Анна Данилова

Древний инстинкт

– Против скуки существует только одно лекарство.

– Какое?

– Гуинплен.

В. Гюго

* * *

– Ну, подумай сама, какой прок от лечения, если ты останешься в Москве? Главное для тебя сейчас, когда ты более-менее поправилась, – это сменить обстановку, уехать подальше отсюда, забыться, наконец. Я бы мог, конечно, посоветовать тебе Крым, но тебе теперь противопоказана даже русская речь. А вдруг кто-то читал газеты и знает твою историю? Нет, милая, послушайся своего доктора, поезжай в теплое райское место, я был там, знаю, что говорю. Да, дороговато, но деньги все равно не твои. Что поделать, раз мир так циничен и мужчины откупаются от своих женщин. Так почему бы тебе не воспользоваться этим обстоятельством, махнуть на все и укатить во Францию?

Слезы снова покатились по щекам, но только теперь они не заливались за марлевые повязки, пропитанные мазью, они просто стекали плавно до подбородка, а оттуда – на грудь. Доктор Русаков сказал, что у нее красивая грудь. А до этого говорил, что любит ее. Он говорит так почти всем своим пациенткам, у него профессия такая – возвращать их к жизни.

– Скоро год будет, как я здесь, живу при клинике, как душевнобольная.

– Не бери в голову, набирайся сил. Смотри, какое солнце, пионы распускаются.

Они сидели в маленьком больничном саду и беседовали. В который уже раз Владимир Николаевич, манерный, холеный, с влажными красными губами, готовыми поцеловать взасос каждую свою пациентку, уговаривал ее отправиться на мыс Антиб. Прежде она только читала про это волшебное место, теперь же ей представлялась реальная возможность провести там два, а то и четыре месяца – весь сезон.

– Давайте ваш проспект, надоели уже, честное слово, со своей виллой…

– Не капризничай и не морщи лоб, на, читай…

– Вилла «Алиса»… Звучит ничего…

– Ты не на название смотри, а по существу… Вот она, красавица, беленькая, чудесная, как сама Алиса…

– «Двухуровневая вилла в прованском стиле на 8 человек. Находится в спокойном районе недалеко от моря. Жилая площадь 200 кв. м».

– Ты не представляешь, как там тихо и спокойно, вокруг – ни души…

– «Территория вокруг виллы – 700 кв. м. Небольшой газон. Остальная часть участка – это бассейн и террасы, выложенные плиткой. Со вкусом меблирована. Гостиная-столовая – 45 кв. м. Американская оборудованная кухня, 4 кондиционированные спальни, 2 ванные комнаты. Паркинг на 2—3 машины». Вы приедете ко мне в гости?

– Приеду, я же там рядом буду.

– Наверное, купили виллочку себе, не арендуете же за бешеные деньги?

– Почему бы и нет? Вот буду на старости лет косточки греть…

– Косточки. – Она усмехнулась. Гениальный пластический хирург, душка, что за человек, любит и мужчин, и женщин, полон жизненных сил, богат… А ведь он предлагал ей замужество. Смешно, честное слово. Как можно выйти замуж за своего врача, чтобы он одним своим видом напоминал ей о том кошмаре, что она пережила? Вроде бы психолог неплохой, а все туда же… В любовницы не звал, боялся обидеть. И напрасно. Она изменилась и теперь будет смотреть на вещи просто. Совсем просто. Да, она другая, совсем другая…

– «Ближайшие города – Канн, Антиб, Жуан-ле-Пен…» Звучит заманчиво, как песня, – продолжала она куражиться, хотя решение приняла, не могла не принять. Тем более Русаков будет рядом, если что – прибежит к нему поплакаться в жилетку. – «Стоимость аренды на 4 месяца (c мая по август) – 54 000 евро». Круто…

– Тебе ли беспокоиться о деньгах?

– Действительно, – она усмехнулась.

– Здоровье, милочка, самое важное в жизни, не так ли?

– «Ближайший пляж – 300 м, международный аэропорт – Ницца».

– Вот только не плачь, я запрещаю тебе!

Глава 1

9 июня

Такая боль казалась нереальной, настолько она была сильной, пульсирующей, обволакивающей и в то же время острой, жгущей, раздирающей, отдающейся во всем теле и необратимой… Боль охватила все лицо, особенно нижнюю его часть, и держала в своих горячих и крепких ладонях, как если бы кто-то пытался отделить ее голову от тела. Рот просто горел, его кто-то поджег адским огнем, и кровь, словно горящая соленая смола, капала на грудь, как во сне, в недавнем сне, но сейчас это был не сон. Она сидела на постели и смотрела на свои руки, вымазанные кровью. Только что она прикоснулась пальцами к губам, и вот теперь они были в крови. Кровь была горячей и жгучей, будто наперченной.

Она уже пробовала закрыть глаза и снова провалиться в сон, где нет этой зверской боли, этого огня, сжигающего ее рот, щеки и подбирающегося к ушам…

Подойти к зеркалу было страшно.

А еще бешено колотилось сердце. Как никогда. Лена никогда не жаловалась на сердце, она была слишком молода для этого, всего-то двадцать два года. Она опустила босые ноги на пол, толстый ворс ковра показался ей колючим и прикосновение – болезненным. Да что с ней такое? К тому же комната перед глазами расплывалась, окна перекосило, люстра над головой казалась плавающей в прозрачном желе… А в голове звенел какой-то назойливый и неприятный мотивчик, она никак не могла вспомнить, где она прежде его слышала…

Встала, подошла к зеркалу и, увидев свое отражение, закричала так, что сразу же сорвала голос. Она хрипела, извиваясь перед зеркалом, топала босыми ногами, слезы текли по ее обезображенному диким оскалом лицу, заливались, жгучие и соленые, в огромный рот, пузырились возле распухших и вспоротых губ… Мясник, имя которого она не знала, искромсал ее лицо, распоров рот до ушей, обнажив десны и порозовевшие от крови зубы… Кровь продолжала сочиться, от боли ей становилось дурно. Понимая, что очнулась она случайно, что она могла бы вот так, «с улыбкой до ушей», и умереть, истекая кровью, она позвонила Ирине, но услышала лишь искаженный автоответчиком голос близкой подруги, который сообщил ей бесстрастным тоном, что ее нет и будет она не скоро… А уже через час Лена лежала в темной душной палате одной из московских клиник и после уколов отдыхала от боли. Ей казалось, что боль, эдакая дама, высокая и худая, на тонких каблуках, закутанная в темно-синий газ, выходит из палаты, и лишь ее голубая тень маячит возле двери в коридоре… Она слышала, как шептались где-то там, за стеной, те, кто вынужден был эту ночь дежурить и, значит, отвечать за привезенных в больницу нечаянных пациентов. С вскрытыми венами, вскрытыми душами, распахнутыми сердцами и распоротыми ртами…

«Вы не помните, что с вами было?» Она даже не помнила лица женщины, спросившей ее об этом. Как она могла ответить ей, если рот у нее теперь был слишком большой, она еще не умела, да и не собиралась им пользоваться. «Мы сделаем вам еще пару уколов, но вам сейчас надо не это, вам срочно нужна операция, вы понимаете меня? Вы слышите меня, Лена?» Значит, она уже успела назвать им свое имя. «Мы можем вам лишь наложить швы, но это будет, предупреждаю сразу, грубая работа. У вас есть родные, муж, родители, кому бы вы могли позвонить, чтобы они приехали к вам? Если вы не соберете денег, а это около тридцати тысяч долларов, ваше лицо будет обезображено, а вы еще молоды… Назовите телефон вашего мужа…» Где его взять-то, ее мужа, если его и в природе пока не существует? Губы между тем стали неметь – начало действовать какое-то лекарство. А глаза сами собой закрывались… Кому позвонить? У нее был один-единственный близкий человек, которого она любила, и именно по этой причине она не могла показаться ему в таком виде. Слишком мало они были знакомы, чтобы она посмела обрушить на него свои проблемы… Нет, она улыбнулась своим мыслям, это все происходит во сне, такое в реальной жизни произойти не может уже хотя бы потому, что она очнулась и пришла в сознание у себя дома, а не в камере пыток или на каком-нибудь пустыре. Значит, картинки с натуры, где был мясник с острым ножом, в ее сознании не существовало. Между тем заговорили о том, что с минуты на минуту должен прийти представитель правоохранительных органов. Интересно, как он будет разговаривать с девушкой, у которой рассечен рот?

Она плакала, когда ей становилось жалко себя. Вот как сейчас. Ведь она так и не проснулась. Реальность не пощадила ее, выдав себя за сновидение. Ее, Лену, изрезали. Наяву. Изуродовали ее нежное красивое лицо. Ее гордость. Ее единственное сокровище. Хотя нет, было и еще нечто важное, дорогое, можно даже сказать, драгоценное в ее жизни – это ее теплое и хрупкое чувство к мужчине, который не так давно сказал ей, что испытывает к ней ни с чем не сравнимое чувство… Или это тоже приснилось ей? Она буквально захлебывалась слезами. Боль… Разве в боли дело? Боль можно усмирить морфием или каким-нибудь другим чудодейственным препаратом, а вот как поправить лицо?

«Природа не пожалела своих даров для Гуинплена. Она наделила его ртом, открывающимся до ушей, ушами, загнутыми до самых глаз, бесформенным носом, созданным для того, чтобы на нем подпрыгивали очки фигляра, и лицом, на которое нельзя было взглянуть без смеха».

Она старалась пока еще не думать о том, кто вынес ей этот чудовищный приговор. Об этом она подумает потом, когда ее рот примет прежнюю форму. Но для этого нужно раздобыть тридцать тысяч долларов. Если бы она умела улыбаться своими новыми губами, то непременно улыбнулась бы. Но не сейчас… Она потом и улыбнется, и будет хохотать – до потери сознания… А пока ей нужно собраться с мыслями. Итак. Она очнулась в своей квартире. На кровати. Постель перемазана кровью. Это и неудивительно, если ее так искромсали. Кто-то поработал над ее лицом, превратив его в точную копию Гуинплена. «Судя по всему, над этим лицом поработали искусные фабриканты уродов. Очевидно, какая-то таинственная и, по всей вероятности, тайная наука, относившаяся к хирургии так, как алхимия относится к химии, исказила, несомненно еще в очень раннем возрасте, его природные черты и умышленно создала это лицо. Это было проделано по всем правилам науки, специализировавшейся на надрезах, заживлении тканей и наложении швов: был увеличен рот, рассечены губы, обнажены десны, вытянуты уши, переломаны хрящи, сдвинуты с места брови и щеки, расширен скуловой мускул; после этого швы и рубцы были заглажены и на обнаженные мышцы натянута кожа с таким расчетом, чтобы навеки сохранить на этом лице зияющую гримасу смеха; так возникла в руках искусного ваятеля эта маска – Гуинплен».

Потом, об этом потом, мы же договорились… Она разговаривала сама с собой. Сейчас нужно найти деньги. И она знает, где и как их найти.

«Похоже, у нее никого нет». Это она услышала отчетливо. Да бог с ними, пусть говорят. Ей-то что? Тем более что это истинная правда. Хотя стоп! Как она могла забыть про девушку с биноклем?

* * *

Русаков действовал на нее расслабляюще. Слушая своего доктора, она считала его мнение единственно верным и, лишь оторвавшись от него, вернувшись в палату, понимала, что все, что он говорит, не всегда правда, что существуют и другие мнения и что это он богат и может позволить себе купить виллу на мысе Антиб. К тому же покупка недвижимости в курортном и престижном месте куда выгоднее, чем снимать ту же самую виллу за такие бешеные деньги. Но дело сделано – она сидела на своем месте возле иллюминатора и ждала, когда же самолет двинется с места, когда взревет моторами и, собрав все свои силы, взлетит, оставив внизу Москву и все кошмары, которые ей пришлось там пережить…

Самолет взлетел, прошел час, и она достала с верхней полки плоский чемоданчик – ноутбук, раскрыла его и просмотрела почту. Как ни странно, свидетели ее трагедии, ее подруги по несчастью, вместо того, чтобы одним лишь напоминанием о себе испортить ей настроение, всегда поднимали его. Вот и сейчас пришло письмо: «Привет, дорогая! Думаю, ты уже в полете. Ну и правильно, нечего киснуть в клинике. Русаков, конечно, душка, с ним так приятно и мило беседовать, но все равно он в Москве, а Москва тебе сейчас противопоказана. Я понимаю, столько всего уже сказано, столько высказано мнений, но меня до сих пор не покидает чувство, словно нас всех разыграли… Страшно разыграли. И женщину эту, которая, как оказалось, вообще ни при чем, испугали до полусмерти. Между прочим, мы с ней изредка перезваниваемся, она на самом деле очень славная и добрая. Я не собираюсь просить у нее прощения, но где-то внутри себя, в самой глубине, на самом дне своей ожившей души (извини за высокий слог, я раньше никогда не писала писем) я чувствую свою вину, ведь она-то оказалась крайней. Вот бы узнать имя той стервы, что позвонила следователю и сообщила об этих книгах… Думаю, ее-то и надо искать.

Послушай, не хочу портить тебе настроение, но и не рассказать не могу – я видела их… Видела, и мне показалось, что он несчастлив. Думаю, он по-прежнему любит только тебя. Жаль, что ты у нас такая мягкая и не могла в свое время встретиться с ней – лицом к лицу – и все выяснить. Неужели она обманывала тебя с самого начала? Знаешь, я набралась храбрости и встретилась с этим режиссером…»

Глава 2

2 июня

Она пришла однажды вечером. Шел дождь, девушка, стоящая на пороге, вся вымокла и была похожа на нахохлившегося воробья. И вместе с тем в ее глазах читались такая боль, такое отчаяние, что вот так просто захлопнуть перед ее лицом дверь или тем более нагрубить ей было невозможно. Надо быть зверем, чтобы причинить ей еще боль, или недочеловеком, чтобы не понять, что с ней случилась беда. Она была прилично одета, а потому не походила на тех попрошаек, что слоняются время от времени по подъездам в надежде разжалобить жильцов и раскрутить их на червонец-другой. Все в ней говорило, что сделана она из тонкого и потому рвущегося от малейшего прикосновения материала. Именно таким людям и достается шишек в этой жизни больше всего… Так, во всяком случае, подумала Лена, когда впервые увидела на пороге своей квартиры Ольгу.

– Что-нибудь случилось? – спросила Лена, соображая, не опасно ли впускать в дом незнакомку. – Вам позвонить или вызвать «Скорую»?

– Нет, мне не нужно никуда звонить, да и «Скорая» мне не нужна. У меня к вам просьба. Понимаю, что вам она покажется очень странной, но я сейчас нахожусь в таком состоянии, что вряд ли смогу адекватно воспринимать все, что происходит со мной, да и вокруг… Я звонила вашим соседям, но мне не открыли, да и расположение окон у них не совсем такое, как мне хотелось бы… Вы не подумайте, я не сумасшедшая, да и деньги у меня есть, чтобы осуществить задуманное. Осталось только получить ваше согласие, и все…

У нее зуб на зуб не попадал, мокрый розовый подбородок трясся. Огромные зеленые глаза смотрели куда-то в пространство, мимо Лены.

– Входите, – пригласила ее Лена и взяла за руку, которая оказалась ледяной. – Ну же!

Она вошла, буквально содрогаясь всем телом, Лена едва сдержалась, чтобы не опустить ей на дергающиеся плечи руки, чтобы как-то успокоить их.

– Да что, наконец, случилось?

– Ничего. Обычное дело. Его окна расположены как раз напротив ваших. Он бросил меня, а я вот никак не могу его забыть… Я просто с ума схожу… – И она разрыдалась, бросившись Лене на грудь, как если бы та была ее близкой подругой. Она так отчаянно рыдала, так всхлипывала, что Лена не выдержала и прижала ее к своей груди. Все понятно – девушка была влюблена в режиссера, Матвея Собакина, жившего в доме напротив. Невысокий, грубо скроенный, с манерами кондового плебея и взглядом волкодава, Собакин тем не менее олицетворял собой самого что ни на есть настоящего мужчину, и женщины просто висли на нем, не обращая внимание на то, что Матвей был женат и что его хронически беременная анемичная жена практически всегда находится где-то рядом…

– Вы хотите увидеть его? – догадалась Лена.

– Я хочу снять у вас комнату. Хотя бы на время. За любые деньги. Могу даже убирать квартиру, но только разрешите мне пожить здесь, понаблюдать за его окнами. Понимаете, я могла бы придумать какую-нибудь более серьезную причину, заставившую меня снять у вас комнату, но не вижу в этом смысла. Разве что вы тоже в него влюблены… Тогда я буду выглядеть полной идиоткой…

– Нет, я не влюблена в Собакина, – Лена решила все-таки озвучить святую для девушки фамилию. – Что касается комнаты, то мне надо подумать, а пока проходите и согрейтесь. Вы же можете заболеть. Как вас зовут?

– Ольга. – Она кивнула головой, соглашаясь с Леной. – Да, конечно, вам обязательно надо подумать, а вот что делать мне? Дома я снова буду искать пятый угол. Хотя, нет, домой я, конечно, все равно не пойду, вот так и буду стоять возле дома и смотреть на его окна. Если вы когда-нибудь любили, то поймете меня и мне не придется объяснять вам все то, что я испытываю сейчас. Не могу сказать, что я мазохистка, я довольно эгоистичный человек и не люблю боль в любом ее виде, даже если причиняю ее себе сама, неосознанно, но в какой-то мере все равно иду на эти мучения – вы не поверите, но мне нравится даже мокнуть под дождем, глядя на его дом, на крыльцо подъезда в ожидании, когда же наконец появится он сам.

– Ольга, я не могу вам ничего обещать, поскольку мне необходимо подумать прежде, чем я дам вам ответ, но пока что вы можете побыть у меня. Даже переночевать. А если вы продолжите свое бдение у него под окнами, то подхватите воспаление легких. Вам придется лечь в больницу, и уж тогда вы точно долго его не увидите. Подумайте о себе, побудьте эгоисткой и сейчас, в самое трудное для вас время…

Она произносила обычные слова, дежурные фразы и ловила себя на том, что в какой-то мере презирает эту девушку. Но вот почему – объяснить не могла бы даже себе. А ведь она тоже любила. Любила Дмитрия Бессонова и готова была простоять под дождем сколько угодно, только бы увидеть его. Но «готова простоять» и простоять на самом деле – две большие разницы. Она никогда не страдала подобным мазохизмом и считала, что женщины, способные унижаться, стелясь под ноги мужчин пусть даже мысленно, недостойны уважения. Это слабые женщины. Дойти до такого, чтобы стучаться в чужую жизнь с просьбой пожить в ней, лишь бы иметь возможность изредка видеть свою пассию, – это уже слишком… Но не зря же говорят, что любовь – болезнь. Она еще выздоровеет, эта девчонка, этот мокрый воробей, эта ненормальная с расширенными зрачками и невидящим взглядом. Время все лечит.

Лена заставила ее погреться в горячей ванне, дала ей сухую одежду, фен, теплые носки и усадила на кухне пить чай. Втолковывала ей, что Собакин женат, что, несмотря на свои похождения, все равно любит жену и что шансов вырвать его из крепкой, как ни странно, семьи нет. Говорила и понимала, что это всего лишь слова, звуки и что Оля, слушая ее, думает о мужчине, который соблазнил и бросил ее… Подцепил ее, скорее всего, где-нибудь на презентации или просто на улице, пригласил прокатиться на своем роскошном «мерсе», а потом, как водится, покорив ее своей непосредственностью и привлекательной грубостью, заставил поверить в то, что он ее любит и что жизнь его без нее уже невозможна… Сколько девчонок уже попалось в неловко и оттого надежно расставленные сети его мужского обаяния! Сколько же сладких, ласковых слов успел нашептать он этой девочке, чтобы у нее так снесло крышу? И сколько понадобилось дней, чтобы она сошла с ума, когда поняла, что ее бросили? Три дня? Неделю? Ай да Собакин, ай да сукин сын!

– Он не любит свою жену, он сам говорил мне о том, что она вечно беременна, что постоянно болеет и что он вообще никогда ее не любил!

– А ты бы хотела, чтобы он сказал тебе, что любит ее без памяти, что счастлив с ней, что она рожает ему детей и что его жизнь без этой женщины потеряла бы всякий смысл? Нет, Олечка, мужья, поливающие своих жен грязью или просто отзывающиеся о них дурно, – сами дурные, непорядочные мужчины. И ты, когда крыша твоя вернется на место, когда станешь объективно воспринимать окружающее, сама посмеешься над своим легковерием. Мужчина, женатый и любящий свою семью, просто не сможет сказать о жене плохо, особенно о ее болезни. Если же он так легко говорит о ее беременностях, то подумай сама, каков он изнутри…

Она говорила это Оле, понимая, что все впустую. Вот она сидит перед ней, обнимая ладонями горячую чашку, но мыслями – со своим возлюбленным, тело ее все еще млеет в горячих объятиях Собакина. Бедная девочка!

Прошло совсем мало времени, ровно столько, чтобы согреть Олю, накормить и напоить, а мысли, нехорошие, опасливые и даже в некотором роде трусливые, полезли в голову. Оля слишком возбуждена, нервна, чтобы ее надолго можно было оставлять одну. А что, если она вздумает вскрыть себе вены или повеситься, что тогда будет с ней, с Леной? Да и про Дмитрия она как-то не подумала. Где они станут с ним встречаться? У него, это понятное дело, но вдруг он захочет зайти к ней, что тогда? Как она объяснит ему, что у нее в квартире живет посторонний человек, девушка, по уши влюбленная в Собакина и целыми днями следящая с помощью бинокля за его окнами? Может, посоветоваться с ним, послушать, что скажет он? Хотя он же мужчина, он все равно не поймет. Больше того, если догадается, что Лена согласилась приютить девчонку из чувства женской солидарности, из желания помочь ей, потому как сама женщина и понимает Олю, то тем более выйдет нехорошо. Он не должен ничего знать о том, как слабы бывают женщины и как легко ими манипулировать. Инстинкт самосохранения и желание как можно дольше держать своего мужчину в неведении относительно женской слабости привели Лену к мысли, что совершенно не обязательно говорить ему правду. Олю можно представить ему как дальнюю родственницу, приехавшую к ней из деревни, чтобы попытаться найти здесь работу и снять недорогую квартиру. Это будет выглядеть безобидно, нормально и даже гуманно. Вот только надо будет предупредить об этом Олю.

– Хорошо, я разрешу тебе пожить у меня самое большее неделю. Но при условии, что ты не собираешься глотать таблетки или вешаться, ты поняла меня? Понятное дело, что пасти тебя я не смогу, я же работаю. Ты, в свою очередь, должна будешь постоянно спрашивать себя, а правильно ли ты делаешь, находясь у меня и потихоньку сходя с ума по человеку, который тебя недостоин, поняла?

– Так вы разрешите мне пожить у вас? – Глаза Оли, и без того красные от слез, снова наполнились влагой. Она, казалось, могла плакать беспрестанно, настолько сильно были расшатаны ее нервы. – Назовите любую сумму…

– Миллионерша нашлась, – усмехнулась Лена. – Пару раз за неделю пропылесосишь – вот и вся плата. Я разрешаю тебе пожить у меня исключительно из жалости к тебе и понимания. Хотя, согласись, я и сама демонстрирую тебе полное отсутствие главных житейских принципов – впускаю в дом постороннего человека.

– Я могу показать паспорт.

– А вот это будет нелишним. Покажи.

Оля с готовностью достала из сумочки паспорт и протянула его Лене.

– «Ольга Николаевна Нечаева, 1985 года рождения», а вот и адрес… Да уж, далековато от Собакина ты живешь…

Про себя Лена подумала, что правильно сделала, взглянув на паспорт своей необычной жилички. Но вечером, когда Оля уже закрылась в отведенной ей маленькой комнатке, служившей Лене гардеробной, где, правда, стояла узкая кушетка, на которой время от времени спали оставшиеся на ночь гости, Лена собрала в одну коробку все свои золотые украшения и деньги и спрятала в тайник, расположенный за спинкой кровати, в стене. Дмитрий уехал в командировку, а потому звонить ему только для того, чтобы рассказать, что у нее остановилась родственница, было нелепо. Хотя услышать его голос хотелось. Лена посмотрела телевизор и легла спать. Сначала она думала о том, чем занимается сейчас Оля. Как она и предполагала, ее квартирантка прихватила с собой маленький театральный бинокль, а потому половину ночи сумасшедшая девочка наверняка проведет у окна. Это, в сущности, ее дело.

Лена уже закрыла глаза и стала погружаться в спокойный, затягивающий сон, как вдруг раздался телефонный звонок. Это мог быть только он, Дмитрий.

– Слушаю… Ты? Я уж думала, что не позвонишь… – Она тотчас вынырнула из полусна и теперь сидела на постели, прижав к уху телефонную трубку изо всех сил, боясь пропустить хоть слово. – Как дела? Когда приедешь? Дома?.. Ты уже дома? Приедешь за мной? Дима… Вот это подарок… Конечно, через пять минут буду готова…

Она дрожала, когда встала. Ее колотила приятная, нервная дрожь. Он только что прилетел и теперь, должно быть, мчится на машине по ночному городу сюда, за ней… А что, если он захочет остаться у нее? Может, он голоден? Ну и что! Поужинает здесь, а потом они поедут к нему. У нее же родственница остановилась, ничего особенного, он же умный, все поймет и простит. Хотя тут и прощать нечего. А Олю она предупредит, чтобы та пока не выходила из своей комнаты, чтобы они с Дмитрием не встретились… Ни к чему это. Чего она боялась? А вдруг он заметит неестественный блеск в глазах ее родственницы? Вдруг Оля выдаст себя, сказав что-то такое, что насторожит Дмитрия? Нет уж, пусть сидит в своей комнатке, как мышка, и смотрит в окно. Кажется, ради этого она здесь…

* * *

Она захлопнула ноутбук. Нелегко признаваться себе в том, что ты постоянно ошибаешься в людях, что ты – близорукая, глупая, доверчивая и живущая по каким-то своим, дурацким законам особа. Что тебя обмануть так же легко, как только что народившегося щенка, который во всем видит лишь интересное, смешное, радостное. Но ты такая, какая есть, и что теперь делать? Одно радует: то, что произошло с тобой, – просто недоразумение, тебя с кем-то спутали. Видимо, так должно было случиться, чтобы это несчастье помогло тебе понять, с каким человеком ты собиралась связать свою жизнь. Так спланировали на небесах, чтобы ты по дурости своей, по деликатности не посмела обратиться за помощью к мужчине, которого ты идеализировала до болезненности, до ненормальности, оставив его надолго одного. А как еще можно было расстаться? Просто уехать? Нет, нужна была, очевидно, какая-то существенная причина, заставившая вас расстаться. Ты плакала, закусив и без того истерзанные губы и давясь слезами в клинике доктора Русакова, в то время, как он, твой возлюбленный, переживал за тебя сначала в одиночестве, а потом и в обществе твоей лучшей (во всяком случае, ставшей такой) подруги. И подруга не растерялась. Или Бессонов проявил инициативу и общее несчастье сблизило их? Как ловко жизнь сыграла с вами троими шутку! Когда порезали тебя, ты не посмела обратиться к Дмитрию, не могла показаться перед ним в таком виде, с разорванным ртом. Когда же (и ты узнала об этом последняя и, главное, поздно!) твоей лучшей подруге… Нет, сейчас нельзя вспоминать это. А тем более признаваться в своих ошибках. Что было, как говорится, того не вернешь. И это электронное письмо, эта попытка еще одной подруги, только теперь уже подруги по несчастью, как-то облегчить твои страдания и рассказать о том, что она видела твоего любимого мужчину с твоей лучшей подругой, но что он выглядел несчастным, – это ли не садизм в чистом виде? Зачем вообще вспоминать его? Он сделал свой выбор. Он – дизайнер, он рисует, а затем воплощает в жизнь. Но здесь и рисовать-то не пришлось. Достаточно было взять за руку и отвести от окна женщину, чей рассудок находился на грани помешательства. От окна до кровати – несколько шагов. Что он сказал ей перед тем, как взять за руку? Или, быть может, это она попросила его о помощи?

Принесли обед. Игрушечный, смешной, в пластиковых коробочках, с квадратиком замерзшего сливочного масла, с картошкой и мясом на горячее, каким-то рыбным салатом, заправленным густым оранжевым майонезом. Еще круглая булочка, которую требовалось разрезать белым пластиковым, с зазубренным краем, ножичком (ну чем не детская игра?), намазать обе половинки маслом, положить на одну нежный, розовый кусочек ветчины, а на другую – клубничный душистый джем. Потом яблоко или апельсин. Да все равно, но яблоко проще, его не надо чистить, как апельсин, после которого пальцы в жирном оранжевом масле и тебе придется отправляться в тесный туалет, чтобы вымыть их…

Обед в самолете – это убийство времени в полете. Приятное, надо сказать, убийство. Если, конечно, у тебя нет с собой хорошего детектива или иллюстрированного журнала вроде «Каравана историй». Одна захватывающая история сменяет другую, третью… Хочется жить яркой, полной жизнью без оглядки, чтобы голова кружилась от событий, впечатлений и страстей… Вот такой журнал.

Рядом сидит господин Х. Тоже ест, очень аккуратно, стараясь не производить звуков. Словно он не человек с присущими ему физическими качествами, а плод ее воображения – слишком уж импозантен, хорош собой, спокоен и уверен в себе. Ему под сорок. У него на коленях тоже не так давно был ноутбук. И конечно же, проверяя свою почту, он меньше всего ожидает увидеть там письмо от своего друга, который посылает ему массу горячих поцелуев и советов, как лучше провести время в Ницце, ведь они летят в Ниццу. Такие мужчины, как он, никогда не станут снимать за бешеные деньги виллу на мысе Антиб, у них они есть. Возможно даже, это она, наивная русская дурочка, ведомая авантюристом в самом хорошем смысле этого слова, доктором Русаковым, и снимет виллу, принадлежащую именно этому господину. Такие мужчины, как он, не знают, что такое зализывать душевные и физические раны, отправляясь подальше от своей страны, потому что этих ран у них просто не бывает, а если и бывают, то они очень быстро забывают о них. Стараются не думать. Они это умеют. Или же она ничего не знает о таких господах, как этот…

Пококетничать, что ли, с ним? А вдруг он заметит толстый слой пудры на ее лице? Швы стали незаметными, но они остались у нее в памяти, и она пока еще не может избавиться от ощущения, что ее лицо рдеет яркими, делающими ее рот распаханным до ушей, линиями. Русаков сказал, что ей надо будет прекратить пользоваться крем-пудрой и жить со своим обновленным лицом спокойно, подставляя его солнцу, морскому ветру, да и купаться в море можно с утра до вечера…

Как-то встретит ее вилла «Алиса»?

Глава 3

9 июня

Боль оставила ее, но надолго ли? В голове звенело, и этот странный звон, с эхом, с гулом, отдавался покалыванием во всем теле. Девушка с биноклем. Да, все так и было. Дмитрий позвонил, потом приехал, Лена накормила его, объяснила, что в квартире остановилась дальняя родственница, потом они поехали к нему, и он привез ее обратно домой уже под утро. Он сказал, что слишком эгоистичен, раз позволил себе разбудить ее, привезти к себе, и это вместо того, чтобы дождаться следующего дня, но он так соскучился, так хотел ее видеть, что не сдержался… А она слушала и чувствовала себя счастливейшей из женщин. Этого бурного ночного свидания ей хватило бы на целую неделю, так ей было хорошо. Она уже начинала верить, что Дмитрий действительно любит ее. Хотя поверить в то, что такой мужчина, как он, может влюбиться в ничем не примечательную девушку, как она, было трудно.

Офис фирмы, которой руководил Дмитрий Бессонов, располагался в том же старинном особняке на Пушкинской, что и фирма, где работала Лена. Добираясь утром на работу на метро, Лена каждый раз любовалась роскошным черным автомобилем, на котором приезжал на Пушкинскую господин Бессонов. От девчонок-сотрудниц Лена знала, что Бессонов не женат, но что у него есть любовница, такая же роскошная, как и автомобиль, вдова какого-то крупного бизнесмена, с которой он проводит все свободное время и отпуск. Никто, правда, ее не видел, но поговаривали, что она старше его почти на десять лет, что они стараются не афишировать свои отношения и что она хоть и красивая женщина, но все равно переживает по поводу своего возраста. Откуда бралась такая информация, один бог знал. Фирма Бессонова занималась дизайнерскими разработками и тесно сотрудничала со многими крупными строительными компаниями. Говорили, что Дмитрий Бессонов руководил отделкой загородного дома известной в Москве актерской пары, не говоря уже о том, что именно его фирма была приглашена для оформления крупнейшего в столице кинотеатра с несколькими залами и застекленной площадкой с зимним садом для проведения презентаций.

Лена работала менеджером в фирме, занимающейся продажей в Москве испанской мебели. Но мало кто знал, что фирма торгует не столько настоящей испанской мебелью, сколько качественными подделками, производящимися в Подмосковье. Не так давно хозяин фирмы выкупил производственные цеха и теперь торговал открыто и большими партиями, отправляя псевдоиспанскую мебель по России вагонами.

…Мысли Лены плавно переместились от своего внезапного, как летняя гроза, романа с Бессоновым к торговле мебелью не случайно. В сейфе фирмы всегда имелось много наличности, как раз того, чего ей сейчас так не хватало. И тридцать тысяч долларов – не такие уж и большие деньги, в сейфе бывало и побольше. А главное, у Лены были ключи от центрального входа офиса, не говоря уже о том, что она отлично знала код сейфа. Сколько раз в свое отсутствие хозяин поручал ей принять деньги от клиентов, он доверял ей, как себе, потому что в самом начале их совместной деятельности Константинов, такова была фамилия шефа, красиво ухаживал за ней и даже предлагал стать его любовницей. И хотя Лена тогда отказала ему, своего отношения к ней он, к счастью, не переменил и при каждом удобном случае демонстрировал свое желание ей покровительствовать. Он и зарплату ей постоянно повышал, и время от времени подвозил на своей машине, и это при том, что у него уже давно ходила в любовницах молоденькая секретарша Алла, страшно ревновавшая его к Лене, а потому откровенно ненавидевшая ее.

Константинов, Алла, сейф, деньги, операция, Бессонов. Хотя при чем здесь Алла? Просто: Константинов, сейф, деньги, операция. А еще лучше: сейф, деньги, операция, Бессонов. Она ни за что в жизни не покажется Дмитрию в том виде, в каком есть. Она – уродка. С чьей-то жестокой руки. Кто направил эту руку? За что-о-о?!! Об этом после…

Летняя гроза? Да, так оно и было на самом деле. Разразилась гроза, с неба обрушился водопад, невозможно было выйти на улицу, и все столпились на крыльце в ожидании, когда же прекратится этот невероятный ливень. Бессонов тоже вышел на крыльцо, и все женщины, кто был, повернулись к нему. Лена не была исключением. Он был, как всегда, в темном костюме, только теперь при зонте. Хотя зачем ему зонт? Чтобы добежать до машины? Но какой был дождь! До машины добежишь и вымокнешь до нитки. Бессонов стоял с другой стороны крыльца, но Лена чувствовала на своей щеке его взгляд. Нет, этого не могло быть, зачем ему смотреть на нее, когда между ними стоят еще три девушки, причем довольно-таки смазливые, аккуратно накрашенные и нарядно одетые. И все, даже замужние, просто теряются при виде этого элегантно одетого человека. «Лена?» – вдруг услышала она и от ужаса и страха закрыла глаза. Сколько на крыльце стояло Лен? Лишь она одна. Разве что она не заметила, как он взял в руку телефон и теперь звонил какой-то Лене? Она открыла глаза и медленно повернула голову в его сторону. Нет, никаких сомнений быть не могло – он обращался именно к ней! «Вы… меня?» Она до последней секунды не верила, что он может обращаться к ней. Причем так запросто. Легко. Словно он уже раньше беседовал с ней и оказывал знаки внимания. «Пойдемте, я вас подвезу!» Лицо его сияло, когда он говорил ей эти слова. Он вел себя так, будто, кроме них двоих, на крыльце никого и не было. Она не знала, то ли протолкнуться к нему между замершими в тихой истерике девчонками, потрясенными тем, что происходило на их глазах, то ли дождаться, когда он сам подаст знак, что ей делать. Так и произошло. Он показал ей рукой на свою машину и качнул головой, мол, бежим туда, и она побежала. Они одновременно подбежали к машине, и он успел даже распахнуть перед ней переднюю дверцу, приглашая сесть. И она села. Чуть ли не под аплодисменты своих сотрудниц.

– У вас было такое удивленное лицо, когда я пригласил вас подвезти… – покачал головой Бессонов, выруливая со двора. – Вас что, Лена, никто и никогда не подвозил?

– Почему же, шеф иногда подвозит, но к этому давно привыкли… – Она вдруг поняла, что сказала глупость. Повела себя так, словно и мысли не допускала, что Бессонову это может быть неизвестно или тем более неприятно слышать.

– Я имею в виду не коллег по работе, – примирительным тоном произнес Бессонов. – Хотя, какая разница, о чем это я… Знаете, давно хотел вас подвезти, да все как-то не решался, ничего же о вас не знаю, а вдруг вы замужем?

– Да нет, не замужем, – пожала она плечами.

– Вот и хорошо. – Он, как ей показалось, даже вздохнул с облегчением. – Хотя такая красивая девушка и совсем одна…

Она могла бы сказать ему, что у нее был парень, с которым она ходила в кино и время от времени оставалась у него ночевать, но голова ее кружилась не до такой степени, чтобы забыть, что перед ней сам Бессонов!

– Меня зовут Дмитрий. – Он повернулся к ней и улыбнулся. Он явно был рад тому, что происходило. – Я понятия не имею, где вы живете, и, честно говоря, меньше всего хотелось бы отвозить вас сейчас домой. Может, поужинаем вместе?

Все разворачивалось по классическому сценарию любовного романа. Сначала вместе поужинаем, затем вместе позавтракаем, а что потом будем делать вместе? Воспитывать детей? Она улыбнулась своей очередной глупости.

– Я не против.

Вот так все и началось. Они поужинали в ресторане, затем поехали к нему на дачу, где провели вместе ночь… Сюжет, пусть и затертый до блеска, все равно доставил ей массу удовольствия. Дмитрий оказался очень милым и простым в общении мужчиной, не пытался выставить себя перед ней всемогущим состоятельным господином, а, наоборот, был скромным, без затей и очень добрым. Даже если, думала она тогда, соглашаясь поехать к нему на дачу, все закончится так же, как заканчиваются миллионы подобных свиданий, то есть никак, все равно она была с самим Бессоновым, и меньше всего ее беспокоила мысль о том, как у них с ним сложатся отношения дальше. Однако следующий день начался так, что она даже растерялась, – у нее на рабочем столе стояла ваза с цветами, и Алла, секретарша Константинова, с загадочным видом сказала, что этот букет принес в офис рассыльный и сообщил на словах, что эти цветы предназначаются Елене Прекрасной, что сидит возле окна, и попросил поставить их в воду. «У нас только одна Елена, стало быть, это тебе», – сказала она, в душе, вероятно, радуясь, что ее соперница обзавелась наконец-то воздыхателем. Она одна среди сотрудников еще не знала о том, что воздыхатель – Бессонов. Об этом Алла узнает позже.

Боже, как же все болит… Боль опять вернулась к ней и принялась изводить ее. Словно отлежалась где-то, набралась сил и теперь была готова к новым, изощренным пыткам.

Дима… Да если бы она только позвонила ему, он тотчас бы появился, поднял бы на ноги всю Москву и оплатил ей операцию… Но он увидел бы ее с разорванным ртом. Хотя почему разорванным? Она слышала сквозь сон или бессознательное состояние о том, что, похоже, рот ее, щеки были разрезаны ножницами.

– К вам пришли. Вы сможете сейчас говорить?

