Анна Данилова

Игры с темным прошлым

1

Она исчезла. О том, что ее убили, стали поговаривать уже на третий день! И это было невероятно хотя бы потому, что прошло так мало времени, а ее уже записали в покойницы. Мало ли куда может отправиться женщина на три дня? Тем более вдова, которая десять лет прожила с мужем, не зная мужской ласки и получая от него лишь оскорбления и унижения. И никто не мог подумать, что ее муж, тихий и тщательно одетый господин, разъезжающий на дорогой машине, настоящий домашний тиран, который изводил свою жену, превращая ее на то время, что он дома, в рабыню. Но все это осталось в прошлом – ее муж умер в августе. Она до последнего часа находилась рядом с ним, возле его кровати, глядя на то, как это некогда здоровое и ухоженное животное превращается в скелет. Она ухаживала за больным не из чувства долга – она никогда не считала себя чем-то ему обязанной и в душе люто ненавидела его и жила с ним лишь от страха перед одиночеством, – а скорее потому, что видела муку в его глазах, когда все то хорошее, что еще оставалось в нем, боролось с упрямым и жестоким характером, и когда побелевшие губы шептали вместо грубых слов, которые она только и слышала от него, ласковые «Валечка» или «Валюша». Он просил ее подойти, а когда она садилась на край его постели, судорожным движением брал ее руку в свою и молчал, глядя в потолок, и из уголков глаз его, по вискам, катились слезы. Ему было, наверно, жаль, что он так и не смог перешагнуть через себя, не мог признаться себе в том, что любит Валентину, пусть не так, как ту, другую, без которой не мыслил жизни до болезни ни дня, ни часа, но все равно любит, а потому теперь, когда смерть точила его изнутри, пожирая все внутренности и подбираясь к мозгу, он, как Валя полагала, раскаивался в своей жестокости и бесчеловечности…

Он умер в августе, а в сентябре, когда я вернулась домой, она зашла ко мне и сказала:

– Знаешь, я только сейчас жить по-настоящему начала. Вздохнула, что называется… Я тебе не рассказывала, а ведь он просил застрелить его, когда боли стали невыносимыми… Рядом была его дочь, конечно, ей тоже надоело сидеть ночами возле его постели, она устала, дома ее ждали муж, дети… И она, представляешь, глядя на меня, вдруг сказала, тихо так, но мне показалось, что громко, настолько все это было страшно… Она сказала: «Сделай так, как он просит, ты же видишь, как он мучается…» А ведь она его дочь. Я так и не поняла, хотела ли она, чтобы на мне было убийство, или же искренне жалела отца… Но я ответила ей резко, мол, если хочешь, стреляй сама, я покажу тебе, где лежит пистолет…

Валентина многое мне тогда рассказала. Но не плакала, как обычно, хотя и курила. Она пришла ко мне в красивом голубом платье и белой вязаной кофте, достала из кармана пачку легких дамских сигарет и предложила мне. Мне нравилось сидеть с ней на кухне, пить чай, говорить о том о сем и курить… Курили мы мало, а говорили много. Она часто рассказывала мне о своих встречах с гадалками, не знаю уж, почему, но ей очень хотелось знать, что ее ждет… Молодая гадалка будто бы нагадала ей смерть мужа и мужа ее родной сестры… Интересно, знала ли она, эта мошенница, что через несколько месяцев не станет и Валентины? Думаю, что нет. Я не верю в гадание и не люблю гадалок… В ту последнюю встречу Валя призналась мне, что собирается бросить курить, это означало, что всем ее мучениям пришел конец, что ей теперь не надо нервничать и жить в постоянном страхе перед мужем… Теперь, когда я почти уверена, что ее нет в живых, имею ли я право высказать свое мнение? Думаю, что да… Валентина жила своими страданиями, как живут многие женщины. Элемент мазохизма, скажете вы? Возможно. Но отними у нее эти страдания, этого ненавистного мужа, и жизнь ее станет пустой. Я не знаю, как это можно еще объяснить…

– Я мебель новую купила, – вдруг вспомнила она, и лицо ее просветлело. Вообще-то, она была простой женщиной, медсестрой на пенсии, и, несмотря на все свои слезы в отношении неудавшейся личной жизни, отлично знала, что, разведись она с мужем, на пенсию не проживет. Вернее, может, и проживет, но не так, как она привыкла жить. Да и соседи тоже так говорили, что Валя, мол, живет со своим из-за денег, завидовали ей, и никогда не поверю, чтобы посочувствовали.

И вот она исчезла. Первой тревогу забила ее сестра. На третий день приехала из Снегирей и сразу же вызвала милицию. Написала заявление о пропаже сестры. Я узнала об этом от дворничихи, сестру-то Валину я никогда не видела. И хотя участковый пытался ей объяснить, что рано она пишет заявление, что сестра ее еще найдется, но эта женщина, по-видимому, уже понимала, что с Валей случилось что-то ужасное… Это потом появятся какие-то детали, кто-то что-то скажет, вспомнит…

Надо было знать Валю, чтобы понять, что не могла она, такая аккуратная и чистоплотная женщина, покинуть квартиру, не убрав, к примеру, за собой постель… Да и постель вся разворочена, смята, а простыня сорвана… Словно кто вытащил ее из кровати… На столе – паспорт. Сейф – раскрыт и пуст. Все знали, что накануне она продавала машину мужа, ту самую, дорогую иномарку… Покупателя нашли быстро и легко. Сделка была составлена по всем правилам. Он описал хозяйку машины: высокая стройная женщина с густыми каштановыми волосами и большими карими глазами. Все совпало. Разве что женщина была не одна, а с мужчиной… Никто никогда не видел рядом с Валентиной мужчины. Только покойного мужа, разумеется. Кто этот человек? Кто?!

Соседка пропала. Неделя прошла, вторая… Я не могла спокойно проходить мимо ее двери, мне так и хотелось подойти, позвонить, поздороваться, пригласить к себе… Но я знала, что квартира пуста. И что куча наследников только и ждут момента, когда же будет найдено тело. Но тела не было. Но и живой она быть не могла. Не такой она человек, чтобы не сообщить о себе сестре и матери… Да, оказалось, что у нее жива мать.

Я не могла не вспомнить эту историю хотя бы потому, что спустя два месяца после описываемых событий я неожиданно встретила Валентину… Это было не в Москве и даже не в России.

2

Моя беременность казалась мне выдумкой врачей. Я по-прежнему оставалась стройной, живот был плоский, меня не тошнило. Но я была беременна, меня осматривало уже трое врачей. Я хотела удостовериться, что это действительно так.

Поначалу я не знала, радоваться мне или нет. Звонить ли мужчине, от которого я забеременела, как я полагала, в первое же свидание, или нет? Разве думала тогда, что он может быть женат? Да и какое это тогда имело значение, если мы просто вошли друг в друга, стали единым организмом, и нам было так хорошо вдвоем. А ведь у меня и до него были мужчины, и немало. Мне было с кем его сравнивать. Лишь на другое утро я узнала, что он женат, случайно. Хотя он и сказал мне, что уйдет от своей жены, что они давно уже не живут вместе, но так говорят абсолютно все мужчины, собираясь завести очередную интрижку. А мне интрижки надоели, я наелась этими приторными отношениями, я полюбила этого мужчину и хотела бы каждое утро просыпаться рядом с ним… Но это были мечты. И моя сестра так и сказал мне об этом. Моя сестра – человек радикальных решений. Она всегда говорила мне, что устала от моей неустроенности, от моей безалаберности, словно моя жизнь – это и ее жизнь, хотя на самом деле я живу совершенно обособленно, на другом конце Москвы, и с сестрой мы больше общаемся по телефону. Я даже не знаю, как зовут ее второго мужа, никогда с ним не виделась, и не потому, что не хотела видеть – просто как-то не сложилось встретиться… По-дурацки все получилось. Или, может, на подсознательном уровне мне не хотелось, чтобы у моей Оли был второй муж? Она с первым натерпелась, с пьяницей несчастным, еле-еле нашла в себе силы от него избавиться. Похудела, подурнела, сделала аборт, после которого, как она сказала, у нее не может быть больше детей… А я даже не нашла времени ее утешить, все некогда. У меня тяжелая и очень напряженная работа – я совмещаю должность финансового директора с генеральным директором предприятия-банкрота. Точнее, это я знаю, что совмещаю, генеральному директору так не кажется, он просто не ходит на работу, путешествует в свое удовольствие, уверенный, что я, его финансовый гений, вырулю и к его приезду на нашем счете будет кругленькая сумма. Он это ценит и время от времени премирует меня, но что такое эти мизерные премии по сравнению с теми суммами, которыми он располагает исключительно благодаря моим способностям, таланту и желанию в очередной раз приятно удивить его?! С другой стороны, большое место в наших с ним отношениях играет человеческий фактор: мы бесконечно доверяем друг другу и знаем, что это предприятие – не последнее и что у нас с ним есть светлое материальное будущее, в котором роли распределены так же несправедливо, как и вознаграждения… Словом, я люто ненавидела своего шефа, но прилагала максимум усилий, чтобы он этого не заметил. Я презирала его, но он об этом так никогда и не узнает… Я все пытаюсь вспомнить, с чего же началась эта история. С исчезновения Валентины или с моей внезапной беременности? А может, с того вечера, когда я впервые увидела Игоря?

Он пришел к нам в контору и сказал, что какой-то идиот «запер» его машину и он никак не может выехать. Этим идиотом была я. Втиснула свой потрепанный красный «Фольксваген» между двумя «мерсами», надеясь на то, что не застряну на работе, что уже через полчаса освобожусь и поеду домой. Но ошиблась. Хозяин одного из этих навороченных «мерсов» теперь стоял передо мной и в нетерпении крутил на пальце брелок с ключами.

– Это моя машина, – тихо сказала я и спокойно направилась к выходу. Разве могла я тогда знать, что через два с половиной месяца я буду лететь в самолете в Софию, увозя в своем чреве ребенка этого красивого молодого хама?

Но сначала был роман. Бурный, красивый, ярко-августовский, переходящий в перламутрово-сентябрьский… Мы встречались на квартире, которую он снял специально для наших встреч. Я забросила работу, срывалась с нее всякий раз, когда чувствовала свою безнаказанность. Стоило моему шефу завихриться куда-нибудь в Африку или Бразилию (он проматывал свои и мои денежки быстрее, чем мы могли их зарабатывать!), как я звонила Игорю, и мы уединялись в просторной, заваленной пустыми коробками из-под пиццы и пластиковыми бутылками из-под колы квартире. Мы постоянно спешили, все делали впопыхах, и ребенка нашего зачали точно так же, безалаберно, как сумасшедшие… Зато теперь я знаю, что такое страсть, любовь, наслаждение, боль, разлука, отчаяние, страх… Все знаю. Хочу к нему вернуться и не могу…

– Машка, ведь ты некрасивая, заикаешься, и ноги у тебя тонкие, почему же тебя мужики так любят?

Ольга все-таки приехала, застала меня в нашей родительской квартире, опухшую от слез и отекшую, как мне тогда казалось, от моей тщательно скрываемой ото всех беременности. Спросила сразу, где я так долго пропадала, почему в квартире такой бардак, а на лице моем – сплошная тоска. Я ответила ей, что полюбила мужчину, жила с ним почти два месяца, пока не поняла, что он никогда не расстанется со своей женой, что он, хотя и не любит ее, но жалеет, что у нее, по его вине, не будет детей, что она очень одинока…

– Она так одинока и несчастна, что он продолжает спать с ней, а тебе морочит голову, – заявила она, чуть ли не сжав кулаки, а потом добавила нежно так, ласково: – Бедняжка ты моя…

У Ольги моей светлые блестящие волосы, которые она упрямо заправляет за уши, но они, непослушные, снова падают на лицо, такое белое, с розовыми скулами… Она у нас красавица, моя сестричка Оля, и от нее всегда хорошо пахнет, какими-то фантастическими духами, которые она придумывает себе сама, смешивая ароматы, а еще у нее сиреневые глаза, я не знаю, где она покупает такие, удивительных оттенков, линзы…

Я лежала на диване, закутавшись в мамин красный кашемировый шарф (мама с отцом уже пять лет как жили в деревне, под Владимиром, и держали коз и уток, что ж, каждый ищет то, что он хочет), и скулила, Оля же в это время мыла полы и варила мне кашу. Она была моим добрый ангелом, моим вдохновителем… Но жизнь она в меня тогда не вдохнула. Больше того, глядя на меня, сама раскисла, расплакалась, и мы с ней, лежа в обнимку под маминым шарфом, скулили уже на два голоса – она вообще-то приехала ко мне, чтобы рассказать, что ее новый муж спит со своей секретаршей…

– Уехать, что ли? На море, – вздохнув, спросила я скорее даже не ее, а себя. И тут же, испугавшись разлуки с отцом моего ребенка, поспешно ответила, словно моим словам суждено было материализоваться: – Хотя нет, ку-куда мне…

– Если соберешься – скажи мне, я перееду сюда, поживу, посторожу квартиру… У меня вон у одной знакомой, пока она была в отъезде, поселился какой-то парень… Она приезжает, открывает дверь и видит незнакомого человека… Она так испугалась, что даже не вызвала милицию. Оказывается, эту квартиру сдала этому парню ее соседка, которой она оставила ключи, чтобы та поливала цветы… – Она еще что-то говорила, но я не слушала ее. Я видела себя на море, прозрачная вода, и моя рука пытается поймать разноцветных рыбок… Картинка из рекламного туристического проспекта «С нами – в Египет».

– Ты снова стала заикаться, – сказала Оля и прижалась ко мне теснее, обняла меня, поцеловала в висок. – Тебе нездоровится?

Я ответила, что никогда в жизни никого больше не полюблю, что ненавижу мужчин, плела еще что-то, пока не уснула. А когда проснулась, поняла, что никуда не поеду, что снова включу все свои телефоны и буду ждать его звонка. Что не могу без него, что нет смысла обманывать себя. Оле же я сказала, что не стоило ей выходить замуж второй раз, что прежде, чем выходить замуж, надо хорошенько узнать человека. Словом, несла всякую дежурную чепуху, целовала ее долго на пороге, втайне мечтая, чтобы она поскорее ушла и оставила меня одну, наедине со своими мыслями и чувствами: я ждала звонка…

– Знаешь, хотела тебе сказать, – вдруг вспомнила я. – Валентина пропала, помнишь, соседка с первого этажа?

– Валя? Это та самая, у которой мы с тобой постоянно занимали деньги?

– Да, – кивнула я головой. – Уже неделю, как нет. Говорят, ее убили. Она машину покойного мужа продала…

– А что, ее муж умер?

– Недавно, в августе, она еще заходила ко мне, рассказывала, как он умирал, ну, все подробности… мне так ее жалко было… Столько натерпелась. И вдруг пропала.

– А почему обязательно убили? Может, она влюбилась и уехала с кем-нибудь куда-нибудь?

– Да я тоже так подумала, но она не такая, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Когда женщина влюбляется, она ничего не соображает…

– Это ты по себе судишь?

– А ты разве не такая?

– Такая, – охотно согласилась я, потому как твердо знала, что до сих пор ничего не соображаю, что живу, как дышу, отдавшись своей страсти, и чувствовала при этом, особенно когда рядом была Оля, вину. – Но она не такая. Ее постель была разворочена, не убрана, понимаешь, на Валю это не похоже… Все вещи на месте. И паспорт на столе. А сейф вскрыт или просто открыт, я точно не знаю, и пустой…

– Слишком мало времени прошло, чтобы волноваться, – ответила Ольга. Она стояла передо мной уже в дверях такая нарядная, во всем ярко-синем, просто-таки искрящаяся чистотой, свежестью и была похожа на цветущую у меня на подоконнике фиалку. И следа не осталось от той Оли, что плакала у меня не так давно на плече и размазывала слезы по щекам мягким кашемировым шарфом. Как же быстро она умеет брать себя в руки. И я – в пижаме, растрепанная, со слипающимися от усталости, бессонницы и слез веками.

– Может, ты его мало любила? – Эти слова выскочили помимо моей воли. Я не знаю, кто их произнес вместо меня, но сказаны они были моим голосом.

– Я? Я мало его любила? С чего ты взяла, и что ты вообще можешь знать о наших отношениях? – Оля нахмурила свои аккуратно выщипанные брови и сразу же, как в детстве, надула губки.

– Оль, не обращай внимания на слабоумную, – посоветовала я, шлепнув себя по губам пальцами, словно раскаиваясь в сказанном. Ведь я так не думала, кто тянул меня за язык?

– Ладно, Машка, пока. – Она великодушно чмокнула меня в щеку в знак прощения и ушла. А я осталась – ждать звонка.

3

Я видела ее вчера вечером, когда возвращалась с моря домой. Домом для меня на время стала чудесная белая вилла с оранжевой черепичной крышей, миниатюрными колоннами и тремя мраморными широкими ступеньками, на каждой из которых, с двух сторон, стояли кадки с некогда, вероятно, пышными, но сейчас, в ноябре, словно подмороженными тропическими растениями. Внутренний дворик наподобие испанского патио, выложенный мраморной плиткой, своим видом напоминавшей срезы свежего розоватого сала, был усыпан бордовыми и алыми листьями винограда – холод словно воспламеняет их. В воздухе пахло дымом из печных труб: в Созополе, городке на самом юге Болгарии, куда занесло меня желание избавиться от заикания, а заодно и от комплексов, все местные жители топят свои дома дровами. И начиная с октября с утра и до позднего вечера то тут, то там визжат электропилы – это пришлые цыгане, черноглазые, неприветливые, заросшие густейшей шевелюрой и одетые в потрепанные джинсы и толстые свитера, пилят и укладывают аккуратными стопками дрова… Я поднималась к улице Вихрен, на самую высокую улицу нового города, и куталась в мамин кашемировый шарф, надетый поверх куртки, и ветер с моря, прохладный и влажный, трепал мои длинные волосы. По дороге я купила пакетик с виноградом и думала только о том, как приду сейчас в свою тихую и уютную комнату, разожгу камин, сяду в кресло… Нет, сначала помою виноград и съем немного, а потом уже буду возиться с камином… Словом, я шла и думала о таких вот простых и милых вещах, как вдруг увидела Валентину. Она, не в пример мне, была одета легко, совсем как тогда, когда я видела ее последний раз: в голубом платье и вязаной белой кофте. Она шла мне навстречу по противоположной стороне улицы и улыбалась. Я чуть не сошла с ума! Даже остановилась, чтобы получше рассмотреть ее. Но она прошла мимо, не взглянув в мою сторону. Я медленно повернула голову, чтобы посмотреть ей вслед, а если решусь, то и окликнуть ее, но она уже исчезла. Возможно, завернула за угол узкой улочки Мусала или спустилась к старому городу. Показалось, подумала я и двинулась снова в гору, к себе на Вихрен. Но не успела я пройти и двух шагов, как опять увидела ее – она снова шла мне навстречу, на ней были все то же голубое платье и белая вязаная кофта, только теперь она шла не по левой стороне улицы, а по правой – то есть она должна была пройти всего в сантиметре от меня, если не сквозь меня… У меня волосы на голове зашевелились! Она шла словно слепая, нет, она не вытянула вперед руки, как ходят слепые, у которых отняли палку, нет, но я чувствовала, что она идет и ничего не видит вокруг себя. Тем более меня, человека из другой жизни. Что она делает в Созополе? Как она здесь оказалась? Неужели существуют такие вот дичайшие совпадения? Я понимаю еще, если бы встретила Валю в этом чудесном городе при других обстоятельствах, то есть если бы я не знала эту жуткую историю ее исчезновения. Но ведь все говорили о том, что ее нет в живых. Все сюжеты о потере памяти всегда казались мне надуманными, я не могла представить себе, что у Валентины амнезия и ее, как овцу на заклание, привезли в другой город, в другую страну, в другую жизнь.

Валентина никогда бы не двинулась с места – была слишком инертной, привязанной к одному месту, к городу, стране. Да и зачем ей было куда-то уезжать, прятаться от близких ей людей, я имею в виду мать и сестру, когда после смерти мужа она осталась богатой вдовой, способной изменить свою жизнь к лучшему и без таких вот радикальных марш-бросков. Но факт оставался фактом – я видела ее, я не могла ошибиться. Но как в таком случае объяснить то, что я встретила ее дважды за пять минут? Две Валентины прошли мне навстречу? Первая – по другой стороне улицы, вторая – чуть ли не задела меня… Она шла так близко, словно специально для того, чтобы я могла получше разглядеть ее, вот, мол, смотри, это я, но только не вздумай коснуться меня, твоя рука увязнет в этом сгустке морского воздуха и твоих болезненных фантазий… Я вспотела, пока поднялась на свою улицу и добрела наконец до дома. Хозяева, которых я почти не видела (они работали в Бургасе, уезжали рано утром, а приезжали поздно вечером), сдавая мне комнату, показали мне, как растапливать камин, включать котел в ванной комнате, пользоваться стиральной машиной, словом, иногда я чувствовала себя просто хозяйкой этого небольшого, но очень уютного и красивого дома. И если первые несколько дней я, возвращаясь с прогулки, испытывала в этом доме какое-то беспокойство и вздрагивала от каждого звука, то потом это чувство необъяснимого страха прошло, уступив место благостному покою. Вот и тогда я, открыв застекленную дверь, вошла в дом и заперлась, словно пряталась от призрака Валентины, как прежде от своих страхов. Я взмокла, мой свитер оказался слишком теплым для такой погоды, да и для встречи с призраками, к тому же на мне была еще куртка и мамин шарф… Словом, я сняла с себя все и встала под теплый душ. Ощущение чистоты в этом городе никогда не покидало меня. Здесь всегда чисто, даже в дождь, и когда я в своих удобных ботинках входила в переднюю с мокрой улицы, следы от подошв были едва заметными, и достаточно лишь потоптаться на шерстяном коврике возле двери, чтобы подошвы снова стали сухими…

Я приняла решение уехать из Москвы, когда поняла, что Игорь никогда не бросит свою жену, не разведется с ней, а потому мне не оставалось ничего другого, как найти в себе силы забыть его. Я постоянно внушала себе, что ребенок, которого я ношу под сердцем, – уже большое счастье, ведь он был зачат от любимого человека. Но чем чаще я себе это внушала, тем больнее становилось при мысли, что этот самый любимый человек никогда о нем не узнает. Обычная история, каких тысячи… Нет, миллионы. Сначала я хотела написать ему письмо, вернее, я даже написала, мол, прощай, Игорь, я очень люблю тебя, но не хочу делить тебя с другой женщиной, живи себе спокойно… Но что такое слова, написанные на бумаге, по сравнению с той душераздирающей болью, которую я испытывала, покидая Москву и никому даже и словом не обмолвившись о Болгарии? Мне посоветовала съездить сюда одна моя приятельница. Она отдыхала летом в Созополе и рассказала мне об одной женщине по имени Адрияна, которая лечит много болезней, в том числе и заикание. Не могу сказать, что я решила все в один день, нет, на все, вплоть до покупки визы, ушла целая неделя. Я не хотела жить в большом отеле, где останавливались в основном англичане, немцы, скандинавы и французы – веселые ленивые бездельники, облюбовавшие этот маленький курортный город для тихого и дорогого отдыха, а потому, когда мне предложили пожить в частном доме, я без колебания согласилась. Когда меня спросили о том, где я буду питаться, и здесь я решила оставаться до конца самостоятельной – в Созополе, как мне сказали в турбюро, на каждом шагу маленькие уютные рестораны… Это было как сон, как наваждение, и даже, уже находясь в самолете и листая рекламный проспект сибирской авиакомпании, я не до конца понимала, что со мной происходит и как так получилось, что я уехала из Москвы, даже не попрощавшись с Игорем. Но мне нельзя было думать об этом, чтобы не видеть перед собой его темно-синих глаз, его губ… Игорь был очень красивым мужчиной, с гладким и сильным телом, нежной кожей и мягким, бархатистым голосом, удивительно спокойный, рассудительный, ласковый и добрый. Мне было с ним так хорошо, что я понимала – долго продолжаться это не может, что так не бывает… Меня никогда не интересовала его работа, я ничего не знала о его семье, за исключением того, что он был женат и не любил свою жену. Но, несмотря на это, он никогда не отзывался о жене дурно, и в глубине души я его за это уважала. Мы встречались с ним почти каждый день и вели себя – я уже говорила это – как ненормальные, словно долгое время жили неправильно, нехорошо и, лишь встретив друг друга, поняли всю бессмысленность прежнего существования. Я не могла себе представить Игоря раздраженного, злого, говорящего мне что-то обидное, злое, он был самым настоящим ангелом, тихим, умным и бесконечно добрым, настолько добрым, что никак не мог решиться заявить своей жене о том, что он любит меня… Во всяком случае, именно так я объясняла себе его медленное осознание того, что так долго продолжаться не может, что мы любим друг друга, что мы должны жить вместе и он должен сделать выбор. Представляла ли я себя на месте его жены? Да, безусловно. Я представляла, как он, решив бросить меня и уйти к другой женщине, долго не может сказать мне об этом, мучается при мысли, что доставит мне боль. Но разве измена лучше? И вот так мы оба разрывались между желанием быть вместе и желанием оставаться людьми по отношению к той, кто не заслуживает предательства… Но разве мы были в силах что-то изменить и заставить себя не любить друг друга? Это был замкнутый круг, тяжелое время и одновременно ослепительное по тому количеству светлого счастья, которое мы испытывали при встречах…

Я была словно бездомная собака, которую он подобрал на улице и сделал своей. Он был моим хозяином, и большего счастья я себе не представляла. Почему собака, почему бездомная? Не знаю, но я представляла себя без него никому не нужной, брошенной, бездомной и глубоко несчастной. Быть может, поэтому я так часто подставляла ему свою голову под ладонь, чтобы он мог гладить меня, и я трепетала под его рукой, испытывала ни с чем не сравнимое блаженство, думая при этом, как же мало мне надо… как же много мне надо…

Иногда после часов любви, когда мы крепко спали обнявшись, а потом внезапно пробуждались от сознания того, что за окном существует другая жизнь, где нам нельзя показываться вместе, где живет и бродит, что-то подозревая, а потому чувствуя себя одинокой, его жена, имени которой я так никогда и не узнаю… грусть – одна на двоих – наполняла нас, и мы еще крепче прижимались друг к другу. Как же нам становилось невыносимо при мысли, что вот сейчас мы оденемся и расстанемся, и каждый вернется в свой мир. Думаю, если бы Игорь знал, что я беременна, у него бы сердце разрывалось, и он, наверное, принял бы решение расстаться с женой. Но я не могла с ним поступить так. Не имела права спекулировать нашим еще не родившимся малышом – уж слишком банальной становилась ситуация… Я очень хотела, чтобы он любил меня саму без моего маленького и нежного козыря, я хотела, чтобы все было честно. Разве я понимала тогда, что лгу ему с той самой минуты, как врач поставила мне диагноз: ты станешь матерью, Машка… Я лгала, лгала, и нет мне теперь прощения… Мы оба боялись сделать больно его жене, а сделали больно друг другу. Мы ранили друг друга смертельно…

4

Розовое мыло выскользнуло из рук и розовой голой мышью юркнуло за мраморный столик, растворилось в облаках пара… Вода была приятно обжигающая, я долго стояла, греясь, пока не поняла, что котел не бездонный, что в нем всего восемьдесят литров и что мне пора возвращаться в комнату, тем более что поленья в камине уже пылали вовсю, я это знала по своему опыту: возвращаясь после душа в комнату, я чувствовала, как она хорошо протоплена, а на толстом вязаном покрывале играют оранжевые блики огня…

Я жила совершенно одна, мне не с кем было даже поговорить, и я стала разговаривать с монстерой, с дивной, разросшейся разлапистой и добродушной монстерой, живущей в углу моей просторной комнаты в кадке. Я разговаривала с ней по поводу и без повода. Просто так. Объяснила ей, что буду ухаживать за ней в течение этого месяца, что со мной ей будет хорошо, что ее не вынесут на улицу, в холод, что стану поливать ее… В хозяйском садике мерзло гранатовое деревце. Но это мне только казалось, что оно мерзнет, когда я глядела на него из окна своей комнаты… на ветвях его покачивались от ветра крепенькие круглые плоды. Некоторые из них даже лопнули от спелости, показывая свои темно-красные, зернистые, поблескивающие внутренности. Хозяйка угостила меня двумя гранатами, и до чего же они были сладкие и сочные…

Оле я тоже не сказала, куда поехала. Мне надоела ее опека. Она хороший, конечно, человек, но иногда хочется побыть одной, вот как сейчас. Вообще-то она младше меня на целых пять лет, но всегда, сколько я помню, она пытается играть роль старшей сестры. Пусть, меня это не раздражает. Старшая сестра – это ответственность. Я понимаю, что на ее, прямо скажем, не совсем благополучном жизненном фоне моя жизнь кажется Оле и вовсе пропащей, и, быть может, именно мои беды и несчастья и питают ее, такое случается между близкими людьми, но и на это я стараюсь не обращать внимания, потому что моя пропащая жизнь всегда кажется мне куда полнокровнее и счастливее, чем ее. Она, встречая мужчину, всегда спешит выйти за него замуж и считает это поступком нравственным, я же, не в пример ей, с замужеством не спешу, мне важно лишь полное обладание мужчиной без каких-либо документальных подтверждений, регистрирующих мою любовь, мою страсть… С Игорем полного обладания не получалось – я ни на минуту не забывала, что он женат, и это сильно отравляло наши отношения.

Игорь… Я не представляла себе возвращения в Москву без встречи с ним, без его звонков; быть может, поэтому я и приехала сюда – накопить силы, чтобы разорвать эти отношения раз и навсегда?

Психологи утверждают, что надо уметь заставлять себя не думать о ком-то. Легко сказать. Девочка, встань в угол и не думай о белом бычке. И девочка думает только о белом бычке. Как все просто и нелепо.

Я думала, что кисти винограда мне будет достаточно, чтобы утолить голод. Я снова ошиблась, я стала ошибаться постоянно. Ребенок, который жил и развивался во мне, свежий морской прохладный воздух были, наверно, виной моего возросшего аппетита. Я съела две кисти, но так и не наелась. Пришлось доставать из холодильника сладкого лефера – толстенькую жирную рыбку, из-за которой в Созопол любители жареной рыбы приезжали именно в мертвый осенний сезон, ведь и рыбка-то была сезонной. Уже на второй день пребывания в этом городе я знала, что свежую рыбу можно купить прямо на пристани у рыбаков, поэтому в холодильнике у меня всегда был ее запас. В глубокой хозяйской сковороде я зажарила и съела в полном одиночестве двух леферов, сильно жалея, что приехала сюда одна и что не с кем не только поговорить, но и просто посидеть за столом, поужинать… Хотела позвонить Ольге, сказать, где я, но передумала – мне внезапно пришла в голову совершенно другая мысль. А что, если позвонить дворничихе, Зинаиде Петровне, и спросить ее, нет ли каких новостей о пропавшей Валентине. Дворничиха, женщина на редкость болтливая, обрадуется, что нашелся человек, которому она выдаст на-гора все последние дворовые новости. И я позвонила. Вымыла посуду, устроилась среди подушек на кровати перед камином, укрылась пледом и позвонила. Должна же я была удостовериться, что Валентина мне почудилась, что ее образ возник из каких-то случайных вечерних бликов, наложившихся на мое воспаленное воображение и обрывки последних глубоких впечатлений.

Услышать совсем близко громкий голос дворничихи – это еще одно впечатление, нонсенс. Худенькая вертлявая женщина, сующая свой острый нос во все чужие дела и представляющая собой яркий образчик классической сплетницы, на самом деле обрадовалась, услышав меня, и даже забыла спросить, откуда я звоню, хотя эта информация послужила бы ей источником новых сплетен.

– Валентина? Так ты еще ничего не знаешь, Машенька? Нашли ее, вернее, тело нашли, – рапортовала она мне бодрым голосом. – Где-то за городом, в посадках нашли… Ее застрелили. Мы уже и похоронили ее. Сестра приезжала, поминки устраивала. Так что убили нашу Валентину… А я думала, ты знаешь…

Я выключила телефон. Какое-то время смотрела на огонь, стараясь ни о чем не думать. Но мысли все равно лезли в голову, переплетались, мешали сосредоточиться, пугали, наконец. Кто же тогда гуляет в голубом платье по Созополу? Женщина, удивительно похожая на нее? Ну и ладно. Не стану больше об этом думать. Созопольское кабельное телевидение демонстрировало единственный российский канал – и это оказалось для меня настоящей отдушиной. Фильмы, новости, знакомые голоса дикторов… Я немного успокоилась, а потом и вовсе нашла объяснение своему видению. И как же я не вспомнила об этом раньше? Еще в первый день пребывания в Болгарии меня удивило огромное количество некрологов, развешанных повсюду: на столбах, стенах, дверях магазинов… На меня, российскую туристку, шагающую с дорожной сумкой на плече и глазеющую по сторонам в поисках нужной улицы (я искала дом Адрияны, ее адрес подсказали мне в турбюро, оказывается, она была довольно-таки известной личностью и лечила многих русских), со всех сторон смотрели покойники. В основном это были черно-белые фотографии умерших, цветные попадались редко. Ничего не понимая, я сначала подумала, что все они умерли недавно. Оказалось, что родные и близкие покойников вспоминают их даже спустя много лет.

Я без труда нашла дом, точнее, белую роскошную трехэтажную виллу, где жила «лекарка» баба Адрияна, отворила калитку, прошла по аккуратной дорожке, посыпанной гравием, даже поднялась на крыльцо и только тогда увидела прямо перед собой наклеенный на застекленную дверь листок – некролог. Оказывается, баба Адрияна умерла месяц тому назад… Жутковато, ничего не скажешь. Удивительно, что местные жители этого курортного городка не понимают, что этими некрологами они только отпугивают живых и здоровых, меньше всего думающих в этом чудесном городке о смерти туристов. Видимо, эти черно-белые листочки-поминовения сыграли со мной злую шутку и вызвали вечерние галлюцинации. Другого объяснения здесь и быть не могло.

Так, успокаивая себя, я, сытая, под теплым пледом, стала засыпать…

Должно быть, я уснула, потому что проснулась от стука в дверь. Мне никто не должен был стучать. Я ни с кем еще не успела познакомиться. И никого, в сущности, не хотела видеть. Может, это хозяева? Как же их зовут-то? Ее, кажется, Стефана, а его – Веселин… Да, все правильно. Меня почему-то колотило, словно я забралась в этот дом без спроса и не заплатила… Почему я так нервничала? Но кто, кто же так настойчиво стучит?

Я набросила на себя мамин шарф, вышла из комнаты в прихожую, включила свет, подошла к двери и спросила, кто там. Оказалось, Стефана. Высокая худенькая женщина с платиновыми волосами, стриженными под каре, в сером свитере и черных брюках. Милое приветливое лицо, отсутствие косметики, улыбка, показывающая крупные желтоватые зубы – в Болгарии курят практически все женщины. С приятным акцентом она объяснила мне, что пора рассчитаться. Я смотрела на нее во все глаза и не могла понять, снится мне это или же у Стефаны склероз. Я же отдала ей деньги за две недели вперед, и немало. Здесь самые скромные комнаты стоят двадцать евро в сутки. Двести восемьдесят евро я ей отдала в первый же день. Как все это, однако, неприятно…

Стефана вошла улыбаясь и протянула мне деньги:

– Вот, возьмите, здесь ровно двести восемьдесят евро, за две недели… Как и договаривались… Вы так на меня смотрите… – Она пожала плечами. – Разве не двадцать евро в сутки?

– Но это я вам должна эти деньги, – пробормотала я, чувствуя, как мне становится жарко. Она что, с ума сошла?

– Вот, возьмите. Потом я вам еще принесу. Извините за беспокойство…

Решив, что мне все это снится, я взяла деньги, попрощалась со своей сумасшедшей хозяйкой (она сказала мне, все так же продолжая улыбаться: «Лека ношт», что означает «Спокойной ночи»), тщательно заперлась и легла в постель. Свернулась калачиком и еще какое-то время смотрела на деньги, лежащие на столике слева от камина рядом с тарелкой с яблоками. Я ждала, что это видение исчезнет, как исчезали призраки Валентины. Но деньги продолжали лежать на месте… Ладно, решила я, утром их не будет, это уж точно. Это же сон…

5

Об этом она не могла говорить ни с кем, даже со своей сестрой Машкой. Все слова о Дантовом аде не шли ни в какое сравнение с тем настоящим, по ее мнению, адом, который ей пришлось пройти там, в этой клинике… Морские узлы, растущие в самых таинственных и волшебных по своему предназначению нежных закоулках женского тела, по предписанию врачей подлежали удалению. Решительным движением хирурга женское тело лишалось единственного чудотворного цветка, внутри которого могла бы зародиться новая жизнь. Вопрос о материнстве уже не стоял: главное было – спасти жизнь. Но самым обидным был тот факт, что под нож ложились не только рожавшие, испытавшие сладость материнства женщины, но и молодые нерожавшие девушки.

Ольгу, потерявшую ребенка, положили в послеоперационную палату. Пять молодых женщин ждали перевязки и лежали на жестких кроватях неподвижно, с задранными рубашками, и все пять были с грубыми жуткими, почти черными от зеленки швами…

Ольга провела в этой палате пять дней и за это время успела подружиться лишь с одной женщиной. Ее звали Надей, и она была единственной из всех, кого никто не навещал. Оля кормила ее, слабую, с незаживающим швом, жареной курицей и шоколадом, утешала ее как могла и в дальнейшем обещала посильную помощь. Хотя и предполагала, что стоит им только покинуть стены этого мрачного заведения, как они сделают все возможное, чтобы больше никогда не видеть друг друга, чтобы ничто не напоминало о той клинике, чтобы все забыть… Ольга забыла Надю, едва лишь вышла из больницы и вернулась к нормальной жизни. И вспомнила о ней спустя два года, когда встретила случайно в Охотном Ряду. Они увидели друг друга и нашли в себе силы не отвернуться и даже подойти к витрине с выставленными в ней украшениями из коралла.

– Привет, – сказали они почти одновременно и вдруг потянулись друг к другу и обнялись как старые знакомые. Нет, как подруги.

Надя, которая еще два года тому назад жила в коммунальной квартире и еле сводила концы с концами, сейчас стояла перед Ольгой в роскошной шубе, в ушах сверкали брильянты, словом, все выдавало в ней благополучную молодую даму, здоровую и цветущую.

