачи – показать красоту красивой женщины, настроение и мастерство фотографа, состояние времени года и дня жизни. В гламурной фотографии всегда есть агрессия, вызов, особая, чрезмерная эффектность, точно это не просто так фотография, а козырь в неведомой игре, удар, наступление, выигранная битва. Красота красивой женщины будет доведена до предела, до отвращения, до тошноты – короче, отгламурена. Но именно это нужно огромному количеству женщин. Это женщины выделяют и поглощают гламур как особую субстанцию. Гипертрофия гламура в жизни – это гипертрофия женского присутствия в мире.

Можно и так сказать: у гламура, как положено, два родителя – черт и женщина. Гламур – осуществленная чертом мечта идиоток-женщин о благополучном мире, о мире тотального эгоизма, где о страданиях приличествует читать в каком-нибудь «Караване историй». Мелкий, набитый тряпками, пошлый, жуткий, затхлый мир, который буржуазки таили в себе, – выступил наружу, разбух и, перелившись за край горшочка, как та кашка в сказке, затопил улицы города.

Гламур не эстетическое, а метафизическое явление. Бороться с ним всерьез не стоит, а вот давать по лапам надо, чтоб знал свое место. Не рассуждать «о свойствах и тенденциях» надо, а реально – давать по лапам: не твое, не лезь. Верти попой на подиуме и не лезь к умным людям со своими глупостями.

Знай свое место, обнаглевший фюрер: оно не вечно и не столь значительно, как ты воображаешь.

Быть блондинкой

Вопрос, тревожащий мужчин драматически-героического склада, – быть или не быть? – у подавляющего большинства женщин решен от рождения, где-то в глубине глубин. Естественно, быть! – это не вопрос. Вопрос – с кем быть, в чем быть и какого цвета быть. Последнее, пожалуй, самое главное.

Конечно, можно смиренно примкнуть к сонму простых русоволосых мучениц, составляющих опору отечества. Тогда идеи насчет того, с кем быть и в чем быть, отсохнут сами собой. Быть придется со своим придурком и в чем бог пошлет. Но ведь никто не запрещает дерзнуть! Ни одна женщина не покупает краску для волос – она покупает надежду. На что?

Единственное место, где четко очерчиваются архетипические мужские и женские судьбы, – это поп-культура, для отвода глаз занимающаяся тем, что они называют «пением песен», а на самом деле творящая кичевые мифы, вступающая в тесную связь с коллективным бессознательным нации и им, в свою очередь, порождаемая.

Долгое время в этом мифотворческом пространстве царила одна женщина, Рыжая женщина, заменившая собой добрую сотню феминистских организаций. Рыжая женщина Алла научила нас не стесняться своих коротких ног, полненьких животов и двойных подбородков, ибо главное для женщины – блеск в глазах и горячечная волна, идущая, так сказать, изо всех чакр. Рыжая женщина несовершенна по определению (иначе она никакая не рыжая!), это – нахалка, прорва и стихийное бедствие. Если вы, допустим на служебном банкете, встречаете даму средних лет в мини-юбке и с чалмой на голове, которая, стреляя глазами и лихо закурив, звонко проверещит: «Налейте же мне водки! Здесь, вообще, есть мужчины? А танцы будут?» – не сомневайтесь, перед вами одно из бесчисленных отражений Аллы Борисовны. Но и она сама – таинственное собирательное отражение, гигантская энергетическая воронка, втягивающая страдания и чаяния своих боевых современниц. «Я – голос ваш, жар вашего дыханья…» Да, Алла Пугачева – это Анна Ахматова поп-культуры, откровенно-лирически проживающая свое публичное существование как величавый кичевый эпос. И если зажмут ее измученный рот, которым кричит миллионный женский народ, русская Психея в поисках русского Амура зайдет в безнадежный немой тупик.

Женская Рыжесть выявлена и прожита Пугачевой с ослепительной ясностью. Но вот что такое быть блондинкой? Ведь это шаг героический. Быть блондинкой – значит, выбрать себе судьбу. Джентльмены предпочитают блондинок – и всякая, становящаяся блондинкой, тем самым извещает джентльменов, что ей известно об их предпочтениях, и более того, она хочет быть предпочтенной. Блондинка – это женщина для мужчин. Она сигнализирует им, что все возможно. Идет прямо навстречу пожеланиям трудящихся.

Итак, как же складываются мифологические судьбы Блондинок в поп-культуре? Стоит ли игра свеч? Решаться ли нам на судьбоносное? Быть или не быть блондинкой – вот в чем вопрос! Главная Блондинка отечественной поп-культуры – конечно, незабвенный Борис Моисеев, «дитя порока». Вот, доложу я вам, случай умелой пропаганды добродетели. Ибо, при взгляде на то, до чего довели этого нежного упыря стилисты и визажисты, ничего, кроме легкого отвращения к пороку и его детям, испытать невозможно. Борис Моисеев хорош тем, что напрочь лишает гомосексуализм ореола романтического высокомерия, меты гениев и спутника избранности. Укоризненные тени П.И. Чайковского и О. Уайльда перестают грозить бледными пальцами нашей гуманистической совести, и мы понимаем, что гомосексуализм – всего-навсего безобидный и расхожий порок, чаще всего ставящий на своего носителя отпечаток комической характерности. Я имею в виду гомосексуализм как субкультурное занятие, а не страсти роковые, которые могут толкнуть беднягу человека что к Деве Марии, что к самцу орангутана… Но примером для подражания Борис Моисеев как Блондинка служить не должен. Нельзя так неистово-сладко любить мужчин. Это их развращает.

Полной противоположностью Моисееву является дивная Рената Литвинова. Видимо, на той планете, где пребывал этот высокорожденный дух до своего земного воплощения, ничего похожего на мужчин не было вообще – так ее изумляет сам факт их существования и так странна ей извечная женская задача их непременно любить. (Рената, я вас понимаю, но, если мы не будем любить мужчин, им конец!) Литвинова, писательница и актриса, как творческая единица находится в пространстве настоящей культуры, но ее пародийно-цитатный женственный облик растиражирован ТВ и журналами, стало быть, девушка, «обдумывающая житье – делать жизнь с кого?», может примерить на себя и Ренату. Литвинова сочинила себя сама. Это героическое и блестящее существование достойно уважения. В московском бомонде, пожалуй, нет полноценного мужчины, который не делал, не собирался или не мечтал сделать предложение Ренате Литвиновой – или, заранее предвидя отказ, запрещал себе и думать в эту сторону, именуя ее «провинциальной и манерной». Дескать, не больно-то и хотелось. Любимица репортеров и фотографов, цель труда всех модельеров и ювелиров на свете, Литвинова вызывает жажду обладания, которая ее страшит и отвращает. Подумайте, девушки, прежде чем провоцировать то, что вам, в сущности, не нужно…

Наследная принцесса Греза Кристина Орбакайте – что называется, блондинка в законе. Правда, и в «Чучеле», и в «Лимите» режиссеры делали ее рыжей, в надежде, что яблочко не упадет далеко от яблони, но в пространстве клипового воркованья и мяуканья для Орбакайте уготован статус «девушки-мечты». Она неподдельно хороша собой, неподражаемо строит глазки, а все-таки какой-то печальной неосуществленностью и непроявленностью веет от ее изящного отшлифованного облика. Талантливая драматическая актриса, Кристина Орбакайте поет слабо – что само по себе не беда, кто там у нас вообще поет? – а до кичевого мифа не дотягивает. Как архетип, она должна была бы, подобно своему прообразу, принцессе из «Бременских музыкантов», бросить опостылевший дворец и убежать с трубадуром. Принцесса обязана быть романтичной! Ну, какое там. Унылые мелодраматические коллизии, дети, разводы, поиски «своего места в жизни» – короче говоря, тоска зеленая. Не приживаются у нас принцессы – не тот климат.

Таня Буланова, русская и русая по натуре, не блондинкой быть просто не могла – ведь ее героиня для возлюбленного была готова на все. Такие девушки, перекрасившись, с тревожной и неугасимой надеждой смотрят в глаза неверному кавалеру: «Мне идет? Правда ведь, идет?» – «Ничего… – снисходительно цедит тот сквозь зубы. – Поехали, что ли, к тебе». Люди, нашептавшие Булановой, что ей хватит ныть, плакать и страдать, а пора веселиться и торжествовать, совершили культурологическое преступление. Страдание так же украшало Буланову, как ее мифологическую предшественницу, Сонечку Мармеладову. «Нельзя же все время страдать». Да кто вам сказал? Неизбывно-душевная, смиренно-мечтательная Таня плотной стеной окружала нас в жизни. Зайдешь ли в поликлинику – там в регистратуре сидит Таня Буланова; забредешь ли в маленькое придорожное кафе – там у стойки, вздыхая о чем-то своем, нальет вам стопочку Таня Буланова; вздумаешь ли купить в киоске «Московские новости» – кротко попросит помочь со сдачей Таня Буланова… И вот этот драгоценно-страдальческий образ вечной сироты и матери-одиночки заставили лихо скакать на метле и небрежно говорить Единственному «поссорились мы зря». Во всяком случае, до этого огорчительного мещанского падения судьба Тани учила, что, конечно, можно броситься навстречу любви вплоть до перехода в блондинки, но это ничего не даст и ни от чего не защитит. Он все равно будет курить и молчать, а потом уедет. И останется только глядеть на пожелтевшую открытку и целовать его в нежную улыбку… нет, хватит про Таню, а то я сейчас заплачу.

Но вот мы смотрим на победительных блондинок, не допускающих и мысли о поражении. Как горделиво возвращала «все, что ты подарил» своему милому такому плейбою Наталья Ветлицкая! И где она теперь? Все вернула? А на что, извините, живет? Другой нашелся? И эта петрушка всю дорогу? Что-то нервно как-то. Как-то беспокойно. Таня Буланова хотя бы явно сама зарабатывает на свою маленькую печальную жизнь. А тут вечно ищи плейбоев с подарками, потом возвращай, потом опять ищи. Если уж так унижаться – то стоит ли об этом столь победительно петь? У Маши Распутиной, которая родилась в Сибири и всю тоску зеленую в гробу видела, дело поставлено, по крайней мере, честно и просто.

Нет ничего лучше доброй и веселой русской шлюхи – вот о чем напоминает нам этот экранно-сценический образ. Не повезет – придется тащиться к лысому, нельзя ж бедной девушке без денег. Повезет – «ты меня не буди, не целуй горячо». Как пойдет, так и поедем, не разбирая дороги. Хорошая девушка Маша, хорошие и правильные жены в конце концов из них получаются. Верные – на свой лад.

И что же – быть или не быть блондинкой? С одной стороны, очутиться в одной компании с «шальной и-и-императрицей» Ириной Аллегровой – вроде зазорно. С другой – как им, чертям, объяснить, что ты, в общем, не против… Ох, девчонки. Сами думайте. Можно, конечно, пойти на мелирование. Но это – отдельная философия.

1998

Срочно требуется королева Виктория

Собственно говоря, я мало что знаю про королеву Викторию, которая правила британской империей какое-то жуткое количество лет, чуть ли не полвека. Одно несомненно: по имени этой королевы целую эпоху в жизни Великого Острова назвали «викторианской». Именно тогда был создан стиль жизни и символический образ поведения настоящего британца девятнадцатого столетия: чопорный, железно регламентированный до интимных мелочей, пронизанный сотнями неписаных правил, с идеалом целомудрия, сдержанности, строгой дисциплины, умеренности в потреблении. Те образы «настоящего джентльмена» и «настоящей леди», которые за чашкой чая ведут церемонные разговоры о погоде и упаси боже от каких бы то ни было фривольностей, – пришли к нам именно из викторианской эпохи. Ни до нее, ни после англичане такими не были, что породило забавную путаницу – до сих пор народы мира ждут от британцев «викторианского» поведения, которого уже взять решительно неоткуда.

И ведь не было никаких особо крупных полицейских мер для внедрения «викторианства» – просто личность королевы что-то излучала такое правильное для душевного и умственного склада тогдашних британцев, что дело наладилось само собой. Англичане тоже были мастера распутничать, безобразить на религиозной почве и головы королям рубить. Нелишне вспомнить, что хромой бес Байрон родился именно на Острове и смущал своими окаянными песнями весь читающий мир. И вдруг – тишь да гладь, правда покоящаяся на крепком фундаменте огромной, прекрасно вооруженной и воинственной армии. Ведь это королеве Виктории принадлежит одно из самых остроумных изречений, когда-либо сделанных верховными правителями на государственных советах. Когда военный министр заявил: «…А в случае поражения…», королева ответила: «Случай поражения нас не интересует».

Ничего похожего на «викторианство» в нашем Отечестве не было никогда. Так, разве в романах Тургенева что мелькнет, и то призраком. Мы не Остров, мы Континент, и регламент публичного поведения нам был писан разве что в эпоху Домостроя, да и тогда боюсь, что не шибко соблюдался. При Советской власти, правда, средства массовой информации обязаны были соблюдать известное целомудрие, но это не касалось частной жизни граждан. Граждане могли сколько угодно сморкаться в два пальца и рассказывать непристойные анекдоты при дамах, заваливаться в гости без предупреждения и выкладывать в разговорах без стеснения самые интимные вещи.

Что уж и говорить о новейших временах, когда бесстыдство стало образом жизни и затопило экраны и страницы. Как мы распустились! И как мы распустили мир! Непристойная бабенка, присвоившая себе имя Мадонна, которая на сцене имитировала половой акт с распятием, пишет детские книжки. Какие-то полусумасшедшие девки панельного вида в трусах и бюстгальтере воют со сцены и получают за это миллионы. На нашем ТВ цензура коснулась только определенных тем и нисколько не затронула область насилия и разврата – этого ложкой ешь, и бесконечные документальные фильмы о «ночных бабочках» грязнят эфир уже лет двадцать. Только что видела, как на государственном телевидении красуются каждые полчаса шеренги женщин в нижнем белье (какая-то реклама)… Широко улыбающиеся, жалкие, несчастные, безмозглые, оставленные без защиты, полностью обесцененные, оскверненные тушки женщин, заполонившие информационное поле страны, властно призывают к появлению какой-то новой и на этот раз русской королевы Виктории.

Чтобы она как-то сморгнула чары Мерлина и сказала, что фигурировать в публичных местах в нижнем белье – ужасно стыдно, что торговать телом – позор, что разврат должен тихо и скромно гнездиться в потаенных углах, а не расхаживать с видом полного права, что «известные женщины» – это погибшие созданья, которых должны спасать миссионеры, что потеря девственности без брака – несчастье…

Сначала, конечно, над этими речами посмеются. Не слишком дружно и не очень весело, но посмеются. А потом, если наша королева будет спокойно их повторять, смех постепенно замрет на губах. Те, кто сегодня на авансцене бесстыжести, начнут тихо отступать вглубь времени, а те, кто сегодня в унижении и в загоне как люди старомодные и несовременные, – проявляться наружу. Это завсегда так происходит, если крепко держаться за свою веру и не отступать.

И будет так хорошо, так чопорно, так строго, и каждый маленький намек на «что-то такое» вызовет радостное биение сердца, и начнутся целомудренные, обстоятельные книги про «него» и «нее» в духе сестер Бронте, и бедные идиотки-женщины, наконец, резко возрастут в цене.

Виктория, где ты?!

2008

Ах, что подумают!

Одна почтенная женщина сильно затрудняется с приемом гостей: ей неловко покупать в магазине алкоголь. «Подумают, что я пьяница, – призналась она мне как-то с тоской. – А у меня лицо такое нездоровое. Посмотрят и скажут – пришла алкоголичка за дозой…»

Езус Мария! Кто, продавцы в алкогольной лавке, что ли, подумают? Они ничего не подумают, поскольку по роду службы столько навидались, что пронзительнее и точнее врача-нарколога могут определить степень алкоголизации любого клиента и вычислить, как давно и что именно он употребляет. Бояться, что эти матерые знатоки человеков что-то там «подумают», смешно.

Смешно-то оно смешно, да и не совсем смешно. Я знаю, как осложняет и без того грустную человечью жизнь маленький, но зловредный демон по имени «Что подумают».

Особенно жизнь женскую, сильно подверженную фантомным кошмарам.

Загрызенная делами дама нырнула, едва не опоздав, в «Красную стрелу», жутко хочется сто граммов, оливье и сладко заснуть. Так вот же рядом вагон-ресторан – иди. Как! Вы что! Как это она в одиночестве заявится в ресторан. «Что подумают!»

А что подумают, глядя на ее костюм а-ля «Валентина Ивановна на заводе тяжелого машиностроения», ее очки минус восемь в каждом глазу, туфли ECCO, удобней и страшней которых не придумаешь, и стрижку-каре, которую надо было подправить еще полгода назад? Подумают, что только и можно подумать – замотался, дескать, бабец, нелегко денежки-то нынче достаются. Кстати, те кошечки, о которых действительно можно «что-то подумать», в вагон-ресторан ходят парочками… Так чего ради наша бедолага лишает себя маленькой радости?

Ответа нет. С психозами бороться трудно.

Знаю женщину, которая тщательно красится перед тем, как пойти в булочную, и не для удовольствия или в поисках личного счастья, а «чтоб не подумали, что она не следит за собой и опустилась». Доказав демону, что она все-таки следит за собой, прижав к груди батон, она возвращается домой, дабы смыть труды.

Один образованный человек рассказал, что любит иногда для отдохновения читать дурацкие детективы в ярких мягких обложках, но стыдиться их открыто покупать. Берет пару солидных книг и к ним в придачу книжку дурацкую. «А то подумают, что я темный и только макулатуру всякую читаю!» Иногда он даже извинительно хихикает и объясняет, тыкая пальцем в дурацкую обложку, – «а это для тещи»…

Вот ведь вообразил сам себе человек плотные ряды грозных судей, которые при виде его начинают саркастически хохотать и декламировать античным хором: «Смотрите! Смотрите, смертные! Вот он, дурак дураков, и книжки он берет дурацкие! Донцову купил! Бушкова купил! Позор, позор, позор!!» И человек съеживается в страхе и начинает плясать свои балеты, чтоб отвести беду.

Объяснить ему факт полного отсутствия в реальности воображенного им античного хора невозможно.

Я говорю как человек, имеющий огромный опыт борьбы с разными демонами, в том числе с демоном «Что подумают». Пару лет назад, для поправки здоровья, мне надо было отправиться в спортзал, ну, в так называемый теперь «фитнес».

Мои мучения были невыразимы – они достигали стадии физических корчей. Я представляла себе, как я, неформатная (толстая, немолодая, неспортивная), приду в зал, и как мне будет стыдно, и как все будут смеяться и рассматривать меня и мою одежду, а она, может быть, совершенно не та, и я не знаю, что надеть и как себя держать, и… и… и…

Что подумают! Что подумают! На опасной уже стадии развития психоза я взяла себя в руки, пришла в фитнес и обнаружила там действительность.

Никому до меня не было дела. Никто ничего не «думал». Все занимались, с вдохновенными, сосредоточенными и оттого несколько трагическими лицами, своими телами и телишками, и ничей возраст и ничья фигура не привлекали абсолютно никакого внимания. Наоборот, случайно обнаружив присутствие рядом какого-то еще тела, владелец другого тела глядел на товарища вполне благожелательно. Образовывались даже какие-то «мы» – мы, люди, внимательные к своему здоровью, любящие движение, стало быть, отчасти союзники. Мучения мои оказались более чем напрасными.

Это всё мелочи, однако демон «Что подумают» может привести и к печальным поступкам. Бывает, что надо выступить участником борьбы, защитить правду, помочь герою, а человек вздыхает: «Я такой неуклюжий, говорить не умею, мысли формулирую плохо, зачем я стану высовываться, подумают, что я глупый, неважный человек». И если так бредить начнут тысячи людей – много хороших и правильных дел обрушиться могут…

Люди! Боритесь со своими демонами – а не то они поборют вас.

2008

Красота – это…

«Не люблю уродов… Л-л-люблю все к-красивое…» – так бормотал когда-то в картине «Страна глухих» персонаж по имени Свинья. Формула эта (придуманная, кстати, Валерием Тодоровским) совершенно точна – уроды, калеки, люди безобразные и некрасивые (а также все, кто таковыми себя ощущает), разумеется, сильно неравнодушны к красоте. Что касается самих красавчиков и красоток, они чаще всего проявляют в этом вопросе загадочное равнодушие. Чем обладаешь, то разве ценишь? Красавица может обратить внимание на некрасивого, даже безобразного мужчину, а красавец вполне может жениться на девушке скромной внешности. Здесь сценаристы плохих фильмов не проявляют особой фантазии. Это действительность. Правда, сценаристы плохих фильмов обычно напирают на то, что избранник/избранница красивого героя/героини обладает высокими нравственными достоинствами, а вот это уже лабуда. По моим наблюдениям, красивых людей привлекают только две вещи: деньги и ум (и то и другое – реальная сила). Нравственные достоинства в основном только лишь смущают…

Я лично чувствительна к красоте, что сознаю с печалью – знаю, что соблазн, а что делать? Вкус у меня ужасный, как у армянского папика. Мне нравятся, к примеру, мальчики, которые в балетах пляшут. Впрочем, и мужчины из фильмов Хичкока, с квадратными подбородками, в серых костюмах-тройках, тоже хороши, не спорю. Но в общем, надо работать над собой и перестать восхищаться и охать. Нет, нет. Сущность мира не в красоте.

Кстати, запомните на всю жизнь: Достоевский никогда не писал, ни в одном своем произведении, что «красота спасет мир». В романе «Идиот» персонаж по имени Ипполит Терентьев, чахоточный мальчик, сочинивший пронзительную исповедь, обращаясь к князю Мышкину, произносит: «Князь, вы, кажется, говорили когда-то, что красота спасет мир». Вот и все, что мы имеем, – предположение безумного мальчика о том, что тронутый князь, возможно, нечто в этом роде говорил. Ф.М. Достоевский был великий ум, временами прозревавший истину. Потому утверждение, будто «красота спасет мир», отдал своему герою, наивному и душевному путанику. Да и то не наверняка – может, Ипполит неправильно понял сумбурные речи князя. Ясно только, что Достоевский от своего лица такой ерунды утверждать не мог.

Если мы возьмем только один сегмент бытования красоты – физическую красоту человека, привлекательность лица и тела, – то именно из романов Достоевского очевидно: погубить красота может вполне, даже своего носителя, спасти – только в одном случае. В одном исключительном случае, когда красота сочетается с истиной и добром, то есть в случае Спасителя. Этого случая мы ждем более двух тысяч лет с неослабевающим напряжением. Очень любопытствуем взглянуть, как это оно бывает-то, чтоб все розное и вдруг вместе. Чтоб существо было и разумно, и прекрасно, и светло, и других существ любило. Можно даже и еще подождать, главное – дождаться хоть когда-нибудь.

А в отрыве от всего прочего, сама по себе, как принцип организации формы, красота безразлична или даже враждебна миру. В «Идиоте», собственно говоря, фигурирует воплощенная красота, женщина фантастической привлекательности – Настасья Филипповна, погубившая все вокруг себя. «Ах, кабы она была добра! Все было бы спасено…» – мечтает князь Мышкин в начале романа, увидев портрет роковой дамы. То есть, если бы красота соединилась с добром, все было бы спасено. Однако ни в пространстве романа, ни в пространстве реальной жизни такого божественного сочетания мы не видим.

Как правило, красивые злы и глупы, добрые безобразны, а умные вообще сами по себе. Не соединяются божественные свойства в человеческих пределах! Приходится выбирать, что дороже, любимее и предпочтительнее.

Я лично на стороне ума, конечно. От него наибольшая польза, с ним интереснее всего. Тем более современное состояние мира занято промышленным перепроизводством красоты. Красоты столько, что от нее тошнит. Красивых женщин давно пора топить в ведре с водой, как досадный кошачий приплод. Рекламные красотки, выставляющие свои прелести напоказ по стенам всего мира, сбили цену нормальных баб до круглого нуля. Вдобавок злосчастным идиоткам (женщинам, страдающим умственной недостаточностью) нынче можно распоряжаться внешностью по их собственному усмотрению. И если раньше носы и губы отпускались строгой природой по намеченному графику, то нынче идиотки режут свои лица, приближаясь к какому-то идиотскому идеалу. Рушится индивидуальная прелесть лица, чья формула держится зачастую на каком-нибудь «лишнем», с точки зрения идиотки, миллиметре эпидермиса. Искусственная, мертвая «красивость» нового, правильного лица ощущается бедной идиоткой как достижение. Увы, массовые представления о красоте сформированы дрянными, конъюнктурными стандартами, во имя воплощения которых уничтожается личность. Пока что резать лицо – операция дорогая, болезненная, так что имеется хоть какой-то заслон в виде естественного страха и отсутствующих денег, но что бы сталось с женской внешностью, если бы изменить себя было бы так же легко, как отредактировать картинку в компьютере?

По улицам городов стройными рядами шли бы полки одинаковых идиоток примерно шести-семи основных типов.

А вы говорите – красота. Ума бы немножко прибавить миру. Что касается добра… не будем о грустном.

2006

Гербарий для девочек

В ресторан вошли две юные девушки. Их нельзя было назвать стройными или тонкими – они были бестелесными. Напоминали игру светотени на стене. Девушки, не издавая ни малейшего звука, приняли положение сидя и что-то прошелестели официанту. Им принесли минеральной воды и фруктовый салат. Они молча, глядя в окно или перед собой, обмениваясь какими-то потусторонними, известными у рыб и прочих обитателей морей, сигналами, стали кушать свой салат со скоростью полклубнички в пять минут.

Смотреть на бестелесных девушек было приятно и удивительно. Но больше они не годились ни на что. При виде этих существ мысли о сексе, рождении и воспитании детей, о ведении хозяйства, о работе хотелось сразу прихлопнуть, как жирных назойливых мух. Ведь быть обычной земной женщиной – это тяжелый физический труд, требующий сил. А эти девушки уже были готовы к ангельскому скольжению в облаках и волшебному сну в чашечках цветов…

Возможно, такие существа в ограниченном количестве зачем-то являлись на Третью планету всегда. Но сегодня, подражая им, миллионы девочек морят себя голодом, чтобы достичь их шелковой, бесплотной грации. И таким образом, о борьбе и конкуренции полов можно смело забыть.

О конкуренции можно было вести речь еще двадцать-тридцать лет назад. Тогда во всех почти что сферах деятельности встречались бодрые, обычно довольно плотные бабенции с дипломами, с толковыми башками, с энергией, с деньгами, чаще всего – с мужьями и детьми на добавку. Они и сейчас встречаются – как правило, им за сорок. Гламур, с его идеей уничтожения земных женщин, пришел на русскую землю значительно позднее их полового созревания, и, как бы они впоследствии ни мудрили со своим телом, здоровые основы уже были заложены.

Ведь для развития организма необходимо питание, полноценное питание. Для головного мозга особенно! Оно нужно ребенку, чрезвычайно важно подростку. Издеваться над собой или принимать какие-то кардинальные решения в этой области возможно только после 25 лет, когда организм полностью выстроен.

А девочки ничего не кушают! Мучить себя они начинают обычно лет в 13. Мозг питания не получает и не развивается. И что вырастает? Вырастает милое, бесплотное, бесполое существо, которому ничего по большому счету не нужно и которое ни на что не пригодно. Но у нас тут не Эльфинстон, эльфы без надобности, приходится как-то поддерживать жизнь. И вот несчастные эльфинки вынуждены идти служить продавщицами в магазин, секретаршами в контору, официантками в кафе, выполнять трудную, нудную, требующую физических и моральных сил работу.

Боже мой! Я их часто вижу. Покачиваясь на высоких каблучках и от малосилья волоча ноги по асфальту и задевая его этими каблучками, так что получается отвратительный скребущий звук, бледненькие, истощенные, чисто вымытые, в невесомых своих курточках, они еле-еле, ничего не соображая, бредут на проклятую службу. В кафе они десять раз переспросят вас и принесут не то, что нужно. В офисе не ответят ни на один вопрос, слабо шевеля губами и пытаясь понять, о чем их спрашивают. В магазине они стоят, прислонившись к стенке, и с трудом отлипают от нее, пролепетав: «Вам помочь?» Чудные, бестолковые, бестелесные цветочки…

А вот, полюбуйтесь, рядом парень-однокашник. С уже намечающейся плешинкой, с брюшком, полный жизни и огня. Он сейчас вынет плотный зад из машины, напевая веселую песенку, треснет бифштекса с жареной картохой, выльет в нутро пару пива, и все дела. Он себя и так любит, во всех видах, ему незачем морить себя голодом ради чьего-то внимания. Да он только свистнет – полки эльфинок явятся на выбор, только ему они без надобности, скучные они какие-то, и голова у них болит постоянно. С виду ничего – а не попляшешь, не поиграешь, не выпьешь и не поговоришь.

Так что война полов, можно сказать, отчасти закончена. Кому хватило ума кормить свой мозг, тот в ней и выиграл. Кому не хватило – пожалуйте в гербарий для девочек, раз в месяц кушать в ресторане фруктовый салатик, когда родители деньжат подкинут, да шелестеть остатками сухих лепесточков и крылышек в компании себе подобных.

Убить этот гламур – вот ведь мало.

2007

Грудь или бутылочка?

Наконец я поняла, что испытывают люди, сделавшие великое открытие.

Это странная смесь чувств. Легкое изнеможение мозга, ликующая, но тихая радость и… глубокая печаль о сбывшемся.

Потому что – вот ты и разгадал одну из тайн мира… но скажи, злосчастный, зачем ты это сделал?!

Все мы знаем, что является главной причиной русского женского горя. Почему они, бедные, бесятся, садятся на диеты, режут лица и тела? Причина одна – отсутствие личного счастья. Ни одна счастливая в личной жизни женщина, уверенная в любви своего мужчины, не будет коверкать свое лицо пластическими операциями. Такие женщины бывают, я их даже видела (и совсем недавно, когда разговаривала с певицей Марией Пахоменко, женой композитора Александра Колкера). Но, конечно, обделенных любовью сегодня куда больше. Женщины пытаются как-то исправить положение. Думают, что, может, они недостаточно хороши, надо быть еще лучше. Это заблуждение. Лучше наших женщин вообще на свете нет, и причина беды не в их несовершенстве.