Лена открыла глаза, и ей показалось, что даже глаза болят. Сразу захотелось плакать. Кто пришел? К ней никто не может прийти. В свои двадцать два она сирота. Диму тревожить она не будет, это решено. Может, Оля? Но она же ничего не знает… А вдруг она пришла домой, вернее, не к себе домой, а в квартиру, где она вот уже неделю снимает комнату, пришла неизвестно откуда, чтобы занять свой пост и дальше наблюдать за жизнью Собакина, и, заглянув в спальню своей хозяйки, почти уже подружки, ведь они в последнее время так сблизились, обнаружила на постели кровь… Что она подумает? Конечно, испугается, вызовет милицию…

– Здравствуйте, – услышала она мужской голос и напряглась. Нет, это был не его голос. Не Дмитрия. – Свиридов Денис Михайлович. Я следователь прокуратуры.

Она хотела спросить, как он узнал о том, что с ней стало, но потом поняла, что теперь это уже не имеет никакого значения. Этот Свиридов, молодой парень, пришел, чтобы помочь ей во всем разобраться. Что ж, почему бы и нет. Конечно, его присутствие здесь – результат правильных действий законопослушных врачей «Скорой помощи».

– Лена, вас так, кажется, зовут?

Она кивнула головой. Подумалось вдруг, что она теряет время, что края разрезов чем-то прижгли, дезинфицировали, и они только и ждут, чтобы их как можно скорее соединили, и что сейчас, отвечая на вопросы следователя, ей желательно отвечать кивком головы, не разлепляя губ.

– Елена Репина, проживающая по адресу… – И он точно назвал ее улицу, дом и номер квартиры. – Скажите, Лена, вы что-нибудь помните?

Она отрицательно покачала головой.

– Кого вы видели рядом с собой последний раз?

Она пожала плечами. Не помнила.

– Вы знаете, сколько часов пролежали без сознания?

Нет, она не помнила.

– Вы знаете, что с вами вообще произошло?

Да, она знала.

– Вы кого-нибудь впускали в свою квартиру? Кроме ваших вещей, в доме мы нашли одежду меньшего размера, да и в маленькой комнатке на подоконнике лежал бинокль… Что вы можете сказать по этому поводу?

– Оля, – процедила она сквозь зубы. – Девушку зовут Оля.

– Она проживает с вами?

– Временно.

Да, не получается отвечать односложно.

– Она ваша подруга?

Нет.

– Родственница?

Да. Она ее родственница. Они же договорились для Бессонова. Так пусть эта версия сохранится и для прокуратуры. Зачем трепать нервы девчонке, объяснять что-то следователю прокуратуры? Собакин – это ее личная боль, и она не обязана ни перед кем отчитываться.

– Она здесь. Разыскивала вас по всем больницам, переживала, вы не против, если она сейчас войдет к вам?

Нет, она не была против. Более того, она даже рада увидеть человека из ее нормальной жизни, человека, видевшего ее с нормальным лицом. При упоминании имени Ольги она заплакала. Как если бы ее навестила мама.

Оля вошла неслышно, и, как только ее заплаканное лицо склонилось над Леной, она тоже не смогла сдержаться… Они обе разрыдались. Лене это причиняло боль, она силилась не тревожить рот, даже попыталась руками придерживать края прикрытых влажными марлевыми полосками разрезов.

– Лена, что с тобой? Господи… Там, дома, вся постель в крови… Я приехала, испугалась, позвонила в милицию, а потом принялась обзванивать больницы… Мне сказали, что ты здесь, что жива…

– Когда ты видела меня последний раз?

– Сегодня 9 июня, я видела тебя вчера утром, 8 июня, я так и сказала следователю… – Она посмотрела куда-то в сторону, должно быть, на следователя, молчаливо присутствовавшего рядом. – Мы позавтракали с тобой, и ты поехала на работу… Я тоже ушла и ночевала дома…

Она сказала и тут же поняла, что проболталась. Нарушила их договоренность.

Лена знаком попросила Свиридова подойти поближе.

– Понимаете, у Оли страхи, она боится оставаться одна дома, у нее стресс… Поэтому она пока живет у меня.

Как же тяжело дались ей эти слова. И все это из-за какого-то там Собакина… Промелькнула мысль: а вдруг то, что с ней произошло, – дело рук ревнивой жены Собакина? Что, если это она спутала их – Лену и Олю – и пришла, чтобы изуродовать лицо своей соперницы? Что, если Оля обманула ее и они с Собакиным до сих пор встречаются? Но ей этих встреч мало, и она дежурит возле окна с биноклем, чтобы видеть свою пассию как можно чаще? Знает ли он, сам Собакин, об этом? А если знает, то что думает? Какая странная история…

– Вы, Ольга, пока выйдите, – услышала она голос Свиридова. – А вы, Лена, скажите мне одно: вы кого-нибудь подозреваете?

Нет, она никого не подозревает.

– У вас есть мужчина, с которым вы встречаетесь? Поймите, то, что с вами произошло, похоже на месть соперницы – жены, любовницы, невесты, даже матери, если хотите…

Она отрицательно качнула головой. Нет, у нее нет мужчины.

– Вы подумайте хорошенько, прежде чем ответить. Я понимаю, ситуации бывают разные, и вы, быть может, просто хотите, чтобы имя вашего друга, я не знаю, возлюбленного, оставалось в тайне… Но разве вам не жалко свое лицо? Посмотрите на себя в зеркало… Вы должны сказать нам, кого подозреваете.

Нет, она не собирается ничего говорить. Абсолютно. У Бессонова нет ни жены, ни невесты, ни любовницы… Хотя любовница была, но она вышла замуж и души не чает в своем муже. Кажется даже, она ждет ребенка. Нет, она не стала бы мстить Бессонову таким вот чудовищным образом. Ей важен покой, как и всем женщинам, нашедшим свое счастье. Вряд ли она мечтает загреметь в тюрьму… И про Собакина она тоже ничего не скажет, потому что он как будто вообще ни при чем…

Свиридов задавал еще какие-то вопросы, но она упорно отказывалась отвечать. Плакала и чувствовала, как горячие соленые слезы разъедают раны, пропитывают смоченные дезинфицирующим раствором марлевые повязки. Боль становилась невыносимой…

Наконец Свиридов ушел, но пообещал утром вернуться. В палату влетела Оля.

– Послушай, у меня есть деньги, около двух тысяч долларов, я копила их на «Кинотавр», мечтала поехать туда вместе с Собакиным… Но черт с ним, с «Кинотавром», тебе же срочно нужна операция, я разговаривала с врачами… Они, конечно, называют заоблачную цену, тридцать тысяч долларов, и говорят, что знают специалиста, который смог бы привести твое лицо в порядок, но я не верю им, операция стоит много дешевле…

– Много дороже, – выдавила из себя Лена. – Операция, реабилитация, прийти в себя где-нибудь в Сочи… А потом вернуться и продать квартиру…

– Какую еще квартиру?

– Я знаю, где можно взять деньги. Ты поможешь мне? Подумай, потом скажешь мне… Одна я не смогу добраться… Но мы должны попасть туда сегодня же, после полуночи… У меня есть ключ от двери, знаю код… А потом я верну деньги. Возьму пятьдесят тысяч. Когда продам квартиру, верну, а себе куплю в спальном районе. Никто ничего не должен знать… Помоги мне…

– Я не поняла пока, где деньги, но можешь рассчитывать на меня… Ты же помогла мне… Знаешь, теперь, когда я смотрю на тебя, мне кажется смешным то, что произошло со мной… Какая же я дура, что так втюхалась в эту историю с Собакиным…

– Ты читала Гюго «Человек, который смеется»?

– Слышала, что есть такой писатель, и про роман такой слышала, но, честно признаться, не читала, а что?

– С таким лицом люди не рождаются.

* * *

С недавних пор я веду дневник. Что делать, если больше довериться некому, если все предают, обманывают, смеются над тобой?

Но сегодня мне особенно приятно писать эти строки, потому что я вырвалась из ада и попала в рай. Самый настоящий рай, зеленый, ухоженный, чистый и прозрачный, как сам воздух, которым я дышу.

Вот уже несколько часов я нахожусь на вилле «Алиса». Это белый двухэтажный дом. Здесь словно все сделано для меня, под меня. Вначале меня удивила большая пальма, крыльцо виллы почти всегда находится из-за нее в тени. Еще гостиная, которую, как мне показалось, я видела в своих снах. Обычная, нисколько не похожая на номер в отеле, где мне приходилось жить во время моих редких путешествий, с тремя оранжевыми кожаными диванами, большим камином, с густыми белыми кружевными занавесками и слегка вытертыми узорчатыми коврами на полу. Вид у гостиной, да и у всего дома – жилой, одухотворенный, словно хозяева его отправились на пляж или поехали в Ниццу за покупками. Но хозяйка-то я… Никак не могла выбрать, в какой из четырех спален мне лучше спать – в розовой, голубой или в одной из тех, которые больше похожи на комнаты для гостей. Но я же не гостья. Поэтому выберу, наверное, розовую. Во-первых, там две кровати, а не одна, широкая, как в остальных. Не хочу чувствовать свою ущербность. У меня же теперь нет никого, с кем бы я могла провести ночь. Во-вторых, мне понравились копии ренуаровских картин в изголовье кроватей… И розовые покрывала, и розовые шторы. Пусть я буду карамельной барышней, что с того? Или же выбрать голубую? Там такая широкая кровать. А вдруг кто придет навестить меня, кто-нибудь из соседей? Хотя разве этот визит будет иметь отношение к моей спальне? Какая глупость.

Агент, встретивший меня в аэропорту, сказал, что во второй половине дня ко мне придет женщина, которая будет готовить и убирать. Это входит в стоимость моего проживания на вилле. Об этом тоже позаботился Русаков. Что ж, почему бы за мной и не поухаживать за такие-то деньги? Интересно, и чем же это меня будут кормить?

Я так долго купалась в море, хоть и слегка штормило, что пришла и, не дожидаясь этой самой женщины, уснула на одном из оранжевых диванов, что ближе к окну, прикрывшись пледом. Отлично выспалась. Правда, мне показалось сквозь сон, что звонил телефон…

Глава 4

10 июня

Все телефоны молчали – и домашний, и сотовый. Она исчезла. Ее не было на работе уже два дня. Он знал это точно, потому что, не выдержав, позвонил в офис и спросил Репину. Девушка, услышав фамилию Лены, как-то странно хмыкнула в трубку, потом сделала довольно большую паузу, после чего ответила, что она не появлялась на работе вот уже два дня. Через час он попросил свою секретаршу еще раз набрать рабочий номер Лены и спросить ее. Секретарша доложила неутешительные результаты – ей сказали, что Репина уволилась.

– Дмитрий Борисович, только я не поняла, то ли ее уволили, то ли она уволилась сама, не разобрала… Понимаете, в приемной шумно, раздаются какие-то вскрики, нервозная обстановка там…

Он почувствовал, что что-то случилось. С ней, с Леной. Это было внутреннее ощущение, тревожное, нехорошее. Щемящее. Он позвонил Константинову. Тот, услышав его голос, выматерился. Сказал, что, если Бессонов не против, он сейчас же придет к нему. Дмитрий был знаком с Константиновым, но поверхностно, как бывают знакомы соседи, время от времени решающие общие проблемы и старающиеся поддерживать приятельские отношения. Константинов был человеком легким, приятным в общении, но чтобы он ругался матом – этого Бессонов не слышал никогда.

Он услышал его быстрые шаги еще в приемной и напрягся. Дверь распахнулась. Константинов в темно-зеленом костюме и сорочке оливкового цвета буквально ворвался к нему в кабинет. Лицо его, обычно бледное и спокойное, было на этот раз красным и потным. Он плюхнулся, высокий и нескладный, в кресло, вытянув свои длинные и словно уставшие ноги в узконосых коричневых ботинках, и шумно вздохнул.

– Ты Лену мою домой подвозишь, в рестораны водишь, что-то о ней знаешь… Куда она пропала?

– А что случилось?

– Твоя подружка украла из сейфа сорок тысяч долларов, всю наличку… Сегодня ночью. У нее и ключ был от входа, и код она знала, я ей доверял…

– А почему ты решил, что это именно она?

– Вот. – Он достал из кармана мятый листок и протянул ему.

Дмитрий прочитал: «Я попала в беду. Верну через полгода с процентами. Не вызывайте милицию. Очень прошу. И не ищите меня. Лена».

– Слушай, старик, вы с ней что, поссорились?

– Нет… – Дмитрию стало нехорошо, затошнило. И не от того, что перед ним сидел разъяренный Константинов и задавал вопросы, которые в другой ситуации ни за что бы не посмел задавать, а потому, что Лена взяла деньги у шефа, а не у него, Бессонова, словно заранее знала, что тот простит ее, выполнит все условия и не обратится в милицию. А к нему, к Бессонову, обратиться побоялась. Или не захотела. Или не верит ему…

– Ты вроде не бедный, мог бы помочь ей… Что с ней хотя бы случилось? Мы все с ума сходим… Кто-то, правда, не верит, что это она. Хотя почерк вроде бы ее… Я бы попросил своих ребят проверить, заплатил бы за экспертизу, но все это как-то нехорошо, криминалом пахнет… У Ленки никогда не было особых проблем. Она сирота, живет одна, денег я ей достаточно платил, никогда на нее не давил… Ну, нравилась мне она, не скрою, девчонка она красивая, как увижу ее, так завожусь, но у нас с ней никогда ничего не было, она не такая, как Алка… Какая беда? Может, с ней что серьезное, а я тут бабки считаю, переживаю, злюсь, но я же не зверь какой…

– Валера, я понятия не имею, что с ней… А ко мне она не обратилась за помощью, потому что не такая, как Алка, понял? У нас с ней все серьезно было, во всяком случае, у меня… Я жениться на ней собирался, теперь понятно, почему она ко мне не обратилась?

– Тогда и вовсе ничего не понимаю. Если вы были в таких отношениях, то почему же она не могла тебе сказать, что попала в беду?

– Она могла написать эту записку под давлением. – Это было первое, что пришло в голову. Он обманывал этим не столько Константинова, сколько себя. Потому что чувствовал – с ней что-то произошло… И очень жалел, что не поехал вчера к ней домой, не открыл дверь своими ключами, которые у него были, она сама ему как-то дала, сказав «на всякий случай». Деньги пропали этой ночью, значит, если с ней что и случилось, то вчера. И она ему не позвонила. Почему?

– Ты замнешь это дело, если я тебе сегодня же вечером дам сорок тысяч?

– Без проблем.

– Вот и договорились. Оставь только эту записку мне.

Константинов, успокоившись, ушел. В кабинете стало так тихо, что у Дмитрия заложило уши. Заглянула секретарша, тихая худенькая девушка с большими глазами. Она одним взглядом спросила его, не надо ли ему чего. Он показал рукой, чтобы его оставили в покое. Затем вскочил и, словно очнувшись, выбежал в приемную.

– Пригласи Кабалинова, отдашь ему вот эту записку… – Дмитрий написал ему о сорока тысячах, которые следует сегодня же снять со счета и отдать Константинову, приписал, чтобы тот держал это в тайне от остальных сотрудников. – Скажи ему, что меня сегодня не будет. Если что важное – знаешь, как меня найти.

Он помчался на Чистопрудный бульвар, где жила Лена. Поднялся к ней и позвонил. Звонил долго, не представляя себе, куда она могла деться и что же с ней случилось. Обида отравила ему все то светлое, переполненное любовью к Лене, чем он жил последнее время. Как могло такое случиться, что она не обратилась к нему за помощью? Сколько раз еще он будет задавать себе этот вопрос?! Сорок тысяч долларов. На что понадобились ей эти деньги? Может, она серьезно заболела и не захотела, чтобы он узнал об этом? Но разве не естественно просить друг у друга помощи, когда любишь? Разве любовь подразумевает лишь внешнюю красоту, высокие слова и интимную близость? Но болезнь чаще всего отвратительна в своем физическом проявлении, и только этим можно было объяснить такой вот странный поступок Лены, как обращение за помощью к Константинову. Однако почему бы ей тогда не обратиться к нему хотя бы по телефону: мол, привези эти деньги для меня, мне плохо, я заболела, я тебе все верну. Почему она выкрала эти деньги? Нет, дело не в болезни, ее кто-то заставил украсть эти деньги. Тот, кто знал, что у нее есть ключ от входной двери и она имеет доступ к сейфу.

Он достал ключи и открыл двери. Вошел в квартиру. Уже в передней понял, что здесь побывали чужие люди. Обычно сверкающий пол в передней затоптан. Когда же он вошел в спальню, непроизвольно застонал. Постель была в крови. Подушки просто залиты кровью, но теперь эта кровь подсохла, и подушки казались бурыми… И часть одеяла, и простыни. Лены здесь не было после того, как тут что-то произошло. Иначе бы она все убрала. Постирала. Она любит во всем порядок.

Послышался шорох – он повернул голову и увидел стоящего в дверях невысокого, плотного молодого мужчину. У него было спокойное лицо, как у человека, который ничего не боится.

– Моя фамилия Свиридов, следователь прокуратуры, – представился он. – А вот кто вы, интересно? Кажется, у вас были ключи от этой квартиры?

– Я – Бессонов, Дмитрий Бессонов, жених девушки, живущей в этой квартире.

Он не мог сказать, что Лена взяла из сейфа Константинова деньги. Он вообще должен помалкивать и только слушать, слушать…

– Она жива? – спросил он и с трудом глотнул. Сердце его колотилось, как если бы этот розовощекий и здоровый парень из прокуратуры обыденным тоном сообщил ему о смерти Лены.

– Да, жива. Когда вы видели ее в последний раз?

– Сейчас скажу… два дня тому назад, 7 июня. Я улетал в командировку в Ригу, вернулся на следующий день, 8 июня, вечером.

– Когда именно вы вернулись?

– Говорю же – 8 июня, вечером!

– Время.

– У меня есть билет, можно проверить, но дома я был около девяти вечера. Я очень устал, поэтому не стал тревожить ее…

– Даже не позвонили?

– Позвонил. Но трубку никто не взял, и я решил ее не будить…

– А потом, на следующий день, звонили?

– Да, вчера звонил, но ее телефоны молчали. Я начал беспокоиться.

– И?..

– И вот я здесь. Пришел, открыл своими ключами…

– А на работу звонили?

Он понял, что не готов к разговору о работе. Он ни с кем ни о чем не договорился. Значит, надо сочинять на ходу. Если бы не было этих сорока тысяч, этого криминала, этого Константинова с выпученными глазами и потным лицом…

– Звонил, мне сказали, что ее нет. Да если бы она была, мы бы обязательно встретились, мы же работаем рядом, наши фирмы соседствуют друг с другом…

– Дмитрий…

– Дмитрий Борисович.

– Так вот, Дмитрий Борисович, пожалуйста, напишите мне сейчас все то, о чем рассказали. Даты, точное время.

– О чем?

– Когда видели вашу невесту последний раз, о чем говорили с ней, когда расстались, при каких обстоятельствах…

– Я-то напишу, но, может, и вы мне скажете, что произошло? – Он не хотел, но повысил голос. – Вот если бы у вас такое случилось, вы приходите, а в спальне все в крови…

– У меня такого никогда бы не случилось. Надо уметь спокойно разбираться со своими женщинами и расставаться тоже спокойно, без криминала…

– О чем это вы? О каком криминале идет речь? Вся постель Лены в крови, вы скажете мне наконец, что произошло? – заорал он на следователя. – Что вы мне тут мораль читаете! Я ни с кем не расставался, мы с ней прекрасно ладили, я просто улетел в командировку… У меня работа такая!

– А вы, молодой человек, не кричите на меня. Вы действительно не знаете, что произошло с гражданкой Репиной?

– Да нет же, черт вас подери!

– Ей рот разрезали – от уха до уха. Ножницами. Вот прямо на этой постели.

– Как это… от уха до уха…

– Говорю же – ножницами!

– Но она же не могла вот так спокойно сидеть, пока ее рот режут ножницами…

– Мы взяли ее кровь на анализ, посмотрим, что ей вкололи… Поэтому-то я и говорю, что надо хорошенько следить за своими женщинами. Кто мог такое с ней сотворить? Кто из ваших бывших женщин?

– Никто.

– С кем вы встречались до Репиной?

– Была у меня одна девушка, но она вышла замуж и сейчас ждет ребенка, у нее все хорошо, да и мы не враждуем…

– Фамилию, имя, отчество, пожалуйста. Будем проверять…

– А почему вы решили, что ее… ножницами? – Эта картина не выходила у Дмитрия из головы. Он все еще не верил в услышанное.

– Ножницы здесь нашли, все в крови. И больше – ничего. Сняли отпечатки пальцев, ножницы взяли на экспертизу. Звери, а не бабы, честное слово…

– Но почему вы так уверены, что это сделала женщина?

– Да ни в чем я не уверен, молодой человек, интуиция подсказывает… А вы полагаете, что это мог сделать мужчина? Что ж, такое тоже возможно. Вы же слышали о том, что сотворил с какой-то там «мисс» ее воздыхатель, бандит? Плеснул ей в лицо соляной кислотой, она аж, бедняжка, вся почернела… Вот тебе и красота…

– Кошмарная история, – начал припоминать телевизионную передачу Дмитрий. – Подождите, так вы видели Лену? Она, надеюсь, в больнице? Вы же скажете мне, где она?

– Скажу, но только после того, как сам ее найду. Дело в том, что еще вчера она была там, а уже ночью ее и след простыл. Такие дела.

– Она сбежала?

– Или сама сбежала, или ей помогли. Или же, что самое неприятное, ее похитили. Никто из медперсонала ничего не видел и не слышал. Все спали, как водится. Я, собственно, пришел сюда, чтобы повидаться с ее квартиранткой…

– С Олей?

* * *

Сегодня утром я получила письмо от Р. Она сказала, что наняла адвоката, чтобы он провел свое, адвокатское расследование моего дела. Я понимаю ее, она добрая женщина, у нее куча времени и денег, а поэтому она может позволить себе заняться частным расследованием. Ведь адвокат – это лишь помощник, всем, я думаю, будет заниматься она сама. Что ж, я не против. Только какой в этом прок? После того, как в моей квартире побывал маньяк с ножницами во второй раз, в Москве не зарегистрировано больше ни одного подобного преступления. Маньяку либо надоело заниматься пластической хирургией и он переключился на убийства (а почему бы и нет), или же он, смыв грехи в хлорированной воде у себя в ванне, решил начать новую жизнь… В любом случае его так и не вычислили, и это несмотря на все усилия Свиридова. Вот ведь тоже кадр. Смешной до ужаса. Но как старался! Весь отпуск угробил на прорабатывание деталей, опросил всех, кто окружал главных персонажей этой драмы, покопался в их прошлом, чуть ли не в детстве, все грязь искал… У кого сейчас чистое прошлое? Разные там романчики, старые обиды, счеты, должки… Даже к Русакову приставил своего человека, чтобы тот записался к нему на операцию и таким образом выяснил, действительно ли придется ждать своей очереди целый год. До сих пор, наверное, ждет… Непонятно, почему Русаков согласился оперировать всех нас. Вероятно, в жутком состоянии мы были, внеочередники… От нас за версту попахивало криминалом, а потому вокруг нашей истории вились, как мухи, журналисты, они-то и сделали Русакова самым модным хирургом в Москве. Реклама! Но он и без того был первым, лучшим…

Сегодня он приходил ко мне на ужин. Пел песню о вечной любви. Ну не смешно ли? Особенно если вспомнить, при каких обстоятельствах мы с ним встретились. Он что же, не понимает, что когда я вижу его, то сразу вспоминаю клинику, и весь тот ужас наваливается на меня, и мне становится трудно дышать… Что за методы такие? Что ему нужно от меня? Небесной любви? Кровать, кровать и еще раз кровать. Он на отдыхе, не женат, приехал один, сытно ест, много гуляет, словом… Почему бы не завалиться в постель к своей пациентке и не завершить таким вот классическим способом процесс ее реабилитации? Он что же, думает, что я осталась должна ему? Он же получил из моих собственных рук целую кучу денег…

Но это мне хочется, так сказать, обмануть себя, что он поужинал со мной и ушел. Нет. Это же дневник, он все стерпит. Конечно, после ужина (а мы так много съели и выпили!) я плакала, сидя у него на коленях, а он целовал меня и успокаивал, как мог. Я задавала ему один и тот же вопрос: почему я, пострадавшая в такой истории, должна была потерять самое дорогое? Почему? Он целовал меня и говорил, что самое дорогое, то есть его, я приобрела, что он любит меня, полюбил с первого взгляда. Но как можно полюбить женщину с ртом, разрезанным до ушей? Конечно, он хирург, у него свои, вероятно, представления о красоте женщины. Я спросила его, любит ли он мужчин, и он оскорбился, сказал, что нельзя пользоваться его добротой и так обижать его, зная, что он все равно не переменит своего ко мне отношения. А потом, перед тем как уйти, он попытался раздеть меня, уже сонную, после выпитого вина и плохо соображающую, и сказал мне, что, если я только захочу, он купит мне эту виллу. Но при условии, конечно… И мне почему-то стало его жаль. Я вдруг подумала: а что, если он действительно любит меня? Но разве можно верить мужчинам?

Кажется, он все-таки ушел, не воспользовался моим состоянием… Во всяком случае, я проснулась в розовой спальне… Мне не стоило так напиваться. Я ничего не помню. А что, если Русаков гипнотизер?.. Ну не смешно ли?

Глава 5

В то, что Оля – ее дальняя родственница, он почему-то сразу не поверил. Лена не умела лгать, а потому ее выдал тон, которым она рассказала о том, что у нее временно поживет дальняя родственница. Он подумал тогда, что существует, видимо, объективная причина, по которой Лена не может рассказать ему всю правду. И причина эта, скорее всего, никак не связана с самой Леной. Она не имела права выдать ему чужую тайну, что ж, за это ее можно только уважать. Хотя, с другой стороны, присутствие в доме постороннего человека доставляло определенные неудобства им обоим. Если раньше Дмитрий мог спокойно остаться у Лены на ночь, то теперь мало того, что они должны были каждый раз в любую погоду и при любой ситуации ехать к нему домой, так еще и таиться от этой самой родственницы. Но какие бы тайны ни хранила в себе Лена, присутствие Оли было связано с мужчиной. Наверно, Оля просто-напросто сбежала от мужа и теперь скрывалась у подруги, у Лены. А если не от мужа, то от любовника. Вот только все равно было обидно, что Лена не рассказала ему всю правду. А вдруг именно эта причина, по которой Оля скрывалась у Лены в квартире, и послужила поводом…

Но даже сейчас, сидя за письменным столом в Лениной комнате и пытаясь написать все то, о чем просил его следователь, он не мог до конца поверить в случившееся. Зато многое встало на свои места. И он наконец-то понял, почему Лена не посмела обратиться к нему за помощью. Она не захотела, даже находясь в шоковом состоянии, предстать перед ним с обезображенным лицом. Это же надо так идеализировать его, их отношения, чтобы ни на секунду не забывать о том, что любовь не может быть безобразна. Маленькая девочка, бедняжка, она не понимала, что то, что она обратилась за помощью к Константинову, – большее безобразие и предательство. Но он понимал ее и прощал безоглядно. Он хотел только одного – чтобы она нашлась как можно скорее, чтобы объявилась…

– Вы же следователь, вы не можете хотя бы предположить, куда она исчезла?

– Могу. И мы уже работаем в этом направлении. Думаю, что и вы все понимаете…

– Нет. Не понимаю…

Они не могли знать об украденных ею деньгах. И тут он все понял. Разозлился на себя за то, что не сразу сообразил. Деньги! Деньги ей нужны на операцию. И пока лицо ее не примет прежние черты, пока не заживут все раны и швы, он ее не увидит…

– Деньги ей нужны на пластическую операцию, у нее сильно травмирован рот… Вы себе представить не можете, как ужасно она выглядит. Операцию надо делать немедленно, но у нее, конечно, не было столько денег. Мы предполагали, что деньги она попросит у вас…

– У меня?

– Ну, у мужчины, понимаете? Но она сказала, что у нее нет никакого мужчины. Она до последней минуты отрицала наличие у нее любовника, оберегая вас, черт подери… Может, догадывалась, кто мог с ней так поступить…

– Это исключено. Разве что речь идет о какой-нибудь сумасшедшей, о которой и мне-то ничего не известно. Поверьте, у меня нет знакомой женщины, которая была бы способна на такой поступок.

– Мне не очень-то удобно вас об этом просить, Дмитрий Борисович, но вы должны будете мне составить список ваших… любовниц… Ничего не поделаешь. Просто так рты не режут, – добавил он с многозначительным видом.

– А если я скажу вам, что у меня, кроме Лены, была только одна женщина?

– Это ваше право. Вы даже можете вообще ничего мне не сообщать, если вам безразлична судьба Репиной.

– Хорошо, я напишу вам несколько имен… Но при условии, что Лена…

– Она ничего не узнает. У меня у самого, думаете, была только жена?

Нет, все-таки этот следователь был глуповат. И следствие вел примитивно. Ни одного каверзного вопроса, все рассказал и про Лену, и про то, как ее покалечили, и что экспертизу собираются делать, как будто и так непонятно…

– А где сейчас Оля, вам тоже неизвестно? – спросил Бессонов.

– Понятия не имею. Но, думаю, она если не полная дура, то объявится. Иначе попадет под подозрение.

– А разве еще не попала?

– А вы не острите, молодой человек. Предлагаю вам составить список, после чего покинуть квартиру.

– Но я не могу уйти отсюда, – возмутился он. – А вдруг Лена появится здесь? Она же не преступница, а жертва, не забывайте!

– Я не понимаю, кто тут следователь – вы или я?

– Я – ее жених и намерен оставаться здесь и ждать ее появления.

– Ну и ждите, мне работы меньше, – отмахнулся от него Свиридов. – Заодно и Ольгу дождитесь, может, она что знает. А я жду от вас списочек… У вас зажигалки не найдется?

– Я не курю.

Свиридов направился на кухню в поисках спичек или зажигалки, Дмитрий же продолжал оставаться в спальне, в кресле, он не мог оторвать взгляда от окровавленной постели.

– Я могу убрать грязное белье и сменить его на чистое? Сил нет смотреть на все это!.. – крикнул он, обращаясь к Свиридову.

Тот, видимо, польщенный тем, что его о чем-то просят, снисходительно кивнул головой:

– Валяйте, тем более что эксперты здесь уже поработали. Да, кстати, вы не видели тут книгу «Человек, который смеется»? Надеюсь, это не вы ее подарили своей невесте…

От услышанного у Дмитрия волосы зашевелились на голове.

– Там знаете как написано? И, кстати, обведено красным фломастером: «Против скуки существует только одно лекарство». – «Какое?» – «Гуинплен». И еще один отрывок, но о нем позже…

Следователь ушел, Дмитрий дождался, наблюдая из окна, когда он сядет в свою машину и уедет. Только после этого он перевел дух, снял с подушек наволочки, с одеяла – пододеяльник, сорвал с постели простыню и сунул все в корзину для грязного белья. Потом вынес сырые подушки и одеяло на балкон, под палящее солнце – сушиться. Затем застелил все чистое, вымыл полы, заварил чаю и сел на кухне размышлять.

Пусть Лена украла деньги, чтобы заплатить за операцию, пусть. Но операция длится не вечность. Скорее всего, ее уже сделали, и Лена теперь лежит в одной из частных клиник и приходит в себя после наркоза. Конечно, Оля знает, где она. Знает о ее местонахождении и дежурный хирург, тот самый, который дежурил в клинике в тот день, когда туда привезли Лену, он-то и подсказал, где ей смогут сделать качественную операцию, назвал имя хорошего пластического хирурга и даже позвонил ему, чтобы организовать встречу, посредник, но он будет молчать, потому что ему заплатили… А Свиридов либо не понимает этого, либо не хочет понимать… Да и какое ему дело до Лены?

Лена… Отдает ли она себе отчет в том, что с ней произошло? Подозревает ли кого? А что, если у нее был любовник, который, вернувшись, скажем, откуда-то издалека, из тюрьмы или из какой-нибудь дальней командировки, и узнав, что Лена его бросила, не стал терпеть измены и решил наказать свою любовницу? Что он, Дмитрий Бессонов, знает о Лене, помимо того, что она работает (точнее, работала) менеджером в фирме Константинова, что Константинов прежде ухаживал за ней и собирался сделать ее своей любовницей, что она чудесная неиспорченная девушка, влюбленная в него, Дмитрия, до потери памяти и готовая ради него, точнее, ради их отношений, сделать все возможное, чтобы он не увидел ее в изуродованном виде… О каких настоящих чувствах может идти речь, когда в трудную минуту она предпочла обратиться за помощью к Константинову, а не к нему, своему возлюбленному… И сколько раз он будет еще задавать себе этот вопрос?! Она поступила так, потому что не была уверена в его чувствах, боялась, что если он увидит ее с обезображенным лицом, то отвернется, будет испытывать к ней отвращение, потом жалость и в конце концов бросит ее… Значит, она не верила ни единому его слову! А ведь он был искренен с ней и, признаваясь в любви, видел в ней женщину, которая впоследствии станет его женой и родит ему детей. Сколько раз он представлял себе ее беременной, тихой и нежной, сидящей подле него в ожидании ласкового слова… Но это были самые сокровенные его мечты… Это внешне он, быть может, походил на тривиального босса-сердцееда, разъезжающего на роскошном авто и проводящего свободное время с девушками – бабочками-однодневками. Да, возможно, он действительно производил такое впечатление. И Лена поэтому страдала при мысли, что не сегодня-завтра ее бросят, как бросают девушек независимо от их душевных или иных качеств. Она пила их роман маленькими глотками, изнемогая от счастья и в то же время ожидая разрыва… А разорвала его сама, своими нежными руками, предала, написав записку Константинову. Но ведь и не написать ему не могла, поскольку очень надеялась, что до милиции дело не дойдет… Словом, действовала по-женски. И теперь страдала от одиночества, стараясь даже не думать, сколько может пройти времени, прежде чем она снова посмеет появиться перед своим возлюбленным в том виде, в каком он ее знал до этого чудовищного преступления. Это не месяц и не два. И разве может она знать, будет ли он ждать ее возвращения?

При мысли о том, как она сейчас мучается, Дмитрий впал в уныние. Он ходил по квартире, вспоминая Лену и все, что было с ней связано, и словно слышал ее голос, девичий голос, щебечущий что-то милое и приятное, что так завораживало его и от чего он чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Она была так нежна с ним, так откровенно счастлива, что несла это свое счастье, как хрупкий стеклянный сосуд, боясь его разбить. И разбила своим недоверием, желанием оградить его от настоящей жизни, решив оставить в памяти лишь внешнюю сторону их романа, лишь декорацию… Как же она могла?

Он замер. Ему послышался характерный звук отпираемых дверей. Точно. Кто-то пришел. Лена?

Он сделал несколько шагов к двери, чтобы посмотреть, кто же это пришел. И увидел Ольгу. Чтобы ее не испугать, сказал довольно громко и четко:

– Оля, это Дмитрий Бессонов, не бойся, у меня были ключи, и я вошел.

Но она все равно вскрикнула, как человек, который влез в чужой дом. Во всяком случае, у нее было именно такое выражение лица.

– Дмитрий, как же вы меня напугали… – Она смотрела на него огромными светлыми глазами и качала головой. – У меня и так все поджилки трясутся.

– Где Лена? Больше мне от вас ничего не нужно. Я знаю, что вы знаете, где она. Знаю, что у нее есть деньги на операцию и что операцию ей, скорее всего, уже сделали. Где она находится? Я должен быть рядом с ней. Она не ведает, что творит. Я не могу без нее… Без меня, без моей поддержки она пропадет.

– Дмитрий, я не знаю, где она, – сказала Ольга, несколько успокоившись. – Да, все, что с ней случилось, кошмар, она находится в ужасном состоянии, но она не хочет никого видеть. Я помогала ей до последней минуты, я посадила ее на такси, она поехала к хирургу, но адреса мне так и не сказала… Вы же понимаете, что мне нет резона скрывать что-то от вас. Это ее желание. Она не хотела, чтобы вы видели ее такой.

– Да это все понятно. Ответьте мне, она кого-нибудь подозревает?

– Говорит, что понятия не имеет, кто мог такое с ней сделать…

– Вы думаете, что это женщина?

– Почему? Можно предположить и мужчину, и женщину. Я мало что знаю о ней… Вы разрешите закурить?

Он посторонился, пропуская ее в кухню. Оля, маленькая стройная молодая женщина, с повадками кошки, гибкая, грациозная, переполненная тайнами. Дмитрий не поверил ни единому ее слову. Она все знает, знает, но никогда не выдаст Лену.

– Оля, вы должны понять, что я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать ваши сказки о том, будто вы не знаете, где сейчас находится Лена. Она, я надеюсь, еще в своем уме, и ей просто необходима чья-то помощь. Вы просто идеально подходите для этой роли. Она же помогла вам, приютив у себя, теперь ваша очередь опекать ее. Для начала вы расскажете мне, кто вы и что вы делали всю эту неделю в Лениной квартире, а потом мы потолкуем с вами о Лене…

– Вы мне не грозите, Дмитрий, я вас не боюсь, я вообще никого не боюсь, – вдруг неожиданно жестко и громко произнесла она, чеканя каждое слово. – Но для того, чтобы между нами не было недоговоренности, тем более что я могу попасть под подозрение, поскольку мое появление здесь совпало с трагедией, произошедшей в этом доме с хозяйкой, то пойдемте, я вам кое-что покажу…

И она привела его в комнатку, которую предоставила ей Лена. Взяла в руки маленький старый бинокль и протянула Дмитрию.

– Я – любовница Собакина. Он живет в доме напротив. Лене я сказала, что он меня бросил, но на самом деле мы еще встречаемся. Редко, правда, он очень занятой человек. Но мне мало этих встреч. Я должна видеть его каждый день. Я пришла и все рассказала Лене. Она пожалела меня и разрешила пожить в ее квартире, вот в этой крохотной комнатке… Она боялась, что вы, узнав об этом, не позволите мне жить у нее. Но она очень добрая девушка, к тому же, как и я, сильно влюблена. Мы – женщины, мы должны помогать друг другу.

– Собакин…

Он задумался. Это известие оказалось настолько неожиданным, что он не сразу сообразил, как на него отреагировать. То ли смеяться, то ли посочувствовать несчастной женщине.

– И она разрешила жить здесь? И сколько же вы собирались пользоваться ее добротой? Месяц? Полгода? Вы не подумали о том, что ваше присутствие может причинить ей одни только неудобства? Ведь она не одна, у нее есть я!

– Поэтому она всегда нервничала, когда вы приезжали сюда, но и отказать мне не могла…

– А вы-то, вы сами, разве не понимали, что злоупотребляете ее добротой?

Она промолчала в ответ.

– Понимаю, теперь, выходит, ваша очередь помогать ей… Но она в вас не нуждается, понятно? Ей нужен только я, я! А вы должны уйти. Исчезнуть. Возможно, ее и покалечили-то, мою девочку, из-за вашего развратного Собакина! Может, человек, который с ней это сделал, перепутал и это вам должны были разрезать ножницами рот?

– Может, и так. Но что случилось, то случилось. И Наташа…

– Кто у нас Наташа? – строго спросил он.

– Жена Собакина, – устало проговорила Ольга. – Так вот, если вы увидите Наташу, то сразу поймете, что она здесь ни при чем. Она уже привыкла к тому, что ее муж…

– Это неправда, никогда не верьте женщинам, которые будут говорить вам, что им все равно, изменяет муж или нет. Человек, сжигаемый изнутри ревностью и задумавший месть, никогда не подаст вида…

– Она снова беременна, у них уже трое детей, а ей все мало…

– Это он вам говорит? И ему не верьте. Это же он их делает, значит, знает, чего хочет. У них – семья, а вы, извините, обыкновенная поклонница, наложница, любовница, и ничего уже тут не попишешь.

– Вы не вправе оскорблять меня, между прочим, – заметила она с горькой усмешкой. – Вы мне – никто. Это Лена позволила мне жить здесь, а не вы. И не думаю, что то, что с ней произошло, связано со мной и Собакиным. Скорее всего, с вами, с теми женщинами или с той единственной женщиной, которую вы бросили, начав встречаться с Леной. Так что покопайтесь в своем прошлом, может, что и отыщете…

– Где Лена?