– Хорошо выглядишь, – сорвалось у Оли, и Надя поняла, что соседка по палате завидует ей, восхищается ею и сгорает от любопытства. Сколько раз уже ей приходилось встречать этот немой, полный восхищения и зависти взгляд прежних своих знакомых, всех тех, с кем она не желает встречаться уже хотя бы по той причине, что они явились свидетелями ее унижений, страданий и нищеты.

– Так все говорят, – улыбнулась она Оле вполне искренне, еще не понимая, откуда это желание поговорить, поворковать с этой дурочкой, с этой Олей, которая была так добра к ней в больнице, что делилась вкусной курочкой, а иногда и запретными в тех мертвенно-лиловых стенах бисквитами со взбитыми сливками. – Если хочешь, давай где-нибудь посидим.

Из своего опыта она знала, что такое предложение может принять не всякий, отсутствие денег ограничивает возможности, а потому безжалостно добавила:

– Ты не беспокойся, я угощаю.

Сказала и тотчас пожалела о том тоне, которым это было сказано. Оля не заслужила его, она хорошая девочка и ни в чем не виновата. Пожалуй, Наде самой хочется излить душу этой хорошенькой блондиночке Оле, рассказать о том, что с ней произошло за то время, что они не виделись. Рассказать или оправдаться? В последнее время Наде пришлось встретиться с большим количеством людей, она так много говорила с ними. Прямо-таки анатомировала души прежде, чем объяснить, что от них требуется, взяв с них слово молчать. Но даже если они и откроют рот и начнут говорить, все равно ничего определенного никто из них сказать не сможет…

– Я бы с удовольствием… – неуверенно произнесла Оля, краснея от стыда за свою внезапную робость перед этой ставшей ей совершенно чужой дамой. – Я спешу…

– Знаешь, а ведь тот парень, от которого я забрюхатела и из-за которого угодила в больницу, – умер. Попал под машину, представляешь?

Но Оля не помнила, о ком она говорила. У Нади, как и у остальных, была опухоль матки. Но рассказ о погибшем парне обещал быть интересным, и она согласилась пойти с Надей в ресторан. Недалеко от Красной площади они зашли в миниатюрное заведение, как шкатулка, с пышными, обитыми изумрудным бархатом диванчиками. В полумраке горели свечи; им принесли икру, суп, рыбу, и все в тонкой посуде, мерцающей позолотой другой, неизвестной Оле богатой жизни.

– Я знала, что ты не позвонишь мне. – Надя без шубы оказалась в черно-красном платье, красивая, спокойная, умиротворенная и готовая, как вдруг почувствовала Оля, рассказать ей о том, где зарыт клад. – Как знала и то, что сама не позвоню тебе. Слишком уж сильно пахло гноем и кровью в тех стенах… До сих пор меня преследует этот запах. Помнишь, как долго у меня не затягивался шов? Как приходил Сергей Александрович и дергал эти черные, жесткие, как проволока, нитки? Ненавижу его, гада, хотя и понимаю, что он просто делал свою работу.

Оля закрыла глаза и вспомнила: вся палата думала, что шов у Нади уже зажил, но пришел хирург, тот самый, что оперировал ее, склонился над ее бледным впалым животом с красно-зеленой бороздой шва и надавил пальцами рядом… Шов раскрылся, и из-под тонкой кожи хлынул желто-розовый гной…

– Извини, мы же за столом… – угадала ход ее мыслей Надя. – Больше не буду. А у тебя как дела? Подожди, я забыла водочки заказать…

Они напились. В ресторане в этот дневной час, помимо них, никого не было, а потому можно было спокойно поговорить за жизнь, обсудить всех и вся. Ольга рассказала о себе, Надя же, в свою очередь, убила, шокировала ее своими откровениями.

– Ты погоди, вот завтра протрезвеешь и сама решишь, надо тебе это или нет… Но за пустяковую работу я плачу хорошие деньги. Кроме того, мы же с тобой подруги…

Что было потом, Оля не помнила, она проснулась в чужой квартире. Надя, появившись перед ней в шелковой пижаме, пригласила ее завтракать. Выкупленная Надей коммунальная квартира словно дворец: повсюду колонны, статуи, зеркала; окна – от пола до потолка – просвечивают сквозь сборчатые занавеси.

Уютная кухня, лампа над круглым столом, тепло, чисто, пахнет кофе и поджаренным хлебом. А за окном слякоть, холод, безысходность…

– Я согласна, – сказала Оля уже после первого глотка. Я тоже хочу так жить, и если не приму ее предложения, так и буду прозябать… Что у меня в жизни осталось? А так хотя бы деньги будут…

– Ты хорошо подумала? – Надя внимательно посмотрела в ее глаза. – Ты понимаешь, чем тебе придется заниматься?

– Понимаю. Как понимаю и то, что все в этой жизни предопределено и мы должны были встретиться с тобой в Охотном Ряду…

– Я рада, что мы будем работать вместе… А что касается твоей сестры – она никогда ничего не узнает… Хочешь еще кофе?

6

Игорь Чаплин проснулся среди ночи и сел на постели, пытаясь вспомнить, где он. На то, что он не дома, указывало слишком многое, чтобы он мог в чем-то сомневаться. И первое – это запах. Это был запах не его дома. Пудра, бананы – вот чем пахло рядом с ним. Он в густой темноте протянул руку и нащупал чью-то голову, шелковистые волосы, нежный лоб… Кто эта женщина? Спросить: «Кто ты, девочка?» – он не мог, воспитание не позволяло, оставалось только покинуть постель, наспех одеться и уйти из этого нетрезвого бананового фрагмента его мужской жизни и отправиться вновь на поиски Машеньки. Его странствия по чужим постелям близились к концу. Его уже тошнило от легких побед, призывно торчащих грудей и изысканно накрытых столов. Его, неисправимого холостяка, всю его сознательную жизнь пытались женить, закабалить, заарканить, приручить. И всем без исключения он лгал, что женат, причем перед своей женой он хронически виноват за то-то и то-то, и пусть ему бог простит эту его ложь. Но самой большой ошибкой была его ложь Маше. Быть может, она откуда-то узнала, что он свободен, что живет один в огромной квартире, не обремененный ни женой, ни детьми, ни даже домашними животными. Его квартира для свиданий еще хранила Машин запах, схожий с ароматом горьковато-дымной листвы и грибной острой пиццы, которую они заказывали в расположенной всего в двух шагах от дома пиццерии. Он не позволял Маше опускаться до роли домработницы, шлепал по рукам, когда она собиралась прибраться, хлопал по заду, когда она хотела подмести или пропылесосить, хватал ее за хвост, за блестящий каштановый хвост, стянутый красной резинкой с красным же маком посередине, когда она намеревалась застелить постель. Не желал он смотреть, как она превращается в подобие приторной покладистой женушки. Машка была не такая. Она любила его так, как не любил никто, и все в ней внутри обрывалось, в ее желтых кошачьих глазах, когда он говорил ей про несуществующую жену. И он, глядя ей в эти самые сверкающие глаза, испытывал чувство вины, которое, как он знал, уже скоро распустится павлиньим хвостом восторга, когда он скажет, что никакой жены нет, что он убил ее так же, как и родил. Конечно, первая реакция ее будет бурной, как и сама Машка, она набросится на него с кулаками, но, когда он признается ей, что всю жизнь ждал ее, что хочет от нее детей, она станет мягкой, бархатистой, сочной, как сентябрьский персик, и он съест ее…

Не вышло, не получилось, реакция оказалась преждевременной – кто-то ушлый шепнул ей в ее розовое ушко о том, что он никогда не был женат, что он солгал ей, и она приняла решение не связываться с лжецом, она одним махом перерезала все кровотоки, которые так крепко держали их вместе и на время их пылких встреч превращали в единый организм. Он где-то слышал (ха-ха), в каком-то шоу или вычитал из популярных глянцевых журналов, что с любовью не шутят, что маленькая ложь порождает большое недоверие (ха-ха-ха!)… Он знал это с самого рождения, с пахнувшего подгорелой манной кашей детства, о любви, о сильном чувстве, сделавшем его красавицу мать черной богомолкой после смерти мужа, его отца… Она умерла с тоски. Вот и он после ухода Маши чувствовал себя потерянным, находящимся в бессознательном состоянии, иначе как объяснить то количество женщин, с которыми он проводил долгие вечера и ночи, изводя и себя, и этих кошек, ласковых и царапающихся своими длинными лакированными когтями (вот тебе, милый, моя роспись на твоей нежной коже, иди теперь, объясняйся с женой! А если бы он действительно был женат?!) и не понимая, что с ним происходит. Словно демонстрировал ей, невидимой Машеньке, свою мужскую состоятельность и тех женщин, которые готовы разорвать его на части, вот, Машка, смотри, я им всем нужен, а тебе нет, куда ты, черт тебя подери, делась? Она не отвечала на телефонные звонки, не было ее и дома. Сестра Оля лишь пожимала плечами, и ее глумливый взгляд раздражал его неимоверно, так и хотелось дать ей затрещину. Один раз он припер ее к стене в буквальном смысле слова, чуть не задушил, мол, где Машка, но она только улыбалась своими бледными губами: уехала Маша, отдохнуть решила от тебя, от твоей жирной лжи – читал он в ее немом взгляде. Правда, Оля могла не знать об их отношениях, Машка, как он полагал, ничего ей не рассказывала. Или рассказала? Но что? Пожаловалась на то, что он не может решиться бросить жену, что пользуется ею, Машей, как красивой и удобной вещью? Вообще-то да, Машка могла в порыве отчаяния пожаловаться старшей сестре. Или младшей? Какая, в сущности, разница, главное, Маша исчезла, уехала. И раз Ольга была такая спокойная и не волновалась, значит, Машка спряталась в надежном месте. Укрылась от холодных ливней и ранних осенних снегопадов в какой-нибудь теплой стране, забилась в какой-нибудь отель, где ела теперь жаренные в масле мидии и банальные пирожные со взбитыми сливками. Дурочка. Не могла подождать еще немного.

…Женщина застонала и забросила свою тонкую, почти невесомую руку ему за голову, хлестнув его по уху. Он тотчас вскочил и, голый, принялся искать в темноте комнаты свою одежду. Запрыгал упруго на одной ноге по толстому ковру, надевая брюки. Ба, да он был при полном параде: темный костюм, светлая рубашка, вот дурак-то, и чего ради вырядился? И портфель свой кожаный, рыжий, набитый бумагами, разыскал, прижал к груди, где колотилось сердце: а вдруг его ограбили? Пить украдкой горячий кофе в чужой кухне не хотелось, поскорее бы домой, в свой скит, в свою Оптину Пустынь, забиться в нору и прийти в себя. Но как прийти в себя, когда Маши нет? Где отыскать ее, чтобы выпросить прощения, чтобы зацеловать ее, дурочку, до ссадин на подбородке, до бесчувствия? Деловой Чаплин, ценящий тот факт, что Маша и ведать не ведала о его состоянии (обеспеченности, богатстве, называй, как хочешь), и тот скулил, тосковал по Машке, что уж говорить о Чаплине-романтике, по уши влюбленном в эту райскую птицу Марию. Шляется сейчас где-то по восточному базару, в бирюзовых льняных шортах и оранжевой майке, похрустывая, играя ракушечными простенькими бусами, и, поднимая сандалиями рыжую горячую пыль, разглядывает цветные холмики пряностей… Или, и об этом ему было особенно больно думать, меряет своими стройными белыми (загар еще не успел пристать к ней) ножками периметр голубого, с мраморной кромкой, бассейна, сводя с ума голых загорелых и блестящих, словно смазанных маслом, бездельников, развалившихся в полосатых полотняных шезлонгах и мысленно раздевающих его девочку. Хотя бы позвонила, накричала, что, мол, устала ждать, сколько можно жить с воображаемой ведьмой-женой, я все знаю, у тебя никого нет, ты мне просто бессовестно врал, смеялся надо мной… Она и звонить не стала, не предупредила, уехала, бросила его в сырой и холодный колодец, кишащий голодными остервенелыми бабами… Как крокодилы.

– Как крокодилы, – он сказал это уже вслух в подъезде, скатываясь по лестнице, как пьяный, не касаясь липких грязных перил…

Дома, погрузившись в горячую воду, он разглядывал зеркальный потолок своей ванной комнаты и думал о том, что следует предпринять что-то радикальное, чтобы найти Машу. Встретиться с Ольгой и выпотрошить ее, как норвежскую сельдь, выпытать каленым железом, куда упорхнула ее обиженная сестричка. Пошловатая идея дать ей денег ушла так же неожиданно, как и пришла. Они в сговоре, эти сестры, и Маша наверняка рассказала ей о том, каким негодяем оказался человек, которого она так любит… Или любила? Может, этот глагол следует теперь употреблять в прошедшем времени? Он вынырнул из воды, закашлялся, словно подавился этим невозможным предположением. И снова перед ним возникла Маша, полуодетая, с перепачканными томатной пастой губами («Ты обманул меня – эта пицца оказалась с рыбой!»), смеющаяся, счастливая… Единственная из женщин, которую он воспринимал не просто как любовницу – она была для него близким человеком, настолько близким, что ему ни разу не приходила в голову мысль, что они могут расстаться, что он хотя бы день не будет видеть ее. Она была его возлюбленной, его ласковой девочкой, частью его самого, как ни банально это звучало.

На запотевших узорчатых плитках кафеля он написал мокрым пальцем: «Маша, я тебя люблю!!!» Вот так. И три восклицательных знака.

7

Я познакомилась с англичанином лет сорока пяти. Худой, загорелый, словно он где-то поджарился на жарком солнце, высокий, светловолосый, с голубыми глазами и прекрасными зубами. Он довольно сносно говорил по-русски, объяснил, что несколько месяцев прожил в России, занимался какими-то научными экспериментами, я так и не поняла, чем именно, а ему, как мне думается, просто доставляло удовольствие путать меня, интриговать и вообще ставить в неловкое положение. Познакомилась я с ним в старом городе…

С тех пор, как я увидела Валентину, прошло два дня. Два спокойных дня, если не считать стопку евро, которые ни с того ни с сего подарила мне моя, как я теперь понимаю, слабоумная хозяйка. Эти деньги не давали мне покоя, и я решила к ним не притрагиваться до тех пор, пока мозги Стефаны не встанут на место и она не пожелает забрать их обратно. Утром я завтракала гренками, которые сама готовила себе, чудесным ежевичный конфитюром и кофе с молоком, потом отправлялась на прогулку, кружила по узким, заставленным машинами улицам, заглядывала в магазины и пыталась научиться хотя бы элементарным болгарским фразам или словам. Слушая щебет местных теток (стрижка «каре», джинсы и свитер, прокуренный голос), я постоянно ловила себя на том, что этот язык довольно похож на русский. Судя по тому, чем отоваривались домохозяйки, я поняла, что местные жители питаются брынзой (в каждом продуктовом магазине возле весов обязательно стоял алюминиевый поднос с крупно нарезанной влажной, белоснежной, похожей на затвердевший творог, брынзой), фасолью, макаронами с «лютеницей» – томатный соус с особыми специями, и «наденицей» – толстыми душистыми подкопченными сардельками. И еще, конечно, овощами. Оказавшаяся в Созополе и непонятно что здесь делавшая, я завидовала местным женщинам, которые в отличие от меня знали, куда идут и зачем, их кто-то ждал дома… А меня вот никто нигде не ждал. И я сама сделала все возможное, чтобы моя жизнь сложилась именно так, а не иначе.

Почему именно Болгария? Созопол? Бабушка Адрияна? Цепь случайно услышанных разговоров, реклама в газете, знакомая девчонка, работающая в туристическом агентстве. Интересно, она сама бы потащилась сюда, в этот город в ноябре? Или предпочла бы страну пожарче? Она говорила что-то о целебном морском воздухе, тишине и самой атмосфере, царящей в Созополе, об увядающих розах… Что ж, в этом она была права. Розы действительно увядали. Самые поздние сорта. В каждом палисаднике цвели розы. Ежились от ветра, но все равно цвели, и это было прекрасное зрелище. Одна женщина, зайдя в магазин, принялась раздаривать розы… Кажется, у нее умер кто-то… А еще раздавала конфеты.

Я все собираюсь рассказать, как познакомилась с Робертом. И что этому предшествовало… Я, шатаясь по городу и разглядывая витрины магазинов, вдруг увидела, как одна женщина расклеивает на столбах и стенах некрологи. Боже, как же они действовали мне на нервы! Так вот, она остановилась всего в двух шагах от меня, я в это время покупала у уличной торговки лимоны, и принялась клеить черно-белый листочек… И тут лимоны выпали у меня из рук и покатились… Мне показалось, что я вижу перед собой фотографию своей сестры, Оли. Девушка была похожа на нее, как две капли воды… Продавщица подняла рассыпавшиеся лимоны и просто вложила пакетик мне в руки, а я не могла оторвать взгляда от некролога. Понятное дело, что имя умершей два дня тому назад девушки было болгарское – Мина Туманова. Я спросила женщину, от чего умерла Мина, но она, возможно, восприняла мой вопрос как нечто бестактное и бросилась от меня прочь… Я решила позвонить Ольге, отошла в сторону, поднялась по лестнице, села на усыпанную пунцовыми виноградными листьями скамейку и как-то особенно нервно, торопливо принялась набирать знакомый номер. Но Оля, то есть абонент, находился вне зоны действия Сети. Мне стало как-то нехорошо, я медленно повернула голову и увидела прямо перед собой стену дома, а на ней еще два точно таких же некролога… Да так можно с ума сойти! Эта Мина Туманова смотрела на меня так жалобно, словно хотела что-то сказать, о чем-то попросить. Правду говорят психологи – осень дурно действует на нервных и впечатлительных, к коим я себя и причисляла, людей. Я встала и спустилась на ту улицу, где видела эту женщину с пачкой некрологов в одной руке и банкой клея в другой. Ничего страшного не случится, подумала я, если я еще раз встречу ее и расспрошу об этой умершей девушке. Она должна понять, что я расспрашиваю ее не случайно, я скажу ей, что эта Мина похожа на мою родную сестру Ольгу как две капли воды… И я быстрым шагом направилась в ту же сторону, что и она. И мне повезло – я увидела ее за поворотом, ведущим к старому городу. Она расклеивала свои скорбные листочки на очередном столбе. Я прибавила ходу, и тут она, словно почувствовав мое приближение, повернула голову, увидела меня и припустила что есть духу на противоположную сторону улицы, где скрылась в лабиринте торговых палаток… Я тоже перешла улицу, и началась самая настоящая погоня. Но женщина, полненькая, невысокая, с растрепанными черными стрижеными волосами, в черной кожаной куртке, замелькала совсем уж далеко от меня, потом она свернула к пристани, я за ней… С пристани она отправилась в старый город, женщина словно вела меня за собой все дальше и дальше известной мне «Книжарницы» (книжный магазин), туда, куда я не осмеливалась еще углубиться… Я не знаю, чего боялась, но старый город, напоминающий своими каменными и деревянными домами музей под открытым небом, внушал мне, помимо уважения, еще и безотчетный страх. Если Созопол представлял собой вытянутый и уходящий далеко в море узкий, как аппендикс, полуостров, то старый город находился как раз в самом конце этой кишки и располагался на скале. Я бежала по улице, стиснутой двухэтажными, увитыми узловатыми виноградными плетями домами, не встречая по дороге ни единого человека, и вот налетела на понуро бредущую овчарку и чуть не захлебнулась собственным криком… Понимая, что дальше может быть еще хуже и страшнее, я, преодолевая страх, повернула обратно, но шла уже медленно, зная, что за мной бредет собака… У «Книжарницы» я остановилась, чтобы перевести дух. Сделала вид, что разглядываю единственную открытую в это несезонное время сувенирную лавку с выставленным прямо на улице товаром: красные клетчатые, ручной работы скатерти и салфетки, керамические кастрюли и тарелки зеленовато-коричнево-оранжевых оттенков, деревянные, расписанные видами Созопола шкатулки, толстые, из овечьего меха, домашние тапочки, вязаные, грубой шерсти, жилеты и свитера… Здесь же – корзинки со склянками, наполненными розовым маслом и розовым, упакованным в пергамент мылом.

Из кафе, расположенного по соседству, доносилась спокойная греческая музыка. Это было греческое кафе, в Созополе вообще много чего греческого, ведь и Созопол-то основали греки две с половиной тысячи лет назад… Я вошла и опустилась на первую же скамью. Ко мне подошла молоденькая официантка, от которой сильно пахло духами, и я заказала кофе. Вот тогда-то ко мне и подошел Роберт, он до моего появления сидел в глубине кафе. Пришел со своим кофе, сел напротив и улыбнулся мне.

– Привет, – сказал он, и я почувствовала облегчение. Теперь я хотя бы не одна, и я попрошу этого мужчину проводить меня до дому. Чего бы мне это ни стоило. – Извините…

А потом пошел обычный разговор между незнакомыми скучающими людьми. Я из Лондона, а вы? А я из России. Какая там погода? Синхронный дежурнейший вопрос. Да какая разница, какая в России погода? Холодно, наверное, снег, слякоть… А мы вот в кафе, пьем кофе, отвратительный на вкус, непонятно, что туда насыпали, какую-то горькую дрянь вроде перца, что ли? Да и сколько его, этого кофе? Один глоток, к тому же он густой, невозможный, как яд…

Мы вышли и отправились на поиски ресторана, где можно было бы поужинать вкусной горячей едой, а не только выпить кофе. Искали, но не нашли, все рестораны в это время были уже закрыты: не сезон… Не сезон. Как часто я буду слышать эту фразу… И тут Роберт предложил поехать в Бургас. В получасе езды отсюда… Он что-то говорил о китайском ресторане, о том, что если мы там задержимся, то сможем вернуться на автобусе, который ходит между Созополом и Бургасом каждые пять минут, или на такси… Он был очень практичный и знал, чего хотел от жизни, этот англичанин, и даже не от жизни, а от меня.

Между тем совсем стемнело, зажглись фонари, а мы все бродили и бродили по старому городу, не зная, чем себя занять. Хотелось есть, хотелось домой, если можно назвать домом чужое жилище, принадлежащее сумасшедшей Стефане. С моря подул прохладный ветер, запахло рыбой… Роберт все пытался взять меня за руку, но я делала вид, что не понимаю его жеста, и ловко убирала руку всякий раз, когда он хотел ее поймать. Наконец он остановился и сказал мне, что приглашает меня к себе, что он снимает здесь, неподалеку, квартиру, прямо на берегу моря, в старинном особнячке, что там очень красиво, тепло, потому что он днем топил камин, что у него есть свежая рыба и персики.

– Роберт, – я задала этот мучивший меня вопрос, – это правда, что к русским женщинам тут, да и не только тут, но и вообще во многих странах, относятся, как к шлюхам?

Он не понял последнего слова, а я не знала, как объяснить.

– О, русские женщины очень красивые, мы любить русские женщины! – воскликнул Роберт. – И ты очень красивая девушка, Мария.

– Роберт, не валяй дурака, – я хлопнула его по рукаву. – Отвечай на вопрос: откуда такое отношение к женщинам?

И тут он спокойно, подбирая слова, ответил:

– Русские женщины приезжают сюда, чтобы заработать… А ты… ты разве приехала сюда не за этим? Вот только не понимаю, почему в ноябре? Это не сезон, мужчин мало…

– Я приехала сюда, чтобы поесть жареной рыбы, – я едва сдерживалась, чтобы не залепить ему пощечину. Так вот, значит, какие цели преследовал этот симпатичный, с благородной внешностью англичанин, мать его. – Роберт, я любила одного мужчину, и он любил меня, у меня будет от него ребенок… Но он женат, понимаешь, и не собирается разводиться со своей женой! Словом, я сбежала из Москвы сюда, чтобы он меня не нашел. Именно поэтому я и не пойду к тебе и никогда не поеду в Бургас. Я не та, за кого ты меня принял, вот так-то вот. И будь ты русским парнем, я влепила бы тебе пощечину… – И я произвела характерный жест, замахнулась на Роберта, который моментально отреагировав, поймал-таки мою руку и крепко сжал.

– Мария, ты можешь ударить меня, но малко-малко, – последние слова он произнес на болгарском языке. Подумаешь, меня приняли за русскую шлюху, здесь ко всем русским женщинам так относятся, и он не первый, кто смотрел меня похотливым взглядом все то время, что я жила в Созополе.

– Да ладно, Роберт, я не злюсь… И вообще мне пора домой. Ты меня не проводишь?

– Конечно, провожу!

Мы поднимались по крутой каменной лестнице в новый город молча. Он, по-видимому, расстроился, что оскорбил меня, а мне просто нечего было сказать: в порыве чувств я выдала ему о себе все, что могла… Небо здесь было низкое, и звезды горели прямо над головой – не как в России. Мне хотелось обратить его внимание на это, но я сдержалась. Теперь мне вообще было трудно строить с ним отношения, чтобы своей разговорчивостью и желанием свободно общаться не спровоцировать его на решительные действия. А вдруг он не поверил мне?

На самом верху лестницы я почувствовала, что сердце мое колотится, как после утомительной тренировки.

– Как тебе Созопол? – спросила я наконец, чтобы не молчать, чтобы Роберт смог забыть о своем промахе и мы вернулись бы к прерванному разговору. – Нравится?

– Красивый город, – задумчиво проговорил он. – Я приезжаю сюда каждый год.

– И каждый раз осенью?

– Нет, в августе здесь тепло, а вода… – Он вздохнул, обернувшись и бросив долгий взгляд на раскинувшееся за нашими спинами спокойное, поблескивающее отраженными прибрежными огнями море. – Тут очень хорошо… – И без паузы, сразу: – Я тоже сбежал от своей жены. Спрятался, – он усмехнулся. – Не знаю, как быть, как с ней жить, мы не понимаем друг друга, она живет с арабом, мне кажется, что он террорист, у него были какие-то нехорошие дела в Иордании… Мне сказали об этом мои друзья. Но моя жена ничего не хочет слышать.

Я не могла давать ему советы, не имела права, хотя бы потому, что не была его другом, но меня так и подмывало сказать, что, мол, бросай свою жену, которая спит с арабом-террористом, что это не жизнь и что поездка в Созопол ничего не решит, а просто все отложится на неопределенное время… Но, думаю, он и сам все знал.

Наша прогулка оказалась под конец скомканной, тяжелой. Роберт проводил меня до самого крыльца, мы стояли под высокими черными кипарисами и молчали. Да, он о русских женщинах думает плохо, даже не плохо, а скорее определенно, что может унизить приличную женщину, но здесь нас только двое, храбро подумала я, и никто никогда не узнает, что я провела ночь с англичанином, причем не переспала с ним, а просто провела ночь за разговорами, за кофе или чаем… Мне было страшно оставаться дома одной, я не хотела встречаться со Стефаной, в конце концов, мне надо выговориться и рассказать кому-то о Валентине… И я решилась.

– Роберт, два дня тому назад я увидела привидение… Ты знаешь, что означает это слово?

– Привидение?

– Я боюсь оставаться здесь одна, я снова не буду целую ночь спать, а это может повредить моему ребенку, – я похлопала себя по животу. – Ты бы не мог переночевать у меня? Я накормлю тебя, мы посидим перед камином, поговорим, ты расскажешь мне про свою жену и ее опасного араба… Тебе ведь тоже скучно. И думай обо мне все что хочешь…

Роберт взял меня за руку.

– Того парня, от которого я сбежала, зовут Игорем. Я очень люблю его, и то, что я приглашаю тебя к себе на ночь, еще ничего не значит, кроме того, что я тебе сказала… Ты согласен? Если нет, я не обижусь… Возможно, я скоро уеду, но я заплатила вперед хозяйке, и мне не хотелось бы терять деньги… К тому же у меня есть билет на обратный рейс из Бургаса… Словом, мне надо как-то тут прожить почти две недели. Ты согласен побыть это время со мной, но не как с женщиной, а просто как с человеком?

Я предлагала ему себя и в то же время отказывала ему в самом, как мне казалось, необходимом: в тепле и ласке. Роберт смотрел на меня и, судя по его взгляду, ничего не понимал. Может, думал он, я просто кокетничаю и пытаюсь придать нашим курортным отношениям романтический оттенок? Но мне было в тот момент все равно, что он подумает. Мне нужен был он сам, его присутствие, его голос в полумраке моей комнаты, его дыхание где-то поблизости…

– Да, да конечно, я согласен! – вскричал он шепотом, словно опомнившись. – Пойдем, а то твои хозяева увидят, как я вхожу к тебе… Может, им это не понравится…

Я открыла дверь и пропустила Роберта вперед. Все, теперь этот английский благородный зверь, этот воспитанный британский пес будет лежать возле моих ног и охранять меня от призраков и сумасшедших.

Прости меня, Игорь, сказала я, задрав голову и обращаясь к темно-синему небу, по которому ветер гнал большую черную лохматую тучу, я обещаю тебе, что буду вести себя достойно… Но согласись, Роберт ничего, а?

8

Ольга вернулась домой за полночь, зацелованная до полуобморочного состояния, с ослабевшими ногами и пахнувшая, как никогда, мужчиной. Она старалась не думать, чем она занимается и за что получает деньги. Сбросив с себя одежду и погрузившись с горячую воду, она с усмешкой намыливала большую зеленую мочалку и думала о том, что зря люди говорят, будто деньги не пахнут. Еще как пахнут. В ее случае деньги пахли мужчиной, и запах этот, как казалось ей, неистребим, что им пропитались ее кожа, волосы и даже ногти… Нравился ли ей этот мужчина? Да какая разница. Главное, что за него платили…

На автоответчике было пять сообщений, и все от Игоря. Он сначала просил, а потом и требовал встречи, и она знала зачем, он искал Машку. Вот и пусть ищет, раз так хочется. Машка не зря от него сбежала, значит, была причина. Да и вообще причина всегда одна: недостаточность любви. Значит, он мало любил, мало… Правильно Машка ей тогда сказала, когда Оля поведала ей об измене Виктора, что он спит с секретаршей. Первый муж, последний… Машка хоть и не видела Виктора, но словно чувствовала, что Оле не стоит выходить замуж во второй раз, или просто так совпало? Как бы то ни было, измену мужа она пережила, а потом и вовсе выставила его, голубчика, из квартиры, гуляй, Вася, жуй опилки… Развод за деньги обещали сделать быстро: Ольга боялась осложнений, связанных с квартирой. А помогла ей все позабыть и найти в себе силы начать новую жизнь Надя. Странная женщина, сильная, и мыслит неординарно, потому и везет ей, ничего не боится…

О Наде она тоже старалась не думать. Просто работала на нее, не задавая лишних вопросов, получала свои деньги и возвращалась домой с чувством нереальности происходящего… Но разве это преступление?

В квартире было тихо, так тихо, что слышно, как за стеной у соседей работает телевизор да шумит, как в колодце, вода в трубах…. Ольга, в толстом халате до пят, с тюрбаном из полотенца на голове, забралась в кресло, взяла телефон в руки и в который уже раз попыталась связаться с сестрой. Но Машка не отвечала. Видимо, была очень далеко. Или же просто отключила телефон, чтобы ее не нашел Игорь. И чего этому женатику от нее надо? И тут в руках ее ожил телефон, и на зеленоватом водянистом дисплее появилось имя. Оля словом вызвала Игоря. Она решила с ним не церемониться. Но и он, как оказалось, был настроен серьезно:

– Ольга, я стою у подъезда. Пожалуйста, открой дверь, мне нужно с тобой поговорить…

– Игорь, я понимаю, ты разыскиваешь Машу, но, поверь, я не знаю, где она…

– Открой, нам надо поговорить. На улице дождь, не оставишь же ты меня стоять под дверью… Да и консьержка, чего доброго, вызовет милицию…

Привлекать к своей персоне внимание консьержки не входило в ее планы. Она впустила Игоря, нисколько не заботясь о том, что собирается предстать перед ним во всем домашнем, с остатками жирного крема на лице. После стольких часов, проведенных с мужчиной, она воспринимала гостя исключительно как бывшего любовника своей сестры и не собиралась даже приглашать его в комнату. Но уже через пару минут, что он простоял в передней, приводя себя в порядок после дождя и ветра (стройный чернобровый брюнет с бледной кожей и ярко-синими глазами приглаживал волосы, стряхивал капли дождя с плаща, и вид у него при этом был довольно-таки виноватый, почему?), Ольга поняла, что разрыв с таким обаятельным красавцем не мог не стоить ее сестрице здоровья, потрепанных нервов, слез, да и вообще превратился в самую настоящую драму. Ведь не зря же она исчезла, даже ей, своей сестре, не сообщив адреса, куда отправляется. Спрашивается, к чему такая конспирация? Но это Оля раньше так думала, теперь же, с восхищением разглядывая Игоря Чаплина (поди ж ты, какая смешная, комичная и совершенно не-подходящая фамилия для такого серьезного господина), она поняла причину таких радикальных мер, предпринятых Машкой: слишком велико было бы искушение… Видимо, Маша предполагала, что Чаплин станет ее искать и непременно свяжется с сестрой, будет при этом настойчив и в конечном счете выбьет адрес из Ольги… А так, чем меньше Оля знает, тем меньше вероятность, что Игорь разыщет Машу.

– Мне очень жаль, Игорь, – блеяла Ольга, испытывая жгучий стыд за свой неприбранный внешний вид, особенно за жирные блестящие щеки, – но я действительно не могу тебе ничем помочь. Маша не оставила мне свои координаты, я не знаю, куда она подалась. Могу себе лишь представить, как ей было тяжело, раз она приняла такое решение…

– Но она хотя бы звонила тебе? Ольга, ты не впустишь меня? Я так и останусь стоять на пороге? Как-никак я твой будущий родственник…

Он говорил это с непроницаемым лицом, словно и не шутил…

– Ты это серьезно? – Ольга смягчилась и позволила ему пройти, предварительно указав взглядом на мужские домашние туфли – единственное напоминание о ее непродолжительной семейной жизни.

– Ты извини… – Игорь стремительно прошел в комнату, будто боясь, что она передумает, сел в кресло и вытянул ноги. Темные брюки, забрызганные грязью, задрались, открывая взгляду черные носки и полоску бледной, покрытой волосами, кожи. – Ты извини, что я так вперся…

Он так и сказал, грубовато-насмешливо, не церемонясь, и говорил с ней запросто, по-родственному, подумала она не без удовольствия.

– Говорю же, не знаю, где Машка.

– А я тебе не верю. Не может быть такого, чтобы ты, ее родная сестра, не знала, где она находится. А вдруг с ней что случится? Хотя, ладно, не знаешь, где Машка, дай мне тогда телефон и адрес ваших родителей, они живут, кажется, где-то в деревне, может, она им что сказала…

– Бесполезно, – пожала плечами Ольга, предполагая, что звонки родителям или, тем более, визит к ним – пустая трата времени. Уж если Машка не оставила своих координат сестре, то зачем ей было звонить и рассказывать о своей трагедии, иначе и не назовешь, родителям. Они в последнее время отдалились от своих взрослых дочерей, мама так и не увидела своего второго, правда, на редкость бестолкового и неперспективного зятя. Отца так вообще интересовали только пчелы… – Можешь мне поверить. Тебе остается единственное – дождаться ее возвращения и выяснить отношения. Ты поступил с ней так, как поступают в подобных случаях девяносто девять процентов мужиков… Ты бы видел ее перед отъездом… От нее одна тень осталась… Или, Игорь, я чего-то не понимаю и ты ей ничего не обещал и она все выдумала?

– Нет, ничего она не выдумала. – Он скрестил свои длинные белые пальцы и откинулся на спинку кресла, внимательно посмотрел Оле в глаза, словно решая, признаться ей или нет. Он был так красив в эту минуту, что Ольга на время отключилась, забыла, зачем он к ней пришел, ослепла и бросилась в спальню, чтобы освободиться хотя бы от начавшего сползать на глаза мокрого тюрбана…

Она вернулась в синем рыхлом свитере, джинсах; влажные, потемневшие от воды волосы она аккуратно заложила за уши и даже успела подкрасить губы. Игорь, увидев ее, едва не присвистнул от удивления – так быстро изменила Оля свою внешность, но стала, к его огорчению, еще меньше походить на свою сестру.

– Оля, она ничего не выдумывала, это я все выдумал и приехал к тебе, чтобы просить о помощи. Я понимаю, что мне теперь никто, кроме тебя, помочь не сможет… Я все испортил, сам…

Он проворным движением достал из внутреннего кармана костюма фляжку и, отхлебнув из нее, протянул Ольге:

– Это виски, будешь?

– У меня есть коньяк, – мягко предложила начавшая кокетничать со своим будущим родственником Ольга. – Заодно можешь и поужинать… Ты какой-то весь бледный…

– Весь? – усмехнулся он. – А ты откуда знаешь?

Он нервно хохотнул, отхлебнул еще и достал пачку сигарет.

– В этом доме курят?

– Не все. – Ольга уже направилась к двери, собираясь угостить неожиданного гостя салатом и вчерашними отбивными. – Пойдем на кухню, там и поужинаешь, да и покуришь спокойно возле окна…

Чаплин покорно последовал за ней, чувствуя, как приятное тепло чужеземного напитка плещется в нем, и почему-то хочется стать маленьким мальчиком, чтобы, забравшись на колени к этой молодой и красивой, с сиреневыми глазами женщине, уткнуться в ее теплую шею и разреветься: Машка уехала, бросила его…

Она чуть не уронила тарелку, когда услышала признание Чаплина в том, что он выдумал жену, что сделал это по привычке. Что делал так всегда, когда знакомился с девушками и что он и предположить не мог, что полюбит Машку, и он собирался ей как раз признаться в том, что свободен и богат, хотя и понимал, что Машке все равно, кто он и каким образом зарабатывает себе на жизнь, словом, он хотел предстать перед ней принцем, а она не дождалась и уехала.

– Или же ей откуда-то стало известно, что я обманывал ее, как ты думаешь?