Мужчин уводит прочь совсем, совсем другое! И это другое так могуче, что бедные наши женщины могут даже воплотить идеал древних греков и стать абсолютно совершенны – это ничего не исправит, ничему не поможет. Это совершенство будет бесполезно, как семена, упавшие на камень, как гениальная мысль, забредшая в безумную голову, как проповедь в пустыне.

Итак, мы можем себе представить то, что сильнее притяжения к женщине– эдакий трагический русский пьедестал мужских антипобед, где первое и второе место будет занимать бутылка, а третье шприц. Несмотря на резвую прыть шприца, все-таки в России массы по-прежнему тянутся к «большой воде», и бутылка – основной враг любой семьи.

Мужчины наши горестными толпами пропивают потенцию где-то к сорока годам. После этого женщины вызывают у них раздражение, слегка прикрытое показным равнодушием. Их тусклые глаза оживляются только при виде одного предмета – бутылочки. Та искра, что освещала раньше их разговоры о женщинах, целиком наконец уходит в разговоры о бутылочке, в покупку бутылочки, в распитие бутылочки. Даже упоминание о бутылочке им мило и приятно. Они начинают приветливо и ласково улыбаться.

Где же исток беды?

Есть такое понятие – «импринтинг», впечатывание в душу первых впечатлений. Об этом механизме много в свое время писал великий психотерапевт и по совместительству писатель Михаил Зощенко. Мы сейчас возьмем для исследования только младенцев мужского пола, потому что вопрос о женщинах сложен и уведет нас в дебри. Итак, откуда получает питание мужской младенец?

Младенец получает питание из груди. Когда его кормят как положено, он лет до полутора знает, что счастье, жизнь, радость, покой – в груди. Если при этом ему изредка дают чай в бутылочке, это не нарушает общего впечатления. Так, нюанс. Деталь, не изменяющая общего пейзажа. Счастье – в груди! И, став взрослым, мужской младенец будет тянуться и к самой груди, и к тому, что напоминает форму груди (купола, к примеру).

Но кормление грудью давно уже, и все чаще, подменяется искусственным вскармливанием из бутылочки. И мужской младенец, которого вскармливают из бутылочки, начинает уверяться, что счастье, жизнь, радость, покой – в бутылочке! В этой стеклянной подружке, которую он, окрепнув, уверенно держит ручонками, к вящему умилению родных. Что ж удивляться, что младенцу нравится впоследствии не только содержание бутылочки, но даже сама ее форма, облик, заветный образ.

Вот так вот! Кого кормили грудью – потом тянется к груди.

Кого кормили из бутылочки – потом тянется к бутылочке.

Отдельно стоит драматическая группа мужских младенцев, которых сначала кормили грудью, а потом стали прикармливать из бутылочки и вскоре перешли чисто на бутылочку. Это, прямо скажем, Гамлеты. Они всю жизнь будут с переменным успехом решать – где же именно расположены счастье, радость, покой и жизнь? Что выбрать? Куда сильнее тянет? Короче говоря, грудь или бутылочка?

Видите, как далеко мы зашли в поисках истока беды. Вот, женщины, что получается – свое счастье и свое несчастье мы куем, как водится, своими руками!

Девочки, срочно учим китайский

Остановила машину – такую машину, про которую за версту видно, что она остановится и даму-работницу подвезет: белые с ржавью «Жигули», с разбитым ветровым стеклом. Классика! Однако за рулем сидела не классика, то есть не добродушный чернявый «ара», лихо обгоняющий на своей консервной банке жуткие танки-внедорожники, где гордо сидят самые низкорослые и кривоногие представители титульной нации и воображают, будто надо много ума, чтобы ездить по европейскому городу на внедорожнике…

Нет.

За рулем сидел китаец.

Тихо играла китайская музыка.

Я подумала: все, началось.

Китаец не стал спрашивать меня, где находится Суворовский проспект, не торговался, не заламывал цену, не приставал за мои деньги с расспросами, не рассуждал о погоде, но ловко и бесшумно достал карту, посмотрел на нее две секунды и умно и красиво домчал меня наилучшим маршрутом, причем молча.

Тихо играла китайская музыка… Мы знаем, что это неизбежно, не правда ли?

В Китае, да будет вам известно, вследствие перекосов социальной политики мужчин на восемнадцать миллионов больше, чем женщин. И у этих восемнадцати миллионов почти нет шанса найти себе женщину, потому что женщины в Китае – дефицит, редкость, ценность, они дорого стоят, они не всем достаются, они не валяются как мусор под ногами, они знают себе цену.

А рядом с Китаем расположена совсем другая страна. Там в дефиците не женщины, а мужчины. Там женщина ничего не стоит, за нее даже в роддоме выносящей младенцев медсестре дают денег в два раза меньше, чем за мальчика. Эта страна так деградировала, что ценность женщины именно как женщины у нее стремительно приближается к нулю. За обесчещенных девочек никакие отцы и братья не мстят. Девственность считается уродством, ее никто не обожествляет, не охраняет. Любой сколько-нибудь здоровый мужичонка может портить девок десятками – они сами лезут, да только никому неохота их портить, потому что бутылка для мужичка из этой страны в сто раз желаннее Елены Прекрасной. Здесь мужчины так мало зарабатывают, что женщины поголовно вынуждены трудиться, причем зачастую на тяжелых неквалифицированных работах. Их часто бьют мужья. Еще чаще бросают без средств к существованию. В тупых комеди-шоу, которые заполоняют телевидение, их вдобавок изображают мерзкими глупыми животными. Женщина с детьми – матрона, опора любого государства! – здесь растет как сорняк, никем не поддержанная, так что даже на пешеходном переходе никто из кривоногих внедорожников не остановится, если матрона с детьми задумает перейти дорогу. Кроме того, даже по численности выходит труба – женщин здесь гораздо больше, чем мужчин.

Интересно, на сколько миллионов.

Уж не на восемнадцать ли?

Если да, то изящный по своей изощренной насмешливости замысел Провидения понятен.

Тут – не хватает восемнадцати миллионов. А там – лишнего ровно на восемнадцать миллионов.

Миллионы, миллионы тихих, непьющих, работящих китайцев, для которых женщина – это не мусор, а приз за доблесть, награда, свет, желанная цель, венец трудов! Просто даже по закону сообщающихся сосудов этот полуполный сосуд не может не перелиться в соседний полупустой…

Неужели есть на свете такие глаза – пусть узкие, плевать! – в которых наша баба, не модель, не красотка, но обыкновенная, добродушная, работящая, милая, надежная баба, которая может родить нормальных здоровых детей, может вести хозяйство, – представляет из себя, наконец-то, полновесную, настоящую ценность? Боже! Эти глаза обязаны срочно материализоваться на русском свете!

Так что, девочки, учим срочно китайский. Не для того, чтоб на нем разговаривать – это лишнее. Китайчики сами выучат русский и, поселившись на наших просторах, мигом обрусеют. Кстати, они, конечно, должны принять православие, а по этической части это народ довольно высокого сорта, правда догматики. Тут уж ничего не поделаешь. Ну, ничего. Притерпимся… А китайский надо выучить, дабы разговаривать со своим милым по душам – для радости и веселья.

Я хоть и буду в стороне от этого процесса – мыши, я стратег! – но на всякий случай уже прикупила биографию Конфуция и Мао Цзэдуна.

Не помешает.

2008

АВТОПОРТРЕТ

Недоношенная

Начало моей жизни было самое ужасное. Беременность двадцатидвухлетней мамы Киры протекала непросто – она часто падала, причем на живот. Вообще жизнерадостная выпускница Ленинградского военно-механического, блиставшая в знаменитой самодеятельной драме «Военмеха», только что вышедшая замуж за такого же простофилю, о семейном быте, рождении и воспитании детей подозревала смутно. Вечером, перед ночью моего рождения, мама играла с приятелями в преферанс – надеюсь, хоть это-то прошло у нее удачно.

Мама играла неплохо, знала варианты – «сочинку», «ленинградку». Итак, мое рождение было запланировано на обстоятельный, солидный и праздничный январь – а случилось в невротическом, революционном, «достоевском» ноябре.

Я родилась второго ноября, около часа ночи, даже не семимесячной, а шести месяцев двух недель, в клинике Отто на Васильевском и весила один килограмм семьсот граммов. Сразу же после родов меня отправили в барокамеру – специальный инкубатор для недоношенных. Этим благородным делом заправляла легендарная женщина, которая, как говорили, «выращивала с девятисот граммов» – и приводили в пример артиста БДТ Михаила Данилова, как именно такого вот, выращенного из ничего.

Действительно, Данилов был убедительным аргументом в пользу цивилизации супротив Тарпейской скалы. Он был круглолицый, умный, вроде бы крепенький, талантливый, острый – но при этом глубоко печальный внутри и словно бы снедаемый тайными болями и недоумениями.

Проходит ли бесследно для крошечных существ эта самая барокамера? – размышляла я впоследствии. Там, конечно, тепло и кормят регулярно, однако нет никакого спасительного материнского живота – одиночество, тишина! И в этом одиночестве, затаившись, существо напрягает все жилочки организма, чтоб выжить.

Я часто вспоминала свой инкубатор потом, когда приходилось скрываться, таиться и вылеживать себя после житейских передряг. В мир не попасть, мир безнадежно далек, источники любви не иссякли, но тоже безнадежно далеко. Вот и лежишь, почти не шевелясь, лишь изредка читая давно знакомую книжку – самого питательного свойства, вроде Чехова или Шварца – и слушаешь глубины себя: набирает ли там силу светлый сок жизни или пусто, тихо, темно…

В моем рождении что-то изначально пошло «не так». Какая-то нота неудачи, несчастья, недо… зазвучала над колыбелью. Всё было задумано славно, красиво, на широкую ногу, громкозвучно, победно – и как будто сразу же споткнулось об мир. Да, трубач удержал падающую трубу, дирижер поймал, накреняясь всем корпусом, руководящую палочку, скрипка взвизгнула, но вывернулась из кикса, и хор, путаясь в партитуре, но грянул песню под постепенно обретающий себя оркестр. Однако вместо победного марша явно вышло что-то другое.

В барокамере я пролежала почти месяц. Выглядела неважно. Папа, увидев меня, огорчился и сказал – ой, какая лягушечка, чем злостно обидел маму. Папа же обижать маму совсем не хотел, а искренне испугался за порожденную плоть.

Родилась в больнице дочка,

Чистый вес – кило семьсот…

Попадет ли в коммунизм

Этот хрупкий организм?

Это всё, что я запомнила из папиного стиха, а он любил сочинять «на случай», но главная шутка осталась в семейных преданиях навечно.

В коммунизм этот хрупкий организм не попал, как выяснилось.

Организм был этапирован в дом № 70 по Семнадцатой линии Васильевского острова, где в квартире № 29, в единственной, но большой комнате, вместе с маминой мамой, бабушкой Антониной, проживала молодая семья выпускников Военмеха – Киралина Идельевна Москвина и Владимир Евгеньевич Москвин.

И тут вступила мощным соло бабушка Антонина.

Почетный чекист.

Кавалер ордена Красной Звезды.

Чей сын Юрий Кузнецов отбывал срок в лагере (за воровство) – эхо войны, пожиравшей сотнями тысяч нестойкие мальчиковые души. Злосчастный дядя Юра – я увидела его только в семидесятых, носатого и грустного туберкулезника такой застенчивости, что и вообразить было невозможно, будто это тертый лагерный калач, опытный зек.

Бабушка бросилась на мое спасение с такой свирепой мощью, что подступившие к тощему тельцу сладострастно осклабившиеся демоны, которым поручили затушить искру, потенциально опасную для тьмы, – бежали в испуге. Я вообще не представляю себе сущности, посюсторонней или потусторонней, которая не шуганулась бы от моей Антонины Михайловны. Это в полном смысле слова была та самая «чертова бабушка», с которой поопасился бы связываться сам Вельзевул.

О бабушка! Мое перо, как любил восклицать Гоголь, слабо для твоего описания! Дайте мне другое перо!

Бабушка происходила из толщи народной. Это не пустые слова. Я эту толщу чувствую в своей крови как главную опору. В этой толщи шевелятся и подают мне приветственные знаки братья Кузнецовы – держатели портновской лавочки, забившие до смерти одного из братьев, Михаила, отца бабушки; там хлопочет Татьяна Ивановна, мать бабушки и ее сестра Серафима; там Вышний Волочек, фабрика господина Рябушинского, Гражданская война, Ленинград, чемодан бубликов, с которым Антонина приехала в город Петра и Ленина, ткацкая фабрика, развеселые дедушки и дядюшки с баянами, горькие пьяницы, игроки, один повесился, Шурка; там фигурирует Институт красной профессуры и комсомольская путевка, по которой девчонка с фабрики отправилась служить в НКВД, там смутные дикие рассказы о плодах братоубийственной войны – которая была еще и неслыханным изнасилованием русских женщин – плоды эти зарывали ночью в огородах, да что и говорить – там стоит адский стон оставленной Богом земли. И гудит страшная сила выживания этой земли. Я из тех, кто выжил и понимает, какова оказалась на Руси цена этого элементарного выживания.

Вот просто – плоть сберечь. Хоть какую-то. Такая у народа была задача в незабвенном Ха-Ха-веке…

И у меня с родными поначалу именно такая задача и оказалась – прямо в рифму.

– Принесли! – патетически восклицала бабушка, рассказывая мне о первых днях моей жизни. – Выродила моя Кирка! Кожа да кости, последняя стадия дистрофии! И я топлю, топлю печку, у меня жарища, дышать нечем. И ты не спишь ни днем, ни ночью, а Кирка сдаивается, а я тебя кормлю через рожок. У Кирки молока было море. Мы сдавали, она потом на эти деньги колечко купила на память. Топлю и кормлю, топлю и кормлю! Через три месяца привезли врачам – как куколку, щечки, попки!

Бабушка была запредельно энергичный человек. Запредельно. Мы с мамой уже чистые вырожденцы по этой части. Она была гением домашнего хозяйства – в ее исполнении то был апофеоз чистоты, экономности и высокой кулинарии.

Ее отправили на пенсию, как многих служащих этой системы, сразу после смерти И.В. Сталина, и пенсия была небольшой – 55 рублей. Потом, уже в семидесятых, прибавили рублей тридцать – что бабушка восприняла с благодарностью, как восстановление попранной Хрущом справедливости. Распоряжалась Антонина Михайловна своим пенсионом виртуозно. Ни у кого не занимала. Берегла хорошие вещи, а хлам выкидывала каждый месяц и каждый год (так что, когда пришлось ее хоронить в 1981 году, не нашлось ничего лишнего и ненужного, она выбросила все).

2008

Без закона и по закону

Силы зла всячески препятствовали моему появлению на свет: я родилась значительно недоношенной материнским чревом и весила один килограмм семьсот граммов. Всего лишь через двадцать лет я как биологическая особь достигла значительных успехов, и первоначальный вес был приращен где-то в сорок пять раз.

Самый беглый взгляд на меня в то время не оставлял сомнений в моей исключительной пригодности к деторождению. Но увы – или ура! Над широкими бедрами и могучей грудью возвышалась пытливая и мечтательная голова, стремившаяся к одному: овладеть знаниями, которые накопило человечество. Однако природа явно сделала на меня ставку в великой войне Эстрогена (женский гормон) и Тестостерона (мужской гормон) и не собиралась отпускать в ангелический мир чистого духа. Первое же приключение в трагикомической сфере земной любви быстро привело к недвусмысленным симптомам: изнурительному токсикозу в теле и стоическому спокойствию духа.

– Ну, и зачем тебе ребенок? – устало спросил мужчина. – Ты на четвертом курсе. Тебе надо институт закончить… вообще – пропадешь ты…

Его можно было понять. После его рождения никаких детей уже не требовалось. Видимо, совершенное существо было произведено и нуждалось исключительно в самопознании.

– Конечно, дорогой, – с трудом вымолвила я сквозь токсикоз и подумала: «А зачем мне такой мужчина?»

Итак, решение было принято.

Замечательная журналистка Евгения Пищикова как-то назвала жизнь матери-одиночки «историей социального подвига», и она права. Но лично моя жизнь никогда не была менее одинокой и героической, чем в те времена, когда замысливался, рождался и потихоньку взрастал нынешний студент филологического факультета, румяный и крепкий Всеволод.

Скажу честно, это была сказка. Или, скорее, повесть из молодежной жизни журнала «Юность». Я на своем примере убедилась, что история того, как дружный коллектив помогает оступившемуся индивиду, может шагнуть из мифа в быль. В глухой ночи начала восьмидесятых, где блестели горлышки от разбитых идеалов, на закате советского общежития социалистический реализм одержал блистательную победу!

Ибо на мою сторону встал Коллектив.

Бодрый, веселый Коллектив студентов Ленинградского театрального института. Без всякого пафоса, легко и непринужденно распределяя обязанности, Коллектив заместил недостающего отца.

Я выслушала сразу же два предложения руки и сердца, от которых с грустью отказалась. За меня получали зачеты и договаривались насчет экзаменов. Добывали профсоюзные путевки в дома отдыха. Приносили пищу, одежду и товары длительного потребления – например, чудесный приемник «Ригонда», который я до сих пор не в силах выбросить.

Коллектив встречал меня возле роддома. Навещал каждый день, с одобрением разглядывая ребенка.

Когда потребовались отлучки в библиотеку – следовало написать диплом, – с моей крошкой сидели по очереди не менее двадцати человек.

Разумеется, была мама (куда же без нее!), но мама без Коллектива быстро бы скисла.

Со своей стороны молодцом повел себя ребенок. Вообще-то эти ранние, преддипломные дети, рожденные легко, наудачу, между танцами и преферансом, как правило, молодцы. Но в моем лице ребенок имел, кроме победоносной биологической мамы, еще и закоренелую отличницу школы жизни, воспринимающую свое бытийное поприще как цепь задач разной степени сложности. Была поставлена задача: ребенок. Я, при первых признаках чреватости ребенком, отправилась в библиотеку и прочла все, что там имелось о рождении и воспитании детей.

Ребенок, сообразив, что его дело не шутка, с самого начала твердо решил не причинять мне никаких неудобств.

Он никогда не кричал ночью. Впрочем, он и днем не кричал. Он ел все. Непрерывно улыбался. Ничем не болел. Оставался с любыми людьми на любое время. На консультации в институт я возила его в плетеной корзинке для грибов. Ребенок безропотно сидел там и приветливо смотрел по сторонам. Ему было полгода, когда я защитила диплом, поступила в аспирантуру и нисколько не пропала, как говорил о том бывший мой мужчина. Молодая, здоровая, пользующаяся дружной взаимной любовью Коллектива, с красным дипломом и шелковым ребенком, я уже имела силы и досуг подумать о личном счастье. Вы знаете, куда уходит время? Нет? Я вам скажу. Его съедают дети, маленькие дети. Только им оно на пользу. Только они от него цветут и хорошеют. Ребенок съедал все мое лишнее, пустое время, и то, что оставалось, я заполняла настоящим содержанием. Разумеется, я влюбилась по месту учебы – не теряя времени на лишние пространства.

Мой возлюбленный был всем хорош. Кроме одного: никак невозможно было себе представить, чтобы это воздушное пирожное, этот зеленоглазый гиацинт, эта фигурка из персидской миниатюры вдруг сделалась мужем и отцом. Нельзя же на арабском коне воду возить! Я и не собиралась. Я неистово и самозабвенно проживала наконец самый настоящий роман, с портвейнами Крыма и пивом Прибалтики, поездками через ночной Ленинград на такси и посещением «мастерских художника» с известной целью. Ребенок сразу приглянулся Возлюбленному. Как-то мы забирали его из детского сада, ребенок с обычным выражением добродушия и счастья сиял глазами из-под белой пушистой шапочки, подаренной кем-то из Коллектива, и Сережа спокойно сказал: «Славный какой этот ребенок. Я, пожалуй, женился бы на женщине, у которой такой ребенок».

Я мысленно вздрогнула и сочла за лучшее пропустить эти пленительные слова мимо ушей.

Так что ж вы думаете? Он таки женился! Что самое удивительное – на мне. Очаровательный и коварный мальчик обнаружил черты примерного мужчины и работника: написал диссертацию, защитил оную, поступил на работу и тут же сделал мне предложение.

Предложение было сделано так: он лежал на диване и что-то говорил о будущих видах на жизнь. Какое-то из его сложноподчиненных предложений заканчивалось следующим пассажем: «…когда мы с тобой поженимся».

– С чего вдруг мы поженимся? – искренне изумилась я.

– Ну, это совершенно очевидно, – ответил он и стал говорить о других, менее очевидных вещах.

В двадцать девять лет я вступила в законный брак. Вместо шальной, безалаберной, забавной и многотрудной, на самом-то деле, жизни на миру я вступила в «мой дом – мою крепость». Остались в прошлом матушкины котлеты и дары Коллектива. Я стала сама автором своих котлет и распорядителем Семьи.

И на этот раз возле роддома меня ожидал не соцреализм, а классика: прозрачный от алкогольной интоксикации муж с нечеловеческим букетом красных роз.

Новый ребенок, нынешний ученик третьего класса Николай, сразу повел себя как ребенок в законе. Он отсидел в чреве ровно положенные сорок недель, ни днем больше, весил при рождении три с половиной килограмма – ровно эта сумма указана в учебниках как нормативная, сразу и цепко взялся за грудь, выказывая проворство и смышленость, сильно развившиеся впоследствии, а главное – он ничуть не заботился о моих удобствах.

Это не был «ребенок для меня». Это был сам по себе ребенок. Свой собственный!

Он орал беззастенчиво, когда ему что-то требовалось, – и я скоро поняла, что нет никакого выхода, кроме как подойти к нему: он не замолкал. Он не желал лежать там, где его положили, а искал какого-то своего, законного места. В год он разломал кровать и вышел наружу, в джунгли квартиры. Поутру я находила его в самых неожиданных местах. Однажды я застала его за таким занятием: он, годовалый, взял ковшик, насыпал туда гречневой крупы и сахару, размешал и жевал. Не мыло со стиральным порошком, нет, именно те ингредиенты, из которых ему и варилась каша, взял этот ребенок. То, что ему положено по закону!

Никакой нежной, застенчивой благодарности за факт рождения он не высказывал. Наоборот, научившись говорить, он поведал нам, что он лично из другой галактики, где занимал высокий пост, – он объяснил, что был «Учеником Волшебника», что он путешествует, родителей выбрал сам – «вы мне подошли», – снисходительно усмехнулся Ребенок – и что на Земле ему нравятся животные и возможность разных игр. К цивилизации Ребенок отнесся критически. «Зачем вы портите природу? – сердито спросил он. – И очень много агрессии».

Если бы не старший брат, Ребенок мог бы стать тираном и деспотом. Но судьба распорядилась иначе. Над его высокомерным сознанием пупа земли стоит, может, и беззаконный, но лучезарный симпатяга брат. Унаследовавший от своего шального детства то, чем он все детство пользовался, – дружную любовь Коллектива.

Окажись Всеволод ночью в неизвестном городе, без копейки денег и без единого знакомства – вы увидите его на следующий день в компании людей, считающих себя его друзьями, пристроенным к месту, сытым, веселым и поющим песни под баян. Так победил в одном отдельно взятом ребенке социалистический реализм! Так любовь Коллектива впечаталась в исток младенческой жизни и навсегда внушила ему непобедимую веру в людей. И это томит классического индивидуалиста Николая.

У него, человека Семьи, никогда не будет такой связи с Роем. И потому я обречена на бесконечную эквилибристику между братьями – ведь я не только обязана покупать все в двух экземплярах, но еще и вручать это должна одновременно и без пауз… и слушать их бесконечные препирательства… но и радоваться их существованию…

Кто его знает, что впереди – но, ей-богу, до сих пор было мне с ними интересно, трудно и светло. В романе Льва Толстого «Анна Каренина» есть эпизод, когда многодетная мать Долли встречается с Анной, в ее новом положении, вроде бы счастливом – она живет с графом Вронским в его имении и говорит о своем нежелании заводить детей. Потому что она таким образом не будет перед ними виновата. Странно, думает Долли, можно ли быть виноватым перед существами несуществующими?

И пытается себе представить, лучше ли было бы ее любимцу Грише, если бы он не существовал?

Любые вопросы относительно детей можно решить, только если дети существуют. Если их не существует, нет никаких вопросов, и странной спекуляцией было бы этими вопросами задаваться. Перед существами несуществующими нет ни вины, ни ответственности, ни долга, ни труда. Ничего нет.

Без закона, по закону – все равно мои решения были приняты в пользу Бытия, а еще великий гуманист Томас Манн долго и терпеливо учил нас, как много может получить радости от жизни приветливо настроенный к Бытию индивид. Я за детей – но только за рожденных в охотку, с аппетитом. Это сказывается непременно.

Конечно, приятно и душеукрепляюще видеть, как известие о твоей беременности производит в мужчине жизнелюбивое и гордое сияние, а не унылую рефлексию.

Конечно, законные розы к роддому – вещь хорошая и правильная. И когда мне удается отправить Мужа с Ребенком вдвоем путешествовать и я вижу их изящно очерченные, абсолютно одинаковые силуэты – маленькие головы, ручки, курточки, рюкзачки, спокойное понимание и соответствие отца и сына, – я счастлива, что помогла этим людям обрести уникальный и незаменимый опыт жизни.

Но если такой полноты нет, а есть одно только страстное желание ребенка – ему тоже вполне можно довериться. Мне, избалованной в свое время подмогой Коллектива, до сих пор почему-то верится в его существование.

Без закона, по закону – все равно мои решения были приняты в пользу Бытия. Очень уж враг распоясался, оскорбляя нас и наше право иметь детей. Философ Николай Бердяев заметил как-то, что вид беременной женщины был ему всегда отвратителен. Слушайте, и такую дрянь изучают в университетах, диссертации о нем пишут! Что путного может сказать людям такой философ? Что хорошего во всех этих Ницше и Шопенгауэрах, которые ни одного ребенка не вырастили и всякую чушь долдонили о женщинах? Родивший ребенка – знает о цене человека.

Март 2000

Пускай безумствует мечта!

Из всего многообразия форм органической жизни на Земле наиболее пригодны для нашей любви дети, домашние животные и актеры. Закройте ваш вечно открытый для возражений рот. Это аксиома. Я, царица мудрых банальностей, могу рассказывать только о том, что вам самим прекрасно известно.

Итак, любовь – сверхреальная материя приятного золотистого цвета и чудодейственных свойств – вырабатывается из живой человеческой души, если эта душа не имеет серьезных повреждений. Это абсолютно нормальный, обыкновенный процесс, сравнимый, например, с круговоротом воды в природе. Ежеминутно миллионы человеческих душ вырабатывают и поглощают эту материю, обеспечивая тем самым жизнь своего несколько придурковатого, но делающего явные успехи сообщества.

Все мы также знаем, что такое люди. Это, прямо скажем, головная боль мироздания. Если их не заставлять, они работать ведь не будут. А вырабатывать из души материю любви – тоже труд, хотя очень милый и, главное, насущно необходимый. Им это объясняли. И открытым текстом, и художественно, с примерами. Взаимопонимания не наступило. На все просьбы «возлюбить ближнего своего» люди отвечали с искренним интересом: «А как?» По всему по этому для принуждения людей к любви в массовом порядке и была сделана ставка на детей, домашних животных и актеров.

Дети и домашние животные – это реализм любви, имеющий дело с матушкой-природой, со всеми прелестями и ужасами естественных отправлений и стратегий медленного роста и терпеливого воспитания. Качество любви, получаемое из этих процессов, высокое и жаркое, но камерное. Ты любишь свою собаку, собака любит тебя, вы наслаждаетесь обоюдным теплоизлучением, но в мир почти ничего не уходит – так, самая малость. Актеры – это идеализм любви, причуда духа, не расходующаяся ни на какой живой объект, а потому без остатка уходящая на отопление Вселенной.

Любовь к актерам – не дурь, не смешная болезнь и не безумие. А единственный способ заставить людей хоть что-то любить.

Здесь мы впустим в рассуждение мою покойную бабушку. Я отлично знаю, как раздражают читателя бабушки и тети, жизнеописания которых заставляют читать сочинители текстов, но бабушка сюда прямо-таки врывается и полезна для хода мысли. Бабушка врывается яростная, худая и длинноносая, похожая на бойцовского петуха, трепеща от очередной победы в районном магазине, с отборной бранью на устах. Это был грубый кусок талантливой, дикой и полубезумной русской природы, превратившийся от двух войн и прочих радостей русской жизни в хищное социальное животное, маленькое и несчастное. Малограмотная и бескультурная, она обладала поразительным, можно сказать, античным даром красноречия. Когда она напивалась, то громила нас с мамашей, как Цицерон Катилину, по всем правилам римской риторики, с трехсложными периодами и кодой! И у этой ходячей войны, бабы-яги с Будапештской улицы города-героя Ленинграда, была единственная поэтическая струнка в осатаневшей душе…

Синие глаза артиста Михаила Кузнецова, и только они, задевали эту струнку. При мысли о нем бабушка Антонина менялась в лице. Нежный свет лился из ее глаз, а уста вместо брани издавали трепетные вздохи. Этот довольно популярный в сталинское время артист поддерживал оазис человечности в моей бабульке вплоть до появления Евгения Евстигнеева – профессора Плейшнера («Семнадцать мгновений весны»). Боже, как она любила его, как переживала все перипетии судьбы, как сострадала! Никому из домашних не удалось получить ни кусочка ее сострадания, ни единой ее слезы! А вот Евстигнееву удалось. Если бы она могла на крыльях мечты перенестись в Швейцарию, Берн, и спасти профессора от гибели, она бы это сделала столько раз, сколько этот мираж возникал на экранах телевизоров. И материя любви, родившаяся от соприкосновения бабулькиной души с образом Плейшнера, ушла в полезный круговорот мирового порядка, и на этой энергии удалось что-то путное сделать. Какой-то поезд дошел до нужной станции. Где-то не замерз воробей. Кто-то покормил брошенную собаку. Или некая паспортистка в ЖЭКе – род существ предельной бесчувственности – вдруг вздохнула и сказала: «Ну давайте, чего у вас там…»

Все попытки растолковать массовому человеку, что актер не есть образ, что в жизни он может быть такой-сякой, а на экране сякой-такой и никакой ответственности за своего героя он не несет и им не является, бесполезны. Люди правду-то знают.