– Говорю же, не знаю.

– Но как-то же вы договорились встречаться, общаться?..

– Думаю, она сама позвонит мне – либо на сотовый, либо сюда. А сейчас, извините, мне надо в ванную…

– Где она взяла деньги?

– Не знаю.

Она молчала. Она из тех, кто умеет молчать.

Так получалось, что он был бессилен вмешаться в ход дела, понимал, что Оля и дальше будет молчать. И все это ради того, чтобы он не увидел Лену в бинтах и в повязках… Какая же дикость, глупость! Оставалось единственное – следить за Олей. Он, выйдя на балкон, чтобы его не было слышно, позвонил Кабалинову, справиться о деньгах. К счастью, деньги тот уже успел снять и теперь вез их Константинову.

– Саша, у меня большие неприятности. У тебя нет человека, который мог бы проследить за каждым шагом одной молодой особы? Только человек должен быть надежным. Дело уж слишком деликатное.

Он отключил телефон и вернулся в комнату. Вспомнил о том, что сказал ему напоследок Свиридов: «Человек, который смеется». Да, он видел эту книгу. Она лежала вот тут, на столе, и он даже листал ее: «Против скуки существует только одно лекарство». – «Какое?» – «Гуинплен».

Кто же это решил так развлечься?

Говорят, что мужчины не выбирают, это их выбирают. Значит, она его выбрала. Я не могу отделаться от этой мысли. Женщина, которая приходит, чтобы навести порядок и приготовить мне еду, довольно неплохо говорит по-русски. Ее зовут Моника. Иногда меня так и подмывает войти к ней на кухню, сесть на табурет, что возле плиты, и не спеша, обстоятельно рассказать ей все, что произошло со мной год назад. Она – не Русаков, она будет объективной слушательницей и, возможно, парой простых женских фраз объяснит мне природу моей потери. И, главное, укажет мне на мою вину, на мою ошибку. Ведь до сих пор я уверена, что рокировка на шахматном поле моей безалаберной жизни произошла исключительно по моей вине. И мое обращение к К. – лишнее доказательство (хотя ничего не было и никогда не могло быть!) моей связи с ним. Вот она, разгадка.

Моника часто готовит мне рыбу. Она вообще хорошо готовит, иначе ее бы не взяли на службу. Ей за сорок, она белокожа, с веселыми карими глазами, подвижна, стриженые волосы скрываются под потрепанной, выгоревшей бейсболкой. Она носит джинсы, пестрые молодежные майки (на одной из них крупными буквами по-русски выведено: «ЗАБЕЙ НА ВСЕ»). Интересно, знает ли она, что означает этот циничный подростковый призыв? Думаю, что знает, но оттого и носит, что считает это забавным – ведь на мысе Антиб не так уж и мало русских.

Сегодня утром, за завтраком (кто бы знал, как тоскливо сидеть за столом в полном одиночестве), я решила позвонить Р., чтобы узнать, как идет расследование. Пусть она думает, что я всерьез отношусь к этой ее бредовой затее. И вдруг узнаю, что расследование сдвинулось с мертвой точки. Р. встретилась с Т. Они мило поговорили и пришли к выводу, что К. здесь ни при чем. Тоже мне, результат расследования. Почему маньяк остановился на О.? И при чем здесь вообще она? Так, за компанию? Я сказала Р., что рада тому, что они поговорили с Т. Но что дальше-то? И если маньяк затаился, то как можно напасть на его след? Неужели я так никогда и не узнаю, за что мне разрезали рот?

Кстати, я почти прекратила пользоваться пудрой. Я целыми днями валяюсь на пляже, много читаю. Думаю, что никогда больше не возьму в руки Гюго. Просто не смогу. А ведь «Человек, который смеется» был моим любимым романом. И никто мне его не подкидывал. Книга стояла на книжной полке. Другое дело, что ее кто-то достал и переложил на стол. Но это мог сделать кто угодно – и О., и Д. Что в этом особенного? Даже я могла, да потом забыла… Нет, не могла. Я бы все-таки запомнила.

По Москве не скучаю. Мне нравится жить здесь, на вилле. Тишина, покой, все дышит уединением. Моника научила меня разжигать камин, и, хотя нехолодно, я все равно уже пару раз растапливала его дровами. В саду есть домик, где хранятся дрова. Никто на всем белом свете не знает, как я была бы счастлива провести пару месяцев с Д. здесь, на вилле. А потом уже ничего не будет иметь значения. Я даже подумала о том, чтобы позвонить ему и пригласить сюда. Предложить ему игру – мы оба ничего не помним. Просто живем вместе, и все. Но мы люди, у нас есть память, и никуда от нее не деться. Он не поверил в то, что у меня не было никаких отношений с К., мне же невозможно поверить в то, что он не по своей воле женился на О. И теперь воспитывает ее ребенка. Такое вообще возможно? Почему она, а не я? Что такого есть в ней и чего нет во мне? Такой вопрос рано или поздно задает себе любая женщина. И я не исключение.

Все-таки я заманила Монику в сад, усадила рядом с собой и достала фотографии.

– Это я, Моника.

С фотографии на нее смотрело изуродованное, распухшее, с лиловыми отеками лицо, обезображенное грубыми, до ушей, разрезами губ.

Она с испугом посмотрела на меня и схватилась своими натруженными ладонями за свои чистые, покрытые ровным загаром щеки, как бы ужасаясь увиденному. Спросила: кто же это меня так?

– Не знаю. Никто не знает…

И тут меня словно прорвало. Я так долго ждала нейтрального и благодарного слушателя! Я говорила и говорила, описывая Монике свои мучения, рассказала о том, как у меня в доме поселилась совершенно незнакомая мне женщина, которая тоже пострадала из-за меня. Ведь я же хотела быть объективной с самого начала. А потому, за исключением описаний своих физических страданий, старалась лишь констатировать факты. Не помню, сколько по времени длился мой рассказ, но на Монику он произвел глубокое впечатление. И когда я закончила, оказалось, что уже почти ночь. Какой же я была эгоисткой, что заставила ее забыть про свое свободное время и провести тут практически весь день. Рассказав ей все, я стала ждать ее реакции… И вдруг услышала:

– Ты заплатила такие деньги за аренду этой виллы, вместо того чтобы за эти деньги купить недвижимость здесь же, в Канне, Антибе, Жуан-ле-Пене? Конечно, эти дома были бы попроще, но все равно недвижимость, как же неосторожно ты поступила? Это твой доктор тебе посоветовал?

Казалось, этот вопрос занимал ее больше всего. И я поняла, что разубедить ее в том, что в тот момент, когда он советовал мне это, я находилась на грани нервного срыва и меня не интересовала недвижимость в Канне, было невозможно. Моника – практичная и совсем даже неглупая женщина – в плане эмоций оставалась холодной, выстуженной самой жизнью или же от природы была лишена каких-либо высоких чувств. Я была разочарована. Потратить на нее столько времени в ожидании естественной реакции взрослой женщины на то, что мне кто-то изуродовал лицо, а потом близкая подруга увела любимого человека, и получить вместо этого урок европейской деловитости и практичности – это было слишком. И тогда я решила задать вопрос ей напрямик:

– Моника, как ты думаешь, кому это было надо?

– А ты разве не поняла?

И тут она выдала такое, что прежде и не приходило мне в голову. Причем сказала она это тоном человека, которому непонятно, как это я до сих пор не сообразила, что вообще произошло год тому назад со всеми нами…

– Осталось только найти этого человека, – с теплой улыбкой произнесла она, поднялась, потянулась всем своим уставшим за день телом и поправила свитер. – А насчет виллы ты подумай. Никогда не поздно отказаться… Зачем четыре месяца валяться на пляже или лежать на кровати, глядя в потолок, когда можно с умом потратить деньги, тем более что тебе они, прямо скажем, упали с неба… Нет, я понимаю, конечно, что тебе пришлось многое пережить, но я сама разрезала бы себе рот, только чтобы мне дали такие деньги. Несколько десятков тысяч евро – за эти деньги можно пострадать. У нас не принято говорить, за какие деньги я работаю здесь, но поверь – это гроши…

Ей не пришло в голову, что до того, как попасть в клинику к доктору Русакову, я собиралась стать женой очень богатого человека и что пусть не эта, так другая вилла была бы нашей, если бы мы только пожелали…

Она ушла, а я все еще находилась под впечатлением ее слов. Неужели и тут я просмотрела самое главное? Моника потрясла меня своим практицизмом, и я весь остаток позднего вечера ждала прихода Русакова. Я еще не знала, что ему скажу, но мне уже невыносимо оставаться здесь одной…

Все. Позвонили. В комнате жарко натоплено. А я в джинсах и свитере. Сейчас переоденусь, приведу себя в порядок и открою ворота. Постараюсь много не пить, чтобы все запомнить.

Глава 6

Свиридов пил чай вместе с судмедэкспертом Куликовым – худым, черноглазым, темноволосым, в вечном толстом свитере, с интересом листая папку с результатами экспертиз.

– Значит, Вениамин, действительно, как ты и говорил, рот ей разрезали обыкновенными ножницами, теми самыми, что мы нашли на месте преступления, то есть в ее спальне?

– Да, этими самыми, Верочка же все написала. Но самое удивительное, конечно, в том, что в крови твоей Репиной не обнаружено ни капли алкоголя, ни грамма снотворного, наркотических или каких-либо других веществ, которые привели бы ее в бессознательное состояние. Если бы она находилась в сознании, разве позволила бы, чтобы над ней так поиздевались? Но она даже не сопротивлялась, не боролась… Вот такой удивительный случай. Что с ней произошло, понятия не имею… Но кровь чистая. Повторяю, никаких наркотиков, ничего…

– Но можно определить хотя бы приблизительно, когда, в котором часу преступник порезал ее?

– Да, приблизительно от пятнадцати до восемнадцати часов восьмого июня. Об этом свидетельствуют порезы, их состояние, вид запекшейся крови… Она словно спала крепко и ничего не чувствовала… Если честно, впервые с таким сталкиваюсь…

– Может, это гипноз?

– А что еще? Конечно, гипноз. Вот бы увидеть этого гипнотизера, посмотреть ему в глаза…

– Не советую, вдруг и тебе что-нибудь отрежет…

Свиридов допил чай и достал сигарету. Он вдруг вспомнил глаза Бессонова, дружка Репиной, когда он спросил его про книгу Гюго. Как эффектно он ввернул эту фразу, как удивил его, потряс… Конечно, невесту изуродовали, разрезали рот до ушей, а на столе оставили роман «Человек, который смеется». Понятно, что книга была положена неспроста, прямая связь угадывается, и неплохо бы выяснить, кто и когда принес в дом этот роман. Но об этом он спросит у него позже, а пока что пусть этот крутой Бессонов, дизайнер, мать его, призадумается о том, кто из его любовниц таким вот образом разделался со своей соперницей. Пусть парень составит список дамочек… Но какие страсти! Какая любовь!..

В кармане замурлыкал мобильник. Свиридов схватил его, включил.

– Свиридов слушает.

Через пять минут они с Куликовым уже сидели в машине и мчались на Зоологическую улицу.

…На лестничной клетке было тихо, никто, слава богу, не толпился, не шумел. Покалечили девушку. Очнулась, пришла в себя, тоже, скорее всего, от гипноза, а щеки разрезаны и, надо же такое придумать, грубо зашиты синими нитками! И ножницы здесь, на столике, в спальне, и нитки с иголкой. Они успели увидеть Татьяну Иранову за пять минут до того, как ее увезла «Скорая помощь». Девушка находилась в шоке, постоянно стонала от боли, твердила, чтобы из дома вынесли все зеркала.

В квартире та же самая картина. Чистота и порядок. Ни следов борьбы, ни грязи, ни окурков, ни запаха спиртного. Уютненькая квартирка, все дорогое, красивое. Женщина, судя по всему, тоже, как и Репина, жила одна. Ни одной мужской вещи в доме. Пахнет хорошо, духами или мылом. А в спальне кошмар – вся постель залита кровью. И кто же здесь так потрудился? Преступник или преступница? Обиженная на весь белый свет женщина. Сколько ей лет? В каких отношениях была с жертвами? Да и знакома ли была с ними вообще?

Следователь взял с полки альбом с фотографиями. На снимке жертва, Татьяна, с каким-то мужчиной. Видный парень, высокий, молодой, веселый, вон как улыбается. А зубы как у голливудской кинозвезды. Надо бы выяснить, что за мужик, откуда, кем ей приходится или приходился. Может, для ускорения процесса показать альбомчик Бессонову? А вдруг они из одной компании? Он позвонил ему и пригласил к себе, в прокуратуру.

– Ты ногти потерпевшей осмотрел? – спросил он у Вениамина.

– Чистые ногти. Девушка не сопротивлялась. Спать легла, или ее кто заставил спать лечь. Но не стану торопиться с выводами. Надо анализ крови сделать… Чертовщина какая-то, честное слово!

А на кухне, на подоконнике, рядом с горшком, в котором цвела пышная оранжевая герань, лежала новенькая книжка. Виктор Гюго…

Свиридов подозвал работающих в квартире экспертов, показал на книгу.

– Вот еще один Гуинплен. Обратите внимание. Особенно на то место, что обведено фломастером… В самом начале… Вера, открой и проверь, я прав? Вижу сквозь страницы…

Вера, неразговорчивая, со строгим лицом и упрямым ртом молодая женщина, кивнула головой и руками в резиновых перчатках взяла книгу.

…По дороге в прокуратуру решили заехать в кафе, перекусить.

– Ты, Веня, что будешь, винегрет или селедку?

– Если угощаешь, и то и другое. А если нет, то солянку с черным хлебом и компот. Вообще-то я мало ем.

– Это ты-то мало ешь? Просто не в коня корм. Ладно, угощаю, выбирай…

Вениамин поставил на поднос оладьи со сметаной, отбивную с гречкой и борщ, Свиридов же взял себе печенку с картошкой и капусту.

– Подождет Бессонов, никуда от него клиенты не денутся. – Свиридов щедро сыпанул в капусту черного перца, придвинул к себе тарелку.

– Как будто от нас куда клиенты денутся… Хорошо, что девчонки живые, такие симпатичные, молоденькие…

– Типун тебе на язык, Веня…

– Зря ты оладьи не взял. Пойду возьму себе еще варенья к ним…

Свиридов решил все-таки подстраховаться и перезвонил Бессонову на сотовый.

– Это Свиридов. Буду через тридцать минут. Ждите.

Бессонов ждал. Да и как ему не ждать, когда он только и думает о своей невесте…

После обеда Свиридов поехал в прокуратуру. Бессонов встал, увидев его.

– Ну что, нашли ее? – спросил он. – Где она?

– Нет, пока не нашли. Вот, взгляни на этот альбомчик, никого из этих людей раньше не встречал?

Дмитрий взял альбом и принялся листать. Яркая красивая молодая шатенка в купальнике в объятьях… Константинова!

– Да это же Константинов!

– Кто такой?

– Шеф Лены. Мы работаем с ним через стенку. Разве вы с ним еще не встречались?

Шеф Репиной. Это уже интересно. Тепло, тепло…

– Жена его, что ли?

– Понятия не имею. Я вообще мало что знаю о его личной жизни. Работаем просто рядом, вот и все.

– Тогда вопрос номер один и очень важный. Между вашей невестой и этим самым Константиновым ничего прежде не было? Только давай, Дмитрий, отвечай как есть. Ведь девушку эту только что на «Скорой» увезли – ей щеки разрезали и зашили, понял? Я-то думал, что все вокруг тебя крутится или, наоборот, вокруг нее, Репиной твоей, а тут, оказывается, Константинов! Неожиданный поворот, я бы так сказал!

– Она нравилась ему…

Дмитрий говорил через силу, так ему было неприятно это вспоминать. Меньше всего предполагал он, что будет говорить о Лене с посторонним человеком, да к тому же со следователем прокуратуры. А ведь еще сегодня утром он говорил о Лене с самим Константиновым. Весь их красивый, чудесный роман всплыл наружу и стал предметом обсуждения сотрудников константиновской фирмы, а теперь еще и следственных органов… Как такое могло случиться? Альбом. Интересный альбом, ничего не скажешь.

– Нравилась, это понятно, Репина твоя красивая девушка была… Ладно, не злись, просто так выразился… И что же? Нравилась, значит, Константинов оказывал ей знаки внимания… Они были любовниками?

– Нет! – вспыхнул Бессонов. – Они никогда не были любовниками.

– Но за что-то ее порезали! И Татьяну Иранову порезали! На фотографиях видно, елки-палки, что они ладят между собой, вон, она у него на коленях сидит, счастливая… Смеется-то как! Наверно, преступница (я теперь просто уверен, что орудует женщина) видела эти фотографии или саму Татьяну в обществе Константинова. Может, подобная фотография есть и у твоей Репиной?

– Между ними никогда ничего не было, и я не собираюсь это обсуждать.

– Ладно, не кипятись, мы вообще ничего не знаем о наших женщинах. Что на самом деле между ними было – ты и понятия не имеешь… Но я поговорю с Константиновым, он-то признается, когда я расскажу ему про Иранову…

Бессонов едва сдерживался, чтобы не наброситься на Свиридова. Такой самоуверенный, наглый тип! Да что он мог знать о Лене?! Надо срочно позвонить Константинову, предупредить, чтобы тот молчал о деньгах, тем более что Кабалинов уже должен был привезти ему эти проклятые сорок тысяч.

– Да, кстати, я понимаю, Репина скрывается от тебя, потому что не хочет, чтобы ты видел ее такую… Думаю, что ей уже сделали операцию… Но деньги-то она где взяла? В банке? Ночью? Ведь она ночью исчезла. Понятно, что с помощью этой самой квартирантки, Ольги. Ты говорил с ней? Виделся с ней? Не молчи, это же важно.

– Да, я виделся с ней, хотел хоть что-то узнать, но она говорит, что Лена села в такси и уехала, сказав, что сама будет ей звонить…

– Не знает, значит, адреса клиники?

– Говорит, что не знает. Может, и правду говорит.

– А что про деньги сказать можешь? Могли быть у твоей подружки деньги на операцию? Да к тому же наличные?

– Не знаю. Мы про деньги с ней не говорили. – Он сказал чистую правду. Тему денег они всячески избегали. Временами Дмитрий как будто даже стыдился того, что у него много денег, поэтому старался не говорить о тех возможностях, которые были ему доступны в связи с его материальным положением; что же касается Лены, то она испытывала, вероятно, чувство неловкости оттого, что ее состоятельный друг может подумать, будто она встречается с ним лишь из-за денег. Но если бы ей понадобились деньги в какой-нибудь другой ситуации, не связанной с пластической операцией, Лена, он был уверен в этом, непременно бы попросила их у него.

– Думаю, что деньги она заняла. Позвонила кому-то из друзей и заняла. Уж слишком крупная сумма для простого менеджера. – Бессонов старался делать вид, что ничего не знает.

– И у кого же из ее друзей может быть такая сумма? Уж не у Константинова ли?

– Не думаю, что они друзья, – вспыхнул Дмитрий.

– Тем не менее он ее шеф. Ну да ладно, этим вопросом я займусь сам, может, мне он что и расскажет. Во всяком случае, если она постеснялась обратиться к тебе, Бессонов, то к другим своим приятелям, с которыми ее связывали не такие высокие отношения, – он сделал ударение на предпоследнем слове, – она могла обратиться запросто. Наверно, Константинов и был как раз таким мужчиной в ее жизни…

– Не понимаю, почему вам, Свиридов, доставляет такое удовольствие копаться в моей личной жизни?

– Да уж какое тут удовольствие, просто мне надо, чтобы люди говорили правду. Понимаю, тебе неприятно говорить о своей девушке в связи с другими мужиками, но, поверь, найти ночью крупную сумму денег… Она взяла их у какого-то своего знакомого. Может, ты и не знаешь, у кого именно, но уж больно подходящая кандидатура вырисовывается! Константинов!

Дмитрий вдруг с ужасом подумал, что даже если сам Константинов и будет молчать про украденные – или одолженные – у него Леной деньги, то как он может заставить молчать о них своих сотрудников? Наверняка утром, обнаружив пропажу, он всех поставил на уши и, возможно, показал оставленную Леной записку…

Дмитрий распрощался со Свиридовым и почти выбежал на свежий воздух, подальше от казенных стен, от самого следователя, от всех его домыслов о личной жизни Лены.

Первым делом он позвонил Константинову:

– Валера, деньги у тебя?

– А, привет, все нормально, старик, не переживай…

– Слушай, к тебе сейчас приедет следователь прокуратуры Свиридов. У него дело к тебе, ранили твою подружку, или жену, или не знаю, кем она тебе приходится, такая шатенка, красивая, ты с ней снимался на пляже, она на фото в купальнике…

– Татьяна! Иранова! И что?..

– Прошу тебя, ни слова о деньгах, которые одолжила у тебя Лена, и сотрудниц своих предупреди, чтобы не болтали лишнего. Скажи им, что это опасно и чтобы они не совали нос в чужие дела… Или пообещай им премию, за мой счет, разумеется… Свиридов, этот следователь, пытается узнать, где Лена взяла деньги на операцию…

– Старик, я ничего не понимаю, какая операция… И что с моей Татьяной?

Бессонов в двух словах рассказал о Лене и о том, что стало с его, как выразился Константинов, Татьяной.

– Так вот зачем ей понадобились деньги… Рот разрезали… Ты что-нибудь предпринял, подключил людей, поднял на ноги прокуратуру?

– Ты мне лучше ответь, кем тебе приходится Татьяна? Разве ты еще не понял, что вся эта карусель вертится вокруг тебя? Лена моя работает у тебя, Татьяна – твоя…

– Любовница. Бывшая, – убитым голосом сообщил Константинов. – Но мы перезваниваемся, изредка встречаемся, чего уж там…

– Значит, кто-то сильно ревнует тебя к ней и, как это ни странно, к моей Лене…

– К Татьяне – да, это понятно, я вообще с ней пару дней тому назад виделся, в ресторан сводил, потом мы с ней за город съездили, так хорошо провели время… Думаешь, Алка?

– А что у вас было с Леной? Говори, я должен знать…

– А с Леной ничего, старик. Правду говорю. Не было ничего, но Алка всегда ее жутко ревновала. Она и сама этого не скрывала. Да нет, Алка не могла, она только с виду злая, а в душе у нее цветы цветут… Где Татьяна?

– Тебе сейчас позвонит Свиридов, он тебе все скажет. Ты не выдашь Лену и меня?

– Нет. Деньги-то у меня, все целехоньки. Подожди, телефон звонит… Все, пока… Звони.

* * *

Я просто обомлела, когда увидела Русакова в обществе того молодого господина, с которым летела в самолете. Оба были навеселе, смеялись, шутили.

– Знакомься, это мой коллега, тоже хирург, Максим Селиванов, прошу любить и жаловать.

Селиванов словно язык проглотил, смотрел на меня во все глаза и, видимо, спрашивал себя, та ли я девица, с которой он летел в самолете.

– Вы ко мне специально или так, шли мимо и решили заглянуть? – спросила я, отлично зная, что Русаков просто так ни за что бы не забрел в такую даль, тем более что на этот раз он был без машины, да и приятеля своего пригласил показать меня, как пациентку, точнее, как результат своего профессионального мастерства, а может, и как потенциальную любовницу. Но мне было наплевать. Я уже устала отбиваться от этого, не скрою, ставшего для меня на сегодняшний день самым близким, мужчины. Ведь Русаков в течение целого года наблюдал меня в разных видах и состояниях. Я за это время так привыкла к нему, что уже даже не замечала его присутствия в палате, а потом и в комнате при клинике, где я жила. Русаков сам делал мне перевязки, покупал белье и одежду, стриг мне ногти, когда я отказывалась это делать, поскольку мне было на все наплевать, расчесывал волосы, разве что не согревал меня своим телом… Мои подружки по несчастью только руками разводили, когда видели, какое участие принимает во мне хозяин клиники. Без комментариев, как говорится в таких случаях. И никто из них не верил, что между нами ничего нет. Но мне и на это было наплевать. Тем более что я имела полное право быть с кем угодно, ведь от меня отказались, откупились, меня бросили, как никому не нужную вещь, и это тогда, когда мне так необходима была поддержка… И пусть мне не говорят о том, что это я совершила ошибку. Не было никакой ошибки. Я сделала все правильно. Вот только непонятно, почему же он, Д., ко мне так и не пришел… Когда я вспоминаю о первых днях, проведенных в клинике, то не могу не плакать…

Русаков представил меня, и мне ничего не оставалось, как впустить гостей в дом.

– Мы, кажется, уже виделись, – сказал Селиванов, едва заметно икнув. Видно было, что ему страшно неудобно за свой вид, за свое состояние.

– Конечно. Мы летели с вами в самолете, неужели не узнали?

Брови у него поползли вверх, а на лице образовалась какая-то блаженная улыбка.

– А… Знаете, я подумал тогда, что вы француженка. Такая изящная, красивая… Володя, почему ты мне раньше не представил эту милую девушку?

– Не обращай на него внимания, он не в себе. – Русаков, сильно качнувшись, чуть не упал на меня. Я его едва удержала.

– И что мне с вами теперь делать?

Я действительно находилась в растерянности. Самое правильное было уложить их спать, о чем я и сказала своим мужчинам. И, удивительное дело, они послушно улеглись прямо в гостиной на диванах, и мне оставалось лишь прикрыть их пледами. Все бы ничего, да только настроение у меня было испорчено этим странным визитом. И зачем только они ко мне пришли?

Ответ на свой вопрос я получила через полчаса, когда, надев пижаму (вообще-то я сплю голой, но, поскольку в доме аж двое мужчин, да к тому же еще и пьяных, мало ли что) и нырнув под одеяло, услышала стук в дверь.

– Лена, откройте, это я, Максим. Я не пьян… Мне нужно было как-то попасть к вам, надо было, чтобы Русаков познакомил нас официально… Меня прислала к вам…

И он назвал имя моей наиболее активной корреспондентки, той самой Р., которая в последнее время развила такую бурную деятельность в расследовании моего дела, что услышать ее имя здесь, на вилле «Алиса», показалось мне не таким уж и удивительным.

Я позволила ему войти. Он быстрым шагом приблизился к моей кровати и присел на краешек.

– Это Русаков заказал билеты в Ниццу таким образом, чтобы мы оказались рядом, или же об этом позаботилась Р.? – задала я первый мучивший меня вопрос.

– Билеты покупал я по просьбе Володи.

– Но почему? И что вообще происходит? Кому я должна верить?

– В начале июня он всегда приезжает сюда, иногда приглашает и меня. На этот раз он уговорил меня приехать для того, чтобы повидаться с вами.

– Но зачем ему это нужно?

– Он влюблен в вас и хочет жениться. Но понимает, что вы его не любите и что по-прежнему думаете о другом человеке. Вот он и попросил меня, чтобы я, как друг этого человека, рассказал вам о нем как можно больше и чтобы вы не питали никаких иллюзий в отношении его… Вы понимаете, о ком я говорю?

– А вы действительно его друг? Не слишком ли много совпадений?

– Я, если честно, поверхностно знаком с ним, не более. Но Русаков видел нас вместе, а поскольку мы с ним коллеги и я тоже часто бываю здесь, он решил, что мой очередной приезд сюда он мог бы использовать в своих целях.

– И вы согласились? Он, что же, подкупил вас?

– Нет, просто он уверен, что сделает вас счастливой, и я этому лишь поспособствую.

– Но каким образом?

Разговор выходил странным, нелепым, и я не верила ни единому его слову.

– Вы недавно сказали мне, что вас послала ко мне Р.

– Так уж получилось, что я оказался нужным в качестве посланника и Р. и Русакову.

– Но Р. меня ни о чем не предупредила.

– Так позвоните ей и спросите сами.

У меня голова шла кругом, но я все же поднялась и, не обращая внимания на то, что нахожусь в присутствии мужчины в пижаме, взяла телефон и набрала знакомый номер.

– Это я. Здесь у меня Максим Селиванов…

– Он будет охранять тебя, – услышала я спокойный голос Р., и у меня отлегло от сердца.

– Вы не предупредили меня.

– Хотела, чтобы ваше знакомство произошло более естественно.

– Но какова его роль?

– Он – Гуинплен! – И Р. расхохоталась неестественно громко, страшно.

Я обернулась и увидела перед собой вместо Максима человеческое существо со смеющейся рожей. Толстые губы его, пуская слюни, прошептали, издавая при этом лопающийся звук: «Глаза – как две узкие щелки, зияющее отверстие вместо рта, плоская шишка с двумя дырками вместо ноздрей, сплющенная лепешка вместо лица – в общем нечто, являющееся как бы воплощением смеха…» Ха-ха-ха!!!

Я закричала и… проснулась. Розовая спальня. Никого нет. В доме тишина. Что именно мне приснилось – подвыпившие ночные гости или приход Максима?

За дверью послышались быстрые шаги. Затем в дверь постучались.

– Лена? Что с тобой? Ты кричала? Я могу войти?

Но Русаков вошел, не дожидаясь ответа. На правах моего лечащего врача. Даже не вошел, а буквально ворвался в спальню и бросился ко мне, обнял и начал трясти, говоря при этом, что я его испугала, что он проснулся, вспомнил, в каком виде они (значит, все-таки они мне не приснились) ко мне притащились и доставили мне столько хлопот…

– Зачем ты привел Гуинплена? – спросила я.

Глава 7

– На Кутузовский, – чуть слышно сказала, обращаясь к таксисту, Ольга и добавила: – Возможно, за нами будут следить, поэтому постарайтесь оторваться, если заметите слежку. И еще – поезжайте так, чтобы не сразу поняли, куда мы направляемся. Это очень важно. Я хорошо заплачу.

Таксист лишь поинтересовался, сколько ему заплатят, и, услышав сумму, удовлетворенно кивнул головой.

– Если все пройдет гладко, то вы будете обеспечены работой еще на месяц, договорились?

Конечно, она заметила во дворе сидящего на скамейке праздного толстячка, усиленно читающего одну и ту же газету вот уже три часа кряду. Но что он мог сделать против мощного автомобиля, один, да еще и с такой комплекцией? Даже если предположить, что на таксиста выйдут и попытаются выяснить, кого и куда он подвозил такого-то числа и в такое-то время, он всегда может отбояриться, назвав настоящий Олин адрес.

Они летели по Кутузовскому проспекту, был яркий солнечный день. Все удавалось, все получалось. Сейчас она увидит Лену. Машина свернула и покатила по зеленым улицам, пока не въехала в уютный маленький дворик, заросший тополями, среди которых спряталось двухэтажное аккуратное строение бледно-желтого цвета – частная клиника доктора Русакова. Именно здесь Лене сделали операцию: зашили порезы, привели в порядок губы. Измученная болью, наркозом, с распухшим перебинтованным лицом, Лена приходила в себя и просила Русакова дать ей еще и еще обезболивающего. У нее жутко болела голова. Острая пульсирующая боль не давала ей ни поспать, ни подумать о том, что с ней происходит. Она ждала Ольгу, ждала так, как никого и никогда не ждала. Это здесь, в палате, было тихо, солнечно и спокойно, а за окнами шумела огромная Москва, кипели страсти в константиновском офисе, сходил с ума ничего не ведающий Бессонов, которого она, возможно, потеряла навсегда… Но она все равно ждала хороших новостей, хотя и не знала, откуда они могут прийти. Оля сейчас олицетворяла собой связь с внешним миром, не жестоким, где живет тот негодяй с ножницами, а другой мир, в котором прежде жила сама Лена, да и Оля…

– Привет, красотка! – Оля вошла тихо, так тихо, как умела ходить только она. – Ты как?

Лене показалось, что от нее пахнет цветами. Она открыла глаза и тотчас зажмурила их.

– Знаешь, здесь так светло, прямо глаза режет… Как дела? Я так тебя ждала.

Оля, поставив на пол тяжелую сумку, вероятно с продуктами, присела на краешек кровати и взяла Лену за руку.

– Я видела его. Представляешь, прихожу, а он там. Переживает, никак не может понять, где мы взяли деньги на операцию. Понимает, что ты в больнице, но не знает, как тебя найти. Думаю, очень обижен на то, что ты не обратилась за помощью к нему…

– Я пожалела уже тысячу раз, но тогда некому было подсказать мне… У меня все в голове помутилось. Я так боялась, что когда он увидит меня, то сразу бросит. Хотя я должна была понять, что совершаю ошибку… Константинов, наверное, вызвал милицию, он не поверил мне, что я верну эти деньги…

– А мне так кажется, что твой Бессонов все устроит и что он сам вернет ему деньги. Ты мне вот что скажи: сообщить ему, где ты, или по-прежнему будем играть в прятки? Ты бы видела, как он переживает…

– Оля, теперь-то, когда все позади… Ты только посмотри на меня. На кого я похожа? Разве такую девушку можно любить? Нет, я не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы я решилась показаться ему и все рассказать… И еще… Мне кажется, я знаю, кто меня порезал.

– Знаешь? И кто же?

– У меня пока нет сил проверять, а так, без доказательств, я не могу назвать имя этого человека… Мне нужно время, чтобы прийти в себя и встретиться с этим человеком.

– Ты скажи хотя бы, это мужчина или женщина?

– Нет, Оля, и не проси… И вообще давай о тебе: как твой Собакин? Ты же обманула меня, когда сказала, что он тебя бросил. Я же видела недавно, как блестели твои глаза… Ты по-прежнему встречаешься с ним?

– Да, встречаюсь. Но понимаю, что рано или поздно все равно мы расстанемся. Ты была права, у него семья, он любит свою жену, а меня если и любит, то по-другому… Я ему нужна для вдохновения. Он же – режиссер… Ох, так тяжело все это, и знаю, что увязаю все больше и больше в этой паутине, и остановиться не могу…

– Так и следишь за его окнами?

– Слежу. – Оля опустила руки и принялась рассматривать их. – Не знаю, сколько еще продлится это безумие…

– Хорошо, что ты еще понимаешь, что это безумие. Надеюсь, он-то, Собакин, не знает, что ты снимаешь комнату напротив его дома?

– Нет. Ладно, бог с ним… Я принесла тебе поесть, салаты разные, фрукты, мясо… Ты должна нормально питаться, чтобы скорее поправиться.

И Оля, вздыхая о своем, принялась доставать из сумки баночки и пакеты с провизией. Складывала это на столик, в холодильник, тумбочку…

– Мама… – вдруг охнула она, и Лена услышала, как на пол что-то упало. – Не поняла… Смотри…

У Оли в руках была новенькая книга Виктора Гюго «Человек, который смеется».

– Откуда она у тебя? – стараясь сохранять спокойствие, прошептала Лена. – Это ты купила ее? Но зачем?

– Лена, я ее не покупала… – Оля залилась краской до самых ушей. – Ты веришь мне?

– Но она была у тебя в сумке… Это же не иголка, это толстая книга…

– Во-первых, она легкая… Не знаю уж, как полиграфисты умудряются печатать на такой тонкой бумаге, но книга почти ничего не весит…

– Ты оставляла эту сумку где-нибудь?

– Конечно! И не один раз! В магазинах. Запирала в шкаф. Одна ячейка и вовсе не закрывалась, но я плюнула на это дело, подумаешь, кому могут понадобиться салаты, это же не деньги…

– Наверно, тогда и подложили эту книгу…

– Я вышла из дома, сумка была пустой, сложенной и лежала у меня в дамской сумочке, можешь мне поверить. Ты думаешь, это снова знак?..

– Оля, мне тяжело тебе говорить такое, но со мной это уже случилось, а с тобой… Словом, будь осторожна. Когда меня порезали, у меня дома тоже появилась на видном месте такая же книга. Правда, это была моя книга, но все равно… И ее взяли на экспертизу… Эта же совсем новая… Открой ее и посмотри, не обведены ли некоторые абзацы красным фломастером.

Оля дрожащими руками принялась листать книгу. И вдруг вскрикнула.

– Но я-то тут при чем? Я же к твоему Бессонову не имею никакого отношения!

– Прочти то, что обведено…

– «Судя по всему, над этим лицом поработали искусные фабриканты уродов, – начала она, заикаясь. – Очевидно, какая-то таинственная и, по всей вероятности, тайная наука, относившаяся к хирургии так, как алхимия относится к химии, исказила, несомненно, еще в очень раннем возрасте, его природные черты и умышленно создала это лицо». Все читать?

– Да. Я хочу понять, чего от нас хотят.

– Ладно. «Это было проделано по всем правилам науки, специализировавшейся на надрезах, заживлении тканей и наложении швов: был увеличен рот, рассечены губы, обнажены десны, вытянуты уши, переломаны хрящи, сдвинуты с места брови и щеки, расширен скуловой мускул; после этого швы и рубцы были заглажены и на обнаженные мышцы натянута кожа с таким расчетом, чтобы навеки сохранить на этом лице зияющую гримасу смеха; так возникла в руках искусного ваятеля эта маска – Гуинплен».

– Был увеличен рот… Это про меня. Дальше что?

– «…рассечены губы, обнажены десны, вытянуты уши…»

– Что там про щеки?

– «…сдвинуты с места брови и щеки». О чем ты думаешь, Лена?

– Знаешь, мне все больше и больше кажется, что все это, я имею в виду то, как надругались над моим ртом, – болезненная фантазия какого-нибудь пластического хирурга… Мне почему-то кажется, что он, этот ненормальный, словно репетирует, оттачивает свое мастерство, стремясь в конечном итоге сотворить Гуинплена…

– Думаешь?

– Пока еще не знаю. Но предполагаю.

– Ты сказала, что кого-то подозреваешь.

– Да, но пока еще, говорю, у меня нет доказательств…

– И ты думаешь, что этот псих станет так грубо резать рот вместо того, чтобы орудовать скальпелем, во всяком случае, профессиональным хирургическим инструментом?

– Этот человек мог возомнить себя хирургом. Оля, я не знаю, кто это, но могу сказать одно – этот человек может иметь отношение к твоему роману с Собакиным. Ведь до того, как ты появилась в моем доме, я жила спокойно. Больше того, я даже была счастлива. Это не ты, случайно, задумала вместе с гениальным режиссером снять фильм о… Гуинплене? Почему ты пришла именно ко мне? Разве рядом нет квартир?

– Мне уйти? – Глаза Оли наполнились слезами. – Ты думаешь, я не понимаю, что ты все это время подозревала меня… Давай звони в милицию, прокуратуру, куда хочешь, пусть меня хватают, задерживают… Но зачем мне уродовать тебя?

– Вы могли это с Собакиным снимать на пленку…

– Ну и фантазия у тебя, подруга…

– Никакая я тебе не подруга! – сорвалась на крик Лена, и тотчас в палату ворвалась испуганная медсестра.

– Что у вас здесь происходит?

– Ничего, это нервы… – Лена с трудом повернула голову. – У меня нет аппетита, и моя подруга пытается скормить мне эти салаты… А я ненавижу кальмары, просто ненавижу, меня от них тошнит!

Медсестра, понимающе кивнув головой, ушла.

– Лена, ты мне только скажи: Оля, исчезни. И больше ты меня не увидишь. Я прямо сейчас могу вернуть тебе ключи. Хочешь, я передам Бессонову записку от тебя…

– Извини. Я не знаю, что говорю. Я просто с ума схожу. Я НЕ ПОНИМАЮ, ЗА ЧТО МЕНЯ ТАК ИЗУВЕЧИЛИ.

У Ольги в сумке запел телефон. Она достала его и включила.

– Да… Я узнала вас, Дмитрий… Нет, я не у Лены. Говорю же, я не знаю, где она. Сама извелась… Хорошо, как только позвонит, обязательно сообщу вам, обещаю. Представляю, как ей сейчас тяжело одной…

Лена плакала. Слушала и плакала. Больше всего ей хотелось сейчас схватить трубку и крикнуть Дмитрию, как же ей плохо, как все болит и какая она глупая, что сразу не обратилась к нему.

Оля, прикрыв ладонью трубку, прошептала:

– Лена, он сказал мне только что, что все знает про Константинова, про деньги, он вернул ему сорок тысяч… Может, поговоришь с ним? Тебе не жалко его?

Но Лена замотала головой. Кругом виновата, кругом, что же она наделала?