Он набросился на салат так, словно не ел целые сутки. А Ольга смотрела на него и испытывала к нему необъяснимое чувство нежности и, как ни странно, чувство собственницы, как если бы она знала, что это красивое животное уже очень скоро достанется ей по наследству… Очень странное чувство. Но ведь он, если женится на Машке, на самом деле станет ее родственником, и они будут часто видеться, он будет появляться с Машкой у нее в доме… Она не понимала, что с ней происходит, но пока он, не обращая на нее внимания и сосредоточившись только на своем признании, спокойно ел, накладывая себе добавки и даже подбирая соус хлебным мякишем, она уже мысленно укладывала его в постель в гостиной и укрывала теплым одеялом. Как родственника, исключительно как будущего зятя. Как бы она хотела, чтобы кто-нибудь из ее подруг, знакомых или, что еще лучше, бывших мужей увидел бы сейчас Чаплина на ее кухне… Человек из другого мира, случайно попавший сюда из-за Машки, сидит сейчас рядом с Олей и поедает вчерашнюю отбивную… Повезло же Машке, встретила такого шикарного мужика. Да у него одни носки стоят кучу денег, это же сразу видно… А Машка, дурочка, и словом не обмолвилась, что у нее любовник из богатых. Или правда не знала, или же он морочил ей голову, как герой старых американских романов, выдавая себя за нищего… Или фильмов? Тоже мне, Чаплин нашелся… Притворялся бедным, проверял Машкины чувства. Да что он вообще о ней знал? Явился прощения просить у сестры, ну не смешно ли? А что она может сделать? Позвонить Машке и сказать всю правду, что он по-настоящему любит ее, страдает и раскаивается в своем поступке, что у него нет жены?.. Вот она обрадуется! А может, прямо сейчас и позвонить?

– Ты звонил ей?

– Она не берет трубку. А может, она его отключила… Она сильно обиделась на меня, Олечка, такие вот дела… Спасибо за ужин, все было очень вкусно. Так ты позвонишь?

– Прямо сейчас? Я, честно говоря, тоже звонила, но не дозвонилась… Ладно, уговорил, будущий зять…

Она чуть не поцеловала его в макушку, когда проходила мимо – направлялась в прихожую, где в сумке должен был находиться телефон. Но телефона не было…

…Спустя полчаса, в течение которых они искали телефон уже вдвоем (поиски чередовались глотками виски и коньяка), стало понятно, что телефона нет.

– Вспомни, где ты была сегодня, позвони на работу или подруге, – давал советы заплетающимся языком Чаплин, от которого Ольга просто не могла оторвать взгляда. – Ну же, звони, у тебя же есть обычный, городской телефон?

Но она не могла позвонить туда, где была и где, вполне возможно, и оставила телефон.

– Я потом позвоню, – попыталась она угомонить Игоря. – Успокойся…

– Да как ты не понимаешь?! Если она и откликнется, то лишь на твой звонок, она бы увидела номер твоего телефона… – говорил убитым голосом Чаплин. – Если увидит мой, ее стошнит… Она ненавидит меня. Разлюбила… Ну не могла же она встретить другого мужика и укатить с ним, я в это никогда не поверю, даже если ты, ее сестра, скажешь мне об этом… Она не такая. Машка – ангел. И, когда она вернется, я… я не знаю, что с ней сделаю… Она моя, понимаешь? И я ее никому не отдам. Поняла?

– Игорь, ты в таком виде не можешь садиться за руль…

– А ты думаешь, я приехал к тебе на машине? Ничего подобного… Мой водитель довез меня до вашего магазина, мне надо было купить виски… Да, чуть не забыл, у меня же в кармане шоколад и лимоны – для тебя… Так вот, – он большими шагами направился в прихожую, – ты представляешь, Сашка, мой водитель, уехал, а я, когда вышел из магазина, вызвался помочь одной женщине нести ее сумки и пошел в другую сторону, заблудился, словом, стал обходить дом, попал в какую-то канаву, промочил ноги и забрызгал брюки…

– И ты до сих пор молчал, что у тебя мокрые носки?

– Да не переживай ты так, они уже высохли… Все это мелочи, мелочи, из которых и состоит, кстати, наша жизнь. Но я очень хочу Машку… Очень хочу ее увидеть. Мне ее так не хватает… Постели мне, правда. Я очень устал. У меня был трудный день, сегодня я проводил совещание акционеров…. Ольга, ты почему совершенно не походишь на свою сестру? И глаза у тебя сиреневые, что это такое? Ты больна?

Она, как и мечтала, уложила его в гостиной на диване. Он раздевался при ней, не стесняясь, словно она была не сестрой Машки, а его собственной сестрой. Ольга ревниво разглядывала его, скользя взглядом по гладкому, чуть тронутому загаром стройному телу, белым трусам… Если бы не Машка, она бы многое отдала, чтобы провести с ним ночь, а потом и утро, и день, и вообще, как же она понимала сестру… Хотя нет, совсем не понимала, как могла Машка бросить его, тем более когда он так любит ее?! Она сумасшедшая, эта Машка. Не захотела делить его с женой. Подумаешь, миллионы женщин делят своих любовников с женами, детьми и другими любовницами…

Она проснулась, почувствовав, как ее обнимают.

– Ольга, я там замерз, на твоем дурацком диване… Не подумай чего, просто я хочу к тебе под одеяло… Машка бы поняла.

Он был теплый, сонный, натянул на себя почти все одеяло, зарылся в него с головой и, притянув Ольгу к себе, уснул.

9

Роберт оказался плохим собеседником, мы поужинали холодной жареной рыбой и местным сыром. Яблоки печь в камине мой гость, к счастью, отказался, сказав, что хочет спать, и я, обрадованная тем, что мне не придется всю оставшуюся ночь отбиваться от ухажера, вымыла посуду, постелила ему постель на диване (он тотчас уснул, словно только и ждал, чтобы ему постелили) и уютно устроилась на кровати перед телевизором. Роберт похрапывал, а я, немного успокоенная, снова и снова пыталась понять, почему же Стефана отдала мне деньги. Конечно, мне бы хотелось поговорить с Робертом о своих страхах, рассказать о призраке Валентины, о Стефане, о некрологе с фотографией моей родной сестры, но, подумала я, раз Роберт уснул, значит, так тому и быть, может, это даже и к лучшему: а вдруг бы он счел меня сумасшедшей?

Утром я проснулась первой, тихо, стараясь не разбудить, встала и, увидев сладко спящего Роберта, подумала о том, что это было в первый и последний раз, что больше я никому не дам повода усомниться в моей репутации и что теперь отныне ни один мужчина не переступит порог этого дома… Уж не знаю, почему, но мне было неприятно, что на диване в этой девственно-чистой монашеской келье спит польстившийся на дармовщину британец… И как вообще могло такое случиться, что я раскисла и сама пригласила его переночевать в своей комнате? Вот что делают с впечатлительной беременной женщиной ночь и холодный воздух чужбины…

Мне хотелось закрыть глаза, чтобы потом, открыв их, обнаружить, что никакого Роберта и не было. Что на диване лишь подушка да сложенный аккуратно красный мамин шарф…

Как бы то ни было, закон гостеприимства заставил меня приготовить завтрак. Я сварила на плитке кофе, сделала бутерброды. Роберт не просыпался. Я начала нервничать. Вспомнился вдруг некролог. Я позвонила Ольге, выйдя в прихожую, чтобы в случае, если мне удастся все-таки до нее дозвониться, Роберт меня не услышал. И была очень удивлена, когда после долгих гудков вдруг услышала голос нашей дворничихи…

– Мне Олю, – пробормотала я в замешательстве. – Где она? Почему вы берете трубку?

– Какую еще Олю?

– Ольгу Ветрову! – вскричала я. – Это же ее телефон!

– А кто ее спрашивает? – важным голосом, не торопясь и словно издеваясь надо мной, спросила наша дворничиха. Или та, чей голос сильно смахивал на ее голос.

– Это сестра, – процедила я сквозь зубы. – Маша. Что с ней? Почему ее телефон у вас?

– Маша? Так это ты?

Ну, слава богу, это действительно была дворничиха. Но каким образом у нее оказался телефон моей сестры?

– Зинаида Петровна, это Маша, что с Олей?

– Оля? Так ты еще ничего не знаешь, Машенька? Нашли ее, вернее, тело нашли, – чеканила она мне в ухо, словно забивая гвозди. – Где-то за городом, в посадках нашли… Ее застрелили. Мы уже и похоронили ее. Родители приезжали, поминки устраивали. Так что убили нашу Олю… А я думала, ты знаешь…

Я в сердцах швырнула телефон на пол, он больно стукнулся о темный плиточный пол и завертелся на месте. Я вернулась в комнату и принялась тормошить Роберта. «Ну, вставай же ты, вставай!»

Он спросонья уставился на меня, сел на постели и натянул одеяло до самого носа. От него по-утреннему кисло пахло. Меня начало поташнивать.

– Роберт, спасибо вам, что вы переночевали у меня, но теперь вам пора идти. На столе завтрак, кофе… Поднимайтесь, я очень вас прошу…

И тут он заговорил. Я не сразу сообразила, что происходит, но, когда поняла, волосы на моей голове зашевелились. Роберт говорил на французском языке. Он был чем-то возмущен, быстро встал, оделся и заметался по комнате в поисках неизвестно чего.

– Роберт, – почти плакала я, – брось валять дурака, ты же вчера отлично разговаривал по-русски… ну? Приди же в себя! Посмотри, – уже ревела я, не в силах сдерживаться: – Меня зовут Маша, мы с тобой познакомились в старом городе, мы сначала искали ресторан, где бы можно было поужинать, а потом я сказала, что меня мучают кошмары, и попросила тебя переночевать в этом доме, помнишь? Что вообще происходит?

Роберт смотрел на меня так, словно видел в первый раз. Он произнес длинную и, как мне думается, нелицеприятную тираду и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Еще один идиот.

Я закрыла за ним дверь, подняла с пола телефон: он, к счастью, был еще жив. Я снова хотела позвонить Ольге, но что-то удерживало меня… А вдруг снова трубку возьмет Зинаида и скажет, что мою сестру застрелили, как и Валентину? Все поплыло перед моими глазами, и стены превратились в прозрачные окна с видом на море…

Когда пришла в себя и открыла глаза, я увидела сидящую в двух шагах от меня незнакомую молодую женщину, внимательно наблюдавшую за мной. Лицо ее выражало озабоченность, любопытство и легкую насмешку. Она была в черном свитере, джинсах, белые ухоженные руки ее покоились на коленях. Карие глаза, красный рот и рыжие волосы, забранные в высокую прическу, довольно красивая и совершенно непохожая на болгарку.

– Вы тоже принесли мне деньги? – спросила я сердито, не желая ни минуты оставаться в этом, полном фантомов и сумасшедших городе. Мысленно я уже садилась в самолет и летела поближе к родным берегам…

– Какие еще деньги? – спросила женщина на чистом русском языке. – Разве мы с вами знакомы и я уже успела вам задолжать?

Не могу сказать, что мой вопрос сильно удивил ее, она продолжала разглядывать меня, как тяжелобольную, к которой возвращается сознание. Я надолго замолчала. Хотелось спросить ее, где она меня нашла, потому что память, постепенно возвращаясь, напомнила мне о Роберте, о том злом англичанине, внезапно, всего лишь за ночь превратившемся во француза или в бельгийца, который, даже не попрощавшись, покинул меня, хлопнув дверью… Кажется, после этого я потеряла сознание и должна была лежать на холодном полу. Но я лежала на кровати, обложенная подушками, под одеялом, сверху которого лежал мамин шарф.

– Я вижу, что вам не очень хорошо… Не знаю, чем я могу вам помочь. Хотите, я приглашу доктора? Вы совсем бледная. Вы помните, что с вами было?

– Помню, но рассказывать не стану… просто не могу, вы сочтете меня ненормальной…

– Да не расстраивайтесь вы так, мы все немного ненормальные. С нормальными, знаете ли, скучно… Может, выпьем кофейку и поболтаем? Знаете, я так обрадовалась, когда услышала, что вы заговорили по-русски… Я и раньше вас видела, вчера вот, к примеру, отметила еще про себя, что вы не похожи на местную жительницу… Вас как зовут?

– Маша. – Мне тоже было приятно услышать в этих ставших для меня чужими стенах русскую речь. Да и лицо женщины показалось милым.

– А меня Лена.

– Как вы вошли сюда?

– О, это было легко. Все двери были открыты… Вообще-то, я должна извиниться за вторжение, здесь это не принято, чтобы вот так, запросто… Но я подумала, что хозяева где-то поблизости, в холле или на лестнице, раз дверь открыта… – Лицо ее порозовело от смущения. – Словом, Маша, я живу в соседнем доме, и у меня тоже вид на море… Я повесила сушиться косынку, и ее ветром сорвало и унесло в ваш садик… Она до сих пор там… Сами понимаете, когда я увидела вас лежащей на полу, мне уже было не до косынки… Я подняла вас, уложила на кровать, укрыла, и буквально через несколько минут вы пришли в себя… Что с вами?

– А вас зовут, случайно, не Мина Туманова? – спросила я, едва сдерживая слезы, потому что боялась снова напороться на какой-нибудь фантом.

– Да нет же. – Лена ласково провела рукой по моей руке и пожала плечами: – Знаете, мне часто говорят, что я на кого-то похожа.

– На этот раз речь идет о покойнице, – «успокоила» я ее. – Разве вы еще не видели? По всему городу расклеены некрологи…

– О да! Я вас понимаю, вы, верно, в Болгарии впервые, и на вас это просто не могло не произвести гнетущего впечатления… Но вы скоро привыкнете и перестанете замечать…

– Я имела в виду вполне конкретный некролог, – упрямо повторила я: не сходить же с ума в одиночку. – Молодая девушка, очень симпатичная…

– Да ладно вам, не думайте об этом. Где тут у вас можно вскипятить воду для кофе?

Она легко поднялась, одернула свитер и направилась в сторону арки, за которой располагалась кухня. Движения ее были плавными, спокойными, и я позавидовала этой женщине, ведь она жила обычной, не усложненной видениями жизнью, уверенно держалась, думала о простых и милых вещах вроде улетевшей косынки или кофе, в то время как я умирала от страха…

– Лена, а что бы вы подумали, если бы увидели некролог с фотографией вашей ближайшей родственницы, сестры, к примеру…

– Ерунда, я уже поняла, что с вами приключилось, вам просто показалось, что девушка с некролога похожа на вашу сестру, и вы испугались… Да над этим стоит лишь посмеяться, вот и все… У вас такое перепуганное лицо. Успокойтесь. А где ваши хозяева?

– Где мужчина – не знаю, а вот хозяйка, ее зовут Стефана, думаю, находится на излечении в психиатрической больнице, – предположила я, продолжая напускать туману.

– В смысле?..

– А что бы вы сказали о хозяйке, которая, получив с квартирантки, то есть с меня, деньги за две недели вперед, двести восемьдесят евро, через пару дней пришла к ней и вернула их со словами: «Вот, возьмите, здесь ровно двести восемьдесят евро, за две недели… Как и договаривались…»

– Какая интересная история, вы мне ее не подарите? – с искренним восхищением воскликнула моя новая знакомая. – Нет, вы только подумайте: хозяйка платит квартирантке… Вам это, случайно, не приснилось? Так, где у вас тут кофе? А, вот, нашла растворимый… Маша, я так думаю: вы немного приболели, может, давление или что-нибудь еще… Вот вам и снятся такие странные сны. Уверена, что когда мы с вами выйдем на улицу, то не встретим ни одного некролога, который мог бы испортить вам настроение…

Я хотела рассказать ей еще и про убитую Валентину, с которой недавно повстречалась и видела ее так же близко, как и Лену, но подумала, что это будет уже слишком и моя новая знакомая убежит от меня точно так же, как это сделал Роберт. Ах да, еще и англичанин, который превратился во француза…

Лена разлила кофе по чашкам и помогла мне, как настоящей больной, подняться с постели.

– Вставай, вот так. – Она незаметно перешла на «ты». – Бедняжка… А вообще-то ты неплохо здесь устроилась. И дом красивый, и комната… А кухня так просто блеск! Опирайся на меня и не спеши, у тебя может закружиться голова… Давай садись и рассказывай, как ты докатилась до жизни такой.

10

Утром Чаплин понял, что совершил ошибку, забравшись в постель к родной сестре Маши; он напился до такого состояния, что готов был залезть под одеяло к любой женщине, чтобы не столько согреться телом, сколько душой. Но разве Ольге это можно объяснить, особенно теперь, когда она смотрит на него как на своего любовника. И хотя между ними ничего не было, да и быть не могло (за исключением обмена тепловой энергией, да невинных, во всяком случае, со стороны Чаплина, объятий), эта девочка, сестра Машки, теперь станет воспринимать его не иначе как мужчину, с которым у нее была близость. Но ведь близость бывает разная, и где найти те слова, чтобы объяснить это ей, розовой от смущения, а может, и от счастья.

Он сидел на кухне, по-домашнему (или по-родственному) в пижаме и курил, пуская дым в форточку, Ольга же в халатике варила овсянку, дурочка. Играла в любовников или семью. Как девчонка. Хорошо бы схватить ее за волосы и, приподняв половину черепа, заглянуть внутрь головы, туда, где должны находиться мозги. Он даже закрыл глаза и представил себе эту фантастическую картину: внутри женской растрепанной головки, как в шкатулке (из драгоценного розоватого костяного материала, украшенного рубиновыми каплями крови), в свете оранжевых бликов нависшей над круглым столом электрической лампы сидят двое, мужчина и женщина, перед ними тарелки, а в тарелках суп…

– Оля, я должен извиниться перед тобой, – сказал он скучным тоном, удивляясь, как вообще находит в себе силы просить прощение. – Понимаешь, я иногда сплю с женщинами не как с женщинами, а как…

– …с мужчинами? – Кривая усмешка исказила побледневшее Олино лицо. – Не извиняйся, Игорь, не надо, тем более что я никогда ничего не расскажу Маше. Но вообще-то это хорошо, что ты заглянул ко мне, что остался ночевать. Теперь мне хотя бы понятна причина, по которой моя сестра подалась куда глаза глядят… Она тебя так любила, а ты, оказывается, Чаплин, обыкновенный…

Она хотела сказать грубое слово, хотела, уже и рот открыла, но не смогла, вспомнила, как, проснувшись и почувствовав на своей талии горячие мужские руки, испытала блаженство. Сама напоила, сама соблазнила, а теперь собирается оскорбить и все испортить. Нет, Оля никогда не станет портить отношения со своим будущим зятем, да, зятем, потому что сейчас, когда она узнала поближе Игоря, ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы Машка вернулась и прибрала его к рукам, чтобы простила все то, что отравило ее жизнь настолько, что ей пришлось уехать… Измена, что же еще? Машка, скорее всего, узнала об его измене, быть может, что-то увидела собственными глазами или услышала… А сегодняшняя ночь? Невозможно представить себе, что Машка могла бы увидеть Игоря в постели своей собственной сестры: разве она поверила бы в то, что он искал у Ольги под одеялом, в ее объятиях, лишь материнское тепло, что он пытался согреться, спастись хотя бы на несколько ночных, бессознательных часов от одиночества?.. Да она удушила бы Олю своими нежными руками. «А я, как я могла допустить такое? Почему не выгнала? Ведь у меня-то, в отличие от него, желания были куда непристойнее… А в глубине души мне хотелось бы удержать подле себя этого мужчину, жить с ним, спать с ним, готовить ему по утрам кашу, а на обед – суп…»

– Игорь, ты извини, что я… про мужчин… Надо понимать, что женщина считает унижением, когда мужчина воспринимает ее просто как источник физического тепла… Я же не масляный радиатор, – она нервно хохотнула, ужасаясь своей собственной грубоватой шутке. – Забыли, да?

Она подошла к нему, обхватила руками его голову и прижала к своему животу.

– Мы ничего не скажем Машке. Но ты мне верь – я на самом деле не знаю, где она. Думаю, в Крыму, у нас там тетка живет, Фаина. Я могу позвонить ей…

Но тетка Фаина на другом конце провода, заливаясь, принялась рассказывать невидимой, строящей гримасы (с закатыванием глаз и выдуванием воздуха теплыми, пахнущими овсянкой губами) московской племяннице о том, как много к ней в прошедший сезон приезжало родственников, как было весело, она играла гостям на аккордеоне в саду за накрытым столом, сколько вина выпили, сколько грецких орехов и банок с персиковым компотом роздано, но Машеньки не было, да она и не звонила.

– Чья это пижама? – неожиданно спросил Игорь. – И когда я ее надел?

– Это пижама моего мужа, она чистая, я положила тебе ее на постель, и ты сам ее надел, – ответила Оля. – Тебе это неприятно?

– Да нет, все хорошо, просто я последний раз спал в пижаме мальчиком, когда ходил в начальные классы… У меня все пижамы были полосатые, вот как эта. Теперь всегда буду спать в пижаме, это так удобно. У Машки тоже полно пижам, среди них встречаются и полосатые… Но она в них никогда не спала, мы же не жили вместе, встречались на съемной квартире, на несколько часов… Я не приглашал ее к себе, у меня же там обитала жена… Каким же я был идиотом… Знаешь, мне кажется, я придумал, как ее найти… У меня есть друзья в милиции, попрошу узнать, нет ли ее в списках пассажиров, улетевших в Турцию, Египет… Я приблизительно знаю, когда она улетела, это не так трудно вычислить: мы с ней не виделись пару дней, после чего я забил тревогу, позвонил тебе, и ты сказала мне, что она уехала… Вернее даже, я позвонил не тебе, а ей, и это чудо, что ты оказалась в ее квартире…

– Я стараюсь бывать там как можно чаще, слежу за квартирой… Да и автоответчик проверяю, тоже жду новостей. Но ты прав, Игорь, ее надо искать. Мне тоже не нравится ее молчание… Вдруг с ней что-нибудь случилось… Вон, соседку нашу, Валентину, убили…

– Как это убили?

– Застрелили… Из-за денег, она после смерти мужа машину решила продать, продала, а потом исчезла… Ее труп нашли, родственники опознали, словом, похоронили нашу Валентину…

– Оля, хватит рассказывать с утра пораньше страшилки. Хорошо, что у нашей Машки денег нет, а то бы и я подумал, что с ней что-то случилось… Спасибо тебе за гостеприимство, за кашу, за пижаму… Я, ты знаешь, отдохнул у тебя… Я рад, что у Машки такая хорошая сестра. Значит, мы с тобой договорились?

– Не переживай. – Она опустила веки, словно одним взмахом ресниц закрыв эту ночную, опасную тему.

– Ты телефон-то поищи, как я с тобой буду связываться?

– Поищу.

Чаплин поцеловал ее и вышел из кухни.

11

– Ты – паникерша, тебе не стоило бросать мужчину только лишь потому, что он тянул с разводом. Таких историй, сама понимаешь, много, и далеко не всегда нам следует навешивать на человека ярлык обманщика, мужчины не любят, когда их торопят… Взгляни на эту ситуацию с другой стороны, и ты поймешь, что твой Чаплин благородный герой, он ответственен и основателен, все же это куда лучше, чем ветреность… Он жалеет свою жену, а это дает основание полагать, что и к тебе, когда ты наконец станешь его женой, будет относиться так же ответственно…

Мы шли с Еленой по блестящим от мелкого и затяжного дождя улочкам старого города, и она ненавязчиво давала мне советы. Влюбленные женщины в редких случаях не испытывают желания поделиться своими переживаниями с кем-то, даже с самыми неподходящими для роли слушателей людьми. В данном же случае я обрела в своей соотечественнице единственного нормального, восприимчивого и благодарного слушателя.

– Я еще в самолете поняла, что совершила ошибку, что я уже лечу, понимаешь, и самолет ни при каких обстоятельствах не повернет назад… Я и сама не поняла, как оказалась здесь. Цепь каких-то случайностей: встреча с приятельницей в кафе, разговор о том, как она провела свой отпуск в дивном городе Созополе, об Адрияне, которая наподобие Ванги лечит людей от миллиона болезней, в том числе и от заикания…

– Но ты не заикаешься, что, неужели тебя уже вылечили?

Мы прогуливались, наслаждаясь свежим воздухом и тем благостным покоем, который исходил от одного вида опустевших улиц, мокрых стен домов и светящихся оранжевым теплым светом прямоугольников окон… Но даже сквозь эту, пропитанную горьковатым запахом дыма из печных труб и прелой листвы, устилавшей маленькие палисадники, пасмурно-морскую свежесть воздуха пробивался местами аппетитный аромат жареной рыбы: окна кухонь были распахнуты – хозяйки готовили ужин.

– Я заикаюсь, только когда волнуюсь, – объясняла я Лене. – Вот утром, когда увидела Роберта на диване, заикалась… Но когда он открыл рот и начал говорить по-французски, у меня вообще свело челюсть…

– Ты не говори, а пой, говорят, помогает, – рассмеялась Лена, и я была ей благодарна за это ее несерьезное отношение к моим, кажущимся вселенскими, проблемам. С ней мне стало спокойнее, и я чувствовала себя здоровым человеком.

– Так что не валяй дурака, отдохни еще немного, а когда почувствуешь, что становится без твоего Чаплина невмоготу, обратись в туристическое бюро, попроси, чтобы тебе поменяли билеты, и возвращайся в Москву. Видишь, как все просто.

Мы зашли в кафе (красные кожаные диваны, белые мраморные столики, скучающий молодой грек с крутыми черными локонами, впавший в анабиоз на фоне сверкающего, с дорогими напитками, бара), где не было ни одного посетителя, за исключением сенбернара с мокрой шерстью, развалившегося на красном ковре в центре зальчика. Пес не обратил на нас никакого внимания, мы сели за столик и заказали кофе.

– Сюда надо приходить со своим кофе, – сказала Лена с сожалением в голосе. – Повсюду пьют кофе, здесь даже воздух пропитан его ароматом, но почему подают вместо кофе черную густую бурду, не понимаю… С грязью его, что ли, мешают?

Она называла вещи своими именами, и я стала постепенно приходить в себя. Пришло время и мне спросить, а что делает в этом пустом приморском городке она сама.

– Я понимаю, мое имя тебе ни о чем не говорят, но вообще-то я пишу книги, сначала пряталась под разными псевдонимами, а теперь вот работаю под одним… Елена Дунаева, может слышала?

Чтобы не обидеть сразу ставшую совершенно чужой и далекой Лену, я, из вежливости пробормотав: «Да, кажется, слышала…», была все же искренне обрадована, что судьба свела меня с интересным человеком. Возможно, Лена сумеет реально помочь мне восстановить психику и вернет к нормальной жизни.

– И что ты пишешь?

– Криминальные романы, представляешь? – словно пожаловалась она.

– А что так?.. – не поняла я.

– Да все люди как люди, а я вот сижу, смотрю на тебя и думаю…

– …как меня пришить, пристрелить, удушить, зарезать? – рассмеялась я.

– Почти. Во всяком случае, я практически всегда зрительно выискиваю место, где можно было бы запрятать труп, всматриваюсь в глаза прохожих и пытаюсь понять, чем они живут, о чем думают, кого любят или ненавидят, кого хотят убить и, главное, почему?

– Это не слишком примитивно?

Теперь настала ее очередь рассмеяться.

– Конечно, я преувеличиваю, шучу, но в каждой шутке есть…

– …доля шутки! Это я понимаю. Но какая же у тебя интересная профессия… А что бы делаешь в Созополе? Собираешь материал?

– Почти. Просто здесь тихо, идеальные условия для работы… Знаешь как хорошо пишется под плеск волн или дождь? И главное, никаких соблазнов вроде пляжей, ресторанов, даже побездельничать не хочется… Опять же, свежий воздух, курорт…

– Теперь понятно, почему ты попросила у меня сюжет с хозяйкой, которая платит квартирантке деньги… Напишешь?

– Еще не знаю…

– Ты уже что-нибудь начала писать?

– Начала. И ты удивишься, когда узнаешь, что мой сюжет тоже связан с фотографией на некрологе… Мне тоже показалось, что я увидела знакомое лицо…

– Здесь жутковато, скажи?

– А мне нравится… Есть время поразмышлять, поспать, побродить по пустынным улицам… Жалко только, что народ тут неразговорчивый, люди косо смотрят, когда я пытаюсь просто поговорить с теми же продавщицами, с рыбаками на пристани… В каждом поступке ищут проявление широкой русской души в самом извращенном смысле… Это неприятно. Но вообще-то болгары милые люди…

И тут в воздухе произошло какое-то движение. Я спиной почувствовала, как в кафе кто-то вошел, не успела я обернуться, как увидела лишь темный силуэт, растворившийся в темноте улицы… На двери же появился белый листок, я подбежала, сенбернар зарычал, и я увидела тот самый некролог, который еще днем так поразил меня. Он был еще влажный от клея, и я, сорвав его, осторожно неся двумя пальцами, показала моей новой знакомой.

– Вот, смотри, это фотография моей сестры, это Оля… Я звоню ей, а она не отвечает…

– Маша, успокойся, эту девушку зовут Мина Туманова, и ты напрасно сорвала этот некролог, местным жителям это не понравится… Не усложняй себе жизнь, постарайся приклеить, вернуть этот листок на место… Хотя это же кафе… Смотри, бармен идет к нам…

Черноволосый паренек подошел к нам, устало взглянул на некролог, взял его у меня и вышел с ним на улицу, через несколько секунд он вернулся и, не глядя на нас, растерянных, чуть не споткнувшись о задравшего большую лохматую голову пса, расположился у себя за стойкой.

– Думаешь, выбросил? – предположила я. – Стеклянные двери, ему еще придется очищать их от клея…

– Для этого существует уборщица, думаю, он просто переклеил листок на столб… Да что ты так разволновалась?

– Я не знаю… Но у меня нехорошее предчувствие…

Я схватила телефон и снова принялась набирать номер. Послышались долгие гудки, я напряглась, вытянувшись в струнку и стараясь не глядеть моей спутнице в глаза, и вдруг послышался щелчок, трубку взяли, и я услышала женский голос:

– Это Маша? Вы где, Маша?

– А кто это?

– Это жена Игоря Чаплина. Это правда, что вы ждете от него ребенка?

– Я… никого не жду… кто вам сказал?

– Да об этом уже все знают… Ваша сестра, когда узнала об этом, позвонила моему мужу, они договорились встретиться возле памятника Пушкину, так вот, когда Оля переходила улицу… Словом, ее сбила машина, она так спешила… Оля скончалась в машине «Скорой помощи»… Вы же где-то за границей, так вот, вы не спешите, отдыхайте себе спокойно, вашу сестру уже похоронили, Игорь помог, все устроил…

– Кто это? – испуганно спросила Лена, наблюдая за выражением моего лица, ставшего, очевидно, белым, потому что я физически почувствовала, как кровь отлила от него и спустилась куда-то к желудку, грозясь выплеснуться горьким отвратительным кофе, такое мерзейшее было ощущение.

Я прикрыла трубку и сказала, сильно заикаясь:

– Ж-жена Игоря…

– Пошли ее куда подальше… – Лена жестом показала мне, что следует отключить телефон.

Но голос дамочки продолжал заливаться в трубке:

– Это ты, сучка, во всем виновата, кто просил тебя оставлять этого ребенка? И себе решила жизнь испортить, и Игорю… Он человек ответственный…

Лена вдруг вырвала телефон из моих рук и отключила его.

– Значит, так. Что тебе сказала эта дрянь?

– Почему дрянь? Ты что-нибудь знаешь?

– Сначала расскажи, что она тебе наплела. Скорее всего, постаралась сделать тебе больно, так?

– Она сказала, что Олю сбила машина…

– Идиотка! Разве шутят такими вещами?

– Лена, зачем ты вырвала у меня трубку?

– Да потому что все это – ложь! Хочешь, я попозже позвоню твоим родителям и выясню, что случилось с Ольгой?

– Но если она погибла, а я об этом ничего не знала, я опоздала, и она погибла из-за меня, не думаю, что мама захочет слышать меня…

– Какие странные у тебя родители. И как можешь ты быть виновата в смерти своей сестры? Это ты, что ли, толкнула ее под колеса машины?

Лена раскраснелась, она была возмущена. Я тогда еще поразилась ее неравнодушию, любая другая на ее месте просто следила бы за мной, развлекаясь в душе этим бесплатным вечерним шоу. Ей-то что, спрашивается?

– Может быть, ей действительно, я имею в виду жену твоего Чаплина, стало известно о твоей беременности, так же как и ему, и она испугалась, понимаешь? Но это было бы слишком, как ты говоришь, примитивно… Маша, скажи мне, кто, помимо этой женщины, может желать тебе зла, хочет извести тебя и заставить скинуть ребенка?

– Извести меня?

– Ты лучше скажи, есть такие люди или нет? Может, ты стала наследницей, у тебя за границей, случайно, богатых родственников нет?

– Да кто ж их знает… Но мне, во всяком случае, об этом ничего не известно. Лена, ты что-то знаешь?

– Знаю. Потому и пришла к тебе, почувствовала, что с тобой хотят сыграть злую шутку… Я и про косынку придумала, и про то, что живу в соседнем доме. Я живу на другой улице и совершенно случайно услышала телефонный разговор… Женщина, которую я всегда принимала за болгарку, говорила по телефону на чистом русском языке. Речь шла о голубом платье и белой кофте. Она все волновалась, что этот наряд ей будет слишком тесен, она баба крупная, как корова, еще говорили о деньгах… Я сидела на балконе (разговор происходил на улице, в двух шагах от меня), курила и внимательно слушала, как она договаривалась об оплате. Двести левов ей пообещали, как я теперь понимаю, за то, чтобы эта мерзавка шлялась по улицам в голубом платье и белой кофте, наряд, как я понимаю, характерный для твоей убитой соседки, и пугала тебя. Эта женщина, которую кто-то нанял, может, и не понимала, что готовится помочь совершить преступление…

– Но зачем меня пугать?

– Сначала затем, чтобы ты скинула ребенка, а потом и вовсе сошла с ума… А этот звонок, в котором тебе сообщили о смерти твоей родной сестры, – не что иное, как желание вызвать у тебя тяжелейшее чувство вины…

– Лена, да что такое ты говоришь? Скажи, что ты все это выдумываешь, сочиняешь прямо на ходу, разыгрываешь меня, смеешься, наконец, над моими страхами… – Я не на шутку разозлилась на эту «писательницу», ни черта не смыслящую в настоящей, реальной жизни. – Да это у тебя крыша съехала, а не у меня!

– Можешь мне не верить, считай, что я только что придумала это для своей новой книги… А что, довольно-таки недурно, даже жутко… Если бы я встретила здесь свою умершую бабушку или мужа, с которым рассталась в прошлом году, я бы тоже испугалась… И скорее всего, повела бы себя точно так же, как и ты: не поверила бы, если бы меня попытались убедить, что все, что со мной происходит, – не плод моего воспаленного воображения, а результат усилий целой группы людей, нанятых специально для того, чтобы пощекотать мне нервы… И все равно, Маша, вспомни, как повела себя твоя квартирная хозяйка?! Она дала тебе деньги, которые ты заплатила за две недели вперед.

– Хочешь сказать, ее тоже наняли?

– Не думаю. Здесь, в это мертвое для туристов время, многие дома стоят пустые. Возможно, это никакая не хозяйка и она вообще может больше не появиться. Сделала свое черное дело, получила деньги от заказчика – и привет!

– Лена, но я не сделала ничего такого, за что меня следовало бы так наказать… Я даже Чаплина бросила, ничего не сказав ему о своей беременности… Да и наследство мне никакое не грозит. Я никому не перешла дорогу!

– Уже своим существованием, тем, что ты родилась, ты кому-то крепко насолила… А может, в твоей жизни есть другие мужчины?

– Есть. Это мой шеф. Бездельник, каких свет не видывал, я постоянно везу все на своих плечах, зарабатываю ему деньги, банкрочу предприятия и хожу по судам… Он меня на руках должен носить, а не нанимать каких-то женщин разгуливать передо мной, изображая погибших соседок. Да и про соседку знали только я да Оля, моя сестра… Вернее, что я такое говорю?! Весь дом и родственники Валентины знают, что ее уже нет в живых…

– А ее точно нет в живых?

– Точно. Мне дворничиха, Зинка, рассказала. Лена, а что, если тебе на самом деле позвонить Оле на домашний телефон и поговорить с ней?

– Давно бы так… Что мне ей сказать, если она все же возьмет трубку?

– Ничего, сразу дашь трубку мне…

Я набрала номер и быстро передала трубку Лене. В голове моей было ясно, как если бы над Созополом в этот вечерний час засияло солнце.

– Ольга Ветрова? Добрый вечер… Я звоню вам по поручению вашей сестры…

Я вырвала трубку и, услышав знакомый до боли голос сестры, заплакала:

– Оля, это я, ты слышишь меня? С тобой все в порядке? Скажи, ты встречалась с Игорем? Да? Понятно, он искал меня… Скажи ему, что я в Болгарии, в Созополе, что я соскучилась по нему, что я жду от него ребенка… Я включила телефон и теперь буду отвечать на ваши звонки… Я так много думала, так переживала, волновалась и многое поняла… Если он сможет, то пусть позвонит прямо сейчас, и я его спрошу: а вдруг он захочет приехать сюда… Это было бы потрясающе… А ты, Оля, прости, что я тебе не оставила своих координат, я была в таком состоянии… записывай мой адрес, сообщишь ему… Господи, какая же я была дура…

Оля и сама разревелась в трубку, и я почувствовала, как же она рада моему звонку. Она поклялась мне, что прямо сейчас позвонит Игорю и сообщит, где я, и передаст все мои слова. Меня всю колотило, когда я, закончив трогательный и очень важный для меня разговор, повернулась к Лене. На лице моем застыла дурацкая улыбка, когда вместо нее я увидела сидящего на красном диванчике Роберта с розовой соломинкой во рту.

– Ну что, поговорила? – спросил он меня по-русски, с сильным акцентом.

Я похолодела. Откуда он взялся и где Лена?

– Роберт, какого черта ты здесь делаешь? Где Лена?

– Какая еще Лена? Что с тобой?

– А ты?… Почему ты тогда сделал вид, что не понимаешь меня, что не знаешь русского языка, а затараторил на французском? Ты что, больной?

Роберт смотрел на меня, вытаращив глаза.