Они знают твердо, что актер и есть созданный им образ, что, только будучи образом, он и существует на самом деле и, стало быть, несет за своего героя полную ответственность.

Как-то слышала милый рассказ: в некоем кругу зашел спор о профессиональных актерских достоинствах Леонардо Ди Каприо. Как водится, нашлись правдоискатели, эти достоинства отрицающие, и знатоки, эти достоинства прозревающие. Пятнадцатилетняя девочка, дочь кого-то из спорщиков, молча, с глазами, полными юных и гневных слез, слушала эти речи. Наконец она встала. «Леонардо Ди Каприо – не актер, – прошептала она. – Леонардо Ди Каприо – совершенное человеческое существо!» И ушла прочь рыдать.

И кто же прав: те деды-всеведы, которые знают, что Леонардо Ди Каприо – хорошенький мальчик из богемной семьи, довольно артистичный, но столь же далекий от какого бы то ни было совершенства, как и мы с вами, возведенный безумной человеческой мечтой, алчущей зримых кумиров, в ранг Принца Человечества, или чистые наивные глаза девочек, отдающих первое золото сердца прекрасному миражу? Ведь любовь, которую вызывает принц Лео, лишь в незначительной степени возвращается к нему. Она извергается в пространство и прилежно там работает, ремонтируя изношенные части мироздания, обогревая наиболее охладелые точки человечьего сообщества, совмещая координаты полезных встреч и нужных жестов. А от всеведения ни тепло ни холодно.

Редакции девочкиных журналов завалены письмами примерно такого содержания: «Дорогая редакция! Посоветуйте, что мне делать! Мне не нравятся сверстники! Мне нравятся актеры». Единственно верным ответом на такие заплачки были бы бессмертные слова поэта Некрасова из стихотворения «Зеленый шум»: «Люби, покуда любится, терпи, покуда терпится, прощай, пока прощается, – и Бог тебе судья!» Нет, редакции, которые только за счет этих любовей и существуют, начинают рубить сук, на котором сидят, и с важным видом советуют девочкам больше общаться с ровесниками, а в крайнем случае – обратиться к психиатру. По-моему, если бы девочкам сильно нравились сверстники, им бы стоило обратиться к психиатру. Мои сверстники, к примеру, только к тридцати годам в редких случаях стали напоминать что-то такое, что можно полюбить. Только в этом возрасте мы с ними и пересеклись, а до того в пищу моей душе шли либо актеры, либо люди гораздо старше меня.

Я нисколько не склонна к безумию. Я – человек редкой, можно сказать, классической вменяемости. Мать семейства, лично родившая и воспитавшая двоих детей, почтенный критик-литератор, пользующийся уважением в обществе, верная – а помолчать нельзя? – жена известного тележурналиста. Я пользуюсь умеренным благосостоянием, добытым честным трудом, сохраняю русскую речь, занимаю скромное и достойное место в мире, и жизнь моя красочна и разнообразна, как осенний лес в солнечный полдень.

Действительность покуда вполне милостива ко мне. Не от чего бежать в мир грез, не для чего забываться в объятиях вымысла, ни к чему мне прекрасные миражи и рукотворные кумиры.

Так вот не было же дня, проведенного мной без грезы, вымысла или миража! Я отдаю безумству дань. Я смиряюсь с властью мечты. И по-моему, я делаю что-то методологически очень грамотное. Скучно быть всегда трезвым или постоянно пьяным, а вот чуть-чуть под хмельком – самое то. Мои бескорыстные и бесполезные грезы мало того что отапливают Вселенную, они еще и тот самый хмелек.

Я люблю актеров бурно и откровенно. Никакого вреда моей жизни это не принесло. Лучшее, что я написала, было об актерах. Любовь к Жерару Филипу в роли Фанфана-Тюльпана и Георгию Тараторкину в образе Раскольникова спасла меня от ранней, абсолютно ненужной потери девственности и повысила мои критерии требовательности к мужчинам. Не соглашаясь на компромисс, в результате поисков я родила детей от двух умных и красивых мужчин, и дети, соответственно, родились умные и красивые. Я, как вы сами понимаете, родила их не от непосредственно Филипа и Тараторкина, что было неосуществимо вследствие того, что предметы любви не имели материалистической жизни, и даже для того, чтобы их увидеть, требовались сложные манипуляции с исканием фильмов по всему городу. Но любовь-то была самая настоящая, а поскольку на этот счет в мире все справедливо и потраченная любовь всегда вернется обратно (просто не с той стороны, а откуда не ждешь), все в результате и вернулось.

Список моих сердечных увлечений актерами довольно обширен. Тут есть все: многолетние устойчивые привязанности, летучие симпатии, внезапные буйные страсти. Далекие заокеанские любовники и давно умершие тени соседствуют с родными отечественными образами, которые, конечно, все больше норовят разочаровать по причине близрасположенности. Чару они излучают не больно густую и склонную к рассеиванию. Однако невероятным, героическим усилием мне иногда удается эту чару как-то задержать и умножить. Это тяжелый труд. Ну, например, что можно сказать, глянув злым скептическим взглядом на Олега Меньшикова в роли сибирского цирюльника? Что пожилой дяденька пошел в детский сад изображать чувства, о которых не имеет никакого представления. А если еще черт догадает вас посмотреть, как артист на каком-нибудь банкете аффектированно хохочет в окружении бездельных барынь в бриллиантах, топчущихся вокруг него с видом глубоких родственниц, вы обречены созерцать тюремное рыло так называемой реальности. Но если вы зачарованы, если ваши глаза затуманены прекрасной мечтой, если вы помните о других берегах и жизни дальней, вы увидите истину! Вы увидите сквозь Олега Меньшикова надменного и прекрасного Падшего ангела с опаленными крыльями, вечно несчастного и отверженного, пленного духа, пытающегося вырваться из лиловых сумерек ненавистного ада и не умеющего выбраться к свету, мученика свободного полета, презирающего людей и жаждущего их; вы вспомните бледнолицых гордецов Лермонтова и Достоевского, в ваших ушах грянет цыганский хор с томительным воем про очи черные и недобрый час… и что? Как это – что? Вы счастливы, дурашка!

О горестном столкновении мечты и реальности много написано. Могу сослаться на прелестные рассказы Виктории Токаревой («Не сотвори…») и Татьяны Толстой («Река Оккервиль»). В обоих рассказах герой, всю жизнь обожавший актрису/певицу, встретил ее в реальности и ужасно так ужаснулся. Обожаемый образ жил только в его голове и не существовал на самом деле. Обе писательницы подчеркивают очень художественно момент крушения мечты и полного разочарования. Это означает, что их герои все-таки инфантильны и не созрели до правильного отношения к жизни. Потому что правильным было бы чувство благодарной нежности по отношению к тем, кому дано было вызвать в нас, поросенках, нечто вроде любви и заставить поработать на пользу мироздания нашу ленивую душу.

Так пускай безумствует мечта – назло всем психиатрам на свете. Опасно любить миражи, обольщаться тенями, стремиться к далеким идеальным образам? Неужели? Может, куда более опасно валяться по подвалам в групповухе, есть друг друга поедом в семьях и смаковать пошлости адюльтера? Воображать себя в объятиях Киану Ривза – нехорошо и вредно для психики, а изучать жуткие пособия по занятию сексом, способные напрочь отбить желание проводить эту головоломную медицинскую операцию со множеством латинских терминов, – хорошо и полезно?

Да подите вы.

Лучше три дня на «Титанике» с Лео, чем всю жизнь со своим козлом на проспекте Большевиков!

Ноябрь 1999

Искушение искусством

Зачем это мне?

В отличие от воротил российской политики и бизнеса, к которым такие вопросы приходят в районе подписки о невыезде, я задаюсь ими до того, как что-либо предпринять.

Чтение, сон, еда и сочинение критических статей про кино и театр проходят у меня под рубрикой естественных отправлений и в оправданиях не нуждаются.

А вот для чего я снялась в художественном кинофильме «Дневник его жены» – это, конечно, вопрос.

Взманил ли меня роковой лик славы? Нет, он меня не взманил. Я широко известна как житель Петроградского района города Санкт-Петербурга. Во-первых, я переругалась с основной массой местных продавщиц, во-вторых, я дружу со всеми окружными пьяницами и аккуратно ссужаю им по утрам десятку на похмелье – так что славы буквально девать некуда.

Но, может быть, мне хотелось реализовать свои тайные мечты, избавиться от комплексов – ведь известно, что всякий критик есть несостоявшийся актер либо режиссер? Опять-таки никаких комплексов у меня нет. Я обладаю некоторым запасом артистизма, который лучше и ловчее всего мне применять в игре словами. Для игры формами тела и выражениями лица у меня слишком острая, характерная внешность, применимая в редких случаях.

А снялась я потому, что сниматься в приличном художественном фильме в хорошей компании – это чистое счастье.

…Ялта, октябрь, 99-й год. Все заборы и стены, от Симферополя до Ялты, сияют огромными надписями: «Кучма – наш президент», «С Кучмой – в XXI век», «Кучма – наша надежда»… – разные цвета, масляная краска. Спрашиваю у водителя: «Это кто ж пишет?» Он, после паузы: «Менты… по ночам…» Зябко, пустынно и странно – время в Крыму остановилось.

Сквозь толщу бытового ужаса и тягомотных поисков треклятых гривен все-таки в людских лицах начинает играть лучик интереса: «Фильм снимают? Кто снимает? О чем? А у нас покажут? А кто играет?..» Рестораны пусты, набережные малолюдны, городская сумасшедшая, завернувшись в ковер, громовым голосом вещает: «Сегодня ночью. Арестован и расстрелян. Президент Кучма. С семьей». Скоро выборы. Съемочная группа наслаждается королевским одиночеством в Доме актера, у меня цельная комнатка с видом на море, а фильм мы снимаем про Нобелевского лауреата Ивана Бунина, что жил эмигрантом в городе Грасе (двадцать километров от Канн), на своей вилле «Жаннетт».

Ну и что – Лазурный берег, своя вилла… одолеешь вульгарные неурядицы, так более высокие страданья преподнесет тебе судьба. Вот и Бунин запутался в личной жизни, но, однако, красиво запутался – с красивыми женщинами, в хорошей обстановке. Вера Зеленская и Никола Самонов, наши художники, чуть ли не для каждого кадра запасают немилосердно роскошный букет цветов. А костюмы от Лены Супрун! Вы бы видели первое появление Лены Супрун на «Ленфильме» – с тремя чемоданами платьев тридцатых годов, двумя собачками-левретками и юным ассистентом Димой (вылитый Вертинский-Пьеро). Похожая телом на змею, душой – на грозу, а работоспособностью – на неутомимую некрасовскую бабу, Супрун имеет только один недостаток – ей все время надо лететь в Америку. Каждый день она улетает в Америку, но наутро, часов эдак в пять (съемки неумолимо начинаются в пять, ибо кто-то из актеров обязательно спешит на утренний самолет в Москву), она снова с нами, хладнокровно и проворно открывает сундучок с бижутерией: «Так-так, красавицы… золото, брульянты…»

Красавиц трое: Тюнина, Будина и Морозова. В свободное время Морозова купается в море, Будина ходит на рынок, а Тюнина читает. Отдельной жизнью живет стая хмурых колдунов – операторская группа, во главе – усатый мастер Клименко. Иногда Клименко с крупным спокойствием зажиточного бургундского крестьянина глядит в объектив и замечает с неизменной меланхолией: «У меня – Северный Ледовитый океан». Погода то и дело заворачивает нам поганку, и мы сидим в шубах, чтоб по команде «Мотор» убедительно попивать винцо и млеть от жары. Мы перевоплощаемся куда лучше, чем Черное море.

Вообще-то, когда Дуня Смирнова переписала сценарий в девятый раз, команда (сложившаяся еще на первом фильме Алексея Учителя «Мания Жизели» и получившая кличку «Мафия Жизели») позволила себе бюджетные грезы. Дескать, найдем виллу в Тунисе, Тунис – страна дешевая, а на сэкономленные деньги поедем в Париж. Тунис оборотился Ялтой, а Париж – «Ленфильмом». Широкий исторический фон, который Дуня выписала, дабы свозить в Тунис максимальное число знакомых под видом Гиппиус, Мережковского, Алданова и т. д., пришлось сократить до одной меня, изображающей некий собирательный образ русской эмигрантки. В одной сцене я сижу в ресторане и ем икру. На естественный вопрос отвечаю: это вам не «Сибирский цирюльник». Нет, успокойтесь, не настоящая!!

Но одно сбылось в точности как задумывалось: Андрей Сергеевич Смирнов сыграл-таки Ивана Бунина.

Андрей Сергеевич обосновался в Ялте на широкую ногу – с запасом трубок и табака, книг, компакт-дисков и во всеоружии хитрованского мужского шестидесятнического обаяния, которому, как известно, сносу нет. Однажды, возвращаясь ночью со съемок в микроавтобусе, мы часа два проспорили о театральных амплуа, и мне довелось испытать приятное чувство интеллектуальной усталости, ибо Смирнов оказался отличным спорщиком. Образованные люди, хороший разговор – это нынче редкость. Бывало и солнце, приплывали к нам дельфины, один раз поехали к Байдарским воротам, ели чебуреки, пили вино. Тем временем в простуженном Петербурге бледный гений, композитор Леонид Десятников, сочинял для фильма вальс, который останется и тогда, когда от нас ничего не останется. Режиссер Алексей Учитель, маньяк и флегматик, упорно сметал в свою торбу все добытые им крохи эстетической привлекательности. Какие-то злые тени кружились потом вокруг меня и спрашивали: «Ну а вам-то, вам самой, как нравится фильм?» Какой фильм, помилуйте. У меня есть моя октябрьская Ялта, дырявая зеленая скатерть в ресторане с нечеловеческим названием «Гурман», «Пино-Гри», кажется, по шесть гривен, и Женя Миронов дал мне почитать дневники Борисова, и мидии с луком и лимоном, и как гример Наташа смешно спросила, когда мы сидели и ждали операторскую группу часа три: «Скажите, Таня, как вы думаете, верным ли путем идет Россия?», и белая шляпа с абрикосовым шарфом смотрелись так чудесно, и мы под утро стали смеяться от усталости, Галя, Никола, Лена, Наташа, Женя, Инна, еще одна Лена… Это была жизнь, а не кучма какая-нибудь.

Октябрь 2000

Триста лет одиночества

В погожий апрельский день я возвращалась домой, а домик мой расположен в одном из поэтических уголков Петроградской стороны – там, где река Карповка остается без каменных набережных и, простоволосая, пустырями-огородами, как гулящая деваха, убегает в Неву; там, где высится монастырь Иоанна Кронштадтского (но зачем эти черные купола, как они всегда смущают душу, никогда не смирюсь – купола должны быть золотые!), а на территории монастыря до сих пор еще, с советских времен, находится распределительный щит – так что, если работников РТР-Петербург (через дорогу, бывшая школа) творческой ночью настигает короткое замыкание, приходится будить монахинь; там, на улице, изгибающейся под прямым углом и когда-то носившей имя улицы Милосердия, а теперь называющейся улицей Всеволода Вишневского (автор пьесы «Оптимистическая трагедия»), расположен мой грязненький домик невыразимого цвета, который я делю примерно с тремя сотнями жильцов. Жилец! Как много в этом слове… Словечко из Гоголя, из Достоевского. В романе «Бедные люди» описана ведь коммунальная квартира, и Макар Девушкин ютится в клетушке, выгороженной из кухни, и чад к нему идет, и мокрым бельем пахнет, и «чижики у нас мрут – мичман уже четвертого покупает». А живут не бомжи, не люмпены – служивый народ, чиновники, мелкие литераторы, мичман вот живет. Сколько этих съемных комнатушек будет описано у Достоевского. И нигде – ни уюта, ни достатка, ни элементарной чистоты. Хотя у каждой квартиры есть Хозяйка или Хозяин. Но жильцы все равно живут, как положено петербургским жильцам – в нищете, грязи и мечтах. Окнами в наш двор выходит дом, о котором рассказывает мемориальная доска, – в этом доме было принято «историческое решение о вооруженном восстании в октябре 1917 года». Злокачественный оказался домик… Здесь раньше была фабричная окраина, селились пролетарии, иные совсем не бедные, – ну, а потомки их, в третьем-четвертом поколении, опустились вчистую.

Итак, я возвращалась домой, с покупочками, с разными идеями насчет ужина (я-то, счастливица, в своей квартире живу), – и обнаружила на лестничной клетке нескольких приятных молодых людей. «Откройте, милиция!» – весело говорили они. Двери приоткрывались – с видом на коммунальные недра. Выглядывали некие лица, но все с порога отвергали предложение быть понятыми на обыске. Менты мне понравились – они были точь-в-точь из сериала «Улицы разбитых фонарей». То ли авторы сериала большие знатоки жизни, то ли сами менты мимикрировали под артистов, но зазора между эстетикой фильма и правдой жизни не было.

Я согласилась быть понятой на обыске. Дело оказалось вот какое. Гражданин одной южной республики, проживающий без регистрации с женой и двумя взрослыми сыновьями в съемной комнате (примерно метров двенадцать), был задержан где-то в северных районах при попытке ограбления квартиры. Гражданин уже сидел в КПЗ, а правоохранительные органы пришли по месту его жительства с целью изъятия воровского инструмента и ценностей. В бедной, да что там, нищей комнате, которую наши герои снимали у местного весельчака, уже имеющего в тридцать лет две «ходки», где яркими блескучими пятнами сияли разве что телевизор и магнитола, милиционеры перетряхивали унылый скарб. Жена гражданина стояла с видом гордым и уязвленным, один сын все сидел на футбольном мяче и мял длинные, как у музыканта, пальцы; соседи маячили в коридоре с видом зрителей, которых почему-то не пускают в театр; целую сумку с воровскими заточками-отмычками прилежно описывал любезный молодой опер… От вида чужой нечистой жизни было мутно и стыдно. И тут среди вещей милиционеры отыскали норковый полушубок и решили его описать. Сколько стоит? «Семьсот долларов», – сказала хозяйка не без гордости. «Странно, – заметила я машинально. – Иметь шубу за семьсот долларов и так жить…» И тут с женой что-то произошло. «Я! Да разве я так жила! У меня дом в (название бывшей нашей республики опущу)! Двухэтажный! У меня машина, я… я вам сейчас покажу…» И женщина бросилась искать кассету с записью какого-то домашнего праздника в ее родном доме, где родственники вместе с ней, за чистым, красивым столом, пели песни, а наша хозяйка и пела гортанным голосом что-то душевное, и на пианино играла… И эта кассета крутилась все время на фоне обыска, и от этого у меня голова поплыла окончательно.

Не испытывала я ни осуждения, ни даже и неприязни к воровской семейке. Только ощущение несчастья не проходило. Все неправильно, не так. Зачем эти люди гадким способом копят себе на жизнь и существуют так грязно, так убого? Зачем их сыновья так скверно проводят свои лучшие годы? Зачем хозяин комнаты Мишка уже десять лет отдал зоне и не нажил ничего, даже коврика, даже хороших стульев? И сколько же этого всего рассеяно по славному городу Петербургу. И сколько же этого было и будет.

Триста лет одиночества – вот как называется жизнь «жильцов» в Петербурге. Жизнь тех, кто все откладывает свое настоящее обустройство «на потом», а сейчас – ну, как-нибудь, пожуем чего-нибудь. Вот и сейчас мы мечтаем – пройдет же это треклятое трехсотлетие. И тогда…

И свою роль я вдруг поняла с ясностью. Я – понятая. Понятая на историческом обыске. Я ничего не могу изменить. Никому не могу помочь. Я только могу свидетельствовать, что обыск проведен по правилам и опись сделана верно.

2003

Что я ненавижу

Что же плохого вы находите в ненависти? В отличие от столь бесплодных чувств, как зависть и ревность – пустая трата драгоценного времени, дара богов! – хорошая, свежая, упитанная ненависть вполне способна прокормить пытливую душу. Я решила набросать краткий список явлений, мне ненавистных, чтобы, по завету мудрых, познать себя.

Я, оказывается, совершенно ненавижу, когда крупная собака, растопырившись, садится гадить на газон или прямо на тротуар, а хозяин с ласковой нежностью смотрит, как дерьмо вылезает из-под ее хвоста. Поскольку все домашние животные – это не животные, а мохнатое подсознание хозяев, трактовка этой сцены недвусмысленна.

Ненавижу, когда вызываешь лифт, и вдруг за спиной раздаются шаги, это кто-то идет и хочет сесть в один лифт с тобой, и ты мучительно прикидываешь – успеет гад дойти или нет, и хочешь, чтобы лифт поскорее пришел, а он, как нарочно, едет будто с того света, а шаги ускоряются, и надо что-то делать, вступать с претендентом в краткие мучительные отношения: либо прыгать в лифт у него на глазах, либо уступать свою законную очередь и ждать, пока новоприбывшая сволочь доедет, либо, устав от разрешения нерешаемых вопросов, войти в лифт вместе и стараться не смотреть солифтнику в глаза, приходится тогда смотреть на стены и читать ненавистную надпись «ВЕТАЛИК КАЗЕЛ».

Определенно я ненавижу массовидных подростков мужского пола. Все они похожи на какого-то одного общего предка, так сказать. Подростка-прародителя, который когда-то, в юном творящемся мире, гоготал, сплевывал, сморкался, матюгался, шел вперевалочку, – и все последующие подростки пытаются овладеть его великим образом. В районе семнадцати-восемнадцати лет массовидный подросток редеет и несколько усмиряется – армия и тюрьма неумолимо осуществляют свой неестественный отбор, выбивая как явных жертв, так и пассионариев с их волчьими зубами и петлистыми ушами.

Ненавижу, когда мне говорят: «Дама, у вас шнурок развязался» или «у вас шарф по земле волочится». Вот почему мне нет никакого дела до их шнурков и шарфов, а они меня обшаркивают своими пустыми бегающими гляделками и считают себя вправе раскрывать рот по моему адресу? И еще я почему-то ненавижу – вот этого объяснить не могу, – когда в церкви к горящим свечкам подходит на редкость специальная старушка и начинает вынимать огарки, еще очень даже способные некоторое время трудиться на моление просителя. Но она своей волей определяет, кому еще гореть, а кого уже выбрасывать, корявым натруженным пальцем гасит огонек а кто дал ей на это право? Может, в это мгновение чье-то счастье обрывается или надежда пропадает. Нехороший образ, ненавижу его.

Ненавижу, когда в телевизионной рекламе используют псевдонаучные слова. С этой областью мнимости все ясно, сама по себе, как апофеоз человеческого идиотизма, она ненависти не вызывает, но вот корчи со мной делаются, когда я слышу, что в составе какой-то мутотени присутствуют триклозаны, керамиды, карбомины и еще вдобавок акваминералы. Как писал поэт Волошин (не тот, из Кремля, того я ненавижу заодно со всем кремлевским населением), а настоящий Волошин, Максимилиан: «Обманите меня, но совсем, навсегда, / чтоб не думать зачем, / чтоб не помнить когда». Обещайте райское наслаждение и вечную молодость, но по-честному, как это делали в древности, предлагая просто поверить, что за такие-то поступки ожидает блаженство, без всяких там вшивых триклозанов. Желаю производителям этой рекламы, чтобы они на том свете целую вечность питались супом из акваминералов с керамидами.

Несколько раз видела – правда, в Москве, – как на какую-нибудь престижную тусовку прорывается пожилой фотограф или забвенная журналистка, пытаясь хоть как-то присоединиться к шуму обманувшей их жизни, а охранники с лицами холодильников теснят их тупо и равнодушно. И эту картинку я ненавижу.

Целых два года, с первого правительственного транша, судьба которого сразу была мной предсказана, пришлось ненавидеть юбилей Санкт-Петербурга – а теперь я буду ненавидеть другое крупное грядущее несчастье города.

А как я ненавижу все объявления, приглашающие меня похудеть! И чего они цепляются к моим заветным килограммчикам, которые я нажила честным трудом. Я их годами собирала. Я знаю, где приобретались восьмидесятые килограммы и откуда взялись-пошли девяностые. Мой личный вес рос в точном соответствии с ростом моего веса в обществе – так как же вы осмеливаетесь назвать его «лишним весом»? Да таких, как я, вообще больше не рождается. Я горжусь собой. Я хочу стать еще толще и ужаснее.

Ненавижу всех интеллигентов, которые пошли в лакеи к властям. Пиаром их заниматься, речи им писать. Я однажды сказала – а вот не я буду им речи писать, а эти твари будут дрожащими руками открывать газету, чтобы прочесть, что я о них думаю. Пока ведь речь идет не о голодной смерти, а просто-напросто об излишке комфорта. Ненавижу трусость – и прав Булгаков Михаил, хуже порока нет.

Ну, скажет читатель, а все остальное вы любите, что ли? Да нет, конечно, но помилосердствуйте – статья кончается, а я только начала!

2003

Как я развалила Советский Союз

До 1991 года я за границей не была (если не считать студенческую поездку в Венгрию с актерами курса эстрады, которые научили меня всему, что должен уметь образованный театральный человек, – а именно пить водку, не меняя выражения лица, и ругаться матом в рифму). А в роковом девяносто первом мой муж получил синекуру в Гарвардском университете – что-то вроде полугодовой аспирантуры. Он прилежно учил английский, прервавшись в дни путча на общенациональные переживания, а я беспечно пасла годовалого ребенка, время от времени совершенствуя умения, переданные мне актерами курса эстрады. Хотя американская мечта позволяла моему мужу взять с собой жену, мне в это как-то не верилось. Чтоб вот так сразу и в Америку? Надо же как-то постепенно… начать, например, с Дании…

Договорились, что я прилечу в декабре. Муж оставил мне приятную даже на вид сумму денег и огромное количество вспомогательных телефонов. Гуд бай, май лав! И тут обнаружилось два обстоятельства.

Во-первых, сила притяжения родной земли угрожающе возросла. Я не могла получить ничего – ни визы, ни билетов. Нужные люди заболевали, убывали, пропадали просто так, без предлога. Было ощущение, что я очерчена магическим кругом. Во-вторых, как известно, в Советском Союзе была материя двух видов – «продтовары» (еда) и «промтовары» (все остальное), и если промтовары исчезли в 1990-м, продтовары стали нас покидать как раз в 1991-м. С коляской и рюкзаком за плечами я с утра отправлялась за едой, которая могла появиться внезапно в любом месте и тут же испариться. Однажды после двухчасовой охоты мне удалось добыть феноменальный продуктовый набор: миноги и хурму. Это не была голодная смерть, но это была очень затейливая жизнь – питаться несколько дней миногами и хурмой!

Наконец виза была получена, но билетов в Америку не было никаких до конца года. Я купила карту мира и задумалась, обнаружив Берингов пролив. Возникла идея попасть в Америку со стороны этого пролива, поскольку виза-то у меня была и меня обязаны были пустить! Однако никаких путей сообщения возле пролива не пролегало. Собаки? Олени? Местное население? Водка нужна! – так размышляла я, сидя за столиком в Доме кино и обсуждая ситуацию с товарищами. Постепенно моя горестная фигура стала достопримечательностью Дома кино. «Вот, – показывали на меня, сидящую, как всегда, за картой мира. – К мужу хочет…»

В общем, однажды возникли Люди. Двое. Они приказали мне 22 декабря ехать с ними в аэропорт, хотя они ничего гарантировать не могут. Как была, в джинсах, с дамской сумочкой, в разбитых ботиках и шубе из неизвестного зверя, я с Людьми приехала в аэропорт. Мы погасили в машине свет и сидели часа два. Люди вели разговоры. Я такого больше не слышала никогда.

– Ты думаешь? – спрашивал Первый у Второго.

– А что тут думать? Тут думай не думай, дело ясное. Думать он собрался.

– Ну, это как сказать. Возможен и другой путь. Не так все просто.

– Другой путь – он знаешь где? Не смеши меня. Нет, вот сколько тебя знаю, ты в своем репертуаре.

Так прошло два часа. Внезапно Второй сказал Первому: «Пора выдвигаться». Они ушли, а через сорок минут я сидела в самолете, не понимая ничего. Помню, что кто-то вдруг выкрикнул мою фамилию, помню пачку денег, которую я сунула Людям… Самолет летел, я наливалась неизвестными дринками и дремала, оглушенная событиями…

…Черный таможенник, грозный и приветливый, как дух Америки, посмотрел на меня вопросительно. Я улыбнулась и показала на сумочку – единственный мой багаж. Так я прибыла в Америку – без багажа, без копейки денег, в драных джинсах. Духу Америки это явно понравилось. Добро пожаловать! – сказал он мне, посмеиваясь.

«Ну, что будем делать?» – спросил меня уже совсем американизированный муженек. Он был в мексиканском свитере и с длинными волосами – не стригся из экономии. (В другое время я бы сказала ему все, что надо, но он опоздал к залу ожидания минут на двадцать, и вы можете себе представить, что я за это время пережила и каким спасителем показался он мне, так что было не до волос.) Я вспомнила, как ведут себя американские туристы в России (водка, Кремль, икра, балалайка), и дала симметричный ответ: «Статуя Свободы. Бродвей. Кино. Попкорн!» И мы пошли по плану. Ботики мои попали в урну в первый же день моей американской жизни. После питания миногами в замерзшем отечестве мне понравилось в Америке вообще – все.

