Анна Данилова

Вспомни обо мне

1

Из дневника Анатолия Концевича

«Мне всего сорок два года, но я в последнее время чувствую себя самым настоящим стариком, и нервы – ни к черту… Знакомые считают, что я сильно сдал. И это действительно так. Я и сам чувствую, что я уже не такой, как прежде. Хотя я ведь и раньше никогда не чувствовал себя по-настоящему молодым, то есть жизнерадостным, энергичным, веселым… Последнее слово и вовсе вызывает у меня недоумение. Что значит – веселый человек? И как вообще можно быть веселым, если жизнь так неинтересна, скучна, безрадостна и даже опасна…

Вот написал все это и еще страшнее стало. Не понимаю, что со мной происходит и почему я должен чего-то бояться… Ведь это же был только сон. Да, мне только приснилось, будто бы ночью кто-то проник ко мне в квартиру, кто-то в черном, и это был, конечно, человек, вероятнее всего, мужчина… Лица я не видел. Но этот человек, едва переступив порог спальни, набросился на меня, спящего… Спрашивается, каким образом я мог видеть его, раз спал? Да я и сам толком теперь не знаю, как все это было, да и как вообще можно разобраться в снах, особенно в предутренних, тяжелых, от которых дух захватывает и ты просыпаешься в холодном поту… Холодный пот. Липкий. Густой. Он просто катится по лицу, и ты чувствуешь себя глубоко несчастным, одиноким, брошенным и абсолютно никому не нужным…

Так вот, этот сон показался мне совсем реальностью. И этот человек с сильными и тонкими пальцами душил меня. Я от страха, как мне кажется, даже поседел. Хотя и до этого был уже наполовину седой. Но это меня, по мнению знакомых женщин, не портит. Даже наоборот – делает привлекательным. Только мне непонятно, что может быть привлекательного в серебристых прядях… Но им, женщинам, виднее…

Я не старик, нет. Но очень скоро стану им, если не пойму, что со мной происходит и чего я боюсь. Главное, я знаю, когда все это началось…

Однажды вечером в моей квартире раздался телефонный звонок, это был Леня, он звонил из ресторана и сказал, что видит перед собой, за соседним столиком, мою жену. И все бы ничего, если бы она не умерла три года тому назад…»

2

Анатолий Концевич уже и сам не знал, как относится к своей свободе. Будучи женатым, он нередко мечтал о том, чтобы в квартире было тихо и спокойно и чтобы вещь, оставленная им на каком-то конкретном месте, дожидалась его, а не исчезала в неизвестном направлении… У женщин свои представления о порядке, о комфорте, о том, каким должен быть дом и как и где должны лежать вещи. И когда умерла Вера, в квартире стало очень тихо, так тихо, что ломило в ушах и хотелось как-то нарушить тишину, позвать, к примеру, Веру, попросить принести воды или сигареты… И хотя Веры не было, он представлял себе, что она приходит, приносит сигареты и садится сама рядышком, смотрит, как он закуривает… Потом, спохватываясь, бежит на кухню – за чистой и сухой большой хрустальной пепельницей. Ему казалось, что она любила его. Иначе не стала бы терпеть его тяжелый характер, его вечные придирки, затяжную (по мнению многих, кто знал его) задумчивость, которая была сродни невежливости, невнимательности к окружающим… Он знал за собой великое множество недостатков, которые были явными, очевидными, но Вера воспринимала их с легкостью, словно не их замечала. Иногда Анатолию казалось, что она ведет себя так терпимо по отношению к нему исключительно по одной причине – она дорожила их браком, намаялась одна, без мужа, и теперь, грубо говоря, держалась за него, прощая ему все…

Хотя, с другой стороны, ну чего уж такого она ему прощала? Он не изменял ей, приносил в дом деньги, был спокоен и вежлив, даже учтив, дарил ей подарки, цветы… Конечно, многому он научился, читая втайне от жены женские журналы, чтобы понять, что же надо им, этим милым существам, от мужчин, чего ждет от него Вера.

А что касается быта, то мало у кого нет вредных привычек… К примеру, он постоянно искал свои домашние тапки. И находил, как правило, под письменным столом, в темных углах, возле стены, и за ними всегда приходилось лезть… Конечно, зрелище не из эстетичных, это он понимал, но все равно подлезал под стол и шарил руками по гладкому паркету… Еще долго собирался к столу. Вера ждала его, следя за его перемещениями по квартире. Суп остывал, она нервничала, тихо так спрашивала, когда он заглядывал в столовую, скоро ли он, и он отвечал неизменно, что да, он уже идет, вот только, к примеру, сохранит что-то там в компьютере или помоет руки, или примет лекарство, или переоденется, или польет фикус (подарок подчиненных), или сходит в туалет, или сложит все скопившиеся в корзине в передней газеты в стопку и вынесет в чулан… Он и сам не мог понять, почему так все выходило, то он постоянно запаздывал к столу. Словно оттягивал момент, когда же он, наконец, успокоится и сядет, возьмет в руки ложку или вилку и примется за еду…

Вера хорошо готовила, и он тихо радовался этому обстоятельству. Ведь женился он как-то стихийно, быстро… Хотя с Верой он был знаком больше двух лет, ухаживал за ней, но вот предложение сделал неожиданно даже для себя, словно кто-то внутри него, уставший от нерешительности, помог ему произнести эти важные и простые слова: Вера, я люблю тебя, выходи за меня замуж. Он к тому времени уже успел познать ее как женщину (она оказалась спокойной, скованной, но готовой раскрыться, довериться мужчине), но вот как хозяйку – нет. Она снимала квартиру, не очень-то любила приглашать его к себе, поэтому узнать, как Вера готовит и насколько она чистоплотна, он не успел. Поэтому тем более было приятно, что она превосходная хозяйка, не ленится, а что касается порядка, то с ее появлением квартира Анатолия стала словно светлее, просторнее, чище, комфортнее…

Да и жили они хорошо, в удовольствие, и Анатолий был уверен, что это и есть любовь и настоящее семейное счастье. Ей исполнилось тридцать лет, а ему тридцать восемь, когда она сказал ему, что забеременела…

… Он приготовил себе два солидных горячих бутерброда с сыром и ветчиной, достал из холодильника холодное пиво, накрыл себе столик возле широкого, мягкого дивана, поставил пепельницу, большую хрустальную, и сел, расслабился… Все, день закончился. Он устал, хочется посмотреть телевизор, поужинать, выпить пива, а потом забраться под одеяло и уснуть. Чтобы утром проснуться, выпить чашку кофе и отправиться к себе на работу, в свой кабинет… Чтобы вечером вернуться домой…

Он вдруг заплакал. Его же никто не видел, а когда он знал, что его никто не видит, он иногда позволял себе плакать. От жалости к себе. Он считал несправедливым, что его, семьянина от природы, Бог так наказал неизвестно за что, отняв и жену, и неродившегося ребенка… Так жаль, так жаль, что хоть волком вой… Если бы кто-то, кто его знал, увидел бы его в эту минуту, то пришел бы в недоумение. У Анатолия Концевича была довольно-таки мужественная внешность. Высокий, суховатый брюнет с крупными чертами лица, проницательными умными глазами, нервными движениями, от него исходила внутренняя сила, которая подавляла в его подчиненных желание неповиновения, бунта. Его воспринимали как директора, хозяина, сильную личность, которой бесполезно прекословить. Хотя с женщинами, работавшими в его конторе, он зачастую был необычайно нежен, вежлив, с удовольствием делал им к праздникам какие-то милые подарки, которые выбирал сам, выдавал собственноручно маленькие премии, с легкостью отпускал с работы, когда им это было нужно… Он возглавлял небольшую строительную фирму, и дела его вот уже больше десяти лет шли хорошо, если не замечательно…. Он мог позволить себе уже многое, но если прежде он все свои желания подчинял будущему (вот родится ребенок, тогда можно будет купить дом на Волге, еще одну машину – для Верочки, новую квартиру в районе Набережной, отправиться путешествовать втроем в теплые страны…), то теперь, когда он остался один, и желания как-то сами собой отпали… Хотелось одного – чтобы его контора продолжала так же стабильно и прибыльно работать, чтобы подчиненные его уважали, а женщины видели в нем сильного мужчину… И еще – чтобы Лариса была с ним поласковее…

…Второй бутерброд он осилить не смог, унес тарелку обратно на кухню. Вернулся в комнату, допил пиво и хотел было уже позвонить Ларисе, своей молоденькой любовнице, чтобы попросить ее приехать прямо сейчас, как замурлыкал мобильный телефон. Леонид. Его самый близкий и преданный друг. Его заместитель. Его жилетка, в которую всегда можно поплакаться и с которым так приятно пропустить рюмку другую коньячку, поговорить за жизнь…

– Толя? Привет…

Леня был пьян. Анатолий понял это по голосу.

– Здорово, Леонид. Ты где?

Но он и так представлял себе, где в этот час может быть его друг. В ресторане «Европа». Это любимое место Лени Охрименко.

– Там же, где и всегда… – Анатолий услышал, как Леня вздохнул. – Послушай, я хоть и стараюсь не нервничать, но ты, наверное, чувствуешь, что у меня голос не такой, как всегда, да?

Пожалуй, он был прав, Леня. Действительно, он волновался.

– Что случилось? Деньги забыл или опять язва открылась?

– Дурак ты, Концевич… Вечно тебе в голову всякая ерунда лезет… И какого ты обо мне вообще мнения? Считаешь меня алкоголиком?

– Леня, да что с тобой? Все нормально… Ты такой же алкоголик, как и я… Что случилось-то?

– Понимаешь, брат, сижу я сейчас за нашим с тобой столиком, возле окна, ну, ты знаешь, да? И вот. Напротив меня за столиком сидит один молодой хлыст… Вернее, нет, нормальный парень, хорошо одет, между прочим, не пьяный в отличие от меня…

– Ну? – Концевич подумал, что Ларисе он уже не станет звонить. Поздно, да и настроение не очень-то… Все желания, какие были еще четверть часа назад, исчезли. Хотелось только спать…

– А рядом с ним сидит, угадай, кто?

– Леня, ну откуда мне знать, кто… – И вдруг его словно прострелило: – Лара? – И сон сразу исчез. Он зажмурился и распахнул глаза, словно впуская сумерки спальни вместе с источающей беду телефонной трубкой. – Лариса?

– Нет. Я не стал бы тебе звонить, если бы увидел Ларку… Я не такой, ты знаешь. Но это Вера.

– Какая еще Вера? – Не успел еще ни о чем подумать Концевич. Имя его жены после ее смерти как-то стерлось из памяти, во всяком случае, оно уже почти ни с кем не ассоциировалось (любопытная и любящая поворошить раны Ларка сказала, что он никогда не любил свою жену, вот дурища!) – имя, как имя.

– Толь, ты что? Вера – твоя жена.

– Леня… Может, ты забыл…

– Да нет, ничего я не забыл. Я знаю, брат, что она умерла, я сам был на похоронах… Она лежала в гробу – мертвее не бывает… Но говорю же – я сейчас вижу ее.

– Что, так сильно похожа? – Концевич почувствовал, как кровь прилила к лицу. Что-то нехорошо стало…

– Говорю же – Вера. Точная ее копия.

– Может, у Веры была сестра-близнец?

– Не знаю. Но я не мог тебе не позвонить, сам понимаешь… Ладно, старик, извини, что потревожил… Жаль, что тебя здесь нет, сам увидел бы, оценил… ну просто твоя жена. И одета так же, я хочу сказать, в ее стиле… Такое платье… вырез.. грудь… красотка, как Вера. И губы… Ты вот говорил, что она слишком ярко красит губы, но ты не понимаешь, это красиво, это очень красиво… Губы, как вишни… У тебя была красивая жена. А эта… Если хочешь, приезжай…

Но он знал, что не поедет. Да и глупости все это. Просто Леня выпил…

Они попрощались, Анатолий отключил телефон, вымыл посуду, принял душ и лег спать. Но сна не было. Он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к шуму дождя за окном (была ранняя весна, холодная, с ветрами, мокрым снегом и дождями), и представлял себе уютный, погруженный в красновато-оранжевый свет, зал ресторана, Леню за столиком, нахально разглядывающего похожую на Веру женщину… Вот черт, надо было спросить про возраст…

3

Из дневника Анатолия Концевича

«И все-таки мне кажется, что я уснул… Этого не могло быть в реальности, просто не могло и все… Этот человек… во всем черном. Он каким-то образом оказался в спальне, сначала присел на кровать, а потом вдруг как накинется на меня, и сцепил свои сильные пальцы на моем горле… Господи, кому рассказать – скажут, что у меня крыша поехала… Но я же видел его. У него и лицо было закрыто маской. Все черное, только глаза блестят… Я даже и отбиваться поначалу не мог, находился в шоке, меня словно парализовало от ужаса… да и не сказать, чтобы я так прямо и задыхался, вот только знал, что на меня напали и хотят убить. Кто? За что? Хотя какая разница, раз все это мне приснилось…

Да, именно так я и думал, пока не наступил рассвет, и я, измученный бессонницей и болями в горле, не встал и не зажег свет… Не сказать чтобы в спальне был беспорядок, но знал, что здесь кто-то побывал. Нарушен порядок расположения вещей. Как-то все словно сдвинуто, потревожено. И горло. Оно болело по-настоящему. Хотя и эту боль можно было объяснить. Предположим, ночью, во сне, у меня заболело горло, вот мне и приснилось, что на меня кто-то набросился и начал душить… Но тогда бы у меня болело горло внутри, а не снаружи…

Я сел на постели. Кожа на голове словно наэлектризовалась. Волосы встали дыбом. А страх залепил рот… Я хотел что-то сказать и не мог. Подумалось еще тогда, что, может, у меня инсульт, и язык не повинуется мне… Может, я бы еще какое-то время находился в таком вот подвешенном состоянии и не знал, что со мной происходит, если бы не спасительный звонок Ларисы. Моя дура позвонила мне и сказала, что в каком-то там меховом магазине распродажа, и что ей хочется поспеть к открытию, и не мог бы я ей ссудить такую-то сумму (звонок раздался почти в шесть утра, и это звонила любительница поспать Ларка!)… Да я тогда отдал бы ей все, лишь бы она приехала и своей жизнерадостностью, здоровой женской суетой и громким голосом разрушила гнетущую тишину моей квартиры, моей неудавшейся жизни…»

4

– Девушка, я же вас спросила: чернослив с косточкой или без косточки? Вы что, не русская? Пыхтите сигаретой, думаете неизвестно о чем, когда перед вами покупательница стоит…

Таня Маева любила саратовский рынок. Огромный, с высоким прозрачным куполом, как в цирке, крепко пахнущий зеленью, копченым мясом, овощами и фруктами и еще чем-то свежим молочным, приятным, аппетитным. И поговорить с продавцами любила, и поспорить, и поскандалить. Она находила в этом особое удовольствие. Ведь это она пришла сюда с денежками, чтобы их потратить, вот и пусть подсуетится эта ленивая и плутоватая братия торгашей, готовая обсчитать и обвесить тебя профессионально, с удовольствием, со знанием своего дела, можно сказать, талантливо…

– Женщина, я сказала вам, что они без косточек… – произнесла, пыхтя сигаретой, одетая в теплую розовую кофту продавщица. – Чего вам еще нужно?

– С косточками… – произнесла, выплевывая коричневую блестящую жирную косточку на ладонь, Таня Маева. – А цена, как у чернослива без косточек…

Она разговаривала лениво, жуя вкусный сладкий чернослив и представляя себе, как вернется домой и приготовит говядину с этим самым черносливом…

И вдруг горло ее сжалось, она чуть не задохнулась, поперхнулась, и продавщица вперила в нее насмешливый, злобный взгляд, мол, так тебе и надо…

Рядом с Таней стояла Вера Концевич. Живая и здоровая. И покупала у соседнего прилавка виноград. Красивая, как всегда, молодая, с румяными щечками… Прямо призрак какой-то! А рядом стоит молодой человек, одетый с иголочки, и помогает ей уложить перламутрово-розоватый виноград в пакет.

У Тани голова закружилась, как всегда, когда с ней происходило что-то необычное, когда она сталкивалась с чем-то необъяснимым, когда ей казалось, что она сходит с ума. К примеру, когда две машины одновременно на ее глазах стали пятиться назад, у нее, глядя на эту случайную картину, закружилась голова так, что ей пришлось остановиться и некоторое время стоять, прислонившись к стене дома, чтобы понять, что с ней-то все в порядке… Или однажды она увидела, как ее муж в парке целуется с другой женщиной… Удивительно похожий на мужа мужчина. Когда она, ловя ртом воздух, судорожно схватила телефон и принялась набирать номер супруга, он, находясь на работе, спокойно ответил, что у него совещание… В то время как мужчина, похожий на Олега, продолжал целоваться с девушкой, сидя на тенистой скамейке парка всего в нескольких шагах от нее…

Вера Концевич не могла находиться сейчас в Крытом рынке и спокойно покупать виноград. Она умерла три года тому назад. Молодая, красивая женщина настолько тяжело переносила свою беременность, что стала нервной, чрезмерно эмоциональной, впечатлительной, ей повсюду мерещились маньяки и убийцы, она была охвачена каким-то непонятным страхом перед родами, и организм ее в итоге не выдержал такой нагрузки, к тому же, по словам ее мужа Толи Концевича, она подхватила какой-то вирус, кажется даже гепатита… По словам Анатолия, Вера скончалась в больнице от потери крови… Какая-то невероятно жуткая, трагическая история. Все знакомые пришли хоронить Веру, и хотя она лежала в гробу, прикрытая белым газом, все равно это была Вера, точно… А Анатолий так и вовсе поцеловал ее, наплевав на предостережения доктора и нисколько не боясь заразиться этим самым вирусом…

И вот теперь она, улыбаясь своему спутнику, продолжает спокойно идти дальше, вдоль фруктовых рядов, как ни в чем не бывало…

Чтоб убедиться, что эта женщина на самом деле как две капли воды похожа на Веру, Таня обошла ряд и двинулась ей навстречу… Когда она приблизилась к ней настолько, что могла рассмотреть даже маленькую родинку на щеке (эта родинка украшала Веру и делала ее невероятно обаятельней и даже какой-то загадочной), у Тани снова закружилась голова и она почувствовала прилив дурноты…

– Извините, не скажете, который час? – проговорила онемевшими губами Таня, испытывая странное чувство невесомости, шока.

«Вера», слегка отодвинув манжету жакета, взглянула на маленькие часики и ответила. И вот тогда Таня облегченно вздохнула: Женщина не узнала ее. А ведь если бы это была действительно Вера, она не смогла бы не узнать свою приятельницу, и не только поздоровалась бы, но и остановилась, чтобы поговорить… Но эта была чужой.

– Извините, я не могла вас видеть… где-то? – Все равно не сдавалась Таня, представляя себе, как она пересказывает эту историю Концевичу, как описывает все детали встречи. Ей хотелось собрать как можно больше информации.

– Не знаю… – несколько рассеянно ответила женщина. – Может быть…

– В больнице?

– Может… – Двойник Веры развел руками.

– Извините… – Таня отошла в сторону, совершенно смущенная.

Рассказать кому – не поверят…

Она незаметно достала телефон и сделала несколько снимков – насколько позволяла ситуация. Сбоку, со спины… Ну не могла же она направить объектив прямо на женщину и сделать снимок анфас… Хотя… Почему бы нет? И она, внезапно осмелев, догнала женщину и сфотографировала ее – близко, крупным планом… После чего, боясь взглянуть на нее, бросилась вон, к выходу…

5

Целый день он находился под впечатлением ночного разговора с Леней Охрименко, а вечером к нему заявилась чета Маевых – Олег и Татьяна, друзья семьи. Анатолий только что вышел из ванной комнаты, был в халате, красный, распаренный, утомленный… Увидев Олега, он сразу почему-то понял, что что-то случилось. После смерти Веры они заходили к нему изредка и всегда ненадолго, словно отдавали дань вежливости – не больше. Татьяна же, обычно разговорчивая, активная, выглядела на этот раз подавленной, даже больной.

– Ужасно рад, что вы пришли… сто лет вас не видел… Ну, заходите же!

Он хотел казаться обрадованным этой встречей, даже веселым, но у него даже рот не слушался и улыбка, он это чувствовал, не получалась. Со стороны, как ему казалось, эта улыбка скорее напоминала судорогу…

– У меня есть отличный куриный рулет… Жаль, что я не успел приготовить ужин, только картошки начистил…

– Толя, не суетись, я сама пожарю картошку, – сказала Татьяна, раздеваясь. – На улице так противно холодно, дождь со снегом… Да и весной совсем не пахнет…

От них пахло дождем, да и лица были влажными, не говоря уже о промокшей одежде.

– А еще у меня есть коньяк… Как хорошо, что вы пришли… Нет, на самом деле, я ужасно рад… Посидим, согреемся… Я хоть и принял горячий душ, все равно чувствую себя как-то неуютно… Вы только подождите, я пойду переоденусь…

Он вернулся в домашних широких брюках, теплой толстовке, с высушенными феном волосами. Татьяна уже нарезала картошку, на сковороде шипело масло…

– Вы прямо жизнь вдохнули в мою холостяцкую берлогу… Таня, какая же ты молодец…

– Да брось, Толя… Картошка же почищена была…

– Ты сядь, Толя, у нас к тебе разговор есть, – выдал, наконец, Олег.

Высокий, светловолосый, румяный, полноватый Олег был полной противоположностью Концевича. Он, физик по образованию, руководил крупной компьютерной фирмой, слыл человеком небедным, хотя и скуповатым. Однако, когда на него находило, мог быть щедрым, расточительным, легкомысленным… Как правило, эти метаморфозы происходили с ним под влиянием алкоголя, и Татьяна, знавшая характер и привычки мужа, старалась внушить ему, что пить ему нельзя, что когда он выпьет, то выглядит как полный идиот, что если его подчиненные увидят его в таком виде, то перестанут его уважать, больше того, станут презирать… И все, кто знал эту семью, понимали, что Татьяне жаль не денег, которые он выбрасывал на ветер, угощая всех подряд и раздавая беспроцентные кредиты. Проблема заключалась в склонности Олега в подвыпившем состоянии приударять за женщинами. Все его романы начинались, как правило, на вечеринках, и подружек своих он находил на банкетах и застольях.

– Да я сяду… – занервничал Анатолий. – Вот только стаканы принесу…

Они выпили и, пока Татьяна была на кухне, Олег показал сделанные ею на рынке снимки.

– Смотри…

– Что это?

– Если хочешь, давай увеличим эти снимки на компьютере… – настаивал Олег. – Мне кажется, ты знаешь эту женщину…

Он уже понимал причину визита Маевых и то, почему они себя так странно ведут. Они не знали, как рассказать ему, что увидели в городе женщину, так сильно похожую на Веру.

На экране компьютера появилось довольно-таки четкое изображение – лицо молодой женщины точь-в-точь как у Веры.

– Ну? Узнаешь?

– Да… Это Вера, – сказал, побледнев, Концевич. – Откуда у вас этот снимок?

В кабинет вошла, распространяя вокруг себя запах жареной картошки, Таня.

– Толя, этот снимок я сделала сегодня… На рынке. Я увидела, как эта женщина покупает виноград… Она была не одна, с молодым человеком весьма приятной наружности…

– Ну и что? Вы же понимаете, что это не Вера, что это не может быть Вера… – с трудом сдерживая свое раздражение, сказал Концевич. – Моя Вера умерла…

– Но это была она, поверь мне… – Таня состроила страдательную гримасу. Она жалела Концевича, и это ему не нравилось. – Видишь эту родинку? Вот честно тебе говорю, если увижу этот фантом еще раз, то обязательно попытаюсь стереть эту родинку… И если окажется, что она нарисована…

– Таня, ты что, спятила? – заорал на нее муж. – Что такое ты несешь? Удивительно, как ты сумела сделать эти снимки… Надо все проверить осторожно, чтоб эта особа ничего не заметила и не поняла…

– Да что вы такое все говорите?! Вы что, на самом деле считаете, что Вера могла после всего, что с ней стало, остаться живой? Да она точно умерла…

– Книг ты не читаешь и фильмов не смотришь… – шумно вздохнула Татьяна, считая, что раз это она встретила двойника Веры, то и прав порассуждать на эту щекотливую тему у нее больше, чем у кого-либо. – Да ее могли похоронить заживо, ты понимаешь или нет? Сколько случаев известно…

– Мне лично – неизвестно… – пожал плечами Концевич. – И вообще, Таня, ты чего меня пугаешь? Ты что, хочешь сказать, что я похоронил свою жену заживо?

– Ой, подождите… Картошка… Она уже готова…

Татьяна накрыла на стол. Принесла маринованные грибы, соленые огурцы, копченое сало, черный хлеб.

– Ба, откуда все это? – удивился Анатолий.

– Из соседнего супермаркета, – отмахнулась она. – Давай по делу… Расскажи, ты видел, как умирала Вера? Разговаривал с доктором?

– Господи, какая же ты жестокая, Таня! – извиняющимся тоном произнес, испытывая неловкость перед другом, Олег. – Разве можно задавать такие вопросы?

– Можно… Я вот как рассуждаю, – Татьяну было уже не остановить. – Прошло все-таки три года. Не секрет, что даже такое горе притупляется со временем… Мы все не чужие друг другу люди и знаем, что Толя уже давно пришел в себя настолько, что пытается даже наладить личную жизнь, в чем я его, кстати говоря, всячески поддерживаю.

– Ты имеешь в виду Ларку? – Сощурил глаза Концевич. Хоть он любил и уважал своих друзей, но сейчас ему было неприятно, что они говорят о его любовнице, ему почудилось даже, что в их словах кроется если не осуждение, то презрение. Вот, мол, как быстро восстановился после смерти жены…

– Да, Ларису… Но дело-то не в ней, а в тебе… В том, что ты сейчас находишься в том состоянии, когда с тобой можно спокойно говорить о смерти твоей жены, что ты уже не так болеешь, как в первые недели и месяцы после похорон… Поэтому-то я и спрашиваю, ты уверен, что Вера действительно умерла? Ты дотрагивался до нее, когда она была мертвой?

– Таня, возьми себя в руки… – Олег даже поймал ее за кисть и сильно сжал, так, что жена вскрикнула. – Тебя что, выпороть, что ли? Вот дурища! Ты извини ее, она и сама не понимает, что говорит…

– Да пусть… Я понимаю, о чем она… Хочет исключить возможность того, что Вера осталась живой… Хочу тебя успокоить, Таня, доктор показал мне ее тело сразу после того, как перестало биться сердце. Да, это правда, я до нее не дотрагивался, и меня предупредили, что она больна гепатитом… И вообще, этот доктор, циник по образованию (как я всегда говорю о врачах), предупредил меня, что мне не следует целовать ее… Господи, да, верно, прошло три года, и мне казалось, что я смогу говорить об этом спокойно, но я не могу… Так больно…

– И вы тоже поймите меня, – уже более спокойно произнесла Татьяна. – Ведь это не вы, а я видела эту женщину. Вот ты представь себе, Толя, что идешь ты, к примеру, по улице, а тебе навстречу – я. Ты здороваешься со мной, а я делаю вид, что вижу тебя в первый раз… Разве на тебя это не произведет впечатления?

– Произведет…

– И что ты будешь делать?

– Подойду к тебе, разверну, чтобы внимательно рассмотреть…

– Вот! И когда ты, предположим, сделаешь это и увидишь, что я – это я, но говорю, что это не я, твои действия?

– Позвоню твоему мужу, вот этому, Олегу, и спрошу, где ты.

– А если он тебе скажет, что я, к примеру, в командировке…

– Значит, я обознался…

– Нет, все это не то… Понимаешь? Не та степень удивления, потрясения, шока, как сегодня, когда я увидела Веру, которая умерла три года тому назад… Поверь мне – это одно лицо. И прическа и стиль ее одежды… – Она как будто бы расстроилась, когда поняла, что ей никто не поверил. Даже снимки не произвели должного впечатления.

И вдруг Концевич сказал:

– Мне Леня звонил вчера ночью из «Европы»… Сказал, что тоже видел Веру. За соседним столиком, представляете? А сегодня вот вы… Значит, на самом деле есть женщина, похожая на Веру. Но это все равно не она… потому что ее нет.

– Вот бы тебе самому ее увидеть… – всплеснула руками Татьяна.

В дверь позвонили. Вошла шумная, в каплях дождя, роскошная в своем румянце и сияющих глазах Лариса. Кудри не развились даже под дождем. Как кукла, дорого одетая, яркая, шикарная. В руках – большой золотистый пакет.

– Привет компании! – произнесла она, улыбаясь во весь рот. – А я, между прочим, Толик, купила то, о чем говорила тебе еще утром! Но показывать пока не стану, когда все уйдут, тогда…

И она на глазах у Маевых подошла к нему и бухнулась на колени. Анатолий, покраснев, стащил ее со своих ног, усадил на диван.

– Лара…

– А что такое? – она состроила уморительную гримаску, надула губки. – Ну, что вы здесь кисните?! Подумаешь, дождь идет и холодно… Когда у человека есть цель и интерес к жизни, он никогда не замерзнет, правда ведь, зайка?