Я оглянулась – на том месте, где лежал сенбернар, на красном ковре осталось большое темное пятно. Он ушел, вместе с Леной и всеми моими надеждами… Я судорожным движением достала из кармана телефон и, посмотрев исходящие звонки, увидела «Оля дом.». Значит, звонок все-таки был? Это единственное доказательство того, что в моей жизни была Лена. Значит, ее убрали, каким-то образом изъяли из кафе… Пока я увлеченно говорила с сестрой по телефону, что-то случилось, зашел кто-то и увел ее… Но я не слышала этого, я вообще ничего не слышала… Возможно, на Лену направили пистолет… Другого объяснения ее исчезновения я найти не могла. А теперь передо мной сидел Роберт, видимо, тоже нанятый женой Чаплина за деньги, и разыгрывал из себя англичанина. Мне предстояло ему подыграть… Что ж, милочка, обратилась я мысленно к Чаплинше, разыгрывать сумасшедшую куда проще, чем ею быть… Во всяком случае, мои мозги теперь в порядке…

– Роберт, – я положила свою руку на его. – Знаешь, что-то мне нехорошо… Тошнит, голова кружится… Какие-то видения посещают… Вот только что здесь была собака, огромный такой сенбернар, и вдруг она исчезла! Видишь, только мокрое место от него осталось. А еще я только что разговаривала с русской женщиной по имени Лена, она рассказывала мне сюжет своего нового романа, но вместо нее на диване сидишь ты, черт бы тебя подрал… Что со мной? Мой кофе был таким горьким… Видишь того грека, красивого парня? Думаю, я ему понравилась, вот он и решил усыпить меня. Как же хорошо, что ты пришел!

Я играла, конечно, но вдруг отчетливо поняла и то, что женщина там, в России, находящаяся в квартире моей сестры и владеющая ее голосом, не имеет с Ольгой ничего общего и, что если меня действительно кто-то решил свести с ума, то тот, кто все это затеял, придумал, организовал, не мог не предугадать возможность такого звонка… Значит, Оля не расскажет о моем звонке, не сообщит Игорю мой адрес и, конечно же, новость о том, что он скоро, весной, станет отцом… Нет, Олю они не убили. Эти люди не связываются с убийствами, иначе первой жертвой стала бы я… Олю просто обманывают, а она ничего не подозревает… Надо ее предупредить… Да и связаться с Игорем… Но все это потом. А сейчас – Роберт. Интересно, что он и его невидимые помощники подстроили для меня на этот раз? Может, сейчас в кафе заглянет мой отец и примется угощать Роберта своим медом? Вот это было бы забавно…

Я поцеловала Роберта в щеку, обняла его. Взгляд мой остановился на молодом красивом греке. А они ведь и его купили. Значит, он не вызовет полицию…

– Знаешь, Роберт, мне так хочется пить…

Я резко отпрянула от него, направилась к барной стойке и взяла со стеклянной полки пару красивых бутылок. Они (теперь я думала о том человеке, кто вплотную занялся моим душевным здоровьем, во множественном числе и мысленно называла не иначе как «они») заплатили греку не больше ста-двухсот левов, а потому то, что я собиралась сделать, заставит его сейчас всерьез заволноваться и потребовать увеличения платы… (Он будет звонить им, и стоит мне выкрасть у него телефон, как я узнаю номер.) Я поставила бутылки на стойку, открыла их и по очереди вылила их крепкое и душистое содержимое греку на голову. Он стоял, боясь пошевелиться, из чего я сделала вывод, что он действительно куплен, хотя и не предупрежден о моем подобном поведении… Как отчитается он перед своим хозяином за эти напитки? Но и орать на меня он тоже не смел, не знал, кто стоит за всем этим, боялся, одним словом.

– Это тебе за то, что ты так нахально разглядывал меня, – сказала я, больше обращаясь к онемевшему Роберту, чем к греку. – Ну же, Роберт, что ты стоишь как истукан? Заплати по счету…

12

Я решила действовать по той же схеме, что и сутки тому назад: попросила Роберта проводить меня, а у самой двери – и переночевать, сославшись на сильную головную боль и страхи… И он, как и в прошлый раз, пожав плечами, согласился. Мои враги, пришла я к выводу, проинструктировали Роберта не спускать с меня глаз. Интересно, на каком языке он станет разговаривать со мной наутро? На испанском? Немецком?

В холодильнике у меня было еще немного жареной рыбы, в буфете – остатки хлеба и печенья. Мы поужинали почти молча, словно оба, не выясняя отношений, понимали, кто здесь заложник. После исчезновения Лены я только и думала о том, как мне ее найти, если она вообще жива. Я просто была уверена, что она (лицо случайное, незапланированно попавшее в кадры этого фильма ужаса) была изъята из чужой игры исключительно с применением насилия. Возможно, она догадывалась об опасности проводимого со мной эксперимента, но Лена не подумала о себе как об опасном свидетеле… Ведь она оказалась человеком, к счастью, любопытным, попытавшимся влезть не в свое дело и разрушившим все те хрупкие мосты, ведущие к моему безумию, которые были сооружены невидимыми врагами…

И все равно, уже в постели, слушая храп моего охранника-полиглота, я в который раз спрашивала себя, кому же пришло в голову так потратиться, чтобы, во-первых, разыскать меня, во-вторых, привезти сюда участников всего действа, подкупить кого-то из местных жителей… Кому я перешла дорогу? Кому наступила на больную мозоль? И с каких пор я так дорого стою, чтобы за мной началась самая настоящая охота? Мы с Леной предположили, что это может быть связано с Чаплиным, но я же сделала все, чтобы забыть его, я уехала, даже словом не обмолвившись о своей беременности…

К тому же нельзя забывать и о странном и так потрясшем меня разговоре по телефону с женой Игоря, когда я была уверена в том, что сейчас услышу голос Оли. Эх, была бы здесь Лена, я бы объяснила ей, что этим разговором нас пытаются сбить с верного следа и заодно навесить всех собак на жену Чаплина. Но зачем? Чтобы сделать мне как можно больнее? Да мне и так больно…

Я понимала, что надо убираться отсюда, и чем скорее, тем лучше. Но как? Роберт наверняка только делает вид, что спит…

И тут я услышала стук. Закутавшись в шарф, я вышла на цыпочках из комнаты, не зажигая света, подошла к двери и тихо, отчего-то предчувствуя хорошее, спросила:

– Кто там?

– Это Лена, открой…

Я распахнула дверь и впустила свою приятельницу, бросилась ей на шею.

– Значит, так, – жарко шептала она мне в самое ухо. – Что у тебя здесь ценного?

– Все драгоценности на мне, деньги и документы в рюкзаке, рюкзак в комнате за шкафом… – Я отвечала четко, отлично понимая, что она имеет в виду.

– А одежда?

– За твоей спиной, на вешалке… Я имею в виду куртку.

– Тогда быстро собирайся, а я подожду тебя тут. Маша, тебе надо срочно уезжать отсюда, я тебе потом все объясню… Собирайся, нас ждет машина… Мы едем в Бургас, а оттуда утром постараемся улететь чартерным рейсом в Москву.

Я не верила своим ушам. Неужели завтра я увижу Игоря?!

Вернувшись в комнату, я, стараясь производить как можно меньше шума, оделась, натянула толстый свитер, джинсы, взяла рюкзак, открыла его, достала кошелек и убедилась на ощупь, что деньги на месте, после чего проверила наличие документов и, так же тихо, едва касаясь ногами холодных плит пола, вышла в прихожую. Я слышала совсем рядом с собой, в полной темноте, дыхание моей спасительницы.

– Я готова…

– Вот твоя куртка, надевай, на улице холодно, ветер… Ты бы видела, какие на море волны… Ты точно знаешь, что ничего не оставила?

– Ничего… Я приехала налегке… Даже сувениры купить еще не успела…

Мы вышли, миновав большой темный холл с прозрачными дверями, и через несколько секунд уже бежали вдоль улицы к мерцающей рубиновыми огоньками машине.

– Знакомься, это Николай, он из наших, из русских… Представляешь, сегодня вечером, часов в десять, умер один турист… От инфаркта. Тоже наш был… Расскажи, Николай…

В салоне машины было темно, но я сумела разглядеть немолодого усатого мужчину в теплой куртке. Не выпуская сигареты изо рта, он вкратце рассказал о том, что знал этого человека, что он тоже москвич, жил в Созополе уже две недели, ходил на рыбалку со своим другом болгарином, веселый был такой, приветливый, щедрый, часто нанимал Николая, чтобы съездить в Китен, Рамодиново – попить пива, отдохнуть-повеселиться, словом… И уж никак не выглядел больным. Его тело сейчас в больнице, в Болгарию вылетела жена…

Мне же не терпелось узнать от Лены, куда она исчезла из кафе, как могла меня бросить.

– Потом тебе все расскажу, – шепнула она мне, словно чувствуя мое нетерпение и не желая, как я поняла, говорить на эту тему даже в присутствии русского водителя.

Машина летела по гладкой, совершенно пустынной в этот час дороге в Бургас. Скорость была под двести километров, но машина шла легко.

Через час мы уже входили в полутемный холл бургасской гостиницы, и Лена объяснила администратору, заспанному мужчине в вязаном джемпере и помятых брюках, что нам необходимо снять на сутки номер с горячей водой и непременно с телевизором, где бы транслировались русские программы. Это потом она объяснит мне, что действовала исключительно в психотерапевтических целях: она очень хотела помочь мне успокоиться, ведь, услышав родную речь и увидев на экране знакомые лица дикторов и артистов, я должна была хотя бы на время забыть обо всем, что со мной произошло…

Наконец мы остались одни, и я подошла к зеркалу. Бледное осунувшееся лицо с чернотой под глазами… Вот не думала, что стресс может превратить мою еще недавно розовую сияющую мордашку в такую образину… Увидел бы меня Игорь, сбежал бы, подумалось мне в ту минуту.

– Маша, не хочу тебя расстраивать, но дело куда серьезнее, чем я могла себе это представить, – вздохнула Лена. – Ничего себе спокойно отдохнула, поработала…

– Что случилось? Куда ты из кафе исчезла? – Я пыталась унять дрожь в руках, коленях, да еще и в желудке образовалась слабость, он грозился исторгнуть из себя ужин…

– Ты говорила по телефону, отвернулась, ты, Машенька, была так увлечена, и я подумала, что вот наконец все прояснилось, теперь твоя сестра знает, где ты, сообщит обо всем Чаплину и все такое… Я тоже расслабилась и даже успела представить себе, как возвращаюсь к себе, одна, варю кофе… И вдруг вижу старика-цыгана, он стоит в дверях кафе, опираясь на белый пластиковый костыль, держит в своих крючковатых прокуренных коричневых пальцах сигарету и делает мне знаки… Я поняла, что он просит зажигалку… Поднялась, глупая, вышла на крыльцо, и этот цыган схватил меня и вместе с еще одним парнем, лица которого мне так и не удалось разглядеть, запихнул в машину… Если бы ты знала, как быстро и ловко они все это провернули! В машине темно, накурено, все молчат, водителя я тоже не вижу… Словом, выехали за город, открыли машину и выпихнули меня на обочину, кто-то еще пнул меня ногой… и все… Я добиралась долго, все тело болело… У меня теперь на боку большой синяк…

– И ничего не объяснили?

– Да я вроде и так поняла: мол, не суйся не в свое дело… Я доползла до дома, переоделась и пошла к тебе, заглянула в окно и увидела в щель между шторами, что ты сидишь за столом с мужчиной…

– Это Роберт, мать его…

– Я так и подумала, что они приставили его к тебе, чтобы охранял… Вот я и решила, что наутро они придумают еще что-нибудь, чтобы напугать тебя, вывести из равновесия, поэтому нашла Николая, я знаю его давно, и мы приехали за тобой. Я хочу тебя спросить, Маша… Может, ты что-то скрываешь от меня? Подумай сама, ну кто ты такая, чтобы ради тебя в Созопол приехала целая свора негодяев, которые за деньги сводят тебя потихоньку с ума? И кто за всем этим стоит? То, что не жена Чаплина, – думаю, теперь и ты в этом не сомневаешься. Кто-то действует очень грубо, но явно хочет вывести тебя из равновесия. Что им может от тебя понадобиться?

– Я не знаю, честное слово!

– Зачем ты приехала в Созопол в такое время? Ведь сейчас мертвый сезон, это время для любителей порыбачить и для таких вот творческих натур, вроде меня… Здесь очень хорошо пишется… А ты? Одна, да еще и беременная? От кого ты прячешься? Кому ты перешла дорогу?

– Лена, я не понимаю, почему я должна оправдываться за то, чего нет… Поверь мне, до того, как я оказалась в этом городе, я вела довольно-таки тихую жизнь, не считая, конечно, романа с Игорем… Я хотела обмануть судьбу, но обманула только себя… Мне не удалось забыть Игоря, и больше всего на свете я хочу его увидеть, обнять и все рассказать… Я знаю, он не допустит, чтобы надо мной издевались, он что-нибудь придумает, он любит меня…

– А как же жена?

– Да бог с ней, с женой, думаю, что и это скоро прояснится, Игорь разведется, когда узнает, что я жду от него ребенка… Ведь это же его ребенок!

– Вот и хорошо, что у тебя такие оптимистические мысли. Ты когда говоришь о нем, прямо вся светишься… Надеюсь, что у вас все получится… И все же, Маша, скажи мне, как получилось, что ты оказалась здесь?

– Да я и сама теперь не могу этого объяснить… Словно меня кто загипнотизировал… Помнишь, я тебе говорила, что встретила свою знакомую, которая рассказала мне о Созополе, об Адрияне, которая лечит заикание… Но я редко заикаюсь, во всяком случае, это не мешает мне жить. Не настолько я заикаюсь, чтобы от этого лечиться…

– Ты хочешь сказать…

– Да, я думаю, что меня заманили сюда не случайно, что все это было подстроено, меня никто бы не стал искать в Болгарии… Видимо, здесь были идеальные условия для этого чудовищного по своему цинизму спектакля… Я имею в виду призрак Валентины… Поверь мне, она была хорошей женщиной и не заслужила, чтобы ее образ использовали в таких вот гнусных целях: изводить беременную женщину…

Мы на время замолчали, словно осмысливая все то, что было произнесено вслух. В комнате было довольно тепло, и меня потянуло в сон. Лена тоже выглядела уставшей и сонной. У нас было две кровати, устланные толстыми цветными шерстяными пледами, в ванной имелась горячая вода и все необходимое для личной гигиены: мыло, разовые пластиковые флаконы с шампунем, полотенца… Понятное дело, что в присутствии Роберта я и помыслить не могла о том, чтобы искупаться, поэтому решила сделать это прямо сейчас, перед сном. Когда же я вернулась из ванной комнаты, с радостью обнаружила, что Лена приготовила горячий травяной чай, оказывается, она всегда возила с собой маленький кипятильник и чай в пакетиках. Чашки, по ее словам, ей дала дежурная по этажу. Есть не хотелось, а то Лена раздобыла бы и бутерброды. В этом я тогда нисколько не сомневалась. И вообще все было хорошо… У меня было еще одно желание – позвонить Игорю, чтобы сказать, что завтра я вылетаю в Москву, но подумала, что уже ночь… Да и вообще объясняться по телефону, как я считала, было глупо. Лучше встретиться и все ему рассказать… Все-все, начиная с той минуты, когда мы с ним расстались. Лена одобрила мое решение, она тоже помылась под душем, и мы, успокоенные и счастливые, легли спать.

Утром я почувствовала себя неважно, но решила скрыть это от Лены. Мне и так казалось, что я злоупотребляю ее добротой. Ну, кто я ей, в сущности, такая? Да и помимо физического нездоровья, я испытывала не самые лучшие минуты своей жизни: страхи снова навалились на меня, вызывая самые дурные предчувствия… В голове же была полная неразбериха. Однако, вместо того чтобы осмысливать происходящее, мне почему-то хотелось узнать, почему гостиничный номер, где мы провели ночь, не убирался: на полу (странное дело!) подвядщие лепестки роз, следы больших мужских ботинок… А за плотной оранжевой шторой, на подоконнике, – два грязных бокала и пустая бутылка из-под шампанского…

Тошнота и головная боль – последствия всех пережитых мною стрессов – преследовали меня вплоть до самого аэропорта, где нам, к счастью, удалось купить последних, как сказала обрадованная Лена, два билета на чартерный рейс Бургас – Москва. Хотя я подозревала, что она знала это еще в гостинице, думаю, что позвонила в аэропорт еще до того, как привезти меня в Бургас, и заказала билеты, иначе не действовала бы так решительно. В аэропорту мы ждали своего рейса так долго, что я чуть не уснула, свернувшись калачиком на диване. Лена же, напротив, вела себя на редкость активно, отдала проявить пленку с видами Созопола, накупила дешевых сигарет, виски и духов. Она выглядела выспавшейся и отдохнувшей. Глядя на нее, и я чувствовала себя много лучше. Устроившись на диванчике, я лежала с закрытыми глазами и мечтала, представляла себе момент, когда я звоню в дверь квартиры, где живет моя сестрица, она открывает, видит меня и бросается мне на шею… Как же она удивится, когда я расскажу ей свою созопольскую историю… Или, может, не надо?

Когда мне стало получше, я начала бродить по залу в поисках книжных киосков, чтобы найти какую-нибудь книгу Елены Дунаевой, но, к сожалению, так и не нашла. Хотя откуда могут быть здесь ее книги?

В самолете я так и не смогла поесть – меня тошнило от одного вида этих пластиковых коробок с рыбой или мясом. Я пила сок и кофе. Зато моей спутнице досталась двойная порция обеда…

– Так ты мне даришь свою историю? Можно, я напишу о том, что с тобой случилось? Тема-то какая благодатная! И самое главное, я пожила среди декораций своей будущей книги, мне все там известно, знакомо… Я до сих пор, например, чувствую на своих щеках этот свежий морской ветер, этот запах только что выловленной рыбы или гари из печных труб… Не говоря уже о вкусе местного кофе, теплого какао в высоких прозрачных бокалах… Знаешь, что бы я придумала еще, чтобы свести тебя с ума? – улыбнулась она мне и подмигнула.

– Нет, не хочется мне об этом знать… – произнесла я извиняющимся тоном, но Лену было уже не остановить.

– Представляешь себе: ты выходишь из дома, а на твоей улице машины… пятятся задом наперед! Ну как?

– Вот тогда бы я точно спятила, – невесело усмехнулась я. – Надо же такое придумать!

– У тебя бабушка есть?

– Мои бабушки умерли…

– Вот! – воскликнула она обрадованно. – Я бы и бабушек запустила прогуливаться по улицам Созопола!

– Может, не надо? – взмолилась я. – Лена, очень тебя прошу, остановись… Пиши, конечно, что хочешь, только меня оставь в покое… Мне понадобится много времени, чтобы прийти в себя…

– Извини… Какая же я беспардонная, бестактная! Прости меня, Маша, что-то я правда разошлась… Но и ты пойми меня. Я столько придумала разных, на мой взгляд, занимательных сюжетов, мои героини постоянно попадают в такие запутанные истории, в то время как я сама сижу в уютной квартире, попиваю чаек и никогда никуда не вляпываюсь, понимаешь? Я даже в морге-то ни разу не была, хотя описывала эти самые морги десятки раз…

– Думаю, ты потому и пишешь книгу, что в душе трусиха, – смело предположила я.

– Да это я и сама знаю. Видимо, того, что мне не хватает в моей реальной жизни, я ищу в своих книгах… Но ведь это же не преступление – сочинять истории? Помимо того что я развлекаю людей, мне хочется заставить их, во-первых, призадуматься кое о чем, во-вторых, быть более осторожными и, в-третьих, пораскинуть мозгами и попытаться вычислить хотя бы после прочтения двух третей моего романа, кто же убийца!

– Убийца – бухгалтер, – пошутила я. – Но все равно работа у тебя интересная. Можешь ездить и работать хоть в самолете, хоть в поезде… Кстати, а где твой ноутбук?

– Компьютер в сумке. Я не могу носить его на плече, он слишком тяжелый… Но сумку в багаж не сдаю, постоянно ношу с собой… Вот так и путешествую.

– Я не спросила тебя: ты замужем?

– И да, и нет. – Она, как мне показалось, порозовела от смущения. – Личная жизнь вроде устроена, да только почти как у тебя – он женат и кормит меня обещаниями о разводе…

– Так вот почему ты отругала меня за Игоря! По-твоему, мужчинами все-таки следует делиться? Ну уж нет, я теперь точно потребую, чтобы Игорь развелся со своей женой. Я и прежде его ревновала, когда представляла, как он приходит домой, надевает домашние тапочки, целует свою жену в щеку, идет на кухню, ужинает с ней, о чем-то говорит, потом сидит вместе с ней на диване, смотрит телевизор, а она вяжет… Нет, в этой семейной сцене мне нет места… Разве что свернуться кошкой на кресле или на его коленях… Нет, Лена, я и тебе не советую делиться своим возлюбленным, это унизительно и, что самое главное, больно, невыносимо больно…

13

День не задался с самого утра: сначала она обожгла руку о горячую сковороду, на которой поджаривала яичницу, потом щеточкой для ресниц нечаянно размазала тушь по веку так, что пришлось смывать краску и красить заново, а когда вышла из дома, то сразу же была облаяна местной дворнягой… Надю она так и не нашла: ни один из ее телефонов не отвечал. Когда же она поехала по тому адресу, где была вчера, ей никто не открыл дверь. Она не боялась, что Надя не заплатит, она уже платила ей, три раза по пятьсот долларов, так что жаловаться на свою работодательницу она не могла. Больше того, она испытывала к ней чувство благодарности и старалась не думать о нравственной стороне того бизнеса, которым занималась. Это не туалеты мыть, да и на проституцию не похоже… А так, сюрреализм какой-то. Подумаешь, встретиться с мужчиной и, мысленно заткнув уши и не пытаясь вдумываться в те слова, что он тебе говорит, и не обращая внимания на его реакцию при твоем появлении, вести себя как можно естественнее, говорить лишь самые простые слова да позволять целовать себя, не более…

До сегодняшнего дня не было ни разу, чтобы кто-то не открыл дверь, не откликнулся на звонок. Она не знала, что это были за женщины, с которыми ей приходилось сталкиваться (она подозревала, что они выдавали себя за экстрасенсов или гадалок), и какую роль играли в этих спектаклях, ее это вообще не должно было интересовать, но то, что они получали свой процент, в этом не приходилось сомневаться. Значит ли сегодняшний прокол то, что она потеряла день и осталась без вознаграждения и что тот мужчина, с которым она должна была встретиться, не захотел ее видеть? Или же существует какая-то другая причина, и он должен будет заплатить неустойку? В таких тонкостях она еще не разбиралась, да и у Нади спросить не успела.

Оля, чтобы как-то занять себя, поехала на рынок, купила мяса, капусты и вернулась домой уже к вечеру, переоделась и отправилась на кухню – варить борщ. В квартире было удивительно тихо, и Ольга никак не могла понять, что же в этой тишине тревожит, раз она думает об этом… И вдруг поняла – весь вечер молчит телефон. Она подняла трубку – опять отключили, уже который раз за неделю! Мобильник свой она потеряла, домашний телефон – не дышит. Неприятное чувство. Словно ее обложили со всех сторон. А если ей Маша звонила? Или Чаплин?

Чаплин. Ей было приятно вспоминать тот вечер, Чаплин вел себя, как близкий человек, почти как родственник, Оле с ним просто и легко. Да, повезло Машке, такого парня отхватила. Вот только, дурочка, зачем так неожиданно уехала, даже не выяснив точно, женат он или нет. Разве так можно расправляться с мужчинами? Их и так мало, а значит, мужчин надо холить и лелеять. Особенно таких, как Чаплин. Ну до чего же душка! Жалко, что телефон отключили, может, он и звонил, чтобы рассказать, удалось ли ему что-нибудь узнать о том, куда отправилась Машка. Кажется, у него друзья в милиции. И если еще вчера эта идея казалась ей утопичной, то сейчас она так не думала. Если предположить, что Маша вылетела в таких-то числах, да прикинуть, в какую из теплых стран она могла нацелиться, то что стоит по компьютеру вычислить: на Кипр она укатила, в Египет или Турцию? Ну не во Францию же она поехала. У нее и денег-то таких нет. И почему только она, Ольга, не догадалась поискать в ее письменном столе или на журнальном столике какие-нибудь рекламные проспекты?! Не могла же Маша не наследить в собственном доме?

Мысли ее перескакивали от Маши к Чаплину, от Чаплина к Наде и тому мужчине, с которым она провела вчерашний день. Вспомнила, как он достал из шкафа красное, в блестках, платье, как попросил ее надеть его, усадил в кресло и сел напротив… На Оле был парик (мягкий, как шкурка ягненка, белый, шелковистый, волнистый) и линзы зеленые, Надя сказала, что сходство с погибшей женой этого Константина потрясающее, что он непременно отреагирует… И он отреагировал, его лицо покрылось потом, а руки задрожали, когда он протянул их и, судорожно сглотнув, прошептал имя Клара. Конечно, все это грязно и неприлично, вот так издеваться над чувствами вдовца, тем более что он верит, что это его жена, что она вернулась к нему, пусть даже и на один вечер или на несколько минут… Жизнь есть жизнь, а смерть – это смерть, и глупо надеяться, что оттуда кто-нибудь возвратится. К тому же Надя сказала, что этот Константин Андреевич – форменная скотина, что он издевается над своей новой молодой женой, что денег ей не дает, постоянно сравнивает ее со своей погибшей Кларой и таким образом треплет девчонке нервы, а они не железные…

Там, в ресторане, Надя спокойно и обстоятельно посвятила Олю в свой бизнес, объяснила, чем она занимается, и взяла с нее слово, что Оля будет молчать.

– Я свожу людей с ума. Но это не моя идея… Не мой бизнес. Я его украла у одной дамы, поскольку сочла, что она и так уже заработала на этом вполне достаточно… Кроме того, мы с ней незнакомы, и она, я надеюсь, никогда ничего не узнает.

– Как это – сводишь с ума? – не поняла Оля. – В прямом смысле?

– Именно. Вот смотри. Надо мне, предположим, избавиться от человека. Я не способна на убийство и не хочу, чтобы руки мои были в крови. Я – нормальный человек, который попал в затруднительную ситуацию… Нет, не так! Что я говорю?! В том-то и дело, что все куда серьезнее: я опустилась на самое дно и не могу подняться, и все потому, что мне мешает один человек… Я только-только начну подниматься, а он – тут как тут, и снова хватает меня за волосы и, грубо говоря, мордой об стол… Из-за этого человека вся моя жизнь пошла прахом… Ты видела, в каком состоянии я находилась, когда попала в больницу. А что сделал он? Что? Да ничего! Даже в больницу ни разу не пришел, довел меня до нервного истощения своими похождениями и пьянками, сделал меня нищей – ведь я продала свою квартиру, чтобы дать ему денег на бизнес… Словом, я вышла из больницы, вернулась в свою коммуналку, села вот так за стол, подперев голову ладонями, и призадумалась: и что же теперь, Надечка, с тобой будет? Где ты возьмешь денег на хлеб и молоко? Если ты ничего не будешь есть, то умрешь. Твой труп найдут в этой вонючей квартире… Короче, ты поняла, в каком отчаянном положении я находилась… И тут мне звонит одна моя знакомая. Обрадовалась, что застала меня, сказала, что приедет. И приехала. С тортом, коньяком. Сказала, что мужа похоронила, что теперь стала хозяйкой и большой квартиры на проспекте Мира, и дачи в Софрине… Муж был старше ее намного, грубый, ревнивый, Лариска с ним измучилась, сто раз пожалела, что замуж за него вышла… У нее знакомая была, которая очень хорошо знала ее мужа. И сочувствовала Ларисе. Она предложила Ларе свести его с ума. За деньги, конечно. Он, говорит, или сойдет с ума и окажется в психушке, или же его хватит удар… И Лариска согласилась. Недолго думала, кстати… Спросила у той своей знакомой, каким образом той удастся это сделать. И тогда та попросила ее принести фотографии умерших родственников, расспросила подробно о том, кто и как умер… Словом, собрала как можно больше информации, и Ларискин муж, увидев как-то раз в парке свою умершую еще в юности, от менингита, младшую сестру и поговорив с ней (ты представляешь?! Он с ней говорил!), пришел домой и слег. Сначала боялся рассказать Лариске о том, что с ним произошло, а потом признался… Еще больше разволновался, ему плохо стало, а наутро он умер: инфаркт…

Ольге от услышанного стало не по себе. Надо же, как просто и в то же время как все сложно! Ведь это же надо было подобрать девушку, похожую на его сестру, найти одежду, которую она носила…

– Да, – согласилась Надя. – Это все не так-то просто. Для начала работы необходима определенная сумма, и немалая, чтобы пригласить в свой штат опытного гримера, фотографа, психолога… Трех человек, которые будут посвящены в это дело. Остальные же статисты должны просто-напросто выполнять какие-то действия, поручения и ни о чем не спрашивать. Это потом уже, когда появятся настоящие деньги, можно закупать специальную аппаратуру, подслушивающие устройства, а заодно оплачивать профессиональный труд телефонисток, служащих аэропортов и железной дороги, врачей, хирургов, не говоря уже о подкупе работников милиции и прокуратуры…

– А клиентура?

– Ты не поверишь, но это, как сказала моя знакомая, оказалось самым простым… Люди каким-то непостижимым образом выходят на эту женщину и заказывают ей своих родственников, близких, а то и конкурентов… Причем платят хорошие деньги.

– И ты решила украсть, как ты выразилась, у нее эту идею?

– Решила. И даже деньги нашла. Заняла. Под большие проценты… Но за два месяца расплатилась… Ты и представить себе не можешь, Оля, с какими только людьми мне не пришлось иметь дела. И как же много ненависти в людях! Они кажутся себе такими чистыми, невинными, прямо-таки ангелами, ведь они просят не убить мужа или жену, а просто пощекотать им нервы, вывести их из равновесия…

– И у тебя получалось… свести кого-нибудь с ума?

– Это оказалось проще, чем я думала. Я выводила на сцену, грубо говоря, каких-то людей, загримированных под умерших, учила их, как себя вести, что говорить, и через некоторое время моя жертва становилась неузнаваемая… Знаешь, чаще всего до самоубийства или смерти, да даже и до безумия, дело не доходило, просто человек оказывался настолько слабым, уязвимым, что он под нажимом моего заказчика подписывал необходимые бумаги: дарил собственность, отказывался от ребенка… Вот, собственно, и весь мой безобидный бизнес.

«Ты – чудовище», – хотелось крикнуть Ольге, но язык не повиновался ей, и в этом уютном ресторане, под водочку, рассказанные Надей кошмары приобретали какую-то гротескную форму. И чем больше было выпито, тем светлее становился образ сидящей перед ней сытой и холеной молодой женщины, нисколько не похожей на ту Надю, с которой она познакомилась в больнице…

Надя предложила ей поработать у нее, сказала, что работа легкая (за каждый выход она будет получать от трехсот до пятисот долларов) и что Ольга сможет отказаться от нее в любое время без каких бы то ни было обязательств и тем более последствий. Будь Оля помоложе или же посоветуйся она с Машкой, может, ничего и не было бы, она отказалась бы от этой дурно пахнувшей авантюры, но уж слишком велико оказалось искушение заработать легкие деньги. В сущности, что такого ей предлагалось сделать? Пройтись под окнами некоего господина туда-сюда, сказать ему какие-то слова («Ты уверен, что сделал правильно, папа? Ты ни о чем не жалеешь?» А этот папа двадцатью годами раньше женился на однокласснице своей дочери, чем спровоцировал самоубийство своего единственного ребенка.)

Фразы или целые монологи для «спектаклей» составлялись опытным психологом с внешностью школьницы, над лицом работала пожилая и циничная гримерша, дымившая, как паровоз, одежду же подбирала, как Надя ее называла, «кастелянша» (неразговорчивая и неприятная внешне тетка с тремя подбородками и больными коричневыми опухшими рожистыми ногами), основное время работавшая костюмершей в театре…

И так получалось, что Надины жертвы словно расплачивались за какие-то свои грехи, а то и преступления. Хотя, если разобраться, то у кого их нет? В любом случае, главным в этом деле, как учила Надя, была работа над собой: у Оли, равно как и у ее коллег, выполнявших эти специфические задания или же просто помогавших основным участникам действа, полностью должно отсутствовать чувство вины.

– Оно разъедает, как кислота, – поучала Надя, стараясь не смотреть Ольге в глаза, отчего создавалось впечатление, будто она обращалась не столько к ней, сколько к себе.

Приходилось над этим работать, чтобы не думать о последствиях…

…Оля закрыла кастрюлю с борщом крышкой, сделала маленький огонь и оставила томиться на плите. Больше всего ей сейчас хотелось позвонить Наде и рассказать о том, как бестолково она провела сегодняшний день, спросить прямо в лоб, полагается ли ей гонорар, ведь она не виновата в том, что ей не открыли дверь… Но потом, сочтя этот вопрос глупым (работу-то она не выполнила!), пришла к выводу, что это даже хорошо, что на сегодняшний вечер она лишена возможности кому-либо звонить, иначе своим звонком призналась бы в своей алчности и неблагодарности.

Она вернулась в комнату, включила телевизор и прилегла на диван. На экране шел фильм, где мужчина и женщина постоянно выясняли отношения, то целовались, то ругались отчаянно, не понимая, что каждое брошенное в лицо оскорбительное слово приближает их к разрыву… И все равно: в их жизни не было всех тех вселенских трудностей, которые существовали, как считала Ольга, у нее. Как бы они ни вели себя по отношению друг к другу, они не были одиноки… Их ссоры стали образом жизни. У Ольги уже не было жизни, только сплошные проблемы, с которыми не с кем поделиться. Была сестра, но и она, так же как в свое время их родители, отдалилась от Ольги, причем настолько, что даже не сочла нужным сказать, куда она едет… Значит, не сочла нужным. Но она вернется, встретится со своим Чаплиным, и у нее начнется другая жизнь, где тоже не будет места для сестры… Она чувствовала, что Маша выйдет замуж за Игоря, родит ему ребенка, и уж тогда сестры совсем перестанут видеться. У Ольги же и детей никогда не будет… Ни мужа, ни детей, а только выжившие или начавшие выживать из ума мужчины, которые будут хватать ее дрожащими руками и шептать полубезумные признания…

Прозрачная пуленепробиваемая стена, которой Ольга пыталась отгородиться от реальной жизни, ото всех тех, кого она обманывала за деньги, подталкивая к безумию, дала крупную трещину, куда начала просачиваться дурно пахнущая мерзость… Это было само зло…

Ольга даже вскочила, будто на нее повеяло смертельным холодом. Куда ей деться, как исправить свою жизнь и отказаться от всех тех встреч и ролей, которые ей предлагает словно сам дьявол? Оля понимала, что Наде верить нельзя, что она только говорит, что из этой системы можно выйти в любой момент, нет, это невозможно! Надя и ей подобные не успокоятся, если по улицам будут разгуливать свидетели их гнусных дел… Но Надя?.. А кто такая, собственно говоря, эта самая Надя? Не сестра ей и не подруга, а так, соседка по палате, женщина, которая нашла в себе столько темных сил, что решила на несчастье, болезни и даже смерти других людей построить свою комфортную и обеспеченную жизнь. Разве можно верить ей, этому исчадью ада? Тем более что она украла этот черный бизнес у такой же, если не еще более опасной и страшной женщины… Господи, поскорее бы Машка приехала. Ольга ей все расскажет, во всем признается, иначе она окончательно потеряет человеческий облик и превратится в такую же Надю.

Взгляд ее упал на журнальный столик. Откуда на нем этот маленький глянцевый журнальчик – каталог косметических средств одной очень известной французской фирмы? Как он здесь оказался?

Ей почудилось, что за стеной кто-то вздохнул…

– Кто там? – закричала она что было сил. – Кто-о-о?!

14

В Москве было морозно, выпал снег, и мне хотелось плакать от счастья, что все мои страхи и сомнения остались позади. Теперь передо мной открывалась ясная и чистая дорога, и я знала, как мне действовать, чтобы вернуть Игоря и зажить наконец спокойной жизнью, вынашивая нашего с ним ребенка. Я здорова, у меня есть любимый мужчина, который любит меня, нам было где жить в случае, если он все же наберется решимости и уйдет от своей жены. Я понимала, что он не очень богат, поскольку снятая им квартира была из недорогих: я не могла не видеть потемневшего паркета, более чем скромных, с наивным рисунком (розовые цветы на голубом, небесном фоне) обоев, продавленной софы, покрытой вытертым покрывалом… Быть может, именно бедность и является комплексом, той единственной причиной, из-за которой Игорь медлит с женитьбой? Ему нечего мне предложить? Теперь все станет по-другому, не будет этой дешевой чужой квартиры, а будет настоящий дом, теплый и уютный, наш с Игорем дом, и я никогда не повторю своей ошибки – не брошу Игоря, какой бы тяжелой ни была наша совместная жизнь. Мы все пройдем вместе, все переживем, мы не будем лгать друг другу, и всегда найдутся слова, которые помогут нам объясниться…

…Голос Лены вернул меня в морозный яркий солнечный день. Я дышала полной грудью и не могла надышаться. Как же я любила Москву, эту бело-розовую, сияющую снегом громаду, клубящуюся в сиреневой, с золотом дымке наступающей зимы.

– Ты спишь прямо на ходу.

Мы с Леной мчались на такси в центр, я думаю, что и она радовалась возвращению домой: лицо ее просветлело, морщинки разгладились, а в рыжей челке весело переливались солнечные блики.

– Я задумалась. Не знаю, куда мне сначала ехать – то ли к себе, чтобы немного прийти в себя, выспаться, или же сразу к Оле… Это будет для нее таким сюрпризом!

– Если хочешь, поедем ко мне, я подарю тебе несколько своих книг… А то вдруг больше никогда не увидимся, обидно будет…

Она была права, новая жизнь закружит меня, и я, скорее всего, не увижусь с Леной, как почти не вижусь с родной сестрой. Все-таки огромные московские расстояния отдаляют людей друг от друга. Должна же я была как-то выразить ей свою благодарность, хотя бы принять ее предложение и поехать к ней. Но, с другой стороны, я была так утомлена, что не чувствовала в себе силы куда-то ехать, разговаривать, да и просто стоять на ногах, в чем я и призналась. Мы договорились встретиться на следующий день в три часа возле Театра Сатиры, куда Лена привезет мне свои книги и подпишет их: мы посидим в кафе, и я расскажу ей, как прошла встреча с Игорем… И вдруг я поняла, что просто не доберусь сама до дома. Лена, заметив, вероятно, мою болезненную бледность и чувствуя себя обязанной доставить меня домой в целости и сохранности, сказала, что сама отвезет меня…

– Знаешь, ты могла простудиться там, в Созополе… Помнишь, мы с тобой гуляли, а на море был сильный ветер… Или же – нервы!

Я назвала свой адрес водителю, и машина свернула вправо.