А через неделю, в гостях у нью-йоркских друзей, мы посмотрели новости из дома… Вот оно что. Вот почему держала меня родная земля. Стоило мне уехать, как развалился Советский Союз!

Смутное чувство вины я заглушила ударным трудом. В конце концов, преступление недоказуемо. И вообще, во всем виноваты те Двое, из машины, которые меня пропихнули в самолет.

Где-то они теперь, голубчики мои?

2005

Детям

Здравствуйте, мерзкие крысы. Напрасно вы хихикаете, глядя на меня, толстую большегрудую мамочку, эдакую абсолютную матерь, и думаете, что я, как всегда, шучу, а на самом деле лопаюсь от любви и нежности к вам. Дети, я дико устала. Я вытащила вас на свет Божий, довольно скупо освещающий не самый лучший кусок Божьего мира. Здесь, на огромном пространстве, набитом и напичканном всеми богатствами природы, почему-то всего мало, все надо добывать с трудом, с боем. Вы же знаете, мы с вами никогда не терпели нужды, у нас был нормальный, приличный достаток, но за все за это надо было бороться. Я раздобыла для вас многое – отца, пропитание, жилое помещение, спокойное время для развития. И я добывала для вас любовь, залегающую в моих глубинах как главное богатство земли, любовь, сотворенную из всего, что поступало в душу, – из горя и обид, из летучих впечатлений бытия, из тревог и забот дня, из времен года, из уродливой нашей истории… Когда-то эти запасы казались бесконечными. Когда-то удалось создать наш маленький мир, где мы с вами при одном только взгляде друг на друга начинали смеяться от радости. Мои мальчики. Два лица, пропечатанных в душе навек. Я почему-то, думая о вас, всегда представляю себе, как иду куда-то и веду вас за руку. Колюшка, помнишь, мы ходили два года в детский сад на Петровском острове и на нашем пути был горбатый деревянный мостик, где посередине красовалась некрупная дырка? Я почему-то страшно боялась, что ты провалишься туда, и стискивала твою лапку, а ты сердился, не понимал, чего я боюсь. Севушка, помнишь, как я везла тебя зимой на саночках, а ты при повороте вылетел из них, и я только через пару секунд догадалась, по неприятной легкости санок, что тебя там больше нет, бросилась назад – а ты лежал преспокойно в сугробе, с интересом глядя в темное зимнее небо. Но я боюсь за вас всегда. Это кошмар материнства у женщин моего склада – вечно тревожных, вечно исполняющих долг, вечно несущих службу под воображаемым взглядом чьих-то суровых глаз. «Мальчиковые мамы» бывают резки – они же растят Других. Я старалась. Я закаляла ваши тела – и вы почти не болели. Но ваши души я, конечно, изнежила. Вы привыкли к любви и уже не замечаете ее, как не замечают моря жители курортных городов. Сможете ли вы, когда придет ваше время, добывать любовь из души и отдавать ее другим? Или вы умеете только поглощать? И природный мужской эгоцентризм победит изнеживающее женское воспитание? Мир всегда против матери. Мир трясет своими погремушками и манит вас к себе. Я не стану удерживать вас. Что ж, вы неплохо подготовлены к миру – вы здоровые, умные, красивые ребята. Но как бы далеко вы не ушли, избавиться от меня вам не удастся никогда. Вы смеетесь, когда, провожая вас, я целую вас и говорю – «сажаю тебе на правое плечо специального материнского ангела». А напрасно смеетесь.

Мой толстый «материнский ангел», дитя любви и страха, дело свое знает.

2008

ФОРМУЛА ЖЕНЩИНЫ

Екатерина II как идеал русского женского шовинизма

Ее обожают литераторы и недолюбливают историки, которые слишком озабочены «правдой и справедливостью», чтобы понимать чеканную прелесть этого грандиозного образа, яркого до болезненности и веками усмехающегося над жалкой «исторической правдой» и более чем сомнительной «исторической справедливостью».

Совсем недавно в очередной просветительской передаче нашего больного и хилого Петербургского телевидения бледный историк, стоя под памятником Екатерине перед Александринским театром, тихо и горько говорил о том, что величайшей лицемерке всех времен удалось опорочить перед лицом Истории хорошего, в сущности, человека – своего мужа Петра III, оклеветать его, невинно убиенного реформатора, желавшего добра России. И казалось в эти мгновения, что бледный историк говорит не столько про дела давно минувших дней – уж очень лирично и взволнованно звучал его голос! – а про себя и свою семейную жизнь. Может, сидит в бетонной пятиэтажке где-то на проспекте Большевиков, поджидает с работы бледного историка его собственная Екатерина Великая, и наш историк каждый раз с опаской возвращается домой, тревожась: не встретится ли ему на пороге веселый шофер Алешка Орлов с монтировкой в руке? Подавляющее большинство мужчин не могут не испытывать по отношению к Екатерине Великой чувственную смесь ужаса и восхищения, даже под маской «исторической объективности», и чем мужчина крепче духом, тем легче восхищение одолевает ужас. Женщины же, по-моему, не могут не испытывать ничего, кроме тайной или явной, но восторженной зависти. Ибо Екатерине Великой удалось такое, чего ни до нее, ни после не добивалась ни одна женщина в мире.

Почему великий и могучий дух, известный нам под псевдонимом Екатерина Великая, впал в распутство земной жизни, мы на земле никогда не узнаем. Но величие и мощь этого духа нам внятны; внятно также и то, что он не знал ни меры, ни покоя, и это самое распутство земной жизни было им освоено роскошно, пышно, без ограничений, преград и моральных барьеров. Екатерина Великая не может быть названа предтечей русского феминизма – феминизм же все-таки, несмотря на крайности, основан на гуманистической идее равных прав и равных возможностей обоих человеческих полов. Никаких равных прав и равных возможностей с мужчинами у Екатерины не было – она сначала была ими унижена, а затем ими же и возвышена. Мужчины, возвеличившие Екатерину, наивно полагали ею управлять. Но она стала править ими. А посему Екатерина Великая может быть названа идеалом русского женского шовинизма, отрицающего всякое равенство полов и считающего женский род абсолютно превосходящим по всем показателям род мужской. Так римские рабы со слезами на глазах слушали апостола Павла, говорящего им, что богатый верблюд никогда не пролезет сквозь игольное ушко в Царствие Небесное. Идея о том, что «все мужики сволочи», родилась в России, в ней живет, процветает и не собирается помирать. А что с ними, со сволочами, делать? В идеале – иметь их, пока не надоест, а потом на помойку. Но мыслимо ли это осуществить на практике? А вот худенькой принцессе Ангальт-Цербстской все удалось! Заштопанное платье. Униженье в семье. Муж – придурок. Пока всё как у всех (у всех заштопанное платье! у всех муж придурок!). Но затем: гвардейский бунт, тысячи мужских рук, поддерживающих слабое тело будущей царицы, быстрая смерть придурка. И – царствование, царствование без конца и края!

Екатерина Великая имела, как известно, кого хотела, сколько хотела и когда хотела. Выходя из спальни, вглядывалась в гвардейцев, стоящих на страже, манила пальчиком и говорила: «Паренек, паренек, поди сюда!»

«Паренек, паренек, поди сюда…» Это же вековая мечта женского человечества, это эротическая утопия, осуществившаяся единожды в русской истории. Ибо в жизни – хрен они подойдут, пареньки-то. Здесь еще набегаешься, насоблазняешь, умишком напряжешься – как их, пареньков пугливых, заманить в силки. А заманишь – другая проблема: как их потом выкурить из своей жизненной норы? Ах, недаром грустно поет Надежда Бабкина: «Екатерина Вторая что-то приснилася мне…»

Но, кроме свободного эротического выбора, у Екатерины Великой были и другие заманчивые возможности. Например, провинившихся подруг она имела обыкновение бить кнутом и ссылать в Сибирь. А? Каково, подружки? Не завистно?

Однако я не случайно назвала Екатерину идеалом именно русского женского шовинизма. Ибо чем русское отличается от нерусского? Правильно, душевностью. И если Клеопатра предлагала «ценою жизни ночь свою», то Екатерина не была столь кровожадна. Любовники отправлялись в ссылку, нагруженные бриллиантовыми перстнями, деревеньками, дворцами и т. д. Бери, как говорится, сколько унесешь, и отваливай. Бездонную глубину ее презрения и современники, и потомки охотно принимали за мудрость.

Пожалуй, мудрости-то в ней и не было, зато имелась сверхчеловеческая трезвость во взгляде на человеческие дела. Екатерина Великая никогда не стремилась искоренять человеческие пороки – напротив, она их учитывала и впрягала в систему управления Россией. Она учла и впрягла в систему управления Россией свой собственный порок, если таковым считать эротическую сверхвозбудимость. У каждого толкового, крепенького и румяного паренька, будь он беднота беднотой, был шанс ниже царского пояса! Что в сравнении с этим дохлая «великая американская мечта» с парадигмой «от чистильщика сапог до миллионера», когда надо десятилетиями считать центы и мучить свой богоподобный разум всякими смешными мелочами типа труда и усердия. А потом, хорошо, ты станешь миллионером – и думаешь, та зараза, которая двадцать лет назад сказала тебе «нет», тебя полюбит? Да никогда. «Великая американская мечта», нагло бросившая вызов и Хаосу, и Эросу (презирая их обоих), терпит от них сокрушительное поражение. А вот «великая русская мечта» – несокрушима, ибо делает и Эрос, и Хаос верными – и притом добровольными! – слугами Космоса. Создается новая аристократия, ведущая происхождение от приближенности к царской вагине. Пишутся поэмы. Подавляются бунты. Выигрываются войны. Строятся дворцы. Дипломаты составляют доклады. Народ страдает, как ему и положено. Таврида покорена. Кавказ под крепкою пятою. Всю пирамиду пронизывают Эрос и Хаос, но стоит она крепко, сцепленная эротическими лучами Великой Царицы.

Грусть была в том, что все это держалось только Ею, и с Ее смертью неминуемо должно было рухнуть. Но такова Россия, начавшая «культивировать» личности далеко не с И.В. Сталина. Вся наша история, в общем, сложена из мифов о культе великих личностей.

Если этого не понимают историки, это прекрасно понимает массовая культура, которая, при всей ее комической пошлости, все-таки чуть ли не единственное живое место человеческой творческой деятельности. Екатерина Великая в массовой культуре – любимица, поставляющая дикое количество великолепных эротических сюжетов, и это длится уже два века. Два века человечество не может и не хочет расставаться с образом любвеобильной русской царицы, тиранки и лицемерки, по утверждениям историков. И вновь звучит восхищенный и тоскующий голос Надежды Бабкиной: «Катя, Катерина! Господи прости! Ты – царица мира и всея Руси!»

Так зовут, так призывают – ох, не дай бог, вызовут…

1996

Ад и Ева

«Молох» Александра Сокурова

Прекрасная обнаженная женщина, сирена, Лорелея, начало и конец мира, бродит, изгибая пленительное тело, по волшебной горе, в пустынном замке, ожидая возлюбленного, и ее одиночество заполнено неведомыми надеждами и мечтами, зыбкими, как наползающие со всех сторон туманы… прекрасная женщина, пронзенная болью неизбежной разлуки, спускается в подземелье, чтобы проводить своего возлюбленного. «Пока ты жива, жив и я», – говорит он ей на прощание, отправляясь в свой грозный мир, великий мужской мир великих битв. Ее возлюбленный – Адольф Гитлер. Это было когда-то, и это происходит сейчас, в фильме Александра Сокурова «Молох».

«Молох», по виду вполне «нормальный», «обыкновенный» фильм – с историей, рассказанной подробно от начала до конца, с актерами, прекрасно исполняющими свои роли, – конечно, один из самых необыкновенных фильмов современности. Взявшись за эффектный сюжет взаимоотношений Евы Браун и Адольфа Гитлера, Сокуров озадачил себя нелегким трудом понимания. Он возжелал понять, как же это случилось, что Ева полюбила ад, душа потянулась к злу и жизнь распростерла объятия смерти. Не сам нацизм, но любовь к нацизму, упорно повторяющаяся в последнем столетии, стала объектом завороженного внимания режиссера.

Одна чеховская героиня горько заметила – когда женщина некрасива, ей говорят: «У вас красивые волосы» или «У вас красивые глаза». Так и с фильмами – если картина не удалась, всегда что-нибудь хвалят отдельное и по возможности совсем безобидное, вроде операторской работы. «Молох» Сокурова удался как целое. Сокуровская воля – сильная до маниакальности – объединила всех участников и творцов картины в художественном высказывании такой убедительности, что хочется заниматься не разбором его достоинств и недостатков, а цепью дум и ассоциаций, им возбуждаемых. А настоящее произведение искусства, утверждал тезка Сокурова, Александр Николаевич Островский, вызывает у человека «целую перспективу мыслей». Я рада не только тому, что огромный и осмысленный труд создателей фильма, обошедшихся без малейшей шумихи по этому поводу, оценен некими авторитетами, на которые принято ссылаться, но главным образом тому, что Сокурову удалось защитить достоинство Искусства Кино. Жители Земли весьма разнообразны: одни служат Прекрасной Даме, другие веселыми ногами идут в бордель, третьи как-то исхитряются беззаботно совместить эти два занятия, четвертые совмещают, но печалятся о своем несовершенстве… что ж, прекрасно! А все-таки должна же быть какая-то мера, какие-то весы, нечто вроде черты, четко отделяющей монастырь от кабака и страдание от цинизма. Сокуров служит, с пылом средневекового рыцаря, своей Прекрасной Даме – искусству кино в его идеальном измерении, – и я не сомневаюсь, что такой огонь и такая вера будут вознаграждены. Сколько бы мне ни объясняли всеведущие люди, что подобный тип художника давно и безнадежно устарел, я говорю им: отойди от меня, сатана.

Но градус священного служения, сам по себе достойный уважения, конечно, еще не гарантирует ни внятности, ни полноты художественного высказывания. В «Молохе» же, помимо гармоничного сочленения всех составляющих кинопроизведения, есть еще и таинственный «миг удачи». Не берусь его разъяснять, но меня лично пленили разнообразие и острота эмоций, которые вызывает картина. Не припомню из киновпечатлений последних лет подобного сочетания ужасного, смешного, трогательного, отвратительного и прекрасного… Прекрасен, разумеется, не Адольф Гитлер, а весенний день 1942 года и мрачно-романтический замок в Альпах, куда прибывает для однодневного отдыха верхушка нацистского рейха. Историческое время является в пространство фильма с чуть замедленной неотвратимостью адской машины. Точеная фигура женщины, бродящей по замку, еще не принадлежит времени, но его ядовитая тревога напомнит о себе то бравурным маршем, то свастикой на шкатулке, то разметкой военно-полевого бинокля, сквозь которую мы увидим очертания Евы. И вот она сама, Госпожа Власть, без толпы, без мундира – компания немолодых, некрасивых, болезненного вида мужчин, похожих на троллей или кобольдов: многозначительный и сумрачный Царь горы, Гитлер (изумительная работа Леонида Мозгового), вредный и амбициозный карлик – Геббельс (Ирина Соколова), похожий на разбухшего младенца тупой Борман (Владимир Богданов). Любому движению их пальца повинуются слуги, здоровые, красивые, отборные человеческие особи, закоченевшие в полном счастье близости к этим чертовым куклам. А весна и гора живут своей жизнью, природа упивается своей равнодушной и величественной красотой, размягчающее тепло веет в воздухе, сизые туманы чаруют взгляд – многолетнее колдовство Сокурова над изображением довело образы природы в его фильмах до японской чистоты стиля и эффекта непосредственного присутствия. Воздух горной весны в «Молохе» будто выходит за пределы плоскости экрана. Когда нацистские тролли кривляются и пляшут на своем выморочном «пикнике» под упадочную буржуазную музыку, их ничтожество и карикатурная комичность очевидны. Но огромные, монументальные, точно из скалы вырубленные охранники, похожие на сказочных великанов, уже нисколько не комичны – они берегут своих повелителей, как верные слуги горы и земли. А единственное существо, находящееся в полной гармонии с природой, ее пленительная белокурая дщерь, Ева Браун (Елена Руфанова) – пронзена страстной любовной тоской к вождю племен этой земли. Пусть в глазах его светится истинное, голое и абсолютное, безумие, пусть он невыносим со своими страхами, маниями и деспотическими глупостями, пусть он уродлив и его безобразное старое тело, одетое в майку и подштанники, смешно и отвратительно. Это – великий, непостижимый человек, гений, превосходящий обыкновенную жизнь, гроза истории – одним словом, настоящий романтический герой!

Всякий раз, когда мне доводится читать рассуждения о доброй, чуткой женской душе, чурающейся зла, хочется напомнить: после того, как женщинам разрешили голосовать, они выбрали Гитлера.

Они и сейчас охотно выбирают разного сорта «гитлеров». Возле каждого «гитлера», как осы над вареньем, вьются тучи женщин, готовых жить с ним и умереть за него. Но виной тут не только имморализм природы – какое-то здесь зарыто дьявольское коварство, злая подмена, извращение всей основы духовных ценностей. Как могла Ева полюбить Гитлера? А как же немецкой Психее было не полюбить Гитлера, когда он – законное и ярчайшее дитя немецкого романтизма (как В.И. Ленин, обожавший Чернышевского, Щедрина и Толстого, – законное дитя русской литературы), его оборотная сторона, его Тень.

Для немецких романтиков не было более ненавистной фигуры, чем тупой обыватель, филистер, живущий в обнимку с пивом и колбасой и не желающий идти на поиски голубого цветка. Вот и пришел тот, кто решил погнать всю нацию на поиски голубого цветка. Гитлер-Мозговой в картине Сокурова презирает все обыкновенное, пошлое, свидетельствующее о простых житейских отправлениях. Напряженно и воинственно он сочиняет какую-то тяжелую мрачную ткань своего поведения, где все – особо величественно, значительно, мистично и необыкновенно. Но это не лицемерие. Напряженность необыкновенных значений живет в нем – и если, сидя в ванной комнате, он кричит: «Небо уже близко!», обещая выбить из свинской немецкой нации склонность к пошлостям обыкновенной жизни, то кричит всем своим непостижимым существом.

Коли жизнь простого обывателя, лишенная поисков неба и духовной жажды, достойна чистого презрения и ни для чего не нужна, к чему с ней церемониться? В разговоре с пастором (изящно-графическая работа Анатолия Шведерского), пришедшим просить милосердия для какого-то несчастного, Гитлер сравнит жизнь масс с личинками мухи. «Муха откладывает миллионы личинок. Погибают миллионы личинок. Но мухи-то живы!» – скажет он, скривив тонкие губы в саркастической усмешке. Сколько раз романтизм противопоставлял пошлый, гадкий и жестокий мир – и прекрасного, духовно томящегося романтического героя. Отчего бы теперь романтическому герою не отомстить за себя? А прекрасной женщине – не увенчать своей любовью победителя, взошедшего на такие высоты?

Да, это подмена – лживая, коварная, жестокая. Сокуров явно впечатлен столь яркой мимикрией зла – но нисколько ею не обольщен. Гитлер со свитой в Альпах сорок второго года становится вариацией на тему «власть на отдыхе» вообще, и это цепь блестящих и умозрительных сатирических этюдов. Их прогулки и застольные беседы, ревнивые битвы малых вождей-идиотов, Геббельса и Бормана, за внимание великого идиота Гитлера, их бескрайнее самодовольное убожество, абсурд того, что эти ничтожные тролли правят миром, историей, человеческими судьбами, – все это воссоздано режиссером в каком-то совершенстве ненависти. Никогда не подозревала в Сокурове подобной сатирической силы – но он рассчитался с властью сполна, а может, и с какими-то собственными лирическими иллюзиями на ее счет.

Иной раз происходящее может показаться карикатурой, шаржем Кукрыниксов – скажем, в эпизоде, когда Гитлер, в окружении великолепных горных снегов, на фоне романтического пейзажа, достойного кисти Каспара Давида Фридриха, справляет большую нужду, по-собачьи зарывая свои естественные отправления с невротическим возгласом: «Мерзость, мерзость!» (сцена снята издали, глазами стерегущего покой вождя охранника – тот вначале не верит своим глазам, а затем ухмыляется не без удовольствия, завидев столь человечные проявления своего Господина). Однако сатира, как правило, жанр стилистически простой, грубый – нет, Сокуров сплетает куда более затейливую повесть. Здесь сотворено, с дотошной кропотливостью подбора исторических деталей, сумрачное и диковинное царство, с полной неестественностью поведения «людей», плавающих в тяжелом сизом воздухе замка Горы наподобие глубоководных рыб, – но с полной же естественностью их поведения внутри своей абсурдной логики. Это нам кажется, что три урода, с кретинической серьезностью обсуждающие, как засадить Украину крапивой, невозможны и немыслимы. А они были, обсуждали и имели все шансы это осуществить. Эти гады, словно выползшие из королевства кривых зеркал и не стремящиеся ни к какому правдоподобию, много раз пытались овладеть миром, и мир позволял им пытаться это сделать и позволяет до сих пор. И здоровые национальные животные обслуживали их прихоти. И золотокудрые феи ласкали их обвислые животики и мечтали о совокуплении с ними. Такова сила человеческого ослепления, нечувствительности к истине, таково могущество духа лжи и подмены. Черная, извращенная, поддельная романтика, овевающая фигуру Адольфа Гитлера, увлекла мечтательную Еву. Но если Ева окончательно возлюбит ад, нам придется в нем проживать.

А какие, собственно, к тому препятствия? И статная Ева, и ее подружка, жена Геббельса Магда (Елена Спиридонова), опытная красотка с лукавым всепонимающим взглядом, живут подле своих мужчин, в камерном мирке, ни о чем более не беспокоясь. Какая-то там война на востоке. У мужчин всегда найдутся отговорки, чтоб дома не быть. Когда вожди смотрят военную хронику, на экране видны две изящные тени – это, ничуть не интересуясь просмотром, болтают сзади Ева и Магда, хихикая и злословя, точно две актрисы за кулисами, не занятые в спектакле. Зыбкий туман овевает их прекрасные, но неуловимые, будто размытые лица – так, в одном нашем детском фильме, Марья Искусница, заколдованная Царем-Водокрутом, повторяла: «Что воля, что неволя – все равно, все равно, все равно…» Прикованная к своему Аду-Адольфу, отравленная злыми чарами, Ева обречена перед этой огромной, гипертрофированной, черной волей, поселившейся в неказистом мужском теле и угрюмо сверкающей в его очах и речах. Кто еще может так уверенно-небрежно кинуть на прощание: «Мы победим смерть!» – и, не слушая возражений, отбыть, с усмешкой безумия… только великий человек, достойный великой любви.

Трактуя вслед за Тарковским кино как «запечатленное время», Сокуров от своего символа веры никогда не отступал, и сто семь минут, проведенных зрителем в его фильме, являют собой сложнейшее алхимическое действие, где исторический сорок второй год, время съемок фильма и время его конкретного просмотра сплетены в прочную единую сеть. И если я упоминаю отдельно афористическое остроумие верного Сокурову сценариста Юрия Арабова, обаятельную точность художника Сергея Коковкина, понимание стилистики картины, которое проявили операторы Алексей Федоров и Анатолий Родионов, высочайший класс работы звукорежиссеров Владимира Персова и Сергея Мошкова, самоотверженный труд полного перевоплощения, который приняли на себя Елена Руфанова и Леонид Мозговой, – то это из удовольствия благодарить за удовольствие, поскольку на самом деле «Молох» на составляющие части не делится. Машинистка, отдавая перепечатанную рукопись «Иосифа и его братьев» Томасу Манну, сказала: «Ну, наконец-то, теперь я знаю, как все было на самом деле». Манн считал это наилучшей из возможных похвал. Вот что-то такое хочется сказать и о сокуровском «Молохе».

Это, безусловно, произведение духа здорового, но далеко не наивного. Он глядел в бездны, он знаком с жаром черного соблазна, он знает, какую зловещую и густую тень отбрасывает цивилизация, давшая свободу индивидуальной воле в условиях гигантского размножения фиктивных человекообразных существ и темных колыханий масс под неведомыми космическими лучами. Устойчивая к внешним воздействиям, саморазвивающаяся система, художник Александр Сокуров снял фильм, который никто не заказывал, не просил и не ждал.

Хорошо.

Апрель 1999

Формула Манон

Статья о повести Прево написана для буклета Мариинского театра, выпущенного к премьере балета «Манон» Ф. Массне

Наверное, только с полным крушением логоцентрической цивилизации исчезнет в читающем человечестве слава аббата Прево, сочинившего книжку про Манон Леско. Имя аббата Прево (а было оно – Антуан Франсуа) давно утонуло в реке времен, оставив на память читателю пикантный привкус забавного парадокса – аббат, а сочинил такую знойную историю любви, впрочем, то был французский аббат восемнадцатого столетия, стало быть, удивляться нечему. Франция восемнадцатого столетия только и делала, что клялась разумом, а под шумок сводила с ума человечество. Имя аббата исчезло так же, как имя героя его дивной книги, и он остался безымянным «кавалером де Грие». И автор, и его герой будто пожертвовали свои имена Той, что и стала спутницей человечества, – обольстительному призраку Манон.

«…но я претерплю тысячу смертей, а не забуду неблагодарной Манон…»

Творение аббата Прево под названием «История кавалера де Грие и Манон Леско» увидело свет летом 1731 года, и тут же его стали называть «историей Манон Леско». Большинство русских переводов книги озаглавлены просто: «Манон Леско». Все фиоритуры и обертона эссеистики, посвященной этому сочинению, проникнуты только Манон. Все порождения и отражения книги Прево – оперы, балеты, спектакли, фильмы – носят имя Манон. Чему-то иному, нежели простая литературная одаренность Прево, мы обязаны появлением этого мегаобраза, восхищавшего таких знатоков женственности, как Мопассан и Тургенев. По существу, в счастливые мгновения творчества аббат Прево постиг и воплотил таинственную формулу обольщения читателя.

«…Любовь, любовь!.. неужели ты никогда не уживешься с благоразумием?..»

Все, что читатель узнает о Манон, он узнает со слов кавалера де Грие. Читатель видит ее глазами влюбленного юноши – и между взором читателя и словами кавалера нет никакого несносного автора, подмечающего «объективные» черты, всякие там родинки, щиколки, ресницы, предплечья, цвет глаз, тип волос и форму носа. Ничего подобного нет на этих бессмертных страницах. Ни одного слова, характеризующего в реалистическом духе внешность Манон, читатель не отыщет.

Роковая любовь простодушного шевалье не имеет внешности вообще. Семнадцатилетний де Грие, закончивший с отличием курс философских наук, случайно, во дворе провинциальной гостиницы, встречает девушку. «Она показалась мне столь очаровательной, что я, который никогда прежде не задумывался над различием полов… мгновенно воспылал чувством, охватившим меня до самозабвения». Кавалер в состоянии отметить «нежность ее взоров» и «очаровательный налет печали в ее речах», но и не более того. Она прелестна, изящна, мила и нежна – это все, что надо знать читателю, который вправе вообразить себе именно тот образ, что отвечает его собственным представлениям о прелести, изяществе и нежности.

Но вот, после предательства Манон, кавалер не видит ее более года, опять вернувшись в мир учения. Изменница является на публичные испытания в Сорбонну. «То была она, но еще милее, еще ослепительнее в своей красоте, чем когда-либо. Ей шел осьмнадцатый год; пленительность ее превосходила всякое описание: столь была она изящна, нежна, привлекательна; сама любовь!» Ничего более определенного не будет. Отвлеченные слова о нежности и прелести – все, что нам следует знать о зримом облике Манон Леско. Автор предлагает читателю полную свободу воображения. Если бы он сделал свою героиню блондинкой, огорчились бы те, у кого «сама любовь» – брюнетка или шатенка; будь она высока ростом – увлеченные маленькими дамами перестали бы воспринимать слова де Грие всерьез и так далее. В существовании подлинного литературного героя обязательно должна быть пустота, заполняемая читателем, и пустота Манон очерчена приятно-сладкими словами об изяществе и нежности.

«И я презрел бы все царства мира – за одно счастье быть любимым ею!»

Не особо подробен и психологический портрет Манон. Страсть к развлечениям и удовольствиям, эмоциональная подвижность – она часто заливается слезами или хохочет, милое легкомыслие в принятии важнейших жизненных решений, и главное – удивительное простодушие и доверчивость к быстротекущему потоку жизни. Манон не имеет никаких целей вне этого потока. Ее пресловутое коварство, неблагодарность и измены – естественное движение птички, летящей туда, где насыплют больше зернышек. Лишь пламенная страсть кавалера, отражаясь в ее зеркальной пустоте, зажигает отраженным огнем некоторое подобие душевной жизни в Манон.

«…когда я стал ее уверять, что ничто не может разлучить нас и что я решил следовать за ней хоть на край света, дабы заботиться о ней, служить ей, любить ее и неразрывно связать воедино наши злосчастные участи, бедная девушка была охвачена таким порывом нежности и скорби, что я испугался за ее жизнь. Все движения души ее выражались в ее очах. Она неподвижно устремила их на меня. Несколько раз слова готовы были сорваться у нее с языка, но она не имела силы их выговорить. Несколько слов все-таки ей удалось произнести. В них звучали восхищение моей любовью, нежные жалобы на ее чрезмерность, удивление, что она могла возбудить столь сильную страсть, настояния, чтобы я отказался от намерения последовать за нею и искал иного, более достойного меня счастия, которого, говорила она, она не в силах мне дать…»

Главное свойство Манон – вызывать жажду исключительного обладания. Все мужское население книги неравнодушно к ней – богачи, презрительно обозначенные одними инициалами (Б. или Г.М.), их сыновья, случайно встреченные иностранцы, слуги, тюремщики, губернаторы; но никто не может дать за Манон такую великую цену, как де Грие. Чрезмерность его любви заполняет пустоту Манон, и, вместо того чтобы стать дорогой и беззаботной парижской содержанкой, к чему стремилось ее существо, она становится символом вечно милой возлюбленной, и более того – образом-призраком коварной, пустой, изменчивой и неимоверно желанной человеку земной жизни, «житейской прелести».