– Что? – воскликнула Оля, глаза ее стали большими, в них застыл ужас. – Не может быть… Дмитрий, что вы такое говорите… Вы будете сегодня у Лены? Там встретимся, и вы расскажете мне все в подробностях… Хорошо, до встречи, я еду…

Она отключила телефон. Глаза ее по-прежнему были расширены.

– Еще одну девушку порезали. Татьяну какую-то, знакомую Константинова…

– Иранова… У него была любовница, Таня Иранова, когда-то давно работала у нас. Очень красивая девушка. Что с ней стало? – Лена даже попыталась подняться. Боль на какое-то мгновение отпустила ее, словно для того, чтобы дать ей возможность понять услышанное.

– Что-то с лицом, порезали щеки и зашили, кажется…

– А про книгу ничего не сказал?

– Ты же слышала, мы договорились с ним, что встретимся у тебя дома, он мне все-все расскажет… А ты точно решила, что не хочешь его видеть?

– Это раньше нужно было сделать, а теперь уже поздно, все поздно… Я совершаю одну ошибку за другой, ведь я теперь должна ему деньги. О каких теперь чувствах может идти речь?

– Скажи, а почему ты решила, что после того, что сделали с твоим лицом, между вами уже ничего не может быть?

– Он эстет, Оля. Я тебе и раньше говорила об этом, если помнишь… И как бы он ни любил девушку, он не сможет жениться на уродине…

– Значит, у вас так далеко все зашло?

– Оля, зачем спрашивать, когда ты и так все знала…

Лена подумала о том, как слаб человек, особенно влюбленная женщина, как уязвима и нервна, когда речь идет о чувствах. Сколько раз она, слушая рассказы Оли о ее любви к Собакину, невольно сравнивала их отношения со своими чувствами к Дмитрию. Зачем? Чтобы лишний раз убедить себя в том, что у Оли с Собакиным обыкновенная интрижка, на фоне которой ее отношения с Бессоновым – настоящий, серьезный роман. Это было непорядочно. Хорошо, что несчастная девушка не догадывалась об этих тайных мыслях. А что бы Оля сделала, узнай, что она в последние дни стала просто необходима Лене, чтобы ее уверенность в любви Дмитрия подпитывалась нелюбовью Собакина к Оле? Дмитрий звонил Лене, приходил к ней, приносил цветы и подарки, дожидался ее, когда она соберется, чтобы отправиться с ним в ресторан или в кино, на концерт или к нему домой, а Оля все видела, видела и страдала, глядя на них, а потом, после их отъезда, – смотрела в свой старый театральный бинокль, в котором заключалась вся ее несчастная, без будущего, женская жизнь. Лене бы отказать ей, объяснить, что еще день-другой, и хватит, что пора и честь знать. Но она же не говорила, хотя Оля сама спрашивала: может, ей пора съехать? Думала ли она о том, как относится к ее присутствию в доме Дмитрий? Думала, но самую малость. Все равно Оля съехала бы, может, через недельку-другую… Собакин не такой человек, чтобы питать надеждой так долго. Больше того, как всякий лживый и непорядочный мужчина, он постарается как можно резче, больнее расстаться с женщиной, которая начинает доставлять ему беспокойство и становится слишком навязчивой. Поэтому этот роман должен был вот-вот развалиться, и Оля бы вернулась к себе домой, зализывать раны. Она же в самом начале обманула Лену, сказав, что Собакин якобы уже бросил ее, в то время как их роман еще продолжался… Не так, по мнению Лены, ведет себя женщина, которую бросили. Оля должна была ходить с опухшим от слез лицом, а она лишь один раз рыдала, как раз в тот день, когда и пришла к Лене снять комнату. Остальные же дни она ходила, сияя, даже и не пытаясь скрыть этого своего состояния.

Но как же все закручено-заверчено в этом мире, разве мог кто предположить, что именно Оля и станет для нее в трудное время самым близким человеком, связной между Леной и ее любовью? А как сладко стало на душе, когда она узнала, что Дмитрий расплатился за нее с Константиновым, как хорошо, спокойно… Во всяком случае, ей не придется теперь прятаться от милиции. А что касается этого молодого следователя Свиридова, то даже если кто из персонала клиники и проговорится о том, что она здесь, так что ж? Она не совершала никакого преступления. Больше того, она – жертва. А теперь появилась и другая жертва.

Татьяна Иранова. Неужели все дело в Константинове? Но тогда тот, кто взял в руки ножницы, крепко ошибся в отношении Лены. Татьяна была его любовницей, да и сейчас время от времени они встречались, Константинов особенно-то и не скрывал этого, разве что от Аллочки. Но Лена-то тут при чем? Ошиблись. Ничего себе ошиблись. Внутри ее уже зародилась и теперь жила, собирая силы, ненависть к тому, кто так круто изменил ее жизнь, кто задумал сделать из нее увечную. Женщина. Ревнивая женщина, кто же еще? Аллочка? Слишком уж явная любовница, всегда у всех на виду, да и подозревать ее будут одну из первых… Разве что она купит себе алиби. Но стоит ли Константинов такой жертвы? Ведь если докажут, что и Лена с ее разрезанным ртом, и Татьяна с разрезанными и зашитыми щеками – дело рук Аллочки, то она сядет в тюрьму! Может, она просто сошла с ума, а никто не заметил? Нет, это не она, это не может быть она… Жена. Бывшая жена. Тамара, новая фамилия Фруман. Но она давно вышла замуж, и теперешний ее муж воспитывает двух детей Константинова. Лена вспомнила эту женщину и попыталась представить себе ее в роли палача или мстительницы. Полноватая, приятной внешности брюнетка с пухлыми красными губами, ярко-синими глазами, улыбчивая, даже веселая. Такая либо умеет хорошо скрывать свои чувства, или же на самом деле совершенно безобидное существо, тем более что уж больно скоро она вышла замуж, что уже само по себе навело всех, кто был знаком с четой Константиновых, на определенные мысли. Зная блудливый характер своего супруга, она могла заранее позаботиться о своем будущем и сделала, по слухам, совсем неплохую партию – ее муж был крупным московским чиновником и в душе очень семейным человеком. Его прежняя жена, говорят, изменила ему с его же шофером, обычная история.

– Я вот что подумала… – сказала она, пытаясь сесть поудобнее в постели, чтобы немного поесть. – Если пострадала Татьяна, то почему бы не предупредить бывшую жену Константинова, Тамару Фруман? Она – хорошая женщина, мать двоих детей, мало ли что… Как бы сообщить Свиридову об этом? Или он сам догадается?

– А может, это она?.. – предположила Оля.

– Ты ее просто не знаешь, а как увидела бы, поняла, что она не способна на такое…

– Если хочешь, я могу позвонить следователю и сказать. Но тогда он спросит меня, откуда я ее знаю.

– Скажешь, что это я тебе позвонила, когда ты была дома. Ничего не бойся. А еще лучше – наведи на эту мысль Дмитрия, объясни ему мои опасения, пусть эта информация исходит от него, так безопаснее, и ты вроде ни при чем. Кстати, забыла тебя спросить: за тобой не следят?

– Следят, конечно. Во дворе один толстяк сидел. Уверена, это твой Бессонов его нанял. Но я договорилась с таксистом, что если мы оторвемся и если он хочет и дальше возить меня, то я буду ему хорошо платить. Или ты все-таки передумала скрываться?

– Если только Дмитрий или Свиридов узнают, где я, то сразу же приедут, начнут расспрашивать, но, самое главное, Дмитрий меня увидит.

– Ты что-то скрываешь от меня?

– Хочешь сказать, что мое поведение выглядит неестественным? Да я и сама это понимаю…

И она решила ей все рассказать. Про себя и Дмитрия. Однажды, оставшись у него дома одна, она случайно наткнулась на фотографии. Нет, конечно, это было не случайно. Она хотела увидеть девушку или девушек, с которыми прежде встречался Дмитрий, чтобы понять, кто ему нравится, какой тип женщин, с какой фигурой, волосами, глазами, грудью. Ей казалось это естественным желанием. И она удовлетворила его, увидев пачку фотографий, которые Дмитрий даже не удосужился вложить в альбом. Просто пачка снимков, спрятанная на книжной полке, за книгами. Девушек было несколько. И все, как нарочно, разные. Это потом Лена узнает, что две из них – его двоюродные сестры, гостившие на родительской даче. Остальные – «просто знакомые». Одна – стройная смуглая брюнетка, явно старше его, с умным лицом и холодным взглядом. Другая – худенькая блондинка с длинными волосами, темными глазами и некрасивыми тонкими губами. Еще одна, тоже блондинка, но стриженая, спортивная, немного грубоватая, с мячом в руках… Обычные девчонки, каких много. Ничего выдающегося, кроме той, брюнетки, роковой женщины. Лена решила про себя почему-то, что именно она и была его первой женщиной…

Так случилось, что он застал ее с этими фотографиями и совсем не рассердился, даже покраснел как будто, то ли от стыда, что не усмотрел и доставил этими снимками ей огорчение, то ли от злости, которую с трудом скрыл. Она даже не успела ничего спросить, он сам начал говорить, показал своих сестер, назвал имена девушек, рассказал, с кем и по какой причине расстался… Одна девушка оказалась слишком глупой, другая – легкомысленной, третья – помешалась на деньгах, четвертая – не дождалась его из командировки и переспала с его приятелем, потом вышла замуж за него, и теперь у них двое детей… Та, что изменила ему с его приятелем, была и вовсе хромая, заметил он, да только говорила, что ногу подвернула, а на самом деле…

– Я не поверила ему, что она изменила, сразу подумала, что он не простил ей лжи, к тому же ему не нужна была хромая, вот он и бросил ее… А как проверить? Но мне почему-то показалось, что он любил ее, потому что именно о ней говорил с особой ненавистью, раздражением… Она, мол, должна была благодарить меня за то, что я общался с ней, с хромой, а она обманула меня…

– Но это не отвратило тебя от него? – не глядя на нее, спросила Оля. – Ты же простила его?

– Он был молодой тогда, это было лет восемь тому назад. Знаешь, я не знаю сама, как повела бы себя, если бы узнала, что мой парень калека… Все ведь лгут, когда говорят, что не бросили бы инвалида… Всем приятно лгать и верить в эту ложь. Я в душе такая же эстетка. Думаю, меня бог и наказал за это…

– Ты ничего такого не сделала, чтобы он тебя так наказал. А эту гадину все равно вычислят, вот увидишь… Если тебя затошнит, не ешь. Ни в коем случае нельзя, чтобы тебя вырвало, у тебя же швы, тебе нельзя напрягаться… Лучше съешь немного творогу, выпей соку… Господи, не могу смотреть на тебя, на твои бинты… Не обращай внимания на мои слезы…

– Русаков, говорят, самый лучший доктор… Может, свяжешься с Татьяной Ирановой, через Константинова, скажешь ему, где я, посоветуешь Татьяне лечь сюда… Мы же знакомы с ней, вдвоем будет не так скучно, да и ей будет легче… Вместе мы, может, что и придумаем… Да и Константинов будет нас навещать, я должна увидеть его, понимаешь, попросить прощения… Не хочу, чтобы он думал, будто я просто так украла у него деньги, хочу сама ему объяснить, что не смогла обратиться к Дмитрию, не хотела, чтобы он меня увидел…

– И ты думаешь, он не расскажет Бессонову, где ты? Ведь ты же обманываешь сама себя, ведь ты же хочешь, чтобы он, Дмитрий, тебя нашел…

– Хочу. Но не уверена, что готова к этому… Я очень, очень боюсь его потерять. Хоть бы швы затянулись, и я бы смогла увидеть себя в зеркало… Рот. Мой рот… Знаешь, сначала я думала, что наказана за то, что над кем-то посмеялась, понимаешь? Но теперь, когда порезали Татьяну, понимаю, что я здесь вообще ни при чем. Свяжись с Константиновым, устрой нам встречу, скажи, что Татьяне тут будет хорошо, что Русаков…

Лена начала заговариваться, это было очевидно. Ольга покормила ее, потом прибралась, поправила ей постель, пришла медсестра, сделала Лене укол, и Оля сказала, что ей пора домой, что у нее встреча с Бессоновым.

Лена засыпала, когда та выходила из палаты…

* * *

У меня не выходили из головы слова, сказанные Моникой. Услышав мой страстный рассказ о моих мытарствах, она с такой легкостью озвучила вопрос, который расставлял все на свои места, что мне не оставалось ничего другого, как проверить ее версию. И он звучал не классически традиционно: кому выгодны были эти преступления? Нет, она пошла дальше в своем природном практицизме и здравом взгляде на жизнь: у кого из всех участников, пусть даже косвенно имеющих отношение к этой истории, жизнь изменилась в лучшую сторону? Ведь все закончилось. Значит, кто-то удовлетворился содеянным. Так у кого жизнь изменилась в лучшую сторону? Ну, не у меня, это уж точно…

Кто-то звонит. Потом допишу свои рассуждения на эту тему. Думаю, когда-нибудь они пригодятся мне…

Теперь они будут ходить ко мне парой. Русаков и Селиванов. Пишу дневник ночью, они снова спят в моем доме. Как приятно говорить «в моем доме», хотя на самом-то деле это лишь иллюзия. Зато какая роскошная! Нет, на этот раз они пришли совершенно трезвые, но в каком-то приподнятом, праздничном настроении. Пригласили на пляж. Я все ждала, что, оставшись вдвоем, Максим скажет мне что-то очень важное, я почему-то была уверена, что он прибыл сюда не случайно, что его визит в мою спальню, пусть даже и во сне, все равно носит символический характер. Но когда Володя (не знаю уж почему, но иногда мне хочется назвать Русакова по имени, может, здесь, в этом тихом и приятном месте, я постепенно избавлюсь от преследовавшего меня запаха, присущего всем медицинским учреждениям, и вместе с ним исчезнет из моей жизни прочная на первый взгляд связь зрительного образа лечащего врача с белыми стенами палаты и традиционным набором из шприцов, повязок, баночек с пахучими мазями и прочим)… Так вот, когда Володя покидал нас, валяющихся рядышком на песке, чтобы окунуться в голубую прохладную воду, Максим, как ни странно, молчал. Он откровенно любовался мной; как коллега Володи, бросал на меня, точнее на мое лицо, взгляды профессионала, чтобы убедиться лишний раз в том, что такие сложнейшие операции возможны, что они реальны, и я – яркий тому образчик. Или, во что уж никак не верилось, он любовался мной как женщиной (что было, не скрою, тоже приятно). Я к этому времени вовсе прекратила пользоваться пудрой и маскирующими карандашами и его любование воспринимала с удовольствием. Его молчание казалось мне несколько неестественным, тем более что нам никто не мешал разговаривать. Он мог бы мне рассказать о том, как они вдвоем с Володей проводят здесь время, с кем еще, помимо меня, встречаются в этом райском месте, не собирается ли он покупать тут дом. Но, видимо, тема покупки недвижимости в Антибе интересовала из всех моих немногочисленных знакомых только Монику. Вот уж с кем мне не пришлось бы молчать на пляже, так это с ней. Она бы и кремом от загара меня намазала, и рассказала, как лучше переоформить контракт, чтобы вместо того, чтобы снимать эту виллу четыре месяца, оставаться в ней всего лишь месяц, а оставшиеся денежки, за исключением издержек, потратить на более скромный домик в пригороде Канна.

Атлетическое сложение Максима, его неразговорчивость и пристальный взгляд навели меня на мысль, что он неплохо смотрится в качестве моего телохранителя. И с этой приятной и ласкающей душу мыслью я, кажется, уснула. Проснулась от холода. Села на песке и обнаружила, что двое моих спутников сидят поодаль и о чем-то беседуют. Увидев мои телодвижения, они тотчас прекратили разговор. Я предложила им пойти в дом, поужинать. Максим вызвался растопить камин.

Моники уже не было. Она накрыла на стол и ушла, оставив на плите жаркое и в холодильнике салаты. За столом у меня началась истерика. Я представила себе, что возвращаюсь в Москву, захожу в свою квартиру, оскверненную предателями, и поняла, что нахожусь в тупике. Кажется, только Володя понял, что со мной происходит. Он смотрел на меня, и мне показалось, что его мысли перетекли в мои: «Не бойся, я с тобой, тебе вовсе не обязательно возвращаться в свою квартиру, ты сразу переедешь ко мне, поверь, у нас с тобой все будет хорошо, если захочешь, я никогда не стану при тебе говорить о своей работе…» И получалось, что только он и может спасти меня от всего того мрачного, тяжелого и болезненного, что поджидало меня, как провинившегося ребенка, в Москве. И с чего я взяла, что он любит мужчин? Он нежен, обходителен, ласков, но разве не этого мы ждем от мужчин? И тот факт, что в его внешности не хватает мужественности, еще не означает его принадлежности к цветному клану посвященных. В сущности, я могла бы это проверить в любое время. И он знал, что я уже почти созрела для любви, если так можно обозначить мое желание уступить его настойчивому желанию…

Мы бездельничали весь вечер, предаваясь чревоугодию. После приступа истерики мне захотелось копченой селедки, и Володя сам, собственноручно, очистил ее от золотистой жирной кожицы. В гостиной запахло Россией. Так, во всяком случае, мне показалось. Не хватало только вареной картошки. Но я обошлась хлебом с маслом. Максим все то время, что я капризничала, лишь молча наблюдал за мной, бросая на меня нежные взгляды, из чего я поняла, что и он, возможно, уже влюбился в меня. Ну хотя бы на несколько дней, пока он здесь, рядом со мной… Разве там, в самолете, могла я предположить, что увижу этого красавца у себя на вилле, поедающего копченую селедку?!

Уже перед сном, перед тем, как им разойтись по своим спальням (я выделила им по спальне и даже постелила постели), Володя на правах то ли лечащего врача, то ли влюбленного по уши мужчины заглянул ко мне, чтобы поцеловать. Сказал с нескрываемым раздражением, что этот Селиванов просто сводит его с ума, что повсюду ходит за ним, как тень, и мешает ему быть со мной. Я уверила его, что он делает это не нарочно, что ему просто, видимо, не с кем общаться, и откуда ему, Максиму, могут быть известны наши отношения? Услышав про «наши отношения», Володя сладко вздохнул и прижал меня к себе. А я подумала, что явно поторопилась с этой сближающей нас фразой. Я дала ему еще одно доказательство того, что эти отношения существуют и что осталось совсем немного, чтобы превратить их в по-настоящему близкие.

– А может, ты позволишь мне сегодня провести эту ночь с тобой?

Я спросила себя: всегда ли господин Русаков вот так терпелив и настойчив в своих желаниях? Почему он выбрал именно меня? Собирается в очередной раз самоутвердиться, соблазнив меня, чтобы потом бросить? Но я должна очень сильно любить мужчину, чтобы после того, как он меня бросит, почувствовать хоть какую-то боль… А я уже заранее готова к тому, что после единственной ночи с Русаковым он исчезнет так же неожиданно, как и появился в моей жизни. Тогда зачем экспериментировать? Чего ради?

Вот так постоянно менялось мое настроение. Я не верила никому. Да и вряд ли теперь поверю…

Сейчас вот просмотрю почту, может, кто еще помнит обо мне…

Глава 8

Тамара Фруман положила трубку и некоторое время сидела без движения. Ей только что позвонил ее бывший муж, Константинов, и сказал, что им необходимо как можно скорее встретиться. Чтобы она никому не открывала дверь, не впускала посторонних, ничего не ела и не пила. «Сейчас приеду и все тебе объясню…» Ей стало смешно. Или Константинов сошел с ума, или у него на работе большие неприятности, и он боится, что это коснется непосредственно его семьи, точнее, бывшей семьи, поскольку дети-то его, но тогда при чем здесь «не ешь, не пей»? Неужели он боится, что кто-то собирается ее отравить? Но кто? У нее не было врагов. Она жила только своей семьей, мало с кем общалась, лишь изредка они с мужем принимали у себя гостей или ходили с ответным визитом в одни и те же семьи. В настоящий момент Гриша с Катей гостили у бабушки, у матери мужа, Ефима Фрумана, в Крыму, сам же Ефим сейчас находился на работе. Он звонил, кстати, не так давно, спрашивал, купить ли по дороге вина. Они собирались отметить годовщину своего знакомства. Провести вечер вдвоем. Тамара сказала, что в доме полно вина, есть и шампанское, коньяк, и пусть он купит только фруктов. Все было так хорошо, так спокойно, она уже успела приготовить утку, нафаршировала чернослив орехами, взбила сливки. Но что значит предупреждение Константинова? Может, он просто-напросто узнал, что сегодня годовщина их с Ефимом знакомства, и решил испортить им праздник? Нет, на Константинова это не похоже. Значит, действительно что-то случилось… А что, если он приедет в одно время с Фруманом? Нехорошая ситуация. Надо бы мужа предупредить. Она решила позвонить Ефиму.

– Фима, это я. Мне только что позвонил Валера. Сказал, чтобы я никого в дом не впускала, ни с кем не встречалась, ничего не ела и не пила, что он сейчас приедет сам и все объяснит. Что мне делать? Все-таки у нас праздник…

– Тома, если он так сказал, значит, что-то случилось. Вернее, я даже знаю, что: об этом многие уже знают и даже в газетах пишут…

– Ты о чем?

– Открой Интернет, почитай новости, найди статью «Сестры Гуинплена»…

– А сам ты что, сказать не можешь?

– Покалечили двух любовниц твоего Константинова. Привели в гипнотическое состояние и порезали. Одной раскромсали ножницами рот до ушей, Томочка. А другой разрезали и зашили щеки. Тоже ножницами. В крови женщин не обнаружено ни наркотиков, ни алкоголя… Очень странная история. Я и сам думал тебя предупредить, но очень уж не хотелось портить тебе праздник… Так что дождись Константинова, выслушай его. Он правильно сделал, что позвонил и собирается тебя предупредить…

– Фима, но при чем тут я? Я же не любовница ему?! Я его бывшая жена и нисколько не претендую на него…

– Береженого бог бережет, Тома. Так мне покупать вино или нет?

– Кагор, – бросила она с раздражением, не понимая, почему Фима все знал и ничего ей не сказал.

И только она подумала о том, что Фима в последнее время что-то слишком много работает и что им пора бы уже вместе поехать куда-нибудь отдохнуть, как в дверь позвонили. Константинов, подумала она. Но, подойдя к двери и спросив, кто там, услышала незнакомый мужской голос. Она похолодела от ужаса. Сейчас ее разрежут на кусочки, на полосочки… Бред какой-то!

– Хозяйка, водички бы попить… – Она увидела в глазок мужчину, мастера, который вот уже второй день красил стены в подъезде. – Жарко, сил нет… Воду свою уже всю выпил.

Ей стало не по себе. А что, если этот мужик здесь второй день нарочно стены красит, чтобы втереться в доверие; и вот она сейчас дверь откроет, а он загипнотизирует ее да порежет…

– Сейчас открою, подождите!

Она вздохнула глубоко и открыла.

…Константинов звонил долго. В подъезде было душно, он уже начал задыхаться и от запаха краски, и от жары… Но Тамара не открывала. Вскоре появился Ефим. С букетом роз. Увидев Константинова, подал ему руку.

– Звонишь? – спросил он неприязненно. Он так любил Тамару, что мысль о том, что она могла когда-то принадлежать этому пройдохе, этому ловеласу, этому блудливому коту, вызывала в нем отвращение и презрение. Но Тамара была когда-то его женой и родила от него двоих детей, которых он, Фруман, теперь вынужден воспитывать, тем более что своих-то у него как раз и нет. Хотя, возможно, когда-нибудь и будут… Он растил бы и пятерых ее детей, лишь бы она была рядом с ним, лишь бы не вспоминала про жизнь с Константиновым, не любила его. Но как заглянуть в женскую душу, как узнать, любит ли она его до сих пор?

– Звоню уже полчаса, а она не открывает, – возмущенным голосом ответил Константинов.

Он заметно подурнел, отметил про себя Ефим, похудел, побледнел, постарел… Запутался в своих женщинах, задушили они его…

– Как это не открывает? – спросил Фурман вначале как будто машинально, роясь в своих карманах и выуживая связку ключей. – Сейчас откроет.

– Говорю же, Ефим, черт бы тебя подрал, она не открывает! Если была бы дома, открыла бы, тем более что я звонил ей, ты же слышал, наверное, про этих… «гуинпленов»… Вот я и подумал про Тамару.

«Ты бы раньше о ней подумал, когда ночевать домой не приходил, когда от заразы всякой лечился…»

– Стой. Как это не открывает? – Ефим открыл дверь, которая почему-то оказалась незапертой, и позвал жену. – Тома!!!

Он звал ее, кричал, бегал по квартире, распахивая двери, пока наконец глазами, полными ужаса, не уставился на Константинова.

– Ее нет, ее нигде нет, ты слышишь? Где она? Что с ней?

– Понятия не имею, я даже не знал, что дверь открыта… Я не посмел бы, даже если бы и знал… Я же звонил ей, предупреждал ее…

– Здесь краской пахнет, чуешь? – Фима выбежал в подъезд, спустился на этаж ниже и схватил за грудки маляра. – Ты мою жену не видел, Тамару? Из сто пятнадцатой квартиры?

– Такая… симпатичная женщина… Видел, – как ни в чем не бывало ответил маляр. – Она мне еще пить давала.

– Чего пить?

– Воды с лимоном. Такая добрая женщина. Я свою всю выпил, позвонил ей…

– А почему именно ей? – вскричал Фруман в бешенстве.

– Да потому, что на вашей площадке стену красил, а в других квартирах никого не было. Я звонил всюду…

– И что дальше было?

– Она дала мне графин с холодной лимонной водой и сказала, чтобы я потом вернул его. Да вон он, графин, вода еще не кончилась, я ее берегу… А что случилось?

– Ее нет. Она исчезла. Ты никуда не уходил?

– Уходил. Я же пил много, вышел, чтобы отлить, во дворе, за домом…

– Ты ничего не видел, не слышал, может, она кричала?

– Нет, ничего…

Ефим с Константиновым поднялись в квартиру.

– Она во всем домашнем ушла – в брюках и майке. Но куда она могла уйти?

– Может, к соседке?

Ефим снова ушел, вернулся весь потемневший, осунувшийся.

– Ее нигде нет. И соседей, с которыми мы общаемся, тоже нет дома. Это ты, скотина, во всем виноват. Это ты, ты! Какая-то ненормальная вспарывает щеки твоим любовницам, а ты гордишься этим, сукин ты сын, а моя Томочка здесь при чем? Она моя, ты понял, моя, моя!!

– Ефим, да успокойся ты, не переживай, отыщется Тамара, куда ей деться? Я же предупредил ее, она не могла вот так взять и открыть дверь постороннему…

– Значит, ты хочешь сказать, что маляр этот ей не посторонний, что у нее с ним шашни? – И Ефим, потеряв от горя голову, набросился на Константинова. Он, маленький, но цепкий и страшный в своей силе зверек, схватил Константинова за ворот рубашки и чуть не повис на нем. – Отвечай, скотина?

…Тамару нашли утром у входа на чердак этажом выше их квартиры, у шахты лифта. Она была жива, но внешне выглядела как мертвая. На крики в доме первым отреагировал не спавший всю ночь Фруман. Он словно ждал этих криков, встал, набросил на себя куртку и вышел из квартиры. Увидел залитую кровью жену, ее лицо, перепачканное кровью, и из горла его исторгся вой. Тамара дышала, как будто спала. Губы ее, рассеченные чьей-то жестокой рукой сверху вниз, были грубо перехвачены толстой синей ниткой. Под спиной ее лежала новенькая книга Виктора Гюго «Человек, который смеется».

Володю у себя не оставила. Настроения не было. Решила просмотреть почту. Перечитала письмо Т. Она пишет: «Послушай, не хочу портить тебе настроение, но и не рассказать не могу – я видела их… Видела, и мне показалось, что он несчастлив. Думаю, он по-прежнему любит только тебя. Жаль, что ты у нас такая мягкая и не могла в свое время встретиться с ней – лицом к лицу – и все выяснить. Неужели она обманывала тебя с самого начала? Знаешь, я набралась храбрости и встретилась с этим режиссером…»

Как и в первый раз, когда я прочла эти строки, так и сейчас сердце подпрыгнуло, чуть не оборвалось: «встретилась с этим режиссером. Ты меня знаешь, я могу разговорить кого угодно. Даже флиртовать пробовала, но он оказался непробиваемым. Не знаю, кто уж распускает про него слухи, будто он бабник. Да ничего похожего! Он помешан на кино, он думает только о кино, спит и видит кино, ест на завтрак, обед и ужин… Какие там бабы?! Вот я и подумала, а что, если эта твоя подружка все придумала про Собакина? Как проверить? Разве что рассказать ему все, как есть? Но где гарантия, что он, выслушав, вместо того чтобы помочь и признаться в том, что О. действительно была какое-то время его любовницей, не напишет сценарий по твоему рассказу и не опошлит историю? С такими людьми нужно держать ухо востро, они же как губка впитывают все, что видят и слышат. Твой рассказ может вдохновить его, не больше. А свою тайну он тебе так и не раскроет. Для него важен будет сам образ покалеченной молодой женщины…»

Что же это, О. выдумала историю с Собакиным, лишь бы проникнуть ко мне в дом? Но зачем? Чтобы поближе познакомиться с Д.? Не проще ли было устроиться к нему в офис, чтобы иметь возможность видеть его каждый день и, если повезет, отбить его у меня? Хотя Моника именно это и имела в виду, когда задавала свой простой до гениальности вопрос… Ведь в результате всех этих преступлений выиграл только один человек – О.!

Если предположить самое невероятное, что она любила Д. еще до того, как пришла ко мне тем дождливым вечером, то как должен был себя вести Д., встретив ее у меня? Если она ему не дорога, то он бы просто выставил ее за дверь, как поступают многие мужчины, избавляясь от назойливых, способных помешать новому роману женщин. Если же дорога, то какой смысл ему было притворяться передо мной, демонстрируя свою любовь, причем настолько высокую, что я в заоблачности этого чувства потеряла нормальные человеческие ориентиры и, попав на больничную койку, вместо того чтобы обратиться к любимому человеку, просто спряталась от него… Я не богатая наследница, не фотомодель, известная всему миру, – зачем было ему лгать мне? Да еще на глазах своей бывшей любовницы? Нет, эта версия не выдерживает никакой критики…

Собакин. Почему я, собственно, должна доверять мнению Т.? Она могла просто-напросто не понравиться Собакину, а она уже решила, что он не бабник. О. – совершенно другого типа женщина, быть может, поэтому Собакин и вел себя с Т. спокойно. Как же мне не хочется, чтобы О. оказалась обыкновенной мошенницей, обманщицей…

Сегодня Володя снова пришел с Максимом. Оба разодеты в пух и прах. Володя наконец-то сделал мне предложение. Максим постоянно улыбается, это начинает уже раздражать. Меня так и подмывает его спросить, что он делает здесь, каковы его планы и не кажется ли ему, что он злоупотребляет гостеприимством Володи. Но я пока повременю со столь откровенными и явно не касающимися меня вопросами. Володя сам знает, как ему поступить.

Я не знаю, как мне отнестись к предложению. А что, если все это лишь фарс и за этим скрывается очередной страшный спектакль? Ведь и с Д. мы тоже в свое время говорили о браке, о том, как мы станем жить, какой у нас будет дом, он даже присмотрел участок, где сразу же после нашей свадьбы начнется строительство… Все слишком красиво, чтобы быть правдой. Вот и Володя собирается купить виллу «Алиса» и подарить ее мне. Чтобы я ничего не боялась, как он говорит, и не думала, что развод с ним сделает меня нищей. Его послушать, так он действительно любит меня… И его чувство такое же высокое, как у Д. А что, если и у Володи за спиной хвост из его бывших любовниц, романов? И не придет ли в голову одной из его бывших пациенток (а я уверена, что все его любовницы были в свое время его пациентками) заняться членовредительством и оттяпать мне, к примеру, руку или ногу? Может, ну их всех, богатых женихов, укатить подальше отсюда, от этих роскошных вилл куда-нибудь в Тмутаракань, влюбиться в простого парня и выйти за него замуж? Нашими свидетелями в забытой богом деревне будут местный дурак с зеленой соплей под носом да беззубая шлюха в платье, купленном на вещевом рынке на вес… Чем не свадьба?

За обедом сегодня много ели. Я даже подумала, что скоро не буду влезать в джинсы. Я совсем не пила, боялась, что не справлюсь с собой: наговорю Максиму что-нибудь лишнее или снова обижу восторженно-торжественного Володю. Мне кажется, что сегодня должно что-то случиться. Но что, я пока не знаю.

Максим весь вечер вел себя вызывающе, много пил, шутил и пытался заигрывать со мной. Володя смотрел на него округлившимися глазами и не знал, как на это реагировать. Если Макса выставить вон, то об этом узнают их общие друзья и неправильно поймут. Остается одно – терпеть.

Глава 9

Дом располагался в лесу, он был большой, с несколькими спальнями; лестницы, чуланчики, гардеробные, веранда, патио, увитая виноградом арка, ведущая в сад, – все было так, как Роза и мечтала, как видела во сне и на что – она в этом не сомневалась – имела право.

Роза была немолодой уже, пышных форм, яркой женщиной с густыми черными волосами, синими глазами и чуть заметным над полными, чувственными губами пушком. Она была богата, а потому могла позволить себе приглашать в свой дом парикмахершу, массажистку; в доме жили и работали слуги, выполнявшие по дому всю работу, начиная от высаживания в саду роз, уборки и заканчивая приготовлением еды. Роза была вдовой и проживала вот уже больше десяти лет состояние своего мужа, в свое время весьма преуспевающего бизнесмена, занимавшегося недвижимостью и строительством. Он умер от обжорства, и у Розы, когда она увидела тело своего покойного мужа в специальном, сделанном под его размеры, почти квадратном гробу, случилась истерика. Пожалуй, это была самая большая неприятность, которую господин Цыбин доставил своей супруге. Быть может, он причинил бы ей еще больше хлопот, если бы они жили вместе. Но так случилось, что супруги жили порознь, редко встречались, поэтому и относились друг к другу вполне сносно… Детей у них не было, что тоже явилось одной из причин того, что им так и не удалось сблизиться настолько, чтобы хотя бы жить в одном доме. Неудивительно, что Михаил Цыбин жил своей жизнью, Роза Цыбина – своей.

…Она выставила из мыльной пены свое круглое полное колено и вздохнула, как вздыхают осознающие свой возраст красивые и умные женщины. Сколько лет еще она будет умащивать свое тело маслами, кремами, чтобы оно выглядело моложе? Она старалась даже не думать об этом. Просто радовалась жизни и жила каждым днем, не заботясь о том, что скажут о ней окружающие. Да и кто такие эти окружающие? Им ли судить ее? У самих рыльца в пуху. Или в навозце.

В ванную комнату заглянула Лиза.

– Роза Дмитриевна, к вам пришли.

Она закрыла глаза. Пришел. Вот то, ради чего стоит жить… Молодой красивый мужчина – это мощный стимул. И он, она просто уверена в этом, обожает ее. И сделает все, чтобы она чувствовала себя счастливой. Он же не дурак. Если был бы дурак, она бы не стала с ним связываться. Он – ее радость, ее любовь, ее жизнь.

После смерти мужа у Розы Дмитриевны было много мужчин, но все временные, ночные, как она сама их называла. Для свиданий у нее была в Москве уютно обставленная, тихая, словно обитая изнутри плюшем, квартирка, за которой присматривала женщина, жившая в соседнем доме. Ее звали Александра. Роза выдумала раз и навсегда легенду для своих любовников: это, мол, квартира не моя, моей подружки, мне дали на время ключ, поэтому давайте по-быстрому, без сантиментов, без шампанского и конфет, без ужина и, понятное дело, без завтрака… Пусть мужчина знает, что у нее нет своего жилья, что она женщина без денег и без возможности кого-то приютить у себя, обогреть, накормить… Это была игра, которая доставляла ей наслаждение, и эти малознакомые мужчины, как правило, после одного-двух свиданий исчезали, как если бы их и не существовало. Им, по-видимому, не нужна была красивая и полная жизни женщина, им нужна квартира, куда бы они могли перевезти свой единственный «разводной» чемодан, в котором перекатывался бы с пустым деревянным звуком скромный холостяцкий набор: дешевая бритва, пара белья, носки да пачка голубеньких, выбранных до самого дна сберегательных книжек – как доказательство давно канувшей в Лету состоятельности…

Конечно, попадались ей и мужчины неглупые, видевшие в ней женщину не ту, за которую она себя выдавала. Хорошая одежда, ухоженное тело и свежий маникюр, чудесно пахнувшие пудра и духи, спокойствие и уверенность в манерах, какие бывают только у состоятельных людей, пытливый и немного презрительный взгляд – это не могло укрыться от умного и такого же самодостаточного, что и она, господина. Да только и он тоже играл с ней в ее же игру. Прикидывался бедным, женатым, бесквартирным и даже безлошадным. Но если она не боялась его, то он ее боялся. Боялся, что не справится с ней как с женщиной, что разочарует ее, а потом, обремененный чувством к ней, будет болеть внезапно вспыхнувшей любовью, которая спутает все его планы. Боялся, что она замужем, что ждет от него любви сильной, страстной, молодой, в то время как он слишком стар для нее…

Молодые же мужчины к ней на «квартиру подружки» идти не соглашались, находили множество причин, главная из которых – я найду себе помоложе и без квартирных проблем. Если уж встречаться с такой теткой, как ты, то только с богатой. А это было пошло…

И тут вдруг мужчина, совсем молодой, красивый, влюбленный в нее искренне и глубоко… Она познакомилась с ним в супермаркете, куда заглянула однажды вечером перед тем, как отправиться за город, в свой дом. Ночная, вся в огнях, Москва, весна со своими волнующими запахами, бездонное небо над головой и желание любви… В супермаркете она собиралась купить коньяк и мидии. Но там неожиданно решила, что за город не поедет, останется ночевать в городской квартире, устроится на диване перед телевизором и будет крутить фильмы про любовь. А что еще делать?

И тут она увидела его. Определила сразу – лет на пятнадцать моложе. Высокий брюнет, худой, угловатый, неуверенный в себе, в летней вельветовой курточке, в джинсах и замшевых дешевых башмаках. Технарь, попыталась определить она. Разведен, живет в коммуналке, питается пельменями, блинчиками и пьет на ночь молоко.

Словно кто-то толкнул ее к нему. Подошла и почувствовала, как мощная волна желания охватила ее, скрутила, опутала…

Она встала совсем близко от него, сзади, смотрела, как он выбирает кефир, еще ближе придвинулась к нему и ощутила, как наплывает на нее приятная, расслабляющая дурнота, черные мушки запрыгали перед глазами. Он повернулся, увидел ее рядом, отшатнулся, испугался, словно случайно ступил на чужую, охраняемую собаками территорию.

– Слушайте, – сказала она, глядя ему в глаза и густо краснея, – я приглашаю вас к себе на кофе… Вы мне так понравились…

Она и сама не поняла, как схватила его за руку. И он ее не отдернул. Стоял не дыша – так ему стало вдруг хорошо…

Они вышли из супермаркета. Теперь уже он держал ее за руку и тянул за собой. Подвел к большой и дорогой машине. Водитель, я ошиблась, подумала она. К черту! Какая разница?

– Садитесь. Вы где живете? – спросил он, и голос его при этом дрожал.

– Да здесь недалеко, в двух шагах…

– Все равно садитесь, не могу же я оставить машину тут, она и так загородила проезд…

Он почему-то не смотрел на нее, словно боялся, что она исчезнет, растворится в этой весенней мути витрин, отраженных огней, сырого пьяного воздуха…

Он быстро довез ее до дома. Вышел сам, помог выйти из машины ей.

А что было дальше, она не помнила. Все как в молодости, даже еще ярче, сильнее, настойчивее, неугомоннее, как если бы он ее на самом деле любил.

– Ты же Роза, вдова Цыбина, – сказал он ей утром. – Я тебя сразу узнал…

Как же такое могло случиться, что в ее постели оказался молодой охотник. Один из многих?

– А ты кто?