Татьяна Маева смотрела на Ларису широко раскрытыми глазами, словно увидела перед собой призрак.. Хотя призрак она видела много раньше…

6

Из дневника Анатолия Концевича

«Появление в этот момент Лары внесло в тот вечер элемент абсурда, трагикомедии. Обсуждалась тема – могла ли остаться в живых моя умершая жена (идиотическое словосочетание), и вдруг появляется любовница, которая, нисколько не стесняясь того, что она с подружкой уже „обмыла“ покупку (шубку из рыси вместе с беретом, все это мило, но как-то странно) шампанским, начинает примеривать эту шубку с беретом и хохочет так, что ее хочется выставить вон…

Вечер, обещавший быть теплым, превратился в шумный и нескладный спектакль, где главным действующим лицом вместо Татьяны оказалась Лариса. Причем для того чтобы оказаться в центре внимания, ей не пришлось ни рассказывать о своей встрече с фантомом на рынке, ни задавать леденящие вопросы о том, мертва (по-настоящему) ли была моя жена… Лариса всегда в центре внимания… Даже Олег, почти не знакомый с ней, не сводил с нее глаз…

Когда ушли Маевы, я сказал Ларисе прямо, что нельзя так себя вести в присутствии моих друзей, что надо быть потише, поскромнее и уж тем более не бухаться мне на колени. Что всем было понятно ее желание продемонстрировать наши близкие и сердечные отношения… Ха-ха…

Словом, я отправил Ларису домой на такси. Мне просто необходимо было остаться одному, чтобы привести в порядок свои мысли и чувства. Но тому вечеру так и не суждено было закончиться тихо и мирно.

Спустя примерно час после ухода Лары (а уходила она, надо сказать, обиженная, вся в соплях и слезах, и кляла меня самыми последними словами), когда я перемыл всю посуду, вытер ее насухо полотенцем и расставил по местам, сварил кофе и расположился перед телевизором, чтобы расслабиться и подумать обо всем хорошенько, без свидетелей, ко мне в дверь вновь позвонили. Я подумал, что это вернулась Лара. Может, решила прощения попросить, всякое бывало между нами…

Я даже не спросил, кто это, не посмотрел в глазок, просто открыл, старый идиот. И увидел туфли на пороге. Туфли моей жены, Веры. Она сама расшивала их стразами, когда готовилась к новогоднему вечеру…

Я смотрел на них и понимал, что такое может быть только во сне. Следовательно, я, перемыв посуду, не варил кофе, а, скорее всего, разделся и лег спать, и эти туфли мне приснились, как следствие нашего разговора с Маевыми… Чтобы не осложнять себе и без того в последнее время тревожную жизнь, я туфли брать не стал. Зачем они мне? А вдруг, когда я проснусь, они будут стоять на ковре в моей спальне? Один бог знает, как бы мне этого не хотелось…»

7

Три года тому назад. 2005 год

Музыкальная школа на самом деле была небольшой хоровой студией и представляла собой двухэтажный миниатюрный старинный особняк девятнадцатого века, спрятанный в небольшом запущенном садике позади общеобразовательной школы.

Поначалу особняк нравился Вере, и она приходила сюда с удовольствием. Ей нравились высокие потолки классов, украшенные изразцами большие печи, от которых зимой шло благостное тепло, даже запах мастики, которой натирали розоватый старый паркет, напоминал ей запахи музея. И только когда в ее жизни появился кошмар, связанный с маньяком по имени Алексей, один вид этой школы, не говоря уже о тяжелом и словно ядовитом запахе мастики, отравлял ей жизнь.

Она занималась с мальчиком лет семи, Сашей Домниковым, в классе, когда дверь открылась, и она увидела высокого парня в кожаной куртке. Он улыбнулся ей и подмигнул. Вера знала, что в школе она в этот час совершенно одна и что, если сейчас за Сашей приедет его мама, то ей, Вере, в целях безопасности надо будет выйти вместе с ними из школы, чтобы добраться до своей машины: спрашивается, кто этот парень и что он здесь делает?

Быть может, она и не обратила бы внимания на парня, мало ли кто мог войти в школу, может, чей-то родственник или знакомый, если бы не обрушившаяся на город волна статей и репортажей о появившемся маньяке, убивавшем молодых женщин… Судя по фотороботу, это был молодой парень с вытянутым лицом и крупными чертами лица. Он насиловал и убивал блондинок, потом перешел на брюнеток, пока следственным органам не стало ясно, что цвет волос его будущих жертв роли никакой не играет – убийца выбирает женщин по другому, только одному ему известному принципу… Вера была на шестом месяце беременности и, будучи человеком впечатлительным, болезненно воспринимала всю информацию, касавшуюся маньяка. Особенно ее угнетали фотографии его жертв, которые тиражировались в прессе и даже показывались по телевизору…

Она так и не поняла, как же так могло случиться, что Саша Домников, ее ученик, вместе со своей мамой так быстро вышли из школы, а она, задумавшись, забыла попросить подождать их, пока не запрет свой класс, учительскую, проверит, выключена ли газовая печь… Она была в учительской и собиралась уже выйти, как услышала какой-то шорох за дверью, шарканье обуви по паркету… Потом послышался звук отъезжающей машины – это Домниковы, оставив ее одну на съедение маньяка, поехали домой… Вера достала телефон и, позвонив мужу, быстро, глотая слова, попросила его срочно приехать за ней в школу, что она в учительской, а в коридоре ее поджидает маньяк… Анатолий суховато ответил ей, что постарается приехать как можно скорее, как только закончит свои дела в офисе…

Она положила телефон в карман, подошла к двери и коснулась было уже пальцами ручки, как она, словно помимо ее воли, повернулась, дверь открылась, она почувствовала силу того, кто это сделал, и в учительскую вошел тот самый парень…

Она даже зажмурилась от страха.

– Вера… Ведь вас зовут Вера? – услышала она вкрадчивый голос и открыла глаза. Мелькнула мысль: а что, если это все же не маньяк?!

– Что вы так испугались? Меня зовут Алексей… Может, вы меня никогда и не замечали, а я вот наблюдаю за вами уже несколько месяцев…

Она рассматривала его. Молодой, высокий и крепкий, широкоплечий, длиннорукий и длинноногий, лицо обросло розовыми созревшими, налитыми желтивной, угрями. Препротивный тип…

– Что вам от меня нужно?

– Вы нравитесь мне… Вернее, я хотел сказать, что давно влюблен в вас и считаю, что мы должны быть вместе… Я потерял аппетит, я болен вами, понимаете?

– Но у меня есть муж… – Она решила, что самым лучшим в ее ситуации будет потянуть время, чтобы дождаться мужа. Конечно, он не поверил ей, сказал, что ему нужно закончить какие-то свои дела в офисе, а ведь ему, между прочим, позвонила беременная жена, рассказала про маньяка и попросила срочно за ней приехать… Это каким же надо быть бесчувственным, чтобы вот так отреагировать на ее просьбу, на ее, можно сказать, крик о помощи?! И все дело в том, что он действительно не верит ей… Считает, что она просто напугана этой информацией о маньяке… Больше того, он сказал, ей не далее как сегодня утром, что его вроде бы поймали…

– Скажите, Алексей, что вам от меня нужно, – спросила она и почувствовала, что зубы ее стучат, а челюсть сводит судорогой.

– Я люблю вас, Вера, и хочу жить с вами… В отличие от других мужчин, я не собираюсь вести вас в ЗАГС, все это глупости… Я снял для нас квартиру, обустроил ее… Вы думаете, почему я так долго ждал и не подходил к вам? Мне надо было подготовиться, чтобы привести вас в теплую и комфортную квартиру… Я же не знал тогда, что вы беременны от другого… Я вижу страх в ваших глазах… Напрасно… Я не собираюсь причинять вред вашему ребенку, я вообще не могу причинить боль тому, кто имеет какое-либо отношение к вам, к тебе… Разве что твой муж. Он осел, Вера, и это видно сразу… Во-первых, он старше тебя на много…

– На восемь лет, – как-то странно среагировала она, словно оправдываясь. – Это небольшая разница…

– Да, возможно, но он выглядит как настоящий старик! У него безрадостное лицо ипохондрика, у него обвислые щеки, печальный рот… Как ты можешь жить с таким человеком? Жизнь дана нам для радости… Я пришел сюда, чтобы забрать тебя к себе…

– …чтобы убить? – она едва разлепила пересохшие губы, чтобы задать этот страшный вопрос.

– Говорю же, – он стиснул зубы и говорил уже со злобой. – Я люблю тебя и хочу жить с тобой, понимаешь? Ты не видела меня все это время, а ведь я постоянно находился под окнами твоего класса… Даже в дождь, в снег, когда был сильный ветер… Я очень надеялся, что ты заметишь меня, но ты даже не подходила к окну… А однажды я так долго простоял, глядя на твое окно и представляя, как мы будем жить вместе, что продрог, замерз… Я подхватил воспаление легких и оказался в больнице…

– Но я не люблю вас, вы понимаете? Я люблю своего мужа… таким, какой он есть…

И тут ей захотелось заплакать. Концевич не ехал. Он совершенно бесчувственный и на самом деле безрадостный и какой-то никакой… Он доведет ее либо до сумасшествия, либо до смерти…

– Алексей, если вы любите меня, то должны понять, что я устала и хочу домой… К тому же я проголодалась… Да и вы меня пугаете… Отпустите меня, я прошу вас…

– Господи, Вера, да я не держу вас. Просто у меня все готово, и я только жду, когда вы согласитесь…

– Хорошо, мне надо подумать…

Неужели он меня отпустит?

– Пойдемте, я провожу вас до вашей машины…

– Нет! – вскричала она, представляя, как он нападет на нее в тот момент, когда она откроет машину…

– Хорошо. Чтобы вы… То есть ты… Чтобы ты не боялась меня, я уйду, и ты увидишь из этого вот окна, что я далеко… Ты перепугана, а я не хочу, чтобы ты меня боялась… Люблю тебя, вечно твой – Алексей…

Он улыбнулся, показывая запущенные, почерневшие от кариеса зубы, и быстрым шагом вышел из учительской. Она слышала, как он прогрохотал по лестнице, словно скатываясь по ней вниз, после чего очень быстро оказался на улице, под окнами… Фонарь освещал его высокую черную фигуру. Он помахал ей и зашагал в сторону ворот, миновав их, вышел на освещенный тротуар и двинулся по направлению к трамвайной остановке.

Вера выключила по инерции свет в учительской, выбежала на улицу и бросилась к своей машине, и уже отъехав, вдруг резко затормозила – какой-то человек бросился ей под колеса… А через мгновение она увидела прилепленные к стеклу искаженные и словно расплющенные губы – это был ее маньяк, ее наказание, ее страх… Он исчез так же внезапно, как и появился.

А дома у нее случилась истерика. Пришел Анатолий, и она заявила ему, что не собирается с ним больше жить, что он негодяй и подлец, что ее чуть не убил в школе маньяк… Что он хочет, чтобы ее убили…

Концевич долго не мог ее успокоить, а потом сказал, что все, что с ней случилось, – навязчивое состояние, что никакого парня в черной кожаной куртке она не видела, просто она напугана, вот и все…

– Я же говорил тебе, что у меня брат написал диссертацию о страхах и навязчивых состояниях беременных… Поверь мне, это болезнь, правда, временная… И вообще, брось работу и сиди дома… раз уж ты так боишься…

Опухшая от слез, она вдруг вспомнила, что не заперла школу, позвонила директору Баеву Ренату Руфатовичу. Тот жил неподалеку от школы, он сказал, чтобы она не переживала, он сейчас отправит туда своего сына, и тот запрет… пожелал ей спокойной ночи. Какой же спокойный человек, ну просто ангел…

– Видишь, что ты сделала? – упрекнул ее Концевич, пытаясь обнять за плечи. На нем был черный банный халат, и в нем он напоминал хищную птицу. Она ненавидела его в эту минуту и никак не могла объяснить себе, как же она могла так ошибиться и выйти замуж за этого бесчувственного, жестокого человека.

– Ну же, Вера, успокойся… – Он присел рядом с ней на диван, положил ей голову на колени. – Скажи, ведь не было же никого?

– Ты не хочешь попросить у меня прощения? – Она вдруг с силой схватила его за густые, как у двадцатилетнего, блестящие волосы. – С корнем, что ли, вырвать?

– Успокойся… Какие странные желания возникают у моей беременной женушки… А больше у тебя никаких желаний нет?

Она шлепнула его ладонью по щеке…

– Я имел в виду – поужинать… Я ужасно голодный…

– Я не люблю тебя, Толя, – сказала она то, что думала и чувствовала.

– Это пройдет, и мы снова будем любить друг друга… Это все твоя беременность… Как же она искажает человека, женщину…

Он был невозмутим, не расстроился, он снова не поверил ей.

– Ты даже не спросил, чего хотел от меня этот человек… – заскулила она от бессилия. – Толя, неужели тебе все равно?

– Если бы он был реальным человеком, то я бы как-то отреагировал, нашел бы его… Сделал бы все, чтобы он оставил тебя в покое…

– Он сказал, что любит меня и хочешь со мной жить… Он снял нам с ним квартиру… ты понимаешь, это очень странный маньяк…

– Да может, он и не маньяк вовсе, а на самом деле молодой человек, страстно влюбленный в тебя… Поверь мне, беременность, может, и изменила тебя в худшую сторону в психологическом плане, но внешне ты, Верочка, просто расцвела, похорошела… И я не удивлюсь, если в тебя действительно кто-то влюбился… Тогда что тебе бояться?

– А тебе не жалко меня? Мне же было так страшно…

– Прости меня… Такого больше не повторится… Ну? Так что? Мы пойдем сегодня ужинать?

Уже в постели, стараясь не думать о визите странного молодого человека по имени Алексей, который якобы сходил по ней с ума, она сквозь сон услышала голос мужа:

– Да, кстати, вот, хотел тебе почитать… Утром в газете нашел… «Во время физиологически протекающей беременности у женщины изменяется тонус вегетативной нервной системы, в связи с чем у многих беременных нередко наблюдаются плаксивость, повышенная раздражительность и подозрительность… То есть, будущая мама изначально, по физиологическим показателям, предрасположена к тревожности». Вера, Верочка, ты спишь? Ну, ладно, спокойной тебе ночи, дорогая…

8

Из дневника Анатолия Концевича

«Весь следующий день я думал об этих туфлях и спрашивал себя: сон ли это был, или нет… Ошибки быть не могло, эти туфли принадлежали моей жене, Вере. Я отлично помню тот декабрьский вечер, когда она, радуясь предстоящему новогоднему празднику в кругу друзей, расшивала их разноцветными стразами, такими же, которые украшали ее вечернее платье. Куда она их дела после вечера, понятия не имею, я вообще не слежу за подобными вещами, но, понятное дело, что после смерти Веры они должны были либо оставаться в коробке в шкафу (где же им еще быть-то?), либо… либо она их кому-то подарила, и теперь этот кто-то пытается причинить мне боль, подкинув на порог моей квартиры.

Или же это все-таки был сон? Конечно, чтобы знать точно, реальные ли меня окружали кошмары, либо все они были плодом моего больного воображения, замешанного на появлении в городе двойника Веры, следовало бы, конечно, забрать эти проклятые туфли с порога. Но я, как трус, поступил иначе, и теперь вот мучаюсь…

Вечером на меня чуть не наехала машина. Да, она появилась в нашем дворе по мою душу, я понял это сразу, как только, пережив шок, оказался на асфальте… Я так быстро и неловко отскочил от мчавшегося на меня „Мерседеса“ с заляпанными грязью номерами, что упал прямо в лужу, разодрав колено и довольно сильно повредив кисть руки. Куда, спрашивается, могла мчаться эта машина между строениями, на узкой дороге, соединяющей наш двор с улицей. Водитель не мог не видеть меня – на мне была светлая куртка. Стало быть, меня хотели сбить или, точнее, убить.

Так хотелось позвонить Лёне и рассказать обо всем, что со мной происходило, но я словно заранее знал, что он мне ответит: старик, не бери в голову, все это твои фантазии, это я, дурак, во всем виноват, рассказал тебе об этой бабе из ресторана, забудь и успокойся…

Что касается дружной четы Маевых, то поведать им о своих страхах – приравнивается к унижению. Ну не мог я даже Олегу, моему другу, рассказать о том, какой я слабый и нервный, и что простое дорожное происшествие кажется мне подстроенной попыткой убийства, а появившиеся во сне на пороге моей квартиры туфли Веры – попыткой свести меня с ума… К тому же у этой не совсем, мягко говоря, умной Татьяны Маевой появится лишний повод поговорить со мной о книжных новинках в детективном жанре или, того хуже, о фильмах Хичкока… Ну, да, у меня сейчас не самый лучший период жизни, но я вообще не могу вспомнить, когда в моей жизни бывали эти самые лучшие периоды. Разве что когда я познакомился с Верой. Да, тогда действительно была встряска – приятная, эмоциональная, я всегда хотел ее видеть, а позже – касаться ее, говорить с ней, дышать с ней одним, что называется, воздухом… Я был влюблен и счастлив. Это состояние продолжалось довольно долго, и того охлаждения, о котором я слышал, что бывают у мужчин, которым надоела жена, у меня так и не наступило. Наоборот – Вера стала от меня отдаляться… И это как раз после того случая, когда на нее напал, по ее словам, маньяк. Но о каком маньяке могла идти речь, когда его к тому времени уже поймали, просто к ней в музыкальную школу пришел какой-то парень и признался в любви. Я, напротив, хотел ее успокоить, что ничего страшного не произошло, что это обыкновенный человек и что она, будучи женщиной привлекательной, должна была уже привыкнуть к знакам внимания со стороны мужчин… Это теперь мне понятно, что я вел себя как последний эгоист, как идиот. Ну что мне стоило каждый день заезжать за ней в школу, быть к ней более внимательным? Она считала меня холодным и черствым человеком, хотя на самом деле я пытался внушить ей мысль о том, что никакой угрозы ее жизни не существует и что хотя бы один из нас должен оставаться „здоровым“ и не обращать внимания на разные глупости… Я в тот момент ничего не боялся, и это чувство было мне практически незнакомо. Я был поглощен другими чувствами – готовился стать отцом, много размышлял об этом, к тому же у моего брата возникли проблемы со здоровьем, и я много времени проводил рядом с ним, у него дома… 1) Это он после того, как я рассказал ему о страхах жены, сказал мне, что виной всему ее беременность…Мой брат – психиатр. Это он после того, как я рассказал ему о страхах жены, сказал мне что виной всему ее беременность… Еще он сказал, что ей не следует читать газеты и смотреть новостные телевизионные программы, чтобы оградить себя от губительной для нее информации, касающейся разных маньяков и жестоких преступлений, совершаемых в нашем городе… Я даже делал выписки из его диссертации, посвященной как раз этой теме – страхам беременных. Вот, к примеру, одна из них? „Если тревога становится столь сильной и частой, что лишает человека способности к нормальной жизнедеятельности, то это является признаком тревожного расстройства. Для него характерно напряжение, доходящее до дрожи, выраженный дискомфорт, когда из-за беспокойства трудно усидеть на месте, сердце учащенно бьется, „не хватает воздуха“, усиливается потоотделени, может быть слабость, дурнота, головокружение, чувство „комка в горле“. Такое состояние нуждается в лечении“.

А сейчас я, далеко не беременный, тоже, похоже, нуждаюсь в лечении…»

Господи, меня же сегодня собирались убить!»

9

– Познакомься, Рита, это мой хороший друг – Анатолий Концевич, он большой почитатель твоего таланта… – Марк представлял гостя Рите, своей жене.

– Брось, Марк, у меня отличная память, и однажды ты нас уже знакомил. Проходите, Толя, мы как раз садимся ужинать. У нас сегодня жареные грибы и пирог из тыквы.

Концевич вздохнул с облегчением. Он, измученный бессонницей, все же нашел человека, которому мог бы рассказать о своих страхах. И начать хотел именно с того, что в городе появилась женщина, похожая на умершую жену. А о страхах он расскажет как бы между прочим…

Он знал Марка по одному делу, которое вел как следователь прокуратуры. Что же касается «большого почитателя таланта» известной художницы Маргариты Орловой, так это была чистая правда. Когда он любовался ее работами, ему хотелось жить… Помнится, он побывал в ее мастерской сразу после смерти Веры, и, вернувшись домой, впервые за все время уснул, и снились ему цветы и красивейшие птицы…

– Ну, садись… – Марк усадил его в гостиной за стол. В эту минуту на пороге комнаты появилась маленькая девочка в розовом платье. Над головой у нее покачивался, как белое облачко, воздушный бант, размером с голову. – Ба, кто к нам пришел? Фабиола? Толя, ты знаком с моей дочкой? Фабиола, подойти к нам…

Марк приподнял малышку и усадил к себе на колено. Девочка смотрела на гостя широко распахнутыми карими глазами. У нее были золотистые и вьющиеся, как и у матери, волосы. Щеки ее разрумянились, и вообще она была похожа на куклу. У Концевича сжалось сердце. Кто знает, может, и у них с Верой могла бы быть такая же очаровательная девочка…

– Какой ребенок… – вырвалось у него. – Никогда не видел такой красивой малышки…

– Ты как вообще? – спросил Марк. – Я же понимаю, что ты пришел не за тем, чтобы разглядывать натюрморты Риты… Что-нибудь случилось? У тебя очень нездоровый вид. И глаза красные… Что-нибудь в бизнесе?

– Нет, у меня другая проблема… – быстро заговорил Концевич, словно появление Риты могло бы что-то изменить, и он прекратил бы говорить. Нет, он и при Рите рассказал бы все, что с ним происходило. Просто он был рад, что предоставили возможность рассказать о себе, что его поняли. И вообще, Марк был хорошим человеком, понятливым, умным. Жаль, что они только приятели. – Ты же знаешь Леню Охрименко… Так вот, он встретил в ресторане женщину – точь-в-точь моя Вера. А на следующий день после того, как он мне все это рассказал, ко мне заявились друзья, Маевы, может, знаком. Так вот, Татьяна Маева видела эту лже-Веру на рынке, где она покупала виноград. И она была не одна. И в первом и во втором случаях – с каким-то молодым человеком. Понимаешь, все говорят, что сходство поразительное.

– Ты хочешь, чтобы я помог тебе найти ее или выяснить, кто она?

– Ну… да…

И тут он понял, что не готов к встрече с этой женщиной. Что боится.

– Не знаю… – Он схватился за голову. – Мне страшно, черт побери…

В эту минуту в комнату вошла Рита. На ней было темно-синее платье с красно-белым восточным орнаментом. Она была очень красива и улыбалась так, что Концевичу захотелось заплакать от умиления. Совсем нервы ни к черту!

– Рита, вы такая красивая, – произнес он со вздохом. – Вера моя тоже была красивая.

– Я могу говорить при Рите? – спросил Марк. И, когда Концевич кивнул, Марк вкратце рассказал историю жене. – Что думаешь?

– Интересная история, вот что я думаю. Но надо бы ее увидеть… эту женщину.

– Они говорят, что у этой особы даже родинка на том самом месте, что и у Веры была. И что одевается она в том же стиле, как Вера, понимаете? Словно она вернулась с того света.

– Вы, главное, не нервничайте, Анатолий. На вас же лица нет. Подумаешь, появилась женщина, похожая на вашу жену. Да может, она давно жила здесь, просто на нее никто не обращал внимания. Или же, сами понимаете, сестра Веры. Мало ли каких историй в жизни не бывает.

Находясь здесь, Концевич понял, что страхи на время отпустили его, и ему стало легче дышать. Надо же, совершенно, можно сказать, чужие люди, но люди, которым он доверял, одним своим умиротворенным и одновременно серьезным видом вселили в него надежду, что и у него когда-нибудь все наладится. И кошмары, которые его мучили его, отпустили на время…

– Вы можете рассказать, как и при каких обстоятельствах умерла ваша жена, Анатолий? – спросила Рита, накладывая ему грибы и поливая густым сметанным соусом.

Удивительное дело, но ей он мог безболезненно пересказать весь тот ужасный день, когда ему позвонили из больницы и сказали, что его жена умирает.

– Хотя все началось, конечно, много раньше. Я видел, что ей нездоровится, что она находится в каком-то напряжении, бледна. Но мы с ней приписывали это боязни родов, и вообще где-то на шестом месяце беременности она стала странной… Тут еще эта история с маньяком, который терроризировал город. Сначала он убивал блондинок, потом брюнеток… Словом, моя мнительная жена повсюду видела маньяков. Думаю, что и гепатит у нее развился на нервной почве, но мы не знали, что у нее гепатит. Все произошло как-то очень уж быстро, она прямо растаяла на глазах…

– Подождите, не так скоро… – прервала его внимательно слушавшая Рита. – Вы сказали, что это вы с ней приписали ее нездоровый вид боязни родов. Или же это, Анатолий, вы лично решили, что всему виной ее мнительность?

Концевич понял ее вопрос – она повела себя как истинная женщина. Надо же, на что обратила внимание!

– Хорошо, вы правы… Это мы с братом так решили, у меня брат – психиатр.

– Вот теперь все ясно и можете продолжать дальше. Хотя, постойте… гепатит… Это очень серьезно. Скажите, вот ей стало плохо, ее положили в больницу, потом ей стало хуже, и вас вызвали, сказали, что она умирает… И что потом?

– Я вошел в палату…

– Как фамилия доктора, помнишь? – спросил Марк.

– Да, безусловно, – оживился Концевич. – Его фамилия Нольде. Легко запомнить, от слова «ноль».

– Я слышала о нем, – сказала Рита. – Он известный в городе гинеколог.

– Юлий Михайлович Нольде, – дополнил Концевич. – Так вот, он провел меня в палату…

– Так ваша жена к тому времени уже скончалась?

– Да… Все было кончено. Она лежала вся в трубках. Ужасное зрелище, что-то такое отчаянно беспросветное было во всей этой картине.

– Спрошу прямо, Толя, ты видел свою жену мертвой?

– Думаю, что да, – растерялся Концевич. – Конечно, ее укрыли… с головой. Но этот доктор приподнял простыню, и я увидел Веру. Он, правда, сказал, чтобы я близко не подходил. Но я и так находился в таком состоянии… мне было страшно, очень страшно… Я никак не мог поверить, что она уже никогда не пошевелится, не оживет… не знаю, как сказать… Она была очень живая, понимаете? Живая, жизнерадостная, энергичная, шумная, если хотите… И вдруг… Лежит, с закрытыми глазами…

Он перенесся в то время, в тот надвигавшийся тогда кошмар, пропитанный запахами больницы, смерти, страха. В ту палату, где лежала вытянутая, как струна, женщина, жена, Вера. Небольшое возвышение – живот, в котором так и не развилась до конца еще одна жизнь. Как же могло случиться, что он потерял сразу двух дорогих ему людей: жену и ребенка?

– Мы расспрашивали вас обо всем этом, Анатолий, для того, чтобы исключить возможность, что ваша жена в тот момент, когда вы увидели ее в последний раз, была живой, понимаете? И что там, в ресторане, ваш друг видел действительно ее. – Рита произнесла это с сочувствием, и Концевич сразу же простил ей тяжелые вопросы.

– Да, конечно, я понимаю, – замахал он руками. – Я же, собственно говоря, для того и пришел.

– Давай подождем, Толя, пока ее не увидит кто-нибудь еще. Хорошо бы, если бы ты сам увидел ее, поговорил. Думаю, после пары фраз ты и сам поймешь, что эта женщина не имеет к твоей жене никакого отношения.

– Да я все понимаю… – На Концевича было жалко смотреть. – Просто сначала Ленька позвонил, потом Маевы пришли… Все один к одному… Еще эти туфли…

И тут он так густо покраснел, что Рита подумала, как бы у гостя не случился удар.

– Анатолий, что с вами?

– Со мной? Нет.. Ничего…

– Вы что-то сказали про туфли.

– Думаю все же, что они мне приснились… Туфли Веры. Понимаете, в дверь позвонили…

Видно было, что каждое слово дается ему с трудом, и он словно стыдится того, что говорит.

– И что же было дальше? – Брови Марка взлетели вверх. – Да ты не тушуйся, говори, как было. В этой кухне еще и не такие истории рассказывали.

– Туфли… Веры… Словом, в дверь позвонили, я открыл дверь и увидел на пороге туфли.

– А почему ты решил, что это именно ее туфли?

– Потому что она пришила к ним эти… стекляшки… К новому году… Это ее туфли, могу поклясться, чем хотите…

– И что же, где эти туфли?

– Они так и остались там, на пороге… Я же как рассуждал? Если это сон, то зачем мне их брать… А если все это происходит со мной наяву, то тем более – страшно… Чего им там делать? Утром проснусь, увижу туфли, еще кондратий хватит…

– Резонно, – заметила Рита. – Но вы так и не разобрались, приснилось вам это или нет?

– Я не хочу разбираться, – Концевич вспотел, достал платок и промокнул им мокрый лоб. – Вот в чем, собственно, вопрос…

– Ну и бог с ними, с туфлями… – махнула рукой Рита. – Хотите еще чаю?

10

Три года тому назад. 2005 год.

– Понимаешь, Машенька, надо руку держать так, словно у тебя в ладошке яблоко, такое небольшое, круглое. Тогда и рука твоя будет тоже круглая. А пальцы не следует растопыривать. Расслабься, подбери пятый пальчик, вот так. Мы же с тобой уже который урок бьемся над постановкой руки. Касаться клавиш надо подушечками пальцев. У тебя очень красивая рука, но ужасно зажата.

За окном уже стемнело. С минуты на минуту урок должен закончиться, за Машей приедут родители, а за ней, Верой, – муж. Он, как и обещал, стал заезжать за ней всякий раз, когда она работала допоздна.