Философичность повести Прево – повести о чарующей пустоте жизни – то и дело проступает сквозь затейливую авантюрную вязь сюжета. В самом начале встречаются юные существа, почти дети, отправленные служить Богу. Манон везут в монастырь, кавалер – накануне принятия духовного сана. Страсть подменяет им путь – и они мчатся в Париж, положившись на любовь и удачу, на Амура и Фортуну, по словам де Грие. В награду за свое безрассудство любовники получают все, что подвластно Амуру и Фортуне: наслаждения и горести, счастье и несчастье, богатство и нищету, дворцы и тюрьмы, друзей и врагов, слезы, карты, шпаги, нежные ласки и удары судьбы – короче говоря, весь мыслимый узор бытия! В испытаниях пытливый ум кавалера закаляется. Курс философии и богословия пройден не зря. Он уже может дать достойную отповедь своему добродетельному другу, явившемуся отвращать юношу от пучины порока.

«…цель добродетели бесконечно выше цели любви? Кто отрицает это? Но разве в этом суть? Ведь речь идет о той силе, с которой как добродетель, так и любовь могут переносить страдания! Давайте судить по результатам: отступники от сурового долга добродетели встречаются на каждом шагу, но сколь мало найдете вы отступников от любви!…Любовь, хотя и обманывает весьма часто, обещает, по крайней мере, утехи и радости, тогда как религия сулит лишь молитвы и печальные размышления. ‹…› Человеку не требуется долгих размышлений для того, чтобы познать, что из всех наслаждений самые сладостные суть наслаждения любви… Вы можете доказать с полной убедительностью, что радости любви преходящи, что они запретны, что они повлекут за собой вечные муки… но признайте, что, пока в нас бьется сердце, наше совершеннейшее блаженство находится здесь, на земле».

И что же возразил безумному кавалеру его истинный друг? Ровным счетом ничего. А что тут вообще можно возразить? Тезис влюбленного кавалера о том, что «пока в нас бьется сердце, наше совершеннейшее блаженство находится здесь, на земле», автор и не подтверждает, и не опровергает. Его герои, де Грие и Манон, истинные дети своего времени, когда наслаждение мыслилось первостепенной ценностью и целью существования, а роскошь – естественной средой обитания. Земное блаженство де Грие – в любви и обладании Манон, и он это блаженство получает. Он видит яркий горячечный «сон жизни», полный страстей, приключений и превратностей судьбы; Амур и Фортуна забавляются им, швыряя от счастья к несчастью; он теряет волю, покой, свободу, честь, семью, отчизну; наконец, он теряет и «кумир своего сердца». «Любовь есть сон, а сон – одно мгновенье; и рано ль, поздно ль пробужденье, а должен, наконец, проснуться человек» (Тютчев). Герой получил сполна, по всей сути своих убеждений – он изведал самые сладостные наслаждения, вкусил все дары того блаженства, что находится «здесь, на земле». За это надобно платить – и тема расплаты за наслаждения с очаровательной непосредственностью раздваивается в сочинении аббата Прево на бренную потребность в денежках, за которыми лихорадочно и с переменным успехом гоняются наши герои, и на возвышенные печали и скорби, которыми приходится платить кавалеру за минуты «нежных ласк» возлюбленной Манон. Неистребимой горечью пропитан милый сон о земном блаженстве: всякому обладанию здесь грозит утрата. На каждый вожделенный предмет находится тьма охотников; желания неутолимы, страдания нескончаемы. Человек, сделавший свои страсти единственной целью и ценностью жизни, остается с ними наедине; он отворачивается от мира, и мир отворачивается от него – наступает великое одиночество всякой любви. Ритм истории кавалера де Грие и Манон Леско – чреда обретений и утрат, и мера утраты постоянно возрастает. Детям, затерянным в заколдованном лесу жизни, приходится платить все дороже за мгновенья беззаботных наслаждений, все жесточее и суровее ветер судьбы, выметающий их из привольной парижской жизни, а затем из Франции – в Новый свет, но и там нет для них покоя. Никто не помогает им всерьез, никто их не бережет, не восхищается их любовью. Лишь однажды от простых людей услышит де Грие добрые слова. «Один из слуг говорил хозяину: „А ведь никак это тот самый красавчик, что полтора месяца назад проезжал здесь с той пригожей девицей. Уж как он любил ее! Уж как они ласкали друг дружку, бедные детки! Жаль, ей-богу, что их разлучили“».

Пропали бедные детки, горечью и печалью изошла их любовь, потеряна свобода, даже обманом и плутовством полученные золотые монетки и те утекли сквозь их беспомощные юные пальчики. Что ж, соглашаясь на «блаженство здесь, на земле» – соглашаешься и на расплату за него.

«…Поистине, я потерял все, что прочие люди чтут и лелеют; но я владел сердцем Манон, единственным благом, которое я чтил…Не вся ли вселенная – отчизна для верных любовников? Не обретают ли они друг в друге отца, мать, родных, друзей, богатство и благоденствие?»

Назидательная повесть о том, как черт подсунул герою свою куклу и сбил его со стези добродетели, непременно должна была бы закончиться раскаянием и разочарованием героя. Ничего такого не происходит. В пронзительном и величественном финале, когда де Грие в унылой и бесплодной равнине Нового света с помощью шпаги зарывает тело умершей возлюбленной (вызвав тем самым спустя века вдохновенное восклицание Марины Цветаевой «…была зарыта шпагой, не лопатой – Манон Леско!»), – нет и тени раскаяния. «Я схоронил навеки в лоне земли то, что было на ней самого совершенного и самого милого».

Манон вовсе не чертова кукла. В этом образе звучат потаенные, туманные ноты извечной, бродящей в человечестве идеи о каком-то, некогда бывшем падении высшего женского божества, приведшего затем к постоянному падению женственности на земле. Чем-то пленилась заблудшая богиня и запуталась в бесчисленных небесных сферах – а ее земные отражения плутают в чаще земного бытия, отдаваясь случайным прохожим с милой, растерянной улыбкой на нежных устах. Манон – заблудившаяся, заплутавшая, растерянная и потерянная женственность. Ее чарующая небесная пустота притягивает полноту земной страсти, повинуясь строгим законам метафизики. Чары обязаны чаровать, а прелесть – прельщать: вызывающее страсть не может само пылать страстью. Чрезмерная любовь де Грие заполняет Манон, очеловечивает и оживляет ее – и она же ее уничтожает. Такова арифметика земного блаженства. Рано или поздно, так или иначе, страсть уничтожит свой источник. «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал. Один – жестокостью, другой – отравою похвал. Коварным поцелуем – трус, а смелый – наповал» (Оскар Уайльд, «Баллада Редингской тюрьмы»). Если все могучие силы, заключенные в натуре каждого человека, направить на извлечение им блаженства из другого человека – взаимное уничтожение неизбежно.

Два атома страсти, сложенные в извечную молекулу, – де Грие и Манон – Тот, кто любит, и Та, кто вызывает любовь, составляют горькую и таинственную формулу земного счастья, его основной парадокс, заключающийся в том, что оно есть – но его нет. Тот, кто любит, всегда желает невозможного, ибо он требует постоянства и верности от Той, кто вызывает любовь, – а стало быть, по природе своей враждебна всякому постоянству. Полюбив чувственную, кокетливую и ветреную девушку, де Грие с маниакальным упорством превращает ее в преданную, верную и постоянную. Наконец, уже будучи в Америке, он желает обвенчаться с нею. Однако небеса отказываются участвовать в злоключениях двух пленников земли. Манон умирает – и умирает без всяких реалистических оснований, как и жила без них, умирает, дабы предотвратить превращение себя в свою полную противоположность, чтобы не стать из коварной Манон – верной мадам де Грие.

Расставшись первый раз с Манон, сокрушенный кавалер мечтает о жизни мирной и одинокой. «В него входила уединенная хижина, роща и прозрачный ручей на краю сада; библиотека избранных книг; небольшое число достойных и здравомыслящих друзей; стол умеренный и простой… однако, размышляя о столь мудром устроении моей будущей жизни, я почувствовал, что сердце мое жаждет еще чего-то, и, дабы уж ничего не оставалось желать в моем прелестнейшем уединении, надо было только удалиться туда вместе с Манон…» Но Манон враждебна всему содержанию сей мирной жизни, где появляется Манон – там прости-прощай библиотека, круг друзей, умеренный стол и прозрачный ручей на краю сада. Смерть останавливает обращение Манон в добродетельную супругу, застигает ее на пороге «уединенной хижины, рощи и ручья», мудрости, мира и покоя, оставив человечеству заветный «соблазн Манон» во всей его неприкосновенности. Мечтательные пустоты, расставленные автором в его пылком и красноречивом сочинении, – суть ловушки для уловления личного опыта соблазна всякого читателя. «Формула Манон» гласит о несовместимости прелести и верности, о призрачности земного блаженства, о том, что любящий «здесь, на земле» всегда будет и счастлив и несчастен, а любимое, заблудшее и потерянное божество всегда ускользнет из жарких объятий – туда, туда, откуда и являются бедному человеческому сердцу пытки страстей, обманные ласки, пустые надежды, внезапные удары судьбы – словом, все соблазнительные тени вечной драмы Бытия.

Март 2000

Адель, печаль

Колоколен ли перепевы, / От набата ль гудит земля… / Нет мне дела до королевы, / Нет мне дела до короля. /…Слез иль смеха пора настала, / Или гнездам пришел сезон, / Только вот что верно, пожалуй, – / Только верно, что я влюблен. /…И еще мне забавным стало – / Что на юбке пестрой твоей / Незаметный цветочек малый / Мне небесных светил милей.

Виктор Гюго

Я страсть как люблю книги о смысле жизни в бумажных обложках, что стоят не дороже пятнадцати рублей.

У этих книжек назади обязательно имеется портрет автора на фоне просторов – с чистыми, сияющими глазами, твердым приветливым лицом, осененным неугасимой верой в глину, мочу, оливковое масло, зверобой продырявленный, созвездие Водолея, Космическую Гармонию и Высший Разум.

Видимо, святой пламень любви к мирозданию и миронаселению обязательно должен сопровождаться толикой дурковатости – просто для правдоподобия. После известных событий истина не может являться иначе как в шутовском кафтане, с клизмой в руке и проповедью раздельного питания.

И вот в одной такой книжулечке, рекомендующей чистить кишечник от каловых камней, а психику – от вредных страстей, я и повстречалась с моей героиней.

В психиатрии – поведал мне автор – есть такой термин: «синдром Адели Гюго». Имя синдрому дала несчастная дочь великого французского писателя Виктора Гюго от брака с урожденной Аделью Фуше. Болезненная, мечтательная, способная музыкантша, уже в довольно зрелом возрасте – ей было слегка за тридцать – повстречала капитана Альберта Пинсона.

На этом реальная жизнь Адели Гюго закончилась.

Вплоть до смерти в возрасте восьмидесяти пяти (!) лет в приюте для умалишенных, с именем Альберта Пинсона на устах, вся жизнь несчастной была подчинена одной безумной страсти – огромной, неразделенной, маниакальной.

Не пользуясь никакой взаимностью – капитан Пинсон спасался от нее, как мог, – она преследовала его по миру, пока ее не разыскали, обнищавшую, голодную и безумную, и не направили к отцу. Тогда наступил тихий приют на все оставшиеся годы.

«Вот видите! – заключал автор свой горестный рассказ. – До чего может довести агрессия маленького кусочка информации внутри психики, которую человек разумный всегда умеет стереть и обуздать. Кстати, вот вам интересный тест». Далее следовал тест. На мой взгляд, совершенно невинный. С вопросами типа: «Храните ли вы письма, вещи и прочие знаки памяти о своем возлюбленном?», «Можете ли вы первой обратиться к любимому человеку с изъяснением ваших чувств?», «Если он обещал вам позвонить, ждете ли вы его звонка целый день?» – и прочее, штук двадцать вопросов. Я ответила. «Вы ответили утвердительно хотя бы на один вопрос? – спросил меня автор с несколько садистской жизнерадостностью. – Тогда внимание: вам грозит синдром Адели Гюго!!!»

Боги, боги мои. Я ответила утвердительно – на ВСЕ вопросы…

Нет, какое-то время я храбрилась, пыталась обратить все в шутку, но тревожный призрак обезумевшей дочери Виктора Гюго неумолимо являлся всякий раз, когда даже легкая пелена мечтательной зачарованности кем-то хотела застить свет моего разума. Я решила узнать о ней. Что-то прорывалось ко мне сквозь толщу времен и пространств – чей-то жалобный голос, звуки клавесина, старинная песенка, острая щемящая печаль и странная фраза, которую отчего-то я слышала всякий раз, думая или читая про Адель Гюго:

«…НИКТО НА ЭТОМ СВЕТЕ НЕ СМЕЕТ СУДИТЬ МЕНЯ!..»

Положим, узнать удалось немногое. Адель Гюго родилась в 1830 году, в разгар французского романтизма, в семье, бывшей первостатейным оплотом этого самого романтизма. Брак Виктора Гюго и Адели Фуше, пылкий и многоречивый, в год рождения дочери усложнился увлечением мадам Гюго – и увлеклась она не кем-нибудь, а знаменитым критиком и поэтом Сент-Бевом. Стиль эпохи известен и увековечен как литературой романтиков, так и их письмами, что одно и то же. Писали, как жили – и наоборот. Зазора не было. Культ любовной страсти девочка впитала вместе с воздухом эпохи – что касается молока матери, тут я сомневаюсь, что это молоко вообще было. Сомневаюсь я и в том, чтобы родители Адели всерьез о ней заботились. Она любила музыку и занималась ею – играла, пробовала сочинять. Почему до тридцати трех лет она не вышла замуж и не имела связей? Дурнушка? Тронутая? Бог весть.

Скорее, Адель Гюго ждала Того Самого Чувства, о котором читала у папы и друзей папы. Чувства, которое грядет столь ясно и несомненно, как явленное Богом чудо, что перевернет всю ее жизнь, захватит и растворит без остатка…

Оно и грянуло. Надо сказать, личность капитана Альберта Пинсона осталась загадкой истории. Что в нем было такого захватывающего, неизвестно.

Англичанин, военный, служил. Где-то познакомился с Аделью. Нам ведомо, что в 1863 году Адель Гюго исчезает из родительского дома, объявляется в Лондоне, откуда пишет, что выходит замуж за Пинсона. Родители, после замешательства, согласны. Правда, Виктор Гюго кисло замечает, что невелика честь для Адели Гюго стать мадам Пинсон, но если девочка так увлечена…

Однако вскоре выясняется позорная правда. Капитан Пинсон не собирается жениться на Адели, он в ужасе бегает от нее по миру – а она, убежденная в том, что является его законной женой перед Богом, следует за ним. Преследует его. Платит его карточные долги. Посылает оплаченных проституток – только бы он не вздумал жениться на другой. Добивается свиданий…

Это продолжалось с 1863 года по 1872-й. Девять лет, друзья! Это длилось в декорациях Лондона, Канады, Нью-Йорка, куда переводился по службе злосчастный Пинсон. Встревоженный отец писал дочери, уговаривал вернуться. Одно его письмо особо ярко и убедительно. «Адель, – пишет Виктор Гюго, – мечта прекрасна, она окрыляет, она дает силы жить и творить, но горе мечтателю, который позволяет мечте завладеть собою безраздельно, он обречен злому року! Вернись, мы любим, мы ждем тебя!»

Адель в конце концов оказывается на острове Барбадос, где доходит до крайней степени нужды, нищеты и отчаяния. Она голодала, и это столь сильно ушибло ее, что до скончания своих дней, в приюте, она прятала кусочки хлеба под подушку… Слава отца велика, ее отыскивают и возвращают во Францию. Она очевидно безумна. Она по-прежнему считает себя женой капитана Пинсона и хранит ему верность. Время с 1872 по 1915 год Адель Гюго проводит в приюте для умалишенных в Сюренне.

Ее любили там, в приюте. Адель Гюго жила хорошо. Милосердные сестры водили страдалицу в зоопарк, в оперу – ведь Адель постоянно все что-то играла и говорила, что это ее сочинения. Ждала весточки от Альберта и всех своих гостей о нем расспрашивала. Умерла тихо, легко… наверное, то была сухонькая, блаженная старушка с ясными яркими глазами – и то сказать, какие на ней были грехи?!

В отношении к этой истории я прошла три этапа. Первый и ранний. Ну, черт побери, подумала я, прожить жизнь так, что твоим именем называют синдром психического расстройства, пишут о тебе книги и снимают фильмы (есть фильм Франсуа Трюффо «История Адели Г.» и французские литературоведческие исследования), – какое-то неподдельное величие в этом есть. Чудный пожар феноменального любовного безумия. Жизнь, сожженная во имя единого страстного жеста. Настоящая трагедия и своеобразное самоосуществление. «А вы на земле проживете, как черви слепые живут. Ни сказок о вас не сложат, ни песен о вас не споют», – как воскликнул юный романтик Максим Горький. Да, классическая жертва романтизма, да, не думал человек ни о чем, кроме своей страсти, – ни о будущем счастье человечества, ни о своей выгоде, ни тем более о чистке кишечника и правильном питании. Бросил все на одну карту – и в памяти человечества выиграл! Печально и красиво…

На втором этапе наступило раздражение. Господи, подумала я, да что хорошего-то во всей этой истории? Как они нас заморочили, мятежные художники, со своим гимном страстям, которым они сами никогда не подчинялись, ловко все сублимируя в творчество, славу и деньги. Что мы видим на самом деле? Погубленную человеческую жизнь. Была способная, образованная девушка, из видной семьи, взяла и превратила свою жизнь в химеру, безумие, морок. А отчего нам так презирать капитана Пинсона? О нем вы подумали? Хорошо ли ему было столько лет хорониться от натиска непонятной и ненужной страсти? Она же не давала никакого спасу злосчастному англичанину. Он не мог жениться. Не мог никуда от нее скрыться. Вольно было Франсуа Трюффо давать эту роль красотке Изабель Аджани и тем самым обрекать капитана Пинсона на наше зрительское презрение (отказаться от Аджани – очевидное преступление) – но реальная Адель была тихой малопривлекательной сумашайкой, а не обольстительным цветочком природы. Дурят нас, морочат нас обольстители-художники, черное скармливают за белое, страшное, клиническое, безобразное сумасшествие выдают за блеск высшей красоты, сатанинское наваждение – за трагедию избыточной души. Всякая страсть – потенциальный рак психики. Уж на примере Адели Гюго этого трудно не понять! Рак психики, уничтожающий разум, жизнь, волю, время – драгоценное время, дар богов! – мерзкий всепожирающий нарост, съедающий своего носителя. Сорок три года в сумасшедшем доме – это что, может увлекать, чаровать, убеждать в своей истинности? Сотворение кумира столь всемогущего, что ни Бог, ни Родина, ни отец с матерью, ни искусство, ни люди, ни природа – ничто не влечет прочь от созданной химеры, – неужели это не отвращает, не тяготит всякого «друга человечества»? Тяжелая, горькая история… «…Никто на этом свете не имеет права…» А на третьем этапе своего отношения к истории Адели Гюго я совершенно успокоилась.

Я поняла нечто, весьма трудное для объяснения, но куда более близкое к истине, чем изложенное мной ранее.

Ибо ошибка коренилась в суде-оценке жизни Адели Гюго как трагической и несчастливой. Да неправда это.

Адель Гюго прожила абсолютно счастливую жизнь – именно такую, какую и хотела прожить.

Счастье Адели было такое: она желала любить всепоглощающей любовью, жить ею, страдать и быть правой. Она желала быть любящей, страдающей, хорошей, невинной. Только ситуация бесконечного ускользания объекта страсти обеспечивала необходимый ей психологический набор. «Я его жена», – твердила та, что не была способна быть ни женой, ни матерью, но только субъектом страсти. Она не умела, не могла, не желала ничего другого, кроме превращения себя в страдальческое всепоглощающее чувство. Только в этом она, довольно неопределенная личностно, обретала себя. Все девять лет скитаний за призраком Пинсона Адель Гюго была счастлива – жизнь имела смысл и цель, жизнь была понятна и верна. «Я его жена, я должна быть с ним, он поймет».

Адель Гюго прожила именно ту жизнь, которую хотела прожить, – но и капитан Пинсон тоже.

Не было ничего проще, чем избавиться от Адели Гюго. Надо было просто на нее согласиться. Сказать: да, будь со мной. И она развеялась бы дымком, растаяла, как призрак, ибо вовсе не этого жаждала ее безумная романтическая душа. Он – не сказал. От тащил с собою ее безумие, поскольку только оно делало капитана Пинсона существующим. Необыкновенным. Желанным. Мужчина, которого ТАК любят, никогда не желает на самом деле избавиться от этой любви, как бы он ни сетовал и ни жаловался товарищам по службе. Все это ничтожная мужская бравада.

Когда он, на острове Барбадос, вышел однажды утром на поверку и не увидел этих светлых, сумасшедших, сияющих, на него устремленных глаз, которые он ненавидел, от маниакального света которых он бежал из Франции в Англию, из Англии в Канаду, из Канады в Америку и к которым он привык насмерть за эти девять лет, когда он узнал, что его сумашайку отправили на континент, – конечно, Альберт Пинсон устроил пирушку. Он ликовал.

Товарищи поздравляли его с победой и спрашивали, чью дочь он соблазнит теперь, – может, королевы Виктории? Пинсон радостно хохотал…

Тоска – она пришла позднее. Гораздо позднее понял Альберт Пинсон, где он жил на самом деле, и захотел увидеть эти глаза – но их больше не было. Скорее всего, понять, что тогда, с отъездом Адели, и закончилась его жизнь, туповатому Пинсону было не дано… только тоска и осталась… и невротическая ненависть ко всему французскому…

Однажды во сне я увидела ее. Точно так: чистенькая, с ясными глазами старушка, она сидела за клавесином и наигрывала что-то… улыбнулась мне. «Я обожала папу, – сказала она мне. – Но он никогда не был со мной. Однажды я хотела исповедаться ему, а он стал рассказывать мне свой будущий фельетон о властителях Франции – бурно, остроумно, подробно! Папа, говорю, знаешь, когда ты говоришь о величии Франции, у меня всегда такое чувство, будто ты сидишь на горшке и тужишься… Он не понял… а что он мог понять? А ты, милая моя, много ли видела жизней, превращенных в любовь к Другому? О, пройдут времена, сгинут трескучие, велеречивые, фальшивые романы моего великого отца, забудутся имена мелких корыстных политиков, но я – останусь… и Альберт останется со мной… и мы будем вместе навсегда – теперь уже скоро… теперь уже скоро… и помни, дорогая -

НИКТО НА ЭТОМ СВЕТЕ НЕ ИМЕЕТ ПРАВА СУДИТЬ МЕНЯ!..»

Май 2000

Потому что мужа любила

Несколько почтительных слов земных о делах небесных

На краю света, в Санкт-Петербурге… постойте! – сразу нахмурится просвещенный читатель. В Петербурге, насколько мне известно, существует по крайней мере двенадцать краев света! Какой вы имеете в виду?

А я имею в виду Смоленский край света, расположенный в конце Семнадцатой-Шестнадцатой линий Васильевского острова, там, где по одну сторону неодетых камнем берегов речки Смоленки простирается Православное кладбище, а по другую – Лютеранское и Армянское.

Я здесь родилась и жила до семи лет – на углу Семнадцатой и Смоленки, в «поповском доме», скромном модерновом сооружении, украшенном всего лишь небольшими эркерами. Дом 70, квартира 29, второй этаж. Во дворе дома, куда выходит окно нашей бывшей коммунальной кухни, еще растет, накренившись, моя липа. А Смоленское кладбище – просто-таки моя детская площадка. О присутствии неба я безошибочно узнаю по светлому, ничем не омраченному чувству покоя в душе, и ехать за этим мне недалеко. Может быть, здесь мне и надо было бы жить. Но тогда некуда было бы ездить!

Смоленское православное кладбище, как все старинные петербургские погосты, более всего напоминает добротный парк в английском стиле, с могучими деревьями и живописными руинами склепов. О нем явно есть постоянное попечение: даже на могилках тех усопших, чьи даты жизни не предполагают живых родственников, всегда торчит какой-нибудь трогательный рукодельный цветочек. Чисто, благолепно и многолюдно: слева от храма виднеется часовня, где народ особенно густ и словно бы чего-то взыскует, переминаясь у стен.

Это часовня Ксении Блаженной, единственной женщины-святой XVIII столетия. Вклад Петербурга в творчество веры. Изрядный, заметим, вклад! Ибо Святая Ксения избрана народом для помощи в делах, о которых до нее не знали, кому и молиться.

Сведения о ее земной жизни поэтически скупы.

Ксения Григорьевна вышла замуж в 22 года за придворного певчего в чине полковника по имени Андрей Федорович Петров. Муж скончался, когда ей было 26 лет. Надев его полковничий мундир и объявив, что Андрей Федорович жив, а умерла как раз Ксения Григорьевна, раздав все свое имение и состояние, вдова начинает «странствие в миру», скитаясь по столице и нигде не ища приюта. Когда мундир истлевает, Ксения надевает красную кофту и зеленую юбку – или, по другим сведениям, зеленую кофту и красную юбку, – продолжая бродить, молиться, пророчествовать и, как постепенно замечают обыватели, приносить удачу своим расположением.

Помощь ее и при жизни, и в посмертии строго целенаправленна: она помогает в делах семейных, супружеских. Сводит вместе будущих счастливых супругов и расстраивает заведомо несчастные браки. Отводит беду от детей и шлет им удачу в полезной честной деятельности. Вдовы и незамужние девицы – ее паства: им она благоволит, с небесной прямолинейностью устраивая их судьбы в браке. Иди туда – и встретишь его; а этого гони – он злодей. Лавочники стали примечать благодатное воздействие посещений Ксении: вообще приметливый народец эти лавочники. Куда зайдет – там налаживается торговля, а заходит только к честным, порядочным, так что нарочно зазывали, чтоб пошла добрая слава. Сама кирпичи таскала на строительстве церкви, пророчествовала. Земной ее жизни было около 70 лет, когда умерла, неизвестно – где-то в начале XIX века.

Когда умерла, неизвестно, а где похоронена, известно? Как это?

Так. Примем на веру, что это именно Ксения, ее останки покоятся в часовне на Смоленском кладбище. В делах веры доказательства не нужны.

Вдумываясь в сведения о жизни Ксении Петербуржской, я поразилась простой и очевидной мысли: Святой и Блаженной стала женщина, которая сошла с ума от любви. От любви к мужу.

Сошла с ума в житейском, обычном, земном смысле слова. В небесном она была полна разума. Но мы ведь не на небе. Женщина, бродящая днем и ночью по городу в одежде покойного мужа и утверждающая, что она и есть Андрей Федорович, по меркам обыденности безумна. И сокрушила ее земной разум потеря любимого мужа. Все померкло, потеряло цену, утратило смысл. Андрей Федорович жив! Зовите меня Андрей Федорович, потому что его не может не быть, он не может умереть, пусть лучше я умру, а не любимый.

Любовь к мужу. Такое обыкновенное дело. Растет в быту как крапива, повсеместно. Косой коси и пруд пруди.

Да-а?

Прекрасно; тогда быстренько приведите мне яркий убедительный примерчик – да хоть из великой русской литературы. Раз косой коси и пруд пруди.

– (После паузы.) Ну… Татьяна Ларина.

Татьяна Ларина, отшивая некстати загоревшегося Онегина, сообщает, что другому отдана и будет век ему верна. Любит же она Онегина – «к чему лукавить»? Но есть супружеский долг, есть уважение к чувствам другого человека, и поэтому благородство натуры пересиливает фантомную возможность личного счастья. О любви к мужу речи нет.

– (Пауза затягивается.) Да, в общем… Толстой, Достоевский – мимо… Хотя, впрочем, княжна Марья… но, конечно, Анна Каренина всех забивает. А может, Островский?

Островский вообще самый солнечный русский писатель. Его мир – наилучший русский мир, это наша надежда на существование русского счастья. Но, как писал Зощенко, «что пардон, то пардон». В лучших пьесах самого солнечного писателя мы не найдем любви жены к мужу. «Банкрот», «Гроза», «Лес», «Бесприданница», «Без вины виноватые»… У него в финалах некоторых пьес бывает надежда на счастливый брак, когда девушка только собирается выходить за избранника. Есть любовь мужа к жене («Грех да беда на кого не живет», «Бешеные деньги»). Но любовь жены к мужу – страшная редкость. Мелькнет она только разве в исторической пьесе из быта XVII столетия «Воевода».

– (Пауза длится долго.) Это я вспомнил Чехова там, Булгакова… Да… В поэзии как-то тоже не очень. «Мне муж палач, а дом его – тюрьма». «Из логова змиева я взял не жену, а колдунью». «Скучала за стеной и пела, как птица пленная, жена». Как-то сразу вспомнилось.

Как раз у Чехова мы найдем один случай страстной привязанности жены к мужу: Сарра в пьесе «Иванов». Но какое это мучительное, горькое, тоскливое чувство, замешанное на ужасе близкой смерти и страхе потерять личную собственность (мужа). Сарра и не видит, и не слышит его настоящего, не заботится о нем. Ты, дескать, подлец и гадина, но ты обязан быть со мной. А так самый распространенный вариант в литературе – женщина, состоящая в браке, любит другого.

– (Торжествующе.) «Старосветские помещики» Гоголя! «Русские женщины» Некрасова!