Он назвался, и ей стало плохо. Или слишком уж хорошо? Фамилия была известная в определенных кругах. Молодой талантливый дизайнер с сумасшедшими идеями… Далеко не бедный. Кажется, женатый. Но тогда, в тот дивный вечер и в последующее нежное утро, этот факт уже не имел никакого значения. Когда Роза приглашала его к себе на чашку кофе, она не знала, кто он. И какая теперь разница, что ее раскрыли чуть ли не в первую минуту знакомства… Им было так хорошо вместе. Всю ночь она продержала его в своих объятиях. Словно боялась, что он сбежит. Такой ласковый, такой изголодавшийся по женщине, по любви.

Наматывая на руку ее густые черные волосы, он целовал их, говорил ласковые слова, восхищался Розой и говорил ей, что любит. С тех пор они стали встречаться. Не так часто, как ей бы хотелось, поскольку он был очень занят, но и не сказать, что редко. Встречались то в Москве, то за городом, и всегда при виде его лица, его сухопарой высокой фигуры ей становилось не по себе, она волновалась, колени ее подкашивались, она любила его…

– Роза Дмитриевна, вас ждут!

– Пусть подождет, – бросила она. Ей надо было немного прийти в себя.

– Вы не поняли, это не… – Горничная покраснела, поскольку до сих пор не знала, как зовут молодого и красивого мужчину, который повадился сюда ублажать эту старую грымзу. Он ей в сыновья годится. Что он нашел в ней? Деньги? Но у него, похоже, и у самого они есть…

– А кто же? – Неприятное чувство застряло где-то под грудью и теперь саднило, даже кровоточило. Откуда вдруг это чувство тревоги? И вообще, кто посмел потревожить ее, когда она принимает ванну? – Лиза, что ты молчишь?

– Сказали, что из прокуратуры, – прошептала Лиза, в душе радуясь, что ее хозяйку вытащили из душистой теплой ванны. Нечего ей там нежиться, и так уже целый час как отмокает… Вот живет баба, ничего не делает, ест-спит сладко, да еще мальчишку завела для любовных утех.

Роза удивилась. Набросила халат и перешла из ванной комнаты в спальню, где оделась, потом вышла к незваному гостю в гостиную. Невысокий плотный человечек с папкой под мышкой. Увидев хозяйку, встал.

– Роза Дмитриевна Цыбина? – спросил он, внимательно разглядывая ее. – Добрый день.

– Вы кто? – Она не смогла сдержаться и буквально выстрелила в него своим звучным сильным голосом и зарядом презрения. Стойкую ненависть к прокуратуре ей успел внушить еще покойный муж.

– Следователь прокуратуры, Свиридов Денис Михайлович. Скажите, Роза Дмитриевна, вы читали роман Виктора Гюго «Человек, который смеется»?

* * *

Утром, пока все спали, я решила позвонить Р. и посоветоваться с ней по поводу покупки квартиры в Петербурге. Все эти разговоры Моники о недвижимости здесь, за границей, далеко от России, кажутся мне несерьезными. Откуда мне знать, как дальше сложится моя жизнь и в состоянии ли я буду содержать даже небольшую виллу в Ницце или Антибе. Скорее всего, нет, поскольку имею твердое намерение отказать Русакову. А без Русакова, которого я еще не так давно представляла себе в роли мужа, я не потяну. Да и зачем мне все это, Антиб – это сказка, рассказанная мне на ухо добрым доктором, не больше. Это Моника помешана на здешних местах, ей все тут родное, близкое и милое. А по мне, так лучше всего перебраться в Питер, главное, чтобы подальше от Москвы… Да, я боюсь возвращения домой. Мне так и кажется, что стоит только открыть дверь моей квартиры и войти в нее, как я тотчас услышу их голоса. И, что самое ужасное, я до сих пор не могу представить себе их вдвоем, лишь по отдельности. О. выйдет мне навстречу с открытым лицом и кинется меня обнимать… И я не спрошу ее, где же она пропадала почти год, почему не навещала меня, не приносила яблоки? Откуда вдруг такое безучастие? Или все-таки чувство вины загрызло ее дружеское участие и лишило ее возможности хотя бы позвонить мне и спросить, как у меня дела, как затягиваются швы и вообще, как я… А как встретит меня моя любовь? Улыбнется таинственно и протянет мне букет цветов – с возвращеньицем… А потом из комнаты выбежит малыш и пальнет в меня из рогатки… Вот теперь смена декораций, лица моих предателей поползут, как размываемая летним ливнем акварель… И вместо их лиц останутся лишь бледные цветные пятна. Так им и надо. Вот только что они делают в моей квартире? Живут. О. жарит Д. на завтрак яичницу на моей любимой французской сковороде. Д. приносит вечером пакет с продуктами и целует свою жену прямо в передней… И все это происходит в моем доме. Я словно вижу эту невыносимую картинку. Вся квартира пропиталась уже их запахами, их жизнью…

Р. сказала мне, что с покупкой квартиры в Питере у меня проблем не будет, что у нее есть приятельница, которая познакомит меня с хорошим, честным и порядочным агентом по недвижимости (что-то я сомневаюсь, что такие вообще в природе существуют), и что если это срочно, то я могу сбросить по электронной почте Р. мои скромные пожелания относительно размера предполагаемого жилья и его местоположения… Я поблагодарила Р. и сказала, что еще подумаю. «Я понимаю, тебе не хочется домой, где все будет напоминать об этой сучке…» Да, Р. не церемонилась, когда речь шла о таких вещах… И тут я возьми да и скажи, что Русаков сделал мне предложение. Реакция Р. потрясла меня. «Соглашайся, даже не раздумывай. Он очень хороший человек, умница, любит тебя, к тому же далеко не бедный. Что? Хочет купить тебе эту виллу? И ты еще не дала ему ответ? Чего ты ждешь? Точнее, кого ждешь, своего блаженного, который поменял тебя на эту одноухую?.. У них семья, понимаешь? А это серьезно. Неужели ты еще не забыла его?» Я?! Не знаю, не уверена, я ни в чем не уверена… Хотя, нет, уверена. Уверена в том, что не люблю Русакова. Не хочу его как мужчину. Р. спросила меня, а хочу ли я вообще кого-нибудь, и я ответила, что понятия не имею. Какой-то странный вышел разговор. Не этого я ожидала от Р. Я думала, что она ценит прежде всего чувства…

Сегодня у Моники день рождения! Я отпустила ее, только попросила подбросить меня на своей машине до города. Мне надо сделать кое-какие покупки. Русаков с Максимом обещали прийти вечером за ответом. Смешные.

Глава 10

Оля поставила перед Бессоновым тарелку с горячими котлетами и бутылку с пивом. Было девять вечера. На кухне, где они ужинали, работал телевизор.

– Значит, говоришь, у нее был Константинов?

– Был, – вздохнула она. – Теперь у него там, в клинике, можно сказать, семья…

– Татьяна, Тамара, Лена… Вот влип Константинов… А что с Аллой?

– На работу не ходит, сидит у него дома под замком, никому двери не открывает, ни с кем даже по телефону не разговаривает, во как!

– Обо мне Лена по-прежнему не вспоминает?

– Постоянно говорит, переживает, не может простить себе, что не поверила в тебя, что ночью поехала к Константинову в офис и украла деньги, что вела себя как сумасшедшая…

– Ты ей говорила, что я собираюсь ее навестить?

– Говорила. Она мне так сказала: если ты приедешь, она не позволит тебе войти в палату. Ты ее тоже пойми – не в себе она, боится чего-то, нервная очень стала, плачет по ночам, а ей плакать строго-настрого врачи запретили… Раны плохо затягиваются, ест она мало, не спит… Я бы на твоем месте обязательно поехала к ней, успокоила бы ее… Она внушила себе, что ты не сможешь жениться на уродине, рассказала какую-то несуразную историю про девушку, которую ты бросил, потому что она хромала…

– Было такое… Но дело разве в хромоте? Она обманула меня, пока я был в командировке, отправилась на дачу с моим приятелем, провела у него две ночи, а потом и вовсе, когда я приехал, объявила мне, что любит его и выходит за него замуж. Ты, говорит, никогда не любил меня, а мне надоело делать вид, что я подвернула ногу, а он, мол, знает, что у меня одна нога короче другой…

– Красивая хоть была?..

– Да какая теперь разница? Красивая – некрасивая. У вас, у женщин, свои понятия о любви, красоте, верности. Когда я встретил ее, она прихрамывала, это верно, я спросил ее, в чем дело, она ответила, что подвернула ногу, растянула сухожилия. Я понимаю ее, она боялась сказать мне, что она всегда будет хромать. Но это же ерунда, ее можно было бы вылечить… А она переметнулась к моему другу. Вообразила себе, что он любил ее больше, чем я. Откуда ей знать, как я к ней относился? Вот и с Леной то же самое. С чего она взяла, что я бросил бы ее?! Да я сделал бы все возможное, чтобы только жениться на ней, а она взяла и сама бросила меня, продемонстрировала всем свое недоверие мне, в каком свете выставила меня перед Константиновым?! Очень странная история, скажу я тебе…

– Но ты и сам тоже хорош, постоянно спрашиваешь себя, было ли у нее что с Валерой или нет, разве не так? Ты терзаешься, переживаешь за нее, думаешь постоянно о ней, и это вместо того, чтобы взять и поехать к клинику, ворваться в палату с цветами, сказать ей о своей любви… Она-то понятно чего боится. А ты? Боишься, что приедешь к ней и увидишь в ее палате Константинова?

Но он ничего не ответил. Молча придвинул к себе тарелку и принялся есть. Оля была права. Он ревновал. Ревновал так, что даже боялся себе признаться в этом. И к Константинову, и ко всем другим мужчинам, которые были у нее прежде и о которых он ничего не знал и не хотел знать.

Оля уже легла спать, когда в дверь позвонили. Пришел Свиридов. Дмитрий, в халате, открыл ему дверь.

– У меня есть новости. Вы вот думаете, что мы там, в прокуратуре, бездельничаем, что мы ничего не умеем и у нас низкая раскрываемость, а ведь я, между прочим, нашел эту мстительницу, эту ненормальную… Задержал ее.

В дверях показалась сонная Ольга.

– Это вы что же, вместе теперь? – вдруг, ухмыльнувшись, спросил Свиридов и пожал плечами. – Жизнь продолжается, да?

– Мы – каждый по себе, думайте, что говорите… – возмутился Дмитрий. – Ольга завтра съезжает отсюда…

– Да это вообще не мое дело. Главное – я поймал преступницу и заехал сюда, чтобы сообщить вам об этом. И еще – вы, Оля, сами звонили мне и сказали, что вам в сумку была подброшена книга Гюго. Так вот, теперь и вы можете спать спокойно. И секретарша Константинова, Алла. Самого Константинова дома нет, не знаю, где его черти носят, телефон отключен…

– И кто же она? – спросила Ольга. – Не томите!

– Не думаю, что вы с ней знакомы. Любовница очередная Константинова. Немолодая уже, но влюбленная в него как кошка. Баба видная, он вообще выбирает себе красивых теток, мне позвонили из книжного магазина и сказали, что одна представительная дама купила пять экземпляров романа «Человек, который смеется». Это было примерно месяц тому назад. Вот ведь как получается, сначала я был категорически против того, что о нашем деле напишут в газетах, но результатом стал вот этот звонок, вот и говори потом о том, что пресса нам не помогает. Много звонков было, но все не по делу, мы проверяли, а вот этот попал в самую, что называется, точку.

– А кто звонил-то?

– Продавщица, говорю, книжного, себя не назвала, сказала, что ей неприятности ни к чему, но даму эту она знает откуда-то, и имя ее назвала, а уж адрес выяснить – плевое дело…

– И как же ее зовут?

– Роза Цыбина. Вдова одного мошенника, Цыбина. Я просматривал сегодня его дело, крупная была рыбина, умен, черт… голыми руками не возьмешь. На него целый штат юристов работал. Законы обходил мастерски, профессионально. Умер, оставив жене все. А что ей, зрелой бабе, с этими денежками делать, как не проживать их с молодым любовничком? Вот она с Константиновым шашни и завела. Это мне уже домработница ее рассказала, после того, как мы эту Цыбину задержали.

– Она что, призналась?

– Нет, она сразу же потребовала адвоката, сказала, что жаловаться будет, но я сам лично нашел у нее под матрацем пять книг и столько же ножниц. Причем одни были в крови. Я уже отдал на экспертизу. Но чует мое сердце, это ножницы, которыми она порезала Тамару Фруман. Рядом с потерпевшей ведь только книгу обнаружили, ножниц не было… Сняли с Цыбиной отпечатки пальцев, посмотрим, совпадут ли они с отпечатками, обнаруженными в квартирах Репиной, Ирановой… Уф, ну и денек сегодня выдался.

– Может, выпьете? – предложила Ольга. – У нас виски есть…

Бессонова покоробило от этого «у нас», но сказать ничего он не мог. Свиридов приехал ночью и застал в квартире их двоих – Дмитрия и Ольгу. Спрашивается, что Бессонову здесь делать, если у него свой дом есть? Еще Лене доложит как бы невзначай…

Ему не верилось, что какая-то там вдова Цыбина вот так просто взяла да и порезала Лену, а потом еще двух женщин.

– Лена знает?

– Нет еще. Говорю же, хотел позвонить Константинову, сказать, да не нашел его… Да, чуть не забыл. Домработница Цыбиной сказала, что он как будто скрывал эту связь, стыдился своей любовницы, прятал ее ото всех и что Алла, секретарша его, была лишь для отвода глаз…

– Домработница и про Аллу знала?

– Нет, она про Аллу ничего не знала, это я сам уже догадался, – разозлился Свиридов. – Так где ваше виски?

…Он проснулся от стонов. Открыл глаза и сначала не понял, что происходит. Он лежал на кровати, на той самой кровати в спальне Лены, но рядом с ним почему-то кто-то стонал… Он боялся повернуть голову, а когда повернул, то увидел Ольгу. Она лежала с закрытыми глазами, металась будто во сне, а под головой у нее была мокрая от крови подушка… А на подушке – ножницы!

– Оля! – Он кинулся к ней и приподнял голову. – Оля, да что с тобой!

Лицо у нее было в порядке. Никаких порезов, ничего такого…

И тут до него донеслось:

– «…увеличен рот, рассечены губы, обнажены десны, вытянуты уши, переломаны хрящи…»

– Оля, очнись!

Ножницы были в крови. Волосы с той стороны, что ближе к Дмитрию, были тоже в крови. И он все понял – у нее было отрезано ухо. Он посмотрел на свои руки и обмер – они так же были в крови…

– Я с самого начала знала, что это ты, Бессонов… – сквозь плач прошептала Оля. – И Лена догадывалась, потому и не хотела тебя видеть. Она боялась тебя, а я нет… Я не верила, не хотела верить… Кто еще мог спокойно войти в квартиру и рассечь ей губы? Ты болен, Дима… Срочно, срочно вызывай «Скорую», иначе я истеку кровью…

– Да, да, конечно. – Он вскочил и почувствовал головокружение. Его и прежде поташнивало, когда он сильно нервничал, но теперь, когда увидел перед собой Олю с окровавленным месивом вместо уха (он никак не мог вспомнить, как они вообще вместе оказались в постели), ему и вовсе стало дурно…

– Бессонов, – тихо позвала она. – А ты не боишься?

– Чего? – не сразу понял он.

– Да тебя же сейчас арестуют…

– И что теперь, ты должна умереть от потери крови? Мне это снится или нет, этот кошмар когда-нибудь кончится?

– Вызывай «Скорую», я скажу, что ты только что приехал…

– Но Свиридов, он же был здесь вчера вечером, я отлично это помню!

– Вот именно. Он еще как бы пристыдил нас, мол, мы вместе, в одной квартире… Скажем, что ты сразу же после его ухода уехал, а я позвонила тебе сейчас, утром, ты приехал и увидел меня… такую…

– Но почему ты это делаешь?

Его всего колотило. Перед глазами всплыло лицо Лены, девушки, которую он так любил и без которой жизнь его была пуста, бессмысленна, отвратительна. У нее была чудесная улыбка, и что же, он изуродовал ее лицо, выходит? Но почему?

Он вызвал «Скорую» и Свиридова, благо у него была его визитная карточка. Тот прибыл немедленно, словно только и ждал сигнала.

Ворвался в квартиру и бросился в спальню, будто заранее знал, какую картину застанет. Оля сказала ему о книге, которую кто-то подложил в ее сумку.

– Слушай, Бессонов, но ты же был дома, здесь, ты что же, ничего не видел и не слышал?

Дмитрий сидел с отсутствующим видом и курил. Он ничего не понимал. Прибыла «Скорая», но Свиридов еще какое-то время беседовал с Олей, расспрашивал ее о том, кто мог проникнуть в квартиру. Эксперты взяли роман Гюго, положили в полиэтиленовый пакет. Олю увезли, предварительно наложив на место уха повязку. Само же ухо нашли на полу под кроватью…

Бессонов сидел, курил и ждал, когда же наконец его арестуют. Он думал о Лене, что скажет она, когда узнает, кто ее порезал, кто порезал Татьяну Иранову, Тамару Фруман… Но зачем он это делал, должно же быть этому какое-то объяснение?! Он представил себе, как целая куча психиатров проводит судебно-психиатрическую экспертизу на предмет его вменяемости. «И что же это у вас такое стряслось, голубчик?» – «Я женщин уродую. Преимущественно тех, кто имеет какое-то отношение к моему соседу по офису, некоему Валерию Константинову. Знаете, что-то скучно стало жить, вот я и решил поразвлечься… Что натолкнуло меня на мысль? Книжку вот прочел Виктора Гюго, „Человек, который смеется“.» – «И как же вы их, дорогой, уродуете?» – «То, знаете, рот до ушей разрежу канцелярскими ножницами, а чего мелочиться; то щеки сначала разрежу, а потом зашью, вроде как исправлю содеянное; а то и ухо откромсаю…»

Это не я. Это кто-то другой. Я не мог. Я – нормальный человек. Я не болен. Я люблю Лену. Но тогда почему же она не пожелала меня видеть? Меня, самого близкого ей человека? Неужели догадывалась?.. Может, видела что, находясь в гипнотическом состоянии? Но когда у него проснулся этот дар, дар гипноза?

Свиридов перед тем, как уехать, предложил Бессонову выпить, чтобы прийти в себя. Добрый, славный человек этот Свиридов. Арестовал женщину, у которой нашел кучу романов Гюго, решив, что это ее рук дело, а тут вдруг такое, и его, Бессонова, никто не задерживает, даже сочувствуют и предлагают выпить, может, еще и водочку принесет, блаженный?.. Все-то у него развалилось, и женщину придется отпустить… А ведь кто-то подложил ей, этой женщине, тайной любовнице Константинова, те книги. Тот, кто и позвонил Свиридову, чтобы рассказать об этом. И этот «кто-то» – женщина. Хотя необязательно. Мужчина мог попросить позвонить женщину, чтобы голос по телефону был женский. Кто должен был стать крайним в этой игре? Любовница Константинова? Но зачем же тогда уродовать других женщин?

…Он продолжал находиться в квартире Лены. Ждал звонков. От Лены, от Ольги. От Свиридова… Но никто не позвонил. Зато приехала Оля. Вечером. Измученная, с перебинтованной головой. Сказала, что в больнице она не собирается оставаться. Она договорилась, что к ней будет приезжать медсестра и делать перевязки. Сказала еще, что ухо отрезано не все, а частично, и что потом, если она захочет, его можно будет восстановить путем пластики… Он слышать уже не мог о пластической хирургии.

– Сегодня здесь переночую, а завтра – домой, – сказала она.

– Ты это точно решила?

– С Собакиным я порву, хоть сейчас… Позвоню и скажу, что между нами все кончено. Я не жила в последнее время, скользила вниз, быстро, как по ледяной горе на санках… – Она с трудом улыбнулась. – А ты что будешь делать?

– Оля…

– Я ничего не знаю, и ты тут ни при чем. Я бы на твоем месте не стала лезть в петлю или тем более признаваться в чем-то Свиридову. Слишком много чести… Знаешь, а я понимаю Лену… Ты такой… такой…

Она вдруг подошла к нему, обняла и поцеловала в лоб.

– Не думаю, что ты способен еще что-нибудь сделать такое… Ты должен успокоиться, прийти в себя. И я тоже… Не понимаю, как вообще могло такое случиться, что я оказалась здесь, что попросилась пожить в чужой квартире, лишь бы видеть Собакина. Это ли не болезнь? Бессонов, я нравлюсь тебе?

На ней было короткое светлое платье и сандалии, украшенные маленькими подсолнухами. В зеленых глазах отражались малиновые точки заходящего солнца. Бессонов притянул ее к себе за руку и поцеловал. В губы. И испытал при этом такое облегчение, как если бы это была Лена и они провели в постели пару часов…

– Хочешь, я подскажу тебе, как поступить дальше? – услышал он голос Ольги, как колокольный звон, как громкие голоса церковных певчих. – Мы поедем сейчас ко мне домой, и ты останешься у меня. Только так мы спасемся от того наваждения, от тех болезней, что мучают нас. И я обещаю, что не стану тебя торопить. Тебе не обязательно любить меня… Только должна тебя предупредить. Я живу не одна… Сейчас с мальчиком няня… Ты женишься на мне, Бессонов?

– Женюсь, – ответил он, нисколько не задумываясь.

– Я буду заботиться о тебе, Дима, кормить, мыть тебя, как маленького, только не бросай нас, спаси меня от этого Собакина… Я и сама не знаю, как так вышло… Дурман, наваждение, говорю же тебе.

– И ты не боишься меня?

– Нет. Пойдем?

– А как же Лена? – Он вдруг вынырнул из теплой, обволакивающей волны, похожей на морскую, пахнущую солью и водорослями. – Как же она? Вдруг она вернется?

– Она все поймет… Ну а чтобы у нее не было обратного хода, дай ей денег. Пусть она вместо тебя получит деньги. Не скупись. Твоя свобода стоит недешево… А у нее серьезная операция, кроме того, психический срыв… Ей понадобится время и, разумеется, деньги, чтобы поправить нервную систему. Я сама могу взять на себя переговоры с Русаковым, чтобы он убедил ее взять от тебя деньги. Ты же понимаешь, что после всего, что произошло, она никогда не станет твоей.

– Но почему ты не отвернулась от меня? – Он не понимал.

– Не знаю… – Она обвела рассеянным взглядом комнату и пожала плечами. – Мне с тобой как-то спокойно…

Да она сумасшедшая! А я сам?

Он закрыл глаза. Пусть будет так, как она говорит. Все было бы иначе, если бы не эти ножницы на подушке рядом с ним… Он бы поехал к Лене, поехал…

* * *

Два дня я отсыпалась и не писала дневник. Да что там дневник, когда я вообще не вставала с постели! Как же мы славно кутнули у Моники дома! А потом ее брат, я даже имени его не помню, прокатил нас вдоль моря, мы остановились у какого-то бара, и он заказал нам по зверскому коктейлю. Ноги мои после него не слушались. Я сидела в открытом платье, и мне было почему-то не холодно. Но этот приятный молодой человек снял с себя джемпер и заставил меня надеть его, через голову… Волосы мои растрепались, представляю, на кого я была похожа! Мне было ужасно весело, потому что я, выходит, сбежала от своих кавалеров, точнее, от своего разрекламированного мне Р. жениха… Русаков теперь у меня, чинит найденный в садовом домике велосипед, хочет, чтобы я немного взбодрилась, покаталась хотя бы по аллее перед домом. Он не знает, почему я никак не могу прийти в себя.

В ту ночь, что мы пили в баре на берегу с Моникой, ее братом и еще какими-то двумя типами, не то швейцарцами, не то немцами, произошло замечательное событие. Мы пили, пили, потом Моника вызвала такси, чтобы отвезти меня домой. Я пробралась на виллу через садовую калитку, чтобы Русаков, наверняка поджидающий меня где-нибудь на скамейке перед крыльцом, не заметил моего возвращения. Я оказалась права, слышала, как он кашлял, видела огонек его сигареты… Он ждал меня, а я в доме была к тому времени уже не одна… Брат Моники влез в открытое мной окно в розовой спальне и остался у меня до утра. Кажется, теперь-то я смогу ответить Р. на вопрос, хочу ли я вообще кого-нибудь. Именно сейчас – нет, но в принципе этот пропитанный солнцем, морем и запахом хорошего табака мальчик был первым мужчиной, которого я подпустила к себе после Д., чему я очень рада… Вот так легко, после нескольких коктейлей, я изменила своему жениху, даже не успев толком побыть его невестой!

Сейчас Русаков снова подойдет к двери и, вместо того чтобы ударить меня, обозвать шлюхой, как это полагается в таких случаях, пригласит на велосипедную прогулку… Что за странные существа эти мужчины! Когда живешь с ними рядом и заглядываешь им в рот, предупреждая каждое их желание, печешь пироги и делаешь котлеты, то они не ценят тебя, если же ты живешь в свое удовольствие и мало беспокоишься о своем мужчине, то как же он тебя любит, какие же цветы дарит, сколько денег тратит, даже если он по природе жмот! Где логика? Определенная логика, конечно, есть…

Я благополучно грохнулась с велосипеда и разбила себе колено. Володя (я сидела на диване в гостиной, а он подле меня на ковре) обрабатывал ранку и гладил мою ногу. Я сказала ему, что он слишком чисто выбрит, слишком чисто одет, слишком сладко надушен, а мне хотелось бы увидеть его натурального, заросшего, пахнущего крепким мужским потом, водкой, немного дикого, отчаянного в своих желаниях… И знаете, что он тогда сделал? Нет, он не уселся рядом со мной в ожидании, когда же отрастет его щетина. Нет, все было гораздо проще. Он просто сорвал с меня одежду и повалил на пол. Вот так… Приговаривал при этом, что капризам моим не будет конца, что я сама не знаю, чего хочу… И ни разу не вспомнил про мое разбитое колено.

Позже, когда, накинув на себя плед, я сидела у огня и грелась, разглядывая малиново-алые, словно живые, раскаленные поленья в камине, я довольно холодно сказала своему жениху, что теперь, когда он добился своего, и мне бы хотелось увидеть своими глазами дарственную на виллу «Алиса» (вспомнились и Р. и Моника, мнениями которых я так дорожила в последнее время). Он ответил мне скучным тоном:

– Она твоя, вот уже неделю.

Помню, как щеки мои, и без того пылавшие не то от каминного жара, не то от стыда за свою меркантильность, защипало, как если бы с них содрали кожу…

– А где твой лучший друг, Максим? – спросила я, словно меня это действительно интересовало.

– Понятия не имею. Исчез куда-то. Может, какую-нибудь соотечественницу встретил.

– А почему именно соотечественницу?

– Боится он иностранок, вдруг за изнасилование привлекут. А с нашей девушкой всегда можно договориться.

И мы оба расхохотались.

Глава 11

– Ты отвечай односложно – да или нет, хорошо? Понимаю, что тебе не до разговоров, но я должен найти этого негодяя… Хорошо, Тома, не возмущайся, ни ты, ни я, никто не знает, мужчина это или женщина. Ты мне только отвечай, зачем ты открыла дверь незнакомому человеку?

Тамара, с наложенными на губах свежими швами, прикрытыми повязкой, лежала на кровати в отдельной палате клиники Русакова, и по лицу ее катились слезы. Она понимала беспокойство мужа и его желание во что бы то ни стало разыскать того, кто порезал ее, но помочь ему пока ничем не могла. Пусть он задает ей вопросы, но она сможет отвечать только кивком головы… И сколько же еще продлится эта пытка?

Ефим сидел рядом с ней на кровати и держал ее руку в своей.

– Значит, так, Томочка. Мы поговорили с тобой по телефону. Тебе после этого никто не звонил? Я имею в виду по телефону?

Нет, ей никто не звонил. Это она помнила отлично.

– В дверь звонили?

Да.

– Маляр?

Да.

– Ты дала ему графин с лимонной водой, так ведь?

Да, она дала ему попить холодной воды с лимоном. Он, бедолага, устал и изнывал от жары. Но он здесь ни при чем. Поймет ли Ефим все, что она уместила в одном кивке головы?

– Потом ты закрыла дверь, так?

Да.

– Больше никто не звонил?

Нет.

– Ты больше никого в тот день не видела? Может, кто приходил из твоих знакомых? Сейчас не до церемоний, Тома, я подозреваю всех, абсолютно всех, ты понимаешь?

Она не поняла, на какой из вопросов отвечать, и тогда он повторил:

– Больше ты в тот день никого не видела?

Нет, она не видела или не помнила. Нет, и все.

– Ты дома что-нибудь пила?

Да, она пила. Было жарко, и она пила зеленый чай. Пусть он спросит, что именно она пила.

– Что ты пила? Зеленый чай?

Он все про нее знает, Ефим, он так любит ее… Даже когда его нет дома, он все равно постоянно думает о ней и знает примерно, чем она в настоящее время занимается, что ест и пьет, что наденет утром или когда они отправятся в гости… Ему до всего есть дело. А это так приятно. Да, Ефим, я пила зеленый чай.

– Откуда у тебя чай? Вернее, не так. Нас никто не угощал этим чаем?

Нет. Она же сама покупала его не так давно.

– А где взяла воду? Стоп. Все. Я, кажется, понял. Ты взяла очищенную отфильтрованную воду. Так?

Конечно!

– Значит, тот препарат был там…

Она взглядом спросила его, о каком препарате идет речь.

– Понимаешь, Томочка, ты, наверно, выпила препарат, после которого человек отключается и ничего не помнит. И, что самое скверное, в крови этот препарат обнаружить невозможно, понимаешь? Видимо, он исчезает спустя определенное время… Или же тебя загипнотизировали через дверь, когда к тебе позвонили и ты подошла и посмотрела в глазок. Тот человек, что находился снаружи, гипнотизировал тебя и заставил открыть дверь. Потом под гипнозом ты пошла наверх, и там он сделал то, что задумал. Ты ничего не почувствовала, иначе бы закричала… Инъекций он тебе не делал, на твоем теле нет следа укола, ты не сопротивлялась, как говорит Свиридов. Все было сделано так тихо, что даже маляр ничего не услышал. И ножниц на этот раз маньяк не оставил. Их нашли у вдовы Цыбиной… Представляешь, их подкинули ей, они были в твоей крови, Томочка…

Ефим уже давно разговаривал сам с собой, в который уже раз вспоминая ту ужасную сцену там, наверху, у чердака, возле лифтовой шахты. Затем, очнувшись, объяснил:

– У Цыбиной действительно есть любовник, молодой мужик, талантливый дизайнер, известный в Москве, и зовут его Валерий Константинов, представляешь, какое совпадение?! Все думали, будто твой бывший муж скрывает связь со зрелой женщиной, а оказывается, он здесь вообще ни при чем. И преступник (или преступница) тоже был введен в заблуждение этой фамилией. Видимо, он составил определенный список женщин, имеющих отношение к твоему бывшему мужу, куда попали его сотрудница Лена Репина, любовница Татьяна Иранова, ты, Томочка, как его бывшая жена, и почему-то вот Роза Цыбина. Я знал ее покойного супруга, не представляешь себе, какой приятный был человек, умный и азартный… Еще очень щедрый, мы с ним одно время плотно сотрудничали… Так вот, Роза, выходит, пострадала ни за что. Об этом даже в газетах написали. Конечно, ей все это неприятно, но, знаешь, нет худа без добра, тот парень, дизайнер который, теперь женится на ней, у них скоро свадьба. А так бы, может, и не поженились. Я видел его, красивый мужик, по лицу видно, что порядочный, серьезный… Влюбился вот в женщину много старше его. Но она на самом деле хороша…

Он не слышал, как Тамара мычит и хнычет, как неприятно ей, что он отвлекся вместо того, чтобы расспрашивать ее дальше.

Повязка на ее губах вздулась от прерывистого дыхания.

Зачем ты мне рассказываешь о какой-то там Розе, она-то хоть и пострадала, но меньше всех, ей-то губы не резали!

– Знаешь, Томочка, надо бы с ней встретиться, расспросить ее, кто был у нее дома, кто мог подкинуть ей книги и ножницы, перепачканные твоей кровью?

Она яростно замотала головой. Ей не хотелось, чтобы ее Ефим встречался с этой перезревшей розой. К тому же Тамару не покидало щемящее чувство ревности, родившееся одновременно со всеми ее страхами. Вот только к кому она ревновала мужа и почему у нее так тяжело на душе, когда она смотрит на Ефима, она понять не могла…

– Не капризничай. Что поделать, если следователь такой тюфяк, вышел на Розу и сразу же решил ее арестовать. Словно не понимает, что, будь она преступницей, разве стала бы хранить у себя под матрацем книги Гюго и тем более окровавленные ножницы?

Перспектива провести время в загородном доме богатой вдовы, да к тому же еще и Розы Цыбиной, женщины, известной своей красотой и свободным нравом, показалась Фруману привлекательной. Она все равно замуж выходит, значит, должна пребывать в прекрасном расположении духа. Она поймет цель его визита и постарается ему помочь.

И Фруман, простившись с женой и пообещав появиться в клинике утром следующего дня, поехал к Розе.

Как он и предполагал, она встретила его спокойной сдержанной улыбкой, в которой не было и намека на раздражение.

– Моя фамилия Фруман, Ефим Львович, я муж Тамары, которую…

– Да уж вашу фамилию я теперь никогда не забуду, проходите, Ефим Львович. Вы хотите узнать, кто мог подкинуть мне эти книги? Понятия не имею. Собираюсь вот уволить всех своих слуг, но что-то жалко мне их. Я дала им время до вечера, пусть вспоминают, кто был в доме, в моей спальне… Пока что молчат.

– А может, это кто-то из ваших знакомых, хороших знакомых, на которых и не подумаешь?

– Да я уже всяко передумала…

Она сидела перед ним в кресле, в саду, в розовом открытом платье и на фоне распустившихся роз казалась сама дивным цветком. В черных блестящих волосах ее играло солнце. Да, этот дизайнер знает толк в красивых женщинах.

– Вообще-то у меня мало кто бывает, – сказала она, оглядываясь, словно где-то здесь, в саду, под розовым кустом или среди зарослей папоротника, притаились непрошеные гости. – Иногда я принимаю девушек, которые приносят мне косметику. Но я знаю их уже не первый год. И, конечно, кто пустит их в мою спальню?

– Однако кто-то же воспользовался вашим невниманием…

– Горничная, Лиза, чую сердцем. Она не любит меня, смотрит злыми глазами, а меня это только забавляет. Вообще-то у меня были планы в отношении ее, я хотела выдать ее замуж за своего водителя, но теперь передумала. Конечно, это она впустила ко мне кого-то… И мне достаточно только припереть ее к стенке…

– Так чего же вы ждете?

– Хочу, чтобы она сама пришла и все мне рассказала. А если не расскажет, то пойдет как соучастница…

Последние слова она произнесла особенно громко, в расчете, видимо, на то, что Лиза эта где-то прячется и подслушивает ее.

– Какая ужасная история. Знаете, я в последнее время жила очень тихо, меня ничто особенно не тревожило, не беспокоило, кроме моей личной жизни… Но теперь, когда я узнала, что произошло с вашей женой и с другими девушками, мне так хочется вам всем помочь…

– Так помогите!

– Ну что проку, если я узнаю, что Лиза впустила кого-то в дом. Это мог быть коммивояжер, да просто Лизкин ухажер… Но и этого человека наверняка лишь подкупили, чтобы он положил под мой матрац книги и ножницы.

…Послышался шорох, и на террасу вышла девушка. По ее виду было заметно, что она волнуется. В джинсах, блузке, волосы собраны в конский хвост, лицо бледное, губы сжаты.

– А вот и наша Лиза. Ну и?.. – Роза спокойно повернулась в ее сторону и даже, как показалось Ефиму, усмехнулась. – Что скажешь?

– Я не собираюсь отвечать за других. Девушка приходила, просила переговорить с вами насчет работы. Она сказала, что в «Праге» работала, в ресторане, помощником повара. Готовить умеет. У нее мужа в тюрьму посадили, вот ее на улицу и выставили… Она плакала, говорила, что ей работа нужна…

– И ты ее прямехонько в мою спальню привела, так, что ли, Лиза? – звучным голосом спросила Роза. – Чего молчишь?

– Я оставила ее вот здесь, на террасе, и пошла вам позвонить. Когда вернулась, она еще тут была. Курила. Сидела, вот где вы сейчас сидите. Нервничала сильно. Я сказала, что не дозвонилась, но пойду еще позвоню… И снова ушла.

– А когда вернулась, ее и след простыл?

– Нет, все так же вроде и сидела, курила.

– Но я не помню, чтобы ты мне звонила насчет поварихи.

– Правильно, я же до вас так и не дозвонилась. Думаю, у вас телефон был выключен.

– Вполне возможно. И что, она оставила свои координаты, адрес, телефон?

– Нет, это я дала ей свой, сказала, чтобы она звонила.

– И она, конечно, не позвонила, – усмехнулась Роза.

– Нет.

– Вот увидите, Ефим, сейчас окажется, что девушка приходила в день, когда исчезла ваша жена, то бишь 10 июня, так, Лиза?

– Так.

– Пойдешь как соучастница, – пожала плечами Цыбина. – Я тебя выгораживать не собираюсь.

– У нее сумка была, вроде тяжелая. Я еще подумала, что ей жить негде, что она носит с собой все, что у нее есть. Думала, что она захочет и жить здесь. Но вот что стало с сумкой, когда она уходила, не помню… Наверно, в этой сумке книги и были.

– Убить бы тебя, Лиза, да в тюрьму не хочется, тем более накануне свадьбы… Все, свободна…

Лиза ушла, а Ефиму стало как-то не по себе. Не понравилась ему эта Лиза.

– Неприятная девушка, правда же? Но она отлично выполняет свою работу. Ну да ладно, бог с ней… Я вот что думаю, Ефим Львович. А не кажется ли вам, что вся эта история связана с клиникой доктора Русакова? Ведь уже три женщины, причем, заметьте, вполне платежеспособные, оказались на операционном столе именно этого хирурга…

– Я тоже так думал, даже человечка одного подключил, чтобы он навел справки об этой клинике. И знаете, что он мне сказал? К Русакову очередь, записываться нужно чуть ли не за год. Так что с клиентами у него все в порядке. А то, что врачи его рекомендуют, так это потому, что он очень хороший пластический хирург, здесь все чисто… Уж больно тяжелые случаи у этих женщин… Это вам не подтяжку сделать…

– Думаете, посредники не имеют своего процента?

– Это уже не так важно. Для меня, во всяком случае. Да я сам готов заплатить тому, кто мне укажет самого лучшего хирурга…

– А вы не будете против, если я навещу вашу жену? Не хочу, чтобы мое имя у нее ассоциировалось с трагедией… У меня сейчас такое светлое состояние духа, мне так хочется сделать для этих женщин что-нибудь приятное…

– Что, например?

– Привезу им цветов, конфет, приглашу в клинику хороших, известных артистов. Пусть эти несчастные женщины не думают, что о них забыли.

– Не знаю… Звучит-то хорошо, но надо бы у них спросить… – Он действительно не знал, как отнесется к этой затее Тамара, остальные-то его мало волновали. – Я поговорю с женой и позвоню вам, хорошо?

– Договорились…

В это время на террасе появился высокий парень в махровом халате. Белозубый, с доброй улыбкой и счастливыми глазами. Волосы его были мокрые, вероятно, он только что из ванной.

– Вот, познакомьтесь, Ефим Львович, Валерий Константинов, тот самый однофамилец, из-за чего произошло недоразумение. Валера, а это муж Тамары Фруман, которую я, по мнению следователя, покалечила… И как только в прокуратуре держат таких оболтусов…

Константинов на ее последнюю фразу усмехнулся, сказав, что Свиридов – идиот, что напрасно она не подала на него жалобу.

Роза позвала Лизу, та принесла вина и закуски, они втроем хорошо посидели, поговорили, и Ефим уехал в самом благостном расположении духа, пообещав позвонить Розе и сообщить ей результаты переговоров с Тамарой.