В комнате было тепло, уютно, маленькая Маша, высунув от усилий язык, пыталась точно попасть мягкой «подушечкой» пальца на клавишу. Она так старалась.

В эту минуту дверь открылась, Вера вскинула голову и увидела своего мучителя, своего воздыхателя, своего личного маньяка – Алексея. Он просунул голову, лицо его сияло, он был чем-то обрадован.

– Это я… Ну что, ты поговорила со своим мужем?

Маша хотела было тоже рассмотреть посетителя, но Вера быстро встала и закрыла от нее Алексея.

– О чем я должна была говорить с ним? – спросила она осипшим голосом. В горле пересохло, дыхание перехватило. Однако страх застрял где-то на пороге, маячил за широкой спиной маньяка, и сдерживало его лишь присутствие маленькой девочки в теплом шерстяном красно-бело-синем платье, розовые щечки которой еще вселяли надежду, что этот малахольный с бесцветным именем Алексей все же одумается и исчезнет, не станет наживать себе любопытного и большеглазого свидетеля…

– Ты играй, играй, Машенька, старайся.

– Как о чем? Или ты забыла? О том, что ты должна бросить его и поселиться со мной. Я уже и квартиру снял, даже вазу с цветами поставил, чтобы тебе приятно было и вообще – чтобы было, как у всех – семья. У меня деньги есть, ты не переживай.

– Да я и не переживаю, – заскулила она, чувствуя, что теряет силы, что еще немного, и она уже не сможет владеть собой. – Прошу тебя, отпусти меня. Найди кого-нибудь помоложе, посвободнее, что ли. У меня же муж есть, к тому же скоро будет ребенок.

– Он будет нашим с тобой ребенком. Я вообще не понимаю, почему некоторым мужчинам так важно знать, от них ребенок, или нет. Главное, что он от женщины, которую любишь. Я, к примеру, так считаю…

Маша нажимала на клавиши с завидным упорством, и звуки извлекала странные, словно ей поручили озвучить сложный сюрреалистический фильм. Эти звуки били по мозгам, действовали на нервы.

– Дай мне еще время. Я должна подумать. Где тебя найти, чтобы сказать о своем решении?

– А тебе не нужно принимать никакого решения, я его уже за нас двоих принял. Тебе надо просто поставить в известность своего мужа, что ты от него уходишь. Ну, чтобы он не искал тебя, не подавал в розыск. Вот и все.

– Хорошо. А теперь уйди, прошу тебя.

Он внезапно исчез. Словно его и не было. Маша продолжала играть, вбивая в клавиши свои тонкие, словно белые хрящики, пальчики незаметно для себя. Вера плакала. Вот сейчас придет Анатолий, она расскажет ему о визите Алексея, и он скажет, что ей все это показалось. Почему он ведет себя так? Мягко говоря, неестественно. Не может быть, чтобы на него так влиял брат-психиатр, написавший в свое время диссертацию о страхах беременных. Да мало ли у кого какие страхи, и вообще… А может, он делает это нарочно? Предположим, что он не хочет ребенка и только делает вид, что хочет. Что, если предположить совсем уж невероятное – что Алексей работает на Анатолия?! Что это Концевича план, что он нанял Алексея, чтобы тот довел ее до выкидыша?

Но уже через несколько мгновений эта версия показалась Вере чудовищно бессмысленной. Ей даже стало страшно за свой рассудок: и как это она могла подумать такое о Концевиче? Да, конечно, он не идеальный муж, но он по-своему любит ее, любит их неродившегося ребенка.

Она так крепко задумалась о муже, что даже не удивилась, когда открылась дверь, и она увидела его Анатолий улыбнулся одними губами, и по выражению его лица она поняла, что ему вовсе не доставляет удовольствия три раза в неделю встречать ее в школе. Получается, что она ему в тягость? Ему неприятно заезжать за ней? Он считает себя слишком великим, чтобы унижаться до роли обыкновенного сопровождающего?

Но когда он вошел в класс и нежно приобнял ее, она поняла, что ведет себя недостойно, сама придумывает ему выражения лица, которые не имеют ничего общего с его истинными чувствами.

– Как дела? Все в порядке?

– Да, мы с Машей уже закончили… Все, Машенька, можешь собираться… А вот и мама пришла…

В класс заглянула молодая женщина.

Они вышли из школы, сели в машину, и только тогда Вера рассказала мужу о визите Алексея.

– И что же он хочет от тебя? – тоном, каким разговаривают с маленькими детьми, спросил Анатолий.

– Он хочет, чтобы я поговорила с тобой… чтобы объяснила тебе, что теперь мы будем жить с ним вместе.

– Вера! – Концевич повернул голову и взглянул на жену удивленно, как если бы она сама все это придумала. – Ну что ты такое говоришь?

– Толя, может, ты так ничего и не понял, – сдержанно начала она. – Меня преследует человек, мужчина, причем молодой, судя по всему, ненормальный, психически больной, который хочет со мной, с твоей беременной женой, жить! Жить, ты понимаешь? Он уже снял квартиру… кажется… Даже вазу с цветами поставил…

– А вазу зачем? – ледяным тоном спросил Концевич.

– А я откуда знаю, – жалобно произнесла Вера, глотая слезы. – Это он мне сейчас так сказал.

Машина катила по вечерним улицам города. Вера сидела в машине и хлюпала, уткнувшись носом в платок.

– И когда он у тебя был?

– Когда мы с Машей занимались.

– Что, вот прямо так зашел в класс и сказал, давай мол, Вера, жить вместе?

– Да, примерно так.

– А Маша? Маша слышала весь этот бред?

– Не знаю… Думаю, да… Во всяком случае, она точно видела его… Мельком. Я нарочно встала и закрыла ее, чтобы он не видел. Вдруг он действительно маньяк и потом убьет ее как свидетеля.

– Значит, вы разговаривали, а она сидела и слушала?

– Нет, она играла. Разучивала упражнения. Я никак не могу поставить ей руку.

– Вера, так дальше продолжаться не может.

– Хорошо. Я вижу, что ты мне не веришь по неизвестным мне причинам, быть может, тебе выгодно делать из меня идиотку. Но и я так больше не могу. Я, твоя жена, говорю тебе, что меня преследует один ненормальный, что я боюсь его, что еще немного, и он может напасть на меня.

– Послушай, если бы он хотел напасть на тебя, то он сделал бы это давно.

– Возможно, это не тот маньяк, что насилует и убивает, а какой-нибудь другой, просто психопат, который придумал себе любовь ко мне и хочет жить со мной вместе. Но мне-то от этого не легче! – закричала она. – Что мне делать? Он же реально существует, просто я не могу тебе этого доказать! Вот, к примеру, когда ты сейчас входил в школу, ты никого не видел?

– Нет.

– Значит, ты считаешь, что я все это придумала?

Он не ответил. Она понимала, что он молчит, чтобы не расстраивать ее, хотя не верит ни единому ее слову.

– Толя, давай я уеду к тетке в деревню, а? Может, так будет лучше для всех? Ты поживешь один и подумаешь, а стоит ли нам вообще оставаться вместе. Постой, не перебивай меня. А я просто отдохну от этой нервотрепки и от тебя. Я не могу жить с человеком, который совершенно не дорожит мной, который считает меня сумасшедшей.

– Я так не сказал, – оживился Концевич. – Но то, что тебе надо бы показаться врачу на предмет твоей нервозности и галлюцинаций – это точно.

11

Анатолий еще и сам не мог понять – радоваться или нет, что Леня Охрименко согласился помочь ему в этом страшноватом и опасном деле.

Сутки назад он позвонил ему и попросил поехать вместе с ним на кладбище, чтобы разрыть могилу жены и посмотреть, пуст гроб или нет.

– Знаешь, старик, если бы я и второй раз не увидел твою Веру, я бы подумал, что ты спятил, а так… Я согласен. Мы же друзья. К тому же мне самому хочется узнать, что это за чертовщина такая. Я уж подумал, а может, правда, ее и не похоронили. Мало ли каких историй на свете не случается. А тут еще один фильм недавно посмотрел. Знаешь, я уже вроде взрослый мужик, а так не по себе было, аж волосы на голове за шевелились. Хотел даже свет везде включить, представляешь? Так что, когда едем-то? Думаю, надо взять две лопаты. Чтобы побыстрее получилось.

– Я-то думал, мы наймем кого-нибудь там, на кладбище, – вяло проговорил Концевич.

– Ты что, с ума сошел?! Это же подсудное дело! Никто не должен знать!

– А ты думаешь, если мы приедем на кладбище, то нас туда пустят? Что там нет никаких сторожей?

– Не знаю. Может, ты и прав. Но все равно, бери лопату, и я тоже возьму. На месте разберемся…

Толя оказался прав, пройти на кладбище ночью оказалось не таким уж и простым делом. Чтобы проехать до нужного участка, они заплатили какому-то парню (не то сторожу, не то рабочему, копающему могилы) довольно-таки приличную сумму. Концевич от страха чуть не поседел, когда тот спокойно так спросил: что, мол, могилу разрыть хотите, забыли чего в гробу?

Он спросил это таким обыденным тоном, словно сюда, на кладбище, каждую ночь кто-то приходит, чтобы разрыть могилу и поискать оставленную в гробу вещь…

– Да вы не бойтесь, я – могила… – широко улыбнулся, показывая пока еще крепкие, не разрушенные алкоголем зубы парень.

– В каком смысле? – Анатолий едва разжал зубы.

– В том, что никому ничего не скажу. Работа у меня такая – молчать. Делать свое дело и молчать, понимаете?

– Слушай, может, тогда и поможешь… – осторожно предложил Охрименко.

– Не вопрос… Поехали. Покажете, где и что, я только лопату возьму…

Он ушел, и Концевич, совсем бледный, со стучащими зубами, посмотрел на Леню:

– Ты представляешь, оказывается, не мы одни такие… Что же это, по нашему городу призраки ходят, двойники, и многие хотят выяснить, не зарыли ли своих близких живыми?

– Ты дурак, что ли, Толя, или только притворяешься? Думаешь, те, кто раскапывают могилы, хотят узнать, есть там покойник и тот ли? Они золото с мертвецов снимают, брильянты. Родственники, к примеру, которые что-то там не поделили. Или дюже принципиальные, которые поначалу не посмели из этических соображений снять с какой-нибудь бабульки ее фамильный перстень, а потом, спохватившись, решили, что брильянт должна принадлежать живым. Да разные истории бывают.

Вернулся парень с лопатой, поехали на место. Увидев запущенную могилу жены Концевич испытал чувство стыда. Он знал и понимал, что надо бы присмотреть, почистить, посадить цветы, к примеру, или березку, но у него не было сил ехать на это страшное место. Он так жалел себя, так не хотел травмировать, что сейчас чувство, похожее на угрызения совести, достигло своего пика, и ему было стыдно даже не столько перед легкомысленным и своим в доску Леней, как перед этим совершенно чужим человеком.

О цене договорились быстро, и рабочий начал копать. Он делал это профессионально, ловко, но у Концевича, глядя на него, кружилась голова. Он презирал себя за слабость, причем не только душевную, но и физическую. И подумалось вдруг тогда, когда он стоял посреди разбросанной вокруг него сырой земли, в полумраке кладбища (на соседнюю ограду был повешен мощный электрический фонарь), что надо было Вере тогда, когда она еще была относительно здорова, уехать к тетке в деревню. Быть может, тогда она осталась бы жива. И чего он, дурак, ее не послушал? Зачем потащил к доктору? Только унизил. Он не хотел вспоминать тот вечер, когда с ней случилась истерика, когда она сказала, что совершила ошибку, выйдя за него замуж, что он – ничтожество.

Несмотря на свой профессионализм, парень копал долго. Так, во всяком случае, казалось Концевичу. Он стоял рядом, смотрел, как завороженный, на летящие комья земли и думал, как же могло случиться, что его жену, его нежную и красивую Веру, уложили в гроб и засыпали землей… И почему только люди не улетают после смерти на небо, как птицы?!

Леня много курил, матерился, когда на него попадала земля, мрачно и грубо шутил, забывая иногда, что они, по сути, глумятся над могилой.

Когда же лопата, наконец, стукнулась о крышку гроба, Концевича стошнило.

Рабочий по его просьбе отошел от вскрытого гроба, Анатолий посветил фонарем.

– Она была в белом платье, – сказал он хриплым голосом. – А здесь… джинсы… черный свитер… Если я, конечно, не ошибаюсь… Леня, смотри… черные короткие волосы…

Охрименко отшатнулся от гроба, судорожно схватил пачку сигарет, достал одну, чиркнул зажигалкой, закурил. Он старался уже не смотреть внутрь. Ему и так было все ясно.

– Нехорошая история получается, Толя. Мужик там. Понимаешь? Му-жик. А та баба, что шатается по городу с молодым парнем, – твоя жена, Веерка. Я уж не знаю, как так могло получиться, но ты сам видишь – в гробу ее нет.

– Вижу. Вот только не понимаю, как мне к этому относиться. Обрадоваться, что она жива? Но тогда кого же мы похоронили? Ведь она выглядела, как покойница. И не шевелилась, и вроде бы не дышала.

– Говорю же – нехорошая история. Ты у Марка был?

– Был.

– А теперь срочно позвони ему. Мы с тобой тут преступление совершили, могилу осквернили… А теперь надо бы задним числом получить от прокуратуры разрешение на эксгумацию трупа, понимаешь?

– Понимаю. Слушай, Леня, я весь дрожу. Как бы я сам тут копыта не отбросил. Так хреново мне…

– Да любому будет страшно. Успокойся. Думаю, мы все правильно сделали. Зато теперь у нас, когда Марк поможет нам все юридически правильно оформить, есть доказательство того, что Вера осталась жива, и что та дама, что разгуливает по городу и покупает, мать ее, виноград – не кто иная, как она…

– А как же тот доктор? Он что же, не видел, что перед ним живая женщина?

– Возможно, не видел, а может, она подкупила его, чтобы он сказал тебе, мол, умерла.

– А это еще зачем?

– Хороший вопрос. Но чтобы ответить на него, для начала было бы неплохо тебе с него встретиться.

– Так что мне сначала делать?

Он был жалок. Мало того что он только что разрыл могилу жены, так еще и оказалось, что его подло обманули, что она жива и посмеивается над ним. Или же… хочет ему отомстить? Но за что? За его любовь? Заботу?

– Скажи… А тот маньяк, ну, помнишь, о котором она тебе рассказывала, а ты еще не верил и думал, что она с приветом…

– Леня!

– Ты сначала дослушай. А что, если этот ребенок, которого она носила, был вовсе и не твой, а его? И они были или… или потом стали любовниками? Словом, может, это тот самый маньяк все это и подстроил, чтобы ты оставил ее в покое?

– Вроде бы трезвый, а такую ахинею несешь! – в сердцах воскликнул Анатолий. – Вот ты сам-то понимаешь, что говоришь?

– Да ты понимаешь, – заорал на него Охрименко, – что в этом гробу вместо твоей жены лежит мужик?! Какой-нибудь бомж наверняка… Она улучила момент, выскользнула из гроба, а вместо него кто-то очень уж ушлый положил для веса мертвеца, первого попавшегося. Слушай, Толя, я хочу выпить, умираю. Звони Марку, поедем к нему, будем что-то решать.

– А как же гроб? Так оставим? – растерянно моргал Концевич.

– Тогда звони ему и проси, чтобы приехал.

Марк приехал через час. Его машина мягко притормозила возле скамейки, на которой сидели и курили Концевич с Охрименко. Марк выскочил и набросился на Анатолия:

– Ты что, в тюрьму хочешь? Загреметь года на два?

– А ты бы как сделал? – убитым голосом спросил Концевич. – Все по закону?

– Ладно… Чего нарыли-то?

Марк достал из кармана свой фонарь.

– Умники! Надо же, могилу раскопали! Не могли раньше предупредить? Говорила мне Рита, намекала, она уже поняла, в каком состоянии ты находишься, но я недооценил. Так… Что-то я не пойму… Вы ничего не перепутали, это действительно та самая могила?

– Марк!

– Да я просто так спросил. Вы же сами видели, что в гробу мужчина. Зубы, как у коня. И кто такой? Господи, во что вы меня хотите втянуть?

– В интересное дело, Марк, – огрызнулся Концевич. – Во всяком случае, твоя жена считает именно так.

– Ага, в интересное. По дороге я кое-что придумал. К примеру, тебе, Толя, кто-то неизвестный позвонил и сказал, что могилу твоей жены разрыли. И тогда ты взял с собой друга, и вы поехали на кладбище. Вот.

– А этот… человек, который нам помогал…

– Не беспокойся, ему ничего не будет. Здесь знаешь сколько разных историй случается? Он не может отвечать за всех мародеров.

– Отличная идея, – сказал Охрименко. – Знаете, я так замерз! И ветер, и дождь вон начинается! Все, как в фильме ужасов. Не хватало еще, чтобы могилы сами вскрывались, и мертвецы…

– Леня! – Концевич даже съежился от страха. – Ну что такое ты несешь?! Ты что, ребенок, что ли?

– Оставляем все как есть… – начал было Марк, да потом вдруг призадумался. – Подождите. В гробу труп неизвестного мужчины. И это вместо твоей жены, Толя. Нельзя допустить, чтобы с ним что-нибудь случилось. Нам необходимо будет узнать, кто это. И где твоя жена?! Неужели… Хотя нет, не следует так рано делать какие-то предположения, мы еще ничего не знаем. Я сейчас позвоню одному человеку, и он нам все устроит. Обещаю, что часа через два мертвец будет находиться в нашей судебной лаборатории. Ну и работку вы мне подкинули!

Концевич рядом с Марком чувствовал себя более спокойным, он стоял, слушал его голос и чувствовал, что все сделал правильно. И, главное, что он теперь не один, есть человек, которому можно довериться.

И снова эта мысль, отравляющая, разъедающая душу, убивающая изнутри: Вера… Как же ей было страшно и больно, и почему он не почувствовал этой боли, почему не принял? А вдруг маньяк действительно был, угрожал ей, а потом сделал все, чтобы сделать ее своей?! И эти похороны были лишь инсценировкой, которую устроил он, этот психически ненормальный человек? А на самом деле он мог сам убить Веру или обколоть наркотиками и положить в гроб, да и доктора Нольде запугать или подкупить.

От таких мыслей его затошнило.

Боже, и что только не придет в голову человека, совершившего эксгумацию тела собственной жены. А этот ненормальный…

Как же его звали… Она же произносила его имя… Как, как?

И тут он вспомнил. Алексей.

– Марк, того маньяка, который преследовал Веру, звали Алексей. Может, тебе это поможет. Хотя как можно быть уверенным в том, что этот человек имеет отношение к нашему трупу. Я уже ничего не понимаю. Она же была мертва, мертва! Она не дышала!!!

… В три часа ночи Марк, Концевич и Леня Охрименко зашли в ресторан «Серебряный гусь», работающий круглосуточно. Уставшие, продрогшие, они заказали водки и горячего супа.

– Меня Рита убьет, – сказал Марк, вернувшись из туалета, где он долго мыл руки, словно это он сам грузил полусгнившее тело неизвестного в судебный микробус, а не его помощники.

– Не убьет, – покачал головой Концевич. – Позавидует.

– В смысле? – Марк даже выронил салфетку, которой нервно чистил и без того чистую и сверкающую вилку.

– В том смысле, что ты присутствовал на кладбище, когда в гробу обнаружили тело мужчины вместо моей жены. Она же обожает такие вещи. К тому же, я видел как у нее глаза заблестели, когда рассказал всю историю.

– Да, ты прав, Риту хлебом не корми – дай поучаствовать в каком-нибудь необычном расследовании. А тут тем более – появление женщины, точной копии твоей жены.

– Мужики, так что будем делать-то? – спросил Леня.

– Сначала экспертиза, надо попытаться выяснить личность этого человека, – сказал Марк. – Осматривая тело, я не увидел пробитого, скажем, черепа или каких-либо явных повреждений, но осмотр был поверхностным. Пусть поработают эксперты, а там видно будет. Возможно, если мы установим личность этого парня, то выясним, какое отношение он имел к твоей жене, Толя, если, конечно, вообще имел, и этот покойник не случаем. А может, труп криминальный, да только к Вере не имеет никакого отношения.

– Я никогда не прощу себе, что был так невнимателен к ней, считал, что у нее крыша едет, когда она говорила мне о маньяке. Но это все мой брат виноват. Это он настроил меня так.

– А у тебя у самого башки, что ли, нет? – Леня Охрименко покрутил пальцем у виска. – Дурак ты, Толя. Давайте выпьем за Веру. Такая красивая была женщина.

И тут он замер. В ресторан вошел высокий молодой человек в черном плаще, подошел к официантке, и она, явно знавшая его, кивнув головой, с готовностью унеслась куда-то. И буквально через минуту вернулась с пакетом, который вручила ему.

– Марк… Марк, ты слышишь меня? Взгляни вон туда. Видишь, мужик в черном плаще с белым пакетом в руках? Этот тот самый парень, с которым я видел в «Европе» Веру. Толя, ты слышишь, что я говорю?

Концевич медленно поворачивал голову, словно боялся, что не сможет увидеть реального человека, сопровождавшего его нереальную жену.

Но Леня оказался прав. Мужчина был молод, красив, элегантен и не производил впечатления фантома, монстра или ожившего покойника, который разгуливал бы по ресторанам и рынкам с его покойницей-женой. Он был живой. Живее некуда.

Марк встал и направился в его сторону. Но мужчина быстро вышел из ресторана. Марк выбежал за ним в сырую, холодную ночь и увидел лишь хвост отъезжающего «Мерседеса». Он достал блокнот и записал номер. Вернулся в ресторан.

– Ну вот, номер хотя бы записал. Уже полегче.

– Надо же, как все странно, – Леня продолжал смотреть на дверь, за которой скрылся таинственный молодой человек. – Только заговорили о Вере, как сразу же появился ее ухажер.

– Нет, – вдруг замахал руками Концевич. – Все это смахивает на бред. И женщина эта просто похожа на Веру, вот и все. Если бы это была Вера, то вряд ли она спокойно, можно сказать, на глазах у всего города, то есть, рискуя быть узнанной, гуляла по улицам, зная, что рано или поздно на нее обратят внимание. Если она скрывалась или тем более ее скрывали по каким-то причинам, то почему она, вырвавшись на свободу, ведет себя так странно? Не ищет встречи со мной…

– Послушай, Концевич, не хотел я говорить, но все-таки скажу… – вдруг тихим и каким-то неестественным голосом проговорил Охрименко и опрокинул в себя большую порцию водки. – Ты знаешь, что говорят наши общие знакомые?

– Что? – Анатолий бросил на друга встревоженный взгляд. – Что?!

– Что это ты убил свою жену… Извини, друг…

12

Из дневника Анатолия Концевича

Ночь и без того казалась бесконечной, наполненной страхами и тревогой. Я переволновался, у меня расстроился кишечник, поэтому, как только я вошел к себе домой, первым делом бросился в туалет. Я презирал себя за все, что происходило и еще, я чувствовал, будет происходить со мной в ближайшее время. Пока все не прояснится, пока всем не станет ясно, где моя жена, где ее ожившая сущность, где правда, а где ложь…

Когда я вернулся к себе, было около пяти утра, и все вокруг было холодновато-серым, унылым и холодным. И даже моя квартира показалась мне выстуженной, нежилой. Вот когда была жива Вера, все было иначе, и квартира пахла теплыми пирогами, гороховым супом или чем-нибудь еще вкусным или просто чистотой, цветами, новыми шторами или мебелью. Это был запах семьи, благополучия и ожидания чего-то невыразимо прекрасного, дивного. Ожидание ребенка – это ли не чудесное чувство?

Какое-то мгновение потребовалось мне на то, чтобы, войдя в дом, пересечь прихожую и войти в туалет. Почему я так зациклился на этом туалете и тех нескольких секундах? Да потому, что именно в тот момент мне показалось, что воздух в квартире холодный и почему-то синий или голубоватый… Так бывает, если в гостиной включен телевизор.

После туалета я вошел в ванную комнату, там разделся и принял горячую ванну, она была мне просто необходима. Потом, распаренный и совершенно обессилевший, я, закутавшись в халат, вышел в прихожую… Голубоватый свет лился из гостиной. Я пошел на этот свет…

На экране телевизора я увидел Веру. Она плескалась в реке, и солнце играло ее слипшимися, влажными от долгого купанья волосами. Я знал эту кассету наизусть, я часто просматривал ее после смерти жены, иногда плакал… Вера там была в ярком, бирюза с оранжевым, купальнике, слегка загорелая (загар вообще не прилипал к ней, под солнцем она становилась розовато-кремовой, как зефир), веселая, счастливая, и, глядя на нее, становилось понятным, как же хрупка человеческая жизнь и как слаб человек перед какими-то болезнями, вирусами, что он слишком уязвим, чтобы жить долго…

Когда я уходил, телевизор не работал, это точно. И кассета лежала на полке, в определенном месте, и только я один, как мне казалось, знал, где ее можно взять. Кто же побывал в квартире в мое отсутствие? Кому понадобилось вставлять ее в видеомагнитофон, чтобы я, войдя к себе домой, вновь увидел Веру… Тому, кто желал мне зла. И этим человеком, как мне думается, была сама Вера.

Я на дрожащих ногах подошел к телевизору, все выключил, и в комнате стало тихо. Надо было хотя бы немного поспать, прийти в себя после обрушившихся на меня событий. Перед глазами все еще маячили чудовищные по своему цинизму картины кладбищенской колдовской жизни: изъеденный червями труп неизвестного мужчины, его огромные испорченные зубы, бледное лицо Лени Охрименко, серьезное и сосредоточенное лицо Марка Садовникова… А в ушах до сих пор стоял тревожащий душу шорох полуистлевшей одежды в момент, когда тело перекладывали на носилки…

Я вошел в спальню, снял халат и, оставшись голым, лег под остывшее, холодное одеяло. Мне надо было уснуть, уснуть во что бы то ни стало, иначе мои ночные кошмары плавно перейдут в день и доконают меня, превратят на долгие часы в совершенно больного, разбитого человека. Я закрыл глаза и тут же услышал шаги в прихожей… В этот момент дверь распахнулась, кто-то в черном очень быстро, птицей, влетел в комнату и брызнул в меня чем-то холодным, душным, смертельным…

И я умер.

13

– Марк, если ты не позавтракаешь, я не выпущу тебя из дома. Ты всю ночь где-то…

– Ну?! Скажи еще, шлялся. Рита, ну нет у меня аппетита, а про то, где я провел ночь, ты отлично помнишь, и не делай вид, что все забыла. Да ты только об этом и думаешь, я же тебя знаю…

– Марк. Ну хотя бы один бутерброд, прошу тебя. Впереди длинный и трудный день. Фабиола, доченька, скажи своему папе, чтобы он поел!

Они сидели за столом, над которым горела огромная, фарфоровая, в форме тюльпана, лампа. Хмурое дождливое утро за окном не предвещало ничего хорошего. Рита сделала все, чтобы в квартире было светло, тепло, чтобы отвратительная погода, не имеющая ничего общего с грядущей весной, не испортила настроения – постелила на стол яркую, в красных маках, скатерть, поставила вазу с красными розами, даже фартук на пижаму надела веселый – в желтых лимонах.

– Вот, горячие гренки, каша, пшенная, молочная, как ты любишь.

Маленькая Фабиола, тоже в пижаме, как и мама, смотрела на отца с любовью, улыбалась ему, показывая мелкие ровные зубки, светлые локоны ее обрамляли нежное, с прозрачной белой кожей, личико. Огромные глаза с длинными ресницами и вправду кукла.

– Ешь кашу, – сказала она отцу и расхохоталась. – Вырастешь большой!

– Дело говорит, – заметила, растрепав локоны на голове дочери, Рита. – Тебе кофе или чай, Марк?

– Рита, ну сколько можно меня кормить?

Он сказал это и тотчас подумал о том, что уже очень скоро, у себя в прокуратуре, в кабинете, будет мечтать и об этих сладких поджаренных, в яйце, гренках, и о большой чашке с горячим кофе, и о Рите. Что может быть прекраснее – провести утро в компании своих самых близких девочек!

– Я все думаю о Концевиче.

Рита села напротив Марка и вздохнула.

– Смотри. Эта девушка похожа на его умершую жену. Ну и что? Мало ли кто на кого похож?

– Правильно. Да только те, кто видели ее, говорят, что одно лицо, понимаешь? В этом-то все и дело.

– Допустим. У нас не так уж и много вариантов. Первый: девушка, как я уже и сказала, очень похожа на Веру. Второй: это ее сестра-близнец. Третий…

– А что, есть и третий вариант?

– Да. Посторонний человек, который сделал себе пластическую операцию, чтобы походить на Веру. А может, она – наследница крупного состояния? Мы же не можем это исключать?!

– Ну и фантазерка ты, Рита!

– Постой. Я же не назвала самое главное предположение – это сама Вера Концевич!

– Рита!

– А что? Тем более что прошедшая ночь подтвердила возможность этой версии – в гробу-то мужик! Другой вопрос: зачем ей понадобилось вот так открыто появляться в городе, чтобы шокировать знакомых людей, тех, которые хорошо ее знали?! Где она скрывалась три года? Какая причина заставила ее это сделать? И, самое главное, зачем она вернулась? С какой целью?