И это буквально все, что удалось найти. Правильно. И все-таки не забудем, что в героинях Некрасова сказались мотивы долга, общественного служения и протеста против тирании, многие из них, кстати, и мужей-то не любили; а чудесные гоголевские растения как-то и пола-то не имеют, их совместное нежное существование замешано на неколебимом быту и вековых привычках. Тогда как в истории Ксении Петровой мы видим страстную любовь молодой женщины к очевидно нестарому мужу, лишенную всяких «привходящих значений». Это супружеская любовь в чистом виде.

Поразвлекайтесь на досуге, отыскивая в искусстве лица любящих жен, – намаетесь и с кинематографом, и с театром. Вы найдете разве «Повесть о молодых супругах» сказочника Евгения Шварца, вещицу славную, которую не ставили никогда и нигде, и «Таню» Арбузова, которую ставили всегда и везде. Но в «Тане» обнаруженный героиней факт увлечения мужа другой женщиной перечеркнул все ее чувства. Для меня это бросает густую тень сомнения на ее любовь.

– В жизни-то было. Анна Григорьевна Достоевская, Вера Бунина. Было!

Было. Но в творчестве их мужей отразилось не сильно.

Есть, есть несомненный дефицит поэтически воплощенных образов любви жены к мужу. Когда требуется разыскать, спасти, обрести жениха – русские женщины идеального мира на высоте. Сто железных башмаков износят и каменные хлебы сгложут. А в браке начинают томиться и фокусничать. То ли в муках и боях обретенные женихи в мужьях оборачиваются гусями, а не лебедями, то ли сил богатырских у наших воительниц в избытке: не на мирную жизнь.

Но то идеальный мир. А реальный?

Не берусь судить да рядить, картина пестренькая и полосатенькая, и все же… глядя хотя бы на полки веселых вдовиц громокипящей современности… «Башмаков не износила!» – укорял принц Гамлет мамашу, выскочившую, после смерти его отца, замуж за братца Клавдия. А тут, можно сказать, и рулона пипифакса не истратив… Да еще статистика гадит: шесть разводов на десять браков…

Но то, чего нет на земле, – то и должно быть на небе! Ведь так?

Есть же у нас святая, ставшая святой из-за любви к мужу. Из-за любви, вмиг обрушившей в никуда все земные страсти и привязанности, кроме одной. Есть та, что отказалась длить земной сон без любимого, с нею Божьим законом соединенного, повенчанного. Без своего полковника певчего (что-то изумительное: и полковник, и поет! идеал какой-то!). И юродивая в красной кофте силой поэтического творчества народа становится Заступницей любви.

Пишут записочки: всех возрастов дамы, есть девицы совсем неблагообразные, раскрашенные, в неподобающей одежде, и они пишут, вряд ли о супружеской именно любви умоляя; записочки всовывают в щели кладки часовни. Вся утыкана воплями в бумажках. Нужно! Тут, на этом месте, у людей болит!

Ведь и в делах любви, супружества, подмога нужна и везение: а как же. Приданого нынче нет (вот кому мешало? Прекрасный был обычай – копить девочке приданое), стало быть, вся нагрузка – на личные качества.

Внешностью не выйдешь, не повезет – и все, пропадай, жизнь. Какая страшная нагрузка на личные качества! И вот они стригут, бреют, выщипывают, красят, моют, худеют, наращивают – а потом бегут к своей Ксении. На бегу шарфиком замотав бедовую голову: в царстве строгости с непокрытой головой не принимают. Ну, ладно. Ну, помаду сотрем, а потом сызнова намажем: у вас одно, а в миру другое, кто на меня без помады-то и взглянет?

Тут обнаружилось совсем смешное: оказывается, Ксению Блаженную избрали своей покровительницей… трансвеститы. Нашли основание – она же в мужскую одежду переоделась, мужнин мундир носила. Стало быть, и у эдакой земной загогулины, как трансвеститы, они считают, есть свой кусок благоприятствующего неба, свой благожелательный святой. К трансвеститам могут вполне присоединиться и актрисы амплуа «травести» – отчего бы им тоже не получить клочок благожелательного неба? Раз уж завелась такая область Божьего попущения.

Завелась или нет? Царство строгости ценит Блаженную Ксению за одно, а народная молва за другое. Царству строгости важен отказ от мирского имущества и странничество, а людскому сердцу нужна вся поэтическая история Ксении целиком, с безумием от любви, с мундиром Андрея Федоровича и деятельной послесмертной подмогой в делах супружества. А если небо к нам не сойдет, мы же станем штурмовать небо. И вот в культе Блаженной Ксении уже и не разберешь первоначального текста, так густо лежат на нем наслоения человеческой мечты.

Что мне нужно? Лишь одно:

Замуж выйти, стать женою.

Неужели и такое

Человеку не дано?

Печально недоумевала в зонге одна героиня Берта Брехта. Действительно, так просто: а вот не дано же, многим не дано. Счастье в браке – редкая птица. Никак не устроиться одними своими силами. Да и Ксения с мужем три года только пожила, а если бы двадцать? Кто знает? У Ксении Блаженной уйма работы: количество просьб по одному только Петербургу неимоверно, а ведь часовни и церкви Ксении стоят повсеместно. Святая, конечно, хлопочет. Те четыре брака из десяти, которые не распадаются и тихо накапливаются в глубинах ежегодной статистики, – вестимо, ее рук дело. Ксения-то помогает, но кто поможет Ксении? Осознаем грустный факт: земля более не питает небо святыми.

Да, и грязная, и грешная, и пропитанная кровью и пороками – но другой почвы для произрастания святых душ у неба нет. Иссякнут источники святости и блаженства здесь – наступит острейший кадровый дефицит и там. И тот процесс, что превратил молодую столичную замужнюю жительницу Ксению Петрову в Блаженную Ксению, заглохнет, прервется. Останутся только наши вопли и просьбы. А кто, спрашивается, будет обеспечивать небо кадрами?

– Призываете нас стать святыми?

– Ну, не так резко, граждане. Начнем с элементарной праведности.

Ведь чего нет на земле – откуда возьмется в небе?

Часовня стоит, свечечки горят, люди молятся. Ладно. Хорошо. Пришли в православную часовню, не к какой-нибудь ясновидящей Капитолине, из тех, что обещает «приворожу мужа навсегда и насмерть, разлука с разлучницей вплоть до отвращения, гарантия 100 %».

Здесь гарантий никаких нет. Здесь покоится та, в чьей жизни все было просто и честно.

Мужа любила.

Потом овдовела.

Все раздала.

По миру пошла.

2007

Эдельвейс русской литературы

Феномен Тэффи[2]

«Какое очарование души увидеть среди голых скал, среди вечных снегов у края холодного мертвого глетчера крошечный бархатистый цветок – эдельвейс, – пишет в своих «Воспоминаниях» Тэффи. – Он говорит: «Не верь этому страшному, что окружает нас с тобой. Смотри – я живу»… Милое, вечно женственное! Эдельвейс, живой цветок на ледяной скале глетчера! Ничем тебя не сломить. Помню, в Москве, когда гремели пулеметы и домовые комитеты попросили жильцов центральных улиц спуститься в подвал, вот такой же эдельвейс – Серафима Семеновна – в подполье под плач и скрежет зубовный грела щипцы для завивки над жестяночкой…

Такой же эдельвейс бежал под пулеметным огнем в Киеве купить кружева на блузку. И такой же сидел в одесской парикмахерской, когда толпа в панике осаждала пароходы.

Мне кажется, что во время гибели Помпеи кое-какие помпейские эдельвейсы успели наскоро сделать себе педикюр…»

Даже переписывать эти ласковые, насмешливо-нежные слова – одно удовольствие. Они глубоки и умны. И при этом нисколько не агрессивны. Тэффи не говорит миру – Господи, какая ж это гадость из тебя вышла и какой ужас мне, тихому Божьему человеку, и всем нам, кротким, душевным, жалостливым, жить здесь. Названная многими исследователями «единственной в истории литературы писательницей-юмористкой», Тэффи просто поет свою очередную ладную песенку. Найдя в мире то, на чем глаз отдыхает, что душу успокаивает, веселит и радует, – милых женских «эдельвейсов». Всех этих Зоечек, Симочек и Катенек, чудесных российских дамочек дореволюционных лет издания, которых смела железная метла истории и которым осталось жизни – в миниатюрах их богини. Недаром они обожали ее.

«Здравствуйте! Ну! Что вы скажете за мое платье?»

Но, собственно говоря, и сама Тэффи – удивительный «эдельвейс» русской литературы. Среди суровых, бородатых, идейных вдруг вырос эдакий цветочек, красавица-умница, франтиха, брови полукружьем, глаза огромные, волосы пшеничные, на гитаре играет и песенки поет. Это в начале прошлого столетия было редкостью, прелестью – девушка с гитарой.

Все равно, где бы мы ни причалили,

Не поднять нам усталых ресниц,

К мысу радости, к скалам печали ли…

Все ценили – даже Николай Второй и Ленин. Все печатали, звали, ждали в гости, улыбались при встрече. Дурного слова никто не оставил. Беспримерный талант и беспримерная жизнь Тэффи заключают в себе словно бы какую-то надежду (ведь и звали ее – Надежда), вот будто где-то в плотном, жестоком, грубом облике мира дырочка завелась, и оттуда – теплом тянет, светом что-то посверкивает, что-то там нежное, трогательное, чудесное…

«Неживуч баран. Погибнет. Мочало вылезет, и капут. Хотя бы как-нибудь немножко бы мог есть!.. А шерстяной баран, неживой зверь, отвечал всей своей мордой кроткой и печальной:

– Не могу я! Неживой я зверь, не могу!

И от жалости и любви к бедному неживому так сладко мучалась и тосковала душа...»

Так что же, наша Тэффи – это весть из царства души?

Подождите. Не надо торопиться. Не так все просто.

Жизнь Тэффи оказалась долгой (1872–1952), творчество – постоянным, наследство – обширным (более 1500 рассказов, очерков, новелл, также стихи и пьесы). Щедро и доброкачественно исполненное бытие – но в «малых формах». «Большие формы» Тэффи искренне смешили.

«Как, должно быть, скучно писать роман!

Во-первых, нужно героев одеть – каждого соответственно его положению и средствам. Потом, кормить их, опять-таки принимая во внимание все эти условия. Потом, возить по городу, да не спутать – кого в автомобиле, кого на трамвае…

Как тяжело на протяжении пятнадцати печатных листов нянчиться со всей этой бандой! Обувать, одевать, кормить, поить, возить летом на дачу и давать им возможность проявлять свои природные качества.

Хлопотная работа. Кропотливая. Хозяйственная…

Недаром теперь в Англии романы пишут почти исключительно женщины. Считают, что это прямой шаг от вязания крючком».

Единица жизни – один день. Единица творчества – то, что можно за этот день написать, запечатлев его живое дыхание, проблески мысли, накат впечатления. У Тэффи, конечно, есть вещи, которые за один день не напишешь, – хотя бы великолепные «Воспоминания», но и они составлены из кусочков – камешков, самодостаточных фрагментов-звеньев. Возиться с бандой героев и одевать-обувать ее на пятнадцати листах Тэффи была не в состоянии – самые лучшие певчие птицы не поют сутками.

Она дебютировала поздно. Первые стихотворения были опубликованы в самом начале прошлого века, а постоянные выступления в печати начались в 1904–1905 годах. Надежде Александровне Лохвицкой, одной из дочерей знаменитого адвоката, было в то время около тридцати лет. Настоящая же слава пришла еще позднее, в 1910-х годах, когда вышли сборники рассказов писательницы. Ей уже было под сорок.

Так же поздно дебютировала современница Тэффи – великая актриса Вера Комиссаржевская. Неудачная семейная жизнь съела ее молодость, и затем жизнь творческая, человеческая стала развиваться на огромных скоростях, точно желая наверстать упущенное. Тэффи такой опасности избежала – она начала не героиней, а ловкой субреткой, писать стала будто невзначай, слегка, «на башмачки заработать». От ее отлично вылепленных юмористических миниатюр за версту несло «Антошей Чехонте», юным Чеховым, который тоже, резвясь и шутя, зарабатывал смешной литературой себе – или, скорее, мамаше с сестрицей – «на башмачки». Что ж, вот он и появился здесь, в нашем рассуждении, вечный учитель-мучитель интеллигентных женщин, доктор Чехов, и место его должно быть особым образом отчеркнуто.

Итак, почему Тэффи начинает печататься в тридцать лет?

«Уговор сестер» Лохвицких, которые все были литературно одарены, но сговорились выступать по очереди и главное – не мешать самой гениальной из них, Мирре Лохвицкой, мне кажется позднейшей выдумкой или, во всяком случае, благородной болтовней гимназисток.

Никто такие уговоры никогда не выполняет, хотя, конечно, в девичестве все в чем-то клянутся. Чем бы Тэффи вообще могла помешать Мирре? Их таланты соприродны не были.

До того как воплотиться в слове, Тэффи немало прожила, выражаясь по-современному, «в реале». Женой выпускника юридического факультета Санкт-Петербургского университета Владислава Бучинского, матерью троих детей (две девочки, мальчик), жительницей города Тихвин, куда направился на должность ее муж. Об этом периоде жизни Тэффи известно немного, хотя тот факт, что при разводе дети остались с отцом, кое-что проясняет. Но еще больше проясняет устойчивая трагикомическая пара из многочисленных рассказов Тэффи: тупой ревнивый муж и жена «с запросами», пишущая стихи и велеречивые письма неизвестным адресатам. Например, несчастная жалкая дама-приживалка из рассказа «Домовой», натирающая по вечерам щеки творогом, к ужасу стыдящейся ее маленькой дочери («Мама! Не надо в зале плясать! Мама! И зачем ты щечки творогом трешь! Мама, зачем у тебя шейка голая? Мамочка, не надо так…»). За дамочкой приезжает некто «в шубе, огромный, бородатый», начинает, трясясь от гнева, читать присланное ей кем-то любовное письмо, обвинять в изменах.

«– Коля! Я бедная маленькая птичка, не добивай меня!

– Птичка? – удивился он и прибавил почти безгневно, с глубоким убеждением: – Стерва ты, а не птичка».

Рассказ уже поздний, тридцатых годов. И все-таки позволю себе предположить, что брезжит в нем нечто личное. Конечно, металась Тэффи (тогда просто Наденька) в глухо провинциальном Тихвине, и жалела свою молодость, и щечки терла творогом (всю жизнь упорно следила за собой – закон эдельвейса!), и писала стихи и письма, и муж ревновал, и не было счастья совсем.

И вот – поменялась жизнь. Развод, Петербург, редакции, знакомства, театры. Прорезается талант. Соприродный сотворившему ее в слове отцу, А.П. Чехову. Да, творчески Тэффи – дочь Чехова. Поэтому явление дочери – Тэффи точнехонько после смерти отца-Чехова на том же поприще – закономерно. При нем-то живом какая в ней могла быть нужда? Но вот он умер, а пестрый многонаселенный русский мир, с Каштанками, Ваньками Жуковыми, щеглами, свирелями, адвокатами, нянечками, приказчиками, хористками, умными разговорами по женскому вопросу в поездах и имениями у речки, остался и, видоизменяясь, требовал своего рапсода.

Так появилась «девушка с гитарой».

Вот завела я песенку,

А спеть ее – нет сил!

Полез горбун на лесенку

И солнце погасил!..

По темным переулочкам

Ходил вчера Христос —

Он всех о ком-то спрашивал,

Кому-то что-то нес…

Что за чудо, что за прелесть были эти русские интеллигентные дамочки, рожденные во второй половине девятнадцатого столетия и воспитанные доктором Чеховым! Не было таких и не будет никогда. Доктор был строг. Доктор требовал идеала. Женщины должны были быть образованны – и притом уметь хорошенько одеваться и следить за собой. Работать – и при этом быть не б…, а помощницей мужу и воспитывать детей порядочными людьми. Им разрешалась любовь – но только оплаченная огромными душевными страданиями и муками совести. От них требовались чуткость, такт, изящество всех душевных движений, правильная речь, деликатность, поэзия. Мещанок в розовых платьях с зелеными поясами, ором на прислугу и прочей пошлостью быта, Доктор уничтожал со скоростью три шутки за печатный лист. Вечно-женственное, а не вульгарно-бабское «манит нас ввысь», как говаривал Гёте!

То, что где-то по большому счету это одно и то же (вульгарно-бабское тоже часть вечно-женственного), не признавалось. Догадки были – но отметались властью идеала.

И они, средние русские дамочки, дочери адвокатов, купцов, актеров, врачей, священников и профессоров, стали всерьез, изо всех сил, «соответствовать». Стараясь как-то совместить шляпки с Шопенгауэром, детей с вечерами новой поэзии, флирт с муками совести, православие с кокетством и должность жены с изяществом душевных движений. В миру это бывало комичным, и Тэффи смеялась – над ними, вместе с ними, над собой.

На войне – обернулось комком ужаса за них и жалости к ним.

«Вспоминаю даму в парусиновых лаптях на голых ногах, которая ждала трамвая в Новороссийске, стоя с грудным ребенком под дождем. Чтобы дать мне почувствовать, что она „не кто-нибудь“, она говорила ребенку по-французски с милым русским институтским акцентом: „Силь ву плэ! Не плер па! Вуаси ле трамвей, ле трамвей!“»

Из двух только фраз вырастает потрясающий безымянный образ. Голые ноги, грудной ребенок, дождь, бездомье, беженство, гражданская война, «силь ву пле не плер па» (пожалуйста, не плачь)… Таких были тысячи, и французский «с институтским акцентом» тем, кто из них выжил и вырвался, очень пригодился. Тэффи и об этом напишет, но сейчас опять вернемся под дождь, в Новороссийск. Что сказала бы в такой ситуации баба?

«Заткнись, ублюдок», не иначе. Но этой, в парусиновых лаптях, которых она и так до кошмара стыдится, предписана ведь деликатность, поэзия, изящество душевных движений! Она обязана показать миру, что она «не кто-нибудь». Не пошлая мещанка. Ей этого, собственно, и доказывать не надо, потому, что это так, но она привыкла показывать и доказывать кому-то незримому свое, так скажем, «полное служебное соответствие»…

Тэффи бы явно понравилась Доктору. Она соответствовала почти всем его претензиям к женщине. Даже ее убийственная насмешливость как-то смягчалась добродушием и нежностью к людям. Мережковскому, который завел в своей квартире обычай класть цветы у подножия статуэтки святой Терезы, она заметила: «Вас, Дмитрий Сергеевич, как настоящего беса, все тянет юлить около святых». Другую бы Мережковские съели с костями и тапочками. А Тэффи как-то ничего, с рук сошло. У исследователей Тэффи я часто читала совершенно справедливые слова о том, что писательница, помимо юмора, обладала глубиной зрения, душевной тонкостью, жалостью к миру, бывала пронзительна и печальна, с удивительной красочностью и нежностью рисовала в своей прозе портреты детей и животных. Все это так. Однако чего бы стоила жалость и нежность без светлого и острого разума, без меткой, исключительной насмешливости? Мало ли в литературе дамочек, плачущих над детками и кошечками.

Феномен Тэффи в том и состоял, что переплавилось, соединилось все в одной личности – дух и душа, природа и ум, острота слова и мягкость чувств. Что-то в высшей степени важное и существенное – удалось, получилось, вышло… Воспитали, можно сказать, из женщины человека. Перечитываешь ее миниатюры и видишь: все живо, все так или иначе смешит, увлекает, дает наслаждение и радость.

«Больших идей» у Тэффи не было. Но были поразительные догадки о мире, как в очерке «Человекообразные». Оказывается, рядом с людьми, созданными Богом и передающими из поколения в поколение своим потомкам живую горячую душу, существуют человекообразные, проделавшие гигантскую эволюцию от кольчатых червей, гадов и амфибий. «После многовековой работы первый усовершенствовавшийся гад принял вид существа человекообразного. Он пошел к людям и стал жить с ними. Он учуял, что без человека ему больше жить нельзя. Что человек поведет его за собой в царство духа, куда человекообразному доступа не было. Это было выгодно и давало жизнь… За последнее время они размножились. Есть неоспоримые приметы… Они крепнут все более и более и скоро задавят людей, завладеют землей. Уж много раз приходилось человеку преклоняться перед их волей. И теперь уже можно думать, что они сговорились и не повернут больше за человеком, а будут стоять на месте и его остановят. А может быть, кончат с ним и пойдут назад отдыхать. Многие из них уже мечтают и поговаривают о хвостах и лапах…»

Что тут добавить, когда картина ясна. Сто лет прошло с тех пор, как «юмористка» написала эти слова, и все так сбылось: завладели человекообразные землей, остановили человека и повернули назад отдыхать. Они изобрели все свое, человекообразное – политику, телевидение, искусство, юмор. Там, где человекообразные гогочут над шутками человекообразных, люди конфузятся и отводят глаза… Да, «идей» у Тэффи не было. Был просто – ум.

Я часто перечитываю «Воспоминания» Тэффи, где запечатлена история ее бегства из России. Причины этого бегства объяснены ею, как всегда, кратко и исчерпывающе: «Увиденная утром струйка крови у ворот комиссариата, медленно ползущая струйка поперек тротуара перерезывает дорогу жизни навсегда. Перешагнуть через нее нельзя. Идти дальше нельзя. Можно повернуться и бежать».

Однако в «Воспоминаниях» беженство описано как невольный и даже где-то забавный случай: два антрепренера предложили Тэффи и Аверченко выступить в Киеве, и вот они поехали через взвихренную Русь, в компании милой актерки Оленушки и старых актрис с китайскими собачками на руках. И, через Киев и Одессу, понесло-завертело писательницу злыми ветрами и вымело наконец из погибающей Родины навсегда.

Это уникальный текст. Он плотно набит людьми и событиями страшными, горькими, непознаваемыми. Жизнь героев висит на волоске. Они пробираются дикими тропами, сквозь анархию, кровавый разгул, где властные человекообразные разгуливают в шубах с дырками от пули на спине, снятыми с убитых, а тварь-комиссарша расстреливает людей лично, у крылечка, и тут же отправляет естественные потребности. Но рядом с Тэффи, точно охраняя ее, действует невероятный антрепренер Гуськин – возможно, один из самых смешных персонажей мировой литературы. Деликатно названный Тэффи «одесситом».

Речи Гуськина можно выписывать целиком и читать вечером семье у камина. «Все пойдет, как хлеб с маслом», «а он спит, как из ведра», «буду молчать, как рыба об лед», «проще порванной репы», «здесь жизнь бьет ключом по голове», «битые сливки общества», «я буду мертвецки удивлен» – эти и тому подобные, впоследствии затасканные анекдотические словечки, придают Гуськину бодрый и крепкий водевильный оттенок. Невозможно спокойно читать, как Гуськин, натолкнувшись в Украине на немецкий карантин, пытается спасти ситуацию. «Карантин? Какой там карантин, – лепетал Гуськин. – Это же русские писатели! Они так здоровы, что не дай Бог. Слышали вы, чтобы русский писатель хворал? Фа! Вы посмотрите на русского писателя!

Он с гордостью выставил Аверченко и даже обдернул на нем пальто.

– Похож он на больного? Так я вам скажу: нет. И через три дня, послезавтра, у них концерт. Такой концерт, что я бы сам валом валил на такой концерт. Событие в анналах истории…»

Или заходит в голодные дни разговор о ресторанах. «Я таки порядочно не люблю рестораны, – вставил Гуськин. – …И чего хорошего, когда вы кушаете суп, а какой-нибудь сморкач сидит рядом и кушает, извините, компот. – Чего же тут дурного? – Как чего дурного? Притворяетесь! Не понимаете? Так куда же он плюет косточки? Так он же их плюет вам в тарелку. Он же не жонглер, чтобы каждый раз к себе попадать. Нет, спасибо! Я таки повидал ресторанов на своем веку…»

Что это? Реальный человек? Наверное, какой-то реальный антрепренер и был, и вез Тэффи в Киев. Только великий Гуськин не с него писан точно. Эти интонации мы встретим во множестве ранних рассказов Тэффи, так будут говорить ее многочисленные «одесситы», косноязычные, хлопотливые, шумные, уморительные, хитро-глуповатые, незабываемые. Гуськин – их квинтэссенция, их вершина, точка, последний бал-маскарад.

И именно его Тэффи берет с собой в «Воспоминания» – чтоб защититься от ужаса действительности.

Через гражданскую войну ее проводит, как Вергилий, ее собственный персонаж!

Он делает нечеловеческое человечным. Он улаживает невозможное. Он поселяет автора в избушки, кормит, сажает на поезда, дотягивает до цивилизации. Очаровательно-идиотический, комично-важный, анекдотический Гуськин создан Тэффи как буфер внутри текста, чтоб отчаяние не залило душу, чтоб не взбунтовался разум, чтоб не дрогнули, не расплылись в крик, в черный плач формы вверенного ей русского слова!

В эмиграции Тэффи работала много и прекрасно. Они приехали на чужбину – но в некотором смысле ведь и на родину. Созданный Петром мираж русской европейской цивилизованности нашел свой последний приют по месту обитания оригинала. В Париже Тэффи ждал ее родной брат Николай, генерал. Огромное число друзей и почитателей. Здесь ее даже подстерегало позднее (Тэффи за пятьдесят) личное счастье по имени Павел Тикстон, промышленник и джентльмен. Она становится его «гражданской женой» и счастлива с ним (он умер перед началом Второй мировой).

Женственность Тэффи, казалось, не имела изъянов. Всегда щеголявшая обновками и, как говорят, перед смертью попросившая пудреницу и зеркало, она обладала полным набором милых дамских пристрастий: драгоценности, духи, цветы, легкая мистика, кошки. И при этом – никаких «феминистских» наклонностей. Женщины Тэффи не хуже и не лучше мужчин, как русские не хуже и не лучше евреев, а собаки не хуже и не лучше кошек. Такие существа, вот и всё. В отличие от серьезных писательниц ХIХ-ХХ века, которые служили большим идеям и подражали великим писателям, Тэффи не брала на себя никаких крупных долженствований, мученических страстей, обязательных служений. Она пришла в слово как живая – в новой шляпке, с подслушанным вчера разговором и забавной историей, случившейся в прошлый вторник, с живым, неугасимым интересом к людям.

Талант ее нисколько не слабел – взять хотя бы, к примеру, сборник «Ведьма» 1931 года, с исключительной, почти «лесковской» почвенной силой письма. Но с годами, конечно, нарастала грусть, печалование, душа. Какую-то дорогую сердцу музыку все труднее было найти и расслышать… «Вывела голубка птенчиков и улетела. Ее поймали. Она снова улетела – видно, тосковала по родине. Бросила своего голубя… Бросила голубя и двух птенцов. Голубь стал сам греть их. Но было холодно, зима, а крылья у голубя короче, чем у голубки. Птенцы замерзли. Мы их выкинули. А голубь десять дней корму не ел, ослабел, упал с шеста. Утром нашли его на полу мертвым. Вот и все.

– Вот и все? Ну, пойдемте спать.

– Н-да, – сказал кто-то, зевая. – Это птица – насекомое, то есть я хотел сказать – низшее животное. Она же не может рассуждать и живет низшими инстинктами. Какими-то рефлексами. Их теперь ученые изучают, эти рефлексы, и будут всех лечить, и никакой любовной тоски, умирающих лебедей и безумных голубей не будет. Будут все, как Рокфеллеры, жевать шестьдесят раз, молчать и жить до ста лет. Правда – чудесно?»

Напоследок хочется сказать какую-нибудь глупость, вроде того, что книги Тэффи должны быть в библиотеке каждого читателя. Не знаю, зачем я это написала. Наверное, захотелось что-нибудь сморозить в духе какой-нибудь дамочки из рассказов Тэффи. Она смеялась над ними, потому что любила их как родных. «На правах дуры съела полкоробки конфет». Это она так о себе…

Не скажешь – безоблачная жизнь. Потеря Родины, сложные отношения с детьми, благосостояние умеренное и постоянным трудом добываемое. И все же тянет и от жизни, и от книг Тэффи неизменным теплом и светом, и веет надеждой: человек в женском образе возможен, и кто его знает, может, бывал Господь и женщиной на земле?

Да и не раз?

2008

Одна женщина

Три монолога

Вступление. Занавес. По средствам театра – играет маленький оркестр или одинокое фортепьяно. Выходит ЖЕНЩИНА.

ЖЕНЩИНА (публике). Здравствуйте. Я очень рада вам. Здравствуйте. (Кланяется.) Я сегодня буду с вами. Я – актриса, на главные роли. Я – героиня, честное слово. Но я, знаете, отстала от своей труппы. Никого нет, понимаете, какая штука. Я одна. Где моя труппа – не знаю. Куда все подевались? Где герой-любовник, где благородный отец, где комик, где трагик, где инженю, где гран-кокет, где резонер, наконец? Никого! Где мои товарищи – черт его знает. Буду искать. Но, пока я их разыскиваю, вы не должны оставаться без театра. Театр – это привычка, от него нельзя отвыкать. Сегодня вы будете со мной одной, и вы об этом не пожалеете, даю вам честное слово, потому что я – хорошая актриса. (Танцует.) Хорошая! Отличная! Вам понравится! Клянусь, вы не будете скучать! Я знаю, в театр ходят добрые, мечтательные люди… ведь среди вас много женщин, да? Правда? Я для вас и сыграю. Я – героиня без труппы, но я сыграю за всю труппу. Ведь приходится, правда, милые женщины, приходится ведь играть одной? И здорово получается. Говорят, Бог видит все. В таком случае я ему не завидую. Но вам, дорогие мои, повезло куда больше – вы видите меня. А я – отличная актриса. И я иду играть! (Уходит.)

Музыка.

Песня первая. «В том краю…»

В том краю, где под снегом смертельная тишь,

где начальников любит народ,

в сером городе, жалком, как мокрая мышь,

где давно уж никто не живет, —

и пока Бог додумывал женский вопрос,

родилась я актрисой на главную роль,

и жевала я власть, позарез и всерьез

горькой юности крупную соль!