«Я и сам женился бы на такой чудесной женщине, если бы не Тамара, – думал он всю дорогу. – Пожалуй, Томочке следует немного пополнеть…»

* * *

Доктор Русаков пребывал на седьмом небе от счастья, заполучив (пока еще, правда, в невесты) женщину, которая за последний год превратила его в своего пажа, слугу, не считая того, что он являлся и ее личным домашним доктором, специалистом широкого профиля, начиная от психотерапевта и заканчивая массажистом. Так весело и радостно Русаков еще никогда не жил. Он, уже несколько лет считавшийся одним из самых лучших пластических хирургов Москвы и успевший насладиться одуряющим чувством удовлетворенности и славы, к которым он стремился всю свою сознательную жизнь, получив все это в большом количестве, вдруг успокоился и стал воспринимать связанные с этим высоким его положением блага как должное. Понятное дело, что ни о какой личной жизни до этого пика своего признания и своей популярности не могло быть и речи. У него просто не было времени ухаживать за женщинами, водить их по ресторанам, выслушивать их глупую болтовню, под которой наверняка скрывалось бы желание прибрать к своим рукам не столько самого Русакова, сколько его деньги. Конечно, у него случались связи с пациентками, это было удобно для обеих сторон. Вместо ресторанной еды Русаков скармливал своим любовницам больничный или, как он любил шутить, «клинический» суп и запирался с ними в примыкающей к его кабинету комнате отдыха, где с ленцой, словно делая великое одолжение, доказывал им свою мужскую состоятельность.

Хотя иногда, отправляясь в полном одиночестве на рыбалку и отчалив от туманного утреннего берега на надувной лодке в глубь зеленовато-розовой мути застывшего от холода озера, питаясь там черным хлебом, салом и зеленым луком да попивая из термоса горьковато-крепкий и сладкий обжигающий чай, ему казалось, что это и не он вовсе, не Русаков, рафинированный, пахнущий бисквитом и хрустящий бирюзовым своим халатом доктор, накладывающий изумительные тончайшие швы на дорогие морды зажравшихся пациентов. Что Русаков остался там, в своей чудесной клинике, в стерильной операционной, где продолжает, склонившись над чьим-нибудь лицом, работать скальпелем… А вот здесь, в лодке, счастливый пойманными и обманутыми мнимой свободой садка рыбками, полуголодный, заросший, но прекрасно отдохнувший, вот это он, настоящий Володя Русаков, в мальчишестве своем забияка-драчун (в комнате его всегда стоял на книжной полке пузырек с йодом и надорванный рулончик с ватой на случай, если он вернется с улицы в отсутствие матери, с разбитым лицом или содранными коленками); в школьной своей жизни случайный отличник (он и сам не мог понять, как умудрялся всю жизнь хорошо учиться, не прилагая к этому практически никаких усилий); и в медицинском институте – самый активный участник студенческого драмтеатра…

Хирургия, многочасовое бдение в операционной в качестве способного наблюдателя, а потом и практиканта, ассистента… Время, мчавшееся как сбесившийся паровоз от станции «Мединститут» до станции «Частная клиника доктора Русакова», приостановилось, застряло в тихой и опрятной операционной, замедлило свой ход в его чистенькой холостяцкой, пахнущей новой мебелью и французскими гобеленами квартире, давая возможность талантливому доктору Владимиру Русакову осмотреться и прислушаться к своим, уже личным и сокровеннейшим чувствам и желаниям… Все изменилось в нем после встречи с Леной Репиной. При одном упоминании ее фамилии, при виде ее широко раскрытых и залитых слезами глаз ему становилось трудно дышать. Он буквально задыхался от счастья видеть и слышать ее. Ее страдания стали и его страданиями, и он, понимая, что творит невообразимое, что нарушает все законы медицинской этики, а также свои личные обязательства перед другими пациентами, щедро оплатившими пластические операции, весь отдался лечению одной-единственной пациентки, перепоручив остальных своим ассистентам…

Лишь в случае с Репиной, впервые в своей практике, он столкнулся с целым ворохом сомнений профессионального толка. А так ли он соединил ткани, так ли подрезал мышцы, теми ли пользовался иглами и нитками… Он, оставшись наедине с собой, просто с ума сходил от неверия в собственные силы. Хотя внешне, при коллегах, старался вести себя по-прежнему спокойно и уверенно. Что бы он ни делал, куда бы ни шел, летел ли самолетом, оперировал ли, получал ли деньги, разогревал ли себе ужин дома или брился – постоянно думал о Лене. О том, что она испытывает там, в клинике, без него, с изуродованным лицом и исковерканной неизвестным извергом жизнью? Как видит себе свое будущее?

Он испытал большое облегчение, когда, сняв повязки, обнаружилось, что заживление идет успешно; здоровый организм и природные особенности кожи, ее эластичность, а также его талант пластического хирурга сделали свое дело: лицо его возлюбленной через определенное время примет свой первоначальный, чудесный облик. Но как быть с Бессоновым? Лена продолжает любить эту свинью. Иначе откуда эти постоянные слезы, наваливавшееся временами дурное настроение и это постоянное балансирование между нормальным состоянием выздоравливающей и депрессией только что привезенной в клинику порезанной женщины? Не мог же Русаков вот так прямо, день за днем, хотя бы и на правах лечащего врача, внушать Лене, что Бессонов ей не пара, что все ее попытки оправдать его отлынивание от прямых обязанностей ухода за больной невестой есть не что иное, как желание заставить Лену забыть его. Что Бессонов попросту струсил, что у него, от природы наделенного чувством прекрасного, к тому же талантливого дизайнера, невестой окажется настоящая уродка. Да черт с ней, с ее душой и прочими достоинствами (которыми Лена обладала несомненно, одна фигурка ее чего стоила, совершеннее тела Русаков в своей жизни еще не встречал), если подпорчено лицо? Разве сможет она, в шрамах и с травмированной психикой, быть женой Бессонова, сопровождать мужа по его красивой, в блестках и цветной новогодней мишуре жизни? Лена же объясняла его отсутствие возле ее больничной койки единственно своей ошибкой, нежеланием обратиться к нему за помощью в самый трудный момент… Она предпочла ему своего шефа, возможно, бывшего любовника (хотя Лена это постоянно отрицает). Видимо, существовали причины, по которым Лена обратилась за помощью именно к Константинову. Это потом Лена, почти в бреду, признается своему доктору, что она со своей квартиранткой («Зачем тебе квартирантка? Ты что, нуждаешься?» – «Вы все равно не поймете») попросту ограбила сейф Константинова, опустошила, забрав всю наличность. И это просто чудо, что Константинов не успел вызвать милицию, он умница, если решил разобраться во всем и поверить ее записке. Но она не обрадовалась тому факту, что украденные ею деньги в тот же день вернул Константинову Бессонов. Это позже до нее дошло, какой поступок он совершил, отвалив такую сумму… Так почему же Бессонов ни разу не появился в клинике? Лена рассказывала, что она якобы сама, через Олю, передавала ему свое желание не видеть его, что не могла предстать перед своим женихом в повязках… Можно ли верить ей? А потом? А потом время отлично поработало на ее квартиранточку, бойкую молодую особу, не растерявшуюся в подброшенной ей самой судьбой ситуации и затащившую жениха своей хозяйки прямехонько в постель. Причем даже не в свою, а в постель хозяйки (какой цинизм!), осквернив ложе любви, явившееся одновременно и лобным местом (маньяк, оказывается, обладает гипнотическим даром… Что вы говорите? Интересный для психиатрии экземпляр, загипнотизировал девушку, уложил в постельку и разрезал ей рот до самых ушей, мерзавец!)…

Глава 12

Свиридова после истории с Розой Цыбиной отправили в отпуск. Перед этим прокурор вызвал его к себе и долго, со вкусом материл. Свиридов мог только догадываться, что этот спектакль был разыгран прокурором не без вмешательства покровителей того самого однофамильца, Валерия Константинова, дизайнера, который являлся теперь уже женихом Цыбиной. Ошибся он, Свиридов, ошибся и преступник, направляя его, следователя прокуратуры, по ложному следу, подбросив книги и окровавленные ножницы этой толстухе Цыбиной. И если бы не однофамилец… Если бы Роза действительно являлась любовницей того самого Валерия Константинова, не дизайнера, а хозяина фирмы, занимающейся продажей испанской мебели, то Розе бы точно не отвертеться. А уж если бы она не была так богата, то точно отвечала бы за все преступления, навеянные произведением известного французского писателя… Свиридов даже прочитал роман, настолько ему стала интересна и близка эта тема.

Жена его отправилась к матери в деревню, оставив ему полный холодильник еды, и ему ничего не оставалось, как, находясь в отпуске, читать Гюго и чертить в блокноте предполагаемые схемы преступлений. Лежа на животе и покусывая огрызок карандаша, он нарисовал в самом центре блокнотного листка высокую и тощую фигуру Валерия Константинова, шефа Репиной. А дальше, как лепестки цветка, располагались заключенные в овалы имена жертв: Елена Репина, Татьяна Иранова, Тамара Фруман. Вот черт, чуть не забыл – Ольга Нечаева! Пунктиром обвел имя Розы Цыбиной. Жаль, ужасно жаль, что она не была его любовницей. Хотя… А вдруг была, да только об этом никому и ничего не известно? И еще… Аллочка. Константинов посадил ее под домашний арест, и это спасло ее. Гм… Спасло. А что, если это она таким вот образом решила убрать с горизонта своих настоящих и мнимых соперниц? Аллочка. С ней он так и не успел поработать.

Пункт первый. Аллочка.

Пункт второй. Гипноз. Преступник явно был наделен даром гипноза, иначе как ему удалось исполосовать девушек без шума и крика? Словно они сами подставляли ему свое лицо.

Пункт третий. Как преступник проникал в квартиры своих жертв?

а) Лена Репина. Жила вместе с подружкой или квартиранткой, их не поймешь. Подружки в момент совершения преступления не было. А где она, спрашивается, была? Алиби не отработано. Вот черт. Еще – Бессонов. Бабник. Невеста в больнице, а он уже с квартиранткой шашни завел. Но ему не было никакого смысла уродовать Репину. Он жениться на ней собирался. А если бы он и порезал ее, то зачем ему остальных-то портить?

б) Татьяна Иранова. Вообще жила одна. Могла открыть дверь кому угодно. Судя по всему, преступника она знала в лицо, раз открыла. Доверяла, значит. Но ничего не помнит, как и Репина.

в) Тамара Фруман. Ее предупредили, чтобы никому не открывала. Все равно открыла. Маляру какому-то. Его тоже не допросили, муж Тамары только задал ему какие-то вопросы. Да и как тут все успеть, когда, кроме этого дела, еще и других полно? Но маляр-то как работал в подъезде, как красил стены, так до сих пор и красит. Никуда не сбежал. Его можно хоть сейчас допросить.

г) Ольга Нечаева. Непонятно, что ей было делать в квартире Репиной, раз у нее своя квартира есть, да еще и ребенок, о котором Репина, как я понял, ничего не знала. За ребенком присматривала няня. Значит, Нечаева эта не нищая. Хотя и нигде не работает. На какие средства живет? Может, любовник есть? Здесь я тоже что-то не проработал. Неудивительно, что дело развалилось.

Пункт четвертый. Проанализируем повреждения, нанесенные жертвам преступником, и сопоставим их с отрывком из романа Виктора Гюго «Человек, который смеется». «Судя по всему, над этим лицом поработали искусные фабриканты уродов. Очевидно, какая-то таинственная и, по всей вероятности, тайная наука, относившаяся к хирургии так, как алхимия относится к химии, исказила, несомненно, еще в очень раннем возрасте, его природные черты и умышленно создала это лицо. Это было проделано по всем правилам науки, специализировавшейся на надрезах, заживлении тканей и наложении швов: был увеличен рот…» Стоп, машина. Рот был увеличен Репиной. Едем дальше: «…рассечены губы…» Это Тамара Фруман. «…обнажены десны…» Это несущественно, десны могут быть обнажены и при увеличении рта, и при рассечении губ. Следующее: «…вытянуты уши…» Ну, в данном случае отрезали ухо. Вот, пожалуйста, – Оля Нечаева. «…переломаны хрящи, сдвинуты с места брови и щеки…» Щеки порезать можно. Порезать и зашить. Зашить, чтобы страшнее было. Татьяна Иранова. «…расширен скуловой мускул; после этого швы и рубцы были заглажены, и на обнаженные мышцы натянута кожа с таким расчетом, чтобы навеки сохранить на этом лице зияющую гримасу смеха; так возникла в руках искусного ваятеля эта маска – Гуинплен».

Что вообще нужно было этому «ваятелю»? Чего он добивался? Ведь то, что эти женщины окружали Константинова, может быть лишь попыткой отвлечь внимание следствия от истинной причины этих изуверств.

Свиридов перевернулся с живота на спину и посмотрел в потолок. Все-таки образовалась трещина. И ведь только в прошлом году ровняли потолок, штукатурили, отдали бешеные деньги. А что сейчас делает Валя в деревне? Клубнику собирает? Или спит, отсыпается после городской жизни? Мать ее блинами небось кормит. Балует. Валя рассказывает ей про свою замужнюю жизнь. Интересно, жалуется или, наоборот, говорит, что нравится ей с мужем жить? Или вообще его, Свиридова, не вспоминает?

Ладно, отвлеклись. Мне лично по душе версия неудачника-хирурга, который решил добиться совершенства в своем деле и сделать подобие Гуинплена. Вот он и потренировался. Кажется, эта идея принадлежала Репиной. Или ее подружке. Да какая разница? Хорошо, он – больной человек и решил таким вот изуверским образом потренироваться на человеке. Но, спрашивается, почему же он стал резать женщин, а не мужчин? Да и вообще, получается, что уж слишком много «талантов» у одного преступника. И гипнозом он обладает, и ножницами орудует… Гипноз. Я снова возвращаюсь к гипнозу. Если он такой сильный гипнотизер, что может заставить женщину молчать все то время, пока он режет ей щеки или уши, почему бы ему сразу не превратить ее в Гуинплена? Разрезал бы, зашил, нос расплющил, десны обнажил, не знаю, что там еще можно сделать… Получается, что и Гюго-то здесь ни при чем. Что все это случайно вышло. Бросил преступник взгляд на книгу, лежащую перед глазами, и подумал, а почему бы не поморочить головы тем, кто будет его искать… Кому от этих преступлений стало плохо? Хуже всего? Только девчонкам. Они страдают. И они же ни при чем, я больше чем уверен.

Свиридов, устав думать, отправился на кухню, достал из морозилки кусок соленого ледяного сала, порезал его аккуратными тонкими ломтиками, затем взял ржаной, совсем темный пахучий хлеб. Тоже порезал. Без маринованного огурца здесь не обойтись. Вот она, классика. Сало, черный хлеб и огурец. Водку пить не буду. Надо соображать, чтобы выйти из отпуска уже с раскрытым преступлением. И все скажут: а Свиридов-то не дурак, не зря в отпуск отправили, думал-думал и наконец все понял, вычислил преступника. А дело-то громкое, глядишь, и повысят, и зарплату прибавят…

Розоватый ломтик сала растаял на языке.

Константинов пострадал? Ничуть. Все только и говорят о нем, как о роковом мужчине, ведь вокруг него все вертится.

Бессонов? У него Репина, это понятно, но при чем здесь остальные женщины? Разве что порезали сначала Репину, чтобы устранить соперницу любовницы Бессонова, которую мы не знаем. А потом уже, чтобы сбить следствие со следа, переключились на женщин Константинова! Хотели запутать… Кого? Да меня, кого же еще! А что я знаю о Бессонове? Да ничего. А он видный мужик, бабник, к тому же врет, что у него никого не было на тот момент, когда он встречался с Репиной. Но Репина бы знала, женщины, они все такие внимательные. Услышала бы случайно телефонный разговор, нашла бы улику, подтверждающую, что у него еще кто-то есть, – какой-нибудь чулок или помаду в ванной комнате… Но ничего такого она не говорила. Значит, дело не в Бессонове? Хотя почему та дамочка (которую он бросил) не могла возникнуть спустя какое-то время? К примеру, вышла из тюрьмы…

И тут Свиридов представил себе заголовки газет, когда обнаружится, что всех девчонок порезала бывшая уголовница и любовница Бессонова: «Из тюрьмы она отправилась сразу же в магазин – за ножницами!», или: «Что общего может быть у бывшей уголовницы и известного на всю столицу дизайнера? Любовь!»

Щи, что ли, разогреть?

Свиридов достал тяжелую эмалированную кастрюлю со щами, отлил половником себе в миску и поставил на плиту. Скоро по кухне поплыл запах ароматных щей из свежей капусты. Когда они почти закипели, он поставил миску на стол, сунув под нее предварительно дощечку, открыл банку со сметаной и положил себе пару ложек с верхом. Сглотнул от предвкушения удовольствия. Кто сказал, что семья – это жена и полный холодильник еды? Главное для мужчины – это полный холодильник еды. Вот, пожалуйста, жены ведь сейчас нет, а как ему хорошо, как спокойно! Никто нервы не треплет, никто не встречает грозным видом, мол, где шлялся… Нет, конечно, Валентина не грубит, но всегда выражает как-нибудь недовольство его поздними возвращениями. Да он бы и рад работать до обеда, а то и вовсе не работать, так тогда и вовсе сживет со свету.

* * *

Сейчас, когда он поместил свою зазнобу на виллу «Алиса» и контролировал буквально каждый ее шаг, каждый вздох, ему казалось, что с того момента, как ее привезли к нему в клинику, прошло несколько лет. И Лена поумнела, похорошела, понабралась силенок и даже стала показывать зубки, да и сам Русаков много продвинулся к своей цели – поближе к ней, к ее одинокой и зыбкой, отравленной предательством близких ей людей жизни. Уж как только не намекал он ей о своей любви, о том, что брак с ним – единственное спасение Лены, что он своей любовью излечит ее от душевного недуга, избавит от постоянных, ставших уже хроническими мыслей о Бессонове, все равно – она все еще помнила о нем и, скорее всего, хотела бы с ним встретиться. И это после того, как этот подонок женился на ее квартирантке и заплатил ей, своей бывшей невесте, отступные сто тысяч? Быть может, именно этот нелепый брак и привлекал Лену своей таинственностью, невероятностью, и ей хотелось разгадать причину, по которой он был так скоропостижно зарегистрирован? Ну не пошлая же и древняя как мир причина, беременность Нечаевой, послужила для Дмитрия мощным толчком к действию. Может, именно такой примитивной причины-то и не хватило им, Дмитрию и Лене, в свое время, чтобы узаконить их отношения? Да и были ли у них интимные отношения? Вот об этом Русаков и думать не желал. Не мог он представить свою Леночку, такую хрупкую, слабую и чистую, в объятиях неразборчивого и всеядного Бессонова.

Русакову, как и всем, кто имел хотя бы косвенное отношение к делу «о гуинпленах», не терпелось узнать имя маньяка, преступника, наделавшего в Москве столько шума и изуродовавшего четырех женщин. Он знал, что и Константинов, и Фруман, и Роза Цыбина, и, конечно же, Свиридов – все продолжают расследования, кто дилетантски, кто профессионально, но результаты были равны нулю. Роза, которая попала в круг подозреваемых по этому делу совершенно случайно и отделавшись легким испугом от предъявленного ей тяжкого обвинения, казалось, могла бы жить теперь, стараясь не вспоминать этих несчастных женщин, так нет же, увлеклась, как говорится, сюжетом и теперь «копала» прошлое всех участников драмы, вплоть до детских горшков, свинок, ветрянок и послеродовых прививок. Даже не подозревая, что действует чуть ли не параллельно упрямому, как осел, Свиридову. А поскольку ей нужен был слушатель, которого она могла бы без боязни быть высмеянной держать в курсе своего расследования, она и выбрала на эту роль доктора Русакова, с которым познакомилась давным-давно, еще до своего веселого вдовства. Такое тесное, пусть даже и телефонное общение с доктором Русаковым скоро стало приносить свои экзотические плоды – она стала единственным человеком, которого Русаков посвятил в свою личную тайну. Роза узнала, что доктор до потери пульса влюблен в свою пациентку. Теперь к разговорам о расследовании примешивались, а вскоре стали и основными, беседы о невозможности (или возможности?) доктора влюбить в себя почти уже вылечившуюся, а потому готовую в любую минуту выпорхнуть из больничного гнезда пациентку.

Это с легкой подачи Розы в настольном календаре Русакова появилась впервые завораживающая своими богатыми зрительными образами фраза «вилла „Алиса“, Антиб, переговоры с Л.». У Русакова была собственная вилла на мысе Антиб, носившая более прозаическое название – «Улитки», где он проводил в общей сложности два месяца в году, причем в разное время, иногда разбивая свой отпуск на недели, а то и дни. И если бы не Роза, ему и в голову бы не пришло пригласить Лену отдохнуть на Антибе, настолько прочно в нем сидело желание скрыть от окружающих, во-первых, свой достаток, во-вторых, не привлекать к себе внимание желающих выйти за него замуж московских барышень или зрелых брачных аферисток. Хотя существовал, конечно, узкий круг знакомых, которым он доверял безгранично. Они гостили у него на вилле не раз и не два, к ним, кстати, относился Максим Селиванов, их общий с Розой знакомый, отличный парень, с которым они нередко весело проводили время, отрывались по полной программе, когда, бросив все свои дела в Москве, приезжали на Ривьеру. Но как предложить Лене потратить кучу денег на то, чтобы снять дорогущую виллу? Ведь о том, чтобы пригласить ее к себе, не могло быть и речи. И даже выдать свою виллу за чужую, свободную для аренды, тоже влекло за собой опасность разоблачения. Он, зная ее характер, понимал, что вся эта идея с заманиванием ее в рай закончится полным крахом, если только она от кого-нибудь узнает о том, что вилла принадлежит Русакову, и тогда она не простит ему обмана. Ей захочется полной независимости, а для этого придется раскошелиться. Деньги Лены хранились у него в сейфе, и Лена всего лишь раз попросила немного, чтобы обновить свой гардероб. И вот теперь он предложит ей снять виллу и потратить на это практически половину всех имеющихся у нее денег. Согласится ли она на это?

Сумеет ли он на правах доктора убедить ее в том, что ей просто необходим такой вот полноценный, дорогостоящий отдых? Если только она согласится, он сам возьмется уладить все дела, связанные с арендой, и, как доказательство того, что вилла оплачена, он вручит ей договор, а уж там, когда они будут вдвоем, и она, с одной стороны, почувствует себя свободной от него, а с другой – более уверенной, что поблизости находится ее доктор, вот тогда… У Владимира голова кружилась, когда он представлял себя сидящим рядом с Леной у камина на вилле «Алиса» и обнимающим ее за плечи… Это в Москве витают тени Бессоновых и Нечаевых, они кружат над головой Лены и опутывают ее своей безысходностью, своим отчаянием, своими мрачными тайнами и болезнями, а там, на теплом морском пляже, на мягком песочке и гладких камушках, она забудет про все свои страхи и избавится наконец от недоверия, по-другому посмотрит на окружающих ее людей, на Русакова… Он уговорил ее за несколько минут. Когда же все было решено, он позвонил Розе, чтобы похвастаться своими результатами. «Возьми Макса, – по-матерински заботливо и нежно посоветовала она ему, – и тебе не так страшно будет, и у нее не возникнет подозрения, что вы вдвоем и что у нее как бы нет выбора, что она пленница, наконец… Третий лишний иногда способствует сближению». И Русаков, места себе не находивший от разыгравшейся фантазии, рисовавшей ему нервную и напряженную жизнь рядом со строптивой и брыкающейся, как молодая козочка, пассией, постоянно подозревающей его в преследовании и домогательстве, воспринял этот совет Розы с благодарностью. Он позвонил Максу Селиванову и спросил, не хотел бы тот провести пару недель на его вилле. В ответ, к своему удовлетворению, он услышал характерное для Макса восторженное молодежное «вау!», после чего попросил его немедленно приехать, чтобы обсудить детали. Спустя час в своем кабинете он подробно и обстоятельно объяснил Максу (таким образом у него появился уже второй посвященный) цель своей поездки. «Нет проблем», – ответил уже мысленно загорающий на горячем морском песочке, верный Макс. Русаков поедет первым, все уладит, а Макс полетит с ней вместе, будет рядом в дороге, присматривать за ней… От аэропорта на такси она доберется уже до виллы…

Понятное дело, что денег ее из сейфа он не взял. К тому же чувствовал, что вопрос покупки виллы «Алиса» возникнет сразу же, как только в ней поднимется первая волна недоверия. Цинизм, он ведь заразный, думал Русаков уже дома, мучаясь бессонницей за сутки до отлета. Бессонов, цинично откупившийся от нее, может вызвать ответную реакцию. И первый же мужчина, признавшийся ей в любви, станет ее жертвой. Жертвой ее первого, молочной спелости, цинизма. Я стану твоей, а ты купи мне эту виллу. Она скажет это просто так, в воздух, понимая, что никто никогда ей не купит «Алису», это очень дорогая вилла, и, чтобы ее купить, Русакову придется сдавать в аренду свою, не менее роскошную, но так любимую им… Но разве можно выбирать между любимой виллой и любимой женщиной? Конечно, он договорится с хозяином относительно покупки «Алисы» и даже даст задаток, чтобы только не упустить свой шанс…

За пару часов до отлета, когда он был уже в аэропорту, ему позвонила Роза и сообщила, что Ольга Нечаева находится в реанимации и что дела ее очень плохи… Они оба тогда, и Русаков и Роза, подумали об одном и том же – если Бессонов овдовеет, не дай бог, конечно, еще не окрепшая Лена попытается на свежем могильном холмике своей соперницы посеять семена их будущего, с Бессоновым, счастья…

Этого нельзя допустить, говорила Роза в трубку, и Русаков почти видел ее, разрумянившуюся, взволнованную, сидящую у себя в саду на скамейке среди розовых кустов и искренне переживающую за него. Удивительная женщина.

«Не забудь, у нее Интернет, она же переписывается и со мной, и с Татьяной… Надо будет вовремя лишить ее связи с внешним миром».

И снова они подумали об одном и том же…

Глава 13

Она уже устала нажимать кнопку. Мобильник Оли молчал. Домашний телефон – тоже. Оля, ее добрый ангел, пострадала из-за нее. Если бы не она, Ленка, ничего бы не было. Стечение обстоятельств. Сначала Оля влюбилась в Собакина, затем принялась опекать Лену, и вот теперь (и в это невозможно было поверить!) ей отрезали ухо. Этот эпизод выпадал из стройной цепочки закономерностей, выведенной всеми пострадавшими и, как ни странно, Свиридовым. Уж Оля точно не имела никакого отношения к Константинову. Но она жила с Леной. Кому она могла открыть дверь, кого впустить? Никто же не знал из ее знакомых, где она находится. По какому такому принципу действовал преступник? Случайно ли пострадала Оля? А как же книга? Лена сама видела эту книгу… Они еще предположили, что ее подсунули в магазине, когда Оля оставила сумку в одной из ячеек… Как-то не очень серьезно они отнеслись к этому.

Еще Лена вспомнила нелепейшую ссору и те обвинения, что она бросила в лицо и без того страдающей Ольге. Да как ей могло прийти в голову, что Ольга сговорилась с Собакиным снимать на пленку все ее страдания? Конечно, эта дичайшая фантазия пришла Лене в голову исключительно по той причине, что Собакин – режиссер… А тут в доме напротив девушку пытались превратить в Гуинплена. Это ли не сюжет? Тут все вспомнишь, когда захочешь выяснить, кто же это тебя так и за что… И Ольга бы забыла ссору, отнесла бы ее к развинченным нервам, к стрессу, но теперь, когда она сама лежит где-то в больнице (она не случайно не стала обращаться к Русакову, она не хочет видеть Лену, единственную виновницу своей беды!) и скрежещет зубами от боли и ужаса перед своим уродством, разве может она простить ее?

Лена вполне осознанно грузила себя чувством вины и буквально задыхалась от тяжести… Звонила она и Бессонову, правда, всего два раза, но и у него был отключен телефон. Как же могло случиться, что она, не совершая ничего криминального, безнравственного, ничего из того, что в обыкновенных случаях может отвратить от тебя близких людей, потеряла и Дмитрия, и Ольгу, и теперь их телефоны молчат. Она проваливалась в свои страхи и одиночество, как в темную, жуткую прорубь, понимая, что еще немного, и она достанет до самого дна…

…Швы на лице болели, самым ужасным были утренние перевязки, когда медсестра уводила ее в ванную, где сама пациентка при помощи оранжевого резинового тонкого шланга с теплой водой поливала бинты, чтобы они отваливались сами, и потом, умывшаяся, с саднящими ранами и плачущая от боли, приходила в перевязочную к Русакову. Он долго, пристально смотрел на ее лицо, думал что-то про себя, иногда напевал, раздражая ее своим невозмутимым и даже отчего-то радостным видом, а потом принимался за перевязку, накладывал холодные мази, толстые повязки. А она смотрела на его рот, на аккуратный свежий рот и думала о том, что еще не скоро сможет почистить зубы, улыбнуться, поцеловать мужчину…

Роза Цыбина пригласила в клинику Русакова актеров, которые блестяще сыграли прелестную антрепризу – что-то легкое, изящное… Как ни опасался Ефим Фруман, что вслед за спектаклем последуют истерики за истериками – ведь в пьесе участвовали красивые актрисы, – ничего такого не произошло. Напротив, Таня Иранова, Тамара Фруман и Лена, как ни странно, восприняли эту пьесу нормально, со здоровой долей оптимизма. Во время спектакля многие пациентки (а их было около двадцати, и, к счастью, в это время в клинике не было ни одного мужчины) даже смеялись, забыв о своих желто-фиолетовых и лилово-бурых послеоперационных отекших лицах, зашитых носах, губах, веках и прочих частях лица, подвергшихся хирургическим метаморфозам.

…Русаков часто приглашал Лену к себе в кабинет, чтобы внушать ей вред слез и уныния как такового. Он говорил, что она еще молода, что красота вернется к ней и что касается этой неприятной, как он выражался, истории с Ольгой, так это не ее, не Ленина вина, что подружке отрезали ухо. Мало ли маньяков на свете, и если в каждом преступном действии винить себя, то и сердца, и здоровья не хватит.

А потом случилось то, что заставило Лену захотеть жить. Нет, в ее жизни не появился добрый ангел, не вернулся Бессонов, не позвонила Ольга… Все оказалось куда хуже… Однажды ее пригласил к себе доктор Русаков и предложил ей лимонаду. Он сам его делал из лимонов, он вообще дружил с лимонами и постоянно натирал лимонной коркой свои и без того белые и ухоженные руки.

– Лена, сядь и постарайся выслушать все спокойно.

– У меня проблемы со швами? – Неосознанно она озвучила то, что занимало ее тогда больше всего, – состояние ее лица.

– Я рад, что ты заговорила о швах. Нет, с ними все в порядке, они благополучно затягиваются. Речь идет о другом. – И выдал коротко: – Твой бывший любовник (он так и сказал, грубовато, но верно называя Бессонова именно любовником, а не женихом, не возлюбленным, не приятелем и не другом) женился на твоей квартирантке Ольге Нечаевой. Вчера.

Он и Ольгу назвал не подружкой, а квартиранткой. Любовник и квартирантка. Прекрасный союз. Марш Мендельсона, пожалуйста. Пышное белое платье, туфельки от «Черкизова» и густую фату, чтобы скрыть изъян скороспелой невесты…

Вот это был удар так удар.

– Ты не должна раскисать, чтобы они не радовались, что убили тебя напоминанием об их скотстве и предательстве. У них – своя жизнь, у тебя – своя. Поверь мне, твоя сложится более благополучно, потому что ты перенесла много страданий и умеешь ценить жизнь.

– Но почему? Она что, ждет ребенка?

– В том-то и дело, что никто ничего не знает. Это – шок для всех, кто знаком с Бессоновым. Ее-то персона никого не занимает, разве что люди пришли посмотреть, насколько искусно парикмахер уложил прическу и прицепил фату, чтобы скрыть отсутствие одного уха, но вот Бессонов удивил всех… Оказывается, вас, то есть тебя и его, уже давно все поженили, оставалось лишь сыграть свадебный спектакль…

– Кто поженил? О ком вы постоянно упоминаете во множественном числе?

– Общество. Те люди, что окружали вас, в частности, его. Он – фигура заметная в Москве, разве ты этого не знала? Он – модный дизайнер…

– Как тот, однофамилец? – прошептала она, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу и что еще немного, и она начнет давиться ими.

– Да, и он тоже.

– Вы пригласили меня сюда, чтобы передать эту сплетню? Вы уверены, что меня это интересует?

– Думаю, что да.

С этими словами Русаков подошел к сейфу и открыл его. Достал коробку из-под шоколадного набора, зеленую, тисненную золотом и разукрашенную розовыми и малиновыми узорами. Там лежал пухлый сверток из коричневой плотной бумаги. Русаков развернул его, и Лена увидела деньги.

– Здесь сто тысяч евро. Эти деньги мне привез Бессонов. Сегодня утром. Попросил передать тебе и сказать, что очень виноват перед тобой и все, что он может сейчас для тебя сделать, это подарить эти деньги. На лечение. На отдых. На жизнь…

Он не успел договорить, как она почти со звериным рычанием бросилась к коробке, опрокинула ее на пол… Лена шипела как змея, ноздри ее раздувались, она снова потянулась к злосчастной коробке, из которой все еще доносился сладкий конфетный дух. Ей хотелось разорвать коробку вместе с хрустящими, издевательски новенькими деньгами…

– Стой ты. – Он схватил ее за руку и усадил в кресло. – Не спеши. Деньги тебе сейчас нужны позарез. Ты только посмотри на себя в зеркало… Нет, я имею в виду не швы, а общее твое состояние: круги под глазами, бледность, безумный взгляд… Не дай им себя погубить. Послушай меня… Я желаю тебе только добра. Значит, так. Деньги эти я тебе сейчас не отдам. Просто не могу позволить, чтобы ты расправилась с ними. Они принесут тебе здоровье, отдых и покой. Кроме того, у тебя останутся деньги из тех, что ты принесла мне в первый день нашего знакомства. Тридцать тысяч долларов – это слишком много. Все оставшееся ты получишь вместе с этими, когда я пойму, что ты адекватна, относительно здорова. И не дури, поняла? Деньги здесь ни при чем.

– Он откупился от меня, – подвывая, произнесла она, все внутри ее колотилось.

– Хорошо хоть, так поступил. Ты пойми, не все решают высокие чувства… И мы, люди, подчас ведем себя как животные. Видимо, что-то нашло на них, раз они поступили так. Думаю, что слишком долгое время они провели вдвоем в твоей квартире. А уж когда с ней случилось это несчастье, она, не в пример некоторым, не постеснялась обратиться к нему за помощью. Не постеснялась, повторяю. Она вела себя естественно, как человек, а не манекен. Ты ничего не понимаешь в мужчинах.

– Да, ничего, – проговорила она помертвевшими губами. – А как же Собакин?

– При чем здесь Собакин?

Но у нее не было сил говорить.

– Тебе сделать укол?

Да, ей надо сделать укол. И не один. Она закрыла глаза и почувствовала, как он ее обнимает, прижимает ее голову к своему животу (к прохладным жестким пуговицам на натянутой рубашке), как его руки гладят ее макушку, скользят осторожно, боясь сползти вниз, коснуться лица…

– Если бы ты только знала, как дорога мне, – услышала она, и дыхание ее остановилось. Может, она ослышалась?

– Забудь хотя бы на время, что ты пациентка, – шептал он, продолжая ласкать ее голову, твердыми пальцами кружа по шелковистому затылку. – Ну же?

«Дима женился на Оле. Оля вышла замуж за Диму. Они теперь женаты», – тупо повторяла она про себя.

– Можно я поживу у вас в клинике? – наконец, всхлипнув, попросилась она, по-щенячьи перебирая по его плечам и груди ослабевшими руками. – Я не смогу вернуться домой, где они были вместе… Может, мне уехать куда?

– Никуда ты не уедешь, даже и не думай, – отеческим тоном заявил ей Русаков, разве что не погрозил пальцем. – Вот поправишься…

Дима женился на Оле…

На следующий день это известие стало достоянием ее подруг по несчастью. С забинтованными лицами Татьяна и Тамара возмущенно пыхтели, не в силах открыть рта. Лена сама прошипела им это, с трудом шевеля губами. Взгляды женщин были красноречивее слов, готовых сорваться с их малоподвижных еще губ. Они были удивлены, шокированы… Лена не сказала только о сумме, которой Бессонов откупился от нее, сообщила лишь, что он передал ей через Русакова какие-то деньги на лечение.

Фруман, узнав об этом, выругался матом. Коротко, грубо и зло. Константинов, который навещал Татьяну и Лену (к Тамаре он подходил лишь в том случае, если был уверен, что Ефим ушел и вернется только на следующий день), многозначительно покрутил пальцем у виска, выразив тем самым свое отношение к этому странному для всех браку.

– Любовь зла, полюбишь и дуру, – пожал он плечами. – Не понимаю, что он в ней нашел?

– Она – одноухая, – просвистела Татьяна, силясь улыбнуться, но ей это так и не удалось, потому что швы не позволяли пока еще двигаться лицевым мускулам.

Моросил дождь, все трое сидели на террасе. Константинов принес своим подопечным – Татьяне и Лене – свежевыжатый яблочный сок, прямо из расположенного поблизости ресторана, и те пили его из трубочек маленькими глотками.

– Нет, девчонки, жизнь – штука не только интересная, но и удивительная. Я понимаю, вам сейчас не очень-то весело, но, когда вы поправитесь, мы махнем с вами куда-нибудь в теплые края и оторвемся там по полной программе… И вот тогда мы и вспомним все, что с вами произошло, пусть с горькой, но все же с улыбкой…

– Тебе бы, Константинов, язык подрезать, а потом зашить, – Татьяна стрельнула в него струйкой сока и замотала головой. – Вот бы я посмотрела, как ты будешь улыбаться. Ну чего несет, чего несет… Ты лучше найди, кто это с нами сделал…

– А я ищу. И Роза ищет. Мы все только этим и занимаемся… Но какой следователь, а? Ушел себе спокойненько в отпуск.

– Его отправили, – уточнила Лена. – А это правда, что у Оли есть ребенок?

Лене сказала об этом Тамара, ей, в свою очередь, сообщил муж.

– Правда, – с отвращением подтвердил Константинов. – Но не это главное. Вы были прекрасной парой, я до сих пор не пойму, как так могло случиться… Чем она могла его взять?

– А может, это он, Бессонов, нас всех порезал? – хохотнула, насколько это было возможно, Татьяна.

– И Олю тоже, да? Ухо отрезал. Но почему тогда одно, а не два? – усмехнулась Лена. – А потом Оля начала его шантажировать, мол, не женишься, сукин сын…

– Слушай, Ленка, ну повтори «сукин сын»…

– Да иди ты, Константинов…

– А что, идея с маньяком Бессоновым мне нравится. Свежа и оригинальна, ничего не скажешь. Тогда и брак объясним, тогда все встает на свои места. Больше того, женившись на этой одноухой особе, Бессонов как будто закончил свой безнравственный промысел и успокоился. Она запугала его тюрьмой. А тебе, Ленка, тогда и вовсе нечего переживать – избавилась от мужа-извращенца, маньяка. Вот и придерживайся этой версии. Развивай ее, пока тебя не станет от нее тошнить. Вот увидишь, очень скоро образ Бессонова поблекнет и превратится в зловонную лужу… И не смотри на меня так. Это тоже аутотренинг, поняла? Держи себя в руках, не раскисай, родина тебе поможет.

Если бы это был он, мечтательно подумала тогда Лена, все эти дни маявшаяся от того, что ей предпочли другую. Да пусть он будет трижды маньяк, только бы не женился на Ольге по любви…

– Подожди, – вдруг опомнилась Татьяна. – Но, если это он и его до сих пор не разоблачили, значит, эта особа его прикрывает.