– Рита, ты так серьезно об этом говоришь, словно и сама веришь во все это. Какая Вера?! Она умерла, это точно. Все, кто присутствовал на похоронах, по словам Концевича, могут это подтвердить…

– Ладно, Марк. Время покажет. И следствие тоже. Ты же не оставишь это так? Ты же проверишь?

– Для начала надо бы выяснить, кому принадлежит «Мерседес», в котором видели эту «Веру».

– А ты, ты сам как считаешь – это дело серьезно?

– Если бы Концевич со своим другом не разрыли могилу и не обнаружили в ней останки мужчины, я бы подумал, что это просто наваждение, психологические дела, понимаешь? И основаны они на схожести женщин…

– Послушай, Марк, а ты не мог бы устроить мне встречу с какой-нибудь подругой Веры? Хотя бы с той самой, что якобы увидела ее на рынке? Может, она расскажет что-нибудь интересное?

– А Фабиола? Куда ты ее денешь? Снова подкинешь маме?

– Подкину, – улыбнулась Рита. – Ты же знаешь, мне работать надо, закончить один натюрморт. Но не всегда же я буду находиться в мастерской, мне надо будет выйти в город, проветриться. Марк, пойми, Вера до того, как с ней произошло это несчастье, жила обычной жизнью. Общалась с людьми, наверняка и подруги были, которые знают о ней, быть может, побольше мужа.

– Что ты этим хочешь сказать? Что у Веры был кто-то на стороне?

– Я понимаю, Марк. Беременная женщина и все такое… Но всем же уже известно, что ее преследовал какой-то маньяк. А вдруг ее никто не преследовал, и этот человек – ее любовник, и эту историю про маньяка она придумала, чтобы объяснить когда-нибудь его присутствие рядом с собой?

– Рита! Ну что за мысли бродят в твоей голове? Тебе не кажется, что ты чрезмерно расфантазировалась?

– Хорошо, Марк, я будут держать свои фантазии при себе. Но когда вскроется правда и окажется, что Вера вела двойную жизнь, и муж ничего-то о ней не знал, ты еще вспомнишь мои слова.

– Тебя послушать, так женщины – опасные и скрытные существа, а мужья, живущие с ними, – слепцы.

– Не заводись. Просто я рассуждаю вслух. Пообещай мне, что когда узнаешь что-нибудь новое по этому делу, скажешь, а?

– Обещаю. Во всяком случае, уже утром я буду знать фамилию хозяина «Мерседеса». А там, глядишь, удастся поговорить с ним или…

– … или с ней. Да, кстати, Концевич по-настоящему напуган. Ты заметил?

– Заметил, конечно. Так что ты решила с Фабиолой?

– Позвоню маме, попрошу взять ее к себе, а на выходные все вместе поедем в Отрадное. Знаешь, только там, сидя в комнате, протопленной настоящим огнем камина, по-настоящему чувствуешь тепло. Согласись, что в квартире оно не такое, ненастоящее, что ли… – Рита вдруг поймала себя на том, что, говоря об Отрадном и предстоящей поездке, продолжает думать о Концевиче.

Так, переговариваясь, они закончили завтракать. Фабиола дала отцу себя поцеловать и убежала в свою комнату. Рита проводила Марка до двери.

– Знаешь, всегда, когда я ухожу и оставляю вас, мне неспокойно, – признался Марк, целуя жену. – Будьте осторожны. И запрись на все замки. Если бы ты только знала, сколько вокруг… Ладно, не буду нагонять страху.

– Марк, у тебя есть координаты Концевича?

…Рита, оставив дочь у мамы, договорилась встретиться с подругой Мирой в маленьком ресторане. Ей не терпелось рассказать про двойника жены Концевича. Мира, верная помощница Риты в подобных делах, выслушав историю, принялась строить свои догадки, по сути совпадающие с предположениями Риты.

Они уже доедали десерт, когда позвонил Марк и необычайно спокойным голосом сообщил, что «Мерседес», в котором видели двойника Веры Концевич, принадлежит Нольде Михаилу Юльевичу.

– Подожди, Марк, может, ты что-то путаешь и машина принадлежит Юлию Михайловичу Нольде?

Мира следила за выражением лица Риты. В какое-то мгновение оно приобрело выражение крайней степени удивления.

– Да, поняла… Конечно, это его сын. И кто он? Понятно… Да. Да, записываю адрес, телефон. Здорово! Вот спасибо тебе, Марк. Теперь кое-что есть… До вечера, милый. Что? Где я и с кем? В кафе с Мирой.

Мира послала ей воздушный поцелуй.

– Она шлет тебе пламенный привет. Кстати, если ты недалеко от «Тройки», заходи, вместе пообедаем. Да знаю, что некогда. Ладно, не буду тебя отрывать от работы. Целую.

Она отключила телефон и повернулась в Мире, сияя глазами.

– Мира, ты не поверишь! Машина принадлежит сыну того самого Нольде, слышала, может…

– Гинеколог…

– Так вот. У него, оказывается, есть сын, тоже, соответственно, Нольде, да только звать его Михаил Юльевич, понимаешь? Но самое удивительно заключается знаешь в чем? Он – анестезиолог! Я же говорила тебе, что она жива!

– Кто?

– Да Вера Концевич, кто же еще? Этот Михаил Нольде оживил ее… Ну, прямо как в романе! Потрясающая история! Мне просто не терпится увидеть эту женщину, наделавшую так много шума!

– Рита, я понимаю, тебе время от времени становится скучновато жить на этом свете и хочется, чтобы повсюду происходили разные необыкновенные вещи. Но посуди сама… Как он мог ее оживить? – Мира развела руками.

– Да почем я знаю? – отмахнулась возбужденная Рита. – Но не случайно же, что в этой истории замешаны Нольде! Я так понимаю, это молодой мужчина, раз он сын того самого Нольде, которого я когда-то видела… Молодой анестезиолог, доктор, понимаешь?! А может, он провел какой-нибудь потрясающий эксперимент по оживлению?!

– Куда тебя занесло! Рита, успокойся! Доешь свой сырный пирог, приди в себя и подумай хорошенько: если бы он оживил Веру Концевич, разве стал бы он об этом молчать, думаешь, не раструбил бы на весь мир? Господи, что я такое говорю…. Словно и сама уже готова поверить в эту чертовщину. И вообще, Рита, по-моему, первое, что нам следует сделать, это найти женщину, похожую на Веру, и поговорить с ней. Удивительно, что этого еще никто не сделал.

– Золотая мысль! А главное – свежая и оригинальная! – расхохоталась Рита.

– Ты, я так поняла, записала адрес Нольде?

– Да. Улица Соляная… Вот сейчас кофе выпьем и поедем. Кстати, а где твоя дочка, красавица Даша?

– У мамы.

– Дуры мы с тобой, Мира, вместо того чтобы заниматься собственными детьми, гоняемся по городу за какими-то призраками.

– Ты сегодня какая-то не такая… Перевозбудилась? Случайно, не выпила?

– Выпила. С самого утра. Знаешь, есть такие капсулы французские, вроде сиропа из абрикосов, словом, там аминокислоты, чтобы по весне не хандрить. Как примешь утром, так весь день чувствуешь себя сильной и здоровой и, главное, спать не хочется… Ладно, поехали, по дороге расскажу. Сарженор называется…

14

Телефоны Ларисы не отвечали. Концевич, обуреваемый желанием встретиться с ней, чтобы забыться и вернуться к своей прежней, пусть скудной на любовь, но все же какой-никакой жизни, был крайне настойчив – он звонил так часто, что длинные гудки, которые он слышал в ответ, превратились в сплошной, нервический гул и звон в ушах. Но Лариса так и не ответила. Между тем она, судя по всему, находилась «в зоне действия сети», и телефоны ее были исправны. Вот только ответного желания встретиться или хотя бы услышать своего любовника у нее не было. А ведь прошло не так уж и мало времени… Концевич никак не мог вспомнить, говорил он в ее присутствии о появлении в городе женщины, похожей на Веру, или нет – так все смешалось в его сознании. Понятное дело, что Лариса отошла на второй план. Быть может, Таня Маева сболтнула что-то лишнее, и Лара обиделась? Как бы то ни было, но Ларису терять он не хотел. А потому, не дождавшись обеда, он сказал секретарше, что у него важная встреча, и покинул кабинет, почти выбежал из конторы, сел в машину и помчался к Ларисе домой. Он долго звонил, даже пытался стучать в дверь, но потом понял, что если бы даже Лариса и спала крепко, то давно бы уже проснулась. Во всяком случае, она не стала бы слушать все эти дикие звонки и удары в дверь, даже если бы и не хотела его видеть, то все равно распахнула бы дверь и наорала на него, а то и запустила в него чем-нибудь тяжелым. Она такая, Лариса. И он в какой-то степени любил ее за это. За бескомпромиссность, прямоту, жизнелюбие и энергию, которой он питался всякий раз, когда держал ее в объятиях.

На шум вышла соседка. Осмотрела Концевича внимательно, после чего сказала вполне серьезно:

– Вообще-то дома она. Во всяком случае, я не слышала, чтобы выходила.

– А вы что, всегда знаете, когда она выходит или заходит?

– У нее дверь скрипит так, что петли хочется смазать… Понимаете, у меня беда, я плохо сплю, поэтому все звуки воспринимаю как шум.

Анатолий только после этих слов соседки обратил внимание на ее бледность и нездоровый вид.

– Но она не открывает.

– Говорю вам, на дома… Ночью к ней кто-то заходил, я слышала, как скрипела дверь, но ненадолго. Может, это были вы?

– Нет, – устало произнес Концевич. – Я не был. И что?

– Да ничего. Она весь вечер музыку слушала, такую грустную, красивую. Какая-то женщина пела на французском. Еще кофе варила.

– Да вы что, сквозь стены видите? – раздраженно спросил Концевич и сморщился, как от боли.

– Нет, но у нас такая система вентиляции, что, когда кто-то из нас что-то печет или варит кофе, то всегда унюхаешь. Вы извините, что я так много говорю, но мне кажется, что с Ларочкой что-то не так. Я долго прислушивалась, очень уж тихо. Обычно так бывает, когда Лары нет.

– Послушайте, что вы меня пугаете? Она может спать, наконец!

– Я чувствую…

Концевич достал свои ключи. Он пользовался ими всего несколько раз, когда привозил Ларе подарки, цветы или деньги: «Сюрприз, Ларочка».

– Вот увидите, ее действительно нет. Она не могла не открыть мне, она знала, что так упорно и долго мог звонить в дверь только я, – Концевич словно оправдывался перед соседкой. – Если хотите, пойдем вместе.

Он сказал это искренне. Настолько искренне, что даже сам удивился тому паническому, животному страху, охватившему его при мысли, что с Ларисой могло случиться что-то страшное. И теперь эта соседка была необходима ему, чтобы пережить это чувство, чтобы не раствориться окончательно в своих кошмарах.

– Да-да, пойдем, увидите, что только зря нагнали на меня страху…

…Лара лежала на полу, на ковре, вниз лицом. Руки и ноги раскинуты, вишневого цвета халатик задрался, обнажив голые белые бедра. На цветном, густом от узоров ковре она смотрелась как кинодива… Фрагмент криминального фильма. Не хватало только крови. На столе стояла чашка с остатками чая (на дне подсохший и потемневший ломтик лимона), бутылка коньяку, грязный, липкий на вид стакан и коробочка со снотворным.

Соседка, не растерявшись, первым делом бросилась к Ларе – щупать пульс. Она хватала пальцами ее безжизненную руку и давила, давила, словно пытаясь заставить кровь, застывшую в венах, биться, бурлить хотя бы потому, что к ней, к Ларе, пришли гости… Из вежливости. Концевич понял, что сходит с ума.

– Послушайте, я знаю, вы – ее друг, любовник, словом, близкий человек. Понимаете, вашей Лары больше нет. Она умерла. Я же говорила вам, что она дома, говорила… – рот женщины искривился, и она беззвучно заплакала.

– Вы говорили, что ночью к ней кто-то приходил. Кто? Кто к ней вообще, кроме меня, приходил?

– Разные люди, – соседка подняла на Анатолия полные слез глаза. – Самые разные. Но не сказать чтобы она была общительной, нет… Да и подруг-то у нее не было. У таких красивых девушек не должно быть подруг.

– Что, и мужчины тоже бывали?

– Да… иногда. Но вы не подумайте про нее плохо…

Концевич усмехнулся про себя: конечно, теперь, когда Лара мертва, зачем же говорить плохо? Но соседка могла и ошибиться.

– Если у вас такой плохой сон и вы все хорошо слышите, то скажите, кто у нее был этой ночью – мужчина или женщина? Каблуки стучали, черт вас подери?!

– Нет, не слышала, чтобы каблуки стучали. Но кто был – не знаю. Если бы знала, разве ж не сказала? Но только у нее точно кто-то был… Был… Послушайте, что вы стоите, как истукан? Надо же вызвать милицию. Разве вы не понимаете, что здесь случилось что-то нехорошее? Очень нехорошее?

– Может, она приняла слишком большую дозу снотворного? Хотя Лара ни при каких обстоятельствах не покончила бы с собой. Это не в ее характере. А если это сердечный приступ?

– Конечно, всякое может быть, но я никогда не слышала, чтобы Ларочка жаловалась на здоровье.

– Сейчас позвоню в милицию. А вдруг она жива? – вдруг встрепенулся Концевич. – Вы точно можете сказать, что она мертва?

– Конечно… Если не верите, вызовите «Скорую», там – профессионалы, они вам скажут, – поджав губы, обиженно проговорила соседка.

– У меня уже было так… – устремив взгляд остекленевших глаз в пространство, проговорил Концевич. – Все думали, будто бы моя жена умерла, она и в гробу лежала, как мертвая, а потом оказалось, что она жива…

– Господи, – женщина прикрыла рот рукой, – да что вы такое говорите?

– Говорю то, что есть! – вскричал Концевич. – Она жива, понимаете?! Моя жена жива, а Лара – умерла… Как это понимать? Неужели она вернулась, чтобы убить ее? Убить свою соперницу?! Но ведь Лара никогда не была ее соперницей, она появилась в моей жизни уже после ее смерти!

Он говорил, громко, бессвязно бормоча что-то о смерти и воскрешении, пока не заметил, что рядом с ним никого нет. А буквально через полчаса квартира наполнилась людьми в форме…

К счастью, до приезда милиции он успел позвонить Марку:

– Марк, записывай адрес… Моя…

Он не сразу сообразил, как именно представить Марку Лару: приятельница, подружка, знакомая, возлюбленная, любовница?…

Не мог же он сказать: моя любовница умерла. Это звучало бы по меньшей мере цинично. По отношению к Ларе.

– Лара… Женщина, с которой я встречался последнее время, Лара, она умерла… Лежит на полу… Думаю, что соседка уже вызвала милицию… А еще она, верно, подумала, что я спятил, потому что я начал распространяться о том, что моя жена была живая, когда ее хоронили… Не знаю, что на меня нашло… Но ты и меня пойми – сначала возвращается Вера, потом уходит Лара…

Марк оборвал его, сказав, что сейчас приедет.

Следом за представителями закона в квартире вновь появилась соседка. На этот раз на ней вместо домашней одежды было черное платье. Она сильно напудрилась. Вот только глаза по-прежнему были красными и влажными. Она, рассказывая о том, как они обнаружили труп Лары, постоянно облизывала языком и без того тонкие, бесцветные губы.

– Этот человек… Вот этот. Они, можно сказать, жили вместе. Вернее, Ларочка часто жила у него. Она рассказывала мне. Это хороший человек, очень хороший. Он был щедр к Ларочке. Я вспомнила, его зовут Анатолий.

Концевич вдруг понял, что соседка спряталась здесь, в квартире, где теперь обитал дух покойной, от своих, собственных страхов, от своей беды, о которой он, Концевич, возможно, никогда не узнает. Беда, обрушившаяся на него, оказалась спасением для женщины, возможно, тоже потерявшей кого-то из близких.

Его о чем-то спрашивали. Он отвечал. Говорил, что ночью его здесь не было. Соседка подтвердила, что его не было, но что кто-то был, только не он, не Анатолий.

– Откуда вам известно, что это был не он?

– Знаю, и все. Он не мог… Лара его ждала, музыку грустную ставила, но он так и не пришел. А пришел кто-то другой. Я не могу это объяснить. Она открыла дверь, кто-то вошел, музыка стихла. Они разговаривали. Нет, мужской голос или женский, я сказать не могу – предупреждаю сразу. Но это не он. Думаете, я его выгораживаю? Нет, просто знаю, что он не хотел Ларочке зла. Он ее любил. Ведь так?

И она бросила на него взгляд, в котором он прочел: ну же, защищайтесь!

– Где вы были ночью? – спросили его.

– В ресторане.

– Что, до самого утра?

– Да.

– У нас нет таких ресторанов.

И тут кто-то вместо него ответил:

– Есть! Он был со мной в «Серебряном гусе».

Это пришел Марк. И Концевич заплакал.

15

Три года тому назад. 2005 год.

Она поняла, что это конец. Дверь лифта закрылась, и они остались в кабине вдвоем – она и этот псих, Алексей. И это был вполне реальный человек, опасный настолько, что Вера мысленно начала уже прощаться с жизнью. Но в том, что с ней произошло, она винила не столько этого ненормального с горящим взглядом и раскрасневшимся лицом, сколько своего мужа – Анатолия Концевича, человека, не поверившего ей. Он оказался больше преступником, чем Алексей.

– Как ты мог, говоря, что любишь, так напугать меня? – спросила она бесчувственными губами. – Ты зачем зашел в лифт? Ты прятался, поджидал меня где-то на лестнице, чтобы, когда я войду в лифт, ворваться следом. Тем более ты знаешь, что я беременна.

Она тянула время в надежде, что кто-нибудь, пока они будут подниматься, войдет в лифт. А вдруг?..

– Ты не дала мне ответа. Ты поговорила со своим мужем? Ты сказала ему, что хочешь жить со мной?

– Ты давишь на меня…

Он навис над ней, она сжалась и хотела зажмуриться, как произошло невероятное: лифт встал, дверь открылась, и в кабину вошел мужчина, сосед, она видела его раньше.

– Вообще-то я наверх, но нажал сразу на две кнопки, – немного смущаясь, проговорил мужчина и повернулся к ним спиной, лицом к двери, словно давая понять, что он извиняется за то, что стал, возможно, свидетелем разговора.

И тут на глазах Веры Алексей достал что-то из кармана, резко повернулся и сделал сильное движение на выдохе, после чего мужчина стал валиться на пол.

Вера почувствовала тошноту, ее замутило так, что голова ее закружилась, но она все еще продолжала стоять и смотреть на мужчину к углу кабины. Потом медленно перевела взгляд вниз и увидела в руке Алексея нож. Окровавленный нож.

– Что ты сделал? – спросила она, все еще не веря в то, что только что произошло у нее на глазах.

– Я убил его, – вытирая свободной рукой катящийся по лицу пот, ответил Алексей. – Зарезал. Не видно, что ли? И так же я поступлю с твоим мужем, если он не отпустит тебя или, что уж совсем плохо, расскажет о нас с тобой в милиции.

– Ты сумасшедший?

– В какой-то степени да. Я сошел с ума, когда увидел тебя. Теперь ты веришь, что я люблю тебя и что я не шучу?

– А меня… меня ты тоже убьешь, если я не соглашусь жить с тобой?

– Нет, что ты такое говоришь? Как же я могу убить, если я люблю тебя?! Ты не должна меня бояться. И то, что я на твоих глазах убил этого мужика, вовсе не означает, что я так же поступлю с тобой. Поговори с мужем, я найду тебя, ты должна быть готова. Собери все необходимые вещи, скажешь мне, когда я могу за тобой приехать. И прошу тебя, давай обойдемся без милиции. Это может очень плохо закончиться.

Он схватил ее за плечи, поцеловал куда-то в ухо, дверь лифта открылась, Веры выбежала, перепрыгнув через ногу распростертого на полу мужчины, Алексей следом. Она услышала только, как он скатился с лестницы, перила дрожали, и еще какое-то время было слышно, как он спускается, сотрясая, как ей показалось, весь подъезд Лифт закрылся и начал спускаться вниз.

Она достала ключи и дрожащими руками принялась открывать двери…

– Верочка, это ты?

Он, оказывается, был дома! Сказал, что задержится на работе, что не сможет ее встретить, а сам – дома!!!

Когда она увидела его, спокойного, жующего, пахнущего чесноком, отвратительного, она приблизилась к нему, слабея на глазах, и с размаху ударила по лицу… У Концевича округлились глаза.

– Я… Я ненавижу тебя, ты слышишь? И я сегодня же, сегодня уйду от тебя! Мерзавец.

Она выплевывала слова, как комки яда, и с каждым произнесенным словом чувствовала, что слабеет…

– Там… в лифте… Маньяк, он напал…

В глазах ее потемнело, и она потеряла сознание.

16

– Толя, постарайся взять себя в руки и успокоиться…

Марк допрашивал его в кухне, они все еще находились в квартире Ларисы, и Концевича не покидало чувство нереальности происходящего. Неужели он никогда больше не увидит Ларису живой, и она не улыбнется ему, не обнимет, не поцелует, не скажет ему о любви? Понятно, что она лгала, но делала это так восхитительно, что хотелось верить, будто он любим, будто после смерти Веры появилась женщина, способная привязаться к нему.

– Марк, как я могу успокоиться, если в моей жизни происходят вещи, из ряда вон выходящие. Лариса. Да она лапочка… Она маленькая и глупая девочка, которая так скрашивала мою жизнь в последнее время. Конечно, я понимал, что она не любила меня, что встречалась со мной из-за денег, но я-то надеялся, что когда-нибудь она полюбит меня за доброе отношение к ней, за ту нежность, которую я испытывал. Она была красива, необыкновенно красива, и я знал, что когда нахожусь рядом с ней, все мужчины мне завидуют. Она принадлежала к той редкой породе женщин, которых всегда хочется раздеть и уложить, ты понимаешь меня? Она была очень сексуальна, она привораживала к себе, сама того, быть может, не желая. Да, у нее в крови было кокетство и желание нравиться. Она любила наряжаться, как и все женщины, любила сорить деньгами, но при этом была, как это ни странно, вполне организованным человеком и всегда точно знала, чего хочет. В отличие, скажем, от меня. К тому же она очень любила жизнь. Ее редко можно было увидеть расстроенной, плачущей. Даже если ее кто и обижал, она, мысленно расставаясь с этим человеком и никогда больше не впуская его в свою душу, быстро находила утешение в чем-то другом. Слезы ее были, можно сказать, детскими, она быстро успокаивалась, как ребенок, которому подарили новую игрушку. Ты пойми, что для меня, человека мрачного, скучного, пребывающего в основном в сумеречном состоянии, заиметь пусть даже и в качестве любовницы такую светлую и веселую девушку, какой была Ларочка, – подарок! Ты это хотел узнать – какой была Лара и что она значила для меня?

– Послушай, Толя, ее убили. Пойдем, ты посмотришь, все ли на месте, не было ли ограбления. Эту версию тоже нельзя исключать. Тем более что у нее наверняка были деньги, драгоценности…

– Деньги она хранила в банке. Не так давно ограбили квартиру ее подружки, Кати, и после этого Ларочка поместила свои деньги в банк, в сущности, это я ей посоветовал. Она не носила при себе больших денег, и при всей ее внешней расточительности и желании тратить, она, тем не менее, любила и прикопить. Вот такой характер. Что же касается драгоценностей, то я лично купил ей небольшой сейф. Пойдем, я покажу тебе. Его вмуровали в стену в спальне.

– Ты знаешь, как его открыть?

– Безусловно. Ларочка очень боялась забыть код, поэтому я его записал. Но и наизусть запомнил, у меня вообще хорошая память.

Марк подумал о Рите, как же она удивится, когда узнает об убийстве Ларисы. А если увидит Концевича, то непременно обратит внимание на то, как он изменился буквально за пару дней, что она не видела его. Он постарел, стал сутулиться, как человек, поселившийся в доме с низкими потолками и дверями и боящийся выпрямиться. Однако Концевич боялся удариться головой не о потолок, а о нависшую над ним беду.

Мрачный и в то же самое время ужасно обаятельный Концевич. Интересно, кто-нибудь из женщин находил его обаятельным? Вероятно, да, раз жили с ним, быть может, даже любили.

Сейф открыли, (на месте) оказались все известные Анатолию драгоценности. Там же лежали и деньги.

– Не успела положить… – предположил Анатолий. – Или, может, присмотрела что-нибудь в магазине… Какую-нибудь безделушку…

Он закрыл ладонями лицо. Марк отвернулся.

– Значит, не ограбили. А это уже сложнее, – сказал он, когда они продолжили разговор уже в кухне.

Концевич, глядя, как люди ходят по квартире обутые, в грязной обуви, вздохнул.

– Бедная Ларочка, она так любила порядок. Всегда что-то чистила, мыла, но делала это быстро, как-то незаметно, чтобы не привлекать внимания. Знашь, что она мне как-то сказала? Что не любит, когда кто-нибудь смотрит, как она моет полы, для нее в этом есть что-то унизительное. Я предложил ей нанять прислугу, но она наотрез отказалась. Я думаю, это и из экономии, и, главное, из-за не любви посторонним. Вот соседка говорит, что видела, как к ней кто-то приходил, и женщины, и мужчины. Подружки – да, но что касается мужчин – этого не может быть. Ларочка была со мной и не изменяла мне. Может, это были знакомые ее подруг, я не знаю…

– Толя, она где-нибудь работала?

– Да, у нее было несколько часов в школе, где она преподавала биологию. Я предлагал ей бросить работу, говорил, зачем ей работать, когда я даю ей деньги? Но для нее это было важно. Марк, вот ты все молчишь… Там, в комнате, работает судмедэксперт, я же кое-что понимаю. Скажи, как она умерла? Ее что, ударили? Или… изнасиловали?

– Я поговорил с экспертом. Судя по внешним признакам, ее отравили. Не изнасиловали, успокойся.

– Просто она так лежала… в этом халатике… Знаешь, я успел приревновать ее даже к тем, кто сейчас осматривает ее…

– Толя, ее уже увезли… пока мы были с тобой в спальне. Я обязательно проинформирую тебя, когда будет готова экспертиза. А теперь давай вместе подумаем, кому понадобилось убивать Ларису. Эта квартира принадлежит ей?

– Да.

– Кому достанется она теперь, когда ее больше нет?

– Думаю, ее родителям.

– Сестры, брата нет?

– Нет. Говорю же, наследниками являются ее родители. Господи, что с ними будет, когда они узнают.

– Ты знаком с ними?

– Нет. Но знаю, что они живут здесь же.

– Хорошо. Теперь скажи мне, что любила пить на ночь Лариса: чай, кофе, молоко, воду… Может, она принимала снотворное?

– Нет, что ты! Она была здоровая девочка, и сон у нее был крепкий. Она вообще была любительница поспать. Укладывалась, лапочка, всякий раз, когда выдавался случай. Говорила, что сон – это наслаждение, причем большее, чем еда и секс. Она вот так, прямо в глаза мне и говорила. И после… ну ты понял… всегда засыпала, отвернувшись от меня и закутавшись в свою простыню или одеяло. Марк, я не половой гигант, думаю, что она спала со мной, не получая особого удовольствия. С Верой у нас все было иначе. С Верой была гармония. А с Ларой – скорее обыкновенный половой акт, так скажем, гигиенический.

– Какое интересное сравнение…

– Это не я, это Набоков. Каюсь, одно время зачитывался его «Лолитой» и всегда, надо сказать, был на стороне Гумберта, сочувствовал ему, хотел, чтобы все его любовные переживания и наслаждения оставались безнаказанными.

– Не ты один, – бросил через плечо Марк. – Так что она любила пить на ночь? Были же у нее какие-то привычки…

– Да. Она на ночь пила зеленый чай с лимоном и медом. Правда, мед она не особо жаловала, говорила, что он портит вкус чая, а вот лимон, напротив, делает его особенно душистым, нежным. Я видел там, на столе… чашка с лимоном на дне. Думаю, она пила чай. Но даже, если предположить, что гость или гостья задержались у нее допоздна, то вряд ли она стала пить чай в их присутствии. Она заваривала его, оставшись одна, непосредственно перед сном.

– Может, это был мужчина, и она собиралась переспать с ним. Тогда он и мог подсыпать яду.

– Марк, я понимаю, ты должен проверить все версии, и ты говоришь мне сейчас про этого виртуального мужчину просто так, не задумываясь особо. Но я тебе скажу – она не стала бы так рисковать и оставлять у себя на ночь другого мужчину. Она знала мой характер, к тому же у нас с ней была определенного рода договоренность. Дело в том, что она должна была являться ко мне сразу же после моего звонка. Или же я мог позвонить ей и приехать в любое время суток. Когда мы виделись с ней в последний раз, конечно, мы повздорили, но это же не первый раз. Словом, если бы я нагрянул к ней и застал в ее постели любовника, это был бы конец, и она это знала. Она дорожила нашими отношениями.

– Хорошо, успокойся, Толя… Из-за чего была ссора?

– Понимаешь, когда пришли Маевы, чтобы рассказать мне о том, что Таня Маева видела на рынке Веру, я был несколько не в себе. Мы тогда целый вечер рассуждали на тему, могла ли Вера остаться жива и все такое. И вдруг заявляется Лара, такая шумная, нарядная, садится мне на колени (и это при Маевых!), целует меня. Говорит, что купила шубку, берет. Словом, внимание переключается на нее. И получается какая-то трагикомедия, что ли. Словно все они издеваются надо мной. Конечно, все это было не так, и Маевы сочувствовали мне. Но слишком уж много впечатлений за один вечер. Мне захотелось остаться одному. Прийти в себя. Но Лара-то уже пришла… Словом, я ее выставил. Она плакала, кричала, что я урод, жестокий человек, что… Но самое главное, я никак не могу вспомнить, говорили ли мы при ней про Веру или нет. Вот так все смешалось в голове.