Было все: дым и боль, страсть, друзья, алкоголь,

и хотелось мне петь и кричать без причин

нехорошие книги ночами читать,

обольщать незнакомых мужчин…

Оказалось, что это – закат, не рассвет,

и назвалось: позор, обозвалось: застой…

Ах, какое мне дело до ваших газет!

Кто вернет мне мой миг золотой!

Вы ушли – дым и боль, страсть, друзья, алкоголь,

больше не о чем петь и кричать нет причин,

нехорошие книги ночами читать,

обольщать незнакомых мужчин…

Но когда начинает мой город потеть,

под лучами весны, под напором Творца,

верю я, будто стоит и любить и хотеть

и сыграть свою жизнь до конца!

Вы со мной – дым и боль, страсть, друзья, алкоголь,

И желаю я петь и кричать без причин,

Нехорошие книги ночами читать,

обольщать незнакомых мужчин… да-да…

Монолог первый. «Мария по прозвищу Ящерица»

Небольшая, аккуратная комната человека, явно не чуждого умственного труда. На видном месте раскинуло ветви огромное, прямо-таки небывалое по размерам растение алоэ. Поздний вечер. Женщина средних лет срывается со своего насиженного места за письменным столом и делает несколько энергичных движений.

ЖЕНЩИНА (вдвижении). Всё! Это рекорд! Мой новый рекорд! Двести двадцать строчек за вечер! Еще чуть-чуть мучений – и я свободна, свободна, три дня свободна! (Обращается к алоэ.) Генрих, ты чуешь, а? Хозяйка скоро будет свободна. Гулять с тобой пойдем. Я тебя во двор отнесу, подышать свежим воздухом. А то я тебя совсем заморила своим куревом, да? (Гладит алоэ.) Зато знаешь, какой текст вышел крутой. Я теперь на все руки мастер. Про бомжей? – пожалуйста. Про матерей-одиночек? – да сколько угодно. Вот про паленую водку написала – журналистика что надо. Главное, Генрих, меня раздражают эти крокодиловы слезы – ах, бедные россияне, травятся такой ужасной водкой. А по-моему, которые люди дешевку пьют, – они изначально жить не хотят. Так что производители паленой водки – это санитары социального леса. По-настоящему жаль только детей и стариков, у них своей воли нет… Ох, устала. А еще придется помучиться. Надо двадцать строчек в книжное обозрение вставить. Все-таки, наверное, зря я взялась про книжки писать. По деньгам хорошо выходит, а по времени очень напряженно. Две книжки я ужо обозрела, теперь осталось добавить про легкое чтение. Схватила утром наугад это легкое чтение, а когда мне его читать-то, в моей нелегкой жизни? (Берет книгу.)

Так. Ирэн Абрикосова. «Сердце в крови». О, Езус Мария! Когда-то сама думала романы писать, а нынче вот чужое дерьмо тут рецензируй. Ирэн Абрикосова. Это имя сразу бросилось в мои утомленные глаза. Да, так можно начать. В сущности, Ирэн Абрикосова и паленая водка – это одно и то же. Вместо нормальной, качественной беллетристики потребитель получает ядовитое пойло с обманной яркой этикеткой… начинать надо хлестко… Щедрин, Михаил Евграфович, когда возглавлял «Отечественные записки», взял себе однажды книжное обозрение. Одна его рецензия начинается так: «Господин Авенариус писатель молодой и решительно ничего не обещающий в будущем». От так вот… Итак, перед нами очередной вздор, какого пруд пруди в мире… Да, в самом деле, пруд пруди. Однако ведь кто-то читает его. Если я пишу, что пусть самоубийцы пьют паленую водку, так за что мне истязать эту Абрикосову? Пусть интеллектуальные самоубийцы это читают. Коротко и ясно, три строчки текста, а мне нужно двадцать минимум.

(Быстро листает книгу.) А, нашла аннотацию. «"Сердце в крови" – четвертый роман писательницы Ирэн Абрикосовой, чье творчество…» Ну конечно, творчество, никак не меньше… «Главная героиня Абрикосовой, знаменитая Мария по прозвищу Ящерица, на этот раз переживает трагическую борьбу между ложно понятым профессиональным долгом и поздней страстью к юному студенту-медику, которого подозревают в убийстве любовницы…» Слава богу, и читать не надо. Четвертый роман, однако! Кормит Абрикосову ее знаменитая Мария по прозвищу Ящерица. А мы с тобой, Генрих, одни-одинешеньки. Помру – кому ты достанешься? Хотя тебя возьмут, конечно, ты же не кошка-собака, тебе мяса-рыбы не надо. А вдруг листья оборвут и бросят… Господи, что это я, ни с того ни с сего. С какой стати мне помирать. Так-так. Ирэн Абрикосова – ясно, псевдоним. Жила себе какая-нибудь Роза Фельдман, училась на филологическом, переводила с македонского на ирландский, потом новые времена, муж без работы, ребенок без теплого пальта… сообразила, что к чему, и стала Абрикосова. Собственно говоря, ругать ее абсолютно не за что. Не хочешь – не покупай. Ну, и что мне писать-то? «Поклонники Марии Ящерицы могут ликовать: наконец в ее душе зашевелилась борьба между страстью и долгом…» Кому нужна эта вялая ирония? Погадать, что ли. Где откроется – первые две строчки. «Она затрепетала. Человек на фотографии был ей знаком. „Не может быть!“ – с ужасом прошептала Мария, побледнев». Гм, и что мне это сулит? «Она затрепетала». Интересно, как это. (Изображает трепетание.) А еще мне в старых романах встречалось выражение – «вскрикнула она, ломая руки». Что это такое – ломая руки? Какие-то, наверное, были другие женщины – трепетали, руки ломали… или это все плохие писатели за них выдумали. Мне вот ломай руки, не ломай руки – с восемнадцати лет работаю, и ничего, не трепещу. Все могу: гвоздь забить, пробки починить, потолок побелить, вон сколько лет подрабатывала ремонтом, пока на ставку не взяли. И не взяли бы – не пропала. Терпеть не могу этих, которые все трепещут. «Ах! У меня отстали обои! – вскрикнула она, ломая руки». Ну, а что же эта Абрикосова, она тоже труженик. Столько чепухи сочинить – это большая работа. (Задумывается. Достает аккуратную губку и начинает протирать листья Генриху.) Чепуха, конечно, Генрих, чепуха. Да. А вот не было бы во мне столько упрямства, и осталась бы я в родном городке, где два кинотеатра и двести пивных ларьков. И работала бы я, например, в сберкассе. И брала бы в библиотеке романы Ирэн Абрикосовой – не покупала, что ты, откуда деньги! – и воображала, что я Мария по прозвищу Ящерица… может, так и написать: Ирэн Абрикосовой повезло – и она стала писателем. Но нам с вами повезло куда меньше – мы стали ее читателями. (Продолжает протирать листья.) В редакции многие говорят, что я злая. Одобрительно говорят, хороший журналист – считается, злой журналист. А я, Генрих, как ты – снаружи колючая, но по сути хорошая и очень-очень полезная. Только за мной никто никогда так не ухаживал сроду, как я за тобой. Жалко, правда, Генрих? Я бы тоже выросла красивая, здоровая, сочная… пустила бы отростки… нет, хватит, расслаблюсь сейчас с тобой, а положение безвыходное.

Я эти двадцать строчек написать не могу, а Ирэн небось сидела молотила на своем компьютере как… как паровоз. Впереди гонорар, позади – великая русская литература. Далеко позади, чтоб и не вспоминать. (Листает книгу.) «Ледяной ветер обжигал ее горящие губы». Ничего, знойно. Ага, Ящерица, значит, сирота, у нее откуда-то приемный ребенок… два трупа… четыре… а эротика-то есть… ага. «В эту ночь свершилось то…» – ясно что. «Я не знала, что это может быть так прекрасно», – прошептала Мария..» – ого, в четвертом романе только узнала, какая стыдливая писательница… Нет, я под угрозой расстрела такого не смогу написать. О, тут же фотография моей Ирэн. Интересно… интересно… (Всматривается пристально.)

Не может быть. Не может быть. Какая же это, к чертовой матери, Ирэн Абрикосова. Это… это Лешка Ложкин. Лешка Ложкин, с моего курса, дружок мой верный… в очках и в бусах только, а так Лешка Лешкой.

Я ж его сколько лет не видела… он после института в школе работал, потом запропал, да и мне было не до старых друзей… Лешка, отец семейства – мы его так дразнили, он когда поступал, уже был женатый и с дитем. Где мои фотографии институтские… а, в пятом ящичке должны быть. У меня всегда порядок. Другой бы рылся-рылся, а у меня – пожалуйста. Вот мы все, вот я отдельно, а вот мы с Лешечкой… (Сравнивает фото.) Ну, цепкий глаз журналиста ошибиться не мог. Лешка, дружище, что, другого способа подработать не нашел? Ай-ай-ай. А еще стихи писал. Мне читал, между прочим. И теперь что пишем? «Сердце в крови»? «Она затрепетала»? Ясно, отчего у тебя героиня такая стыдливая, ты же сам был точно старая дева, хоть и женатый. Так и смотрел на меня все пять лет, как на фею Драже. «Я не знала, что это может быть так прекрасно», – прошептала она». Любопытно, кому ты это прошептал сам, недотепа? Наверное, никому… Все, это конец. На Лешку я никаких рецензий писать не могу. Проще обокрасть нищего или прирезать сироту. Да может, это не он все-таки. Знакомый или знакомая, а фото – так, розыгрыш. Надо его найти. Кто может знать, кто может знать, кто может знать… Алло, алло, Ира? Это я. Слушай, тут срочное дело. Как говорится, письмо позвало в дорогу. Помнишь с нашего курса Лешку Ложкина? Почему толстый, худенький совсем. Я с ним дружила. Да, тот, что отец семейства. Кто может знать? А ей удобно звонить? Ладно. Мерси сбоку. Звони всегда. Так-так-так. – Алло, добрый вечер, будьте добры Аллу Ильиничну. Это Маша, Маша Дунаева, помните, я… Да. Да. Да. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Вот, Алла Ильинична, если вы так меня цените как журналиста, помогите найти одного человечка. С нашего курса. Лешу Ложкина. Нет, не общаемся, давно. Какая любовь, да вы шутите, ничего не было. Второй раз? Ну и дела. Я удивлялась, как он один-то раз женился. И еще двое детей? Господи, чем он их кормит. Я вот одну себя – с трудом… Нет, пока все по-прежнему. Записываю. Спасибо, Алла Ильинична, до свиданья. Конечно, обязательно, зайдем. Счастливо, здоровья вам.

Что-то я волнуюсь. Странно. И ни к чему… – Алло, здравствуйте, мне нужен Алексей Ложкин. Это Мария Дунаева, из «Городских новостей». Да, Маша. Ты? Не узнала. Нашла, потому что искала. Ну конечно, Ильинична, кто ж еще. Я тоже рада. Читаешь? Правда? Спасибо. Я стараюсь. Помню твои уроки… стилистики русского языка. Я вообще все помню. Помню, как ты мне на день рождения вместо цветов подарил алоэ в горшочке. И трогательно так сказал: пока ты меня… пока ты со мной дружишь, он будет расти, его зовут Фридрих. Кто, Фридрих? Ты с ума сошел, столько лет прошло. Погиб давно твой Фридрих. Теперь у меня Генрих! Ага, тоже алоэ. С твоей легкой руки. Я в разводе восемь лет, что за намеки. Ого! Ты, какой смелый стал! Ты сейчас где? Понимаю. Я сама где только не работала. Даже по обмену жилплощади. Конечно, никогда и нигде не пропаду. Давай встретимся, чего проще, и я помню, что ты не любишь говорить по телефону, просто у меня дело. Я тебе не помешала, кстати? Дети спят? Большие? Да, понимаю. Слушай, я тут взяла вести книжное обозрение. Ну, попросили, а я вообще от работы не отказываюсь, по своей рабоче-крестьянской привычке. Да, значит, у меня рубрика строится так: три книги, одна историческая или философская, одна художественная и одна из… облегченного чтения. Ну да, чтиво. Я на бегу схватила романчик… «Сердце в крови». Автор Ирэн Абрикосова. Что ты молчишь? Давай, колись. Бусы надел, думал, инкогнито проклятое, что журналист Мария, по прозвищу Ящерица его не просчитает. Короче говоря, у меня тут профессиональный долг борется с внезапной страстью. То есть, Лешка, откровенно говоря, если это ты, я рецензировать не буду. Правильно, я всегда делала то, что задумала, и сейчас я задумала этого не делать. Леш, ну какая бескомпромиссность, когда у тебя трое детей. Если бы не знала, что это ты? Что я написала бы… ну, об чем толковать. Чтиво есть чтиво, оно само себя пишет, тут автор не нужен. Ой, только не надо мне лекций про макулатуру. Узнаю друга Лешу – подо все базу подведет. Отбой, отбой, не рецензирую твое «Сердце в крови». Не твое? Так из чего ты бьешься? Дочь? Какая дочь? Ирэн Абрикосова – твоя дочь? Двадцать четыре года, как ей может быть двадцать четыре… да, помню… да, господи, ведь правда двадцать лет… Господи, крошечный такой колобочек, мы на экзамене по научному атеизму ее нянчили, пока ты этот кошмар сдавал… Ах, вот что. На пари написала роман, что за пари? Она выиграла? Сколько-сколько? Способная девочка. Можешь быть спокоен, твою дочь я рецензировать не буду. Нет, читать не буду тоже. Знаешь, думай обо мне что хочешь. Да, правильно, решила, что ты бесперспективный, и покатила вперед на всех парах. Да разумеется, я из кирпича и железа, господи! У одного тебя сердце в крови. До свидания. Телефон? Телефон возьмешь в редакции. (Вешает трубку.)

Тем более в редакции никогда тебе моего телефона не дадут. Не люблю я теней из прошлого. Вот что он мне наговорил, а? Зачем я это слушала? Нет, правильно говорила моя мама: «Всякое добро наказуемо». Значит, дочь Лешки Ложкина пишет бульварные романы и содержит семейство, чего ж лучше! Раньше девушки на панель ходили, а теперь в литературу. Да пошли вы все. Без Марии Ящерицы без вашей обойдусь. (Ложится на диван, листает роман.) Господи, сколько вздора можно написать, когда есть способности! (Читает.) «В Москву пришла поздняя весна. Ласковое апрельское солнце пригрело золотые купола церквей и стальные крыши новых домов… Мария проснулась внезапно, и ей стало страшно…» (Засыпает.)

Но когда засыпает Маша Дунаева, просыпается Мария Ящерица.

Ловкая, гибкая, в черной кожаной куртке и джинсах, Мария выпрыгивает на сцену. Она проворно стреляет, виртуозно танцует, целуется, изгибает героическое тело. Она стремительна и непобедима.

МАША (просыпаясь). – У, черт… Сколько времени? В самый раз. Руки в ноги – и бежать. О-о. А что же мне с ящерицей-то делать. Я так ничего и не написала. Эх, Лешка, ради тебя и твоего колобка иду на должностное преступление. Живите и радуйтесь! Нет моего мнения о романе Ирэн Абрикосовой! Генрих, пожалуйте завтракать. (Поливает Генриха и танцует, повторяя некоторые движения Марии Ящерицы из своего сна.) «Она затрепетала, она затрепетала…» Ну, понятно, трое детей, трое детей… а как услышал меня, голос-то задрожал… «В Москву пришла поздняя весна…» (продолжает танцевать). Мария, Мария! Мария по прозвищу Ящерица! Алло, это я, привет! Все в порядке, только вместо трех книжек будет две! Ну, не успела я чтиво прочитать. Не ус-пе-ла! В другой раз! (Вешает трубку и танцует.) Странно. Первый раз за месяц хорошее настроение.

Занавес.

Появляется ЖЕНЩИНА.

ЖЕНЩИНА. Я надеюсь, и у вас тоже хорошее настроение. Маша Дунаева – славный человечек и, конечно, никогда не пропадет. Но есть и другие женщины, которые могут и пропасть, запросто. Вы их видели. Вы их знаете. Я хочу про одну такую рассказать. Невеселый будет у меня рассказ – так не всегда выходит веселиться.

Песня вторая. «О неразменном рубле»

Каждый день бюджет сверяю, и выходит убыль.

Только верю – есть на свете неразменный рубль:

Не пропить, не потерять, не забыть, не закопать,

Эту милость Божью – потратить невозможно.

Как дела? Да что дела – все обыкновенно.

О тебе моя тоска тоже – неразменна,

Не пропить, не потерять, не забыть, не закопать,

Эту милость Божью – потратить невозможно.

Но не плачь, мой глаз ревнивый, не дрожи, рука,

Наша жизнь куда нежней, чем деньги и тоска.

И пропить, и потерять, и забыть, и закопать —

Эту милость Божью потратить так несложно…

Монолог второй. «Мамочка, рапортую!»

Кладбище. Старый, заброшенный уголок. Появляется ЖЕНЩИНА, в поношенном плаще, с волосами, стянутыми аптечной резинкой, со стертым, усталым лицом давно и безрадостно пьющего человека. Женщина толкает перед собой детскую коляску (лежачую), в поддоне которой разместилась авоська с пустыми бутылками. Она подвозит коляску к одному из крестов и садится на ветхую скамеечку.

ЖЕНЩИНА. Нашла я тебя все-таки, Татьяна Ивановна. Как это меня черти заморочили. Полтора часа хожу. (Вынимает бутылку водки.) Вчера вдруг стукнуло – пятнадцать лет. Ты когда умирала – как раз Горбачев генсеком стал… он тебе нравился, помнишь? Ты все говорила – молодой, культурный, вежливый… жаль, что маленький. Ты говорила – вот не доверяю я маленьким мужчинам. Ну, как в воду и глядела. У тебя, мамочка, глаз – алмаз. Мамочка-а!! (Падает на могилку, плачет быстро, потом встает и оглядывается.) Людей-то нет, люди не видали… Давай, мамочка, выпьем с тобой. А у Михал Сергеевича, знаешь, жена-то, Раиса, умерла. И деньги, и врачи навороченные, в Германии, ничего не помогло. Я думаю – так на черта туда лезть, наверх, когда один черт. Я стаканчика-то два взяла, налью тебе и себе, по старой памяти. Я помню, как ты мне нальешь, и строго так: Лариска! Знай меру! Ты женщина! Женщина… наказал Бог черепаху. (Пьет.) Псковская, дешевка, дрянь… да без разницы. Я, мамочка, все пью. Но – только на свои. Только на свои. Я не побираюсь, как некоторые. Мы, конечно, люди простые, все больше со шваброй, но пьем на свои. Если ты недовольна про памятник и про что ограду покрасить могла бы, то это не ко мне. Не ко мне. Мне красить не на что и цветы еще сажать когда. Я в пяти местах сразу. Булочная, магазин мясной, общежитие плюс школа. Я пластом лежу, пластом. Зубы не вставить, ничего, а то бы отложила, на зубы, деньги бывают. У меня Катька твоя драгоценная, вот что. Вот, полюбуйся, правнук твой Митя. Тебе привезла. Смотреть не на что. Задохлик куриный. Голос только наш, фамильный, как заорет – в Киеве слышно. (Как назло, ребенок начинает пищать.) О, начал, новое дело. (Качает, напевает.) Спи, мой ангел, спи, мой чиж, мать уехала в Париж. Бабку из меня сделали в сорок два года. Я сама еще могу. Я, мамочка, вся в тебя – климакса нет и не предвидится. О силища! Помнишь, ты в пятьдесят с чем-то залетела? От сантехника? Он еще двадцать рублей принес, в бумажку завернутые, говорил – уважаю мать-природу, но не смею рисковать. А я тогда все поняла, а ты стыдилась меня, как я Катьку потом. А чего мы всю жизнь стыдились, мамочка, ты не знаешь? А потом уж я так, без стыда… (Встает.) Ну, посмотри на меня, Татьяна Ивановна. Это я, твоя дочь Лариса. Узнаешь? Нравится? Знаю, что не нравится. Да и не узнала бы ты меня. Мамочка, рапортую: из меня ничего не вышло! Я – дерьмо на палочке! Это у нас в детстве такое ругательство было. Про дерьмо на палочке. Я когда шваброй орудую, вспоминаю. Вот палочка, вот дерьмо. Ненавижу уборку. Идиотское занятие. Как будто в этом дело. Как будто вымыл полы – и жизнь хороша. Мам… что мне делать, а? Я просвета не вижу. (Ребенок запищал.) Тихо, крысенок, лежи тихо. На бутылочки на твои пока хватит, а там уж не знаю. Катьку еле подняла… Гуляет Катька. С такими ходит… если вот мне скажут, что они человека сварили и съели – я, знаешь, не удивлюсь, нет. С ребеночком я сижу, а когда на работу – соседку прошу, Валентину Михайловну, помнишь? Мы же все там же и живем, на Лахтинской улице, двадцать два метра, там, все там… А Валя всех схоронила, представляешь, обеих девочек… то есть им под пятьдесят было. Замуж не вышли, как-то не тянули они к себе мужиков, ну никак. Не то что мы, да, мамочка? Ну вот, Валя тоже болеет, но она еще ого-го. Я вообще как посмотрю – которые бабульки по девяносто, по восемьдесят пять отмахали – они живут и живут, и крепкие такие, и маразма никакого. Это они еще при царе родились, тогда представляешь какая была силища в природе? Ни заводов этих дурных, ни станций атомных. Вот они и живут, все пережили. А мы все, которым вот пятьдесят там, сорок, – мы чистая дохлятина. Отравлены мы. Так что я, мама, сама скоро к тебе… Ну, Валя в двух комнатах одна, и я, конечно, так прямо не говорю… но помогаю, помогаю, когда есть чем. Она говорит: мама, твоя Катька поселится и погубит жилплощадь. А я что, Валя говорит, ты, Лара, бросай пить. Говорит, Катька твоя не сегодня завтра сядет, ты ее выписывай и внука себе забирай и пусть как хочет. Тогда – Валя говорит – тебе завещаю всю жилплощадь, по закону имею право. Да, вот новые новости, Валентина Михайловна, с чего это Катька сядет, что вы говорите… а может, мамочка, так и будет. Черт его знает, с кем она, на что живет… Смеется. Пей, говорит, мамаша, не вникай. Я тебе не мешаю, и ты мне, говорит, не мешай. Я на тебя зла не держу, от тебя, говорит, ни вреда, ни пользы не было, ты, говорит, спьяну добрая, а трезвой я тебя раза два видела в жизни. И это вранье, мама, как это, я работаю, я все по дому, всегда… Пришла с животом уже, лежала три месяца и молчит. Только плачет. Один раз, ночью, стала кричать – я, мама, такое видела, я человека убила, я в аду была и чертей кормила. Ничего не понять. Я ее обняла, что ты, доченька, давай вместе жить, куда ты ходишь, не ходи, на хлеб заработаем, я тебя в магазин могу пристроить. Нет, говорит, мама, я из такой жизни выпала и мне уже не попасть. Мама, золотая мама, что мы говорим. Мама, ты хотела такой вещи, я помню, – я хочу сказать, ты думала, я к жизни хорошей прибьюсь. Я, мамочка, болею, слаба я на хорошую жизнь. Вот, а чем тоже плохая у меня жизнь – работаю, сама свой хлеб работаю, да. Ты говорила: какой город, какой красивый город, надо красиво жить в нем. Гуляла со мной, я помню. Архитектор Воронихин, да. Архитектура в порядке, да. Мамочка, мы-то не подходим к ихней архитектуре, мы-то – мусор, если нас всех убрать – этот город только обрадуется. Я там мела, мыла, в архитектуре. Пристроилась один раз, на стрелке, где Биржа, в Военно-морском музее унитазы чистила, зимой лед колола, все путем. И чувствую – не могу. Прихожу к этим ступеням, к этим колоннам, а они на меня глядят… вот как на вошь. Я хотела, знаешь, так ласково, я вот к вам, чтоб чистенько, а кругом такое молчание и презрение – ты дрянь, ты пьяница, ты и мыть-то не умеешь, ничего не умеешь, дерьмо пролетарское, вообразили, вши, что они хозяева, всякий труд у нас почетен. Ха-ха. Ходите теперь в своем дерьме, как вам и полагается, теперь-то вы на месте, которое вам положено. И так мне всегда тошно было, мамочка, ездить на эту стрелку, таким я себя насекомым считала, что запила, выгнали… у нас ведь все пьют, кто убирается, не знаю, чего так. В других странах, говорят, все иначе – работа как работа, а у нас обязательно… трезвый дворник – кто его видел. А что унизительного – чистоту наводить, ничего, хорошее дело, всегда нужно, а никак не получается, почему так, мама, что мы будто на самом низу и хуже нас нет. Кто сказал? Никто не говорил. Мы сами, что ли, такие больные, я не знаю, мам. Я никогда не говорю, кем работаю, если не знают. «В коммунальном хозяйстве», – говорю. Стыдно, что уборщица. Да почему, мам, что такого стыдного, а? Ну, я небольшой человек. Злоупотребляю, бывает. Ну и что, я же тут живу, я вообще… избиратель, имею дочь, работаю, я не ворую, как некоторые, – уж видела, уж мыла в магазинах, да! Бесстыжие там твари, а не люди, есть, конечно, люди, но мало, я добрый человек, да, добрый, и нищим всегда подаю, любым, пусть они и жулики, а мне чего – мое дело дать в протянутую руку, а там куда они денут – их грех, их ответ. Знаешь, мам, я тебе расскажу – я лечиться ходила. От алкоголя. Прочитала объявление пошла. Накопила семьсот рублей. Мне сказали по телефону, что семьсот, я три месяца копила. Медицинский центр, называется. Копила, да, не ворую, где я возьму. Я бы и воровала, да ты меня замучила со своей совестью, все учила – нельзя, нельзя, я и не могу, не идет. Все тебя вижу, как ты очки на нос и книжку читаешь мне. Прихожу – к врачу сидит очередь, небольшая, человек пять, и все мамаши со своими сыновьями синенькими. Тем уже под сорок, джинсы застиранные, и в глазах туман. Женщин-алкоголиц нету, женщинам стыдно, и некому с ними ходить лечиться – мужиков-то жены и мамаши волокут сдаваться, а нас вести некому, нужны мы тоже, вши, мусор. Зашла к врачу, он приятный, любезный, за деньги все любезные, как да что. Ну что размазывать – пью. Он говорит – я бы вам посоветовал вот такой метод, и назвал, не помню, какая-то лакация. Не пить пять дней, и к ним. Не пила, мама! Прихожу, опять очередь, уже на лакацию. Заходят мужики, сидят там с полчаса, выходят – и вид у них такой, мама, знаешь… дымчатый. Захожу сама, и так мне страшно, хуже, чем на аборт первый было. Они – да, так-так, ложитесь на кушетку, и что-то один из них, усатый, росту огромного, мне начинает говорить. Я – проваливаюсь, они мне еще вкололи что-то. Понимаю – наркоз, гипноз, что-то в голову вбивают. Очнулась, а эти врачи-убийцы и говорят – а теперь, Лариса Ивановна, попробуйте капельку водки, чтоб запомнить свою реакцию. Я пробую… и, мама, умираю. Остановка сердца. Нет дыхания, рот пялю, как рыба. Они сами испугались, забегали, массируют мне сердце, кричат: дыши! дыши! А я – не дышу. Они же мне ввели в голову: пить нельзя. А я наполовину ничего не делаю, нельзя – так я и помираю. Еле-еле откачали, смотрят с тревогой: какая-то у вас, говорят, сильная реакция. Врут. У всех что-то вроде этого – недаром выходили такие люди дымчатые. Но меня никто не предупредил, что такое будет, я же взяла кота в мешке, чуть не сдохла, мама, это разве законно? Я даже хотела в суд подать на моральный ущерб, как в кино видела, в американском конечно. Не стала – на суде-то надо все рассказывать, что пришла лечиться от алкоголизма, а мне, знаешь, ну как-то неловко, еще в газеты попадет, ославлюсь совсем, я вообще больше тайком пью, чтоб никто не видел. Ну, мам, на полгода я делала это колдовство, и полгода длилось мучение. Протрезвела я, и что? Увидела рожу свою, как есть, комнату свою, из которой выхода не предвидится, дочь свою увидела, шалаву, дуру, грязюку 24 часа в сутки убирать – и без наркоза, ублюдков кругом, и город, город! Красивый, правда, мама, и без всякой жалости, без всякой милости к человеку – пропадай как знаешь! Водочки-то нет больше, не выпить мне с тобой, мама. Да, через полгода запила я обратно, да еще пуще. Заболею я скоро, и плохо, мам, заболею – и никому не будет дела до меня, и буду я от одного врача с глазами стеклянными к другому ходить. И никто за меня даже свечки не поставит, никто за здравие не запишет – буду валяться на койке в больничке, в палате на двадцать человек, в углу, и судна не допрошусь. Что я, таких, которые уже в сорок пять старухи, не видела? Видела, мамочка. И я из них. Мамочка, ты помоги мне оттуда, сделай что-нибудь, иначе хана мне. Я ведь верю, там что-то есть. Верю. Только в милость Божью не верю – некогда ему, много уж нас очень развелось, не хватает заботы на всех. А свои, сродственные, которые раньше померли – они на самом деле похлопотать могут. Помоги, мама! (Ребенок опять запищал.) Ради него – помоги. Ведь – глухо, ведь никто, ведь одна я, мам, одна я, одна… О, пищит. На памперсы-то денег нет, в марле лежит, описался, котенок милый. Ну, я пошла, мам. Ну, ты меня поняла, правда? Я надеюсь, мамочка, Танечка, дорогая, я за тебя всегда молюсь, ты знаешь, мам, ну, мы договорились, хорошо? Ну, так я надеюсь, ладно? Слушай (уходя), а эта Алевтина Кизилова, что рядом с тобой, – у нее вообще, что ли, никого нет? Совсем всю ободрали могилку, вот тоже судьба, а у тебя, мамочка, любимая доченька есть, Лариска твоя, ты, мамочка, счастливая…

Конец второго монолога.