Чем ближе к дому, тем тяжелее становилось на душе, я так разнервничалась, что вдруг почувствовала, как силы покидают меня. Зубы стучали, руки дрожали, а в ногах была слабость. Как же я была благодарна Лене за то, что она вызвалась проводить меня…

Машина остановилась возле самого крыльца, Лена вышла первой, подала мне руку. Это было так мило с ее стороны, что я чуть не разревелась. Необыкновенная женщина, и это, видимо, сам бог мне ее послал…

Багажа у меня было мало, поэтому мы легко поднялись ко мне, я открыла дверь и, едва переступив порог квартиры, разрыдалась. Лена успокаивала меня, усадила в кресло и сказала, что приготовит мне чай. А я сидела, смотрела на буйно цветущие растения и думала о том, что у меня есть Оля, которая за время моего отъезда не позволила им засохнуть, ухаживала за ними, и при мысли о сестре мне хотелось плакать еще сильнее. Нет, я больше никогда не поступлю с ней так, как в этот раз, никогда не стану скрывать от нее свою жизнь, а наоборот – буду чаще видеться с ней, да и в ее судьбе постараюсь принять участие, согрею ее, успокою… мою бедную сестричку…

А дальше начался кошмар. Послышался звон разбитой посуды… Я побежала на кухню и увидела лежащую на полу среди осколков Лену. Волосы ее были мокрыми от чая, который она несла на подносе… Щеки порозовели от кипятка… Глаза были плотно закрыты, но она дышала. Я бросилась звонить, вызвала «Скорую помощь» и, назвав адрес, объяснила, что моей приятельнице стало плохо, она потеряла сознание… Я, до этого момента чувствовавшая себя раскисшей, слабой и больной, но словно осознав серьезность ситуации, испытала прилив сил и заметалась по квартире в поисках сумки Лены в надежде найти там какое-нибудь лекарство, предполагая, что Лена была и раньше подвержена подобным обморокам, а потому могла носить с собой нужный препарат… Я нашла сумку, раскрыла ее, но, кроме желудочных таблеток, не обнаружила ничего из лекарственных средств. Однако внимание мое привлек большой и толстый желтый конверт, заклеенный скотчем. На нем было написано размашистым почерком «Маша» и рядом, в скобках «Ч.». Соображая, что с минуты на минуту в квартире появятся посторонние люди, при которых мне уже не представится возможность открыть сумку, я, понимая, что совершаю преступление, спрятала конверт в ящик письменного стола. Мыслила я на тот момент, можно сказать, примитивно: мне рисовалась сцена – я прихожу навестить Лену в больнице и приношу этот самый конверт, объясняя, что обнаружила его случайно на полу, вероятно, он выпал из сумки, когда мы с врачом «Скорой помощи» искали в ней лекарство… Ну не могла я не заглянуть в конверт, где наверняка содержались записи, касающиеся моей созопольской истории, ведь Лена же сама мне сказала, что собирается написать обо всем этом роман. Любопытно же, что именно заинтересовало ее в событиях моей неудавшейся курортной жизни. И кому будет плохо, если я одним, что называется, глазом взгляну на эти черновые записки? Словом, любопытство одолело меня, и я, услышав звонок в передней, краснея от содеянного, бросилась открывать…

Врач, немногословная сухая женщина с уставшим лицом, в белом отглаженном халате, поверх которого была меховая жилетка, решительным шагом направилась на кухню, где, по моим словам, находилась «больная». Я поплелась за ней, испытывая страх от того непомерного чувства ответственности, которое навалилось на меня сразу после того, как в воздухе запахло опасностью…

– Она умерла, – сказала доктор. – Пульс не прощупывается. Похоже на сердечный приступ. Кем вы ей приходитесь?

– Познакомились в Болгарии, мы только что из аэропорта… Собирались пить чай. Но это я себя чувствовала плохо, поэтому она и решила меня проводить… С ней же все было хорошо… Она ни на что не жаловалась… И ни разу не сказала, что у нее больное сердце…

– Она могла об этом и не знать, – пожала плечами врач, выпрямляясь.

Я все еще не верила в то, что в моей кухне лежит мертвая женщина. Причем женщина, которая приняла такое участие в моей жизни… Что, что я могла для нее сделать, когда ее уже не было?! Разве что позвонить близким…

– Надо милицию вызвать, она же умерла у вас дома, – вдруг услышала я и обмерла, представляя, как в ящике моего письменного стола находят ее конверт. Хотя откуда известно, что это ее конверт? Это же не документ какой…

Я и сама не понимала, почему думала в такую минуту об этом желтом конверте…

Позже доктор сидела за столом на кухне и курила, что-то записывая в толстую тетрадь, а по квартире ходили какие-то люди, задавали мне дурацкие вопросы («Почему гражданка Истомина сразу после аэропорта поехала к вам?», «Вы не знаете, сколько денег было при себе у вашей знакомой, гражданки Истоминой?»), приносили мне на опознание ее вещи, компьютер… Откуда мне было знать, сколько у нее при себе было денег?

– Вы говорите, это компьютер?

Человек, представившийся следователем уголовного розыска, открыл плоский черный чемоданчик, похожий на ноутбук, в котором лежали вещи Лены: пижама, диктофон, наушники, плеер, духи…

– Она сказала, что это ноутбук, с которым она никогда не расстается, – говорила я онемевшими губами. Все расплывалось перед глазами, воздуха не хватало, а в горле першило от едкого дыма… Эти казенные неприветливые и очень подозрительные люди курили дешевые сигареты.

Вот только непривычно было слышать, что Лену Дунаеву называли Викторией Истоминой. Нет, я конечно, понимала, что многие авторы пишут под псевдонимами, но думала, что, знакомясь, представляются своим собственным именем. Почему она назвалась Леной, а не Викой?

Как ни странно, но меня оставили в покое. Слава тебе господи, не обвинили в убийстве, как это случается в криминальных романах и триллерах. В выстуженной и разгромленной квартире я осталась наедине со своими страхами и сомнениями. А правильно ли я сделала, выкрав, по сути, из Лениной сумки желтый конверт? Потом с ним разберусь… Романа-то все равно никакого не будет. Бедняжка Лена…

Можно было позвонить Оле и попросить ее при-ехать ко мне, мне не терпелось ей рассказать обо всем, что со мной случилось. Но это означало бы расписаться в собственной глупости, она скажет мне, что я сама во всем виновата. Даже перед собственной сестрой мне не хотелось выглядеть полной дурой. Поэтому я решила для начала привести в порядок квартиру, свое душевное состояние, а уж потом, все хорошенько обдумав и подготовившись к встрече, позвонить Оле… Уж если я боялась встречи с сестрой, то что тогда говорить об Игоре? Как я объясню ему свое исчезновение, а потом и явление? Может, он уже вычеркнул меня из своей жизни. Мужчины ведь не любят сложностей, тем более когда речь идет о женщине, которая предала… Хотя можно ли меня назвать предательницей? И кто из нас больший предатель: Игорь, который столько времени водил меня за нос и не собирался разводиться со своей женой, или же я сама, которая, ничего не выяснив, сбежала, оставив его на распутье? Может, ему не хватило нескольких дней для принятия важного для него решения? Может, он уже почти готов был уйти от жены, а я взяла и сама бросила его, первая?

У меня было о чем подумать.

15

Она была слишком молода для него, слишком чиста и глупа, чтобы он захотел воспользоваться ее первой, молочно-зеленой спелости любовью. Эта девочка писала ему письма, записки, звонила, караулила под дверью (как ей удавалось проникнуть в дом с цербером-консьержкой), разве что только не раздевалась перед ним прямо на лестнице. Ее звали не то Анжелика, не то Вероника, он никак не мог запомнить. Назойливое желание этой юной особы отдаться взрослому мужику сильно осложняло и без того нелегкую жизнь овдовевшего, как он сам считал, Игоря Чаплина. Как бы он хотел, выйдя из лифта, встретить под дверью вернувшуюся из дальних странствий уставшую Машку. Он бы сгреб ее в свои объятия и так крепко сжал, что захрустели бы под его ладонями бусы-ракушки, костяные амулеты и глиняные медальоны, спрятанные под ее теплой курточкой… Сколько раз он уже мысленно встречал ее то у себя на лестнице, то просто бредущую ему навстречу по улице, съежившуюся от ледяного ветра… Но Машка так и не объявилась. Пропала. Как пропала ее соседка, Валентина…

Ему становилось не по себе, когда он думал о том, что Маша никуда не уезжала, что с ней произошло что-то страшное и непоправимое. Может, под поезд бросилась или на нее напал маньяк… И как тогда они с Ольгой объяснят свое бездействие? Почему они ее не ищут? Быть может, потому, что Ольга, бывая у нее на квартире и ухаживая за ее цветами, видела следы сборов: отсутствие дорожной сумки, какой-то одежды, без которой она никуда бы не поехала, документов, наконец?! Он, Чаплин, так упивался своей обидой, что ни разу не спросил ее об этом. Или же Ольга лгала ему? Как лгут все окружавшие его женщины?.. Все, что мог, он сделал: обратился к своему другу, работающему в органах, с просьбой «пробить» все рейсы в теплые страны, начиная с того дня, как они расстались. Ну не было в списках пассажиров Марии Ветровой, хоть убей. Куда она делась? И как вообще могла вот так поступить с ним, как будто не знала, что он без нее пропадет, что у него после ее исчезновения постоянный дождь и ветер в душе? Разве она не понимала, что ему, обреченному на одиночество, ничего другого не остается, как искать тепла в чужих постелях? Что он не может жить один, в пустой квартире, что у него эта проблема с самого детства и что детские ночные страхи после того, как она бросит его, вернутся, опустятся на тяжелых черных крыльях к нему на плечи и обнимут его, сдавят, а потом и вовсе задушат тоской, безысходностью… И они вернулись, они постоянно выглядывали из темных углов, как длинные вытянутые и очень опасные тени… Целый ворох страхов навалился на него в тихой квартирке Оли. Они-то и загнали его к ней под одеяло… Что она, ее сестрица, теперь о нем подумает? Что?! Он не верил в ее молчание, а потому с ужасом ждал, что вот Машка вернется, захочет его увидеть, да не тут-то было… Оля ей все расскажет, и Машка, соскучившаяся по нему смертельно, не распаковывая своей сумки, развернется и снова отправится в аэропорт ли, на вокзал, только бы подальше от него, на край земли… И будет еще долго странствовать, скитаться, сгибаясь под тяжестью своего болезненного, как и у него, одиночества. Их одиночества так схожи…

Была уже ночь, когда он поднялся к себе домой, вышел из лифта и увидел стоящую между этажами девчонку, которую хотел бы видеть меньше всего. Белая, с узором по подолу шубка, белый роскошный берет, красные замшевые ботинки, красные перчатки, белая с красным сумочка. И благоухает, как тропический цветок. А лицо совсем детское, осунувшееся, бледное, испуганное, словно она и сама уже не рада своей любви, своей страсти, своему отчаянию…

– А, это ты? Ну, заходи, замерзла, наверное, совсем…

Он взял ее за руку и притянул к себе. Подумал, как же ей больно от его невнимания, нелюбви, нестрасти.

– Ну-ну, только без слез, нельзя же так…

Она уткнулась горячим лобиком в его ладонь, и тело ее задергалось: она плакала.

– Пойдем, сейчас выпьем чего-нибудь… Тебе мама разрешает пить водку? Или вино?

Но она ничего не ответила, схватилась за его локоть и повисла на нем.

– Успокойся, я же пришел…

Он открыл дверь и, подталкивая ее в спину, позволил ей перешагнуть порог его холостяцкой норы, утопающей в коврах. Ему не было перед ней стыдно за разбросанные то тут, то там галстуки, рубашки, носки… Ему было только совестно за свою опустошенность и нежелание впускать ее в свою жизнь. А квартира, она что, это не жизнь, а всего лишь место, где можно посидеть в кресле и попить кофе или чай, водку или коньяк и принять ванну, чтобы согреться, чтобы зубы не стучали.

Он не хотел думать, что творится в ее душе, не хотел и не мог, потому что понимал: ей очень больно. Она замерла на пороге комнаты, он взял ее за руку, подвел к креслу и усадил, как куклу, как очень красивую куклу в красно-белых, как кровь на снегу, одеждах. Глаза ее темные блестели и от испуга перед собственным поведением, и от любви к нему, недостойному, и от жаркой комнаты…

– У меня тут не прибрано.

Она продолжала молчать.

Он каким-то порывистым движением сорвал с себя плащ и опустился перед ней на пол, сел боком к ней и положил ей голову на колени. На белый узорчатый и прохладный мех.

– Я же испорчу тебе жизнь, понимаешь? – Он зарылся в мех лицом. – Ты красивая, очень красивая, до невозможности, понимаешь? Но мне сейчас так же тяжело, как и тебе… Не знаю, как тебе это объяснить… Я сильно обидел ту, без которой не могу прожить и дня. Ее нет уже несколько дней, она исчезла, ушла, быть может, с ней что-то случилось… Я обманул ее, причинил ей боль… Ты еще очень молода и не знаешь, что есть такие вещи, которые исправить невозможно. Рана на теле затягивается, а на душе – нет. Я знаю, чего ты хочешь, но ведь утром, когда мы расстанемся, тебе будет еще больнее… Поэтому я постараюсь тебя согреть алкоголем, иначе ты просто заболеешь, я же не знаю, сколько часов ты провела на лестнице, а сейчас на улице собачий холод, а потом отвезу домой. Ты поняла меня?

Девушка подняла на него глаза, и он понял, что она его не слышит и не видит, что она находится в том полупьяном состоянии, когда человек не отвечает за свои поступки и не отдает себе отчета в том, что происходит. Эта девочка, Анжелика или Вероника, сидела, наверное так долго на лестнице, что каждая клеточка ее нежного тела, каждый волосок, каждая ворсинка ее шубки покрылись голубоватой изморозью…

Он налил в стакан коньяку, плеснул туда мятного ликеру, бросил ложку сахарного песку, сунул, примяв пальцем и раздавив, дольку лимона и поставил все это в микроволновку: разогреть… Придумал этот коктейль, глядя на покрасневший кончик носа своей гостьи, влюбленной в него до потери памяти, до потери всякого стыда…

А через полчаса уже вез ее, пьяненькую, теплую и взмокшую, домой, к маме… По дороге спрашивал, где она живет, и она отвечала тихо, постанывая и покачиваясь, как будто на каждой кочке, на каждом повороте машины испытывала сладкую судорогу…

Машина неслась по убеленной снегом Москве, девочка-кукла сидела по правую руку от него, и на лице ее, блаженном, онемевшем, вспыхивали пятна света – отражения светящихся рекламных щитов, витрин магазинов, фонарей.

– Я провожу тебя до самой двери, – заявил он, помогая ей выйти из машины возле дома на Красной Пресне. Так вот где, оказывается, мы живем?! И кто у тебя, интересно, родители и почему позволяют дочке вот так запросто гулять по ночам и искать встреч со взрослым мужиком? Какие-нибудь артисты, которым наплевать на все, кроме своих амбиций и гастролей! Хотя почему именно артисты?

– Не надо, – выдавила она из себя.

– А я уж думал, что ты немая. Ни слова не сказала… Я даже не знаю, как тебя зовут…

– Я же в письмах вам писала: Вероника. – Она с трудом сглотнула, прокашлялась.

– Ты не ходи больше ко мне, не нужно. От греха подальше, поняла?

Она кивнула головой. Чаплин зачерпнул ладонью пригоршню чистого, только что выпавшего снега и растер им свое лицо. Хотя надо было бы умыть снегом барышню.

– Приди в себя, а? Обещаешь мне?

– Поцелуйте меня, – в ее голосе послышались истеричные нотки. – Я не приду… Я умру…

– Дура! – заорал он и замахнулся на нее. – Только этого еще не хватало! Умрешь, говоришь?

Она кивнула головой и отвернулась.

Вот такая дура перережет себе вены, а ты потом всю жизнь мучайся угрызениями совести…

– Садись в машину. Садись, я тебе говорю!

Его и самого уже заколотило.

– Садись, говорю, поедем!

– Куда? – Лицо ее прояснилось, глаза расширились. – Куда, Игорь?

– Сейчас сама увидишь.

Она села в машину, и они поехали. Он вез ее в морг. Другого в этот ночной час придумать не мог. Помнил, как однажды ездил туда за телом одной пожилой женщины – матери друга, уехавшего на соревнования за границу и не имевшего возможности приехать на похороны. Он вспомнил даже запах, которым сопровождалось это тяжелое действо…

Остановились возле освещенного крыльца двухэтажного дома, Игорь почти выдернул девчонку из машины, поставил на снег и, подхватив под мышки, встряхнул.

– Пойдем, у меня тут дело одно, сама увидишь…

Она нахмурила свои соболиные брови, потянула носом, зверек нахохлившийся. Как же много в ней было детского, несмотря на женский призывный наряд, боевую раскраску!

Он распахнул дверь и, схватив ее больно за руку, потянул за собой. В коридоре столкнулся с заспанной теткой в белом халате.

– Мы за родственницей приехали… нам сказали, что она здесь… На опознание…

Тетка застыла в ступоре. Не могла знать, что это жестокая игра, направленная на отрезвление отроковицы. Дурочки.

Игорь же, отпустив свою жертву, отвел тетку в сторону и в двух словах объяснил суть: не допустить суицида, испугать так, чтобы неповадно было… Она сразу поняла и прониклась к нему, сующему ей в ладонь хрустящую бумажку, уважением.

– Пойдемте…

И повела в свое царство мертвых, в полумрак растерзанных ледяных тел…

Вероника выбежала на свежий воздух, в синюю ночь, в легкий снегопад и остановилась, подставив лицо мягким белым хлопьям. Ее трясло.

– Вы… Вы нарочно…

– А ты как думала? Хочешь лежать там же куском холодного вонючего мяса?

Он видел ее спину, прямую, молодую, и ему хотелось обнять ее, приласкать, успокоить. Но она же, дура, не так поймет, еще раздеваться начнет прямо возле морга.

И вдруг она повернулась и кинулась к нему, обняла, прижала к себе и замерла, прощалась…

– Вот и хорошо. Найди себе мальчика и пудри ему мозги… А меня забудь, я женат, у меня трое детей…

Он поцеловал ее в меховой берет, потом, подняв пальцем за подбородок ее розовое, мокрое от слез лицо, лизнул соленый нос:

– Все, поехали… Думаю, ты все поняла, ты же умная девочка… Анжелика… мать твою, Вероника…

16

На этот раз Оля впустила его без лишних слов, обрадовалась его приходу, распахнула дверь так, что туда могло войти сразу несколько Чаплиных. Ей было все равно, в каком он находился состоянии, орал бы на нее прямо с порога или бросился бы целовать, главное, он принес в этот мертвый дом саму жизнь.

– Послушай, она могла влипнуть в какую-нибудь историю, угодить в лапы маньяка, зверя, ее могли задушить, застрелить, а мы с тобой ничего не делаем, ничего не предпринимаем, бездействуем! Скажи мне, ты точно знаешь, что она куда-то отправилась, что она уехала, улетела? Почему ты так решила, если тебе, как ты говоришь, ничего не известно? Или ты что-то скрываешь от меня? Если так – разорву на куски, поняла? Такими вещами не шутят!

– Нет ее рюкзака, куртки, документов, – нервно кивая головой в такт своим словам, отчитывалась Ольга. Она стягивала у самого горла ворот халата и дрожала всем телом.

– Чего дрожишь? Боишься? То-то же!

Чаплин схватил ее руку, стягивающую ворот, сжал и притянул Олю к себе, поцеловал в теплую сонную щеку.

– А ты как думала? Что я отстану? Ты теперь мне как мать родная. Где Машка, вот скажи мне?

– Не знаю. Я уже и сама начинаю волноваться. Столько дней прошло, а от нее ни весточки… Борща хочешь?

– Спрашиваешь… Твоим борщом возле Кремля пахнет. А уж в подъезде какой аромат – и говорить нечего. Я измаялся весь, видишь, какой неприбранный хожу, неухоженный и никому не нужный, голодный, наконец.

– Раздевайся.

– Сразу бы так.

Он разделся, прошел в комнату, рухнул в кресло и тяжело вздохнул.

– Ну должна же она вернуться, мать ее…

Он слышал, как Ольга звенела посудой на кухне. И эти звуки на время ослабили боль. Это были такие домашние, мирные звуки… Когда-нибудь он отблагодарит Ольгу за этот теплый дом, этот борщ, это немое понимание.

– Знаешь, Игорь, у меня в доме кто-то был… – Ольга застыла в дверях с половником в руках. Лицо ее было растерянным. – Вот видишь, журнал на столике… Это не мой журнал. Его здесь не было. Поверь мне, я не схожу с ума, здесь явно кто-то побывал…

– Машка, думаешь?

– Не знаю… Но я сегодня так испугалась… Даже хотела звонить тебе. У меня, как это ни странно, тоже в Москве никого…

– А родители?

– Они не в самой Москве, понимаешь? Да и мы как-то в последнее время мало общаемся. У матери с отцом сложные отношение, кажется, она живет с другим мужчиной… Отец не любит жаловаться, но, когда я приезжала к ним в последний раз, матери не было, да и вообще дом выглядел холостяцким… На плите был лохматый суп.

– Как это «лохматый»?

– Вода, вермишель и яйцо… Желтый лохматый суп. Такой отец всегда варил, когда мама уезжала в командировку или в Сочи…

– Но если бы Маша была в Москве, она бы позвонила мне, – сказал упрямо Чаплин. – Она не смогла бы вот так… долго… Я же знаю ее. Она уже давно простила меня, я это чувствую…

– Конечно, простила, – поддержала своего будущего зятя Ольга. – Но в квартире был кто-то посторонний. Я это чувствую. И мне страшно. Как хорошо, что ты пришел.

Она скрылась на кухне и вскоре позвала, усадила за стол, на котором стояла тарелка борща с густой сметаной…

– Черный хлеб или белый?

– Черный, запоминай, – он горько усмехнулся. – Не нравится мне все это: исчезновение Машки, посторонние в твоем доме… Я сегодня здесь останусь – тебя сторожить. Что мне Маша скажет, если с тобой что-нибудь случится?

– Оставайся, конечно. Я бы тебя никуда не отпустила. Таких страхов натерпелась, глядя на этот журнал…

– Значит, правильно, что я пришел? Ты уже не боишься меня?

– А когда я тебя боялась?

Но он не ответил, принялся жадно есть. Он наконец успокоился, нашел временное пристанище, где можно поесть и выспаться. Он не представлял себе, что было бы с ним, не окажись Ольги дома.

– Хочешь, я дам тебе ключи от ее квартиры, можешь пожить там, дождаться ее возвращения. Я уж так подумала: даже если Маша на тебя и разозлилась, она приедет домой, увидит тебя и, я думаю, простит… Она же любит тебя, я знаю.

– Твоими устами, Олечка, да мед пить… Давно такого борща не ел… В ресторанах тоже неплохо готовят, но все равно не по-домашнему. Да и устал я от ресторанной еды. Хочу, чтобы мне Машка борщ готовила. Или даже суп лохматый, мне все равно, главное, чтобы своими ручками нежными ставила тарелку на стол… Умираю, когда думаю об этом. Какой же я был идиот!!!

В дверь позвонили. Чаплин уставился на Ольгу, в глазах застыл вопрос.

– Не представляю… – начала оправдываться она по инерции, словно Чаплин был ее мужем, неожиданно вернувшимся из командировки.

– Хорошо еще, что я не успел надеть пижаму твоего мужа, – он попробовал пошутить. – Наверное, мне пришли морду бить? Ты мне сразу скажи, как я должен себя вести… Вообще-то я тоже неплохо дерусь. На моем счету…

– Да тише ты… У меня нет мужа, я же в разводе! Сиди спокойно.

Она как-то странно посмотрела на Чаплина и пошла открывать. Заглянула в глазок, но увидела черный, похожий на зрачок, кружок. Кто-то закрыл глазок пальцем. Господи, пронеслось в голове, какое счастье, что у меня Чаплин…

– Кто там?

– Открывай, – услышала она, и волосы на ее голове зашевелились. Она дрожащими руками распахнула дверь и приняла Машку, морозную, холодную, с широко распахнутыми глазами, в свои объятия.

– Оля, Олечка, как же я по тебе соскучилась… Я так тебя люблю, мне так тебя не хватало… Если бы ты только знала, что со мной случилось… Оля, обними меня, обними, чтобы я почувствовала, что это не сон, что я действительно добралась до тебя… Ведь, кроме тебя, у меня никого нет!

Ольга почувствовала горячие Машкины слезы на своей шее.

– Маша, успокойся… Мы хотели уже в милицию обращаться… Куда ты пропала? И что вообще происходит? Проходи… Только успокойся… – И прошептала на ухо, быстро, сбивчиво, понимая, что надо успеть сказать главное и не допустить, чтобы Машка предположила худшее: – У меня Чаплин, он места себе не находит… Он ищет тебя повсюду… Пришел за ключами от твоей квартиры, думает, что с тобой беда, хотел проверить, может…

Маша отстранилась от нее, замотала головой:

– Что ты сказала? Игорь? Здесь? У тебя? – Она говорила в полный голос.

Послышались шаги, в передней появился Чаплин.

– Оля… Да что такое… Я не понимаю…

– Машка! – Чаплин бросился к ней, Ольга едва успела отойти в сторону. Отошла и поспешила скрыться на кухне, не мешать двум дуракам, замучившим друг друга до смерти. – Прости меня, прости… Я не должен был так с тобой поступать… – Он целовал ее щеки, губы, лоб и не мог нацеловаться. – Ну что ты стоишь, обними же меня?

И она обвила руками его шею, прильнула к нему, вспоминая то тепло, которого была так долго лишена. Ей не верилось, что здесь, у сестры, она встретила и того, кого встретить боялась… В кармане куртки лежал желтый вспоротый конверт, внутри которого было еще два, из серой грубой бумаги: один адресован Машке, другой – Чаплину. Конверты были надписаны, с полными адресами… Машка их вскрыла два часа тому назад. Если бы не они, она приехала бы к Ольге, может, утром, но не сейчас, глубокой ночью…

– Игорь, что ты делаешь здесь, у моей сестры?

– Мы разрабатывали план военных действий, – холодноватым тоном, в котором сквозил упрек, ответил он, внимательно разглядывая ее бледное лицо. – А можно поинтересоваться, где была ты?

– Маша, пойдем, я покормлю тебя борщом!

Ольга, подслушивающая их разговор, поняла, что надо вмешаться. Предупредила этим громким зовом о своем приближении и показалась в конце коридора.

– Чего стоите в прихожей? Идемте на кухню… Машка вернулась, это же нужно отметить!

– Но почему ты здесь? Почему? – Маша больно ущипнула его за руку. – Ты должен быть у себя дома и ждать меня, если ты, конечно, хотел меня видеть… А не торчать ночью у моей сестры, одинокой, между прочим…

– Ты ревнуешь меня к Оле?

Но она ничего не ответила, стояла и тяжело дышала, темные ноздри ее раздувались, а глаза повлажнели.

– Скажи моей сестре, что я не хочу есть и что мне надо с тобой поговорить… Хотя… нет, подожди, вы нужны мне оба… Пусть Ольга тоже присутствует при нашем разговоре, мне так будет легче… Может, я чего-то не понимаю?

– Так вы идете на кухню или накрыть в гостиной? – не унималась Ольга.

– На кухне, – согласилась Маша. – Можно, я куртку снимать не буду, мне что-то холодно…

– А ты сейчас выпьешь и сразу согреешься!

На столе стояла бутылка водки, рюмки, закуска, перед Машей – тарелка с борщом. На кухне установилась прочная тишина, за окном начиналась метель.

– Мне есть что вам обоим рассказать. Только обещайте мне, что поверите каждому сказанному слову.

– Машка! – Чаплин обхватил ее и прижал к себе так, что она вскрикнула. – Ну не могу удержаться… Я с ума схожу, что вижу тебя! Господи!

Он, задрав голову к потолку, трижды перекрестился.

– Живая и здоровая!

– Давайте выпьем за твое благополучное возвращение домой! – Ольга была счастлива видеть сестру невредимой. Она едва сдерживала слезы. Теперь, когда Машка была здесь, ее не волновал даже тот факт, что сестра может не понять присутствия тут ночью Чаплина. Но это, по ее мнению, было несущественно – главное, сестра была жива, и она сидела в обнимку с Игорем… Уж они как-нибудь договорятся. Маша не допустит ошибки, она поймет Игоря, если любит, конечно…

– Игорь, я жду от тебя ребенка…

Чаплин закрыл глаза. Не сон ли это?

– Сиди и не шевелись. Мне надо все рассказать, а сил маловато… Когда я узнала, что жду от тебя ребенка, то поняла: не стану тебя этим шантажировать… Не хочу, чтобы ты женился на мне лишь из-за этого. Мне хотелось, чтобы все было по-настоящему, чтобы ты сам, без нажима, принял решение уйти от жены…

– У меня нет и не было никакой жены, – убитым голосом признался Чаплин. – Прости меня, Машенька.

Маша подумала, что этот разговор должен был происходить не в такой обстановке, и Ольге уж точно не обязательно присутствовать при нем, ведь они, Игорь и Маша, обменялись важными признаниями, но существовала и вторая часть разговора или признания, где требовался молчаливый свидетель, исполняющий одновременно, по-родственному, роль адвоката. И все эти признания связаны между собой… Только бы он все понял, не вспылил и не ушел, хлопнув дверью! Но тогда и она должна будет вспылить и хлопнуть дверью еще громче!

И вдруг до нее дошло: Чаплин лгал ей. У него не было никакой жены!

– Ты знала? Как ты узнала об этом? Ведь ты поэтому уехала, бросила меня? Не смогла простить?

– Нет, Игорь, я ничего не знала… Не хотела, чтобы ты знал о ребенке… Но это сначала не хотела, а потом очень хотела, я только об этом и думала… Я так скучала по тебе…

– Где ты была?

– Подожди, прошу, не торопи меня…

Ольга выпила за эти пять минут уже две рюмки водки.

Маша, заметив это, попросила ее больше не пить:

– Оля, ты мне будешь нужна…

Оля зажала ладонью рот и отодвинула от себя бутылку.

– Значит, так. Когда я узнала о том, что жду от тебя ребенка… – Она говорила, а в голове звучал голос Чаплина: «У меня нет и не было никакой жены». Она потом, потом поговорит с ним обо всем. А сейчас только факты. По спине пробежал озноб. – Мне надо было побыть одной. Я знала, что ты станешь меня разыскивать, а потому выбрала такое место, где бы ты не догадался меня искать… Я была в Болгарии.

– Болгария… – Чаплин всплеснул руками и схватился за бутылку: – Мне такое и в голову не пришло бы…

– Оля, скажи, я когда-нибудь говорила тебе о том, что хочу отдохнуть в Болгарии?

– Нет, дорогая моя сестричка, никогда…

– Вот и я о том же… – произнесла Маша загадочно. – Ладно, рассказываю дальше…

– Сначала расскажи, кто надоумил тебя отправиться туда в ноябре. – Ольга хлопнула ладонью по столу.

– Если бы я знала…

17

– Мне показалось, что я знаю эту женщину, у нее было очень знакомое лицо… Но сейчас-то я понимаю, что я ее нигде прежде не встречала… Мне внушили, что я ее знаю, заставили прислушаться к ее мнению… Она же и отправила меня в туристическое агентство, где мне рассказали о том, что в Созополе живет одна старая женщина, которая лечит от многих болезней, в том числе и от заикания…

– Разве ты заикаешься? – осторожно спросил Чаплин.

– Она заикается, только когда сильно волнуется, – встревоженным голосом ответила за нее Ольга. Она просто сгорала от любопытства и боялась пропустить хотя бы одно слово.

– Вот не замечал… – простодушно сказал Игорь.

– Так вот, эту женщину звали Адрияна. Но когда я приехала в Созопол…

– Куда-куда? – Брови Чаплина взлетели вверх, он никогда прежде не слыхал о таком городе.

– В Созопол. Это такой курортный городок на берегу Черного моря, там любят отдыхать европейцы: немцы, голландцы, французы, скандинавы… англичане… – произнесла она мрачновато. Ей предстояло еще рассказать о встрече с Робертом. Захотелось пить. Ольга налила ей воды, и после нескольких глотков Маша продолжила свой рассказ. – Короче… – Она набрала в легкие побольше воздуха и напряглась: – Там, в Созополе… Чуть ли не в первый день, когда я сняла комнату в частном доме, встретила… Валентину…

Она рассказывала о своей встрече с призраком, волнуясь и не представляя себе реакцию двух близких ей людей.

– Ты точно знаешь, что это была она?

– Да, это была она. И внешность, и ее одежда… Она шла, словно проплывала мимо меня…

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Вы сначала все выслушайте, а затем сами будете делать выводы. Я уже устала…

Потом она рассказала про Роберта, сбивчиво и неуверенно объясняя, каким образом она пыталась спастись от своих страхов и кошмаров, при этом она боялась посмотреть Игорю в глаза.

– …и я пригласила его переночевать в свою комнату… Мне действительно было очень страшно, а он показался мне таким надежным, спокойным…

– Надеюсь, он тебя не изнасиловал, этот твой англичанин? – спросил ледяным голосом Чаплин.

– Нет, все гораздо хуже…

– Он пригласил еще целую компанию англичан, которые тебя…

– Чаплин, брось валять дурака, разве ты не видишь, что она и так на пределе… Здесь не до шуток, – отмахнулась от него Ольга. – Говори, Маша.

– Он проснулся утром и превратился, вы не поверите, во француза… Он словно начисто забыл английскую речь… А увидев меня и где находится, просто сбежал…

Потом Маша уже более спокойным тоном принялась рассказывать о том, как ее хозяйка вернула ей деньги. Не забыла упомянуть и о своей встрече с писательницей Дунаевой.

– Чертовщина какая-то! – прокомментировала Ольга, с нарастающей тревогой слушая сестру. Как же все это показалось ей знакомым. Такую байку легко бы сочинила Надя. Причем не только сочинила, но и привела, что называется, в исполнение как приговор.

– Тебе повезло, что ты повстречалась с этой женщиной, – сказала она. – Надеюсь, она привела тебя в чувство?

– Оля, с кем я разговаривала, когда звонила сюда, к тебе домой? Я же в кафе в присутствии Дунаевой звонила тебе и говорила, что я скоро приеду, просила тебя, чтобы ты связалась с Игорем и все ему рассказала… Ведь это была, как я понимаю, не ты?

Ольга с Чаплиным переглянулись.

– Машка, да ты не звонила мне, мы с тобой не разговаривали!

– Но я звонила по твоему домашнему номеру, вот, можешь взглянуть на мой телефон, это единственное доказательство того, что звонок был и что я с кем-то разговаривала… Голос был похож на твой, но слышимость была неважной, это мог быть кто-то другой… Вспомни, кто был у тебя дома?

– Я! – гаркнул Чаплин. – Я был, и больше никого, ведь так? – Он чуть не воспламенил Ольгу своим тяжелым взглядом. – Или же ты все-таки говорила с Машей?

– В моей квартире кто-то был… Когда меня не было дома. Я уходила на работу… Игорь, я же тебе говорила, что у меня кто-то был, вот и журнал на столике оставил…

– У кого есть твои ключи?

– Ни у кого… Но если кому-то понадобится сделать дубликаты ключей, то это просто… Взять их из сумочки, сделать слепок и вернуть на место.

Она говорила об этом так уверенно, потому что Надя рассказывала ей некоторые детали махинаций.

– Послушай, Ольга, все это очень важно… Как ты думаешь, почему я примчалась к тебе так поздно, хотя мой самолет прибыл днем? Думаешь, я не хотела тебя видеть? Или тебе, Игорь, не позвонила, хотя только об этом и мечтала… Мне так хотелось к тебе, я так соскучилась…

– А чего ревешь? Чего не позвонила-то? Может, телефона не было? – усмехнулся он, хватая ее ладошку в свою лапу и целуя ее. – Глупая девчонка!

– Ты поймешь… Ты все поймешь, только дослушай меня до конца… Дунаева. Вы когда-нибудь слышали об авторе криминальных романов по фамилии Дунаева?

– Нашла кого спрашивать! – покачал головой Чаплин.

– Нет, не слышала, хотя я люблю читать детективы… Маринину знаю, Донцову… Да их вся страна знает и читает! Чаплин, неужели ты никогда не слышал эти имена?

– Ну, слышал, а в чем, собственно, дело?

– Да в том, что я порылась в Интернете… Нет никакой Дунаевой… – Маша всхлипнула и схватила салфетку, чтобы высморкаться. – Она умерла… несколько часов тому назад у меня дома, да только настоящее ее имя было Виктория Истомина. И никакого отношения к беллетристике она не имела. А в футляре для ноутбука были пижама, диктофон, духи… Компьютера не было! А ведь она сказала, что не расстается с ним никогда, и вообще она вела себя, как писательница, просила меня подарить ей сюжет с некрологами… Оля, ведь я же рассказала, как увидела некролог с твоей фотографией, поэтому-то и позвонила, испугалась!

– Подожди… Кто умер? Ты же сказала, что эта самая Дунаева предположила, что все это было подстроено: и призраки, и хозяйка, отдающая деньги, и Роберт… Кто умер? Я ничего не понимаю!

Маша рассказала, как нелепо умерла эта женщина у нее дома.

– Умерла? – хором воскликнули Ольга с Чаплиным.

– Да, говорю же!

– Умерла так умерла. А чего тебе-то расстраиваться? – Ольга попыталась выяснить причину столь угнетенного состояния сестры. Подумаешь, какая-то тетка выдала себя за писательницу, а потом умерла от сердечного приступа. – Надеюсь, ее смерть не была подстроена?

– Да ты что?! Я же вызвала «Скорую помощь»… Потом была милиция… Такие, надо сказать, невоспитанные люди…

– Игорь, ей плохо… Бедняжка, она стала совсем белой… Машка, не отключайся…

Но она потеряла сознание. Чаплин перенес ее на кровать, сел рядом с ней.

– Какого черта! – зарычал он. – Какого черта! Кому понадобилось сводить ее с ума?!