– Конечно, – поддержал ее неутомимый на выдумки Константинов, – он отрезал ей ухо, она проснулась, пришла в себя, обнаружила его рядом с собой с окровавленными ножницами в руке и все поняла… Это был ее шанс, понимаете?! Бессонов – мужик видный, талантливый дизайнер, не бедный, наконец, отличная партия для такой серой мышки, как эта ваша Оля… А у нее ребеночек, материальные проблемы… Видите, как быстренько мы все распутали. Может, позвонить Свиридову?!

И Константинов, довольный удачной шуткой, громко расхохотался.

* * *

Они вот уже три дня не выходили из дома, из голубой спальни, и только Моника, у которой были ключи, приносила уже приготовленную еду (Лена сама позвонила ей в тот памятный день, когда она свалилась с велосипеда, уложив свою просьбу в пару секунд, в перерыве между поцелуями) и оставляла ее на кухне, после чего сразу же уходила, бросив понимающий, с легким оттенком белой зависти взгляд в глубь огромной виллы, в ту сторону, где замерла в ожидании ее ухода счастливая пара… Моника волею случая оказалась посвященной в отношения своей хозяйки и доктора Русакова. Такой превосходный, с точки зрения любой здравомыслящей женщины, результат она приписывала и себе, своим своевременным и ценным советам. Ей было особенно приятно, что хотя бы одна из русских дур, время от времени появлявшихся на мысе Антиб в качестве дорогих шлюх (хотя и мнящих себя невестами небожителей), не растерялась и заставила мужчину заплатить по полной программе. Не сомневалась Моника и в том, что Русаков обязательно женится на Лене. Брат Моники, узнав о таком повороте событий, напился, причем в том самом баре, где не так давно они с госпожой Репиной, щека к щеке, еле ворочая языками, договаривались об открытых окнах ее спален – розовой или голубой…

Только оставшись вдвоем, без Макса и многочасовой опеки Моники, парочка голубков, пропитываясь потом друг друга, буквально превратившись в единый организм, смогли договориться о свадьбе, о том, где и когда она состоится, сколько будет гостей и даже какого цвета платье они закажут в Италии…

В руках опытного доктора пациентка быстро пошла на поправку, Русаков оказался очень умелым любовником, умным собеседником и вообще веселым парнем, с которым можно было, не сходя с кровати, набраться по самые уши вином из плетеной бутылки, есть остывшие спагетти или яичницу (Монике было наказано приносить только простую, без изысков, еду), розовую ветчину, печенье, после чего повалиться в изнеможении на подушки и заснуть крепким, здоровым, хотя и коротким сном нежных, еще не успевших пресытиться друг другом любовников… Теперь, когда последний психологический барьер, существовавший между Леной и Владимиром, был благополучно взят, жизнь показалась недавней пациентке доктора Русакова легкой, приятной и наполненной смыслом.

Постепенно вбирая в себя Русакова и наслаждаясь им, ощущая его всеми органами чувств (так, к примеру, она обнаружила, что различные части его тела по вкусу разные, от арбузной сладости до креветочной солоноватости; что спина его, тонкая и сильная, холоднее ладоней, а волосы на голове пахнут жареными каштанами), она тысячу раз теперь могла бы ответить себе на вопрос, который постоянно мучил ее во времена напряженного романа с Бессоновым, особенно его незавершенный, разодранный и истерзанный бесславный финал: так ли важна физическая эстетика для людей близких, любящих друг друга по-настоящему? Эстетика в этом случае своя, автономная и понятная лишь двоим, приносящая наслаждение, как хороший джаз или маслянисто-хвойный вкус джина, словом, избирательная… Вариантов ответов было множество, и всякий раз Лена не переставала поражаться своей прежней слепоте, немоте и вообще закрытости для мужчины. И еще – она перестала наконец замечать специфический медицинский запах, исходящий, как ей казалось, от Русакова, и избавилась от пугающих ее прежде ассоциаций. Что было, то прошло. Она стала другим человеком, другой женщиной, она перестала быть пациенткой.

Перед тем как выйти на пляж, парочка долго намыливала друг друга, сидя в ванне. Потом, с полотенцами под мышками, побежали к морю.

– Надо бы позвонить Монике, чтобы прибрала там… – Лена махнула рукой в сторону уменьшающейся в размерах виллы. – Ты как думаешь?

– Позвони.

– У меня сотовый куда-то запропастился.

Они встали на берегу, запыхавшиеся, глядя на сияющее на солнце море. Русаков прижал свою невесту к себе и поцеловал в шею.

– Знаешь, – сказала Лена, смущаясь, – у меня компьютер зависает, Интернет не подключается, телефон вот пропал… Словно боженька на время отключил меня от внешнего мира. Как ты думаешь, это случайно?

– Главное, чтобы я у тебя функционировал, – улыбнулся небритый, уставший и ужасно счастливый Русаков. – А Интернет тебе сейчас ни к чему.

– Я тоже так думаю. Ну, что, поплыли? Да, все хотела тебя спросить, а куда же это делся наш третий лишний?

– Макс, что ли? На то и лишний, чтобы его не было, понятно?

– Ты ликвидировал его? Отправил обратно домой, сам, наверное, сложил его вещички, плавки там разные, костюмы и зубную щеточку в сумку положил, гостеприимный ты наш… Или все-таки он нашел себе пару?

– Он на самом деле уехал. Ему позвонили, и он сорвался с места… Ничего не объяснил, сказал только, что перезвонит.

– Ну и ладно… Вот черт, очки забыла. Солнце слепит…

– Кажется, нам и без него было неплохо, а? Ну что? Мы плывем?

– Что-то вода какая-то холодноватая, и штормит…

– Это тебя штормит… Оставайся на берегу и жди меня… Расстели полотенце…

Поздно ночью, когда Лена крепко спала, Русаков взял ее ноутбук, прямо в футляре, и вышел с ним в сад. Нашел скрытую в черно-голубом кружеве теней скамейку и устроился, собираясь проверить почту. Вокруг было тихо, темно, а потому яркая картинка монитора с симпатичными зебрами просто-таки вызвала резь в глазах. К счастью, Леночка не предохранялась ни от желающих забраться в ее почтовый ящик (пароли отсутствовали напрочь), ни от чего другого… Русаков почувствовал, что краснеет. С чего бы это? «Не предохранялась», – звучит многообещающе… Щеки его просто пылали при мысли о ее возможной беременности. Итак. В который раз уже он пользуется ее бесшабашностью и проверяет почту… Роза молчит. Ну и правильно. Татьяна сбрендила, так травмировать человека: «выкидыш», «скоропостижно скончалась», «не смогли остановить кровотечение», «она сгорела», «воспаление легких, кто бы мог подумать? Молодая баба…» Ни к чему Лене это знать, особенно сейчас, когда она, возможно, вот-вот понесет. Маленького Русакова. Ладно, одно письмо, вот и хорошо. Теперь телефон. Он достал из кармана Ленин телефон и включил его. Снова Татьяна: «Отзовись, немедленно, Оля умерла…» Как же она любит эти убивающие наповал словечки типа «скоропостижно скончалась», «умерла». Нет бы спросить: как поживаешь, подружка? Какая температура воды в море? Так, а это что еще за письмо? Русаков хоть и был врачом и многое повидал на своем веку, но при виде имени отправителя ему стало не по себе: «Оля». Вот, решил написать человек с того света, а что, пока не зарыли в землю, почему бы не попрощаться с бывшей подругой? Нет, конечно, нет, письмо написано в день смерти… Ничего себе! Умирала, а писала… И что у нас там? Просто набор цифр. Номер телефона. Стало быть, туда следует позвонить. Вот как все уляжется, как похоронят твою подружку, Лена, так и телефон отыщется, и ты сама решишь, стоит тебе звонить по этому номеру или нет. В любом случае ты все равно узнаешь об этой смерти, как и о том, что Бессонов овдовел. А мне предстоит выдержать испытание… Как поведет себя Лена, когда узнает, что Бессонов остался один? Конечно, захочет увидеть. И он, Русаков, не посмеет ей запретить сделать это. Пусть он и любит ее больше жизни, пусть и считается ее женихом, но все равно Лена – не его собственность, а потому имеет право встретиться с Бессоновым и хотя бы объясниться. У человека всегда есть право выбора. И у Лены тоже. А вот у самого Русакова этого права и быть не может, ему не нужно это право, он уже все выбрал и решил для себя. И он, если понадобится, будет ждать сколько угодно ее возвращения… А сейчас она принадлежит только ему.

Он вернулся к спящей, раскинувшейся на постели Лене, поцеловал ее и прижал к себе. Во сне она вдруг, почуяв его, уцепилась тонкими руками за его плечи и, не открывая глаз, зарылась лицом ему в грудь, да так страстно, жарко, что он чуть не застонал от счастья. Она бесконечно доверяла ему, доверяла, а он, подлый, закодировал ее почтовый ящик и украл телефон…

Глава 14

Он и сам не понял, как могло случиться, что последние два его дома, над которыми он работал, удивительным образом напоминали своей мрачностью монастырь или тюрьму. Красно-бело-коричневые стены, минимум окон, да и те узкие, невыразительные (разве что два, симметрично расположенные в огромном охотничьем зале, украшены богатыми витражами), чугунные ворота и дубовая дверь.

Такой дом – его мечта. Дом-крепость. Дом, куда бы он мог спрятаться от всех своих кошмаров, от чувства вины и постоянного страха перед разоблачением.

Вот уже почти год Дмитрий Бессонов живет с женщиной, один вид которой все чаще и чаще вызывал у него стойкое желание сбежать (сбежать ли?), спрятаться от нее куда-нибудь подальше, чтобы только не видеть ее (одна ложь наезжает на другую, как автомобили в тумане), не слышать ее тихого, лишенного каких-либо эмоций голоса. Сразу же после того памятного дня, когда они уговорились хранить его страшную тайну, связанную с его манией членовредительства, Оля со свойственной ей деловитостью и практичностью, а также хозяйственностью и проворностью (он одинаково не переносил в женщинах ни одного из этих качеств), распоряжаясь его средствами, принялась вить добротное, просторное, безвкусное, но очень удобное гнездо, куда привезла и поселила на веки вечные своего трехлетнего птенца – некрасивого, с испуганными карими глазами толстого молчуна. Густые брови и насупленный взгляд делали его похожим на неуклюжего и недоверчивого медвежонка, осторожно, перебежками перемещавшегося по их большой квартире и постепенно осваивавшего детскую технику – велосипед, самокат, маленький синий, сверкающий при электрическом свете дорогой люстры автомобиль. Его мамаша же, не в пример скованному в движениях и освоении нового для него пространства малышу, очень даже быстро свыклась с тем, что теперь она для двоих своих мужчин – самая главная, а потому с мнением ее следует считаться.

Ольга начинала свой день с того, что, проснувшись очень рано и надев, сонная, почти с закрытыми глазами, халат, отправлялась в ванную, вставала под теплый душ и, постепенно прибавляя холодной воды, уже под ледяными струями приходила в себя, вытиралась, расчесывалась и шла на кухню готовить завтрак. Потом будила Гришу, так звали мальчика, за руку отводила его в ванную комнату, умывала холодной водой, давала в руки полотенце и шла в спальню – будить Бессонова. Причем делала это без тени нежности и тем более улыбки, а просто констатировала, что день уже начался, что ему пора отправляться на работу. Так могла будить женщина, все чувства и мысли которой обращены к кому угодно, но только не к мужу, чему Бессонов, кстати говоря, был несказанно рад. Еще в тот памятный день, когда они решили жить втроем, одной семьей, Ольга объяснила находящемуся в шоковом состоянии Дмитрию, что она не испытывает к нему сексуального влечения, и что те ласки и поцелуи, которые она ему продемонстрировала, всего лишь жалость по отношению к тяжелобольному человеку, и чтобы он никогда не забывал об этом и не строил на этот счет никаких иллюзий. Ему ли было в том состоянии, в каком он находился, думать о сексе с малознакомой женщиной, да к тому же еще подружкой своей недавней невесты? Да он даже и обрадоваться-то не смог, что ему, слава тебе господи, не придется исполнять супружеские обязанности, настолько ему было плохо. Ему внушили, что для его же блага все окружающие должны знать, что у них полноценная, то есть наполненная нормальными плотскими отношениями жизнь и что свадьба, пусть и не особо пышная, но с белым платьем у невесты и черным костюмом у жениха, должна быть непременно. Ольга на второй день их совместной жизни, когда они просто-напросто переночевали вдвоем в квартире Бессонова (где прыткая невеста уже успела оставить в пластмассовом стаканчике свою новенькую зубную щетку и крохотные, выстиранные с вечера (как трогательно и мило!) трусики на блестящей трубе в ванной, обозвала их брак сделкой, на что Дмитрий вяло согласился, – он станет теперь соглашаться абсолютно со всем, что будет исходить от его новоиспеченной жены. И дело даже не в том, что он боялся того, что Ольга сдаст его, как говорится, в руки правосудия, к этому-то он был готов еще тогда, когда очнулся рядом с окровавленными ножницами, нет, он боялся себя и всех тех страшных тайн, которые гомонились в его преступной душе и, оказывается, только и ждали своего выхода… Но больше всего в этой ситуации ему было жаль Лену. Поэтому он был несказанно рад, когда Ольга, единственный человек, по его мнению, способный согласиться жить под одной крышей с таким чудовищем, как он (пусть и за деньги!), сама предложила ему откупиться от Лены, дав ей приличную сумму на лечение. Сколько раз он представлял себе лицо Лены в момент, когда доктор Русаков сообщает ей, что бывший жених женился на ее подружке и просит принять от него отступные сто тысяч евро. Он достаточно хорошо знал Лену, чтобы понять, какую травму наносит ей этим поступком; теперь она, еще недавно такая чистая и романтичная девушка, может легко переступить те грани нравственности, которые сдерживали ее, как всякого порядочного человека, и превратиться в циничную женщину, способную отдаться или выйти замуж и за куда меньшую сумму. К тому времени он уже знал о тайных ухаживаниях за ней доктора Русакова и понимал, что бессилен помешать их браку. А то, что брак неминуем, понимал не только он…

…После завтрака, сытного, вкусного и обильного, Ольга отправляла «супруга» на работу, сама же оставалась дома, с медвежонком, занимаясь хозяйством, готовя обед и придумывая себе еще массу приятных, не связанных с выходом из дома дел. Если же она и выходила из дома, то в ближайший парк, прогуляться с медвежонком. По дороге заходила в магазины, где тратила свободно, зная, что ее все равно никто ни в чем не упрекнет, денежки Бессонова, покупая наряду с необходимыми вещами и предметы роскоши, украшения… Поначалу все это складировалось в гардеробной, размещалось в коробках на полках, развешивалось на плечиках в ожидании своего звездного часа. Потом же, к удивлению Бессонова, уверенного в том, что эти покупки – не что иное, как признаки развивающейся шопомании, каждая из вещей была использована по назначению… Это прежде, в самом начале их супружеской жизни, он считал Ольгу женщиной, лишенной каких-либо эстетических предпочтений в одежде, и нисколько не удивился, когда узнал, что Собакин таки бросил ее (хотя она, понятное дело, представила все наоборот, что это она бросила его, причем с треском, шумом). Странно было вообще узнать, что она – любовница такого интересного и импозантного мужчины, каким являлся этот режиссер. Но со временем он понял, что Ольге было тогда не до одежды, не до того, как она одета, что курит и какими духами душится.

Она была просто помешана на этом мужчине, она болела им, а во время болезни, как правило, человеку не до одежды. Теперь же (а это началось примерно месяца три спустя после их бутафорской свадьбы) Оля, казалось, все свободное время проводила перед зеркалом, обзавелась личным парикмахером, маникюршей (и педикюршей в одном флаконе) и массу денег тратила на наряды. Бессонов не имел права ее ни о чем спрашивать – все свои обязанности в отношении его и медвежонка она исполняла прекрасно, а потому Оля все вечера, а иногда и ночи пропадала неизвестно где и неизвестно с кем… Медвежонок на это время поручался Бессонову, и, если сначала он пытался возмущаться, то потом понял, что это совершенно бессмысленно. Оля даже слышать ни о чем не хотела. Она просто собиралась и уходила из дома. Бессонову ничего не оставалось, как подчиняться. Не лишенный рассудка, сначала он думал, что эти ее разговоры о том, что он безразличен ей и что она вообще не видит в нем мужчины, не что иное, как кокетство. И что не будь Дмитрий красивым мужчиной, вряд ли она стала бы покрывать его преступления и уж тем более жить с ним. Но он ошибался. Ольга действительно не воспринимала его как существо противоположного пола. Могла появиться перед ним, когда ребенок спал, в одном белье, могла, расположившись на разостланной на диване махровой простыне в гостиной, стричь ногти у себя на ногах, могла зайти в туалет, присесть на унитаз, даже не прикрыв за собой дверь… Она вела себя так, словно его не было в квартире, словно она жила одна. Двигалась по дому она стремительно, всегда знала, что сделает в следующую минуту, успевала одновременно и жарить так полюбившиеся ему котлеты, и собственноручно подрубать только что купленные бархатные шторы в спальню… Все у нее получалось быстро, ладно, на нее было приятно смотреть. И как ни старался Бессонов внушить себе мысль, что и она ему совершенно безразлична, у него ничего не выходило. С самой первой минуты его пробуждения он уже знал, что будет счастлив видеть ее рядом с собой, слышать, пусть и недовольный, ее голос, есть приготовленную ее маленькими ловкими руками кашу или яичницу…

Он не знал, что с ним происходит, а потому стал бояться себя еще больше. Он желал эту женщину и страдал невыносимо от того, что и Лену он продолжал любить, но любовью чистой, возвышенной, где не было места совместному проживанию, подразумевавшему постоянную близость друг к другу, завтраки и ужины, какие-то общие, семейные дела, болезни с кашлем и насморком и грудой носовых платков, домашние туфли, сохнущие лифчики на веревке, гигиенические пакеты на столике в ванной комнате и следы губной помады на чашке… Сознание его расслаивалось. С одной стороны, он продолжал внутри себя одностороннюю и обреченную на неудачу борьбу за Лену (правда, она сводилась в основном лишь к воспоминаниям да к смутному желанию увидеть ее, приехать к ней, попытаться что-то объяснить), с другой, он изнывал от ревности, наблюдая из кухни, как Ольга крутится перед высоким зеркалом в передней, собираясь на очередное свидание. Ворох ее использованного нижнего белья, небрежно брошенного в корзину, вызывал в нем жгучее желание достать каждый предмет отдельно и приложиться к нему лицом, вдохнуть в себя запах измены, запах ее любви к другому мужчине, который много лучше его, Бессонова, и, конечно же, здоровее его, нормальнее. Но сказать ей о своих чувствах он также не мог – все было объявлено ею в самом начале и не поддавалось, как он понял, никакой коррекции. Она снова была влюблена, но теперь ощущала себя больше женщиной, нежели в том романе с Собакиным, где она видела лишь его, да и то сквозь мутные стекла театрального бинокля… Эта ее любовь была, судя по блеску ее глаз, ответной, что просто изводило Дмитрия. Женщина, жившая в его доме, принадлежала другому мужчине. Или другим мужчинам. И если двенадцать часов в сутки, проведенные дома, являлись для нее лишь подготовкой к свиданию, то можно себе представить, с каким чувством, восторгом, с какой любовью проходила сама встреча…

Иногда Ольга, как ему казалось, понимала, что он испытывает, и бросала на него, разливая суп или отглаживая ему сорочку (собственноручно, потому что с самого начала было принято решение не заводить домработницу, посторонний человек в доме мог только навредить), насмешливые взгляды. А то и вовсе появлялась перед ним в мужской рубашке, босая, с растрепанными волосами, спадавшими на грудь и закрывавшими половину лица, и просила его помассировать ей шею, мол, затекла… Или она откровенно издевалась, понимая, какую власть над ним имеет, или все это он сам себе придумывал, она же вела себя естественно, как и подобает людям, вынужденным жить вместе. Она была маленькая, грациозная, с хрипловатым низким голосом, порывистыми движениями и холодная как рыба. Во всяком случае, для него, для Бессонова. Человек (то бишь Оля) пристроил своего ребенка, обеспечил себя на всю жизнь (Бессонов сам перевел на ее счета довольно приличные суммы денег), обустроил быт и теперь пытается добиться счастья в любви. А почему бы и нет? Курочка, несущая по-прежнему золотые яйца, больна, но еще будет долго приносить эти яйца, очень долго, пока не помрет. А что еще остается этой курочке, как не нестись?

…Однажды Бессонов заболел. Почувствовал острую боль в горле и решил остаться дома. Он не решался сказать Ольге, что ему плохо, а потому решил промолчать. Мама с медвежонком с самого утра собирались в поликлинику. Позавтракали все вместе. За столом она пообещала ребенку сразу же после поликлиники отвести его в детское кафе, где он сначала покушает, а потом поиграет с другими детьми. Бессонов слушал это спокойно, ничего не подозревая. Ольга с малышом ушли, а Дмитрий, выпив лекарство, вернулся к себе в комнату и лег под одеяло. Он и не заметил, как уснул. А когда проснулся, услышал голоса. Ольгин и еще мужской. Значит, она, подкинув ребенка штатной няне в кафе, вернулась домой, но уже не одна. Свидание. Она смеялась так, как никогда прежде не смеялась. Она была счастлива, и Дмитрий зарылся головой в одеяло, чтобы только не слышать этого ее счастливого дерзкого и хрипловатого смеха. Так смеются слегка пьяные люди. Ольга пила каждый вечер. От нее всегда пахло духами и спиртным, когда он встречал ее в передней, чтобы принять плащ или шубу. Пьяная, она выглядела еще более красивой (развитый локон вдоль лица, смазанная помада, вокруг блестящих глаз темная краска, грудь открыта холодному ветру, дождю и похотливым мужским взглядам), соблазнительной, доступной, ведь они были вдвоем, и кто мог бы им помешать?.. Но страх, липкий мерзкий страх, что он проснется с окровавленными ножницами в руках, отравлял все его мужское существование.

– Ты, Собакин, настоящая скотина! Прекрати сейчас же… Не надо, ну, я прошу тебя, ты порвешь мне платье… Какой же ты грубый…

– А что, если сейчас появится твой муж? – услышал Бессонов мужской голос.

– Мой муж – объелся груш, – захохотала она. – Да он сейчас на работе! Собственно говоря, как и ты! Ты вот лучше скажи, зачем ты настрогал столько детей? Для коллекции?

– У меня жена верующая, не делает абортов, не предохраняется. А ты?

– Не твое дело. Я тебе, Собакин, никто. Я вообще не понимаю, что ты делаешь в моем доме? – Она зарычала: – Рр… Сейчас вот как прокушу тебе ухо…

– Тебе приходится постоянно маскировать покалеченное ухо волосами? – Его голос, как показалось Дмитрию, становился все глуше и глуше, в то время как ее громче.

– А ты сволочь редкая, Собакин. Как можешь ты задавать мне такие вопросы? – Но голос ее не звучал обиженно. Напротив, она продолжала посмеиваться.

Бессонов же едва сдерживал себя, чтобы не ворваться в гостиную, где они расположились, судя по всему, на огромном диване, и не набить Собакину морду.

– Я не комплексую, как видишь. Муж меня любит такую, какая я есть. Ты вот, приблуда, тоже от меня никак не отлипнешь, значит, что-то во мне тебя притягивает. Ты бы круглые сутки проводил со мной в постели… – И тут она сказала ему, видимо, какую-то непристойность или жуткое откровение, после чего сразу стало тихо. А потом она задышала часто-часто, и на пол упало что-то легкое…

Они производили звуки столь характерные, что Бессонов тихонько заскулил, забившись с головой под одеяло. Он забыл про больное горло, про температуру, которой маялся все утро, про ломоту во всем теле. Он весь обратился в слух, и эти звуки доканывали его, убивали. И вдруг он услышал отчетливо:

– Стой! Да остановись же ты, идиот… кровь… Видишь? Вот черт, много крови… – И она застонала. – Мама… Ты поранил меня, что ли? Я не понимаю, откуда такая дикая боль… Да не лежи ты, поднимайся и вызывай «Скорую»…

– А что, если сейчас придет муж, а мы… тут…

– Ты, скотина, не видишь, кровь… как будто кран открутили… И больно, жутко больно… Да вставай же ты!

Бессонов, как был, в пижаме, выскочил из спальни и ворвался в гостиную. Собакин, прыгая на одной ноге, надевал джинсы. Оля, в ослепительной своей наготе, облокотившись о диванные подушки и держась руками за живот, даже не обращая внимания на появившегося так внезапно мужа, стонала, закатив глаза. Прижатая к паху свернутая комком блузка медленно наполнялась кровью… Затем Оля крикнула громко, истошно, страшно…

– Сейчас, подожди, родная, я вызову «Скорую»…

Дмитрий позвонил и вызвал. Собакин, уже одетый, сидел и курил. Видимо, и ему уже было все равно, видит его муж любовницы или нет.

– Впечатлений набираешься, сукин сын. – Дмитрий схватил его тяжелое, мешкообразное тело и свалил со стула прямо на пол. – А ну, пошел вон, режиссер хренов…

Тот вскочил и, вдруг понимая, что присутствие дома Бессонова в такую минуту для него, любовника, благо, теперь вся ответственность на нем, на муже, голубчике, идиоте близоруком, кинулся к выходу.

– Ты что же, дома был, Дима? – прошептала, давясь слезами, Ольга. – Как хорошо, что ты здесь… Не знаю, что со мной… У меня задержка была, значит, выкидыш… Но как же долго они едут… Ты прости меня… Уфф… – Она зашипела от боли, пропуская воздух сквозь стиснутые зубы и подвывая при этом.

– Да нет, это ты прости меня. Живешь со мной, мучаешься, а могла бы жить одна… Если хочешь, я съеду отсюда, оставлю тебя с Гришей…

– Похоже, это я съеду… Я должна заплатить… Дима, принеси мне белье, оно в гардеробной, в ящике. Мне понадобится много белья, полотенец, пока они приедут, если приедут, Дима. Оно в гардеробной.

– Я знаю. – И он с готовностью бросился выполнять ее просьбу.

Когда вернулся, она была уже без сознания. В дверь звонили.

Глава 15

День был солнечный. Роза Цыбина стояла поодаль разряженной во все черное и элегантное, сродни вечерним туалетам толпы, пришедшей проводить в последний путь Ольгу Бессонову. Она понимала, что многие притащились сюда на своих роскошных авто исключительно из любопытства, ну как тут не поприсутствовать на заключительном аккорде этого импрессионистического экспромта, коим стал для всех брак Дмитрия с этой выскочкой Нечаевой. Ее никто не жалел. Все понимали, что каким-то невидимым механизмом, каким-то незаметным, но очень мощным крючком эта проворная особа так подтянула к себе ставшего вдруг аморфным и апатичным ко всему Бессонова, что никому и в голову не пришло воспринимать ее как жертву. Нет, жертвой, причем явной, с мошенническим, спекулятивно-гнусным душком, был Дмитрий. И даже сейчас, когда все отлично видели совершенно белое, словно припорошенное рисовой пудрой узкое личико Ольги, ее плотно закрытые глаза и словно склеенные узкие губы, когда внимание всех присутствующих было приковано почему-то к тому самому месту под густым, отливающим золотом локоном, где еще год тому назад жило своей незаметной, но очень, как оказалось, важной жизнью маленькое аккуратное розовое ухо, даже сейчас все жалели именно Дмитрия. На него и правда было невыносимо смотреть. Глаз его за темными очками не было видно. Волосы его на июньском ослепительном солнце отливали серебром. Да он постарел за один год на целую жизнь! И все равно, отмечали приехавшие почтить своим присутствием это траурное мероприятие женщины – его давние приятельницы, подружки, клиентки, сотрудницы или просто знакомые, – он оставался таким же неотразимым, сумасшедше красивым и сексуально привлекательным мужчиной. Некоторые дамы даже жалели, что вынуждены были предстать перед ним в закрытых, глухих, как тюремная стена, нарядах, и это вместо того, чтобы продемонстрировать молодому вдовцу все свои прелести.

Роза приехала не одна, с мужем, Валерием Константиновым, полным тезкой другого Валерия Константинова, стоявшего недалеко от Бессонова. А кто эти дети и какое имеют к Дмитрию отношение? Ну, этот малыш, кажется, Гришка, понятно, сын покойницы, хотя его можно было бы и оставить дома. А кто вон тот толстенький, с круглым, покрытым испариной розовым лицом и полными щеками, с темными, в постоянном прищуре, глазами? Ему лет десять, не меньше. Крупный, большеголовый, с ошарашенным видом, напуганный до полусмерти. Может, ее племянник? Бессонов держит мальчишку за руку, словно Дмитрия приставили к нему и сказали, вот, держи, теперь ты отвечаешь за него, не забудь, он любит бананы, а перед сном дай ему обязательно молока с медом, у него болит горло… Дмитрий держит мальчика прямо-таки мертвой хваткой, аж костяшки пальцев побелели. Соображает ли он вообще, что делает? И где мамаша этого откормыша?

Роза нашла глазами Максима Селиванова. Он стоял на противоположной стороне могилы, и вид у него был какой-то отсутствующий. Видимо, он и сам не понял, зачем пришел на похороны, словно его кто подстегнул, настолько хлесткой, дикой оказалась новость о смерти жены Бессонова. Ну померла она, дальше-то что, при чем здесь Макс, оставался бы себе у Русакова, плескался в море, продолжал бы работать третьим лишним, чем не развлечение? Может, почувствовал свою ненужность, и это совпало со смертью Ольги? А может, это Русаков отправил его, чтобы тот больше не мешался под ногами? Главное, чтобы Лена ничего не узнала раньше времени. Пусть понежится в объятьях своего доктора, пусть попривыкнет, хотя бы немного прирастет к нему, а уж потом сама решит, нужен ей Бессонов или нет.

Больше всего Розу угнетало сознание полного своего бессилия перед собранными лично ею – и ее хорошо оплачиваемыми помощниками – фактами из биографий лиц, причастных к «делу о гуинпленах». Люди как люди. Ничего особенного. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться и потянуть, чтобы размотать этот пахнущий кровью клубок… Кто и за что порезал женщин, она так и не узнала. Особенно стыдно ей перед Русаковым, который больше всего был посвящен в ее работу и ждал от нее каких-то результатов. В конечном счете, она же не профессиональный сыщик, а всего лишь женщина, которая хотела помочь найти преступника. Ведь если он не найден, значит, по-прежнему ходит, гуляет по Москве, греется на солнышке и знай себе придумывает новое развлечение… А если бы обстоятельства сложились иначе и Розе пришлось бы отвечать за преступления, совершенные этим преступником? Кто бы помог ей?.. Разве что Валера… Но и он не сыщик. Действовал бы точно так же, как и она, – нанимал бы частных детективов, а то и работников милиции и прокуратуры…

Роза, как и многие другие, думала о мальчике, которого крепко держал и прижимал к себе Бессонов. Кто такой? Родственник? Племянник? Но что он здесь делает? Малыш-то, понятно, теперь всегда будет при Бессонове, это же сын покойницы. Вот ведь тоже, жил себе спокойно, собирался жениться на такой красивой девушке и вдруг сошелся с этой Нечаевой с ребенком… Может, у него любовь? Как он прожил с ней весь этот год, кто-нибудь знает? Никто ничего толком не знал. Жили себе и жили. Мало с кем встречались, мало куда выходили. Но вид-то у него был почему-то потерянный. И Роза решила непременно после похорон встретиться с вдовцом и предложить ему помощь. Может, его тошнит от всех этих притворных рож, что собрались сейчас на этом кладбище, а с ней согласится встретиться, поговорить, излить душу… Этой мыслью она и успокоилась. Когда же ее молодой муж нашел ее руку и нежно сжал, она и вовсе перестала думать о ком бы то ни было.

Режиссер Матвей Собакин, мысленно прощаясь со своей любовницей, кружил вокруг могилы, пока наконец не встал рядом с Бессоновым и мальчиком. Здесь до Оли можно было дотянуться рукой. Это ты убийца, сказал ему Бессонов еще в больнице (куда Матвей примчался, едва лишь узнал от знакомого врача о том, что все кончено, что ее не удалось спасти), в день смерти Оли, вот только наброситься на него, как дома, когда с ней все это началось и она корчилась от боли, у него уже не было сил. Выкидыш, который случился у нее прямо в объятиях любовника (наслаждение сменилось раздирающей болью, белое сменилось на черное, как это часто бывает в жизни, подумал тогда Дмитрий), разом положил начало совершенно другим отношениям между умирающей Ольгой и Бессоновым. Он, с трудом прорвавшись в реанимацию после того, как ей была сделана обычная в таких случаях операция, сначала ждал, пока она очнется от наркоза, а потом, схватив ее за свободную от системы руку, прижался к ней губами, и его просто-таки не могли от нее оторвать. Он словно бредил, говоря слова любви, которые рождались в его воспаленном мозгу и требовали, чтобы их услышали. И она слышала мужа, но лишь смутно улыбалась каким-то своим, ему неизвестным мыслям. Она горела, она сгорала у него на глазах. Воспаление легких, которое она подцепила, пока шлялась по ресторанам или темным и жарким квартирам, где ее всегда ждали и куда она летела каждый вечер, нарядившись как ночная бабочка… Чужие спальни, чужие ночные лампы в изголовье чужих постелей, освещавшие ее, еще здоровую и немыслимо красивую, распластанную, расхристанную и такую родную, в чужих руках чужих мужчин… Где-то был сквозняк, а она, мокрая, потная после бурных ласк, лежала, приходя в себя, и ее слабые легкие продуло…

Она сгорела за три дня. Бессонов не отходил от нее. Он не ел и не пил, не спал, он страдал, он умирал вместе с ней и жалел, что целый год был лишь зрителем ее безалаберной, сумасшедшей жизни, и это вместо того, чтобы встряхнуть ее своей любовью, заставить забиться в другом ритме и темпе ее маленькое, как и она сама (у нее все маленькое, изящное, аккуратное, а уж пальчики на ногах и вовсе напоминают перламутровые розовые бусины), сердце… Никакие деньги, никакая дорогостоящая аппаратура не были в состоянии прекратить возмутительное разрушение молодой жизни. Оля умерла. И он, Бессонов, осиротел. Маленькая мошенница, аферистка, плутовка, вероломная бестия, скрывшая от всех и вся его смертельно опасную для общества тайну и словно причастившись к ней и даже, как иногда ему казалось, находящая в своих мыслях объяснение его чудовищным поступкам, стала для него самым близким человеком. Почему? Не потому ли, что его приторно-возвышенные отношения с Леной, до которой и дотронуться-то было страшно, такой она представлялась неземной, она витала, кружилась над ним, тоже, в свою очередь, боясь признаться ему в своих плотских желаниях (они-то и переспали всего несколько раз), не подразумевали реальной совместной жизни? И уж тем более, проснувшись рядом с ней с ножницами в руках, разве мог бы он рассчитывать на ее поддержку, даже имеющую целью самую настоящую корысть? Ольга была живая, она всегда точно знала, чего хочет, она была предсказуема, с ней было легко. Но если ты, конечно, в нее не влюблен. Тогда мукам твоим нет предела…

И все-таки, думал Бессонов, стоя над могилой Ольги и вспоминая свой роман с Леной: а как бы поступила она, если бы узнала, что он болен, что это он порезал этих несчастных женщин? Протянула бы она ему руку помощи? Да бред… Лена бы закричала и бросилась от него вон… Какая, к черту, любовь, когда он щелкает ножницами, измываясь над находящимися в оцепенении жертвами… Он же еще и гипнотизер.

Ольга лежала в гробу спокойная, умиротворенная. Теперь оба ее сына были пристроены. Умирая, она знала, что у них появился отец, опекун, называй как хочешь, который никогда не бросит их. Старшего, Мишу, которого она прятала от Дмитрия, но собиралась предъявить уже совсем скоро, когда мальчику исполнится десять лет, привели из интерната, где он находился почти всю свою жизнь, уже в больницу. Он горько рыдал, уткнувшись в живот матери, а Бессонов давился слезами, находясь в коридоре и слыша каждый всхлип мальчишки. Братья даже не знали о существовании друг друга и никогда не виделись. (Кто их отец или отцы, Бессонов так никогда и не узнает.) И если прежде Дмитрий порывался, хотя бы мысленно, пойти в милицию и во всем признаться, чтобы наконец выяснили специалисты, что с ним случилось и почему он стал таким, откуда вьются эти ядовитые корни зла, которые заставляют его совершать такие изуверства, а потом и понести заслуженное наказание, то теперь, когда на его руках оказалось двое мальчишек, которых он обещал Оле вырастить и довести до ума, он не имеет права даже думать о признании… Он искупит свою вину перед людьми тем, что воспитает их как своих сыновей. И медвежонка Гришу, и этого хмурого, выросшего на интернатовских кашах Михаила.

Церемония прощания близилась к завершению. Бессонов с горечью наблюдал за толпой. Что им всем нужно здесь? Зачем они пришли, когда не были даже знакомы с покойницей? А с каким неприкрытым любопытством они посматривают на мальчишек! Кто такие, мол, почему не знаем? Скоро узнаете. Уж их-то он не будет скрывать ни от кого. Будет повсюду водить их с собой, даст им все, что только может дать любящий отец. Что касается быта (он не прекратил своих созидательных мыслей даже тогда, когда услышал стук забиваемых гвоздей), то обратится за советом к Розе Цыбиной, она здесь – единственный нормальный и порядочный человек и искренне сочувствует ему, она подскажет, где и как нанимают нянек или горничных… Ему нужна хорошая няня, но только не молодая, чтобы не претендовала на роль будущей жены. Вот вроде Розы, разве что попроще, чтобы на нее можно было в случае необходимости цыкнуть… Олю опускают. Такую живую, живую, живую… А вдруг она там откроет глаза, и что тогда? Будет колотить своими маленькими ручками по крышке гроба… Нет, не будет. И глаза не откроет. Ее всю распороли, как большую белую рыбину. Сказали, что печень начала разрушаться, вроде как от алкоголя… Кретины! Она пила-то всего ничего, последнее время… А один мясник сказал, идиот, что перед ним тело нерожавшей женщины… Из уха, что ли, детки рождались?

И, вспомнив про ухо и все, что с ним было связано, он вдруг оглянулся, увидел залитую солнцем толпу посторонних ему людей, как-то дернулся, внутри его раздался почти детский всхлип, и он, сорвав с себя очки, разрыдался…

* * *

Он нашел ее в спальне для гостей, с ноутбуком на коленях. Она была в шортах и майке. Еще не просохшие от морской воды волосы спутанной гривой блестели на солнце, бившем в большое французское окно. Он очень хотел, чтобы компьютер заработал как бы сам, без вмешательства мастера, о котором она уже пару раз упомянула («Давай пригласим, отремонтируют. Хотя это можно сделать и в Москве…»). Тем более что мастер сразу бы все понял. Разве что следовало его перехватить и заплатить ему за молчание? Но он не владеет французским языком. Сколько сложностей! Не проще ли уже вернуть хозяйке любимую игрушку?

– Володя, – позвала она, не поворачивая головы, и в голосе ее прозвучало некоторое недоверие, – ты действительно не знаешь, куда сдернул Макс? Вот так взял и сдернул. Улетел в Москву, даже ничего не объяснив?

– А что случилось? Почему ты вдруг вспомнила о нем?

И тогда она повернула к нему лицо, и он увидел, что оно, к счастью, не заплакано, но глаза смотрят как бы сквозь него. Ему стало не по себе и от ее вкрадчивого голоса, и от этого невидящего взгляда, обращенного куда-то очень далеко, видимо, в фиолетовую зыбь Москвы, в сумрак ее московской квартиры, в красные тревожные пятна крови на ее подушке….

– Лена, что случилось?

– Володя, ты только скажи – ты знал или нет?

– Знал. – Он опустил голову, понимая, что лучше уж признаться в своих лучших намерениях удержать ее здесь, рядом с собой, пока Ольгу не похоронят, чем позволить ей мчаться сломя голову в Москву, чтобы с ней сделалась истерика прямо на кладбище. Он почему-то был уверен, что никакими силами он не сможет удержать Лену тут, подле себя, и что в лучшем случае она попросит его сопроводить ее.