– После этой ссоры ты с ней разговаривал?

– Нет… Кажется, нет… понимаешь, сразу столько навалилось… Марк, ты прости, что я использую тебя… Но эта история с туфлями, помнишь?

– Конечно, помню. Что, неужели их тебе еще раз поставили под дверь?

– Нет. Этой ночью, когда я вернулся из ресторана…

– Сегодня, что ли?

– Ну да! Так вот. Я вошел в квартиру и увидел, что все вокруг голубое…

Марк посмотрел на него с жалостью.

– Да нет, ты не понял, это не были галлюцинации… Я не сразу прошел в гостиную, мне надо быть принять горячую ванну, чтобы согреться, а когда вернулся, то понял, что это свет от телевизора. Я вошел в комнату и увидел, что телевизор включен, а на экране – Вера.

– Это точно? – на этот раз Марк задал вопрос без насмешки.

– Да. Кто-то поставил кассету, понимаешь? На эту кассету я снимал Веру, когда она была на Волге.

– Толя, кто-то хочет напомнить тебе о ней, это явно, – чрезвычайно серьезно заметил Марк. – Теперь я действительно верю тебе, что это не галлюцинации – и туфли, и все остальное.

– Но и это еще не все! – с жаром, радуясь, что и на этот раз его склонны выслушать, воскликнул Анатолий. – Потом, когда я был уже в постели, кто-то влетел в спальню…

– Как это влетел?

– Я хотел сказать, кто-то стремительно вошел, склонился надо мной и брызнул какой-то гадостью, после чего я вырубился. Я даже подумал, что умираю. И проснулся, словно после наркоза, с тяжелой, больной башкой. Ты понимаешь, что на меня началась охота?

– Толя, какая охота? Если бы на тебя началась охота, это означало бы, что тебя хотят убить. Но ты жив.

– Послушай, а не могло наше ночное путешествие на кладбище быть связано с тем, что убили Лару?

Он сначала сказал, а потом уже подумал. И решил, что сморозил глупость. Марк пожал плечами.

– Я не думал об этом… На самом деле, причем здесь Лара? – извиняющимся тоном пробормотал Концевич. – Но все, что происходит в последнее время ужасного, непонятного, связано со мной – это и объединяет все события последних дней. Появление Веры, отсутствие Веры в гробу, труп какого-то мужчины, мои ночные похождения и, наконец, смерть Лары.

– Скажи, Толя, у Нольде, врача-гинеколога, которого ты видел в больнице в тот день, когда умерла Вера, был сын? Тебе что-нибудь об этом известно?

– Да откуда я знаю, есть ли у него вообще дети? А в чем дело?

– В том, что эта женщина, которую ты упорно называешь Верой, встречается с сыном Нольде, и «Мерседес», на котором они ездят, принадлежит ему. Такие дела. Ты хотел бы встретиться с этой женщиной?

– Да, конечно. Марк, мне бы чего-нибудь выпить. Я уже вообще ничего не соображаю. Даже сейчас, когда я разговариваю с тобой, мне кажется, что это сон нескончаемый, похожий на киношный триллер, сон…

– Сон… Как ты сказал: Лара любила поспать и спала всегда, когда выдавался удобный случай? И она, по твоим словам, много спала… Так, может, она все-таки пила снотворное?

– Не знаю.

– Ладно, Толя, ты успокойся. Поезжай домой и постарайся уснуть.

Концевич посмотрел на него, как на предателя.

17

Из дневника Анатолия Концевича.

«Я посмотрел на него, как на предателя, потому что он не мог не понимать, как мне страшно возвращаться в пустую квартиру одному. Это означало бы вернуться в то состояние, из которого я с таким трудом на время вынырнул, когда оказался в гуще трагических событий. Вокруг меня сновали люди, передо мной сидел Марк, добрейшая душа, и выслушивал меня, вполне серьезно, как мне показалось, относясь к моим заморочкам. А теперь я должен вернуться домой, в пустую квартиру. Конечно, она уже три года тому назад стала пустой, если не считать тех дней, что здесь жила Лара. Тогда эта квартира преображалась, оживала. Теперь же я должен вернуться еще и с сознанием того, что Лары нет в живых. Что ее кто-то убил. Но за что могли убить молодую, красивую девушку? Разве что насолить мне. Это убийство я воспринимал как очередное звено цепи кошмаров, целью которых было предельно унизить меня и довести до сумасшествия. Я слышал о таких историях и прежде. Да и читал. Человека медленно сводят с ума… Один мой знакомый таким вот приблизительно образом довел до самоубийства свою жену, после чего она выбросилась из окна и разбилась. Он остался с маленькой дочкой на руках. Чего добился? Неужели так ненавидел? Но мне он сказал, что она его жутко раздражала. Что он не мог спокойно жить, зная, что она рядом… Теперь я уже думаю, а не болен ли (он сам)? Как же много больных вокруг. И, главное, внешне они почти ничем не отличаются от остальных. Если, конечно, болезнь не прогрессирует. Вот тогда меняется лицо, становится безжизненным, апатичным или, наоборот – выражение агрессии наслаивается на нездоровый блеск глаз. И одежда больного становится неопрятной…

Конечно, я не мог не вспомнить того вечера, когда Вера пришла домой, вся в слеза, у нее была истерика… И она надавала мне оплеух. Кричала, что не желает жить со мной, что только что в лифте на ее глазах убили соседа, человека, не имеющего ничего общего с нашей семьей – так, по ее словам, ее преследователь продемонстрировал свою готовность зарезать и меня в случае, если я не отпущу Веру с ним. Надо было видеть ее глаза! Хотя, с другой стороны, она вроде бы не лгала. Я сначала не знал, что и подумать, но потом послышался шум, какие-то шаги, в дверь позвонили и я увидел двух людей в штатском, которые представились следователями прокуратуры и начали задавать вопросы. Веры, к счастью, на этот момент не было, вернее, она крепко спала и не слышала нашего разговора. Она так переволновалась, что вынуждена была выпить снотворного (хотя я отговаривал ее, говорил, что это может отразиться на нашем ребенке). Меня спросили, слышал ли я что-нибудь о том, что примерно час тому назад в лифте нашего подъезда был убит человек, наш сосед. Я сказал, что ничего не слышал, сказал и тотчас почувствовал угрызения совести. Я, по сути, предал Веру. Ведь она могла бы что-то рассказать. Но зачем, подумал я, ввязываться (в эту историю) (беременной женщине)? Ведь ее затаскают как свидетельницу… А она и так чрезмерно впечатлительна и нервна. Я изобразил на своем лице крайнюю степень удивления, и тогда один из следователей показал мне след на полу, прямо возле нашей двери… Он принадлежал моей жене, Вере. А это означало, что где-то внутри нашей прихожей находились ее туфли, выпачканные кровью убитого, зарезанного соседа… Она не придумала этого маньяка, так получалось?

– Я не знаю, кому принадлежит этот след, – сказал я. – Не хотите ли вы сказать, что это я убил своего соседа? Пристрелил его…

Я нарочно сказал так, словно мне не было известно, каким образом его убили.

– Его зарезали. Ножом, – сказал другой мужчина. – Вы живете один?

– Нет. Я живу с женой. Она беременна и спит.

– Мы должны поговорить с ней…

– Я ж вам сказал: она спит.

– Хорошо, мы зайдем позже.

Мужчины отошли в сторону, о чем-то переговариваясь, после чего, даже не удостоив меня взглядом или словом, принялись звонить в соседнюю дверь. Я со злостью захлопнул дверь, но припал к глазку – мне было интересно услышать, как отреагирует на приход товарищей из прокуратуры моя не очень-то уравновешенная соседка. Она открыла дверь, и почти тотчас я услышал:

– Да, да, проходите… Мне есть о чем вам рассказать… – голос ее был серьезным, словно она и впрямь собиралась рассказать что-то необычайно важное. – Я давно за ним наблюдаю. Его давно собирались убить.

Больше я ничего не услышал – дверь захлопнулась.

Меня отпустило. Я включил свет и нашел прямо у себя под ногами туфли жены. Они были запыленные, растоптанные (подумалось тогда, что нелегко, вероятно, ей носить большой живот), подошвы вытертые… И одна из подошв – сырая от крови. Я вспомнил сразу же все фильмы об убийствах и о том, как быстро эксперты вычисляют замытые следы крови. Какой смысл мне был отмывать туфли? Если следователи вернутся и обнаружат вымытые туфли, они насторожатся: спрашивается, кто и зачем их помыл? Да и коврик на полу тоже нужно будет замывать… Вон сколько следов…

Я взял туфли, свернул коврик и запихал все это в полиэтиленовый пакет. Подумал, что надо бы хорошенько все это спрятать. Но в квартире оставлять опасно – а вдруг они станут обыскивать? Решение пришло само. Я вышел из дома с пакетом в руках и, пользуясь тем, что представители прокуратуры все еще продолжали оставаться в квартире не в меру разговорчивой, с фантазиями, соседки, пешком спустился на первый этаж, вышел на улицу, сел в машину и отвез отвратительный сверток за город. Выбросил в какой-то овраг. Причем делал все это в хирургических перчатках, целая коробка который стояла на полке в кухне, – Вера надевала их, когда мыла посуду. Но это было еще до беременности.

Вернувшись домой, я тщательно вымыл руки. Как хирург, подумалось мне тогда. Я заранее подготовился к вопросу Веры, куда делись ее туфли. Я так и сказал бы ей, что выбросил их, потому что они были в крови. Пусть она знает, что я поверил ей на этот раз. Но частично. Что же касалось угроз маньяка, который якобы на ее глазах зарезал соседа, то я не мог в это поверить. Не мог и все! И знал, что расскажи я эту историю своему брату-психиатру, тот лишь улыбнулся бы, мол, я же тебе говорил…

Но как же не повезло Вере, что она вошла в лифт, в котором находилось тело убитого а… Она словно притягивала к себе неприятности…

Бедняжка…»

18

Женщина, открывшая им дверь, оказалась приветливой, приятной. Сухонькая старушка с интеллигентным лицом, в клетчатом домашнем платье. Вот только из квартиры тянет деревянно-музейным запашком, пыльными шторами и жареным луком.

– Скажите, профессор Нольде здесь живет? – спросила Рита, показывая на соседнюю дверь. Они битых полчаса звонили в дверь профессорской квартиры. Им так никто и не открыл.

– Да, Юлий Михайлович живет здесь. Но днем вы его никогда не застанете. Он же постоянно на работе. Однако женщины довольно часто приходят к нему именно домой, знаете ли, все боятся операций или родов и приходят договариваться прямо сюда… Словно на работе он один Нольде, а дома – другой. У вас тоже проблемы? Вы проходите, я вас чаем угощу. Я уже сорок лет живу одна, даже поговорить не с кем. А у женщин столько всяких разных историй – можно романы писать. И виноваты в их трагедиях только мужчины. Однако мне повезло, у меня был хороший муж. Жаль, что умер давно. Таких мужчин теперь нет.

– Скажите, а у него есть сын?

– Миша? Есть, конечно. Славный мальчик. Очень добрый, воспитанный, я бы даже сказала галантный. Но он не по этой части, вас неправильно проинформировали. Он – не гинеколог. Это его отец гинеколог, а Миша – анестезиолог. Причем очень хороший. Они раньше работали в паре, но потом Миша ушел в железнодорожную больницу.

– А Миша женат?

– Какие странные вопросы вы мне задаете! Право, не знаю даже, что и подумать. Значит, у вас совсем другая история. Что ж, удовлетворю ваше любопытство, милые дамы: Миша холост. Хотя встречается с одной девушкой, я видела ее в машине. Сюда он ее не приводит, здесь отец. Возможно, когда отношения будут настолько серьезными, что невозможно уже будет скрывать Миша их познакомит.

– Значит, он здесь не живет? – догадалась Мира.

– У него своя квартира на улице Сакко-и-Ванцетти. Он купил ее пару лет тому назад. Очень хорошая квартира, скажу я вам. И Юлий Михайлович так сказал. Дом хоть и старый, но если там сделать ремонт, поменять сантехнику…

– Скажите, а вы не знаете, как зовут ту девушку, с которой встречается Михаил? – спросила Рита.

– Понятия не имею.

Соседка была в растерянности. Вероятно, она не привыкла, чтобы женщины, которые приходили сюда, наводили справки о его сыне, что сейчас не знала, как себя повести.

– Мы ищем ту девушку, которая встречается с сыном вашего соседа, – пояснила Рита. – Вы уж извините, что мы так подробно вас обо всем расспрашиваем. Дело в том, что она очень похожа на одну особу…

– Знаете, она мне тоже кого-то напоминает, но вот кого – никак не могу припомнить. Очень знакомое лицо.

– А как давно Михаил встречается с этой девушкой?

– Вот этого сказать не могу. С тех пор, как он переехал отсюда, я вижу его редко.

Рита с Мирой вернулись в машину с чувством, что просто потеряли время.

– Послушай, у меня есть одна идея. Раз уж мы свободны и девочки наши пристроены, давай используем это время максимально!

– Что ты предлагаешь?

– Сейчас позвоним Концевичу и спросим, откуда Вера родом. Запишем адрес ее родителей или родственников. И прокатимся туда, если, конечно, не очень далеко. Заодно и подышим свежим воздухом.

– Я поняла: ты хочешь узнать, не было ли у Веры сестры-близняшки, так?

– Примерно.

Рита позвонила Концевичу.

– Анатолий, это Рита. Послушай, я тут решила провести свое расследование, если ты, конечно, не возражаешь. Ты бы мог назвать место – город или село, откуда родом Вера? Как? Мира, записывай. Поселок Подлесное, это недалеко от Маркса. Отлично! Улица? Центральная? Мира, ты записываешь? Фамилия ее девичья какая? Чернозубова? Все, записано. Толя, ты только не переживай. Все будет хорошо, и окажется, что эта женщина просто похожа на твою жену, вот и все. У тебя голос расстроенный. В чем дело?

Рита перевела взгляд на Миру и покачала головой продолжая внимательно слушать Концевича. После чего сказала:

– Ну, раз там Марк, мы все скоро узнаем. Господи, Толя, какая трагедия. Ты держись. Я тебе перезвоню.

Она отключила телефон.

– Мира, убили любовницу Концевича, девушку по имени Лариса. Представляешь, сколько всего на мужика свалилось?

– А как же ваш Охрименко?

– А при чем же здесь он?

– Да ты же мне сама рассказывала, что друг Концевича, Леонид Охрименко, в присутствии Марка сказал, что будто бы это он сам, Анатолий, убил жену.

– А к чему ты это сейчас вспомнила?

– К тому, что ты, я вижу, Анатолия жалеешь, он для тебя в этой истории – жертва. Где твоя гибкость, Рита? Почему ты не можешь предположить, что все то, что он рассказал вам с Марком, – вранье! Что он сам все это придумал, чтобы предстать перед вами в роли жертвы. А что, если это он пытался убить свою жену, да она каким-то чудом выжила, можно сказать, воскресла, и вот теперь, заявившись в город, чтобы вывести Концевича на чистую воду, напугала его до смерти… И вот в страхе перед разоблачением и не представляя себе, что задумала «покойница», Концевич заранее пытается обеспечить себе тылы, придумывает разные вещи, чтобы вызвать у вас жалость, рассказывает вам жуткие истории о туфлях, о своих ночных кошмарах. Сейчас вот, к примеру, убил свою любовницу, чтобы отвлечь следствие от призрака Веры.

– Так, Мира, остановись. Давай не будем хотя бы мы фантазировать. Молча поедем в тобой в Подлесное и попытаемся найти там родственников Веры. Какая у нее девичья фамилия?

– Чернозубова, – обиженным тоном ответила Мира. – Знаешь, если я тебе мешаю, ты так и скажи.

– В сущности, до этой минуты, Мира, мы с тобой вообще занимались какой-то глупостью – пытались выяснить личность появившегося в городе двойника Веры. К тому же в ее могиле оказался похоронен какой-то мужчина. Но все это как бы меркнет, понимаешь, перед вторым убийством. А что, если все это связано, и дело вовсе не в Вере?

– Ладно, Рита, один – один. Но с тобой страшно интересно.

– Так страшно или интересно?

По дороге в Подлесное остановились у въезда в Маркс, купили копченой рыбы.

– Вернемся домой, купим пива, ты позвонишь Диме, и посидим у нас вчетвером, отдохнем… с рыбкой… – мечтательно произнесла Рита, выезжая на окружную дорогу и направляясь в сторону дороги, ведущей в Подлесное.

– Какая фамилия у девушки была непрезентабельная, – заметила Мира. – Надо же – Чернозубова. Сразу представляешь себе девушку с черным и гнилыми зубами.

– Вера была красивой молодой женщиной. И Концевич вроде бы даже любил ее, а она – его. Но потом, по словам Марка, у них разладилось. Она была беременная, ее стал преследовать какой-то маньяк, а Концевич ей не верил.

– Насколько я поняла, она и ребенка-то скинула из-за этого маньяка.

– Там. темная история. Вот вернемся, разыщем Нольде и поговорим.

В Подлесном, представлявшем собой большое село, где почти все знали друг друга в лицо, найти дом, в котором когда-то жила Вера Чернозубова, оказалось несложно.

Накрапывал дождь, воздух понемногу напитывался запахами весны, но сумерки отливали еще холодным синим зимним перламутром. Сидя в теплом салоне дорогого автомобиля, Рита думала о том, что это правильно, что они с Мирой, женщины, в сущности, благополучные, занимаются чужими проблемами. Быть может, это идет в ущерб ее общению с дочерью, но она еще так мала, и ей так хорошо пока еще подле бабушки.

– Смотри, церковь. Да какая красивая, новая, – Мира открыла окно и вдохнула свежего влажного воздуха.

– Это храм во имя Иоанна Предтечи.

– Может, зайдем, свечки поставим? Заодно и посмотрим на новый храм…

– Знаешь, Мира, мы с Марком никогда о религии не говорим, но каждый из нас время от времени ходит в церковь. Пойдем.

– У меня косынки нет.

– Да и у меня тоже.

– Ничего, думаю, нас не выставят оттуда.

– Нет, Мира, я сейчас не пойду. Знаешь, когда я была еще совсем молодой и хотела войти в храм, что на Музейной площади, меня там так пристыдили, что я долго потом туда не ходила… Значит, в следующий раз.

Добротный кирпичный дом с зеленой крышей и зеленым же, ярким забором, мокрые деревья палисадника покачиваются на ветру.

– Мира, знаешь, а я не хотела бы жить здесь, среди этих домов, среди этих людей. Быть может, это погода так на меня действует, но я была бы здесь чужая.

– Глупости. Просто ты привыкла к другой жизни, вот и все. Если бы, к примеру, Марка позвали сюда на работу, и тебе пришлось здесь жить, поверь мне, ты бы и здесь нашла повод для удовольствий.

Они расхохотались. Понимали, что дело не в Подлесном, а в погоде, в унылом освещении, в тех же фиолетовых сумерках, Летом здесь наверняка все выглядит по другому: и сирень цветет, и вишни клонятся от ягод, и яблоки наливаются.

– Прямо как у нас, в Отрадном… – закончила Рита свою мысль вслух. – Ладно, надо выходить из машины, знакомиться с теми, кто тут живет. Люди сказали, что Любовь Петровна Чернозубова, тетка Веры.

Вопреки фамилии Любовь Петровна была обладательницей белоснежных крепких зубов. Вся такая аккуратная, подтянутая, в розовом свитере и черных теплых брюках, она стояла на крыльце и, кутаясь в пуховый платок, всматривалась в лица приезжих незнакомых женщин.

– Вы Любовь Петровна Чернозубова? – спросила Рита, приближаясь к дому и осматриваясь в поисках собаки.

– Собак нет, не бойтесь, – услышали они. – Проходите, проходите. Вы, видно, из города.

– Меня зовут Рита, а это – Мира. Нам надо поговорить с вами, Любовь Петровна.

– Проходите, раз пожаловали.

По ее виду трудно было догадаться, или боится она, нервничает, или же ее бледное лицо с большими темными глазами всегда так напряжено.

Она провела гостей в просторную чистую кухню. Сразу же включила самовар, расписанный под Хохлому, – красный с желтым, нарядный, праздничный.

– Слушаю вас… – Любовь Петровна поправила машинально рукой чуть сбившиеся набок, завязанные узлом, тяжелые темные волосы, провела ладонью по своим щекам, словно проверяя, на месте ли они. Все-таки ни нервничала.

– У вас была племянница Вера, – начала Рита.

– Так вы из больницы, наверное? Сразу скажу – я уже давно забрала свое заявление назад. Это в самом начале, когда все случилось, я никак не могла смириться с тем, что недоглядели, что допустили до такого. Но потом, когда немного успокоилась, поняла, что каждый человек может ошибиться, да и доктор этот, Нольде – хороший человек, да и специалист тоже.

– Мы не из больницы. Скажите, у вас сохранились фотографии Веры?

– Конечно. А что? Что случилось? Кто вы?

– Понимаете, у нас есть один знакомый, можно даже сказать, друг, и вы его хорошо знаете – Анатолий Концевич.

– Ну как же, конечно знаю! И что же с ним случилось? Уж не помер ли? – ахнула она.

– Почему вы так предположили?

– Но ведь вы же приехали сюда. Значит, что-то случилось. Вы извините, что я перебила…

– Анатолий, слава богу, жив и относительно здоров. Но он утверждает, что ваша племянница и его жена жива.

– Как это? Он что, (с ума) сошел?

– Нет. Просто его друзья видели ее в городе. Один – в ресторане. Она была там в обществе молодого человека. Кстати, с Михаилом Нольде, сыном того самого Нольде, на которого вы, вероятно, и писали заявление. – Догадалась Рита. – Ведь вы же обвинили его в непрофессионализме.

Она судила лишь по одной фразе, оброненной Любовью Петровной. Рисковала, но логика подсказывала, что заявление тетки могло быть связано исключительно с ее смертью, с тем, что доктор, который ее наблюдал, пропустил гепатит.

– Да, было такое. Но что вы сейчас сказали? Повторите! – Любовь Петровна пристально взглянула на Риту. – Что Вера жива? Это как?

– Понимаете, я сама-то не видела, да и Анатолий тоже, но все вокруг утверждают, что эта женщина – точная копия Веры. Анатолий находится в ужасном состоянии, он ужасно напуган, нервничает.

– Да мало ли похожих людей на свете? Но что вы хотите от меня? Узнать, жива ли Вера? И что, по вашему, я должна вам ответить? Я же сама ее хоронила.

Рита сделала паузу, остановилась, достала носовой платок и промокнула им выступивший на лбу пот. Она и сама не ожидала, что так разволнуется. В разговор вмешалась Мира.

– Любовь Петровна, мы приехали к вам, как к единственной родственнице Веры, чтобы спросить, не было ли у нее сестры-близнеца?

– Ах, вот оно что, – выдохнула с облегчением тетка. – А я-то думаю, что они хотят от меня узнать. Да не было у Верочки никакой сестры. Хотя, конечно, насмотришься сериалов, и не такое в голову придет. Но Галина, мать Веры, ничего такого мне не говорила. Она давно умерла, царство ей небесное. Неужели так похожа?

– Давайте договоримся с вами так, – сказала Рита. – Я сама, лично, встречусь с этой женщиной. Постараюсь сделать снимок, привезу его вам, чтобы вы сами сказали, похожа она на Веру или нет, а вы за это время постарайтесь встретиться с доктором, который принимал роды у вашей сестры, Галины. Или с кем-то, кто в это самое время лежал в роддоме. Кстати, где рожала ваша сестра?

– В Марксе…

– Вы сможете это сделать?

– Но зачем это? – вполне резонно спросила Любовь Петровна. – Мало ли кто появился в городе.

– А вдруг окажется, что это ваша родная племянница?

– Ну и ну. Ладно, тем более что я часто бываю в Марксе. Да и женщину одну знаю, которая одновременно с Галкой рожала. Постараюсь что-нибудь узнать. Но если честно, вы меня удивили. Господи, я же совсем забыла про чай…

Рита с Мирой переглянулись. Они поняли друг друга без слов: надо ли говорить тетке о том, что в могиле ее племянницы похоронен мужчина? Мира чуть заметно покачала головой, мол, нет, не надо…

– Знаете, мы, быть может, и не приехали бы, если не он обстоятельство. Та женщина встречается с сыном Нольде, того самого Нольде, который наблюдал Веру и который впоследствии вызвал Анатолия, чтобы сказать ему о смерти жены. Вам не кажется странным такое совпадение?

– Да уж… – согласилась Любовь Петровна. – Вы уж извините меня, что я с вами так… неприветливо, что ли. Просто вы меня, честно говоря, испугали. Давайте попьем чайку, поговорим, может, я и сама что вспомню. У меня мед есть, хотите? А еще масло деревенское, вы такое в городе не купите.

И тут она как-то странно посмотрела сначала на Риту, потом на Миру, словно не решаясь что-то сказать.

– Вас как зовут?

– Меня, Рита, а мою подругу – Мира, – повторила Рита. – Вы ведь хотите что-то сказать?

– Да, хочу… Я тут сказала вам, что забрала свое заявление на Нольде обратно… И знаете, почему?

– Почему?

– Да потому, что знаю, кто убил Веру…

– И кто же? – побледнела Мира.

– Муж ее, Толя. Люди говорят, что он ей инъекцию сделал, после которой у нее началось кровотечение. Вроде как не хотел он ребенка. А еще говорят, что на нее маньяк напал, она рассказала об этом Анатолию, но тот не придал ее словам значения, и не позволил ей обратиться в милицию. А люди зря говорить не будут. Вот и судите сами.

Уже прощаясь с Любовью Петровной, Рита вспомнила о своем желании сходить в церковь, попросила одолжить две косынки.

– Я с вами пойду, – сказала Чернозубова. – Поставлю свечку за упокой. Верочки. Вот, если бы она воскресла, ожила. Это было бы чудо!

И женщина перекрестилась.

19

Три года тому назад. 2005 год.

Маленький чемодан, дорожная сумка, набитые вещами пакеты – все это было сложено у порога. Вера, одетая для дороги, сидела на кухне с отрешенным видом.

– Ну и куда ты сейчас пойдешь? – Концевич сел напротив нее. Он сильно нервничал. Конечно, он помнил вчерашний разговор и ту истерику, которую устроила жена после того, как рассказала ему об убийце соседа в лифте, но и это приписал ее расстроенной психике. Нет, конечно, убийство произошло, об этом знал весь дом, да и следователи зря приходить не будут, но уже поздно вечером позвонила соседка, та самая, которая что-то там наплела следователям, и сказала, что она навела следствие на правильный путь, что она знает, кто убил соседа… Его компаньон. Она в свое время, оказывается, записала номер машины, на которой к соседу приезжал его товарищ, который в довольно резкой форме разговаривал с ним (соседка слышала их разговор) и грозился расправиться с ним, если тот не вернет ему какой-то там долг.

– Вера, ты слышишь меня? Куда собралась-то?

– Не знаю. Но тебя это не должно интересовать. Тебе же все равно, что происходит со мной. Для начала я пойду в милицию, – и тут она подняла на него глаза с покрасневшими, воспаленными веками. – Толя, этот маньяк, Алексей, зарезал у меня на глазах нашего соседа лишь потому, что тот вошел в лифт, ты понимаешь? И сделал он это по одной-единственной причине: продемонстрировать свою решимость убить тебя, если ты не отпустишь меня к нему или попытаешься обратиться в милицию. Поэтому если я пойду сейчас в милицию, то, возможно, Алексей убьет тебя.

– Вера, мне страшно за тебя. Ты соображаешь, что говоришь?

– А при чем здесь я? Не я это придумала, не я пристаю к мужчинам. Это за мной охотится какой-то там ненормальный, и я не могу отвечать за его поступки. Я говорю тебе об этом уже в течение месяца, я умоляю тебя выследить его и поговорить с ним или же принять какие-то меры. Возможно, он настоящий псих, который сбежал из психушки. Спаси меня от него. Но ты не веришь мне! И не видишь лишь потому, что твой брат написал какую-то там работу по психиатрии! О страхах беременных! Жаль, что у меня нет сестры, которая написала бы работу по психиатрии о черствости и равнодушии мужчин. Я не хочу жить с тобой, Толя. Я не вижу в тебе близкого человека, способного защитить меня.

– Но соседа убил его компаньон! – воскликнул потрясенный ее распаленной фантазией Концевич. – Об этом все теперь знают. Мне соседка сказала.

– Интересно, что она скажет, когда Алексей зарежет тебя?! Просто потому, что ты не позволил мне уйти к нему? Этот ненормальный, я тебе уже говорила, снял для нас квартиру!

– Но этого не может быть…

– Я сейчас вызову такси и поеду к тетке, в Подлесное. Если захочешь, можешь там меня навестить. Толя, что с нами происходит? Что с тобой происходит? Может, ты уже не любишь меня или не хочешь ребенка? Ты ведешь себя очень странно, противоестественно.

– Вера, думаю, тебя нужно показать доктору. Но не гинекологу… другому…

– Психиатру? – насмешливо спросила она. – Какой же ты негодяй, Толя!