Вот, пронеслось в голове ошарашенной услышанным Ольги, наконец-то Игорь произнес вслух то, что она не решалась сказать. Кто-то хотел свести Машу с ума. Но кто? Надя? Она отлично знала, что у Ольги есть сестра. Кроме того, Ольга сама рассказала ей, совершенно случайно, просто в разговоре, об исчезнувшей соседке! Кто, кроме Нади, мог все это подстроить? Хотя весь дом знает про Валентину, и если предположить, что в этой истории замешана та самая женщина, про которую Надя ей рассказывала, та, у которой она украла этот бизнес, то ей, более опытной в этом деле, ничего не стоило расспросить о Машке у той же дворничихи, Зинки… Но почему заинтересовались Машкой? Кому она могла перейти дорогу? Самое ценное, что у нее есть, – это Чаплин. Да и то она сбежала от него, от своей любви… Она не была опасна тогда, когда решила уехать подальше от него, чтобы побыть одной. Но Игорь-то, он-то не переставал ее любить…

Мысли Оли работали четко. Чаплин. Только он мог рассказать кому-то о своей жизни, о своих бабах… Кто из его бывших любовниц способен ради него пойти на преступление? Да почти все… Вот Машка бы не смогла.

– Игорь, мне надо с тобой поговорить…

– А Маша? Она же в обмороке, надо вызвать «Скорую помощь»…

– А ты дай ей понюхать нашатыря, она сразу придет в чувство… Просто она утомилась. Ее довели до такого состояния, понимаешь? Эта смерть… А во всем виноват ты, только ты и все твои бабы!

Он сам вывел ее из спальни, насильно усадил в кухне на стул.

– О чем ты?

– Да о том, что ее заказали, понимаешь? Какая-то из твоих баб. Я знаю, есть такие фирмы, оказывающие подобные услуги… Ты же любишь Машу, вот ее и решили устранить. Кроме того, эта баба каким-то образом узнала, что Машка беременная. Я это чувствую… Надо бы узнать у сестры фамилию ее врача и наведаться к ней, все расспросить, кто у нее был и спрашивал про Машку…

– Оля, да что ты такое говоришь? Какая еще фирма? Да это же бред! Просто кто-то развлекался в этом, как его, Созополе…

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь?

– Да не знаю я, – разозлился Чаплин. – Давай нашатырь… Она там… лежит, а мы тут собачимся!

Маша пришла в себя и заплакала. Чаплин лег рядом с ней, обнял, и Ольга вышла из спальни. Она понимала, что Маша рассказала не все. Случилось что-то ужасное, и это не смерть лжеписательницы. Но что?

Она бросила взгляд на куртку Маши. Сестра пришла даже без сумки. Почему? Значит, было не до сумки.

Ольга пощупала карманы куртки. Достала большой смятый желтый конверт. Открыла его и достала оттуда два серых, из плотной бумаги конверта. Она так удивилась, что подписаны они были Маше и Чаплину, что поначалу даже не обратила внимания на то, что на конвертах стояли и их адреса. Значит, кто-то собирался вручить их Маше и Игорю. Она была уверена, что разгадка того, что произошло с сестрой в Созополе, таится в этих конвертах.

Чтобы не быть застигнутой врасплох, она взяла эти конверты (Маша вряд ли сейчас выйдет из спальни, она слишком слаба, Чаплин же не выпустит ее из своих рук) и заперлась с ними в ванной комнате.

Она с самого начала, на ощупь, угадала, что в конвертах. Фотографии. Оля открыла конверт, адресованный Маше. Вот они. Цветные…

У Ольги щеки запылали, когда она увидела голого Чаплина в объятиях женщин. Понятное дело, что ни одну она не знала. Кто же фотографировал Игоря? Кому понадобилось заниматься этим грязным делом? Скорее всего, это был фотомонтаж. Но Машка, увидев их, не могла думать ни о каком фотомонтаже, она видела лишь своего любимого Чаплина в объятиях голых баб. Все. Поэтому-то она и примчалась к сестре, чтобы рассказать, показать, спросить совета или просто погреться душой…

Но что тогда в другом конверте? Машку-то голую никто не видел. Ее не могли снять.

Оказывается, могли…

В дверь постучали.

– Оля, это я, Игорь уснул… Я знаю, что ты там с фотографиями…

Ольга открыла и впустила ее.

– Бедняжка ты моя. – Она обняла растрепанную, с отпечатавшимися на щеке складками подушки Машу, такую несчастную, убитую. – Где это тебя засняли?

Маша уселась на крышку унитаза и вздохнула:

– Это Роберт со мной в постели. А снимала меня как раз та «писательница», больше некому… Потому что, видишь, вот эта, следующая фотография, где я лежу с небритым мужиком? Вон, и ваза с розами стоит, и бутылка шампанского… Это гостиница в Бургасе. А мужик этот нас устраивал, администратор. Думаю, она ему деньги заплатила, чтобы он снялся голый… Какая гадость… а я так привязалась к ней, увидела в ней человека…

– Неужели ты ничего не чувствовала?

– Нет. Только по утрам мне всегда было нехорошо… Но я-то думала, что у меня токсикоз…

– Значит, она тебя поила какой-то дрянью… Снотворным.

– А Игоря видела?

– Это фотомонтаж, уж слишком здоровые сиськи у этих баб… Можно эти фотографии отдать на экспертизу, сейчас за деньги что угодно сделают…

– Как ты думаешь, мне показать ему все это? Надо же узнать, есть ли среди его баб та, которая меня заказала…

– Ты можешь все испортить… Зато теперь я понимаю, зачем ты рассказала ему про Роберта. Могла ведь и не рассказывать… Хотела объяснить происхождение этих снимков?

– Ну да!

– Он Роберта проглотил, не надо ничего показывать, вообще сожги все это. Главное теперь – найти заказчика. Но этим вопросом займусь я. А ты сиди дома и никому не открывай. Ты же понимаешь, что на тебя идет охота…

– Оля, страшно-то как! Я думала, что сойду с ума… Надо спасибо сказать этой Дунаевой уже за то, что она вывезла меня из Болгарии…

– Она собиралась осчастливить вас этими фотографиями, – заметила Ольга.

– Но не успела же…

– Она действовала не одна, за ней стоит тот, кто ей это поручил: непосредственно заказчик и ее хозяйка…

– Откуда ты знаешь про хозяйку?

– Маша, я должна тебе кое-что рассказать…

18

Свой возраст она называла «сагановским», но никак не «бальзаковским». Это был элегантный, раскрашенный теплыми осенними, красно-оранжевыми пылающими красками возраст, когда женщина светится вся изнутри, когда глаза ее горят долгим умным пламенем, а тело отдает и принимает жизнь полнокровно, со звериной жадностью, прощаясь с драгоценной коллекцией всех чувств, связанных с наслаждением. Она не верила молоденьким женщинам, уверяющим всех (а на самом деле – только себя), что можно получить удовольствие с перезрелым, лысеющим мужчиной, успевшим растратить все свои мужские силы с многочисленными женщинами. Старик, если он исключительно богат, хорош лишь своим банковским счетом да умеренностью в любви. Что же касается настоящих чувств, то женщине, в каком бы возрасте она ни находилась, требуется молодой и сильный мужчина. Это закон природы. И она, женщина со скромным и коротким, как стежок белошвейки, именем Нина, знала этот закон и любила своих немногочисленных молодых любовников. Она вела жизнь тихую, размеренную, никогда никуда не спешила, если это, конечно, не было связано с работой, и со своими мужчинами обращалась бережно, нежно. Последняя ее любовь, молодой мужчина по имени Герман, сделала Нину почти счастливой. И не потому, что Герман не был альфонсом. Герман, как ей казалось, любил ее, был сильно привязан к ней и, даже засыпая, держал ее за руку. Чистый и восторженный, он видел в ней свою мечту, он боготворил ее, этот начитанный и романтичный мальчик, и она, по горло утонувшая в тяжких черных грехах, с ужасом думала о том, что рано или поздно все раскроется, и он бросит ее, убежит от нее, отплевываясь, как от ведьмы, жабы, ядовитой змеи…

Они благоразумно решили сдавать его квартиру, и Герман еще полгода тому назад переселился к Нине. Ей было сорок семь лет, ему – на двадцать лет меньше. Обворожительный шатен с мягкими волосами, карими глазами и нежной улыбкой, он нравился многим женщинам, но всем в многомиллионной Москве он предпочел ее, тихую ласковую женщину, закрашивающую свою седину и время от времени делающую подтяжку лица… Стройная, с длинными золотистыми волосами, утонченная женщина, с которой ему было не стыдно появиться в Большом театре (она предпочитала оперу, он – балет), Нина вызывала в Германе, помимо любовных чувств, еще и эстетические. Он словно не замечал тонких морщин на высоком выпуклом лбу, утренних припухлостей под глазами. Все казалось ему в этой женщине идеальным, женственным, божественным. Ему нравилось, как она двигается, как пьет чай, как смотрит на него долгим, любящим взглядом, словно прощаясь…

Скажи, ты ведь не бросишь меня? Он так часто произносил эту фразу, не понимая, как эти слова питают ее чувства, как придают ей силы и заставляют еще больше ценить свою последнюю, как ей казалось, любовь. Разве мог он предположить, что эти же слова готовы сорваться и с ее языка, что это она находится в постоянном страхе потерять его… Внутренняя ее жизнь уже почти готова к очищению, что осталось совсем немного, и она отойдет от своих дел, откажется от той власти и того образа жизни, которые она выдумала для себя сама, от отчаяния… Да и стоит ли подбирать слова в свое оправдание, когда их не существует? Герман не такой человек, чтобы выслушивать весь этот бред, выносить эту грязь. Он подарил ей свою любовь, свою молодость, она же ему – свой страх одиночества и свою ложь. На этом грязном фоне ее любовь потеряет свою значимость, и, думая об этом, Нина страдала, а иногда, по ночам, покинув теплую свою постель, плакала, глядя в окно… И ей казалось, что все люди вокруг чистые и счастливые, и только она одна тонет в густой и черной жиже лжи…

…Пришли из театра, разделись, и Герман попросил чаю.

– И Мартиросян хорош, и Гаврилова, правда, Герман?.. – щебетала, иначе и не скажешь, Нина, заваривая чай на кухне. – Я знаю, тебе больше нравится Семенина в «Иоланте»… Ты где, милый? Почему молчишь? Ты не в ванной?..

Герман не отвечал, и встревоженная Нина заглянула в комнату. Герман замер с галстуком в руке возле столика, на котором стоял телефон, внимательно прослушивая сообщения автоответчика. Он повернул голову и некоторое время молча разглядывал Нину. В другой раз он бы непременно заметил вслух, как красиво уложены у нее волосы и как идет ей это черное открытое домашнее платье. Но сейчас он собирался ей сказать что-то очень важное и очень неприятное, что выведет ее из равновесия… Как хорошо, что в руках ее нет ни чайника, ни чашки. Не то разбила бы… Герман никогда ее не расстраивал, он места себе не находил, если она плакала. И хотя это случалось крайне редко, он всегда сильно переживал за нее и злился на тех, кто довел ее до слез. Он по-настоящему, сильно любил эту женщину и знал, надеялся, что проживет с ней до самой смерти. Больше того, он уговорит Нину родить ему ребенка, тем более что она вполне здорова, так, во всяком случае, сказал ее доктор…

– Нина, ты только не волнуйся, это не касается тебя… Позвонила одна твоя знакомая, кажется, ее зовут Лера… Ее сестра и твоя подруга Вика Истомина… умерла… Сегодня днем…

Нина смотрела на Германа широко раскрытыми глазами. Ну, вот и все. Главный свидетель исчез. Сам по себе. Умерла. В это невозможно было поверить. Умерла сама. Нина даже пальцем не пошевелила…

– Гера, а как она умерла? – спросила она чуть дыша, с трудом осознавая случившееся. – Как? Она не сказала?

– У нее случился инфаркт… Это же простое сообщение на автоответчике, понимаешь? Два слова, и все. Можешь сама послушать…

– Нет, это не требуется. Я сама должна позвонить Лере.

Лера была единственным близким человеком Виктории. И, что самое главное, она не была посвящена в дела сестры.

Вика умерла. Где? Неужели в Болгарии? Она вчера звонила и сказала, что Карина может быть довольна: заказ выполнен, ее муж умер. И тоже, кстати, от инфаркта. Карина. Одна из самых близких ее заказчиц. Молодая стерва, прибравшая к рукам состояние брата, а теперь и мужа. Ничего не боится, говорит прямо, глядя в глаза и нисколько при этом не смущаясь. Платит за услуги огромные деньги, зная, что в случае успеха (а о неуспехе и речи идти не может, фирма гарантирует) она получит в сто, в тысячу раз больше. И руки у нее останутся чистыми. Ни капли крови – таков девиз этой мощной системы. Нехорошая, просто отвратительная, пошловато-приземленная мысль сдунула траурную пыль с крышки пока еще не существующего гроба Вики: как же все-таки хорошо, что она успела довести дело до конца, что муж Карины преставился. На этот заказ ушло больше двух недель, плюс подготовка, визы, деньги… Этот господин любил проводить отпуск в Болгарии, поздней осенью в Созополе, где у него уже были друзья из местных рыбаков, они ловили какую-то особенную рыбу, сезонную… Карина настаивала, чтобы его слабым сердцем занялись именно в Созополе, подальше от дома, и чтобы никому в голову не пришло, что молодая жена приложила к этому руку… Умная девочка, ничего не скажешь. А чем она лучше меня?

Они тщательно подготовились: Вика отправилась в Созопол с целой группой доверенных лиц. Выплатила ли она им гонорары? Расплатилась ли с ними?

– Она была тебе очень дорога?

Герман обнял ее сзади, поцеловал затылок, прижался крепко.

– Что будешь делать? Думаю, нам надо как-то помочь с похоронами…

Он имел право так говорить, потому что, во-первых, был знаком с Викой, во-вторых, он достаточно зарабатывал, чтобы предложить помощь. В-третьих, он любил Нину и готов был сделать для нее все, чтобы только облегчить ее страдания. Пусть это выразится помощью умершей подруге.

– Я сейчас позвоню Лере…

Но Лера приехала сама. Опухшая от слез и удивительно похожая на свою родную сестру. Герман принес ей пепельницу, поставил перед ней стакан с холодной водкой. Нина мысленно умоляла его об одном: уйди, пожалуйста, из кухни, не слушай, как мы будем говорить о Вике, это наши женские дела…

И он ушел. Тактичный и воспитанный мальчик, погладил убитую горем Леру по голове и ушел, при этом еще, лапушка, извинился, сказал, что не хочет им мешать.

– Она приехала в Москву, я ждала ее дома, даже стол накрыла. Она сказала мне, что может приехать не одна, что познакомилась в Созополе с одной милой девушкой, которая оказала ей какую-то услугу… Ты знаешь, моя сестра была довольно-таки практичным человеком и абы кого в дом не привела бы, стало быть, девушка действительно пригодилась ей там, в Болгарии…

Сагитировала. Решила пополнить штат.

– Я, честно говоря, и сама не поняла, зачем она туда поехала, – говорила со слезами в голосе Лера. – Да еще и на две с половиной недели… Может, у нее была хандра, а я и не заметила? Все нормальные люди едут в Созопол в июле – августе, там же настоящий рай! А она потащилась в ноябре. Про какую-то рыбу говорила. Но вообще-то она была мясоедкой и рыбу терпеть не могла…

И Лера расплакалась.

– Так где и как она умерла? – спросила Нина. – Вот, поешь салатика, ты же сегодня наверняка ничего не ела…

– Она прилетела в Москву и, судя по тому, что мне рассказали сотрудники милиции, отправилась к той девушке, видимо, о которой предупреждала… Будто этой девушке стало плохо в самолете, то ли тошнило, то ли голова болела… И моя дура поехала ее провожать. И прямо у нее на кухне упала и умерла… Девушка та вызвала «Скорую», все произошло очень быстро… Вика умерла от обширного инфаркта.

Перенервничала, решила Нина.

– Лера, я, то есть мы с Герой готовы помочь тебе с похоронами… Ты посиди здесь, поешь, а я принесу деньги.

– Нина, да я же не за этим приехала…

– Это неважно. Вика была моей подругой. Скажи, как еще я могу помочь? Поплакать на ее могиле? Ты знаешь меня, я – человек дела. Не смущайся, возьми деньги и займись похоронами. А если тебе трудно…

– Нет, мне нетрудно…

Нина знала, что Лера приехала за деньгами. И это было нормально. Откуда у Леры деньги? Это ее сестра Вика была человеком компромиссов, Лера же словно сделана из другого материала, поэтому Вика сразу отмела ее кандидатуру, когда только комплектовался штат…

Все случилось так неожиданно, что Нине надо было все хорошенько обдумать. Дело, которым она занималась, приносило хороший и постоянный доход. Люди стали более жестокие и шли на подобные преступления охотно. Адреналин захлестывал алчных и не трусливых людей. Все они готовы были рисковать, платя немалые деньги и дожидаясь результата… Нина и сама не предполагала, какого размаха достигнет ее маленький и тайный бизнес… Но теперь, когда Вики, ее правой руки, не стало, надо было что-то предпринимать. Правда, Нина дала себе слово отойти от дел и отдаться полностью Герману, семье, она даже готова была попробовать родить ребенка. Разве смерть Вики – не знак? Кажется, самое время изменить жизнь.

Тени будущих бед и разочарований обступали ее (измена Германа, неудачные роды, болезни, одиночество), когда она подумывала о том, чтобы отказаться от своего черного бизнеса и продать его той самозванке, Наде, которая работала параллельно с ней уже почти два года… Но за все надо платить, голубушка.

19

…Лера, получив деньги, исчезла, растворилась в ночи. Герман ждал Нину в постели, и она уже вошла в спальню, когда раздался еще один звонок в дверь. Предположений было не так много: свора помощников, узнавших о смерти Вики, приехала за своей долей… Значит ли это, что деньги, предназначенные для этих людей, находятся где-то в личных вещах Вики, в чемодане или сумке, с которыми она вернулась в Москву? Надо было самой позвонить кому-нибудь из них и спросить прямо, получили ли они деньги за свою работу или нет. Так, во всяком случае, она избежала бы ночных визитов и разбирательств.

– Нина, не отрывай, я сам открою… Мало ли, – Герман, накинув халат, твердым шагом направился в прихожую. Открыл первую дверь, посмотрел в глазок: – Кто там?

Он видел незнакомую женщину, которая, глядя в глазок, как если бы могла увидеть кого-то по ту сторону дверей, хриплым, нервным голосом требовала, чтобы ей открыли.

– Ниночка, она говорит, что к тебе… Может, тоже какая-нибудь ваша общая знакомая?.. Открыть?

Нина посмотрела в глазок и, не узнав женщину, кивнула головой, мол, открывай, делать нечего.

– Вы Нина Непочатых?

С первого взгляда было видно, что перед ней потенциальная клиентка: соболья шуба, обезумевшие глаза, растрепанные волосы… Решила укокошить мужа или любовника. Обычно все клиенты действовали через Викторию, теперь, когда ее не стало, каким-то немыслимым образом добрались и до хозяйки, Нины.

– Да, это я. Что случилось?

Нина вдруг подумала о том, что ей будет трудно отойти от дел, когда вокруг так много таких вот клиенток. Да одна ее шуба чего стоит… Интересно, кого она закажет и как будет себя вести?

– Мне надо с вами поговорить, – глухим голосом проговорила ночная гостья. – Я уверена, что вы отдаете себе отчет, чем занимаетесь, а значит, должны нести ответственность… Вернее, нет, не то…

Нина сделала страшные глаза, и женщина замолчала. Она, кажется, поняла, что Герман, стоящий позади Нины, не должен ничего слышать.

– Мне нужно с вами поговорить, как женщина с женщиной, – нашлась дама, выдавая эту нейтральную, дежурную для всех случаев жизни фразу. – Можно я войду, наконец?

– Герман, ты иди, а я поговорю с дамой, видишь, ей совсем плохо…

Германа не надо было просить дважды. Убедившись, что его любимой ничто не грозит, он вернулся в спальню, и через секунду оттуда донеслось характерное хоровое завыванье футбольных болельщиков: пай-мальчик включил телевизор…

Нина, запахнув халат, провела незваную гостью в кухню. Она понимала, что должна разговаривать с этой неврастеничкой вежливо: не так часто попадаются такие вот «золотые» дамочки. И как бы эта особа сейчас себя ни вела, Нина должна все вытерпеть, выслушать и сделать все возможное, чтобы не спугнуть этого соболя. Еще одна мысль, более отвратительная, чем все остальные, связанные с неожиданной смертью, ворвалась, как ветер и переворошила траурные лепестки на шелковых кладбищенских розах: теперь, когда Виктории нет, а дело налажено и каждый работник знает, что ему делать, отпадает необходимость делиться со своим замом… Нина даже покраснела от чувства, сильно смахивающего на стыд.

– Понимаете, он отвез ее в морг, – прошептала, косясь на дверь, дама.

– Вас как зовут?

– Татьяна Плыс, я понимаю, вы не узнали меня… в таком неприбранном виде… я журналистка с телевидения… Сейчас я мало похожа на ту девочку в короткой юбке, которая ведет популярное ток-шоу… Просто мне очень плохо… Вы, Нина, так на меня смотрите, словно мое имя вам действительно ни о чем не говорит! Я – Татьяна Плыс! У меня ток-шоу «Любовь и деньги»… Разве вам Вика обо мне не рассказывала?

Уголки губ этой теледивы опустились, и она, погруженная в свои проблемы, вдруг поняла свой промах и уставилась на Нину незрячими, потускневшими глазами.

– Я все поняла, вы не в курсе, иначе у вас было бы совершенно другое выражение лица… Значит, вам ничего не известно о моей дочери… Но поймите и меня, я ждала Вику, ждала даже не столько ее, сколько результатов, и если вы та, о которой мне рассказывали, то вы должны понять меня без слов…

– Но вы же мне ничего конкретно не рассказали! Что случилось с вашей дочерью и кто отвез ее в морг?

– Чаплин! Кто же еще! Хорошо. Раз Виктория не хочет отвечать на мои телефонные звонки, а мой номер есть в ее телефоне, и она прекрасно видит, кто ей звонит… Так вот, раз она не хочет, я буду работать с вами, с ее непосредственной хозяйкой. Я знаю, кто у вас главный. Просто так получилось, что с ней мы встретились и познакомились раньше… А дело не терпело отлагательства. Значит, так. У меня есть дочь. Единственная. Ее зовут Вероника. Ей нет еще и двадцати лет. Выглядит она вообще как ребенок. Но она очень хороша собой, одевается, сами понимаете, как кукла… Отец в ней души не чает… Да мы все просто обожаем ее. Она для нас – вся жизнь. И вот представьте себе, моя дочь влюбилась. Во взрослого мужчину. Да так, что – мама родная! Она перестала есть, пить, словом, диагноз известный. И как вылечить ее от этого – понятия не имеем…

– И что этот Чаплин? Он знает о чувствах вашей дочери?

– Конечно, знает, – уныло ответила Плыс. – Она ему, дурочка, и письма писала, и записки разные на работу переправляла, даже стихи посвящала…

– Вы видели его? Что это за мужчина?

– Очень красивый. В Чаплине столько шарма, обаяния и мужской силы… Я и сама бы влюбилась, если бы не мой Жора… муж, я имею в виду… Я понимаю Вероничку. Но как заставить этого мужика обратить свое внимание на мою дочь – не знаю…

– Но если ваша дочь красива…

– Да дело в том, что Чаплин до потери пульса любит девушку по имени Маша. Простая девушка, ничего особенного собой не представляющая, а охмурила его, как околдовала… Теперь же, в добавок ко всему, забеременела от него… Но все это я узнала уже от Вики. Короче, я попросила Вику убрать с дороги Машу. Теперь, надеюсь, все понятно?

– Но я действительно ничего об этом не знала…

– Вот теперь знайте. Я бы и не заложила ее, Вику, если бы этот Чаплин, злодей, не решил показать ей все прелести морга.

– Ничего не понимаю… Они что, знакомы – Чаплин и ваша дочь?

– Да как же тут не познакомиться, когда она последнее время почти жила у него на лестнице. Я ей в сумочку бутерброды совала, чтобы она с голоду не померла, заставляла ее теплые колготки надевать, носки толстые… Она подарки делала консьержкам в его подъезде – чай, печенье… Они впускали ее, потому что знали, кто она и к кому пришла. Думаю, все понимали и жалели ее. Но Чаплин никак не реагировал, отправлял домой и все. А этой ночью… Увидел, что она промерзла, втащил к себе домой, напоил, как он объяснил ей, чтобы не простыла, не схватила воспаления легких, и повез в морг…

– Но в морг-то зачем?

– Вероничка моя, дурочка, сказала, что жить не хочет… Вот он и показал ей, как выглядят трупы.

– Вообще-то, он не такой уж и дурак, ваш Чаплин, – невольно вырвалось у Нины. Она успела даже почувствовать симпатию к этому Чаплину. – Зато, думаю, после этого ваша дочка не захочет вскрывать себе вены… Очень даже неплохо придумано.

– Жаль, что вы не видели этого Чаплина, – со вздохом покачала головой Плыс. – Он действительно очень красивый и достойный мужик, но вы поймите и меня, Вероника – наша единственная дочь, и вы бы видели, как она по нему убивается…

– Вам известно, что предприняла Виктория в отношении вашего дела? – уже более деловым, сухим тоном спросила Нина.

– Конечно, известно! Ей удалось каким-то невероятным образом отправить нашу соперницу…

Нина усмехнулась про себя, услышав это «нашу». Так практически все клиенты, рано или поздно, начинают называть своих «заказанных» врагов. Вот и эта журналисточка не стала исключением.

– … в Созопол…

– Куда-куда? – Нина не поверила своим ушам. – В Созопол? Но почему именно туда?

Этот вопрос она задала по инерции, хотя за путаным монологом Плыс она уже разгадала нехитрый план Истоминой: Виктория отправляется в Созопол по заказу Карины, получает от нее на этот проект довольно-таки крупную сумму и одновременно работает над заказом Плыс, получив от нее явно не меньше, выслеживает какую-то там беременную Машу… Что ж, способная девочка была, эта Виктория, работала на два фронта… Надо же, ей удалось даже заманить нормального человека (вряд ли Маша увлекается осенней рыбной ловлей), беременную женщину в Болгарию, не в Турцию, не в Египет, а в простуженный, холодный Созопол! Значит, кто-то из группы ей помогал, да плюс местные жители, это тоже отдельно оговаривалось, когда речь шла о муже Карины…

– Так, стоп, я, кажется, начинаю кое-что понимать. Итак, Виктория заманивает Машу в Созопол и там «работает» с ней, так? Она звонила вам, сообщала о своих результатах?

Нина вдруг поняла, о какой девушке говорила Лера. Значит, Виктория поехала сразу из аэропорта к этой самой Маше домой, больше не к кому, и там неожиданно скоропостижно скончалась…

– Она не говорила вам, в каком направлении она станет действовать? Задавала вам определенные вопросы?..

– Как же не задавала, конечно, задавала, – тщательно скрывая проступившую в тоне и на лице вину, пробормотала Плыс. – Мы с ней вместе разрабатывали тактику… девушка-то здоровая, как лошадь. У этой Маши в подъезде жила соседка, и Маша вроде бы с ней дружила. Так вот, эту соседку недавно убили. При продаже дорогой иномарки. Не в меру болтливая дворничиха рассказала нам, вернее Вике, которая представилась следователем прокуратуры, обо всем, что касалось той истории, и даже показала нам фотографии этой женщины. Она предпочитала голубой цвет в сочетании с белым. Была, по словам дворничихи, высокой, статной и красивой женщиной… Словом, в Созополе все должно было начаться с этой соседки… Потом она, наша Маша, познакомилась с иностранцем… Понимаете, там целая история, но основной целью было уложить ее, сонную, в койку с разными мужиками и сфотографировать для Чаплина. Пусть он увидит, как развлекается его любимая… И, соответственно, ваш фотограф должен был проделать определенную работу по части компромата на самого Чаплина…

– Фотомонтаж с голыми девками, – кивнула головой Нина.

– Правильно. И у Вики, как она мне говорила, все получилось. Машу эту она сфотографировала в Созополе, потом в Бургасе в гостинице со случайным мужиком, кажется, администратором… Маша беременная, ее постоянно тошнило, поэтому легкое отравление снотворным не должно было ее напугать… Господи прости, – Плыс перекрестилась. – На что только не приходится идти ради дочери…

– И что же?

– Да то, что ваша Виктория исчезла. Взяла у меня десять тысяч баксов и растворилась. Сочинила всю эту созопольскую историю, а я и поверила, уши развесила… Да не была она ни в каком Созополе, иначе вы бы знали…

– Она была, Таня, в Созополе… И никуда она не исчезла. Она умерла. Сегодня. Они вместе с Машей, как я понимаю, из аэропорта поехали к Маше… Я предполагаю, что Маше было плохо, и Вика вызвалась ей помочь… Я не знала о ее дальнейших планах, возможно, ей просто надо было бросить в ее почтовый ящик фотографии с Чаплиным… Словом, там, у Маши, она и умерла. Инфаркт.

– Вы не разыгрываете меня? – Татьяна даже привстала. Такого она явно не ожидала услышать. – Вот это новости… И что же со мной будет?

Нина с отвращением про себя отметила, что смерть Виктории связывалась у Плыс исключительно с не выполненной до конца работой, с потерянными деньгами. Хотя чему же тут удивляться?..

– Я сама постараюсь закончить за Вику работу… Правда, не в наших правилах манипулировать беременными женщинами… Быть может, мне удастся просто поговорить с ней по душам. Обещаю вам, Татьяна, что в случае, если их отношения настоящие, вы понимаете, что я имею в виду, и Чаплин любит Машу, то я верну вам ваши деньги. У меня и так все черно внутри…

Она так и не поняла, произнесла последние слова вслух или же просто подумала… За стеной жил и дышал, смотрел футбол и поджидал ее Герман, этот ангел-хранитель с нежными руками, теплыми губами и сильным телом. Достаточно одного промаха, неосторожного слова или жеста, и прощения не будет, она потеряет этого молодого мужчину навсегда. Разве им не хватит тех денег, что он зарабатывает? Ведь он даже не знает о ее банковских счетах, приобретенной за последнее время недвижимости… И пусть ничего не узнает. Этого не было, как не было и Вики с ее алчностью и ее новыми, чудовищными фантазиями… Она бы далеко пошла…

– Что же мне делать? – всхлипнула Татьяна.

– Я бы на вашем месте показала Веронику психотерапевту. Поймите, если она любит Чаплина, то, узнав о его страданиях, связанных с потерей Маши, она будет страдать вместе с ним, Чаплин же при каждом появлении перед ним вашей дочери станет испытывать к ней едва ли не чувство ненависти… Его боль будет слишком сильной, чтобы вот так сразу переключиться на вашу дочь. Он долго будет переживать Машино безумие, а тем более ее смерть…

Вот она и произнесла эти страшные слова. Господи, как хорошо, что Герман не слышит ее…

– А когда Вика рассказывала мне о ваших возможностях, все выглядело совсем по-другому, – не скрывая своего разочарования, проговорила Плыс. – Маши, мол, не будет, мы ее уберем со сцены, останутся только Чаплин и ваша красавица-дочка.

– Она говорила вам лишь то, что вы хотели услышать в данный момент. Это ее работа. Я же говорю вам реальные вещи.

– Скажите, Нина, а вам самой… не страшно?

– Страшно.

– Знаете, когда я услышала от одной своей знакомой о вас, о ваших деяниях, я сначала обрадовалась, что есть люди, которые не гнушаются такой вот грязной работой, а потом пришла в ужас… Подумала, что и сама могла стать жертвой ваших дичайших спектаклей… Но раз есть вы, значит, есть и спрос… И много у вас клиентов?

– Таких, как вы? Больше, чем я могла себе представить…

Нина смотрела на нее не мигая, и Плыс покраснела:

– Да, вы правы. Не было бы нас, не появились бы и вы…

Мы стоим друг друга, подумали они одновременно. Плыс, не проронив больше ни слова, ушла, громко хлопнув дверью, и Нина не могла видеть, как эта эксцентричная дама, перед тем как войти в лифт, плюнула на порог ее квартиры, грязно при этом выругавшись…

Нина заперла все двери, погасила всюду свет и вошла в спальню. Герман спал, свернувшись на кровати там, где обычно спала она: ждал, ждал и не дождался…

– Герман, Герман, – она принялась нежно тормошить его, – ты слышишь меня? Помнишь, ты говорил, что в Питере открылся филиал твоей фирмы, что к Новому году будет отремонтирован офис, а штат сотрудников уже набран? Герман, проснись, очень тебя прошу… Нам надо уехать отсюда, непременно надо уехать… Герман, ты слышишь меня?

20

На похороны Виктории Истоминой решено было отправиться втроем: Маша, Ольга и Чаплин. День и время похорон узнали через соседей лжеписательницы.

– Я уверена, что там будет вся команда, – говорила, сильно волнуясь, Ольга.

Чаплин с Машей пришли к Ольге, позавтракали, и теперь, за час до выхода сидя на кухне за чаем, обсуждали предстоящее мероприятие. Машу было не узнать в темной меховой шапке, нахлобученной на пестрый павловский шерстяной платок. Вместо куртки она надела для тепла сестрину собачью шубу, которую не соглашалась снимать: ее бил озноб.

– Вот увидишь, – сказала Ольга, глубоко затягиваясь дымом сигареты, – там будет и Роберт, потому что никакой он не Роберт, а какой-нибудь Егор или Максим, полиглот, мать его, студент иняза, да и остальных ты тоже узнаешь: и соседку, и твою хозяйку, которая возвращала тебе деньги… Или же они действительно привлекали к работе местных жителей, платили им копейки… Думаю, там будет и Надя, а еще та, другая, самая главная… Надя-то притащится только ради любопытства, думаю, что эта Виктория и есть та самая ее знакомая, которая и надоумила ее заняться этим бизнесом… Машка, ты прости меня, прости, что у тебя сестра такая дура, что польстилась на деньги… Но я так устала от безденежья, я позавидовала ей, этой Наде, конечно, понимаю, что нехорошее это чувство – зависть, но оно же есть…

– Ольга, хватит пить и курить, возьми себя в руки, – морщась от дыма, сказал Чаплин. Он, не в пример женщинам, выглядел франтом: отказался рядиться, прятаться. – Разорву на куски всех тех, моя радость, – он поцеловал розовую пылающую щеку Маши, – кто издевался над тобой. Это же надо – пытаться свести с ума беременную женщину! Сволочи, ничего святого у них нет… А ты, Оля, не бойся. Как вошла в этот бизнес, так и выйдешь. И пусть тебе только эта Надя пригрозит – убью. Зарежу.

– Чаплин, да ты только целовать можешь, – грустно усмехнулась Ольга. – Но я действительно нервничаю.

– Знаете, что я вам скажу? – Чаплин расстегнул пуговицу на вороте белоснежной сорочки, поверх которой был надет малиновый пуловер и черное элегантное пальто. – Вот не верю я, что вся эта стая шакалов прибыла в Созопол исключительно ради моей ласточки, уж слишком большие расходы, особенно если учесть, что Машка тогда меня вроде бы бросила… Она была в тот момент менее опасна, чем до своего решения уехать куда-нибудь отдохнуть… И вообще, Маша, когда ты приняла такое решение?

– Какое именно: бросить тебя или уехать?

– Уехать.

– Даже и не знаю… После того, как я узнала, что беременна, я находилась в таких растрепанных чувствах… Отключила все свои телефоны, чтобы не искушать себя. И тут встретила эту тетку… Она говорила что-то о том, что надо время от времени отдыхать, все бросать и отправляться в дальние края… Что-то в этом духе.

– Все понятно. Ты никуда не собиралась. А с тобой пообщалась профессионалка-гипнотизерша. Вот и все объяснение. А в Созопол они собирались по другому делу. Ты же сама рассказывала, что там какой-то мужчина, русский, умер… Он умер, и эта Дунаева-Истомина сразу же кинулась в Москву – докладывать хозяйке о результате, получать, опять же, свой процент… Дело сделано – платите бабки. Но надо было и с тобой что-то решать. Не оставаться же из-за тебя в Болгарии, это слишком накладно… Всей команде пора было возвращаться домой. Вот и твое дело свернули, тебя погрузили в самолет, предварительно сфотографировав…

Маша отвернулась к окну. Фотографии – все без исключения – были предъявлены ему наутро. Это было решение самой Маши. Она не должна ошибиться в своем выборе, а потому ей крайне важна была реакция Игоря на эти фотографии: поверит, что она спала с этими мужиками, что ж, пусть бросает ее, скатертью дорога… Хотя существовали и другие фотографии, с Чаплиным в главной роли… И что же теперь? Застрелиться? Или разбежаться из-за каких-то там теток, которые пытались разлучить их, выполняя волю, желание неизвестного пока еще заказчика? Это было бы слишком глупо.

– Машка, не дергайся, я уже начал к ним привыкать… Мужики как мужики…. – Он пробовал шутить, хотя на самом деле один вид этого желтого конверта, этих смертоносных снимков вызывал у него желание кого-нибудь удушить, даже руки чесались.

– Ладно, ребята, нам пора… Я надену очки, черные, чтобы меня даже Надя не узнала… – засобиралась Оля.

– Вы не дослушали меня… – сказал обиженным тоном Чаплин. – Я думаю, что в Созополе эта «писательница» натворила кое-что похуже… довела до инфаркта нашего соотечественника, о котором говорил водитель… А это наводит меня на мысль, что с тобой работали параллельно и, может быть, даже без ведома хозяйки, вы понимаете мою мысль?

– Да какая разница! – отмахнулась от него Ольга. – Поехали. Сейчас всех увидим…

– А что это нам даст? – Маша явно не хотела никуда ехать. Но понимала, что заказчика все-таки вычислить надо, иначе ей так и придется от кого-то прятаться и жить в постоянном страхе.

– Знаете что? – вдруг сказал Чаплин. – Мне не хотелось об этом рассказывать, но мне кажется, что я знаю, откуда ветер дует…

– В смысле? – Маша поднялась и распахнула шубу. – Уф, жарко, ну и закуталась же я…

– Меня одна девчонка преследует… Ладно, поехали, я вам по дороге расскажу…

– Ты хотя бы фамилию ее знаешь?

– Откуда? Я до сих пор не могу запомнить ее имя: не то Анжелика, не то Вероника.

– Красивая девочка? – Разговор о поклоннице жениха вконец расстроил Машу.

– Да какая тебе разница, красивая она или нет! – вскипел Чаплин.

– Значит, очень красивая, – буркнула Маша и отвернулась к окну. Машина вылетела на Трубную площадь. Легкий морозец не дал растаять ночному снегу, и вся Москва выглядела убеленной, прибранной.