– Ты боялся, что я полечу в Москву… – Она сглотнула и закашлялась, видимо, у нее от волнения сделалось сухим горло. – Ты думал, что я все еще думаю о нем и что в такой момент захочу быть с ним? Или… – Голос ее вдруг приобрел твердость, и в нем появилось что-то от здоровой досады и злости. – Ты подумал, что теперь, когда он остался один, овдовел, у меня появился шанс снова быть с ним? Ты так подумал? И поэтому что-то сделал с компьютером, чтобы я не смогла получать письма?

Смысла не было отвечать, она и так все поняла.

Лена резко поднялась, чуть не уронив маленький плоский ноутбук, переложила его осторожно на постель и, вздохнув и словно приходя в себя, встала перед Русаковым, скрестив руки на груди.

– Ты думал, что я с тобой тут пьянствую и трахаюсь, а как вернемся в Москву, так я примусь за Бессонова? Так, значит, ты обо мне думал?

И она вдруг кинулась к нему (он вовремя успел перехватить ее сжатые в кулачки кисти), совсем как тогда, когда он показал ей коробку из-под шоколада с деньгами от Бессонова, забилась в его руках, замычала.

– Ты думаешь, что мне от тебя нужна была только эта вилла? Да я могу ее спалить, прямо сейчас… Где зажигалка? – заорала она, бросаясь к двери и хлопая ею. Русаков побежал следом, боясь, что она, охваченная гневом (от которого у него на спине от удовольствия вздыбилась шерсть!), и правда еще подожжет что-нибудь. Он перехватил ее на кухне, прижал к себе.

– Ну все, успокойся…

От волос Лены пахло морем, солнцем, и он все еще боялся поверить в то, что ошибся в ее реакции на все те идиотские письма, прилетевшие из Москвы сюда, в маленький и слишком тесный для такого количества глупости и бестактности ноутбук.

– Если бы только знала, как я боялся, что ты улетишь туда, к нему…

– Но мы же… мы же с тобой обо всем договорились, мы же стали другими, Русаков… Как ты мог так обо мне подумать? Но как ты мог догадаться заранее, что она умрет?

– Мы все знали, что она не выживет, у нее была тяжелейшая форма воспаления легких плюс огромная потеря крови. Когда ее везли на «Скорой» с выкидышем, машина попала в пробку. Удивительно, как ее довезли вообще живую. Ты многого о ней не знаешь. Оля выпивала в последнее время. Не думаю, что жизнь с Бессоновым оказалась для нее спасением. Они оба были несчастны.

– Послушай, я должна тебе что-то сказать. Никогда не говорила, потому что была уверена – эта тема больше не всплывет. Но раз так все случилось… Володя, Бессонов для меня больше не существует. Согласись, что у меня было достаточно времени, чтобы разобраться в том, что с нами со всеми произошло. И тебя я полюбила не за то, что ты делал мне перевязки и кормил с ложечки, хотя и это сыграло свою роль, а за то, что ты здесь, у меня на глазах, показал себя таким, какой ты есть на самом деле, естественный, обыкновенный, без закидонов, и вот в такого, нормального, из мяса и крови, из кожи и волос, Володю Русакова я и влюбилась. По уши, понимаешь? Просто в мужчину. Не знаю уж, зачем ты держал при себе этого глянцевого Макса, может, чтобы проверить меня, но он и в подметки тебе не годится, понимаешь? И дело не в мускулах и внешности фотомодели. Мне трудно тебе это объяснить…

Не мог же он признаться ей, что присутствие Макса придавало ему сил, что, если бы не было Максима, он бы, может, не смог действовать с таким напором и так уверенно, как действовал. Что он, Русаков, при всем своем положении доктора и покровителя боялся ее. И что Роза это отлично понимала, советуя ему в компаньоны Макса…

Лена же не могла признаться ему в том, что провела первую после своей болезни ночь, к сожалению, не с ним, о чем очень жалела. С другой стороны, брат Моники заставил ее поторопиться со своим решением, спровоцировал ее на другой, еще более отчаянный, хотя и ожидаемый поступок… Не переспи она с этим парнем, может, Русаков до сих пор добивался бы ее…

– Все равно не могу представить себе твою реакцию… – Он решил пойти до конца и выяснить, намерена ли она в Москве встречаться с Бессоновым. Он места себе не находил, когда думал об этом.

– А ведь ты извелся весь… – догадалась она. – Значит, так. Моя реакция. Даже и не знаю. Поплакала бы, наверное, потому что помню Олю как подружку. Как она навещала меня в больнице. Как любила Собакина… Татьяна вот тут пишет, что этот режиссеришка тоже был на похоронах. Она же мне в красках все описала, всю церемонию. В ее письме чуть ли не весь список присутствующих. И Макс здесь, потому я все и поняла… А вот что за дети с Дмитрием были? Неужели ее дети?

– Теперь хотя бы понятно, почему она так поступила…

– А как она, собственно, поступила? – Лена прошлась по кухне, достала из холодильника сок. – Будешь? Так вот. Никак она не поступила. Мужчину вообще невозможно заставить жениться. Даже если бы это были его дети. А ведь они прожили целый год! Значит, пока меня в квартире не было, они и снюхались. Как две голодные собаки. Противно, но это жизнь. Подошли друг другу в койке. Причем в моей койке. Я всегда знала, что на чужом несчастье собственного не построишь. Мне неприятно об этом говорить, но пойми, я под впечатлением.

– Ты хочешь встретиться с ним?

– Зачем? Я выхожу замуж, у меня своя жизнь, у него – своя. Захочет меня увидеть, пусть сам ищет встречи… Но я обещаю тебе, что, если он позвонит или приедет, обязательно тебе все расскажу. Ты не переживай. Я же теперь с тобой, и мне больше никто не нужен.

И тут вдруг она расплакалась, как девочка.

– А Олю, эту поросятину, все равно жалко. Дурочка, рассказала бы мне, что у нее двое детей, я бы ей такого жениха нашла… И ей бы тогда не пришлось отбивать у меня… Представляю, как ей трудно жилось.

Русаков подошел к ней и обнял. Оставалось только отдать телефон. Но не сейчас. Еще рано. Вот вернутся домой, все утрясется, тогда и отыщется телефон с номером, оставленным ей покойной Олей.

Глава 16

Он приснился Лене через неделю после ее свадьбы – во сне позвонил ей по телефону. Она сразу узнала его голос. Странно, подумала она, к чему бы это… Обидно, но она так и не поняла, что он ей сказал.

Было девять утра, но она уже давно была на ногах. Русаков уехал в клинику, Лена же бродила по квартире, находя все новые и новые, не замеченные раньше свадебные подарки и никак не решаясь заняться по-настоящему уборкой. Ей предстояло самой найти место каждой вещи, рассортировать все по шкафам, полкам в гардеробной, в кухне, прихожей и кладовке. Занятие было, с одной стороны, приятным, с другой – нудным. Она надела рубашку Русакова, чтобы постоянно чувствовать его рядом, включила музыку и притащила из кладовки стремянку. Самое ее большое волнение, о котором никто даже не догадывался, была задержка, которой так радовался ее муж. Лена же, в ужасе, что она могла забеременеть от брата Моники, уже представляла себе светловолосого голубоглазого малыша, которого Русаков в силу своей любви к ней и природного чадолюбия всю свою жизнь будет носить в зубах, даже и не подозревая, что воспитывает чужого ребенка. Когда же с опозданием почти в месяц она убедилась в своей ложной тревоге, в глазах ее стояли слезы счастья. А какой стон облегчения она исторгла! На радостях встретилась с Татьяной и угостила ее обедом в японском ресторане. Русаков же готов был плакать от отчаяния. И вот – снова задержка, теперь уже желанная, и, наконец, ровное и радостное течение счастливой супружеской жизни. Может, на этот раз внутри ее пустил корни маленький «русачок»? Или «русачка»?

Помня о том, что ей следует перемещаться плавно, не делать резких движений, Лена принялась укладывать на антресоли коробки с миксерами, блендерами и прочей бытовой техникой, утюги, пакеты с постельным бельем, сверкающие серебряными боками кастрюли. Коробки же с посудой она вскрывала прямо в комнате, вынимала тарелки, супницы, любовалась ими, затем относила на кухню, чтобы потом женщина, которую они наймут для уборки (в этом им обещала помочь Роза Цыбина), привела все в порядок и сложила в застекленные шкафы. Роза стала частым гостем в их доме. Она никогда не приходила без приглашения, но если сначала ее приглашал Русаков, причем вместе с мужем, разумеется, то потом Лена сама звонила ей, и они встречались уже без мужей, разговаривали о своем, женском, и время от времени вспоминали июнь прошлого года. Время шло, наступил сентябрь, теплый, еще зеленый, как продолжение августа. В один из таких тихих светлых дней Лена и Роза сидели на Тверском бульваре, и Роза с позволения Лены рассказывала ей о жизни Бессонова.

– Я сама позвонила ему прямо после похорон. Знала, что он никого все равно не подпустит к себе, что сразу после кладбища поедет домой и запрется там. Что даже на поминальном обеде не будет присутствовать. Уж такой это человек. Плохо ему было, это всем бросалось в глаза. И тогда я поняла, ты уж извини меня, что он любил эту женщину. Очень любил. А вот она его – нет. Не представляю, как они вообще жили и где была его голова, когда он соглашался на этот брак. И знал ли он о существовании детей? Конечно, о таких подробностях не спрашивают… Так вот, позвонила я ему и поняла по голосу, что он рад моему звонку. Я и приехала. В доме, сама понимаешь, все вверх дном. В холодильнике – пусто. Постели не заправлены. У них не было ни няни, ни домработницы. Думаю, это тоже условие Ольги. Говорю же, не понимаю, как они вообще жили. В баре все бутылки были пустые. А ведь Бессонов не пьет. Так, во всяком случае, говорят. Квартира… Ты же была там? Так вот, квартира огромная, уютная, ничего не скажешь. Детям есть где развернуться. Да только они какие-то пришибленные сидели на диванчике. Лето, июнь, а они словно замерзли. Мне пришлось даже электрический камин разжечь. Потом я сходила в мазагин, купила продуктов, старшего мальчика взяла с собой, чтобы он мне помог донести, его, оказывается, Мишей зовут, приготовила ужин, пожарила курицу, нарезала салат, заварила чай. Мы все вместе поужинали, помянули Олю. Ребята потом отправились в детскую, где устроились прямо на ковре, среди подушек перед телевизором… Да, чуть не забыла. Тогда же, за столом, Дмитрий и сказал детям, что они братья, представил их, так сказать, друг другу. Но они же дети, восприняли это по-детски, то есть не особенно эмоционально. Так вот, они отправились в детскую, а мы с Дмитрием остались вдвоем за столом. Конечно, мне жутко любопытно было узнать что-то из их жизни, но спросить не могу, он молчит… Понимаю, что не для этого он согласился со мной встретиться, чтобы я расспрашивала его. Ему няня нужна, словом, женщина, которая присматривала бы и за детьми, и за домом. Я пообещала ему найти такую, тем более что у меня уже была одна симпатичная тетка на примете. Вот, собственно, и все, что произошло в тот день. А потом я встретилась с ним примерно через месяц. Если в день похорон Дмитрий был сам похож на покойника, то на этот раз он выглядел намного лучше. Дверь мне открыла та самая моя знакомая, и я сразу по запаху в доме, по особой тишине и чистоте поняла, что в семье все благополучно. Ну, конечно, как может быть благополучно в доме, где месяц тому назад похоронили мать. И все равно жизнь продолжалась. Мы с Дмитрием посидели, поговорили, он сказал, что старший мальчик начинает привыкать к нему, что он ин-тер-на-товский, – Роза произнесла последнее слово по слогам. – Другими словами, мальчик трудный, но идет на контакт, даже иногда улыбается. Очень увлекся компьютером. Младший же завел щенка, обожает его. Старший ходит в школу и занимается дополнительно дома, чтобы со следующего полугодия перейти в хорошую, элитную школу.

– Роза, он так ничего и не рассказал про Ольгу? – Со временем облик Ольги Нечаевой, удивительной женщины, снявшей квартиру, чтобы наблюдать за окнами своего любовника Собакина, да к тому же еще и матери двоих детей, плюс к этому жены Бессонова, обрастал мутноватыми слоями многочисленных тайн, которые, не переставая, мучили Лену. Ну что, что такого он в ней нашел, чего не было в Лене? Вероятно, для ее полного женского счастья ей не хватало узнать правду о семье Бессоновых, чтобы окончательно успокоиться.

– Нет, признался только, что очень любил ее, но это я и так поняла, когда увидела прямо в гостиной ее огромный, написанный маслом портрет. Она, маленькая хрупкая женщина, в вечернем синем платье, глаза грустные, и в них так много всего недосказанного. Он просто помешался на ней: не представляю, чем же она его приворожила. Просто влюбился, да и все. Из разговоров с ним я знаешь что поняла? Она была обычной женщиной. Отказалась от помощницы, сама готовила, убирала, стирала, благо, машинка есть, гладила белье. Он еще сказал: «Маленькими своими ручками». Она делала все быстро, все у нее получалось. Рано вставала, не любила валяться в постели. Разве что на фабрику утром не уходила, такая простая была. То ли недолюбил он ее, то ли она его к себе не подпускала, такой я сделала вывод.

…Кофейный сервиз Лена рассматривала особенно долго, настолько ей понравились крохотные английские чашечки в розах, кофейник.

И тут зазвонил телефон. Ее новый мобильный телефон, который ей подарил Русаков. Вместо мелодии – щебет птиц. Она бросилась на звук. Нашла сумочку в спальне, открыла ее, сунула руку и вместе с новым телефоном достала еще один, такой родной и потерянный еще там, на вилле «Алиса»… Щебет между тем продолжал звучать. Звонил Русаков, спрашивал, какие орехи она заказывала – кешью или грецкие?

Она сказала, что грецкие. Он поцеловал ее – она услышала звук поцелуя, улыбнулась – и отключился.

Взгляд ее был прикован к старому телефону. Серебристому, крохотному, с крышечкой. Она открыла его и просмотрела все входящие звонки. Звонила Татьяна, тогда, давно, когда они еще были в Антибе. И вдруг телефон выскользнул из ее рук. Оля. Ей показалось даже, что откуда-то пронесся по комнате ветер. Даже занавески на окне встрепетнулись. Что это? Привет с того света? Она посмотрела на число. Так и есть. День ее смерти… Точнее, ночь, ей осталось жить всего несколько часов… Достаточно было только нажать клавишу, чтобы она прочла текст письма. Почему так страшно? И все же она нажала… Цифры. Номер телефона! Интуиция подсказала ей, что звонить по этому номеру ей следует именно со старого телефона. Стоп. Прошло столько времени. Почему он заряжен? Причем отлично заряжен?

– Русаков? – Она решила позвонить сначала ему. – Ты меня слышишь?

– Что, родная?

– Это ты подбросил мне телефон?

Но он ничего не сказал. Конечно, это он. Решил, что теперь самое время. Почему? Ведь она, возможно, ждет ребенка. Ну и что с того? Обычный телефон.

– Так я звоню? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Думаю, уже можешь позвонить. Прошло более сорока дней.

– А ты сам не пробовал звонить? Не знаешь, чей это номер?

– Честно – понятия не имею. Если хочешь, дождись меня, и мы с тобой вместе позвоним.

– Нет, – она коротко вздохнула. – Не могу же я постоянно опираться на тебя. Я и сама должна быть сильной.

– Если что – звони. Обещаешь?

Конечно, она обещает.

Вот они, обычные десять цифр. А вдруг она услышит голос Оли? Из той, загробной жизни? Точно, она спятила. Струсила. Дурочка.

Послышались длинные гудки. И вдруг прекратились. Возникла пауза, и женский глубокий голос произнес:

– Как вас зовут? Елена Репина?

– Да. А вы кто?

– У меня для вас письмо от одного человека. Приезжайте ко мне, я вам сейчас продиктую адрес. Только непременно возьмите паспорт или другой документ. Меня зовут Вита Викторовна.

И она продиктовала адрес, пояснив, что это интернат, спросила, когда Лена сможет приехать, чтобы быть на месте. Лена интуитивно поняла, что это тот самый интернат, где воспитывался старший сын Ольги.

– Я приеду минут через сорок. Только такси вызову…

И вот через тридцать пять минут она стояла на залитой солнечным светом улице перед бело-желтым, ярким, точно свежевыкрашенным зданием интерната. С колоннами и гипсовыми чашами с пламенеющими бархатцами перед входом. Ей почему-то не хотелось заходить внутрь. Она боялась запаха этого детского питомника, боялась широко раскрытых сиротских глаз…

Она еще раз позвонила. У нее зубы стучали, а ладони стали просто ледяные.

– Вита Викторовна, это Репина. Я стою на крыльце.

– Вы не войдете?

– Не знаю…

– Хорошо, я выйду к вам.

И вышла женщина. В белом халате и черных бархатных туфлях. Рыжие волосы обрамляют бледное лицо в пигментных пятнах. Беременная. Из приоткрытой двери потянуло запахом чуть подгоревшего молока.

– Вот, вы просили. – И Лена протянула паспорт.

Вита взглянула на нее, затем на фотографию в паспорте.

Потом молча достала из кармана жестко накрахмаленного, стоявшего колом на ее женственной и округлой фигуре халата ярко-желтый, из плотной бумаги конверт и протянула Лене.

…Лена поблагодарила ее и даже не стала ни о чем расспрашивать – откуда она знает Ольгу и что может быть в этом пакете. Внутри ее все страхи, слившись, замерли, затаились и ждали, ну что, что же окажется в этом желтом конверте? Интересно, Ольга рассказывала ей, Вите, о ней, Лене Репиной? Вопросы, вопросы… Конверт жег руку. Может, дождаться Володю, и они вместе распечатают его, прочитают? А что, если там обыкновенные документы на этого мальчишку?

Можно было, конечно, вернуться домой, устроиться среди сервизов, ковров и подушечек, свернуться калачиком и дожидаться возвращения Русакова. Но вытерпит ли она?

Лена шла по бульвару, щурясь на солнце, и чувствовала, как предательская дрожь подкатывает к желудку. Что это, тошнота? Ее мутило, ноги подкашивались. Еще немного, и она упадет, рухнет без сил на горячий асфальт в своем светлом костюме (и зачем только надела его и эти узкие туфли, этот золотой браслет и эти коралловые бусы). Все давит и мешает дышать. И еще тугая прическа. Волосы стянуты кверху, заколоты шпильками. Одно точное движение – и скальп будет снят победителем…

Она села на свободную скамейку, разулась, расстегнула верхнюю пуговицу жакета, сняла бусы и браслет, сунула их в сумку. Распустила волосы, тряхнула ими. Ну вот, теперь можно жить дальше. Глубоко вздохнула.

Дрожащими ледяными пальцами вскрыла конверт и увидела несколько густо исписанных женским почерком листочков. Фиолетовые чернила. В некоторых местах они плывут, как если бы на них капнули водой. Ба, да кто-то, похоже, рыдал над этими строчками. Как театрально…

«Лена, привет. Это письмо ты получишь, когда то, что называлось прежде моей совестью, догрызет меня до последней косточки. Не знаю, какие обстоятельства заставят меня попросить Виту передать тебе это письмо, но сама отдать его тебе я все равно не посмею. Думаю, что сбегу из Москвы, лишь бы только не встречаться с тобой, чтобы не видеть твоих глаз, твоих губ… А потом ты сама решишь, как тебе поступить…

Постараюсь изложить коротко. Значит, так. Я бы могла прикинуться несчастной интернатовской девчонкой, сироткой с травмированной психикой, тем более что письмо-то ты получишь из рук Виты, директрисы интерната. Нет, все было не так. Я росла в благополучной семье, с уроками фортепьяно в течение семи нудных лет, зимними катками, с пожеланиями спокойной ночи родителями, мальчиками на танцах, вздохами на скамейках в Сокольниках… У меня все было. И родители мои не погибали в автокатастрофе, и бабушки и дедушки у меня были, и подмосковная дача с громадными елками у веранды, и пирожки с капустой на ужин, и птицы по утрам. Я росла счастливым и веселым ребенком, хорошенькой девочкой, закончила школу без троек, училась в институте. Непонятно, как из меня могло вырасти такое чудовище. Так вот. Была у меня двоюродная сестра, Света. Нормальная девчонка, красивая даже. Вот только у нее один физический недостаток был. Одна нога короче другой. Ты видела ее фотографию у Бессонова дома. Светка любила одеваться во все спортивное, чтобы все думали, будто она спортсменка и что у нее подвернулась (растянула, сломала, вывихнула, выбирай сама) ее бедная прелестная ножка. Познакомилась она с красивым парнем, как ты понимаешь, Дмитрием Бессоновым. Уж как она его любила, жуть. Он был, между прочим, ее первым мужчиной. Время шло, пора бы ее ножке было поправиться, а ей – перестать хромать, но куда эту хромоту-то спрячешь? Пришлось признаться мальчику, что вот, мол, так и так. Это я рассказываю с ее слов. И показалось Светке, что Бессонов охладел к ней после того признания. Что стали они реже встречаться, и он ведет себя так, словно не знает, как бы ей поделикатнее намекнуть на то, что он не собирается и дальше с ней общаться.

Она тогда чуть с ума не сошла, постоянно ревела, а я ее, дурочку, утешала. Я очень любила ее и готова была ради нее на все. Мне казалось несправедливым, что природа распорядилась сделать ее хромоножкой. Хотя я убеждала ее, что как только мы с ней повзрослеем и заработаем денег, то ей сделают операцию, она не верила. Да дело даже не в этом. Не в хромоте. Она была хромая внутри себя, не верила в то, что ее могут полюбить и такую. И вот тут жизнь преподносит ей подарок. Бессонов уезжает в командировку, и за ней начинает активно ухаживать один его приятель. Он внешне нисколько не хуже Бессонова, у него была своя, мужская красота, но самое главное – он влюбился в Светку без памяти. Как он за ней ухаживал, это надо было видеть! Красиво, как в книгах или кино. Она прямо вся расцвела. А ведь она этому Сергею сразу сказала про свою ногу, не любила, потому и рассказала. Ей было все равно. А он после этого словно еще больше стал ее любить, прямо-таки на руках носил. И ведь знал, что она девушка Бессонова. Кроме того, выяснилось, что Светка беременная. А тут этот парень, Сергей, делает ей предложение. Пойми, ей, в ее положении, отказываться было невозможно. Решалась ее судьба. И она выходит замуж! Мы справляем свадьбу! Бессонов уже давно вернулся из командировки, в Москве, но ходит почему-то как пришибленный. Вроде как оскорбили его, унизили. Это потом я узнала от Дмитрия, что он любил Свету, а все, что она наплела мне про их редкие свидания и про его холодность, чушь. Он любил ее и после того, как она вышла замуж за Сергея. Он страдал, но поделать уже ничего не мог. А среди знакомых поползли слухи, что это он бросил Светку из-за ноги. Между тем Светка продолжала жить с Сергеем. Он выпивал, денег в доме не было, Светка отдала маленького сына Мишку в интернат, но часто забирала домой, особенно когда появлялись деньги. Она работала бухгалтером в какой-то конторе, получала мало. Через несколько лет родился еще один ребенок, Гришенька. Сергей сразу после этого подался на Дальний Восток, на заработки – вроде на плавучий рыбный завод, да и пропал, исчез…

Я первое время пыталась помогать Светке, давала денег, у меня они были. Но потом у меня начались серьезные проблемы. Я стала пить. Как очнусь – сразу к Светке. Не жизнь была, а какой-то кошмар. Никак не могла остановиться. Я поссорилась с родителями, добилась от них однокомнатной квартиры и ушла из дома. Как говорится, мосты все сожгла. Ты не представляешь, какие у меня хорошие родители. И тут на меня сваливается такое… Словом, прихожу я после запоя к Светке, а она мертвая лежит, по ней мухи ползают, и Гришенька уже без сознания, голодный, мокрый… Врачи „Скорой помощи“ сказали – у нее был сердечный приступ. Мальчишку я забрала к себе. С Витой договорилась, что он будет числиться в интернате (Вита – моя хорошая знакомая), а на самом деле станет жить со мной. Я и пить перестала. В Светкину квартиру пустила квартирантов, на эти деньги мы с Гришенькой и жили. Скромно, но жили. Я навещала и Мишу, приносила ему в интернат конфеты, яблоки, когда деньги были. И вдруг я узнаю, что Бессонов стал известным дизайнером, богатым человеком, что собирается жениться. Я увидела его вместе с девушкой, с тобой, Лена, и такая меня вдруг злость взяла… Ведь это же из-за него, негодяя, моя сестра вышла замуж не по любви, из-за него у нее вся жизнь наперекосяк пошла… Я стала следить за вами, хотела вырастить в себе чувство такой ненависти, чтобы придумать такой финт, такой ход, в результате которого оба мои мальчика (Светкины дети) были бы пристроены, получили хорошее образование, словом, устроить их жизнь, а заодно и свою. Но как это можно сделать? Только выйдя замуж за Бессонова. Но у него такая красивая девушка, с ровными, ослепительной красоты ножками, просто куколка… Вот я и подумала: а что, если эти твои ножки, Лена, точнее одну, подрезать, сделать так, чтобы и ты стала хромой, и чтобы Бессонов тебя бросил, как он бросил Светлану? Ведь если тогда, когда он еще учился, ему было стыдно появляться в обществе с хромоножкой, то уж теперь, став известным человеком, он тем более не женится на калеке. Но как это сделать? Сначала я просиживала в библиотеке медицинского института, читала специальную литературу, чтобы понять, какое именно повреждение следует сделать на твоей ноге, чтобы у тебя были серьезные проблемы при ходьбе…»

Лена нервным движением сжала листочки письма и с каким-то особым чувством посмотрела на свои ноги. Даже вытянула их перед собой и, зажмурив глаза, представила себе одну из них, почему-то правую, изрезанную, покалеченную, с торчащей розоватой костью… На этот раз ей не было холодно, щеки ее горели. Она вернулась к письму, стараясь извлечь из него не столько пищу для эмоций, сколько пусть шокирующие, но факты!

«Там же, в библиотеке, я познакомилась с одним парнем, но он недолго был моим любовником… Странный был парень, умер от передозировки… Потом ты узнаешь, почему я о нем вспомнила. Так вот. Я придумала способ, как сделать тебя хромой. Но вопрос заключался в том, каким образом тебя усыпить, словом, привести в бесчувствие, чтобы проделать над твоей красивой ножкой операцию. Ты можешь меня спросить, была ли уверена я в том, что Бессонов, бросив тебя, обратит внимание на меня? Нет, не была, конечно, уверена, но, во всяком случае, я постаралась бы влюбить его в себя. Я не уродка, мужчинам нравлюсь… Но я отвлеклась. Итак. У того парня-медика была одна склянка, а в ней – порошочек волшебный… Он мне постоянно про него говорил. У него, у этого порошочка, потрясающие свойства. Этот парень с его помощью обкрадывал своих знакомых женщин, он признался мне как-то по пьяни. Подмешиваешь этот порошок жертве в сахар, к примеру, жертва находится в коматозном состоянии от четырех до шести часов, в это время с ней можно делать все, что угодно. А через двенадцать часов в крови – никаких его следов… Потрясающая штука. Словом, я выкрала у него эту склянку. Теперь у меня было средство, чтобы тебя усыпить и изуродовать тебе ногу. Оставалось только каким-то образом пробраться к тебе в квартиру. Не скрою, мне вообще было любопытно, что ты за кадр, что Бессонов в тебе нашел, какие у вас отношения…

А вдруг бы Бессонов, видя меня постоянно рядом с тобой, влюбился бы в меня, и тогда мне не пришлось бы заниматься членовредительством… И я придумала эту историю с Собакиным. С которым я, конечно же, даже не была знакома. Но ты купилась на нее, поскольку и сама была в то время влюблена. Гришеньку я оставила с соседкой, пообещав хорошо заплатить ей за это. Итак, я стала жить у тебя. И что я увидела? Счастливую пару! У вас было все отлично. Бессонов даже не замечал меня, сколько бы я ни старалась привлечь к себе его внимание. Вы собирались пожениться. Ты просто сияла… И тогда я потихоньку стала пить. Из твоих запасов, кстати. Я целыми днями торчала в твоей квартире, не зная, чем себя занять. Стала читать. Выпью хорошей водочки и читаю. А перед твоим приходом сажусь возле окна с биноклем, чтобы ты видела, как я страдаю… Так я начала читать Гюго… Нетрудно догадаться, какие мысли меня посетили однажды, когда я была в сильном подпитии. Что там нога, когда можно изуродовать лицо! Поверь, когда я думала об этом, конечно, не Гюго своими героями меня вдохновил, нет, а образ моей сестренки Светки. Сама не знаю, как это получилось. Подсыпала я тебе этого порошка, ты отключилась. Я приняла изрядную дозу не то виски, не то водки, достала фотографию Светки и распахала тебе ножницами рот. Ты, Леночка, ничего не чувствовала… Ты спала, и я спала… А когда проснулась, убежала. Поняла, что натворила… И понеслась эта круговерть… Мы выкрали с тобой деньги у Константинова. Мне понравилось, как решительно ты действуешь, да и вообще, я потом уже сто тысяч раз пожалела, что сделала с тобой… Но я добилась главного – вы с Бессоновым прекратили всякие отношения. Причем инициатива этого разрыва принадлежала тебе! Ты не хотела, чтобы он видел тебя в таком виде… Теперь я владела ситуацией, ведь я была в курсе расследования и вообще всего, что вокруг тебя происходило! Кроме того, у меня появилась возможность часто видеться с Бессоновым. А потом надо было создать видимость существования маньяка, чтобы только отвлечь всяческие подозрения от Бессонова, чтобы ни одна душа не догадалась, что преступления (я еще смутно представляла себе, сколько их будет) связаны именно с ним. Я сначала собиралась порезать только тебя, но потом следователь сам подкинул мне идею (он разговаривал с тобой в палате, а я подслушивала под дверью), задав тебе вопрос, встречаешься ли ты с мужчиной… Он предположил, что это преступление похоже на месть и связано с женщиной-соперницей… Не такой уж он и дурак, этот Свиридов… Мне просто необходимо было подсунуть ему мужчину, вокруг которого закрутились бы преступления, и первой жертвой оказалась ты… Константинов, которого мы грабанули, был просто идеальной кандидатурой. Интересный мужик. Бабник. И женат был, и любовница имелась, и уже новой любовницей обзавелся, да и к тебе клеился… Все это я узнала от его маникюрши, можешь себе представить… Маникюрши о своих клиентах много чего знают! Я же сама какое-то время маникюршей работала, когда еще руки не тряслись… Подменила сначала маникюршу Татьяны, пришла вместо нее к бывшей любовнице Константинова, мы с ней кофе выпили, ну она и отключилась… У меня с собой бутылка коньяка была. Я достала фотографию Светки, выпила хорошенько и порезала девушку… Но очень аккуратно. Потом нитками зашила, этого я и сама себе уже не могу объяснить. Но получился почерк преступника! После этого привела все в порядок, чашки вымыла, вытерла насухо, убрала в шкаф. И ушла… Так и слепила из Константинова рокового мужчину… Потом была Фруманша. Я позвонила, она не хотела открывать. Сказала, что если мне что-то надо, то я могу сказать и через дверь. Ну, я и сказала, что жду от Ефима ребенка, что мне просто необходимо поговорить с ней, как с женой, чтобы определиться, оставлять его или нет… Она сразу же открыла. Мы поговорили с ней по душам. Я сказала ей, что не люблю ее мужа, что у нас с ним все несерьезно, что он любит только ее, Тамару, а потому готова сделать аборт, если они с Ефимом заплатят мне хотя бы тысячу долларов… Какие вопросы? Да хоть две, лишь бы ее Ефима оставили в покое. Выпили кофейку. А когда она отключилась, я ее осторожненько так выволокла из квартиры и устроила этажом выше, где никто не живет. Маляр, который мог бы мне помешать, работал, к счастью, двумя этажами ниже и ничего не видел и не слышал. Он музыку по приемнику слушал. Ты можешь спросить, не жалко ли мне было ее? Сытая, раскормленная баба, муж прекрасный, просто обожает ее… А при мне всегда фотография Светы. Пойми ты, ее уже нет, а Фруманша переживет… К тому же я тогда искренне раскаивалась, что сотворила такое с тобой… Мне надо было как-то по-другому действовать, может, просто поговорить с Бессоновым по-хорошему, все объяснить, попросить помощи… Но не могла я тогда с ним разговаривать по-хорошему, я за Светку на него была обижена.

Теперь Роза Цыбина. Кто-то из моих подружек рассказывал эту душещипательную историю про старую тетку, у которой в любовниках молодой парень, Константинов. Я сначала так и подумала, что однофамилец, ну откуда нашему Константинову взять столько сил, чтобы обслуживать еще и старуху?! Оказывается, его тоже Валерием зовут. Вот так я и влипла с этой Цыбиной. А ведь хотела все на нее свалить, она у меня должна была крайней остаться, и книг ей накупила, и ножниц, и через одну девчонку, которую подцепила на вокзале, переправила все это барахло в ее дом. Она справилась с заданием блестяще. Отработала свои сто баксов. У Розы домработница продажная и ненавидит ее. Все эти книги, страшные раны, ножницы, да и вообще сам образ Гуинплена – бутафория, пусть психиатры копаются в причинах, заставивших преступника резать лица… Но сколько жути я навела на людей!

А потом наступил день, когда мне надо было решиться на самый главный, отчаянный поступок. Не могла же я остановиться на какой-то там Фруманше, мне необходим был блестящий, неожиданный финал, который разом сломал бы всю сложную конструкцию расследования. Надо было покалечить женщину, совсем не имеющую отношения к Константинову. Кроме того, необходимо было обезопасить себя и заставить наконец этого негодяя жениться на мне. Непонятно? Однажды ночью, когда Бессонов спал в твоей квартире, на вашей, так и не ставшей супружеской, кровати, я легла рядом. Я была абсолютно трезвая. Я взяла ножницы и… отхватила себе ухо. Боль была невероятная. Это вы ничего не чувствовали, пока я вас резала… Но должна же была я заплатить за все то, что давал бы мне брак с Бессоновым! Отрезав ухо, я положила окровавленные ножницы на подушку рядом с Дмитрием. Вот, собственно, и все. Он проснулся, увидел меня с отрезанным ухом и поверил в то, что это он маньяк. Он оказался очень внушаемым, впечатлительным человеком. Я предложила ему сделку. Он женится на мне, берет меня с ребенком (тогда я рассказала ему лишь об одном своем сыне), а я за это молчу. До гробовой доски. Да, чуть не забыла. Я сказала ему, что ты потому не хотела его видеть, что с самого начала подозревала его…

Да, я покалечила вас физически, а его, Бессонова, – морально. Я раздавила его, смешала с грязью, превратила в неврастеника, заставила поверить, будто он – ненормален, болен, опасен…

А потом я переехала к нему и стала обустраиваться. Ты спросишь меня, не мучили ли меня угрызения совести? Не знаю… Мне некогда было думать об этом. Я превратила его холостяцкую холодную квартиру в теплый семейный дом. Мы жили втроем, как настоящая семья, с той лишь разницей, что я не спала с Дмитрием. Мне он как мужчина, признаться, никогда не нравился. Меня привлекают мужчины вроде Собакина – грубые, мужественные, странноватые… Шли месяцы. Я исправно выполняла свои материнские и частично супружеские обязанности. У нас всегда было тепло, чисто, сготовлен обед. У меня появились деньги, много денег. (Да, ты уж извини, но это я подсказала Дмитрию, еще тогда, когда заставила его поверить в то, что ухо оттяпал мне он, чтобы он дал тебе денег, так сказать, откупился бы от тебя… Не поверишь мне, но я переживала за тебя, очень… А потом, когда до меня стали доходить слухи, что у вас с Русаковым намечаются серьезные отношения, немного успокоилась.) Так вот, тема денег. С деньгами как-то проще привлечь к себе внимание. Я стала хорошо одеваться, теперь у меня появились своя маникюрша (моя хорошая знакомая, кстати), своя парикмахерша… И вот я решила встретиться с Собакиным, с которым до этого даже не была знакома, чтобы выяснить, что он за птица, короче, собралась развлечься… Достала пригласительный билет на какую-то тусовку, пришла туда, выпила как следует и вдруг смотрю, Собакин идет прямо ко мне и глаз с меня не сводит… Вы, говорит, женщина моей мечты… Ну и всякую другую пошлятину… Мне так смешно стало. Я хохотала до упаду! Вот так и познакомились, так и закрутилось… Мы постоянно куда-то ездили, на какие-то вечеринки, мне было с ним легко, не то что с твоим Бессоновым… Я могла разговаривать с Матвеем просто, называть вещи своими именами. Спрашиваю его: когда же ты фильмы снимаешь, если постоянно пьешь и волочишься за женщинами? Он смеется, щиплет меня, целует… Вообще-то он хороший, в него можно влюбиться. Но мне, видимо, так и не дано было испытать это чувство… Меня опять потянуло к бутылке. А ведь мне предстояло еще рассказать Бессонову о Мише. Пора было уже и ему пожить нормальной семейной жизнью…

Лена, не знаю, как случилось, что Бессонов полюбил меня. Я жила с ним в одной квартире и никогда не воспринимала его как мужчину. Хотя видела, какими глазами он на меня смотрит. Я ходила перед ним в одной сорочке, босая, растрепанная и в душе даже посмеивалась над его чувствами. Я никак не могла понять, куда же делось его чувство к тебе?

Но это уже наши с ним дела… Может, я когда-нибудь и отвечу на его чувства… Но тогда придется во всем ему признаться. А значит, уже я буду у него в руках. Ну и пусть. Главное, к Гришеньке он уже начал привязываться, примет и Мишу, тем более что это его сын и Светы.

Лена, тебе решать, показывать это письмо Дмитрию или нет. Видимо, меня сейчас нет в Москве, раз ты читаешь эти строчки. А раз так, думай сама, как поступить лучше. Вита, должно быть, уже встретилась с Дмитрием и рассказала ему про Мишу, что это мой старший сын. А то, что это его сын, расскажи ему ты. Хочешь, бери Дмитрия себе, он будет только счастлив узнать именно от тебя, что не имеет никакого отношения к этим дичайшим преступлениям… Но твой доктор много лучше, он настоящий человек. Это же видно. Смотри не соверши еще одной ошибки…

Прости меня. Целую тебя тысячу раз. Прости, очень тебя прошу. И… не поминай лихом…

Твоя квартирантка Оля».

Она сложила письмо и убрала обратно в конверт. Вот теперь ее по-настоящему трясло. Вспомнила свой сон, как он позвонил ей. Что сказал? Она не разобрала. Может, попросил приехать и показать ей письмо? Она усмехнулась. Ей не хотелось отдавать ему это письмо просто так, как если бы это был какой-нибудь журнал или книга. Здесь необходим элемент торжественности… Она вдруг поймала себя на том, что хочет увидеть Дмитрия, заглянуть в его бездонные и затуманенные невероятно жестоким обманом глаза. Как много ответов нашла она в этом письме, и еще больше отыщет в нем он, Дмитрий Бессонов…

Она встала, перешла дорогу и зашла в библиотеку, где сделала ксерокопию письма. На всякий случай. Потом позвонила Русакову и сказала веселым тоном, что у них сегодня гости, чтобы он не задерживался… По дороге купила закуски, торт и только дома, оставшись одна, села перед телефоном, собралась и набрала номер Бессонова.

– Дима? Это я, Лена Репина, еще не забыл? – Глаза наполнились слезами. – Дима, мы с Русаковым… с мужем, ждем тебя сегодня к нам на ужин вместе с детьми. Очень тебя прошу, не отказывайся, это не простой ужин. Приедешь, сам все узнаешь. Ты обещаешь? Обещаешь?

Он уже давно пообещал, и она положила трубку, но губы ее, поджившие, красивой формы и опухшие теперь уже от слез, продолжали шептать:

– Обещаешь?.. Обещаешь?..

Как будто он мог не прийти.

Content

Анна Данилова
Древний инстинкт

* * *

Глава 1 9 июня

Глава 2 2 июня

Глава 3 9 июня

Глава 4 10 июня

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16