Она встала и резко подошла к чемодану, схватила его, подняла и тут же застонала от боли. Чемодан упал, Вера, согнувшись, привалилась к стене…

– Толя… Мне больно… Господи, да что же это такое? Надо было раньше уехать… Ты – чудовище… Чего стоишь, вызывай «скорую»!

Но он не мог пошевелиться. У него отнялись ноги. Он стоял и смотрел на скорчившуюся в углу Веру. Он понимал, что на его глазах происходит что-то ужасное и что виновата в этом сама Вера, что это она сама довела себя до такого состояния, к тому же решила сбежать из дома… И после этого она говорит, что он ведет себя противоестественно? Это он-то? А она?! Как ведет себя она? Выдумала какого-то маньяка… Да если бы он был на самом деле, он непременно увидел бы его хотя бы один раз. Или возле музыкальной школы, или возле подъезда, ну хотя бы раз, мельком! Еще это убийство в лифте… Ей и без того было плохо, а тут еще это…

Он вдруг очнулся. Вера была без сознания. Она лежала, привалившись к стене, бледная, совершенно больная. Концевич подумал, что может, это хорошо, что никто не родится – зачем ему ребенок от душевнобольной?

Он вызвал «Скорую», затем достал из аптечки шприц, ампулу, оторвал клочок ваты…

20

– Рита, ты перевозбуждена, тебе надо отдохнуть. Мало того что ты без моего ведома отправилась в Подлесное, теперь еще хочешь во что бы то ни стало попасть в квартиру Концевича, осмотреть комнату Веры. Хочу тебе напомнить, что у тебя есть семья, в частности – я и Фабиола, если ты еще не забыла. Я и Мире скажу, чтобы она не потворствовала твоим безумным выходкам. Это же надо: две подружки собрались в Подлесное, чтобы навести справки о женщине, которая давно умерла!

Марк говорил все это, стоя под струей горячей воды, дверь в ванную комнату была открыта, и Рита, готовящая ужин на кухне, все отлично слышала… Конечно, Марк был прав, и их поездка в Подлесное попахивала авантюризмом.

– Марк, мы бы и не поехали, если бы в гробу не оказался мужчина. Кстати, удалось выяснить его личность?

– Нет… Пока нет! Послушай, у меня мыло кончилось. Где у нас мыло?

Рита вошла в ванную, достала с полочки мыло, разорвала обертку и протянула розовый душистый кружок мужу.

– Марк, не ругай меня. Согласна, поступок легкомысленный. Но зато мы попали в храм, помолились, свечки поставили… душу, можно сказать, очистили. С теткой Веры поговорили, попросили ее выяснить, не было ли у Веры сестры… Ну, прогулялись, ничего же особенного не произошло? Во всяком случае, это мероприятие было не опаснее похода в кафе-мороженое. Согласись!

– Ну, посуди сама. Мы же с тобой эту бабу не видели!

– Увидим. Непременно увидим. Ты выяснишь адрес Михаила Нольде, а через него мы выйдем на наш фонтан…

– И чего ты прицепилась к этому делу?

– Марк, а как же те ужасы, о которых тебе рассказал Концевич? Туфли на пороге, потом включенный телевизор, газовый баллончик. А теперь еще и убийство его любовницы. Да это же настоящее дело – запутанное, сложное и интересное! Мы с Мирой пытаемся помочь следствию…

– Да никакого следствия нет!

– А как же убийство Ларисы?

– Это совсем другое.

– А мне думается, что нет. В любом случае не сердись. Все же хорошо. И ничего особенного мы не сделали. Подумаешь, прогулялись за город. Между прочим, купили отличных копченых лещей. Ты не забыл, сегодня к нам придут Дима с Миррой? Успокойся. Хочешь, я тебе спинку потру?

– Рита, – Марк был ошеломлен таким поворотом. Для него семейная жизнь с Ритой была целым миром – спокойным, наполненным удовольствиями и тем состоянием умиротворения и ощущения полного счастья, которым он очень дорожил. Он наслаждался едой, приготовленной женой, он наслаждался ее присутствием в его жизни, звучанием ее голоса, ее прикосновениями и всем тем, что может дать любящая женщина. Когда она терла ему спину мочалкой, он не мог не только ругать ее, высказывать какое-либо неудовольствие по поводу ее смелых поступков, он не мог вообще ничего говорить. Замирал, испытывая несказанное блаженство.

– Да уж, знаешь, как заставить меня замолчать.

– Я тебя люблю, Марк… Но даже тебе не позволю ограничивать мою свободу. – улыбнулась она и принялась энергично намыливать мочалку. – Поворачивайся. Какая же у тебя спина длинная. Устанешь мыть.

– А ты мой и слушай. У меня, между прочим, есть для тебя новости. Этот мужчина, который оказался в гробу Веры. Он скончался приблизительно три года тому назад, был отравлен азалептином…

– А что это такое?

– Такое препарат, психотропный. Если его выпить много, да еще запить алкоголем, летальный исход обеспечен.

– Жаль, что еще не выяснили, кто он, это многое бы прояснило. Послушай, я так сильно тру, ты что, ничего не чувствуешь?

– Все я чувствую. Можешь и живот намылить и потереть. Рита, это еще не все. Самое интересное я оставил тебе на десерт.

– В смысле?

Марк повернулся, схватил Риту и обнял, прижал к себе.

– Знаешь, я так по тебе соскучился…

– Марк, сейчас придут гости… Мира, Дима…

– Полезай в ванну, ко мне… Ну?

– Марк!

…Марк резал хлеб за столом, когда в дверь позвонили.

– Это они! А ты сидишь в халате! Пойди, переоденься… – Рита сняла с себя фартук и пошла открывать.

– Ты там, в ванне, к счастью, забыла обо всем… – сказал, широко улыбаясь, Марк. – Даже о десерте…

– Но у нас был другой десерт! Слушай! Я не хочу, чтобы самое интересное ты рассказывал при гостях!

– Хорошо. Я скажу. Ларису Боткину, любовницу Концевича, тоже отравили азалептином. Вот так-то вот. Ну как, интересно?

– Ты еще спрашиваешь?!

Рита наконец побежала к двери.

За ужином Рита вела себя сдержанно, темы для разговора выбирала таким образом, чтобы не вызвать раздражение Марка: ей хотелось, оставив мужчин за столом, вместе с Мирой поехать к Концевичу и осмотреть комнату Веры.

Был съеден салат, отбивные, гости переместились в комнату, поближе к телевизору, где шел футбольный матч, и Рита, понимая, что надо действовать, поставила перед ними пивные кружки, достала пиво и разложила на подносе куски жирных копченых лещей.

– Ну, Марк, теперь-то мы с Мирой можем поехать к Концевичу? – она набралась решимости и затаила дыхание.

Дмитрий Караваев, муж Миры, понимающе взглянул сначала на жену, потом на Риту с Марком.

– Давай уж их отпустим. Мне Мира сегодня всю дорогу рассказывала о вашем Концевиче. Вот ведь переполох устроил мужик. Я так понял, что он еще не видел эту женщину, а панику поднял.

– Идите уже… Только позвоните ему сначала, мало ли что. И постарайтесь вести себя корректно. Мужик от страха скоро поседеет. Рита, смотри у меня!

Рита, не дослушав, схватила телефон и набрала номер Концевича.

– Анатолий? Добрый вечер. Это Рита Садовникова, жена Марка. Я бы хотела встретиться и поговорить. У тебя дома, если это, конечно, удобно. Что? Я не слышу! Анатолий, с тобой все в порядке? Ты где? На работе? И что? Что случилось? Ты встретил эту женщину? Ну же, отвечай! Так… так… Ничего себе! Хорошо… Мы выезжаем через пять минут, встретимся примерно через полчаса возле твоего дома. Прошу тебя, успокойся!

Она отключила телефон и обвела присутствующих удивленным взглядом.

– Вы не поверите, но Концевич мне сказал, что сегодня днем к нему в кабинет как ни в чем не бывало зашла его жена, Вера Концевич. Беременная. Сказала, что она боится идти одна, что она хочет, чтобы он ее проводил. Сказала и вышла из кабинета. Он – следом. Секретарши не было, он ее к зубному отпустил. Словом, он вышел в приемную, а там никого. И никто не видел его беременную жену. Марк, пожалуйста, не смотри на меня так. Я не верю, что он сошел с ума. Его кто-то мучает, понимаешь? Надо срочно ехать. Мира, ты готова? Он нас ждет.

21

Он поджидал Риту на лестнице. Страх парализовал его и не давал возможности продолжать нормальную жизнь. Он, взрослый мужчина, боялся возвращаться в свою квартиру, предполагая, что там его снова ждут невидимые враги или черные тени, способные включить телевизор, поставить кассету, брызнуть в лицо ядом, принести к порогу туфли, если вообще не появится там сама Вера, беременная, с озабоченным лицом, которая попросит его больше не оставлять ее одну потому, что она боится маньяка.

К тому же он так и не понял, приснилась ли ему эта женщина с лицом и фигурой Веры, появившаяся на пороге его кабинета. И, как назло, секретарша отпросилась…

А уж при мысли, что он никогда больше не увидит живой и здоровой, цветущей и нежной, как роза, Ларисы, ему и вовсе становилось плохо. Ее убили. Как это? Кто? За что? Почему умирают все его женщины?

А что, если никто не умер, и Лариса жива, а все то, что произошло на ее квартире – его фантазии? Он читал о подобных явлениях.

Рита. Вот она – реальный человек. Он только что разговаривал с ней по телефону, и она обещала к нему приехать. Она-то и скажет ему всю правду. Скажет, болен он или нет. К тому же у нее могут быть сведения, полученные от Марка: кто тот мужчина, которого нашли в могиле Веры? И вообще, не пора ли ему лично встретиться с женщиной, которая наделала в его жизни так много шуму?!

Двери лифта открылись, и он увидел Риту. Следом вышла приятная полноватая женщина в ярко-синем плаще.

– Толя? Здравствуй. Знакомься, это моя подруга – Мира. Мира, это Анатолий Концевич. Толя, как дела? Как же ты неважно выглядишь!

– Рад, что ты пришла, честное слово.

– Ты, я вижу, напуган. Что же, в самом деле, происходит? Какая-то идиотка, похожая на твою жену, решила напугать тебя? Зачем? Что ей надо? Что она тебе сказала?

– Она была – как Вера. Сказала, что боится, что ее преследуют. Эта женщина была призраком Веры. Понимаешь? Понимаете? – Он бросил взгляд на Миру. – Только, пожалуйста, не считайте, что я сошел с ума. Да, у меня много недостатков, но отсутствием ума или памяти я никогда не страдал. Самое ужасное, что я сделал в своей жизни, это проявил невнимание и черствость к своей беременной жене. Ох, что же мы стоим на лестнице, заходите.

Конечно, сейчас, когда он был не один, квартира уже не казалась ему такой зловещей, как вчера. Его окружали люди, которым он доверял и которые верили ему и, главное, не считали его сумасшедшим, как в свое время он думал о своей жене.

Дома он засуетился, накрывая на стол. Все, что находилось в буфете, было куплено в свое время Ларисой: чай, кофе, печенье. И эта деталь полоснула его, словно ножом. Господи, думал он, неужели он никогда больше не увидит Лару?

– Анатолий, да ты не суетись, успокойся. Я сама чай заварю, – сказала Мира, и Концевич, впервые видевший ее, сразу же проникся к ней благодарностью.

– Толя, я хотела бы осмотреть комнату твоей жены. Ты позволишь? – в свою очередь попросила Рита.

Он замер, уставившись на нее с удивлением. Он не понимал, что можно найти в комнате Веры, точнее, в их спальне, после трех лет ее отсутствия. Разве что какие-то вещи, сохранившиеся в шкафу. Но большинство вещей он отдал тетке, остальное раздал знакомым, соседям.

– А что именно тебя интересует? Носильные вещи?

– Нет. Документы, записная книжка, содержимое туалетного столика, шкатулка с драгоценностями. Может, сохранился ее кошелек?

Концевич с готовностью отправился в спальню, Рита последовала за ним.

С первого же взгляда она поняла, что в этой комнате Анатолий проводил тяжелые, бессонные ночи, и что спальня для него в последнее время стала местом, где его поджидали кошмары, болезненные воспоминания, изводящие душу ассоциации. Опущенные темные шторы, неприбранная постель, разбросанные подушки, сваленная на пол, у изголовья кровати, одежда, пустые чашки, блюдца, полные окурков, комочки носков на тусклом, запыленном паркете…

Рита спросила себя, а вправе ли она вообще вмешиваться в жизнь этого несчастного человека и давать ему надежду на то, что узел из странных, почти мистических событий когда-нибудь будет развязан? Не слишком ли большую ответственность она на себя берет? К тому же, оказавшись в спальне Концевича, она испытала чувство, похожее на стыд. Словно заглянула в комнату, где находился голый незнакомый человек.

– Поверьте, Толя, все, что я делаю, я делаю исключительно ради вас… – сказала она извиняющимся тоном и тотчас пожалела об этом.

Я занимаюсь самодеятельностью, и со стороны это выглядит отвратительно.

Однако спустя час она нашла, что искала. Среди вороха разных, уже никому не нужных бумаг, документов, счетов, кассовых чеков, записок, украшений, сумок, кошельков, косметичек она увидела небольшую фотографию, на которой был изображен молодой мужчина в кожаной куртке. Судя по всему, это был моментальный и не очень качественный снимок. Да и лицо этого парня показалось ей, мягко говоря, не привлекательным. Широкий лоб, низко посаженные глаза, лобовые кости массивны и словно нависают над глазами, брови сросшиеся, нос рыхлый, крупный, а губы выпячены… Настоящий урод.

Анатолий с Мирой пили чай, когда Рита пришла на кухню и показала снимок.

– Толя, кто это?

– Понятия не имею, – Концевич взял снимок в руки и повертел его. – Хотя, кажется, я его где-то видел.

– Какой отвратный тип, – покачала головой Мира. – А что на обратной стороне снимка?

– Ничего. Но хорошо бы найти его.

– Рита, мне кажется, он чем-то болен. Посмотри на выражение лица. Он словно старается выглядеть счастливым и в то же самое время в его внешности есть что-то странное, словно он остановился в развитии. Конечно, я не психолог, но, если бы я увидела этого парня где-нибудь в общественном транспорте, я бы постаралась отойти от него подальше. От него так и веет опасностью.

– Толя, а что, если этот парень и есть маньяк, о котором тебе говорила Вера?

– Может. Я мог видеть его возле музыкальной школы. Знаешь, вот как посмотрел на фотографию, сразу же почему-то представилась скамейка в старом саду, что возле школы. Может, я там его и видел?

– Надо бы все проверить.

Если бы не присутствие Анатолия, она поделилась бы с Мирой своими впечатлениями, касающимися всего того, что ей удалось увидеть в спальне. Вера ушла из жизни, потеряв к ней всякий интерес. Об этом свидетельствовал ее гардероб, косметика, отсутствие хороших духов. Она не жила, а словно существовала. И это при том, что когда-то у нее была и хорошая косметика, и духи, и драгоценности.

– Толя, скажи, вот все те вещи, что принадлежали Вере, это ты сам положил в большой полиэтиленовый пакет или она сама?

– Она сама. Раньше у нее все было разложено по полочкам, она постоянно что-то себе покупала, ей хотелось иметь новую помаду, пудру. А потом, как началось психическое расстройство… Вернее, это я так думал, что расстройство… Словом, она сильно сдала. И одеваться стала как старуха. Нет, конечно, может, я зря наговариваю, но беременность сильно изменила ее.

– Ты не изменял ей?

– Нет. Правда не изменял. Я тоже, можно сказать, был в это время беременный – ждал ребенка. Я очень хотел его.

– А почему же тогда ее тетка, Любовь Петровна, считает, что это ты убил ее, сделал какой-то там укол?

– Да дура она, эта Люба, – покраснел Концевич. – Она меня сразу невзлюбила. И на похоронах стала распространяться о том, что это из-за меня умерла Вера. А люди, они знаете как падки на такого рода сплетни. Вон и Таня Маева тоже подцепила эту гадость и рассказала всем, кого знала. Даже Леня Охрименко, мой друг, и тот попался на ту же удочку. А Марк разве не сказал тебе, Рита, будто это я убил свою жену? Ему должны бы уже были сказать!

– Ладно, успокойся. Ты пойми главное: дело теперь не в том, что в городе появилась женщина, похожая на твою жену. Это было только начало, так сказать. А потом?

– Потом мы поехали на кладбище, – мрачно сказал Анатолий.

– Вот именно. Пойдем по фактам. Первое – в гробу вместо твоей жены труп неизвестного мужчины. Второе – тебя кто-то преследует, подкидывает вещи Веры, ставит кассету с изображением Веры. Третье – кто-то, очень похожий на Веру, приходит к тебе с животом в офис и изображает из себя привидение. И, наконец, четвертое: убита твоя любовница, Лариса. Кто за всем этим стоит и что этому человеку нужно?

– Пятое! Меня чуть не сбила машина! Как же я забыл?! И это был «Мерседес»!

– Вот именно! Толя, скажи, в случае, если с тобой что-нибудь случится, у тебя есть наследники?

– Нет. Я хотел написать завещание в пользу Лары.

Значит, дело в Вере. Кто-то хочет отомстить тебе за ее смерть. Но почему? Ведь она, насколько мне известно, умерла от кровопотери плюс гепатит.

– Да, этот доктор сказал еще мне, чтобы я не приближался к ней.

– Если он так сказал, значит, она была жива, я лично так думаю, – сказала Мира. – Рита, выпей чаю.

На столе заерзал телефон Концевича.

– О, а вот и Леня! – Он схватил телефон. – Да, Леня… Что? Да… Понял… Хорошо… Нет, я не боюсь… Приеду…

С потрясенным видом он довольно долго слушал, что ему говорили в трубку, после чего отключил телефон и посмотрел на своих гостий с умоляющим выражением лица.

– Она там… Вера… В ресторане «Европа». Снова сидит с тем парнем… Леня говорит, что я должен туда поехать, чтобы ее увидеть собственными глазами. Я сказал ему, что не боюсь, но это не так… мне страшно.

– Мы поедем с тобой, – сказала Рита. – Быстро одевайся, собирайся… ну вот наконец-то и я ее увижу… А ты не нервничай… Пойми, покойники не возвращаются. Это – не Вера. Но та женщина, я думаю, все же имеет отношение ко всем тем несчастьям, которые свалились на твою голову. Толя, возьми себя в руки. Мира… Поехали.

22

Марк поужинал в одиночестве, вымыл посуду и улегся на диван перед телевизором. Он отлично знал, где Рита и с кем, и, тем не менее, злился на нее за то, что она снова, уже в который раз, чрезмерно увлеклась расследованием. Он считал, что она занимается явно не своим делом, действует подчас рискованно, увлекается, распутывая криминальные узлы, и забывает на время о том, что у нее семья и что это он, ее муж, Марк Садовников, следователь прокуратуры, а не она.

Он был счастлив первое время их брака, когда она, несмотря на новый для нее статус жены и хозяйки, продолжала заниматься в своей мастерской. Рита, талантливая художница, много работала, создавая новые полотна и успешно их продавая, и так было до тех самых пор, пока она не почувствовала вкус нового для себя дела – криминальных расследований. Со свойственным ей азартом она время от времени, если новое дело представлялось ей интересным, необычным, оригинальным, активно вмешивалась, бесстрашно встречалась с самыми разными людьми, завязывала знакомства, совершала длительные и опасные поездки, если они казались ей нужными, и все это проделывала уверенно, с размахом проявляя внутреннюю свободу, которой так дорожила и с которой не собиралась расставаться ни при каких условиях. Я – свободная женщина. Не смей покушаться на мою свободу. Я предупреждала тебя, что всегда буду свободной. Даже если выйду за тебя замуж.

Он знал наизусть все то, что она может сказать в ответ на его попытку каким-то образом остановить ее, запретить заниматься опасным делом, помешать поехать туда, куда тянули нити расследования, и, что самое главное, виновником такой непростой ситуации он считал в первую очередь себя. А потому и ответственность за все, что происходило с Ритой, лежала на нем.

Марк лежал и представлял себе, как в ресторане «Европа», скорее всего в большом зале, собралась довольно-таки странная компания. Пьяный Леня Охрименко, играющий роль наблюдателя, а потому возомнивший себя главной персоной на этом необычном ужине. Двойник Веры со своим спутником, скорее всего, Михаилом Нольде. И, наконец, Рита и Мира, охраняющие впавшего в депрессию Толю Концевича. Как будут развиваться события? Попытается ли Анатолий поближе познакомиться с этой женщиной? Напьется ли? И почему там нет его самого, Марка?

В ответ на его немой вопрос послышался характерный звон ключей – вернулась Рита. Прошла в комнату, тихо села на диван и обняла Марка.

– Ох, как я устала. Ноги гудят. Я сегодня целый день на каблуках. Так устала, что даже чулки снять не могу… пошевелиться не могу… Ты был прав, не женское это дело. Хотя и ужасно интересное.

– Ты хочешь, чтобы я помог тебе снять чулки?

– Да… Только они грязные, я имею в виду, забрызганы грязью. У меня и плащ тоже в грязи. Меня проезжающая машина окатила.

– Расскажи, не томи, он видел ее?

– Да. Мы все видели. Сели за соседний столик, который, к счастью, оказался свободным. Охрименко сидел вообще возле сцены, но мы тоже наблюдали за ним. Он сильно выпил и все порывался встать и подойти к нам. Так вот, видела я эту молодую женщину. Ну, что я могу сказать? Красивая, здоровая, уверенная в себе и, главное, спокойная. Ничего и никого не боится, не оглядывается, от резких звуков не вздрагивает, улыбается и кажется вполне счастливой. А ее спутник, Михаил Нольде, как я понимаю, производит впечатление интеллигентного молодого человека по уши влюбленного в нашу «Веру».

– Что Концевич?

– Он сразу, как только увидел ее, сказал: да, это она. И ни капли сомнения. Все ее: и внешность, и движения, и смех… Он весь вечер не сводил с нее глаз, но так и не подошел. Побоялся.

– И что вы намерены теперь делать? Кто попытается выяснить, кто она такая на самом деле?

– Не знаю. Но для Концевича это будет настоящее испытание. Он, мне кажется, сейчас вообще не в себе. Сильно напуган. Говорит, что не понимает, каким образом она осталась жива, но что это она. Я даже опасаюсь за его психику.

– Как вы расстались?

– Мы с Мирой проводили его домой. А эта парочка осталась в ресторане. Охрименко ушел еще раньше. Он едва на ногах стоял.

Марк поднялся, встал на колени перед женой и принялся медленно снимать с нее чулки. Прозрачные, тонкие, они легко скользили по гладкой коже… Марк поцеловал колени Риты.

– Я не хочу, чтобы ты связывалась с этим делом. И с другим тоже. Хочу, чтобы ты принадлежала только мне, чтобы всегда была рядом со мной, чтобы… Рита, ну хочешь, я всегда буду снимать с тебя чулки, надевать их, могу даже заштопать. Я понимаю, ты свободна, но как же я? Я не хочу свободы, я хочу принадлежать тебе… Я люблю тебя. Как видишь, твой муж не слишком красноречив…

– Но твои руки рассказывают мне о любви не хуже тебя. Марк, я понимаю все, что ты чувствуешь. Но и ты пойми меня. Я пытаюсь тебе помочь. Что в этом плохого?

– Да ничего… Давай вторую ногу. Понимаешь, если бы я, к примеру, был ученым, и мы с тобой в лаборатории занимались, скажем, какими-нибудь опытами, оставались вместе и ночами что-то писали, считали, ты помогала бы мне – это понятно, ты бы всегда была рядом. Но ты помогаешь мне таким образом, что я тебя не вижу, я переживаю за тебя и не знаю, что тебе придет в голову в следующую минуту!

– А если бы это ты был художником, а я – следователем прокуратуры, тогда как? Ты бы поставил мне условие – бросить работу? Во благо семьи, любви и т. д?

– Возможно, – искренне признался Марк.

– Но тогда и я, учитывая принцип равенства между мужчиной и женщиной, поставлю тебе условие: или семья, или работа? Что ты выберешь, дорогой Марк?

– Семью, конечно. Но мне будет так жаль расставаться с любимым делом.. Думаешь, мне работа в тягость? Или я иду на нее как на каторгу?

– Но ведь ты сам сколько раз говорил мне, что тебе приходится видеть так много грязи, крови, страшных преступлений, словом, всю изнанку нашей жизни, что ты находишься в постоянном напряжении и страхе за нас с Фабиолой. А ты мужчина и должен относиться ко всему философски. Кто, как не ты, Марк, будет ловить преступников, убийц, тех извергов, которые живут рядом с нами. Тех же самых маньяков, которых и распознать-то не так просто. Кстати, о маньяках…

– Я понял. Ты хотела узнать, был ли три года тому назад в городе маньяк, о котором говорил Анатолий. Да, был, да только его поймали за две недели до смерти Веры Концевич.

– Получается, что ее преследовал все-таки другой человек, если, конечно, на самом деле кто-то был. Марк, я уже и не знаю, кому верить. Но раз Анатолий сам сейчас винит себя и казнит, значит, чувствует, что совершил ошибку и что, возможно, на самом деле Вера погибла по его вине. И кто был этот маньяк?

– Мужчина средних лет, женатый, имел двух детей. С виду, говорят, нормальный человек. Так часто бывает. А потом вдруг крыша поехала. Он, кстати, уже умер на зоне.

– Понятно. Не своей же смертью… Марк, так что делать с этой женщиной, которую мы вчера видели в ресторане?

– По-хорошему, надо бы, чтобы сам Концевич подошел к ней и поговорил… Мало ли… А вдруг на самом деле она сестра Веры и вообще знакома с ним? Приехала в город… Хотя, почему обязательно приехала? Может, она здесь давно жила, просто не попадала в поле зрения тех людей, которые знали Анатолия.

– Марк, подвинься, я тоже хочу немного полежать. Расскажи мне про Ларису Боткину.

– Рита, ты удивляешь меня… неужели тебя не интересую я? Смотри, какой я хороший, ласковый, нежный… – Он обнял ее и поцеловал. – Ладно, расскажу. Двадцать пять лет. Красавица просто. И настолько не подходит, на первый взгляд, Анатолию, что в голову сразу же лезут мысли о том, что она встречалась с ним исключительно ради денег. Понимаешь, Концевич – вдовец. Значит, версия ревности со стороны, скажем, жены отпадает. То есть ее смерть не связана с его личной жизнью. Это грубо говоря. За что ее могли убить? Не так уж и много версий. Убийство с целью ограбления отметается сразу – все деньги и украшения, по словам Концевича, на месте. Может, она была свидетельницей другого преступления – вот это наиболее вероятно. Но меня смущает то обстоятельство, что она отравлена азалептином, тем же самым препаратом, которым три года тому назад был отравлен тот мужчина, которого положили в гроб Веры Концевич. Именно способ убийства и связывает эти два дела, и, следовательно, они могут иметь отношение к Анатолию или Вере… Да и обнаружилось все это почти одновременно: мы вскрыли могилу Веры, и почти сразу же убили Ларису.

– Так и хочется предположить, что Вера на самом деле жива и теперь решила уничтожить свою соперницу. Хотя какая она соперница, если Веры вроде как нет в живых?

– Говорю же, чертовщина!

– А что Анатолий? Как он воспринял смерть своей любовницы?

– Он потрясен. К счастью, у него алиби, причем подтвержденное мной. Представляешь, на момент смерти Лары он находился вместе с нами – мной и Леней Охрименко – в ресторане.

– Да я помню, помню. Странно получается: будто бы действительно все эти действия произошли одновременно – выкапывание гроба Веры на кладбище и убийство Ларисы Боткиной. Послушай, а как же еще одна, вполне вероятная версия: ревность другого мужчины к Ларисе? Может, в нее был влюблен другой мужчина, а она предпочла ему Концевича?

– Может быть. Но тогда зачем ее убивать? Логичнее было бы избавиться от соперника, то есть от Анатолия.

– Марк, может, мне все-таки встретиться с этой женщиной, «Верой», объяснить ей ситуацию? Я понимаю, ты можешь сделать это официально, так сказать, но тогда ее можно спугнуть.

– Не знаю, можно подумать. Но что тетка-то Веры? Что она говорит?

– То же, что и Леня Охрименко – что в смерти племянницы может быть виновен сам Концевич. Она говорит про какую-то инъекцию, которую сделал Концевич Вере в тот день, когда у нее началось кровотечение. Этот укол якобы спровоцировал кровотечение. Я, кстати, спросила его об этом, а он отвечал, что эта тетка – дура, что она не любила его, была против того, чтобы Вера выходила за него замуж, и что все это сплетни. А позже, уже в ресторане, когда он выпил, то рассказал нам с Мирой, что он действительно в тот день, когда Вере стало плохо, сделал укол, да только не ей, а себе. Вколол реланиум, кажется… успокоительное. Он сильно нервничал тогда. Это произошло за те несколько минут, пока он ждал «Скорую». Но как узнала об этом тетка – непонятно. Хотя она же приехала на похороны. Может, прибиралась в их квартире и обнаружила в мусорном ведре ампулу, шприц. Сослепу не разобрала, что это за лекарство, вот и придумала все это про укол. Она, как я поняла, женщина активная, деятельная, она ведь и на Нольде тоже заявление написала, мол, он во всем виноват.