– Маша, ты не права, – вмешалась Ольга. – Человек за рулем, а ты ему под руку… такие вещи говоришь, отвлекаешь. Действительно, какая тебе разница, красивая девка или нет. Главное, не она ли (или ее родители) является заказчицей, вот о чем надо думать, а не ревновать беспричинно. Нужно ее найти и спросить в лоб: ты заказывала Машу Ветрову или нет? А когда она может появиться в следующий раз, Игорь?

– Да, может, уже и никогда… Не думаю, чтобы после нашего последнего разговора, после экскурсии в морг ей захотелось меня видеть…

– Плохо ты знаешь женщин, Чаплин. Вот если бы я была в тебя влюблена и если бы у меня имелась такая возможность устранить соперницу… Ты извини, Маша, что говорю такие вещи, но я столько в своей жизни натерпелась… Одна история с секретаршей моего последнего мужа чего стоила. Клянусь вам, если бы я могла сделать так, чтобы она как-то пострадала, я бы непременно ее заказала… Не до смерти или сумасшествия, конечно, я не живодер, но чтобы ей неповадно было отбивать чужих мужиков…

– Да брось, Оля, это ты сейчас так говоришь, потому что вся эта история осталась позади, да и не такая ты… Не надо на себя наговаривать. Из-за мужика такой грех брать на душу?! Никогда не поверю, что ты на это способна. Ну, побесилась, поплакала – и хватит! Бог с ним, с таким… Зачем он тебе нужен? Даже если предположить, что твоя соперница благополучно отправлена в психушку, и что дальше? А если он ее любит? Думаешь, допустит, чтобы она там так и осталась?

– Да ладно… Таких случаев сколько угодно… А что касается твоей созопольской истории, то здесь надо понимать и другое… Вот представь, ты – хозяйка подобной фирмы, к тебе обращается состоятельная клиентка с просьбой убрать с дороги соперницу. Не уверена, что ты можешь гарантировать результат, этого никто не может гарантировать, разве что киллер. Но в том-то и дело, что ты не киллер, в том-то и смысл твоей работы: не испачкать рук, да и клиентка твоя должна при этом оставаться не убийцей, понимаешь? Ты должна сработать очень тонко, чтобы, не дай бог, не запахло криминалом. Но клиентка платит. Так как же быть? Не терять же ее! Ты и говоришь ей, мол, дорогая, я сделаю все, что в моих силах, но если мужчина, которого вы собираетесь отбить у той девушки, сильно любит ее, то будет довольно сложно выбить ее из колеи и тем более довести до сумасшествия или до самоубийства. К тому же она молода, и вряд ли с ней случится инфаркт. Что же касается несчастного случая, то это – не к нам! У заказчицы появляется чувство вины, которое замешивается на страхе: ведь она же рассказала совершенно незнакомому человеку о своем желании устранить соперницу… Быть может, она уже и не рада, что пришла… Но дело закрутилось. Ты говоришь ей, что тебе потребуется определенная сумма, чтобы оплачивать работу специалистов… Грубо говоря, ты начинаешь выколачивать из нее деньги… Это с пожилыми людьми легко «работать», а с молодыми, да еще любимыми…

– Оля, к чему ты все это ведешь?

– К тому, что со смертью Виктории охота на тебя может быть прекращена…

– А я так не думаю, тем более что потенциальная клиентка, та самая, которую нам еще только предстоит вычислить, наверняка заплатила этой Дунаевой-Истоминой кругленькую сумму, ведь «работали» надо мной за границей! Больше того, я уверена, что Виктория докладывала о каждом своем шаге или хотя бы о результате своей заказчице, значит, та должна знать о существовании этих фотографий… Но Вика умерла, где теперь искать эти фотографии? На худой конец, заказчица могла бы и сама воспользоваться ими, подкинув их мне и Игорю… Боже, в какую мерзкую историю мы влипли… А ты, Чаплин, тоже хорош: парить мне мозги несуществующей женой, проверять меня… Как же все это низко. Да ты сам кого хочешь сведешь с ума…

– Я же попросил прощения, я раскаиваюсь… Пойми и меня, мне было так проще отбиваться от вас, от баб…

– Ну и что, отбился? – Она протянула руку и ущипнула его через пальто.

Хоть и упрекала его Маша, но в душе не могла нарадоваться тому, что Игорь свободен и что он искренне раскаивается в своей лжи. В конце концов, эта ложь стала для нее подарком, неожиданным и ошеломляющим: мужчина, которого она любит и от которого ждет ребенка, не обременен семьей и хочет на ней жениться! Чего еще желать?

– Послушай, – обратилась она к сестре, – а как же мы вычислим, кто именно притащил меня в Созопол? А может, твоя Надя?

– Да всякое может быть. Они с Викторией, как я теперь понимаю, были знакомы, а это не исключает и того, что Надя ей сильно помогла в этом деле… Знаешь, мне кажется, что я сама рассказывала Наде о нашей Валентине, да и о тебе… немного…

– Язык твой – враг твой, – бросил через плечо Чаплин. – Надо же?!

– Понимаете, Надя – неплохой психолог… Думаю, у них с Викторией был разговор, Надя откуда-то узнала, что я – сестра той самой Маши Ветровой, которой заинтересовалась Виктория, вот она меня немножко и потрясла, порасспрашивала… Но внешне разговор выглядел нейтральным… Что же касается истории с исчезнувшей соседкой, то я рассказала ей об этом совершенно случайно, вот бы никогда не подумала, что это когда-нибудь сможет сыграть…

– А про беременность мою они как узнали? Я же никому не говорила!

– Ты была у моего гинеколога, – вздохнув, сказала Ольга. – Это же я познакомила тебя с Людмилой Аркадьевной… Она же была и Надиным доктором, мы с ней лежали в одной палате… Думаю, Надя предположила, что у нас, у сестер, один доктор… А дальше уже – работа Нади. Не думаю, что ей было сложно узнать о твоей беременности… Вот только не знала я, что наша Людмила Аркадьевна оказалась такая продажная.

– А если бы у меня был другой доктор?

– Тебя бы выследили… Пойми, беременная соперница – вдвойне сильнее… И о твоей беременности они узнали случайно, просто решили проверить.

– Вот так вот?

– Но могло быть все гораздо проще, – подал голос Игорь. – Ты могла сама рассказать при встрече с женщиной-гипнотизершей о том, что беременна и что тебе надо куда-нибудь поехать отдохнуть… Она могла задать тебе вопрос в лоб, а ты и ответила. Уверен, ты сейчас не вспомнишь, о чем вы говорили… Над тобой хорошо поработали, солнышко.

– Но если эта особа обладает таким даром, она может загипнотизировать нас с вами прямо на кладбище… – испугалась по-настоящему Маша. – Послушайте, давайте повернем обратно или отвезите меня домой… Что-то мне нехорошо…

– Не бойся, тебя никто не узнает в этом платке и в этой шапке…

– Зато тебя узнают, – заметила Ольга. – Ты нарочно так нарядился, чтобы все обратили на тебя внимание?

– Я думал над этим и пришел к выводу, что в лицо меня могла знать только Виктория, да и то не факт… Но вряд ли она сможет мне подмигнуть из гроба…

– Игорь!

– Я собираюсь приударить за твоей Надей, так-то вот… Скажу, что был лично знаком с Викторией… А через Надю выйду и на хозяйку Истоминой. Если только, конечно, она осмелится появиться на похоронах…

– Игорь, останови машину! – вдруг крикнула Маша. – Останови. Я никуда не поеду. Я не могу, понимаешь?! Я и так натерпелась, насмотрелась… Не хочу. Мне станет там плохо. Да мне уже плохо. Оля, посадите меня на такси, и я вернусь домой… Игорь, дай мне ключи, я поеду к тебе… Мне что-то не по себе… Такое нехорошее предчувствие. Не хочу, чтобы меня там загипнотизировали, околдовали… Я ребенка ношу, а вам все равно…

У нее начиналась истерика.

Машина остановилась.

– Слушай, какие же мы дураки. – Игорь повернулся к ней и внимательно посмотрел на ее мокрое от пота, посеревшее лицо. – Ты права, тебе нечего там делать… Оля, выходите из машины, останавливайте такси и поезжайте к тебе, ее нельзя оставлять одну… Не хватало только еще, чтобы она потеряла ребенка… Ты мне опиши в двух словах Надю, а я уж там не растеряюсь…

– Ты ее не спутаешь… Высокая, стройная, я бы даже сказала, худенькая, у нее очень белая кожа. Волосы? Она наверняка будет в шапке или платке… Но у нее нос такой… уточкой, а на подбородке шрам… Она в детстве с качелей упала…

– Головой ударилась, понял, – кивнул Чаплин. – И что, этот шрам виден? Она его не маскирует?

– Представь себе, он ее нисколько не портит, даже придает ей шарма…

– Понял. Я поехал, девочки, а вы возвращайтесь домой и дожидайтесь меня. Я уверен, что мне удастся выйти на хозяйку Истоминой, выяснить имя заказчика и заставить прекратить ее работать в нашем направлении… Пригрожу прокуратурой, наконец…

– Надя меня убьет, – прошептала Ольга, помогая Маше выйти из машины.

– Это мы еще посмотрим…

Чаплин уехал. Сестры смотрели ему вслед.

– Оля, как же я замерзла…

– Это нервы… Все-таки свое черное дело Вика уже успела сделать… Такси-и!!

Последний месяц он не находил себе места, ждал, что Нина сама расскажет ему все. Хотя и понимал, что признаться близкому человеку, мужчине, которого любишь, в том, что в твоей открытой, видимой жизни существует тайная, с налетом криминала, работа, – на это решится не каждый.

Герман узнал о существовании женщины, за деньги занимающейся весьма неприглядным бизнесом, совершенно случайно, на корпоративной вечеринке, которую они с компаньоном устраивали для своих сотрудников в честь открытия филиала фирмы в Петербурге. Один из сотрудников крепко подвыпил и рассказал о том (их в кабинете было четверо; развалясь на кожаных желтых диванах, пили коньяк «Hennessy, Paradis», курили гаванские сигары и травили непристойные анекдоты, сугубо мужская, тихая и изысканная компания), как отправили на тот свет его родственника, кажется, дядю, довели его, бедолагу, до того, что он стал заговариваться, рассказывал своим близким о том, что к нему время от времени является его умершая жена, что он танцует с ней, целуется… Понятное дело, что ему никто не верил, и тогда он стал предъявлять доказательства: следы губной помады на отвороте пижамной куртки и на фужере, отпечатки женских туфель в прихожей; он снял даже микроскопический видеоролик с помощью своего же телефона: он и его покойная жена, красивая и здоровая, танцуют… Так продолжалось недолго, приблизительно неделю, после чего этот достойный человек, бывший директор одного из крупнейших заводов в Москве (владелец, между прочим, трех больших квартир в центре столицы), умер от инсульта, оставив завещание на имя своей молодой жены, сестры того самого сотрудника фирмы, которой руководил Герман. Германа почему-то этот рассказ заинтересовал, тем более что он уже не первый раз слышал о появлении в Москве воскресших покойников. И так случалось, что люди, рассказывающие ему подобные истории, даже и не скрывали своих улыбок, мол, догадайся сам, как все это делается и что вообще можно провернуть, если с умом за это взяться… Становилось понятным, что за этими «чудесами» стоят опытные профессионалы. Герман поручил своему сотруднику (на следующий день, когда тот был трезв и мог адекватно воспринимать окружающую его действительность) выйти на хозяина этой страшненькой фирмы, мол, мало ли, вдруг пригодится. И уже вечером на его стол легла записка: адрес, телефоны и даже имя хозяйки этой фирмы (Нина) и ее зама (Виктория). Вот так просто, до тошноты, до мороза по коже… Это был его адрес, тот самый адрес, по которому он сам вот уже несколько месяцев проживал с женщиной по имени Нина, да и телефоны совпали…

Он не хотел верить, что тихая и нежная Нина и есть та самая беспринципная и опасная особа, способная за деньги отправлять на тот свет людей, просто ведьма какая-то!

Он не мог не замечать ее тесной дружбы с Викторией, женщиной не в меру активной, обладающей артистической внешностью и до макушки переполненной тайнами: стоило Герману войти в комнату, где уединились подруги, как разговор их мгновенно прекращался… Несмолкающий телефон Нины, ее частые отлучки из дома, и это при том, что она нигде не работала и все время вроде бы посвящала уходу за своей внешностью: фитнес-клубы, салоны красоты, магазины… Обычная жизнь обеспеченных и обреченных на безделье домохозяек. Он знал, чувствовал, что у нее есть какая-то тайна, но предполагал почему-то, что связана она была с тихой и бессмысленной борьбой с ее бывшим мужем: Нина не раз упоминала его имя и, каждый раз краснея, произносила: «Мой просится обратно»… Муж вот уже пять лет как не давал развода, требовал встреч, пытался наладить отношения и призывал Нину, мать двоих взрослых уже детей, у которых были свои семьи, вернуться домой, к нему… А Герман не то что ревновал, его чувство по отношению к Нине скорее можно было назвать страхом потерять ее. Быть может, поэтому он старался не задавать ей вопросов, связанных с ее длительным отсутствием дома, не загонять Нину в угол своими подозрениями. А что, если у нее действительно кто-то есть? Что тогда будет с ним самим? Он же и дня без нее прожить не может! И все же внутреннее чутье подсказывало ему, что она любит его, что так же сильно привязана к нему, как и он к ней, и что испытывает она к нему чувство искреннее и сильное. И еще было нечто, что так поразило его, пока он не решил для себя, как ему относиться к внезапно открывшейся ему тайне: его реакция, когда он впервые услышал о существовании этой фирмы, об этой немыслимой идее разрушения человека изнутри, как он весь встрепенулся, занервничал, словно сверло бормашины прошло совсем рядом с его зубным нервом…. Что это было, как не интуиция?

И вот теперь, когда он знал, с какой женщиной живет, когда он пережил первое потрясение и признался себе в том, что готов простить ей все, если только она бросит заниматься этим, он должен был определиться: сделать вид, что он ничего не знает, или же поговорить с ней начистоту? Ему было стыдно признаться себе в том, что он в какой-то степени даже рад, что ее тайная жизнь не связана с любовником. Он даже попытался оправдать эту ее деятельность тяжелой и беспросветной жизнью с нелюбимым мужем, нищетой и желанием устроить свою, не зависящую ни от кого жизнь…

Прошло не так много времени с тех пор, как он узнал о Нине эту неприглядную сторону ее жизни, и вдруг скоропостижная смерть Виктории. Его губы сами прошептали, как заклятие: «Не рой яму ближнему…» Вика, помощница Нины, умерла от инфаркта, точно так же, как и все те, кому они помогли отправиться на тот свет… Вырыла кому-то глубокую яму и провалилась туда сама, разбилась насмерть…

Герман потерял аппетит, думая о Нине и о том, что им обоим грозит, если случится нечто такое, что взорвет всю эту хорошо налаженную смертоносную машину и реальная угроза в судейской мантии нависнет над хрупкой фигуркой его возлюбленной. Чем он сможет ей помочь, чем?! Это ей кажется, что ни одно из ее преступных деяний невозможно доказать, что ни она, ни Виктория, ни те узкие специалисты, участвующие в этих пахнущих кровью сюжетах, не коснулись своих жертв руками, не испачкались в кладбищенской земле… Но на самом-то деле все обстоит совершенно иначе. Не ослепли же они!.. Существуют свидетели, заказчики… Где гарантия, что теперь уже заказчики не станут шантажировать своих антиподов-свидетелей, Нину с Викторией? По логике вещей, они должны бояться друг друга.

И вот однажды он наконец услышал это ночное, тревожное и истеричное, молящее о помощи: «Герман, проснись, очень тебя прошу… Нам надо уехать отсюда, непременно надо уехать… Герман, ты слышишь меня?..»

Если бы он мог увидеть себя со стороны, то сразу понял бы, что под влиянием этой женщины он уже давно перестал быть тем Германом, каким был до встречи с ней и каким представлял себя до сих пор. Тот наивный и честный Герман, которого он любил в себе, умер в ту ночь, что провел с Ниной. Он проснулся на другое утро не только ее любовником, но и ее преданным рабом… В Нине он обрел одновременно и женщину, и мать, и сестру, и друга… Ему было с ней так хорошо, так уютно, что он уже и не представлял себе жизни без того, чтобы не видеть ее, не слышать ее голос. Он привык к ее запаху, к ее повороту головы, к улыбке и даже тому мягкому «Герман, пойдем ужинать, мой хороший», без которого, как ему казалось, он не смог бы насытиться, успокоиться и заснуть в ее нежных согревающих объятиях. Он был счастлив. Разве это не стоит того, чтобы гнать от себя все то дурное, что он узнал о своей возлюбленной?

…Те несколько часов, что оставались до рассвета, они были близки, как никогда. Нина рыдала на его плече, а он гладил ее, целовал и успокаивал, так и не решив для себя, признаться ей в том, что он все знал, или же продолжать делать вид, что он до сегодняшнего вечера не был посвящен в ее тайну. Под утро, когда она, уставшая от признаний, взрывов чувств, во время которых она выкрикивала в свое оправдание какие-то нелепые объяснения, от рыданий, притихшая и униженная собственным раскаянием не столько перед ним, сколько перед собой, уснула наконец, свернувшись в его руках и положив ему голову на грудь, он понял, что никогда не скажет ей всей правды. Да, безусловно, они уедут (после похорон Вики), он сделает все, чтобы иметь возможность руководить своей фирмой из Питера, они поживут в гостинице первое время, а потом купят квартиру. Нина сама выберет, где ей захочется жить в Питере. Пусть все начнется с самого начала, пусть будут чемоданы, сумки, коробки с посудой, контейнер… Или нет, они все оставят здесь, чтобы ничто не напоминало ей о той двойной жизни, какую она вела тут, в Москве. Чашки и тарелки, одеяла и подушки, стиральная машина – все будет новое… При мысли о том, как они будут обустраивать свою новую квартиру, Германа охватило приятное и какое-то новое, возбуждающее чувство, как если бы Нина согласилась стать его женой. Конечно, как же иначе? Они поженятся… Так, в приятных мечтах он и заснул… Проснулся от того, что в дверь звонили. Настойчиво.

Нина подняла голову, все вспомнила, увидев Германа, и, схватив его за руку, прижалась к нему еще сильнее. Теперь она не боялась показать своих чувств, того, что она сильно напугана… И Герман верил, что она боялась не только за свою свободу, но и за них двоих.

– Гера, я боюсь… Я не знаю, кто может так звонить…

– Лежи и не поднимайся. Если к тебе, я не открою… Я спрошу, не открывая. Мы сегодня же уедем. Без вещей, просто соберемся, возьмем только одни документы и уедем в Питер…

Звонила девчонка. На вид не опасная, но зареванная, с красным мокрым лицом и подрагивающими плечами… Все это он разглядел, когда уже открыл дверь. Не мог не открыть.

– Я д-должна поговорить с ней, – икая, сказала она. – П-пожалуйста… Мне оч-чень н-надо… Она знает…

Герман впустил девчонку, провел в кухню. Почти сразу же там появилась закутанная в его длинный халат Нина. Какой же он наивный, полагая, что можно вот так все бросить и уехать, не подготовив свой уход, не расплатившись за незавершенную работу… Она же не мошенница. Но кто эта девчонка: новая клиентка или старая?.. Это был очень важный вопрос для Германа. Искушение было слишком велико, и он впервые в своей жизни решился на подслушивание…

* * *

– Ты дочка Карины, так? Как тебя зовут, я не помню…

– Мила.

– Что случилось, Мила?

Приход этой девочки мог спутать все ее планы. Но теперь, когда она была не одна, когда Герман все знал, ей стало несравненно легче. Сейчас она сварит кофе, ничего, что эта Мила пришла, что бы она сейчас ни сказала, на все уже давно готов ответ: я ничего не знаю, что ты такое говоришь, девочка? Главное, не выдать волнения и успеть прийти в себя, хотя бы выпить крепкого кофе…

Она старалась не смотреть на девчонку, достала банку с кофе и, не отрывая взгляда от воды в турке, слушала, слушала… Она знала, что в спальне или в гостиной сидит и переживает за нее тот, кто был ей дороже всех остальных, – Герман.

– Я все знаю, знаю, понимаете? И то, что мама заказала папу и что он должен был умереть в этом городе, названия которого я никак не могу запомнить… Это в Болгарии… На море… Созополь, кажется…

– Мила, тебе сделать кофе с молоком или без? Сколько ложек сахару?

Главное, не просыпать сахар.

– Вы издеваетесь надо мной, да? Да вы посмотрите на меня и хотя бы спросите: а что она делает здесь, у меня, в столь поздний час? Что ей надо? И почему она пришла одна, без мамы?..

– Мила, понимаешь, я знакома с твоей мамой, это правда, мы познакомились с ней в парикмахерской… Ты тоже потом туда зашла, я отлично помню, у меня вообще хорошая зрительная память… И ты пришла ко мне, по всей видимости, потому, что вы с мамой поссорились, так бывает… Вот только непонятно, почему ты пришла именно ко мне. Неужели у тебя нет более близких людей…

– Да вы не слушаете меня!

Черные длинные кудри девушки разметались по плечам, из распахнутой дубленки выбивался черный мохнатый свитер, синие обтягивающие джинсы подчеркивали худые ляжки. Мила была некрасивым подростком – и не девочка, и не девушка. Но взгляд тяжелый, нехороший. Нина вдруг с ужасом начала понимать, что девочке стало откуда-то известно о том, что ее папу заказали, что он умер в Созополе не совсем своей смертью. Сейчас она будет говорить про Викторию… Надо все отрицать. Напоить эту истеричку кофе и проводить до дверей. Точнее, выпроводить вон… Сегодня Нина проснулась другим человеком, а завтра ее здесь, в Москве, уже не будет… Она вспомнила еще об одном незавершенном деле: Татьяна Плыс со своей дочуркой… Надо бы встретиться с этой Вероникой и убедить ее забыть Чаплина. Вот эту фамилию Нина запомнила сразу же, на всю жизнь… Незабываемая фамилия. Все нужно сделать как можно быстрее, до отъезда… И Герман ей поможет, поддержит…

– Вы все подстроили, чтобы он умер! – кричала Мила, потрясая своими маленькими костлявыми кулачками. – Ну, признайтесь, что это так!

– Мила, сядь и успокойся. Ты пришла ко мне, разбудила меня, да весь дом, и теперь кричишь тут, говоришь какие-то невероятные вещи… Про Болгарию, про кого-то, а кого, я так и не поняла…

Она поставила чашку с кофе перед Милой, села напротив нее и посмотрела прямо ей в глаза:

– Я слушаю. Говори спокойно и так, чтобы тебя можно было понять. Что случилось, Мила?

– У мамы с папой были очень сложные отношения, да что там – они ненавидели друг друга… Хотя нет, не так… – Она сделала глоток горячего кофе и поморщилась, похлопала себя ладошкой по губам, словно остужая их. – Это мама ненавидела папу. Она хотела развестись с ним, но не успела… Папа зарабатывает хорошие деньги, это все знают… Послушайте, я знаю, что это вы, вы! Хотя и действовали через вашу помощницу, Викторию. Я же все знаю, мне мама рассказала…

– Что она тебе рассказала? – спросила Нина тихо, но так, что Мила съежилась на стуле.

– Мама «заказала» папу, чтобы у него не выдержало сердце… Все это должно было произойти в Созополе… И Виктория нам позвонила, сказала, что папа умер… Вы понимаете: папа умер! Моя мама стала собираться, заказала гроб… – Она вдруг перешла на шепот: – Она сидела уже на чемоданах, и я дома была, мы ждали такси, чтобы ехать в аэропорт, как вдруг распахивается дверь и входит… папа. Живой и здоровый… Вы хотели разыграть его… до смерти, до инфаркта… Но он каким-то образом об этом узнал и перехитрил вас, дур… И нас тоже…

Нина метнула в нее тяжелый взгляд. «Надя, это Надя…» – пронеслось в голове. Соперница, конкурентка, дерзкая, нахальная, отчаянная, встала на ее пути и помешала привести в исполнение последний приговор… Неплохо сработано.

Лицо Нины оставалось непроницаемым.

– Я не знаю, что ты такое несешь, мне уже порядком все это надоело, и я терплю тебя исключительно потому, что ты не в себе… У тебя бред…

– Ну да, конечно, у меня бред… Мы так ждали этого, мы устали от этого тирана, от его подачек, от того унижения, которое мы с мамой испытывали всякий раз, когда нам требовались деньги на самое необходимое…

В воздухе вдруг словно что-то перевернулось, и из убитого горем, умывающегося слезами и соплями несчастного подростка, оплакивающего смерть любимого отца, Мила превратилась в потенциальную убийцу, в заговорщицу, в соучастницу! Эта метаморфоза произошла на глазах и без того потрясенной ее приходом Нины, и поверить в это было невозможно. Мать была в сговоре с дочерью, это они вдвоем, редкий союз (обычно мать действует вместе со своим любовником), собрались убрать со своей дороги добытчика-отца…

– Вы устали от тирана, от кого именно?

Нина тянула время, делая вид, будто она ничего не понимает, с единственной целью: дать возможность этому исчадию ада выговориться и объяснить-таки истинную причину ее появления.

– Он убил маму… Прямо на моих глазах… Застрелил. Два часа тому назад…

Герман, подслушивающий под дверью, обмер. Даже он, подготовившийся, как ему казалось, ко всяким неожиданностям, был потрясен услышанным. Вот как карта легла… «Заказанный» муж каким-то невероятным образом узнал о готовящемся покушении (иначе и не назовешь действие, направленное женой на устранение мужа), порезвился в свое удовольствие, наблюдая за тем, как нанятые шуты пытаются довести его до инфаркта, сам инсценировал свою смерть, после чего совершенно неожиданно, как снег на голову, вернулся в Москву и, застав жену уже на чемоданах, готовящуюся вылететь за его телом за границу, не выдержал и сам взялся за оружие…

– Так. Стоп. – Нина побледнела. – С этого места поподробнее. Кто кого убил и за что?

– Как будто сами не знаете… – усмехнулась зло девчонка. – Отец убил мать за то, что она не без вашего участия, между прочим, готовила ему инфаркт… У него же слабое сердце… Ха-ха-ха! Это у него-то слабое сердце! Да он всех нас переживет! Повторяю: мой отец только что убил мать. Застрелил… Сначала они орали друг на друга, долго, несколько часов, моя мать сказала ему все, что она о нем думает, вот он и выстрелил… Теперь сидит на кухне, курит. Матери нет, отца посадят… Что мне теперь делать? Отец ненавидит меня за то, что я всегда поддерживала мать… Он не оставил мне денег…

– Что ты хочешь от меня? – ледяным тоном спросила Нина.

– И вы еще спрашиваете? Помощница ваша приказала долго жить… Она же умерла, насколько я знаю… Вот я и приехала к вам за деньгами! За нашими с мамой деньгами. Вы свою работу не выполнили… Двадцать тысяч долларов все-таки…

– Ты милицию еще не вызывала?

– Нет…

– Послушай, Мила, я сейчас же позвоню в милицию и скажу, что в вашей квартире совершено убийство, что ко мне приехала дочка убитой Карины Смирновой и все рассказала…

– Мне все равно… Главное – верните деньги, не то я заявлю на вас в милицию…

– Вот и заявляй, иди… – она понизила голос, и слова ее прозвучали твердо, страшно.

Нина поднялась и кивком головы приказала ей уйти. Она едва сдерживалась, чтобы не залепить пощечину этой избалованной девчонке, этой бесчувственной Миле, которой и дела нет до погибшей матери, для которой не существует ничего, кроме денег.

– Вы что, не боитесь меня? И не вернете мне денег? – В голосе появилась растерянность.

– Я не знаю, о каких деньгах ты ведешь речь… Это твоя мать заняла у меня полторы тысячи, когда мы с ней обедали в ресторане… У нее не было рублей, а в обменный пункт ей идти не хотелось… Но я прощаю этот долг, тем более что Карины, если верить тебе, уже нет в живых… А что, если она жива? Может, тебе все это приснилось?

– Нет, отец сказал, что она мертва… Он же выстрелил ей прямо в голову…Там кровищи… Ковер весь залит… Значит, деньги не отдадите, так? Что ж, хорошо, тогда я расскажу отцу, кто все это придумал, и он достанет вас из тюрьмы…

– Мила, я понимаю, ты не в себе… Может, тебе дать успокоительных таблеток?

– Да подите вы со своими таблетками! – вскричала разъяренная Мила. – Хорошо, я уйду, но и вам не поздоровится…

Слезы ее высохли, лицо осунулось, нос заострился. Она стала удивительным образом похожа на мать.

Хлопнула дверь. В кухню вошел Герман.

– Да, милый, жаль, что ты ничего не слышал… Да тебе и не надо было этого слышать… Все, завтракаем… Ты что будешь: омлет или гренки?

22

Чаплин пожалел, что не надел шляпу, сыпал снег, было морозно, холодно. Он приехал вовремя: гроб уже вынесли и поставили на табуреты, возле подъезда толпился народ, в основном, как он понял по наброшенным на плечи курткам и шубам, соседи, которые вывалились из своих теплых нор из любопытства и, уж конечно, не собирались ехать на кладбище… Все происходило быстро, служащие похоронной фирмы прикрыли гроб и проворно внесли его в автобус, где расселись и немногочисленные провожающие: молодая женщина в черной шляпке-таблетке на голове, беспрестанно рыдающая и то и дело сморкающаяся в большой мужской платок; удивительно красивая пара – элегантно одетый молодой человек с непроницаемым лицом, поддерживающий закутанную в меха и явно скрывающую под черными очками свое маленькое белое лицо женщину в черной шелковой косынке; нарядная, в черно-красном, молодая дама с утиным носиком, пунцовыми губами и едва заметным шрамом на подбородке – Надя… Чаплин, придав своему лицу скорбное выражение, поместился там же. Два парня из похоронной конторы, о чем-то поговорив с водителем, сели в потрепанную «Ладу» и уехали.

– Там, на кладбище, работают другие… – пояснил водитель.

Надя успела занять самое удобное место рядом с водителем, женщина в «таблетке» сидела в изголовье гроба, и так получилось, что пара, мужчина с женщиной, оказались по правую руку от Чаплина, а потому даже тех нескольких фраз, что они произнесли чрезвычайно тихо, обращаясь друг к другу, вполне хватило, чтобы Игорь понял: кто-то, должно быть, та самая женщина, что сидела в изголовье, чуть ли не обнявшись с гробом, прикарманила деньги, полагающиеся (выданные, подаренные ей кем-то) на похороны: уж слишком дешевый гроб, да и кладбище Раевское не из близких…

Слишком мало было людей, пожелавших проводить Викторию Истомину в последний путь, чтобы ошибиться в распределении ролей собравшихся в этом катафалке. Если предположить, что женщина, обнимавшая гроб и организовавшая похороны, ее близкая родственница, решившая по своему усмотрению потратить выделенные ей покровительствующими людьми деньги, а попросту присвоить их себе (что свидетельствует, скорее всего, о непричастности этой бедно одетой дамы к циничному бизнесу покойной), а мадам со шрамом – небезызвестная Надя, то получается, что женщина, закутанная в меха и скрывающая свое лицо под очками, – та самая хозяйка Истоминой… А кто этот молодой человек, который смотрит на нее влюбленными глазами? Любовник? Скорее всего. Мужья так не смотрят…

– Вы тоже знали Викторию? – вдруг обратилась к Чаплину «родственница», предварительно шумно высморкавшись и вздохнув чуть ли не со стоном. – Я вас прежде никогда не видела…

Чаплин ничего не ответил, только вжался в спинку сиденья и отвернулся к окну.

– Нет, вы можете, конечно, не отвечать… И спасибо, что пришли. Сейчас все такие занятые, никто не смог приехать, у всех работа, проблемы… Я не ожидала, что у Вики так мало знакомых и друзей…

– А вас зовут Надя? – вдруг подала голос дама в мехах, громким и сильным голосом обращаясь к нарядной женщине, сидящей возле водителя.

– А вам-то что?

– Поговорить надо…

– Может, вам и надо, а мне не надо… И вообще нашли, где затеять разговор…

– Разговор для вас может быть очень даже полезным, – продолжала невозмутимо дама. – Так что советую вам после похорон проехать к Лере, пообедаем вместе, там все и обсудим…

До кладбища ехали долго, все молчали, Чаплин заснул. А когда проснулся, понял, что прибыли на место. Неожиданно выглянуло солнце, заискрился снег на комьях черной земли возле вырытой могилы…

Церемония прощания прошла еще быстрее, чем возле дома, словно все желали поскорее покинуть это мрачное место. Когда дама в мехах неожиданно расплакалась и, сняв очки, промокнула глаза платочком, Надя словно очнулась, оглянулась на кладбищенские кресты, перекрестилась и шумно вздохнула.

– Пусть земля будет тебе пухом, сестричка моя, – прошептала дама в «таблетке». – Прощай… А вы будете прощаться?

Чаплин и здесь промолчал. Никто из присутствующих не целовал лоб покойной, все словно ждали от него, от таинственного знакомого Виктории, какого-то действия, жеста, поступка, которое объяснило бы: кто же он такой, кем ей приходился? Но он посматривал на интересующую его даму и думал, как бы, вернувшись в Москву, после поминального обеда выкрасть ее, запихнуть в машину, которую он оставил прямо у подъезда сестры Виктории Истоминой, и привезти к Ольге, показать ее, злодейку, Маше? Кто этот телохранитель? Любовник? Муж? Может, он вооружен? С этими людьми шутки плохи…

Два здоровенных парня в форменной, черной с желтым, одежде, заколотив крышку гроба, опустили его в яму и стали засыпать могилу…

Обратный путь Чаплин снова спал. Автобус лихо мчался по мокрым от растаявшего снега улицам, к счастью, не застряв ни в одной пробке. Чаплин просыпался лишь тогда, когда начинала говорить сестра Истоминой. Судя по тому, как к ней обращались, ее звали «Лера».

– Лера, после Вики должны были остаться документы и деньги… Это не ее документы и не ее деньги, – говорила, судя по всему, ее хозяйка. Она говорила тихо, так, чтобы ее не могла слышать сидящая рядом с водителем, перепуганная предстоящим разговором с дамой в мехах и очках Надя. – Ты должна мне их вернуть. Кроме того, объясни, почему ты заказала такой гроб? По-моему, мы с Германом дали тебе достаточно денег… Насколько мне известно, последнее время Вика тебя содержала, а ты поскупилась на приличный гроб… Или ты думала, что мы не придем с ней проститься?

Лера сидела красная и молчала.

– Вы бы, молодой человек, пересели на место Нади, а она бы перешла к нам сюда, чего ждать, пока мы доедем до места, да и кутьи мне что-то не хочется… Уверена, что и на продуктах эта особа тоже сэкономила и собирается накормить нас какой-нибудь дрянью… Нам надо поговорить, понимаете? Вы нам так и не представились, ведете себя очень странно…

– Нина! – Ее спутник схватил ее за рукав шубы. – Возьми себя в руки!

– Герман, я не могу больше ждать… Мы едем уже целую вечность… А этот… он так разглядывает меня… Что вам от меня нужно? Ведь я же сразу поняла, что вы никакого отношения к Вике не имеете, что пришли на похороны, чтобы увидеть меня… Говорите, у меня от Германа секретов нет…

– Я должен поговорить с вами с глазу на глаз, – наконец произнес Чаплин. – И мне все равно, есть у вас от кого секреты или нет. Это дело касается исключительно меня, и больше никого. Обещаю, что не причиню вам вреда, но мне надо, чтобы вы объяснили кое-что одному человеку…

– Я не собираюсь с вами ни о чем разговаривать, я вижу вас первый раз… Герман, скажи ему, чтобы он вышел из автобуса, я не поеду дальше… Водитель, остановите автобус!

Автобус резко затормозил. Лера, вскрикнув, полетела на пол, Надя же, повернувшись, схватилась за сердце…

– Что у вас там случилось, черт?! – воскликнул водитель. – Всю дорогу только и знаете, что выясняете отношения…

– Вы же понимаете, что есть вещи, за которые вы несете ответственность… Я обещал привезти вас, чтобы вы кое-что объяснили человеку, который мне очень дорог. Я не для того тащился вместе с вами на кладбище, чтобы уехать ни с чем, вернее, ни с кем… Вы можете поехать со мной вместе с вашим спутником, если мой внешний вид вызывает у вас недоверие.

– Герман, скажи ему, что я никуда не поеду…

– В ваших же интересах поехать со мной и во всем разобраться… Я не хочу вам угрожать, но у меня тоже нет выбора… Я должен буду предпринять что-то радикальное…

– Герман, он угрожает мне! Ну, сделай же что-нибудь!

– Как вас зовут? – спросил Герман, побледнев. – Что вам надо от моей жены? И что это за угрозы?

– Это не угрозы, я только предлагаю ей встретиться с моей женой и кое-что объяснить… Или вы хотите, чтобы мы сами к вам пришли? Что ж, я не против…

– Нет! Не нужно к нам… Представьтесь хотя бы. – Женщина, которую звали Нина, подняла голову так, что Чаплин увидел проступившие на ее горле бирюзовые жилки. – Я должна знать, о чем или о ком идет речь…

– Моя фамилия Чаплин, – тихо произнес Игорь, так, чтобы не услышала сидящая далеко впереди них и пытавшаяся их подслушать Надя.

– А-ах… – облегченно вздохнула Нина и, достав платочек, порывистым нервным движением промокнула вспотевшее лицо. Она даже расстегнула шубу и теперь сидела, разглядывая грязный пол автобуса, успокоенная, чуть ли не умиротворенная. – Теперь все понятно. Хорошо, я согласна встретиться с вашей… женой. Вы уже успели пожениться?

– Не думаю, что это имеет какое-то значение…

– Да, вы, пожалуй, правы. Гера, я должна поехать с ним. Это действительно очень важное дело… А ты подождешь меня внизу, возле подъезда. Не думаю, что разговор затянется надолго. Я уверена, что мы быстро поладим…

И она так посмотрела на озадаченного Германа, что Чаплин растерялся. Ему еще никогда не приходилось видеть, чтобы женщина смотрела на мужчину с такой неприкрытой или даже отчаянной любовью. Неужели эта женщина и есть та самая хозяйка Виктории Истоминой, занимавшаяся такими грязными делами? В это верилось с трудом… Еще подумалось, что этот молодой мужчина с чистым и ясным взглядом не имеет к ее деятельности никакого отношения… И что она скрывает от него многое, на ходу придумывая разного рода причины, заставляющие ее встречаться с людьми, куда-то ездить, звонить… Ведь невозможно скрыть от человека, с которым живешь, свою работу! Может, она прикидывается, к примеру, гадалкой, ясновидящей, экстрасенсом… Вот и сейчас тоже, как она объяснит такой странный интерес к ней незнакомого мужика? Ты, мол, подожди, дорогой, под дверью, пока я буду улаживать свои дела… Какие? Что она ему скажет? Или, может, взять, да и раскрыть парню глаза на его возлюбленную?