Выходит ЖЕНЩИНА.

ЖЕНЩИНА. Вы, конечно, удивляетесь, как же так, столь ко времени играем – а где же о главном, где же о любви? Всё, приехали. Сейчас – только об этом и больше ни о чем. Я ведь тоже не вчера родилась. Я знаю, зачем женщины ходят в театр.

Песня третья. «Маленькая грустная песенка»

Ты спишь или пьешь,

В подвале ты или на крыше,

Кого ты надул опять, мой возлюбленный лжец, —

Зачем этот мир, где ты меня не слышишь,

Зачем этот мир – а, Отец?

Ты весел сегодня,

Гулял ли с детьми и друзьями,

А весть от меня тебе принесли ль, наконец, —

Зачем этот мир, залитый моими слезами,

Зачем этот мир – а, Отец?

А солнышко светит

такими большими лучами,

И в райском саду – оп! – опять пара новых овец…

Зачем этот мир, где любовь утопает в печали,

Зачем этот мир – а, Отец?

Монолог третий. «Что-нибудь новенькое»

Вначале автор требует темноты и тишины. В этой глубокой и чем-то чреватой темноте и тишине звонит, тонко, но важно, как первый тенор, первый телефон. За ним второй, побасистей, поувесистей. А за ним и третий. К ним присоединяются четвертый, пятый – у каждого свой норов, свой голос. Еще, еще… А вот и радиотелефоны подтянулись со своей идиотически-жизнерадостной булькающей музыкой – тут и Бах, и Бетховен, и Моцарт, да тут целый оркестр из телефонов, вся планета гудит, звенит, спешит на свидание! «Это я, я, я, я!»… И опять тишина.

Номер в провинциальной гостинице. Утро. Здесь мы видим женщину средних лет. На полу валяется раскрытый чемодан, а на столике стоит старый, видавший виды телефон.

ЖЕНЩИНА (разбирая чемодан). Господи. Зачем я столько платьев притащила. Куда это, не понимаю. Правда, я в такой лихорадке была, покидала все подряд в чемодан – и бегом на поезд. (Смеется.) Да, девушка, веселую жизнь ты себе испекла! Это в тридцать семь лет – бегом на поезд! А куда же он мчит нас, этот поезд, где пассажиры кушают картошечку, а кому повезло, тот и вареную курочку… а одна пассажирка ничего не кушает, на вопросы не отвечает, а едет себе в город по имени Славск? А мчит нас поезд навстречу судьбе!

Сколько во мне до сих пор дури-то сидит. Когда ж я успокоюсь. (Разглядывает телефон.) Какой телефон противный. Это шестидесятых годов дизайн. Пластмасса «под слоновую кость». Из нее еще ручки у ножей-вилок делали. На радиоприемниках тоже… В старой квартире у меня был телефон – «под слоновую кость».

И ничего хорошего по нему не звонило. Слоны – не помогли… А тут радио есть? Не работает. Господи, а вдруг телефон тоже не работает! (Бросается, снимает трубку.) Вроде гудит. Какое все-таки убожество эта гостиница. Ну, впрочем, не все ли равно.

Нет, не все равно. Давит на меня убожество. Кажется, даже стены презирают меня, точно старые полинявшие тетки. И телефон похож на дряхлого злого пса. Словно говорят они мне: а, попалась птичка. Да. Птичка попалась. Птичка загремела под фанфары. (Смеется.) Ну и что? Какое ваше дело? Что вы тоску на меня нагоняете – дескать, видели мы – видели, видели-перевидели. Таких птичек вы еще не видели! (Кружится по номеру, напевая.)

Надо же, надо же, надо ж такому случиться,

Надо же, надо же, надо ж так было влюбиться,

Надо бы, надо бы, надо бы остановиться,

Но не могу, не могу, не могу, не могу…

Не могу и не хочу.

Да, вот уж правда так правда – не могу и не хочу… Значит, в три часа. В три часа. Он сказал – позвоню в три часа. Я думаю, что вот, значит, если я как-нибудь сильно так нагрешу… хотя сильно разве у меня получится? Ну, допустим, вдруг получится. Я, значит, попаду в ад. Буду я в аду, вот в таком я буду аду: буду сидеть и ждать, когда он позвонит. Какой-нибудь он. Или именно этот он?

Наверное, я всегда любила одного и того же человека, только он менял имена и обличья. А потом исчезал… То есть я думала, что это он, а потом оказывалось – нет, совсем не он. Потому что он… настоящий, правильный он – он не мог бы меня так предавать. Нет. Никогда. Нет. Я верю в это – или все трын-трава. А человек не имеет права думать, что все трын-трава, иначе у него душа покрывается мхом, а глаза зарастают болотной тиной, тяжелой, угрюмой тиной… нет, есть и весельчаки в этом роде… дзинь-ля-ля, трын-трава… Ошибки быть не может. Это он. Наконец-то – он. Увидела и поняла. «Вспомнила тебя душа моя!» Кто это сказал? Кто из мудрецов земли? Они всегда предупреждали нас, этот мир – что-то вроде зоны, исправительно-трудового лагеря для заблудших душ. Но я, наверное, исправилась. Я нашла его. Я сразу подумала: он. А он подумал: она. В одно мгновение.

Женщины любят перебирать свои воспоминания, точно драгоценности. Или безделушки. Я и умирать буду – прикажу подать мне это мое воспоминание. Как мы стояли среди пьяных бездельников и говорить даже не могли. Нет, конечно, мы что-то говорили, но по-настоящему мы говорили не о том, о чем говорили. Настоящий наш разговор был такой: «Это ты, что ли?». – «Да, это я». – «Господи, что теперь делать!» Смешно, я ведь не хотела идти, я ж не ходок по всем этим презентациям. Ленка уговорила. Такая, значит, компания, такие мужики, ты что, на себе крест поставила, самый возраст… Ленка, Ленка ты моя неугомонная, есть же на свете люди – легкие, как снежинки. Хорошо им, наверное, и с ними хорошо. Ленка, по гроб жизни тебе обязана.

В три часа, в три часа, в три часа. А сейчас – десять. Это значит – пять часов еще. Накраситься, одеться – на все про все полтора часа за глаза и за уши. Пять часов! Я свихнусь, точно. Как в девяносто третьем году. Нет, девяносто третий надо забыть, совсем забыть, никогда не вспоминать. Сколько я тогда курила, ужас. Почернела вся. И зачем так распадаться, не понимаю! Кому нужна обезумевшая баба, которая на всех орет от воспаленных нервов, вечно в дыму, в чаду… А как бы оно было чудесно: вот влюбился сдуру и – воспарил. У Шварца в пьесе «Обыкновенное чудо» волшебник утверждает: «Влюбляться полезно». Значит, начинаешь бегать по утрам, пить морковный сок, учить немецкий язык… самоусовершенствуешься! Ага. Полезно. Счас. Одна и та же петрушка: рыдания, стоны, «я не могу без него жить!», носишься по квартире, надоедаешь всем друзьям, пьешь, разумеется, никакой не морковный сок… как же мне это все надоело-то… Нет, больше этого не будет. Вот же я два часа на ногах – и ни одной сигареты. Никакого распада! Глаза на восток! Там заря новой жизни!

В три часа. Так. Надо чем-то заняться. Так. Что же мне надеть? Вопрос серьезен. Вопрос страшен, вопрос грозен.

Может, серое платье? (Надевает серое платье.) Строго, прилично. Интеллигентная дама в поисках счастья, но без претензий. «Как здоровье ваших родителей?»… «Где вы отдыхали в прошлом году?»… «О, я понимаю…» – и тут скромный нежный смех (смеется) – что-то не очень скромный получается. (Смеется.) Разве так попробовать… Нет. Серое платье невезучее. Серое я сделала в девяносто шестом, а в девяносто шестом… Так, девяносто шестой надо забыть, забыть и не вспоминать… Тогда синее, да, лучше всего синее. Синее платье везучее. (Надевает синее.) Я в нем тогда, на презентации-то, и была. Хотя, может, не стоит в одном платье всю дорогу выступать? Правда, мужчины обычно не очень-то обращают внимание на одежду. Только если уж что-нибудь выдающееся по безобразию. Черт их знает, на что они обращают внимание. Зло берет иногда: да почему это я и душа моя бессмертная должны зависеть от чьего-то внимания? Пропади оно пропадом. Все равно живешь-то внутри себя, сам с собой. Главным образом. Не обращают внимания – и на здоровье. Конечно, мне грех жаловаться. Помню, мне один старичок смешно сказал: «Вы – незабываемая женщина!» Правда, это десять лет назад было.

Значит, синее. Романтично, завлекающе. «Я, право, не ожидала»… «Пожалуй, мне хочется моря. Моря – и тишины»… «Разве… разве это возможно?» – и опустить глаза. В глазах должен быть тайный жар. Явный жар может оттолкнуть. А если… взять да и рискнуть, а? Взять да и надеть – красное! Красное-прекрасное. (Надевает красное.) Да, это сильно. Сильно и тревожно. Будто вызов или призыв. Вот она я! Бери меня насовсем и навсегда! Хочешь такую? «Ты сам знаешь почему»… «Я не умею ждать!»… «Да, да, да, черт возьми, да!!»

Да, а он возьмет и перепугается. Подумает, блядь какая-то навязалась. Подумает, хлопот с нею не оберешься. Тоже, подумает, пожар в сумасшедшем доме эта дамочка. На пенсию скоро, а она в поезда прыгает. Лягушка-путешественница. Нет, только не красное. Потом разве. Сейчас нельзя. Нет, синее, синее, решительно – синее. Один раз повезло – может, опять вывезет. (Переодевается в синее.) И к нему платочек, синенький скромный платочек. Падал с опущенных плеч. Ты говорила, что не забудешь… Жуть, какой противный телефон. Господи, работает он? (Бросается к телефону.) Гудит.

Совершенно не понимаю, что такое телефон. И как они так все устроены… какие-то провода, мембраны, порошки… набираешь цифры, и вдруг – голос. Ничего не понимаю! И про электричество я ничего не понимаю. Что такое за зверь это электри-чест-во. И почему машины едут, и самолеты летают, ничего… совсем ничего… мне уж и объясняли, и сама училась кой-чему… и все мимо, мимо… Живу в мире, который абсолютно не понимаю. Да что там мир! Вот у меня там внутри есть сердце, печень, желудок… туча всякой всячины… я разве понимаю, что это такое и как оно работает? А ведь это – я. Это – мое устройство. А душа? Где она живет? В каком месте? Как выглядит? Откуда взялась? Куда потом денется?

Господи, прости меня, я маленькая глупая женщина. Ничего не знаю и ничего не понимаю.

Я понимаю только, что сейчас без пятнадцати одиннадцать, и я до трех часов сойду с ума. Зачем столько мучений, кто бы мне объяснил. Ну в чем я виновата? Чего я такого преступного, запретного, невероятного хочу? Хорошо, я влюбилась. Ну, и это преступление, что ли? Кому я мешаю? Прогрессивному человечеству? Да ему нет до меня никакого дела. А мне до него. Я просто женщина. Обыкновенная. Влюбленная. Нужно это кому-нибудь, наконец!

Так сидеть и себя заводить – это точно до санитаров дело дойдет. Сочиним пока макияж. Ох-хо-хо. (Достает косметичку.) Честно скажем, мы оттягивали этот момент. Мы не очень готовы туда смотреть. Мы смелые люди, но наш бронепоезд так давно на запасном пути… Ну, вот и ты, мое лицо.

Здравствуй, лицо.

Когда я хочу увидеть себя – я всегда почему-то вижу тебя. А кто ты? Разве ты – это я? Ты друг мне или посторонний чужак? Я все знаю о тебе – а ты, что ты знаешь обо мне? Нет, конечно, знаешь… ну, так и знай про себя. Не выдавай меня никому. Не говори, сколько я плакала, от чего страдала, когда болела, что пила, что ела… будь моей крепостью, моим войском, сбереги меня, сохрани меня, спрячь… Все и все на свете против нас с тобой, мое лицо. Что будет, если и ты предашь меня? (Осторожно наносит краску.) Я немного, немножечко… глаза поярче, цвет лица поздоровей… я знаю, я, наверное, замучила тебя. Я слишком много хочу от тебя, да? Я обижаю тебя недоверием? Жаль, что лица нельзя менять, как платья. Иногда так хочется… что-нибудь новенькое… Ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу? Пожалуйста, слушайся меня. Пропусти меня к нему, пропусти мой свет, мою радость, мое желание… ну, то, что еще осталось от моего света. Потому что ты иной раз вот берешь и так опускаешься… я, значит, стараюсь, болтаю, смеюсь, глядь – а в зеркале усталая пожилая женщина. Ты не делай этого сегодня. Ты сегодня мне помоги. Ты ведь – то, что видит он. Ты мой посол, мой министр иностранных дел, мой полномочный представитель в страшной стране – знаешь, как называется эта страна? «Жизнь другого человека». Ничего не знаю опасней, чем она…

Когда-то давно один умный человек мне сказал: «Понимаешь, мужчины в определенном возрасте боятся сильных чувств». Как это было, вспомнить точно, как это было. Он задумался… но страха никакого не было в нем. «Я завтра уезжаю по делам, на месяц, в город Славск»… а я ему сразу: «Хочешь, я приеду к тебе?» И что-то прошло по его лицу, такая нервная, острая волна. Какое у него лицо… невыносимое. Столько гордости, страдания – в глазах. Наверное, его кто-то предал однажды, а он так и не смог этого забыть. И по-моему, он не очень-то добр. Нервному человеку трудно быть добрым. Умом-то все понимаешь, а вот выползет кто-нибудь утром в кухню, когда ты пытаешься свою личность собрать из ночных осколков, – и задушил бы голыми руками, это близких-то, заветных, любимых, за которых жизнь отдашь… а он очень нервный. А при этом такой веселый, смешной… и темперамент явно имеется. Интересно, а если… кто его знает, на что мы решимся… может быть… нет, ну, нет, не здесь, только не здесь. Жалкий, облезлый номер. Таракан вон ползет. Я не боюсь, но противно же. Тут любовь, а тут вдруг таракан. Господи, а картина-то, картина! И откуда у них эта идея, что на стене должны быть картины? Тоже мне, эстеты юрского периода. В буфете грязь, прокисшие салаты, колбаса аж вся скукожилась от горя – и вот те нате, на столах – кружевные салфеточки.

Из резины. Такая уж русская патологическая страсть к прекрасному. Они все думают, если в кучку дерьма воткнуть розу – выйдет икебана… Нет, здесь нельзя… А с другой стороны, где тогда? В лесу, что ли? У меня один раз было в лесу, летом, гроза началась… Восемьдесят седьмой год. О нет, восемьдесят седьмой надо забыть, забыть и не вспоминать.

Не вспоминать. А что еще делать. Три с половиной часа осталось. Читать не могу, есть не в состоянии. Классические симптомы, знакомы до слез. Было, было, было… Я думаю, моя душа, если сделать ее видимой, вся в шрамах, с выбитым глазом, обе ноги поломаны, полжелудка отсутствует и в голове дырка. У души есть голова? Или что?

Я точно с ума сойду. Которого нет. «Ты приехала? Приехала?» – не знал, что и сказать. Задыхался от волнения. Да, да, я же слышала, я не могла ошибиться. Я совершенно вменяема. У меня никогда не было психических расстройств. Я адекватна любой ситуации. Я полностью вменяема. Я не знаю, что такое галлюцинации. Так задыхаются, так кричат в трубку те, кто ждет, те, кто любит. Господи, неужели он меня любит. Этого же… не может быть. Я люблю его. Он любит меня. Ничего такого не бывает. А! Я, наверное, уже умерла. Это мой добрый Бог решил меня наградить. Это такой мираж перед вечным покоем. Последняя сказка о земной жизни… кстати, о земной жизни. Может, черное платье надеть? Черное – самое эффектное. Черное – о! Это перл создания! Помню, я пришла к Мартыненко и говорю ей: Мартыненко, ты кто была бы без меня? Портниха в ателье. Кто тебя в люди вывел? Кто наплел, что ты великий модельер? Я? А тогда сделай мне что-нибудь… что-нибудь новенькое! Сделай мне такое платье, чтоб мой единственный и неповторимый сразу понял: это – я. Я царица Севера! Повелительница стихий!

(Переодевается в черное.) Тихо, дети, хозяйка пришла. Да, и Мартыненко превзошла себя. Здорово. Без всяких преувеличений. Приколоть эту мою брошку с хрусталем, и все. «Черная роза – эмблема печали, царила разлука…» – нет, почему разлука. «Первая встреча, последняя встреча…» – опять что-то грустное. Есть какой-нибудь обнадеживающий русский романс? «Мы странно встретились и странно разойдемся»… господи, снова тоска. «Ночью нас никто не встретит, мы простимся на мосту». Я еще не встретилась, не хочу прощаться. «Только раз бывают в жизни встречи, только раз судьбою рвется нить» – а, вот это ничего. Но почему «только раз». «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз». (Отплясывает.) «На горе стоит ольха, а под горою вишня…» Ох, но очень уж это платье декольте. Полбюста видать. Он может подумать, что я женщина легкомысленная. И всем подряд бюст кажу. И хочу его заманить в ловушку. Что это, с двух слов она, как декабристка, на все готова. Может, я каждый месяц за мужиками вдогонку бросаюсь. Это он так может подумать. Тоже, здравствуйте вам, царица Севера. Вона, двух зубов нет, волосы крашеные. Видала виды бабулька. Точно, что не вчера из девушек, ой не вчера. Он же про меня ничего не знает. Мы один раз всего и говорили!

А может, так и лучше. Вот говорят, надо «узнать человека». «Узнать человека»! Все хорошее о человеке узнаешь в первые два часа знакомства. А потом десять лет уходят на то, чтобы выяснить, что он: храпит по ночам, за копейку удавится… и тому подобные увлекательные детали. И не хочу я совсем ничего про него знать. Нет, так тоже нельзя. Информация – мать стратегии. Надо будет его изучить – вкусы, привычки. С кем он дружит. Кого ненавидит…

Как странно, что для меня это так важно. По-моему, никому не было очень уж интересно, какие у меня привычки. Никто так в меня не въезжал, как я в них въезжала. Может, я какой-то недоделанный человек, если так нуждаюсь в других людях? Может, это ущербность такая или даже болезнь? Почему мне не хватает самой себя? Что я ищу в чужих глазах? То, что нашла в нем? А что я искала? О господи, что это будет, когда мы встретимся, я себе не представляю… У меня сердце, наверное, разорвется. «И все же внешним чувствам не дано, ни всем пяти, ни каждому отдельно, уверить сердце бедное мое, что это рабство для него смертельно». Сердце бедное мое… Организм разваливается. Слишком много психики. Слишком много лирики. И я совершенно не понимаю, что мне надеть. Значит, ясно – джинсы и черный свитер. Это, значит, такой сигнал – я ни во что не одета и ни на что, ни на что не претендую. (Переодевается.) Ну, пожилая такая пионерка. В буднях великих строек, в веселом грохоте, в огнях и звонах. Я вышла погулять. А тут вы навстречу. А можно, я вас провожу.

Выпить, что ли, чуточку. Ой, нет, нельзя. Он подумает еще, что я алкоголичка. И так ни одного плюса нет. Тридцать семь лет, ребенок на руках, не фотомодель, нервы ни к черту, имущества ноль, да еще и попивает. Ничего себе принцесса Греза. Это как в анекдоте, когда еврея спрашивают, да есть ли в вас что-нибудь положительное, а он отвечает: «Да, реакция Вассермана».

Сашенька-то как плакал, когда я уезжала. Я ему говорю, заинька моя, да я всего-то на пять дней, я тебе подарки привезу. А что ему подарки, да и какие тут подарки откопаешь, в этой дыре. Впрочем, зачем так зло говорить, городок как городок, а может, вдруг тут счастье… Это старый мой друг любил повторять. «Зачем я туда иду? Ой, оставьте. Вы не знаете. Может, придешь – а там счастье». Так и проходил всю жизнь… Сашенька мой. Совсем не может без меня дитятко, совсем. Серые мои глазки, как вы там – без меня. И ведь вот как уеду – обязательно с ним что-нибудь случается. В позапрошлом году руку порезал. А прошлым летом всего-то на неделю в Крым поехала, чего поехала, дура, а он заболел ветрянкой… приезжаю – весь в сыпи и зеленкой намазан, я ему говорю – ты мой леопардик. Какая страшная связка у меня с ним. Что тут рассуждать – надо, не надо, хорошо, плохо – если по-другому не будет. Ну вот, сынок, свихнулась у тебя мамаша. Ты там русский-английский учишь, маму зовешь, а мама сидит у черта на рогах в капкане с тараканами и ждет звонка от какого-то хрена.

А как Лариса Петровна изволила на меня посмотреть! Дескать, знаем мы ваши командировки. Тоже мне, бабушка называется. Не может пять дней с внуком посидеть. Чем это она таким государственно важным занята, министр без портфеля. Вся их сучья порода такая. И сынка такого же вырастила, у которого на глазах помирать будешь – а он через тебя перешагнет и пойдет по своим делам. Ох ты, сколько у нас дел! Все важнее меня! Все! Всегда! Было важнее меня!

Как с детьми хорошо, честно – ты их любишь, они тебя. А у взрослых одна морока. Если в квартире нет света – люди тревожатся, чинят что-то, налаживают – знают, что без света никак нельзя. А если в душе, в жизни нет света – плевать, и так сойдет. Я же пыталась. Я держалась до последнего. Я всегда держусь до черты, но когда вижу черту – все, конец. Дальше распад, когда перестаешь уважать себя, когда начинается жизнь абы как, день да ночь – сутки прочь. Когда видишь, что для человека ты вроде мебели – стул, шкаф, жена. Он поэтому так удивлялся, когда я кричала, – мебель, и вдруг кричит. Ну, и катись ты к своим делам.

Да может, и этот такой же. С чего они другими вдруг станут. Взял и уехал «по делам». Когда я спросила: «Хочешь, я приеду?» – конечно, он испугался. Просто ему неловко было… и потом, я ему, наверное, понравилась, так зачем сразу нет. Приехала. А еще неизвестно, что здесь будет. Может, ничего доброго не будет.

Может, он вообще не позвонит. Почему, если он меня любит, сразу не приехал? Сразу, немедленно. «Позвоню в три часа». Он прекрасно знает – не может он не знать! – что я здесь сижу, с ума схожу, помираю от волнения, от тревоги, от страха… от любви, в конце концов. Помилуйте, мне ведь не двадцать лет. Это в двадцать лет еще можно так сидеть, а я и в двадцать сидела, и в тридцать, и в пятьдесят, что ли, буду вот так сидеть, а! И смотреть на проклятый телефон, мерзкий, подлый телефон, который придуман, чтоб люди побыстрее связывались друг с другом, а они мучают друг друга. Боже мой, есть тысячи способов, как превратить жизнь в ад, а люди неутомимо изобретают новые способы, новые, новые! Когда же это все кончится. Точно я в камере пыток.

Вот интересно. Правда, кстати сказать, это самое интересное. С чего я, собственно, взяла, что он меня любит? Да ни с чего. На ровном месте. Это очередной мираж в цепи миражей моей жизни. Это иллюзия. Потеря границы между желаемым и действительным. Да это и впрямь безумие.

Пожалуй, я выпью все-таки. Два часа осталось. (Пьет.) Ох, боже мой, развезет на голодный желудок. Но чем они тут в буфете торгуют – я этого ничего есть не могу. Мм, зажглось, побежало. Мираж, мираж, конечно мираж. «Посмотрели в глаза и узнали друг друга». «Вспомнила тебя душа моя!» Да чего там ей вспоминать, когда вспоминать нечего. И узнавать некого. Мало ли я, что ли, в глаза им глядела! О да, они будут смотреть в твои глаза и уверять в своей любви, а потом предадут, замучают, убьют… вообще мне всегда было интересно, а вот что они называют любовью? Я думаю, это когда их от человека резко не тошнит, они уже думают – любовь. И бесполезно объяснять. Все равно что толковать слепым про особенности солнечного света…

Новая жизнь… откуда она возьмется – новая жизнь… (Пьет.) Да, пью, и плевать. Какое ваше дело. Ах, что он подумает! Ничего он не подумает. Неизвестная и ненужная посторонняя женщина что-то там понемножку употребляет. Если бы он меня вправду любил, он услышал бы, как я мучаюсь. Разве любовь не дает понимание? Или все сочинители красивых сказок про обыкновенные чудеса так заморочили мне голову. Или я недостойна любви. Или ничего этого не бывает в нашем мире.

Да, он должен был бы меня услышать. Сейчас между нами совсем небольшое расстояние. Мы в одном городе. Может быть, какой-то жалкий километр нас разделяет. Один жалкий километр – и вся прожитая жизнь… я попробую. Вот, я загадала. Любит – услышит и позвонит. Нет – все мираж. Надо только сосредоточиться… сильно-сильно… собрать всю волю. И послать ему такую… мысленную телеграмму. Сейчас. (Ходит по номеру.) Сейчас. Я говорю так: «Милый мой. Дорогой мой. Это я. Прошу тебя услышать меня. Пожалуйста. Я долго тебя искала. Я ошибалась. Я страдала. Я уже немолодая женщина, и мне трудно жить. Я могу для тебя сделать все на этом свете. Я могу переделать этот мир, если он тебе не нравится. У меня болит сердце. Я схожу с ума от одиночества и любви. Я никогда не буду тебе мешать. Мне вообще так мало нужно! Я человек самостоятельный. Помоги мне, прошу тебя. Мне так от тебя хорошо. Отзовись. Не оставляй меня, откликнись, позови, позвони, позвони, – позвони! Пожалей меня. Это же я, я, я!»

Она закрывает глаза и сидит молча, закоченев от напряжения. Потом открывает глаза и смотрит перед собой. Потом начинает лихорадочно ходить по номеру, убыстряя шаг. Это похоже на мрачно-экспрессивный испанский танец в авангардной постановке. Вдруг она начинает собирать свои платья. Пьет. Смеется. Опять укладывает чемодан. Пьет и смеется.

Платьев-то сколько я притащила. А ведь даже трогательно – такой идиоткой быть. Что-то, ей-богу, во мне есть душераздирающее. Так. Нормально. Сашенька, сынок, я скоро буду. Домой. Домой. Немедленно домой. Все взяла, ничего не забыла. Нет. Ничего не забыла. И спокойненько. И так спокойно-спокойненько. И домой. (Смотрит на телефон.) Я все это знала. Я всегда это знала. (Берет чемодан, потом ставит его на пол.)

Господи! Я приду к тебе, а ты спросишь – ну, что тебе сделать хорошего, доченька? И я скажу: отче наш! Иже еси на небеси! Да святится имя твое! Ты, который благ и человеколюбец, ты, который всемогущ, всеведущ и вездесущ! Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас! Истреби все телефоны на свете!!!

Она уходит. Тишина. Все погружается в темноту. В круге света – только бедный обруганный телефон. И он начинает звенеть – громко, отчаянно, долго, долго, долго…

Конец третьего монолога.

Выходит ЖЕНЩИНА.

ЖЕНЩИНА. Вот и всё, мои милые, что удалось припасти для вас на сегодня. Я прощаюсь с вами и на прощанье пою самую заветную песенку.

Песня четвертая. Последняя

Немного снов, немного дней,

Огонь среди зимы,

Немного нам дано людей,

Которых любим мы.

Если б забыть, что впереди!

Если б не знать, где ты и с кем…

Не отмеряй, мой Господин,

Боли хватит всем.

И ветер с моря мне принес

Заветный образ твой,

Но промолчал он на вопрос —

Кто счастлив был с тобой.

Так и живу, меж двух огней,

Не потерять, не возвратить.

А ты меня хоть пожалей —

Помилуй, отпусти.

И в ласке теплого песка

Творю себе кумир —

Стара любовная тоска,

Старей, чем этот мир.

Немного снов, немного дней,

Огонь среди зимы.

Немного нам дано людей

Которых любим мы.

Конец

Примечания

1

Виталию Яковлевичу спектакль понравился, но выбор актрисы на роль Марии он одобрить никак не мог.

2

Автор выражает благодарность за помощь в подготовке статьи знатоку творчества Тэффи Сергею Князеву.

Content

Татьяна Москвина
Женская тетрадь

ЛИЦА И СУДЬБЫ

Та, на кого мы похожи

Пугачевы: венценосная семья

Испорченная песня

Письмо Татьяны человечеству

Femina sapiena

Улетная девушка

Вальс побежденных

Всё, что им не нужно, – это любовь

Рената в Земфире

«Необходимый стержень мирозданья…»

Слава богу, она есть

Леди зимой

Наша сестрица

Светлана Врагова: «Театр – это я»

Богатырша русского поля

РАЗБОРЫ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

Вокруг женщины

Криминальная Россия в локонах и корсете

Снова горе от ума

Земля – женская планета

Бедная принцесса

Бабушка в танке

Брюнетка спасает мир

Есть смешные женщины!

Маринина пишет идеальную книгу?

Девочка-разлука

Позитивная Таня

Как тетя Мила Цветаеву разоблачила

Виталий Вульф: «Женщины прошлого и настоящего»

Кто боится Виталия Вульфа?

Фюрер красоты

Быть блондинкой

Срочно требуется королева Виктория

Ах, что подумают!

Красота – это…

Гербарий для девочек

Грудь или бутылочка?

Девочки, срочно учим китайский

АВТОПОРТРЕТ

Недоношенная

Без закона и по закону

Пускай безумствует мечта!

Искушение искусством

Триста лет одиночества

Что я ненавижу

Как я развалила Советский Союз

Детям

ФОРМУЛА ЖЕНЩИНЫ

Екатерина II как идеал русского женского шовинизма

Ад и Ева

Формула Манон

Адель, печаль

Потому что мужа любила

Эдельвейс русской литературы

Одна женщина

Примечания