– Он завтра должен явиться ко мне к девяти часам. Думаю, он может многое рассказать о Вере, о ее болезни и смерти. Заодно спрошу его о сыне и о том, как зовут девушку, с которой он встречается.

– Марк, я устала. У меня глаза слипаются. Сейчас в душ – и спать. Мама не звонила? Как там Фабиола?

– Она начала рисовать, представляешь? Акварелью… Тебя проводить до ванны?

23

Из дневника Анатолия Концевича

Когда пришел Леня Охрименко, я рассказал ему все. Все, что произошло со мной в последнее время. Я устал, мне было плохо, и кому, как не другу, было рассказывать? Конечно, Рита и Мира – чудесные женщины, но к ним отношение совершенно другое, почти как к Марку, то есть от них я жду какой-то конкретной помощи. Мне стыдно, но это так. Что же касается Лени, то мне от него ничего не нужно. Просто мы много лет дружим, и он меня хорошо знает. Да и Веру знал. Мне хотелось услышать от него, что он, именно он, мой близкий друг, думает по поводу того, что со мной происходит. Хотя я вот сейчас написал: мой близкий друг… Какой он мне вообще друг после того, как сказал про меня такое Марку?!… Сказал, что все мои знакомые говорят о том, что это я убил Веру. Зачем он это сделал? Может, и сам так считает?

Когда он пришел, я спросил его прямо в лоб:

– Ты что, действительно считаешь, что это я убил Веру?

Леня выглядел неважно. Чувствовалось, что и у него в жизни появились серьезные проблемы. Точнее, одна – алкоголь. Он явно хотел выпить.

– Послушай, Толя, давай не будем об этом. Я же не сказал, что ты убил, сказал, что другие так говорят, но нельзя же всем заткнуть рот. Особенно бабам. Забудь. Главное, что я твой друг, так не считаю. Уверен, что и Марк тоже. А люби всегда много болтали, забудь. Давай выпьем за мужскую дружбу, и чтобы никто, ничьи злые языки не помешали этой нашей дружбе.

Мне было противно его слушать. Я подумал тогда, что все, о чем бы я ему в тот момент ни сказал, было бы подведено к очередному тосту: давайте выпьем за… Да за что угодно.

Конечно, я достал и водку, и коньяк, открыл банку огурцов (она тоже, кстати, была куплена Ларой).

– Послушай, ты знаешь, что Лару убили?

И тут оказалось, что он ничего не знает. И что даже в ресторане, вчера, где мы глазели на Веру (а то, что это была Вера, я уже нисколько не сомневался), мне не пришло в голову рассказать ему о том, что случилось с Ларочкой. Вот это да!

– Лару… убили?

И тут Леня, к моему величайшему удивлению, оказался на высоте и не превратил эту мощную по своему трагическому заряду новость в пошлый повод выпить. Больше того, он уронил вилку с нанизанным на нее огурцом.

– Да брось… Что ты такое говоришь? Лара… Тебе это, случаем, не приснилось?

– Ее отравили. Я приехал к ней домой на следующий день после того, как мы были на кладбище… Вспомни, мы почти до утра просидели втроем в ресторане «Серебряный гусь»…

– Да я что, склеротик что ли? Отлично помню! И что?

– А то, что пока мы там пили, к Ларе кто-то пришел и сумел заменить содержимое капсул – вместо безобидного снотворного насыпать азалептин. Убийца откуда-то знал, что Лариса перед сном принимает снотворное, вот и воспользовался этим. Это мне Марк позже позвонил и сказал, что яд, вернее, препарат, я не запомнил названия, нашли в пустых капсулах вместо снотворного, капсулах, которые остались в коробке. А до этого Лара, оказывается, пила коньяк. А этот препарат в сочетании с алкоголем дает летальный исход. Такие вот дела.

– И что? Она умерла?

– Ну да! Я приехал к ней, долго звонил, потом дверь открыла соседка и сказала, что Лара дома, что она всегда слышит, когда та приходит или уходит. Сказала, что у нее ночью кто-то был. Но кто, мужчина или женщина, она не знает. Словом, мне повезло, Леня.

– В каком смысле?

– В том, что у меня железное алиби. Иначе меня бы загребли и повесили бы на меня убийство.

– Постой, я что-то запутался. С какой стати на тебя вешать убийство? Ты же можно сказать, любил Лару?

– Не знаю, можно ли было это чувство назвать любовью, но я очень нежно к ней относился, исполнял ее желания…

– Проще скажи – она была моей любовницей!

– Вот именно.

– Наливай. Здесь без ста грамм не разберешься.

Леня выпил, я – вместе с ним. Не мог не выпить со своим лучшим другом. Собирался было уже рассказать ему о том, что в моей квартире время от времени появляются фантомы, призраки, которые командуют здесь, трогают вещи, в частности хозяйничают с кассетами. Но тема Веры все затмила.

– Слушай, друг, ты же вчера был в ресторане. С двумя потрясающими бабами. Я знаю, это Рита и ее подруга. Вы молодцы, что так быстро приехали. Ну и как тебе Вера? Скажи – прекрасно выглядит? Никогда и не подумаешь, что она три года пролежала в гробу! – и Охрименко закатился в истерично-пьяном хохоте.

– Дурак ты… Да не лежала она ни в каком гробу, разве непонятно? Она на самом деле выглядит отлично. Значит, нашла себе другого, молодого мужика, так? Но зачем тогда голову мне морочила? Просто ушла бы и все, чего было ломать комедию со смертью?

– Может, боялась, что ты ее не отпустишь?

– Я что, похож на тирана? Я отпустил бы.

– Но она ждала твоего ребенка. Кстати, если она жива, то, может, и ребенок тоже жив, и сейчас твой сыночек или дочка ходят себе спокойно в детский садик или гуляют с няней по парку.

– Леня, я не понимаю, что происходит. У нее началось кровотечение, и она умерла… Врачи не смогли сохранить ей жизнь, так? А еще она подцепила где-то гепатит, или же эта болезнь была внутри нее, да врачи просмотрели, так? Хотя, как было не просмотреть, когда она в последнее время и к врачу-то не ходила, вообще вела себя странно. И тут вдруг – в детский садик или с няней по парку. Как такое – возможно?

– Ты почему не подошел к ней, а? Почему? Если это была Вера, она узнала бы тебя. Может, и сделала бы из мстительного чувства вид, что вы не знакомы, но ты же ее муж, она бы наверняка хоть чем-нибудь выдала бы себя, покраснела бы. Почему ты не подошел?

– Да потому, что ошалел! Тебе этого не понять! Я был не в себе! Мне вообще в последнее время нездоровится. Я стал нервным, понимаешь? У меня внутри словно что-то сломалось.

– А у меня, думаешь, не сломалось бы, если бы со мной такое случилось? Успокойся. Наливай.

Я даже позавидовал Лёне в том смысле, что, окажись он на моем месте, то заливал бы свою тоску и все свои страхи алкоголем. На меня же и алкоголь не действует, и я все пропускаю через себя.

Конечно, он прав. Я должен был подойти. Должен. Хотя бы для того, чтобы взглянуть ей в глаза. Но это была точно она. Я что, не знаю, как выглядела моя жена? Ее движения, ее поворот головы, ее смех… Много бы я дал, если в одно прекрасное утро, проснувшись, обнаружил, что мне все это приснилось. В дверь бы позвонила Ларочка, впорхнула бы птичкой в дом, поцеловала бы меня своими яркими, в густой и жирной помаде, губками и принялась бы щебетать, щебетать… Попросила бы денег на какое-нибудь колечко или духи…

Слушая Леню, я даже пытался ущипнуть себя, но ничего, кроме боли, не почувствовал. Все было реальностью, кошмаром, и сколько еще этот кошмар должен продлиться, не знает никто…

24

Доктор Юлий Нольде сразу произвел на Марка приятное впечатление. Высокий худой старик в очках в темной оправе, с большими умными глазами и шапкой седых мягких волос над высоким лбом. И голос у него мягкий, такой, какой и должна слышать женщина, решившая рожать. Не мог, подумал Марк, такой человек оказаться авантюристом, проходимцем, мошенником. Таких врачей, как правило, ценят, уважают и относятся крайне доверительно.

– Юлий Михайлович, моя фамилия Садовников, зовут Марк Александрович. Я вызвал вас, чтобы вы пролили свет на весьма запутанное и почти мистическое дело, расследованием которого мы сейчас занимаемся.

– Что ж, спрашивайте… – сдержанно, но без особого энтузиазма, ответил Нольде. – Хотя я имею самое туманное представление о том, чем же я могу быть вам полезен.

Он не нервничал, выглядел спокойным, хотя и утомленным.

– Эта ночь была трудной – тяжелые роды. Очень мужественная, надо сказать, женщина, родила прекрасного парня. А ей сорок два года.

– Скажите, вы помните всех своих пациенток?

– Безусловно.

– Вера Концевич. Это имя вам о чем-либо говорит?

– Вера? Да разве забудешь такое… Я сколько раз ее предупреждал, что беременность – дело серьезное, что она должна постоянно сдавать анализы, проверяться, приходить ко мне. И сначала она все выполняла. Но потом с ней что-то произошло. Словно она потеряла интерес не только к своей беременности, но и к жизни вообще. Она сильно изменилась, выглядела крайне нервозной больной. Словно ее что-то угнетало. Так обычно выглядят женщины, у которых большие проблемы в семье, с мужем. Возможно, у нее была такая же ситуация. Хотя позже, когда я увидел ее мужа, мне показалось, что дело вовсе и не в нем. Он показался мне человеком крайне мягким, спокойным, доброжелательным, и представить себе его в роли деспота было невозможно. Но внешность бывает обманчива, сами понимаете. Возможно, Вера узнала о том, что он изменяет ей. Такое, к сожалению, встречается довольно часто. Жена беременна, и муж находит себе на это время другую женщину.

– Скажите, как и от чего она умерла?

– Думаю, что дома она перенесла жуткий стресс, поскольку, когда муж привез ее, она была не в себе. Еще у нее сильно опустился плод, как если бы она носила тяжелые мешки. Она сорвала свою беременность или же… или же ее били. У нее открылось кровотечение, ребенка невозможно было сохранить. А когда мы взяли кровь на анализ, оказалось, что у нее к тому же еще и гепатит. Я испугался за ее жизнь, все отделение занималось только Верой Концевич, можете расспросить наш персонал. Конечно, вся ответственность за ее смерть лежит на мне. Я до сих пор не могу вспоминать этот день, когда мы ее потеряли, без чувства огромного сожаления и боли. Но у меня работа такая… Всякое бывает. Тяжело. Когда умирают дети во чреве матери – особенно. Скажите, ваш вызов связан с заявлением ее родственницы, Чернозубовой, кажется?…

– Нет, никакой жалобы нет, заявление она забрала. И в отношении вас никакого дела возбуждено не было. Тут другое. Кто устанавливал факт смерти Веры Концевич?

– Я.

– Она на самом деле умерла?

– Я не понимаю ваш вопрос. – Нольде напрягся, даже выпрямился на стуле. – Что значит: на самом деле? Она просто умерла, понимаете? Есть же документ. Она ушла очень быстро, словно растаяла. Истекла кровью. Плюс вирус. Вы задаете мне странные вопросы, Марк…

– … Александрович. Марк Александрович. Но я объясню вам, в чем дело. Примерно неделю тому назад в городе появилась женщина – точная копия Веры Концевич. Многие знакомые и друзья, знавшие ее, утверждают, что это она и есть. Что она жива и здорова. Но что самое удивительное, она показывается на людях в обществе хорошо знакомого вам человека.

У Нольде брови поползли вверх.

– Вы заинтриговали меня, Марк Александрович.

Вот теперь он побледнел.

– Эта женщина, которую мы все называем фантомом, повсюду бывает с вашим сыном, Михаилом Юльевичем Нольде.

– С Мишей? Я знаю, что он встречается, можно даже сказать живет, с одной девушкой, но ее зовут Вероника.

– Фамилию знаете?

– Конечно! Парусникова Вероника. Больше того, она дочь моей хорошей знакомой, почти жены. Я несколько лет тому назад жил с одной женщиной, жена-то моя умерла. Так вот, Вероничка – ее дочь. Я не в восторге от выбора сына, думаю, он мог бы найти девушку более серьезную, чем Вероника, но он любит ее.

– Что значит более серьезную? Я хотел спросить, чем вас не устраивает Вероника?

– Понимаете, она очень красива… Как бы это сказать… Она кокетка, что ли… Нравится мужчинам. Я понимаю, это не недостаток, но мне бы хотелось, чтобы у Миши была более спокойная жизнь. Он очень ревнив, так же, как и я, и, имея такую жену, он всю жизнь будет мучиться, как я в свое время. Знаете, когда была жива моя Сонечка, я ревновал ее даже к тому, что на нее смотрят. Вот мы с ней идем по улице, мужчина какой-нибудь смотрит на нее, разглядывает, и мне уже дурно, хочется побыстрее ее куда-нибудь спрятать, словно ее хотят отнять. Глупо, конечно, но что поделать?

– Скажите, а эта Вероника Парусникова, она не похожа на Веру Концевич?

– На Веру? Никогда не приглядывался. Она шатенка, с длинными очень красивыми волосами. Вообще, волосы – это ее гордость. Карие глаза, белая кожа… Да, Вера была тоже шатенкой. Но в последнее время она так подурнела, да и за волосами своими не следила… Нет, не думаю, чтобы они были похожи. Хотя… Может, один и тот же тип женщины… И что, люди говорят, что Вероника так сильно похожа на Веру?

– Вера. Вероника. А сколько ей лет?

– Точно не знаю. Двадцать семь – двадцать восемь. Но выглядит она очень молодо.

– Может, ваш сын встречается еще с кем-то, помимо Вероники?

– Это вы у него спросите.

– Он любитель ходить по ресторанам?

– Не думаю. А вот Вероника – да и вечерами любит гулять по городу.

– Где она живет?

– На улице Некрасова, я знаю этот дом очень хорошо, поскольку когда-то бывал у ее матери. Вероника, кстати, очень похожа на свою мать.

– В каком ресторане обычно бывает ваш сын?

– В «Европе». Я его еще мальчиком водил туда иногда пообедать. Это недалеко от нас, минут пятнадцать через парк «Липки».

– Скажите, если Вероника живет в нашем городе, то почему на нее, как на копию Веры Концевич, обратили внимание только сейчас? Может, она куда уезжала?

Нольде тяжело вздохнул.

– Да, вы попали в точку. И это не очень-то красивая история. Дело в том, что Миша давно был влюблен в Веронику, когда она была еще девочкой, но, повторяю, она всегда была взбалмошной, неуравновешенной, знала, что нравится мужчинам, и вела себя как вздумается, встречалась то с одним, то с другим. Причем Миша знал о ее похождениях и каждый раз тяжело переживал ее измены. Хотя какие измены?! Она же ему ничего не обещала! Но самое главное – она выбирала себя таких кавалеров, знаете, что я всякий раз говорил Мише: Миша, забудь ее, разве ты не видишь, что она за человек?!

– И каких же кавалеров выбирала для себя Вероника? – Марк уже начал терять терпение.

– То с артистом закрутит, то с художником-алкоголиком, то с циркачом. Вот о циркаче я и хотел вам рассказать. Она же больше двух лет тому назад связалась с дрессировщиком из нашего цирка и сбежала с ним. Квартиру бросила. Потом позвонила мне и попросила, чтобы я сдавал ее и деньги присылал то туда, то сюда – до востребования. Куда ее циркач – туда и она вместе с ним. Так и странствовала. Что она в нем нашла – одному богу известно. Может, любила. А недавно вот вернулась. Блудная дочь. Пришла к нам, плакала, говорила, что устала так жить, что хочет семью, детей. Мы ей помогли, конечно, отогрели, что называется, накормили, приютили. Квартира-то ее занята жильцами, да и платят они хорошо. Миша мой, как увидел ее, ожил. Я давно не видел, чтобы мой сын так радовался жизни. Вот я и подумал – он любит ее, пусть живут вместе. Да и она как будто бы тоже стала воспринимать его по-другому. Не как друга детства, а как мужчину. Словом, у них все сладилось.

– И когда она появилась здесь?

– Около месяца тому назад. Сначала она у меня жила, в себя приходила, а потом к Мише переехала. Первое время из дома почти не выходила.

– А у нее есть подруги, знакомые?

Нольде нахмурился.

– Нет и никогда не было. Думаю, она с раннего возраста, как только почувствовала себя женщиной, я хотел сказать, особой женского пола, поняла, что подруги ей ни к чему. Она все больше с мальчишками носилась, да и игры у нее были какие-то мальчишеские. Она рано созрела. Вот уж не знал, что придется постороннему, извините, человеку рассказывать о невесте моего сына.

– Значит, это не Вера, – развел руками Марк. – Но тогда почему же все в один голос утверждают, что это она?

– Понятия не имею. А что сам муж… я имею в виду, Концевич? Он-то видел ее? И что думает, будто его Вера ожила? Он в своем уме?

– Не знаю. Вообще происходят странные вещи, связанные с его покойной женой.

– Так может, стоит обратить внимание на его психическое здоровье?

– Может, конечно… Но дело в том, Юлий Михайлович, что после того, как все стали говорить Анатолию Концевичу о том, что Вера, вроде как объявилась совершенно живая, он, разумеется потерял покой. А потом раздался странный звонок…

Марк вынужден был солгать, озвучив придуманную им же причину, по которой Концевич оказался ночью у разрытой могилы жены.

– … странный звонок. Какой-то человек сказал ему, что разрыта могила его жены.

– Господи, боже мой! – покачал головой Нольде. – Что за удивительные вещи вы мне рассказываете! Да кому это понадобилось разрывать могилу несчастной женщины? Да еще и спустя три года?!

– Следственная группа из прокуратуры, приехав на кладбище, обнаружила разрытую могилу. Возможно, мы спугнули тех, кто собирался докопаться до гроба этой ночью, или же злоумышленники отложили свою черную и грязную во всех смыслах работу на потом. В любом случае, гроб вскрыли работники прокуратуры, и представьте себе их удивление, когда обнаружилось, что внутри него останки… мужчины! Не молодой женщины, Веры Концевич, а неизвестного мужчины. Вот и посудите сами, что получается. Сначала все говорят Концевичу, что по улицам прогуливается его умершая жена, а потом еще оказывается, что и труп ее исчез. Вот поэтому вы, Юлий Михайлович, здесь, у меня. Что вы можете сказать по этому поводу? Может, вам все же есть что сказать? Может, Вера все-таки не умерла, и вы по каким-то неизвестным мне причинам решили просто помочь ей скрыться на время… на три года? Если вся эта история не пахнет криминалом, и вы пошли на обман Концевича исключительно в интересах молодой беременной женщины, которую измучил муж-тиран, то клянусь вам – я буду нем как рыба. Возможно, даже помогу вам…

Нольде смотрел на Марка вытаращенными глазами, мокрое от пота лицо его приняло злобное выражение.

– Что вы себе такое позволяете? – зашипел он, царапая растопыренными пальцами воздух. – Вы пытаетесь обвинить меня в том, что я похоронил, можно сказать, заживо свою пациентку? Что я обманул мужа, сказав, что его жена умерла, а сам спрятал ее или позволил куда-то исчезнуть на три года с тем, чтобы потом она вернулась? Да еще и в компании моего сына?! Вы что, не понимаете, что смерть молодой беременной женщины невозможно инсценировать в нашей клинике?! Что не я один видел ее, что весь наш персонал был в ужасе от происшедшего! К тому же вы, вероятно, забываете, что тело Веры Концевич вскрывали!

Марк почувствовал, что уши у него запылали, как если бы его уличили во лжи.

– И у вас есть заключение вскрытия? – спросил он, понимая, что допустил неслыханный промах, не подготовившись к встрече с Нольде и не опросив свидетелей, работавших в больнице, способных подтвердить факт смерти Веры Концевич.

– Почему у меня? – продолжал возмущаться Нольде. – Заключение, вероятно, находится в архиве нашей больницы. Я понимаю, у вас работа такая – все расследовать, задавать разного рода вопросы. Но, помилуйте, не забывайте, пожалуйста, что вы беседуете с живыми людьми, которые, поверьте мне, далеко не преступник. Я готов поклясться вам, что Вера Концевич действительно умерла, и, если кому-то там кажется, что моя будущая сноха похожа на нее, это еще не повод подозревать всех подряд в преступлении. Что же касается того, что вместо ее тела в гробу оказалось тело мужчины, то это уж тем более меня не касается. Как и моего сына.

Марк чувствовал, что Нольде до глубины души оскорблен подозрениями, но факты, как говорится, упрямая вещь.

– Но согласитесь, что тот факт, что двойник Веры постоянно находится рядом с врачом, который наблюдал ее во время беременности, не может не вызывать подозрения, – стоял на своем Марк.

– Да, тяжелая у вас работа, господин следователь. У вас есть еще ко мне вопросы?

– Если вы вспомните что-нибудь касающееся Веры, что-нибудь странное, позвоните мне, – Марк протянул визитку.

– Странное, говорите? Да муж у нее странный. Я уж не помню, кто мне сказал, но мою пациентку вроде бы преследовал маньяк, а муж не обращал на это никакого внимания. Хотя я, честно говоря, не поверил. Надо было видеть лицо этого человека, когда ему сказали о смерти жены. Мне показалось, что эта новость его просто убила… Вот такое у него было лицо. И сыграть такое невозможно, уж поверьте, я насмотрелся за свою жизнь…

После его ухода Марк чувствовал себя побежденным. Он сидел с растерянным видом и спрашивал себя, как могло так случиться, что он не затребовал из больницы сведения, касающиеся вскрытия тела Веры Концевич. Хотя, оправдывал он сам себя, и дела-то пока никакого не было, и Нольде он вызвал, по сути, не имея на это никакого права. Просто потревожил старика, да к тому же еще и уважаемого доктора. Дело было возбуждено пока что по факту вскрытия могилы да убийства Ларисы Боткиной. Что же касается похожести Вероники Парусниковой и Веры Концевич – так все это расследовалось им и Ритой на любительском уровне. Вот так-то вот, Марк, тебя умыли.

Так он и сидел, уставившись в одну точку, размышляя о том, как же он так прокололся, когда буквально через несколько минут Юлий Нольде вернулся.

– Я вспомнил… Ведь Веру привозили к нам еще раньше, буквально за пару дней, ей стало плохо дома, и муж привезее. Я настаивал на том, что ей просто необходимо лечь в больницу, что у нее угроза выкидыша.

– И что? Что помешало ей это сделать? – Марк откинулся на спинку стула. Появление Нольде удивило его. Он думал, что больше никогда уже не встретится с ним.

– Она сказала, что не хочет лежать в больнице, что хочет уехать к тетке в деревню. Вот. И что она себя вообще как бы хорошо чувствует. Говорю же, с ней творилось что-то непонятное. Но я же не мог уложить ее насильно! Я, кстати, взял с нее расписку, что не отвечаю за последствия. Господи, как же я об этом забыл?! Так вот, когда ее тетка, Чернозубова, решила повесить на меня смерть моей пациентки, документ, подписанный Верой Концевич, сослужил мне хорошую службу.

– Значит, вы отпустили ее домой?

– Нет, она сама ушла.

– На каком месяце она была?

– На шестом.

Марк развел руками.

25

Три года тому назад. 2005 год

Момент выдался – лучше не придумаешь. Анатолий был в командировке, Вера осталась дома одна. Тетка, предупрежденная, что Вера со дня на день приедет в Подлесное, приготовила ей комнату, позвонила и сказала, что купила даже новые, в цветочек, наволочки.

Все складывалось наилучшим образом. Сейчас или никогда.

Вера складывала вещи, собиралась, представляя себе, как спокойно будет жить в Подлесном, пить парное молоко и спать, спать. И никакой психопат Алексей ее там не найдет.

Сумки уже стояли у порога, она хотела уже было вызвать такси, чтобы доехать до автостанции, как балконная дверь распахнулась, порыв ветра надул легкую занавеску. И тут она увидела своего мучителя. Алексей забрался на второй этаж, вероятно, по дереву, и теперь стоял посреди комнаты, раскрасневшийся, взмокший от усилий, волнения, злости.

– Записку пишешь? И кому же, если не секрет? – тяжело дыша, спросил он.

Вера, сидевшая за столом с карандашом в руке и царапающая записку Концевичу («Толя, я поехала к тете…»), открыла рот, а потом и вовсе начала хватать ртом воздух.

– Не ожидала меня здесь увидеть? Ты что же это, так и не поняла, что я не шучу? Я же твой муж, пойми ты, наконец! Не твой долговязый старый урод, а я, понимаешь? Я давал тебе шанс, я доказал тебе там, в лифте, свою любовь и намерение жить с тобой… Ты поговорила со своим мужем? Ты объяснила ему, что теперь будешь жить со мной?

– Отпусти меня, прошу тебя…

Он был пьян. Но это она поняла не сразу, а только когда он приблизился к ней вплотную. Конечно, хоть он и псих, но, возможно, и ему было страшновато лезть на второй этаж по дереву.

– Тебя кто-нибудь видел? – спохватилась она, в надежде, что кто-нибудь неравнодушный, кто видел, как на балкон дома забирается человек, позвонит в милицию. Но эта мысль как пришла, так и ушла.

– Нет. Да и как меня можно увидеть, когда на улице такой туман. Что ты написала?

Он вырвал листок из ее пальцев.

– К тетке собралась? Почему к тетке, а не ко мне? Я же не шучу, Вера!

– Ты пришел, чтобы убить меня? Послушай, Алексей. Я понимаю, ты влюблен, а любовь, как известно, та же болезнь. Но и ты пойми меня. Я сделала все так, как ты просил: не обратилась в милицию…

Она не обратилась по простой причине: у нее не было доказательств того, что ее преследуют. А если Алексей узнал бы, что она написала заявление о том, что ей угрожают и преследуют, то убил бы ее так же, как соседа по подъезду… То, с какой легкостью он убил на ее глазах человека, доказывало лишний раз его непредсказуемость.

– Да, я знаю. Ты молодец.

– Пойми, я беременна, мне необходим покой. Ты любишь меня, но я-то не люблю тебя, я вообще тебя не знаю… Почему я должна жить с тобой в квартире, которую ты для нас снял? Может, ты меня с кем-то спутал? Может, ты любишь другую девушку, которая похожа на меня?

– Я люблю тебя и пришел за тобой. Твой идиот в командировке, я узнавал. Ты – одна. А теперь нас двое. Еще несколько недель, и нас будет трое, у нас будет семья. Не отвергай меня, я буду хорошим мужем.

Она заметила, что у него зрачки неестественно расширены. Как будто ему в глаза накапали атропин. Он безумен, безумен… Он опасен, он убьет ее!

– Ты весь красный… Тебе жарко?

– Да. Но это неважно. Хорошо, что ты собралась.

– Мы вызовем такси?

Такси было ее единственной надеждой. Она успеет сообщить таксисту, что ее спутник – преступник, и он поедет поближе к отделению милиции или представителю патрульно-постовой службы.

– Зачем еще такси? У тебя же есть машина!

– Может, и тебе нужна только потому, что у меня есть машина? – попробовала она потянуть время, чтобы придумать, что бы такое сделать, чтобы спастись.

– У вас дома пиво есть? – вдруг услышала она и мысленно поблагодарила про себя Анатолия, который всегда держал пиво в холодильнике.

– Да, есть. Сейчас принесу. Может, заодно и перекусишь?

– Хорошо. Я с самого утра ничего не ел.

И он вдруг расслабился. Сел на диван, развалясь и вытянув ноги, как человек, которому совершенно нечего бояться. Он продолжал тяжело дышать, но это скорее от физических усилий, чем от волнения. Возможно, он в своих фантазиях уже успел представить себя ее мужем, и теперь, войдя в эту роль, поджидал «жену», отправившуюся на кухню за пивом и закуской.

Она не помнила, как что-то доставала из холодильника, как раскладывала тарелки на подносе, как открывала пиво.

Открыла аптечку, чтобы посмотреть, осталось ли снотворное, чтобы растворить в пиве, но коробка оказалась пустой. И тут она увидела сверток, перетянутый черной резинкой. Она часто видела этот сверток, он ассоциировался у нее с определенным человеком, поэтому она всегда знала, что он не принадлежит ей и она не имеет к нему никакого отношения. Теперь же решила использовать, чтобы спасти свою жизнь. Возможно, эти таблетки, которые ей дали на хранение, сослужат и ей хорошую службу…

В пластиковом прозрачном пузырьке было довольно много капсул зеленовато-желтого цвета. Вера быстро высыпала содержимое капсул в чашку и спрятала в буфет. Она боялась, что Алексей в любую минуту может войти в кухню и увидеть, чем она занимается.

На столе она увидела свернутый листок с инструкцией, быстро пробежала глазами: "…Острые и хронические формы шизофрении, маниакальные состояния, маниакально-депрессивный психоз, различные психотические состояния, психомоторное возбуждение при психозах, агрессивности, расстройства сна…» «Практически нерастворим в воде».

"..нерастворим в воде…» Вот этот номер. А ведь она хотела растворить порошок в пиве, надеясь, что это средство успокоит Алексея, приведет в чувство. И смолола так много таблеток, понимая, что только небольшой процент препарата попадет в кровь.