– Сделаем так. – Нина сняла очки и спрятала их в сумочку. На Чаплина смотрели огромные светлые глаза, немного уставшие, но все равно излучавшие мощную энергию, свет. – Мне сейчас необходимо переговорить вон с той особой, на это уйдет меньше четверти часа, и сделать это придется прямо на улице, возле подъезда Леры, потому что мне не хочется туда заходить, я не люблю запаха смерти, селедки и компота… А вы подождите меня в машине, вы же приехали в машине, я заметила… Герман, я буду говорить с ней одна, а ты подожди меня с этим господином у него в машине… Все, приехали…

Лера, все это время сидевшая поодаль от них, выглядела такой подавленной и униженной, что на нее было невозможно смотреть. Она вышла из автобуса и, не оглядываясь, побежала к своему подъезду. Две женщины, стоявшие на крыльце и словно ожидавшие команды, увидев ее, последовали за ней в подъезд…

– Ненавижу таких людей… Мышка-норушка, воровка несчастная… – Нина бросила ей вслед полный презрения взгляд.

Надя спрыгнула на снег и оглянулась в поисках Нины. Женщины отошли в сторону, и Нина обняла за плечи Надю. Чаплин пригласил Германа сесть в машину. Включил обогреватель, музыку…

…Нина вернулась очень быстро. Улыбнулась Герману сквозь стекло, он тотчас вышел из машины, взял ее за руку, и они отошли на несколько шагов. Чаплин видел, как Надя входит в подъезд… Ей, замерзшей ли или перенервничавшей, видимо, хотелось помянуть подружку горячими щами…

Видел Чаплин и профиль воркующих голубков: Нина с довольным видом делилась с Германом результатами переговоров с Надей. Интересно, о чем они договаривались? О новой, совместной, пакости? Герман вдруг притянул ее к себе и поцеловал в губы. Чаплин отвернулся… Видимо, хорошие были новости. Они вернулись к машине, дверца открылась?

– Все, мы пришли. – Нина села рядом с Чаплиным, и Герман осторожно закрыл за ней дверцу, сам же сел на заднее сиденье, мол, общайтесь на здоровье.

Машина тронулась. Игорь заговорил…

23

Я смутно помнила, как мы приехали домой к Оле. Она сразу же приготовила мне чай с малиной и уложила в постель.

– Значит, так, – сказала она мне с самым серьезным видом, – лежи и постарайся ни о чем не думать. Чаплин – умный человек, он сделает все, как надо, мы должны на него положиться. При его обаянии ему ничего не стоит подкатить к этой мадам и потребовать ответа за все свои действия… Он сумеет с ней договориться в любом случае… Она должна пообещать ему, что тебя оставят в покое, и назовет имя заказчика…

– Оля, – я сделала попытку объяснить ей, что именно требуется для того, чтобы я обрела наконец душевное равновесие и забыла о преследующих меня кошмарах, – мне необходимо побеседовать с ней лично, и Игорь знает об этом… Я должна увидеть эту женщину и хочу, чтобы она увидела меня… Она должна понять, что невозможно вот таким образом манипулировать людьми и доводить их до самоубийства, сумасшествия, инфаркта или инсульта… Она, эта женщина, видимо, пережила в свое время какое-то потрясение, оно-то и разрушило те нравственные устои, которые свойственны нормальным, не обремененным многочисленными обидами и комплексами людям… Мне сделали больно, и я сделаю стократ больнее. Никто не пожалел меня, и я никого не пожалею… Вы богаты и счастливы, и я стану любыми способами богатой и счастливой… Формула примитивная, но она движет подобными людьми… Мне думается, что отъявленные головорезы, которые грабят людей на дороге, менее опасны, чем такие вот, замаскированные под нормальных людей, изощренные убийцы, разрушающие психику и здоровье…

– И ты думаешь, что она на это пойдет?

– На что?

– Согласится встретиться с тобой?

– Игорь должен заставить ее сделать это… Только она может дать отбой, понимаешь? И я хочу услышать об этом от нее лично.

– Не думаю, Маша, что ему удастся затащить ее сюда, разве что он пригрозит ей… Даже не уверена, что он сумеет вытрясти из нее имя заказчика. Пойми, эта информация тщательно охраняется, ведь за подобные услуги платят большие деньги…

– Меня пасли за границей, можно только догадываться, в какую копеечку им все это влетело… И тем не менее Игорь, в конце концов, может заплатить ей за эту информацию, понимаешь?

– Но где гарантия, что в Москве больше нет подобных фирм? Мы знаем только Надю и хозяйку Виктории…

– Значит, нет гарантии, что меня оставят в покое? Что заказчик, вернее заказчица, та самая девчонка, что преследовала Игоря, не остановится и не обратится за помощью к другой фирме, чтобы только избавиться от меня?

– Маша, успокойся… Вот приедет Игорь, и все станет ясно… Он, я повторяю, умный человек, он сделает все возможное, чтобы разрулить эту ситуацию… Узнав, кто тебя «заказал», он встретится с этим человеком…

– С этой девчонкой?

После малины я пропотела и сказала Оле, что хочу помыться, что мне просто необходимо принять душ. Но сил было маловато, чтобы отправиться в ванную самостоятельно. Оля сначала отговаривала меня, убеждала, что этого не стоит делать, что это опасно, я могу заболеть… Но все равно отвела меня под руки, помогла залезть в ванну, а потом и помыла меня, как маленькую. Она рассматривала меня, а я улыбалась, понимала, что она ищет на моем теле следы материнства.

– Рано ищешь, – засмеялась я. – Мой живот превратится в арбуз еще не скоро…

Она растирала меня подогретым на радиаторе полотенцем и плакала. И я знала причину этих слез. Как часто случается, что молодая женщина теряет ребенка из-за мужчины, по своей неопытности, глупости, раскиснув и дав волю своим чувствам… И со мной могло бы случиться такое, если бы не стечение обстоятельств…

– Оля, скажи, а что могло бы произойти со мной, если бы эта мошенница Истомина не умерла у меня дома, а напоила чаем?

– Ну уж точно она не отравила бы тебя, это не в их правилах.

– Зачем же она поехала меня провожать?

– Как зачем? Чтобы подкинуть тебе в почтовый ящик фотографии, изобличающие Чаплина…

– Но сначала она приглашала меня к себе, хотела подарить свою книгу…

– А вот этого я тебе объяснить не могу. Ведь книги-то у нее нет, раз она не писательница. Скорее всего, выдумала бы что-нибудь…

– Но я ведь рано или поздно узнала бы, есть такая Дунаева, автор дедективов, или нет.

– А ей-то что? Она бы подкинула тебе конверт с фотографиями и исчезла бы из твоей жизни навсегда.

Я снова лежала в постели, и Ольга, сидя рядом, держала мою руку в своей. Никогда мы еще не были с ней так близки и никогда еще так не нуждались друг в друге. Думаю, она испытывала, помимо нежных, сестринских чувств ко мне, еще и благодарность, ведь я не осудила ее за то, что она успела поработать у Нади…

– Ты мне расскажи, как это тебе в голову пришла мысль взять этот желтый конверт?

– Я же не знала, что она умрет… Думала, что ей просто стало плохо, что сейчас приедет «Скорая»… Ведь, когда она упала, я стала искать в ее вещах таблетки… Люди, страдающие хроническими болезнями, как правило, носят с собой лекарства… Вот я и полезла искать… Но вместо лекарства наткнулась на эти конверты. Если бы на них не было написано «Маша» и «Ч.», я, скорее всего, и не взяла бы их… Но она же сама заинтриговала меня, попросив позволения использовать мою историю для своего будущего романа… Да и ноутбука не оказалось… Знаешь, видимо, это была судьба – взять тот желтый конверт… Иногда мне кажется, что нами действительно кто-то управляет…

– Управляет, – Оля подняла голову к потолку. – Оттуда… Знаешь, Машка, я так за тебя рада… Твой Чаплин – потрясающий мужик…

– Ты, случаем, не влюбилась в него? – засмеялась я.

– Почти… Главное, я тебе скажу, закрывай глаза на его прошлое… Он мужчина интересный, женщины на него так и вешаются, а потому не исключено, что у него было много романов… Так вот, ты не должна об этом думать…

– Но, Оля, я бы об этом и не думала, если бы ты мне об этом не сказала. И вообще с чего ты взяла, что он… такой?..

– Не хотела тебе рассказывать…

Только этого еще мне не хватало! Сейчас она расскажет мне о том, как они с Чаплиным…

– Оля, что ты собираешься мне сказать? Ты хочешь добить меня?

Меня словно подбросило на постели, я села и натянула одеяло до подбородка.

– Вы с ним что, переспали?

– Нет, не переспали.

– Тогда что? Не тяни!

– Понимаешь, ему было так плохо, так одиноко, и он пришел ко мне, чтобы вытрясти из меня адрес, куда ты уехала, но я ведь ничего не знала! И тогда он сказал, что не уйдет, пока я ему не скажу… На улице был дождь или снег… Словом, он тогда остался у меня. Я накормила его… Вот тогда-то он и признался мне в том, что у него нет никакой жены, что он обманывал тебя… Я на него так разозлилась… Но он выглядел таким несчастным, брошенным…

– И что было потом? Ты решила его сделать счастливым? Согреть его, приласкать? Оля, ну что ты так смотришь на меня? Я же вижу по твоим глазам, что что-то между вами произошло…

– Я накормила его отбивными… Он промочил ноги, у него носки были мокрые, он мог заболеть…

– Ты уложила его к себе в постель?

– Нет, я постелила ему на диване… Ты не думай ничего такого… Да, кстати, мы с ним искали мой телефон, но так и не нашли… Теперь я понимаю, что его украли… Возможно, его взяла Надя, чтобы передать тем людям, которые здесь работали на Викторию и плели свою сеть… Ты же сама говорила, что звонила мне… Да и тут кто-то был, кто-то отвечал за меня, разговаривал с тобой…

– Оля, ну же, говори, – попросила я ее убитым голосом. Я понимала, что разговор был затеян не просто так, что сейчас я узнаю что-то новое о своем женихе…

– Он пришел ко мне ночью, забрался под одеяло, сказал, что ему холодно… И уснул. А утром извинялся долго, сказал, что у него иногда бывают такие заскоки, что он в женщине иногда видит чуть ли не мать, понимаешь? То есть он мог и раньше, когда ему было одиноко или холодно, забраться в чужую постель…

– И зачем ты мне это рассказала? Ведь Игорь наверняка взял с тебя слово молчать…

– Взял. Но ты моя сестра, близкий мне человек…

– И ты решила открыть мне глаза, поделиться впечатлением?.. Зачем ты мне это рассказала? Думаешь, мне приятно это слышать?

– Я только хотела, чтобы ты знала правду…

– Какую правду? Что Чаплин – бабник? Может, это и так, но только тебе-то зачем мне делать больно? Знаешь, я, пожалуй, пойду… Мы никогда не понимали друг друга, да и никогда, видимо, не поймем… У меня был Чаплин, такой, какого я себе придумала, хотя все прекрасно о нем знала… Да ты просто лопаешься от зависти… Ты и к Наде пошла работать тоже из зависти… Эх, Оля…

Я не могла больше находиться у нее, видеть ее, слышать ее голос… Я словно видела перед собой Игоря, крепко спящего на плече моей сестры… И, как мне казалось, я понимала его, ведь мне там, в Созополе, тоже было одиноко и страшно, и я попросила Роберта переночевать в моей комнате…

Чаплин замерз тогда, хотел есть, он страдал без меня, думал обо мне, пришел к моей сестре… Нет, она не должна была мне рассказывать о таких вещах… Это слишком интимно даже для меня.

– Машка, куда ты?!

– Отстань. Где мои джинсы? Я ухожу. Если придет Чаплин, скажешь, что я поехала домой…

– Куда – домой? К себе?

– Я живу у него, мы теперь живем у него, понимаешь? И если ты думаешь, что я после того, что услышала от тебя, устрою ему скандал и снова куда-нибудь уеду, то глубоко ошибаешься… И вообще это от тебя можно сойти с ума… От твоих поступков. И не надо хотеть, чтобы мы расстались… может, ты и ненавидишь меня, но все равно, должно же у тебя оставаться что-то святое… наша семья, наконец… Я понимаю, что и семьи-то никакой нет, что мы уже давно не общаемся… Но все равно: не надо желать мне зла…

– Маша, прости меня. – Ольга повалилась передо мной на колени. – Маша-а-а… Не уходи, как я буду объясняться с Чаплиным?

– А это твое дело… Да отпусти ты мою руку!..

Я уже почти оделась, когда прозвенел звонок. Силы тотчас оставили меня, и я рухнула на кровать, забилась под одеяло… Но потом зачем-то встала и натянула на себя свитер. Нет, никто не должен видеть меня больной, да еще и в постели. Беременность – это не болезнь.

Ольга стояла посреди комнаты и смотрела на меня, как бы спрашивая, что ей делать.

– Иди, открывай… Мы с тобой потом поговорим…

Она кинулась открывать. Я медленно двинулась следом…

Не знаю, как это объяснить, но после того, что мне рассказала моя сестра, Чаплин стал мне дороже. Еще мне стало нестерпимо жаль его. Поэтому, быть может, увидев его на пороге, я кинулась к нему и обняла так крепко, что рукам стало больно…

– Машенька, как ты тут?.. – раздался голос, от которого на голове у меня зашевелились волосы, а по спине побежали мурашки.

Игорь стоял спиной к двери, в проеме которой появился кто-то, кого я еще не видела, а потому попросила Ольгу включить свет в прихожей. Вспыхнул свет, и я увидела… маму! Это ее голос, неожиданный и такой родной, вызвал у меня внутреннюю бурю эмоций. Вздох облегчения вырвался у меня, и я из одних объятий попала в другие… Слава тебе господи, еще один родной человек пожаловал…

– Мама… – Я обняла ее и замерла на ее груди. – Как же от тебя хорошо пахнет…

Я оторвалась от нее и стала ее рассматривать. С мороза, розовощекая, свежая, помолодевшая, какая же она была красивая! Мягкий мех шубы щекотал мне ноздри.

– Да ты помолодела лет на двадцать… Где же вы с Игорем встретились? – Я никак не могла взять в толк, как и где Игорь нашел мою маму, да еще и догадался привезти ее сюда?!

– В лифте… Но я тогда не знала, что он едет… к тебе… Я ничего не знала… Боже мой, Оля, доченька… Как ты изменилась, стала совсем взрослой, не то что Маша… Как была девочка, так и осталась…

Они обнялись с моей сестрой.

– Игорь, это моя мама… – Я зачем-то представила маму, когда и так из моих возгласов было все ясно. Встреча вышла на удивление радостной.

В прихожую вошел красивый молодой человек и сдержанно улыбнулся.

– Маша, Оля, знакомьтесь, это Герман… Мы с вами долго не виделись, за это время многое произошло в моей жизни… Вы же ничего не знаете… Словом, мы с Германом собираемся пожениться… С папой вот только официально разведусь… Жаль, конечно, что редко виделись… ведь мы скоро уезжаем… Вот так, девочки…

Она так разволновалась, что я поспешила ее взять за руки, успокоить, поцеловать.

– Мама, да проходите же вы… Герман, не стойте… – Ольга на правах хозяйки дома приглашала всех войти. Она, как мне думается, обрадовалась тому, что я все же осталась, да и мама все-таки приехала, может, я на радостях забуду причиненную мне боль и снова прощу ее?

– Гера, что же это мы с тобой приехали с пустыми руками… – вдруг засуетилась мама. – Поди, милый, сходи в магазин… или сходите вместе с Игорем, купите что-нибудь к столу… Если честно, я загадала: если купим вина и торт, то дома никого не окажется… По закону подлости. А если придем с пустыми руками, то обязательно кого-нибудь да застанем… А мы, оказывается, ехали в одном лифте с твоим женихом, Машенька… Вот подарок так подарок…

Герман посмотрел на Чаплина, тот кивнул головой, и они ушли.

– Как же я соскучилась по моим девочкам. – И мама, обняв нас обеих, заплакала.

24

Уже на улице Чаплин дал волю своим чувствам:

– Твою мать! А я-то думаю, что это с ней стало, как только мы подъехали к дому… Притихла, онемела… Ты же тоже не мог не заметить, Герман!

– Да, ничего себе… – Герман достал сигареты и протянул одну Чаплину. – Представляю, что она испытывала, поднимаясь в лифте, наверное, молилась… Чего только на свете не бывает…

– Слушай, Герман, я понимаю, что ты влюблен в нее, что совсем ничего не соображаешь, что вокруг тебя происходит… Ты хотя бы знал, куда и зачем мы ехали?

Снег сыпал на их темноволосые головы, плечи. Они курили, стоя близко, и говорили, не глядя друг другу в глаза.

– Чего молчишь? Ты понимаешь, что сейчас произошло?

– Да понимаю… Разве могла она предположить, что ты привезешь ее к ее же дочерям?! Ты – Чаплин. Одна девчонка сохнет по тебе… Ее мать пришла к Вике, Нина ничего не знала… – осторожно произнес Герман. – Вика решила обойти Нину, действовала самостоятельно, параллельно другому делу, вот что я знаю…

– Значит, ты все знаешь… И это мать той самой Анжелики или Вероники заказала мою Машку… Нет, у меня в голове не умещается весь этот бред… Ведь я только что готов был твою Нину разорвать на куски, я еле сдерживался, чтобы не заорать на нее, когда мы ехали в машине… А теперь оказывается, она моя будущая теща!

– Да, ты хорошо держался, – заметил с усмешкой Герман. – Я бы на твоем месте не знаю что сделал… У тебя хорошая выдержка…

– Издеваешься, да?

– Нет, просто я обо всем этом узнал недавно и еще не могу привыкнуть к тому, что Нина… Я понимаю, что такое нельзя простить, но я люблю ее и ничего не могу с собой поделать… Она передает свой бизнес той, что была на кладбище…

– А ты дурак, Герман, так спокойно говоришь со мной о таких вещах…

– Я не дурак, просто я владею ситуацией. Говорю же, Нина решила все бросить, мы с ней уезжаем, но перед этим надо же все как-то завершить, раздать долги, наконец… Вот и твое дело тоже. У Нины была эта Плыс… Скандалила.

– Кто такая?

– Татьяна Плыс, шоу ведет на телевидении, наверняка ты слышал и видел ее… Это ее дочь достает тебя… Вероника, кажется. Она заплатила Вике, чтобы та убрала твою Машу… Но, повторяю, Виктория действовала параллельно с другим делом, Нина ничего не знала… А теперь, когда Вики не стало, Нина должна довести все дела до конца и расплатиться, говорю же тебе! Мне важно только одно: чтобы она могла спокойно уехать… Лишь из-за этого я согласился на то, чтобы мы приехали сюда и Нина поговорила с твоей Машей… Но разве кто-нибудь из нас мог предположить, что речь идет о дочери Нины?! Чаплин, прошу тебя, как мужик мужика, молчи, ради бога! Не раскрывай Маше, что это ее мать всем этим занималась… Пусть все выглядит, словно мы действительно встретились в лифте случайно… Очень тебя прошу… Ты только всем навредишь, если расскажешь, кто она и зачем мы сюда ехали… И Нина потеряет дочерей, и Маша твоя может перенервничать, а она ждет ребенка…

– Но она ждет от меня каких-то действий, я должен ее убедить, что в отношении нее все прекращено, я должен назвать ей имя заказчицы…

– Вот и назовешь! Нина хотела сама встретиться с дочерью Плыс и поговорить. Если понадобится отдать деньги – мы отдадим…

– Герман, я не завидую тебе, честное слово…

– Да я и сам себе не завидую… А ты как поступил бы, если бы узнал, к примеру, что твоя Маша – профессиональный киллер? Оставил бы ее? Не попытался бы ей помочь бросить все?..

– Да уж… Машка – киллер… Нет, я бы ее не оставил… Что бы с ней ни случилось, даже если бы выяснилось, что она наркоманка или больна СПИДом… Я так долго ее ждал… У меня знаешь сколько баб было? А она как уехала, так я сразу заболел… С ума чуть не сошел… Есть забывал, Ольгу вон, ее сестру, замучил, все пытался узнать, куда Машка уехала… Скажи, Герман, мы ведь уже почти родственники…

Они двинулись в сторону магазина. Чаплин достал теперь уже свою пачку сигарет.

– Вот скажи мне, у тебя так не бывало, что просыпаешься утром и не помнишь, где ты и с кем?

– Нет, не бывало…

– А у меня бывало. Но как с Машкой встретился, так все – никаких приключений… И вот она уезжает, бросает меня… Как будто я – вещь! И я не знаю, что со мной случилось… не помню, как оказывался в каких-то компаниях, квартирах, наутро просыпаюсь – рядом девушка… А кто она такая, как ее зовут – убей меня, не помню… Хочется обнять ее, прижаться, чтобы просто согреться, но понимаю, что этого делать нельзя, ведь я же Машку люблю… Мне так холодно было без нее… Если бы я только знал, как она страдала там, в этом городе, названия никак не могу запомнить…

– В Созополе.

Взяли тележку и покатили по супермаркету.

– Маша любит сладкое, а я не очень… Она смеется всегда и говорит, что я только прикидываюсь, будто не люблю, а на самом деле могу за один присест съесть торт, перед телевизором, когда смотрю «Формулу-1» или футбол… Давай возьмем вот эту водочку, сыр, маслины…

– Что теперь будет-то? – Герман неожиданно для себя проникся симпатией к этому обаятельному Чаплину. – Как сделать так, чтобы ни Маша, ни ее сестра ни о чем никогда не догадались?

– А мы им ничего не скажем… Ты пиво будешь? Если будешь, то надо взять к нему кальмаров, креветок… Ты вообще-то пьешь, Герман?

– Да пью я…

Они вернулись, нагруженные пакетами, Маша не сводила радостных глаз с Чаплина, Герман не отходил от Нины, Ольга накрывала на стол…

Только Герман замечал, как Чаплин и Нина встревоженно переглядываются, как будто спрашивают друг друга: что будет с нами со всеми?

Столкнувшись в какой-то праздничной суете на кухне, откуда Ольга только вынесла блюдо с ароматными жареными цыплятами, Чаплин и Нина застыли, глядя друг на друга.

– Мне это снится? – спросила она. – А? Игорь, я знаю, ты никогда не простишь меня, но я прошу тебя, заклинаю, не говори ничего Машеньке… У нас по женской линии тяжело вынашивают детей, вот и у Оли случился выкидыш… Господи, я знаю, мне нет прощения… Но я так хочу, чтобы она благополучно родила… Если она скинет, я должна буду уйти… совсем… Герман дал мне шанс, понимаешь? Его любовь очистит меня, я это чувствую, и не могу я уйти, бросив его… Но я знаю, если он бросит меня, то…

– О чем вы говорили с Надей?

– Ты и с ней знаком? Я сказала ей, что ухожу…

– Вы решили продать ей свой бизнес?

– У меня целый штат сотрудников, они останутся без работы… Я назначила ей встречу, мы обговорим передачу в самое ближайшее время… А я уеду…

– Вы должны разогнать весь свой штат… к чертовой матери! Разве вы не понимаете, что ваша встреча с Машей не случайна, что это знак… Вы должны сделать все от вас зависящее, чтобы и Надя прекратила свою деятельность…

– Но это ее выбор…

– Значит, вы так ничего и не поняли…

– Но я не могу ее заставить…

– Можете… Вашими же средствами… Я даю вам на раздумье один день. С вашими мозгами вы придумаете, как это сделать…

– Мама? – В кухню заглянула Маша. – О чем это вы здесь говорите?

– Да ни о чем, я вот пришла за салатом… Господи, я так рада видеть всех вас…

Когда она ушла, Маша оказалась в объятиях Игоря.

– Ну же, рассказывай, как там все прошло, ты кого-нибудь видел, говорил?

– Да, – шептал он ей прямо в ухо. – Заказчица – Татьяна Плыс, известная журналистка, ведет шоу на телевидении…

– Знаю… видела…

– Это ее дочь преследовала меня…

– Ты хочешь сказать – влюблена.

– Да. Но с ней обещали поговорить…

– А ты не хочешь встретиться с этой самой… Плыс?

– Я подумаю об этом…

– Игорь, какой хороший сегодня день… Как ты находишь мою маму, а? Красавица, ничего не скажешь… Замуж выходит за Германа… Он твой ровесник, между прочим. Знаешь, мама сказала мне, что отец изменял ей, бегал к соседке, представляешь? Денег маме не давал, грубил ей и даже, стыдно сказать, бил… Это чудо какое-то, что она встретила Германа, который влюбился в нее без памяти… Она живет у него здесь, в Москве, в роскошной квартире… Правда, его по работе переводят в Питер, они уезжают… Теперь мне хотя бы понятно, почему она так редко приезжала к нам: у нее было постоянно разбито лицо, все в синяках… И она нам никогда не жаловалась, представляешь? Не ожидала от отца такого… Хотя они никогда с мамой не ладили… Он выпивал… ну что, давай всю эту красоту посыплем зеленью и отнесем на стол… Игорь, почему у тебя такие грустные глаза?

– Я так рад, что ты нашлась… – И он снова сгреб ее в свои объятия.

25

Она знала, ждала, чувствовала, что рано или поздно произойдет нечто такое, что остановит ее, проваливающуюся по самое горло в черную зловонную жижу, наполненную мертвецами, и она станет захлебываться, задыхаться, и никто, ни один человек в этом мире не протянет ей руку помощи.

…Надя сидела в просторном, залитом неожиданно ярким декабрьским солнцем кабинете и кусала губы. Иногда ей казалось, что она прокусила кожу до крови, до солоноватого железистого привкуса, и тогда тихонько скулила… Опухоль пробудилась вулканом, наполнилась туго кровью и теперь пульсировала где-то внизу живота, доброе качество перешло в зло-качество, и внутри тела потянулись в разные стороны плотные нити, узлы с клочками волос и маленькими уродливыми зубками… Как-то ночью, когда ее мучила бессонница, она лениво переключала каналы, и вдруг пальцы ее словно онемели, замерли: на экране появилось нечто невообразимое, беловатое, с волосами и зубами… «Больным мы, как правило, не показываем то, что удалили из тела, как видите, это слишком страшно…» И далее следовало густо пересыпанное медицинскими терминами объяснение этому странному внешнему виду рака, этой смертоносной болезни… И теперь этот монстр жил в ней и развивался, поражая все внутренности и обещая скорую смерть. Тогда что она делает здесь, в этом кабинете профессора онкологии, на что надеется? Ведь он же ясно сказал, что никакая операция уже не поможет, что ей осталось жить несколько месяцев…

Узнав о том, что она тяжело больна и что ей осталось жить так мало, все потеряло смысл… Надя заперлась в своей квартире и отключила все телефоны.

Не хотелось никого ни слышать, ни видеть. Ледяной пот выступал всякий раз, когда она представляла себя умершей, погребенной… И не было никого, кто смог бы утешить ее, прижать к себе, поцеловать, согреть хотя бы перед смертью… Счета в банках, роскошные наряды, брильянты в бархатных футлярах, драгоценные духи, запасы хороших французских вин в кладовке, сейф, набитый документами на недвижимость… Кому все это теперь достанется? У нее в последнее время не было даже любовника: ей постоянно казалось, что ее хотят обмануть. Так, как обманывала она… Ведь это стало в последнее время ее профессией…

…Услышав шаги за дверью, она вся сжалась. Один процент из ста, что этот молодой и цветущий профессор, гинеколог-онколог, скажет ей сейчас нечто такое, что может поднять ее дух… Иначе зачем бы он пригласил ее сюда, в это мрачное, несмотря на льющееся в окна солнце, убойное операционное отделение?

Но в кабинет вошел не профессор, а молодая красивая женщина в красном платье и в красных нарядных сапожках. Вошла уверенно, улыбаясь, и села напротив Нади на стул, вся подобралась, вытянулась как струнка.

– Это вы Надя? – спросила она, продолжая улыбаться и внимательно рассматривая смертельно бледную и перепуганную Надю.

– Да, я жду Михаила Иосифовича…

– Да, я знаю, он хотел, чтобы я с вами поговорила… Вы только успокойтесь и ничего не бойтесь…

– Послушайте, гражданка, мне и так тошно… Я не намерена ни с кем из посторонних обсуждать свои проблемы…

– Понимаю… Сама это пережила. Но теперь все позади. Я выздоровела… Знаю, что вы напуганы и можете мне не поверить, но я действительно хочу вам помочь… У вас на раздумья всего один час. Через час я уезжаю туда, где живу вот уже год… Это деревня, довольно далеко отсюда, в средней полосе России… Там живет одна бабушка, она лечит травами… Понимаете, надо только верить… У меня не осталось ни одного метастаза… Я здорова, Надя, я абсолютно здорова… Мы с мужем купили в этой деревне дом, разводим коз, выращиваем картошку… Согласитесь, что это лучше, чем лежать в гробу и гнить, дать себя сожрать червям… Ведь вы постоянно думаете об этом… Соглашайтесь, операция вам все равно не поможет… Шансов – никаких… Меня зовут Лена, я приехала сюда, в Москву, по своим делам… Позвонила Михаилу Иосифовичу, и он рассказал мне о вас… Я понимаю, что таких больных, как вы, много, но он почему-то попросил поговорить именно с вами… Думаю, он увидел в вас сильного человека… Вот мой телефон, когда надумаете – позвоните…

– Не надо мне никакого телефона, я согласна… Я могу собраться, взять хотя бы самое необходимое?..

Сердце ее, как ей показалось, забилось сильнее, наполнилось надеждой. Что, черт возьми, происходит? Кто эта женщина и почему она решила взять с собой, в этот рай с козами, картошкой и здоровьем, именно ее?

– Да, конечно… Через пять минут я жду вас на крыльце…

– Нет, пожалуйста, не покидайте меня… А вдруг вы – моя последняя приятная галлюцинация? Все так неожиданно… Я боюсь вас потерять…

– Хорошо, тогда пойдемте… Только попрощаемся с Михаилом Иосифовичем, он консультирует сейчас одну мою знакомую… Слава богу, у нее хорошие анализы…

Она не помнила, как прощалась с профессором, как металась по своей квартире в поисках каких-то свитеров, джинсов, зачем-то взяла в дорогу печенье, термос с кофе. Все это время Лена сидела за столом и с аппетитом поедала икру.

– У вас в машине место есть?

– Конечно, есть…

Муж Лены, симпатичный неразговорчивый мужчина, поджидал их в машине. Лена позвонила ему, он поднялся и помог Наде вынести из квартиры ящики с продуктами, стиральным порошком…

– Вы к войне, что ли, готовились? – пошутила Лена.

– Да, к войне… – вздохнула Надя, чувствуя, как кружится ее голова, каким невесомым становится тело.

Я буду жить, может, я буду жить… Господи, прости меня, я тоже буду выращивать коз, ты только сохрани мне жизнь, умоляю тебя… Я буду ходить в церковь, молиться, я никогда не причиню людям страдания… Прости меня…

Они не успели покинуть Москву, как Михаил Иосифович, вернувшись в свой кабинет, сел за стол, придвинул к себе телефон и набрал код Петербурга…

– Ниночка? Это Миша. Все в порядке. Они уехали. Там их уже ждут, не волнуйся, все будет в лучшем виде и твоя Надя, я так думаю, никогда не узнает о том, что у нее прекрасные анализы, что она совсем здорова… Она пережила мощный стресс, это так, но я согласен с тобой: только таким вот жестоким образом ее можно было как-то встряхнуть и заставить покинуть Москву, пересмотреть всю свою жизнь, оглянуться назад… Не думаю, сестричка, что она вернется, когда «поправится», к своему занятию… Там, в этой деревне, такой чудный воздух, да и компания подобралась редкая… Такие замечательные люди… Решили вот поселиться в деревне, пожить простой здоровой жизнью… Но у Лены с Виктором прекрасная библиотека, кроме того, Виктор хорошо играет на рояле, они устраивают у себя музыкальные и литературные вечера… Я думаю, все это пойдет Наде только на пользу, и, главное, она не будет чувствовать там себя одинокой. А уж когда узнает, что пошла на поправку, сама понимаешь… Так что не переживай, все прошло в лучшем виде… А ты-то как? Выкидыш? Поэтому у тебя такой голос… не расстраивайся, сестренка, какие твои годы… Но, если честно, не советую тебе больше экспериментировать, у тебя уже есть дети, прекрасные дочери… Герман, я думаю, все понимает, ведь он так любит тебя… В крайнем случае, можете взять малыша из роддома… Если хочешь, я посодействую, у меня большие связи… Маша? С Машенькой все прекрасно, разве она тебе не звонила? Нет, мы решили ее подержать немного в больнице, но потом, видя, как она киснет без своего Чаплина, разрешили ей вернуться домой… Так что она уже дома. Я сам буду принимать у нее роды, не переживай… Давай поправляйся и ни о чем не думай… Целую тебя…

26

Чаплин проснулся: кто-то звонил в дверь. И это в такой час? Часы на стене, залитые лунным светом, показывали полночь.

Так не хотелось покидать постель и Машку, такую круглую, теплую, свернувшуюся в калачик и сопящую, как младенец. И кого только принесло?

Он встал, набросил халат и пошел открывать, по ходу включая многочисленные лампы… Его квартира с появлением здесь Маши изменилась, наполнилась теплом, светом, душой… Он никогда еще не был так счастлив, как сейчас, в своем новом для него качестве – мужа. Он слышал, что и Вероника Плыс тоже вышла замуж за какого-то итальянца, но живет в Москве… Они с Машкой видели ее как-то на выставке одного художника, знакомого Игоря; она, разодетая в пух и прах, проходя со своим новоиспеченным мужем, черноволосым бледным парнем в светлом костюме и рыжих ботинках, мимо Чаплина, задержалась около него и, пробормотав: «Здрасте», – бросила на Машу долгий растерянный взгляд… Маша, интуитивно почувствовав, что это та самая Плыс, за спиной Чаплина сделала ей «козу»…

– Кто там? – буркнул Чаплин в дверь, ленясь даже смотреть в глазок.

– Это я, твоя родственница, открывай…

Это была Ольга. Он открыл, она ввалилась веселая, просто-таки сияющая. Значит, ничего страшного не случилось, и тот мужик, за которого она в очередной раз собирается замуж, пока еще не бросил ее.

– Что-то ты рано сегодня. – Чаплин помог ей раздеться. – Как твой мачо, все в порядке?

– Он в Питер по делам уехал, скоро вернется… – Ольга стянула с головы берет, и под ним оказались крутые, как у барашка, дерзкие кудряшки. Чаплин аж присвистнул – такой он свою свояченицу еще не видел. – Дома – скукотища… Но вообще-то я не просто так приехала… Машка уже спит?

– Спит, птичка. Весь день щебетала, что родов боится, два раза Михаилу Иосифовичу звонила, спрашивала, что с собой в роддом брать… Потом матери звонила, успокаивала ее, у вас, женщин, сплошные проблемы… То месячные, то беременность, то роды… Вы прямо как моя кошка Сима…

– Чаплин, какой же ты циник, мать твою… Слушай, я тебе сейчас такое расскажу, ни за что не поверишь…

– Кофе?

– Давай…

– Только ты потише, Машку не разбуди… Она только-только заснула…

– Чаплин, как же тебе идет этот халат, ты в нем такой… сексуальный… Грудь волосатая, ты бы хоть запахнулся…

– Ольга, ты меня, случаем, не соблазнять приехала?

Он ласково потрепал ее по светлым кудрям, поцеловал по-родственному в ухо и, нежно подталкивая в спину, привел на кухню.

– Машка сегодня пирог пекла… Вся в муке была, даже волосы… Я ее потом мыл, представляешь?

– Чаплин, ты сядь и не суетись. Потом будем пить кофе… Помнишь нашу соседку, Валентину? Ну, ту, которую якобы убили? Машка еще ее призрак в Созополе видела, чуть с ума не сошла от страха… Так вот… Она жива, оказывается! Ее действительно ограбили после того, как она продала машину, и сильно ударили по голове… Она ничего не помнила, в каком-то маленьком городе в больнице лежала… А потом ничего, пришла в себя… А дальше – как в кино! В нее влюбился доктор, который ее лечил, вдовец. Словом, она вышла за него замуж… Ты только представь, сижу я сегодня днем, чай пью с конфетами, фильм смотрю… Нет, все-таки хорошо нигде не работать… Ну так вот. Вдруг – звонок в дверь. Открываю: она стоит… Я даже испугаться толком не успела, как она говорит: «Не бойся, я не призрак. Я живая, просто болела, теперь вот выздоровела и вернулась… Я замуж выхожу… На, – говорит, – дотронься до меня, ну?» Я и дотронулась… Валентина… Мы с ней три часа проболтали, она мне так много интересного про себя рассказала… Как же я рада, что она оказалась жива… Теперь понял, почему я приехала так поздно? Думаю, вдруг вы надумаете меня навестить, войдете в подъезд и наткнетесь на Валентину… Она же на первом этаже живет… Решила предупредить, рассказать Машке, вот она обрадуется… А так бы без предупреждения испугалась бы… Вот теперь можно и кофе… Все.

Она выдохнула и притихла, успокоилась. Чаплин отрезал ей пирога, налил кофе.

В дверях появилась фигура, светлая, округлая, в широченной пижаме. Соломенные волосы до пояса, заспанное лицо и огромные желтые глаза. Машка.

– Если бы я не была так занята… я рожаю… то сказала бы, что вы – любовники… Сидите ночью на кухне, притихли, пирог мой трескаете… Я всегда подозревала тебя, Чаплин, что ты неравнодушен к моей сестре… Ой, мамочки… как больно… У нее, между прочим, линзы такие сиреневые, а ты думаешь, это цвет глаз такой?.. Я лучше ее, слышишь, у меня и линз нет, и ногти настоящие, правда, я немного заикаюсь… Игорь, ну что же ты смотришь, у меня уже в тапочки натекло… Звони!

Ольга заплакала.

Content

Анна Данилова
Игры с темным прошлым

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

22

23

24

25

26