Она взяла два куска тонко нарезанного батона, намазала маслом, густо посыпала порошком, затем положила по толстому ломтю сыра, посыпала все это мелко нарезанной зеленью, сунула в микроволновку. Вот теперь, если он голоден, то съест эти горячие бутерброды, запьет пивом и, возможно, успокоится. Может, когда он будет в расслабленном состоянии, его удастся уговорить отпустить ее к тетке в Подлесное?

Надежды было мало, но, тем не менее, Вера была уверена, что поступила правильно.

– Если хочешь, я сварю картошку! – крикнула она из кухни, чтобы Алексей знал, что и она уже успела немного привыкнуть к его присутствию в доме и что готова даже приготовить ему обед.

– Не знаю. Чем-то вкусным пахнет.

Послышались шаги – Алексей вошел в кухню, подошел к Вере и обнял ее, поцеловал в лоб.

– Видишь? Я не набрасываюсь на тебя, я сдерживаюсь. Я хочу, чтобы ты привыкла ко мне и не боялась.

Она сразу поняла, что он импотент. Возможно, когда он увидел ее впервые, то испытал сильное сексуальное чувство, оно запомнилось, дало надежду, что он сможет хотя бы с одной женщиной почувствовать себя настоящим мужчиной, вот и прилип к ней, прицепился… Маньяк. Сексуальный маньяк. Ей страшно было даже представить себе, что будет, когда он снова почувствует возбуждение. Он изнасилует ее, а если она закричит, то убьет.

Она сунула ему под нос тарелку с горячими бутербродами.

– Как красиво… С зеленью… – Он потер ладони, предвкушая вкусную еду.

– Иди в комнату, я сейчас принесу пиво, вот только стаканы достану…

– Ты тоже будешь? – удивился он.

– Думаю, что от одного глотка ничего не случится… Посидим, поговорим, все обсудим. Может, ты прав, и мне действительно нужно начать новую жизнь, уйти навсегда от Толи.

Он улыбнулся ей улыбкой идиота и веселый пошел в комнату. Вера следом за ним.

Он так быстро съел бутерброды, что ничего не заметил – ни горечи (хотя откуда Вера знать, горькое ли было лекарство), ни постороннего привкуса. Во всяком случае, он проглотил их, как щенки хватают брошенные им куски – жадно, с риском отхватить палец хозяина.

Потом он пил много пива, пил и говорил, что пиво холодное, вкусное, что никогда еще не пил такого вкусного пива, и потому оно такое, что оно из рук любимой женщины.

Он сидел за столом, улыбался, его губы были в пивной пене, мокрые, отвратительно красные, словно до этого он напился крови. Вера не удивилась бы, если бы увидела вырастающие на ее глазах острые и узкие, как у саблезубого тигра, вампирские клыки своего мучителя.

А потом ему стало плохо. Сначала он схватился за живот, потом повалился на пол и скорчился. Через несколько минут он был без сознания.

Вера просидела около часа, не шевелясь и глядя на распростертое на полу тело. Сначала он дышал, а потом, как ей показалось, перестал.

Собравшись с силами, она поднялась со стула и опустилась на колени перед Алексеем. Осторожно приблизила к его губам дрожащую руку… И не почувствовала дыхания. Принесла зеркальце, поднесла к его рту – оно не запотевало. Поверить в то, что он умер, было трудно. С одной стороны, если бы это оказалось правдой, она бы, наконец, успокоилась, и не было бы смысла уезжать из города. К тому же, если бы, вернувшись Анатолий увидел в своем доме труп человека, преследовавшего жену, может, тогда он поверил бы в его реальное существование и изменил бы свое отношение к Вере. Но, с другой стороны, он под воздействием своего брата все перевернул бы и представил все таким образом, будто бы это Вера сама убила ни в чем не повинного человека. К тому же в любом случае выходило, что это она убила парня. Следовательно, непременно будет суд, ее осудят. И где доказательства, что он преследовал ее, домогался, что это он, наконец, убил соседа по подъезду? Да даже если бы и доказали последнее, то Вера-то тут при чем? Вот и получалось, что если Алексей мертв, то от тела надо избавляться…

Прошел еще один час. Мужчина не подавал признаков жизни. Вера несколько раз подносила ко рту зеркальце, рассматривала его. Брала руку Алексея, чтобы прощупать пульс. Ей показалось, что и рука стала холодной. Хотя с другой стороны, как же ей не быть холодной, если он лежит на полу?

Позвонила тетя Люба из Подлесного, спросила, каким рейсом она приедет, чтобы встретить. Вера сказала, что ей нездоровится и что она, возможно, задержится.

Даже смоченная в нашатыре вата не привела Алексея в чувство. Тогда она взяла его за голову и принялась трясти в надежде, что он все же очнется…

Все было бесполезным. Он казался мертвым.

Его безжизненное тело пугало ее… Ей стало страшно, но теперь страх был другой…

Как избавиться от тела? Этот вопрос задают убийцы. Теперь же это волновало Веру Концевич.

Вера взглянула на пустой пузырек из-под азалептина. В свертке оставалось еще два таких пузырька. Спрашивается, зачем она согласилась держать у себя этот, по сути, яд? Чтобы не провоцировать того, кто ей дал это на хранение? Все казалось странным. Может, это судьба, что она, открыв аптечку, увидела сверток? Но теперь-то что делать? Кому она может довериться? Своим подругам? Да и есть ли у нее подруги? Так, приятельницы… Таня Маева, к примеру…

Вера представила себе, как отреагирует Таня, когда, приехав сюда по просьбе Веры, увидит в квартире труп. Да она сбежит, завопит, что не хочет быть замешанной в убийстве, что со стороны Веры эгоистично звать Таню на помощь, что она еще слишком молода, чтобы сесть в тюрьму только лишь за помощь в такого рода деле. К тому же Таня не из молчаливых. Она сразу же разболтает обо всем.

Человек, который мог бы помочь ей хоть советом, был. Она не сомневалась в его серьезности и видела в нем своего спасителя. Но, с другой стороны, имеет ли она право втягивать его в эту историю?

Вера оделась, вышла из квартиры, спустилась, завела машину и поехала к доктору Нольде.

26

Марк был в школе, где работала Лариса Боткина. Прозвенел звонок. В учительскую повалили учителя. О его визите сразу же доложили директору. Солидная дама, увешанная драгоценностями, вошла в учительскую, покачивая крутыми бедрами, предложила ему пройти в свой кабинет.

Но Марк сказал, что сначала ему хотелось бы, пользуясь тем, что в учительской собралось много преподавателей, поговорить с ними о Ларисе. Он понимал, что это будет живой и быстрый разговор, из которого ему предстоит потом выбрать самое главное. Он ждал, что коллеги убитой не заставят себя ждать и сами начнут рассказывать о ней что-то, вспоминать какие-то детали, но все словно онемели…

– Да у Ларочки не было подруг или друзей, – неожиданно произнесла громким и властным голосом директорша, Крашенинникова Тамара Дмитриевна, – поэтому никто ничего вам не скажет. Так ведь?

И она окинула всех присутствующих каким-то странным, змеиным взглядом, из чего Марк понял, что учителя, вероятно, проинструктированы относительно того, как вести себя, если вдруг придут наводить справки о Боткиной. Им приказано было молчать. И они молчали.

– Хорошо, – Марк обратился к директрисе. – Я готов побеседовать с вами с глазу на глаз.

– Я вам так скажу, – произнесла Крашенинникова, когда они остались одни. – Лариса держалась особняком, ни с кем не заводила дружеских отношений и вообще бывала в школе довольно редко. Понимаете, наша школа на хорошем счету, и мне не хотелось бы, чтобы нас склоняли в прессе…

– Бога ради, Тамара Дмитриевна, да кто же вам сказал, что следователи работают с журналистами? Что нелепое предположение? Убита учительница из вашей школы, и меня, как следователя прокуратуры, интересует мнение тех людей, кто знал ее. Что она была за человек? Может, с кем-то встречалась или, наоборот, была в неприязненных отношениях? Может, кто-то что-то знает о жизни Ларисы? Может, ей кто угрожал? Да мало ли?

– Я понимаю, но никто вам ничего не скажет. Конечно, Лариса была красивой молодой женщиной и нравилась многим нашим преподавателям-мужчинам. Но она вела с ними себя так высокомерно и держалась, повторяю, особняком, что ни о каких романах здесь и речи быть не могло. Что же касается женского коллектива, то и здесь вам никто ничего не скажет – Ларисе многие завидовали. И ее красоте, и независимости. Кстати, ее вообще не интересовала зарплата, количество часов, да и общественных нагрузок она не имела. Приходила, вела свои уроки и уходила. Зачастую за ней заезжали на дорогой иномарке. Это был один и тот же мужчина. Высокий брюнет средних лет, мрачноватого вида. Его звали Анатолий. Я не раз слышала, как Лара разговаривает с ним по телефону, говорила, когда за ней заехать.

– А больше за ней никто не заезжал?

– Нет, но я знаю, что у нее еще кто-то был.

– Откуда вам это известно? Вы видели этого человека? Записали номер его машины?

– Нет-нет, что вы. Я его не видела. Но это случилось буквально дня за два до того, как Ларочки не стало. Понимаете, я случайно подслушала… вернее, услышала ее разговор по телефону. Она стояла в коридоре, возле окна, отвернувшись, и говорила тихо. Я в это время шла по коридору и все слышала. Она сказала этому самому Анатолию, что не позволит, чтобы с ней так обращались, что она никому не даст права так на себя кричать и обзываться. Она не говорила, а, знаете, шипела в трубку, и я поняла, что они со своим любовником, Анатолием, тем самым, который обычно заезжал за ней, поссорились. Ну, поссорились и поссорились, с кем не бывает. Я знаю, что Ларочка была отходчивой, мягкой девушкой. Так вот. Поговорила она, значит, по телефону, вернулась в учительскую и села за стол, прихорашиваться. Я еще подумала тогда, неужели она наводит марафет для того, чтобы просто поехать домой? Кстати, когда за ней не заезжали, она вызывала такси… Вот так-то вот. Чем тоже вызывала раздражение у наших учителей. Знаете, людская зависть не знает границ.

– Что было дальше?

– А потом раздался звонок, это звонил телефон на столе. Не ее, а городской, Ларочка встала, чтобы взять, и зацепилась чулком за какой-то гвоздик или штырь в стуле.. Да так неудачно, что порвала.. Не знаю, чулок это был или колготки, но образовалась большая дыра, да еще и кожу она поцарапала, даже кровь пошла… Я принесла ей из своей аптечки вату, йод, она отказалась от йода, достала из сумочки духи и вылила на ватку, обработала ранку. Знаете, никогда бы не подумала, что она может так расстроиться из-за порванного чулка. Чуть ли не плакала, говорила, что надо что-то предпринять. Нельзя, мол, в таком виде оставаться. Еще сказала, что это дурной знак. И тогда и говорю: самый простой выход – сбегать в магазинчик на нашей улице и купить новые чулки. Она так и сделала. Быстро сходила, купила, я впустила ее в свой кабинет, чтобы она переоделась. Вы себе не представляете, как пахло у нас Ларочкиными духами в учительской, да и в кабинете после этого происшествия. Я все ждала, что она вызовет такси и отправится домой, с Анатолием-то своим она вроде поссорилась, но никакого такси она не вызывала. Вышла из школы и быстрым шагом направилась в сторону кондитерской фабрики. Может, захотела купить конфет, может, еще что. А может, ее там кто-то ждал, и она назначила там встречу с другим мужчиной. Ну, посудите сами, стала бы она так расстраиваться из-за порванного чулка, если бы просто собиралась домой? Вышла бы из школы в порванном чулке, села в такси и поехала домой. Все.

Марк слушал ее и поражался тому, как же внимательны бывают иногда женщины. Казалось бы, такая мелочь – порванный чулок, но ведь она права – у Ларисы Боткиной в тот вечер действительно была назначена встреча с другим мужчиной.

– Вы можете назвать точную дату, когда это произошло?

– Двадцать второго марта, в субботу…

Лару убили в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое марта.

Марк поблагодарил директрису, вернулся в машину и уже оттуда позвонил Концевичу, спросил, когда они поскандалили с Ларой.

– Это было в пятницу, 21 марта… А что? – голос у Анатолия был озабоченный.

– Она перезванивала тебе после этого?

– Понимаешь, я находился в таком состоянии… Да, припоминаю что-то такое. Я, кажется, хотел за ней заехать, но она отказала мне, сказала, что не может терпеть мою грубость, что я вел себя, как последняя скотина, и все в таком духе. Но я-то знал, что она скоро успокоится и простит меня.

– Значит, 22 марта ты с ней не встречался?

– Нет. Я ее больше вообще живой не видел. И получается, что она ушла от меня, а я так и не дождался ее прощения.

«Значит, – решил Марк, – у Лары был кто-то еще. Но кто?»

Дом на улице Некрасова, где проживала Вероника Парусникова, Марк нашел быстро. Он долго звонил в квартиру, но ему так никто и не открыл. Он начал опрашивать соседей, не знают ли они Веронику Парусникову. Одна женщина сказала, что да, жила здесь такая, красивая молодая девушка, водила к себе парней, устраивала вечеринки, из ее квартиры часто доносилась громкая музыка, смех. А потом исчезла. Поговаривали, что она вышла замуж не то за клоуна, не то за дрессировщика змей. Но потом у них что-то не заладилось, и она вернулась. Другая соседка сказала, что видела Веронику с Мишей Нольде – своей первой любовью. Марк показал соседям фотографии Веры Концевич, но вразумительного ответа так и не получил. Вроде она, а может, и нет, но очень похожа. Или: да, скорее всего, она и есть. Или: да, точно, это она.

Получалось, что Нольде говорил правду, и его сын собирается жениться на Веронике Парусниковой. Но тогда при чем здесь Вера? И Концевич? И гроб, в котором обнаружили останки постороннего мужчины? Выходит, он только зря потревожил врача.

Он поехал в цирк. Поговорил с теми, кто мог знать о давнем романе. Показал снимок Веры Концевич. Но никто толком не видел девушку, с которой уехал в неизвестном направлении дрессировщик змей Виктор Шегорцов. Где находится сам дрессировщик, тоже никто не знал.

Марк вернулся к себе в прокуратуру и сделал запрос, в каком цирке работает Виктор Шегорцов.

Уставший, он вернулся домой. Сонная Рита открыла дверь.

– Марк, ты очень плохо выглядишь. Поешь и ложись, отдыхай. Знаешь, мне кажется, что настоящая весна так никогда и не наступит.

Марк вошел в гостиную и удивился: все вокруг было белым и желтым. Занавески, скатерть, даже мебель была покрыта какими-то цветными тканями, в летних жизнерадостных и солнечных тонах.

– Что это, Рита?

– Так я спасаюсь от депрессии. Нет уже сил смотреть на эту серость за окном и слушать шум дождя. Так хочется тепла, солнца, цветов. Мне даже работать не хочется, кисти валятся из рук. И в Отрадное не хочу. Там сейчас такая смурь, грязь… что там делать?

– Поедем в теплые края, милая, – Марк усадил жену к себе на колени, зарылся лицом в ее волосы. – Представляешь, у Ларисы Боткиной, кроме Концевича, еще кто-то был!

Он рассказал ей о своем разговоре с директрисой.

– Да, она точно собиралась на свидание! Вот бы узнать, к кому! Ты же говорил, будто соседка знает, что вроде бы к Ларисе захаживали мужчины?

– Да ничего она толком не знает. Так, одни предположения.

– Марк, что-нибудь случилось? На тебе лица нет. Ты чем-то расстроен?

– Нольде. Он сказал, что его сын встречается с Вероникой Парусниковой, дочерью его, можно сказать, жены или подруги, с которой он какое-то время жил, но потом она умерла. Он подтвердил, что Вероника немного похожа на Веру Концевич, но скорее типом внешности.

– При таком раскладе, если бы я лично не присутствовала вчера в ресторане и не видела реакцию Концевича на ту женщину, которую он принял за свою жену, я могла бы подумать, что это его друзья сговорились и утверждают, что девушка похожа на Веру. Знаешь, эта история с каждым днем обрастает какими-то новыми подробностями, которые закручиваются в крепкий узел.

– Завтра, возможно, я узнаю, где работает дрессировщик Шегорцов, с которым в свое время сбежала Парусникова, и отправлю в этот город фотографию Веры Концевич, пусть покажут ему и спросят, действительно ли это Вероника, а не Вера. Еще, я думаю, будет готов приблизительный портрет мужчины, труп которого оказался в гробу.

– Марк, давай не будем уже сегодня о гробах и трупах. У меня холодец и жареная печенка. А еще пирог с черной смородиной. Марк, ты любишь меня?

27

Нольде вернулся к себе в больницу и заперся в кабинете. Ему просто необходимо было побыть одному. Он старался держаться нейтрально, даже успел по дороге в прокуратуру внушить себе, что он на самом деле ни при чем и что история Веры Концевич коснулась его исключительно как лечащего врача… кроме того, он знал, он был уверен, что его вызвали в прокуратуру по другому делу – в его больнице умерла роженица. Но Садовников об этом ничего не знал. Его интересовала исключительно Вера Концевич.

Он достал сигарету и закурил.

Нольде любил женщин и стал гинекологом исключительно по этой причине. Ему нравилось в женщинах все, он понимал их и старался всегда и во всем помочь. Еще молодым столкнувшись с тысячей женских проблем он дал себе слово никогда не унижать женщин, не оскорблять, не причинять боли. И они платили ему ответной любовью. Нередко он завязывал романы со своими пациентками и не понимал Равика, героя романа Ремарка «Триумфальная арка», который отказался продолжить отношения с любовницей лишь по той причине, что оперировал ее.

Ему нравилась сама эстетика, он чувствовал себя вполне комфортно и даже получал удовольствие от того, что за день за ширмой его кабинета раздеваются десятки женщин, чтобы открыть ему все свои самые сокровенные тайны, чтобы довериться и позволить дотрагиваться до них. При этом он не испытывал к ним сексуального чувства. Он желал женщину либо до осмотра, либо после, и те интимные подробности, которые открывались ему за ширмой, лишь дополняли общее впечатление, которое он успевал составить. Он считал женщин существами высшего порядка, много умнее и сердечнее мужчин, и если бы в сутках было сорок восемь или девяносто шесть часов, то он имел бы две, а то и три семьи одновременно.

Ему нравилось лечить их, успокаивать, он умел находить слова поддержки даже при самых страшных диагнозах, чтобы женщина до последней минуты жила надеждой и не впадала в отчаяние…

Случай с Верой Концевич был трагическим исключением в его врачебной практике. Но виновата была сама Вера. Если бы она послушала его, если бы наблюдалась и сдавала анализы регулярно, как того требовало ее положение, не развился бы у нее гепатит, не попала бы она в такую безвыходную ситуацию.

Но это для всех остальных Вера была виновна в своей смерти. Для Нольде все было иначе. Вера пришла к нему вовремя, пришла со своей бедой, но не с той, которую следует анатомировать и исследовать за ширмой, а с другой, куда более существенной, и он, Нольде, поступил с Верой как настоящий трус, оставил ее, беспомощную, по сути, умирать…

…Она вошла в кабинет с выражением смертельного страха на лице. Прием уже был закончен, и в этот момент за ширмой, на кушетке, спал крепким сном Михаил. У него выдался тяжелый день, разболелась голова, он спустился к отцу в кабинет, попросил таблетку, выпил ее и прилег…

Нольде, увидев Веру Концевич, хотел было сказать, что рабочий день его закончен. Не потому, что был вечер, он устал и собирался идти домой, а из-за того, что рядом спал сын. Беременных женщин, да еще с таким сроком, как у Веры, на кресле уже не осматривают. Ее надо было бы уложить на кушетку. Действительно, есть же еще одна кушетка, позади его письменного стола.

– Слушаю вас, Верочка… У вас нездоровый вид. Я предупреждал вас в прошлый ваш визит, точнее сказать, когда вас привезли на машине «Скорой помощи».

– Извините… У меня обстоятельства. Скажите, нас никто не слышит? Я могу вас кое о чем попросить? Поймите, мне больше не к кому обратиться. Мой муж в командировке. Хотя если бы он даже и был здесь, то все равно вряд ли чем помог.

– Вы успокойтесь. Садитесь. Никто не услышит. – И он бросил быстрый взгляд на ширму. – Что случилось? На вас лица нет!

Она села, облокотилась локтями на стол, опустила голову и вцепилась пальцами себе в волосы.

– Знаете, – она подняла голову и посмотрела на него полными слез глазами. – Для некоторых женщин беременность – это счастье. Для меня это тоже было счастьем, да и жизнь моя с мужем с тех пор, как я узнала, что жду ребенка, наполнилась смыслом. И все бы так, возможно, продолжалось, если бы не ряд обстоятельств. Странных и трагических. Даже не знаю, с чего начать… Думаю, с того, что у моего мужа есть родной брат, Геннадий. Он ученый, психиатр, написал много статей. Он, безусловно, умный человек. Так вот, в свое время написал работу о страхах беременных.

Нольде слушал с нескрываемым интересом. И если поначалу вид Веры Концевич его испугал, он подумал, что она решила из-за каких-то там обстоятельств прервать беременность, то теперь он понимал, что речь пойдет вовсе не об этом.

– Это первое. Второе. В нашем городе объявился маньяк. Вы, верно, о нем слышали.

– Да, правда, мельком. Я, знаете ли, очень занят, и у меня нет времени на телевизор. Но я слышал, конечно… неужели вы стали жертвой этого маньяка? Не может быть!

– Нет. – Она шумно вздохнула. – Конечно, нет. Если бы я попала к нему в лапы, мы бы сейчас с вами не разговаривали. Но он был, ведь так?

– Так, да, я знаю. Его поймали. Он насиловал и убивал женщин.

Нольде был заинтригован. Может, муж этой несчастной молодой женщины и есть настоящий маньяк? А схватили кого-нибудь другого, невиновного?

– Да, его поймали. Но ведь есть же и другие маньяки. Которые не убивают. Но преследуют своих жертв. Люди с больной психикой, со своими фантазиями и весьма опасные, ведь так?

– Ну, разумеется… Разное бывает. И что?

– Меня стал преследовать один человек. Молодой парень. Лет двадцати восьми. Его зовут Алексей. Он поджидал меня возле работы. Я работаю преподавателем в музыкальной школе. Зачастую у меня уроки идут поздно вечером, и тогда мне бывает особенно страшно.

– Вы сказали об этом мужу?

– В том-то и дело, что сказала. И тот день, когда я сказала ему об этом, стал переломным в моей семейной жизни. Он не поверил мне, представляете? Толя не поверил! Он сказал, что мне все это только кажется. Что просто я красивая… – она криво усмехнулась. – Знаете, я забыла уже, когда приводила себя в порядок, когда наряжалась, красилась. Я только чувствую, что надо мной нависла опасность, я прошу мужа помочь мне, а он считает, что у меня… крыша поехала, понимаете? И, главное, что у меня нет доказательств.

– А что хочет от вас этот парень?

– Он хочет жить со мной! Говорит, что снял для нас квартиру, что примет моего ребенка, что любит меня.

– Но почему вы не обратились в милицию, раз ваш муж не сочувствует вам и считает, что вы все это придумали?

– Сначала о муже. На него сильно влияет брат. Вот он сейчас уехал. Его нет в городе. Да и в стране тоже. Он хочет перебраться насовсем на Украину. Но дело не в нем. Толя предложил мне даже подлечиться. Он унизил меня. И я теперь не хочу с ним жить. Теперь о милиции. Я бы давно обратилась, но этот Алексей угрожает мне тем, что если я сделаю это, то он убьет Толю. Я же не могу этого допустить?!

– И вы поверили ему? Но почему?

– Я тоже сначала подумала, что надо обратиться в милицию. Но что я там скажу? Что за мной бродит один парень, который объясняется мне в любви? Но он же не ранил меня. Не причинил мне физического вреда. У меня нет доказательств, что он опасен. И в милиции мне, скорее всего, посоветуют обратиться за помощью к мужу!

– Так почему вы поверили в то, что Алексей убьет вашего мужа?

– Однажды я возвращалась домой вечером. Да, надо сказать, что Анатолий, муж мой, много раз встречал меня после школы и, как нарочно, никого не видел. Алексей, вероятно, прятался, чтобы не попасться ему на глаза. Так вот, в тот вечер я возвращалась одна. Вошла в лифт, следом – этот ненормальный. Он снова начал говорить мне о своей любви, я попыталась объяснить, что это невозможно, но он стал настаивать, чтобы я объявила мужу, что переезжаю к Алексею. Вы понимаете, какой бред я услышала?! Так вот… Дверь лифта открылась, вошел наш сосед… И Алексей убил его. Зарезал на моих глазах. И спокойно так сказал: я не шучу, то же самое будет и с твоим мужем, если ты не согласишься жить со мной.

– Послушайте, Вера, то, что вы рассказываете, очень страшно!

– Теперь вы понимаете, каково мне? Когда я вернулась домой, у меня была истерика, я рассказала мужу все, что случилось, но он (и на этот раз) не поверил! Да потому что в это поверить невозможно! И тогда я сказала ему, что уеду от него к тетке в Подлесное. У меня не было выхода.

– И что было потом?

– Да ничего особенного… Вернее, тогда-то мне и стало плохо, и меня привезли к вам.

– Почему вы не согласились лечь в больницу?

– Он пришел бы сюда, и мои кошмары бы продолжились. Вы поймите, он выглядит, как обыкновенный парень. У него богатое воображение, и он нашел бы способ, как сюда пройти… К тому же это больница, а не закрытое заведение. Я боюсь. Я очень боюсь.

– Ну, хорошо. Чем я могу вам помочь? Хотите, поживите у меня…

Она от удивления, кажется, онемела. Потом слабо улыбнулась.

– Нет, что вы. Все гораздо сложнее. Сегодня он появился у меня в квартире в тот момент, когда я собиралась уезжать в Подлесное. Представляете, он забрался по дереву и запрыгнул к нам на балкон, мы живем на втором этаже.

– Господи, какие ужасные вещи вы мне рассказываете!

– Да. Муж мой в командировке. Алексей об этом знал. И я.. я… У меня был один препарат… Я мало что о нем знаю. Разве что он не растворяется в воде и еще… это какое-то успокоительное, для психически больных людей, кажется. Я запекла этот порошок в бутерброде с сыром и дала Алексею. Я отравила его. Я убила его. Вот теперь все.

Она встала и подошла к окну. Нольде слышал, что она плачет.

– Вера… Вы уверены, что он мертв?

– Он долго пролежал на полу. Я подносила к его лицу зеркало – оно не запотевает. Он не дышит, понимаете? Он – мертв. Думаю, что когда он пришел ко мне, он был пьян. Возможно, произошла реакция с алкоголем. Может, у него с мозгами что… с сосудами… Я не медик, я не понимаю…

– Какой препарат вы ему дали?

– Азалептин. Целый пузырек.

– Вероятно, вы дали ему смертельную дозу. – Нольде почувствовал себя загнанным в тупик. Он многое мог предположить, но только не то, что его пациентка убила человека и теперь пришла к нему просить о помощи. Он мог бы дать ей денег, позволить пожить у себя в квартире, сделать операцию бесплатно, даже попытаться помирить, к примеру, с мужем… Но ей нужно от него что-то другое чего же она хочет?

– Мне надо избавиться от тела. Нужно, чтобы кто-то подъехал ночью к моему дому, вытащил его из квартиры и отвез куда-нибудь подальше. Вернее, нет. Машина у меня есть, но я не могу тащить тело… Да и страшно одной. А сообщать в милицию – это все равно что сесть в тюрьму. Меня посадят. Ведь я убила человека. Помогите мне.

– Помилуйте, Верочка, но как я же могу пойти туда… с вами…

У него не хватало слов, чтобы объяснить, что он не готов совершить столь рискованный поступок. Ведь если он попадется на месте преступления, то даже если он и не убивал этого Алексея, то, во-первых, ему будет трудно доказать свою невиновность, а во-вторых, он в любом случае пойдет как соучастник… Промелькнула даже мысль: а что, если эта ненормальная (да, он допустил и такое, и это оказалось очень удобным!) решила подставить его?! Предположим, он соглашается, и они вместе появляются в квартире, где находится труп, и в случае, если они будут пойманы, Вера свалит всю вину на него, на своего безотказного идиота-доктора?

Он не допустит, чтобы его жизнь закончилась таким вот ужасным и недостойным образом.

– Но вам же только надо будет выполнить мужскую работу – перетащить тело в машину… Ведь я не смогу это сделать… Даже если бы у меня не было живота. Вряд ли я бы смогла тащить труп… Там же лестница… А так, вдвоем… Мы бы могли завернуть его в ковер или уложить в какую-нибудь большую коробку, или… Я не знаю… Я ничего не знаю… Мне страшно… Я не хочу в тюрьму!

Она была убийцей, но виновной себя не считала. Ей казалось, что она жертва. Но она-то была жива, а тот парень, который был в нее влюблен, – мертв.

– Мой вам совет, Вера: свяжитесь с мужем и попросите его немедленно вернуться из командировки. Только он сможет вам помочь, тем более что в этой ситуации виновен и он… Своим равнодушием…

Она встала и подошла к нему вплотную. Лицо у нее было совершенно белое.

– Извините, Юлий Михайлович.

И все. Больше она ничего не сказала. Просто вышла из кабинета. Он не услышал даже звука ее шагов, словно она продолжала стоять под дверью в ожидании, что он переменит свое решение.

Спустя секунду из-за ширмы появился Миша. Посмотрел на отца так, что тот осел на стул… И выбежал вслед за Верой.

– Миша! – Нольде, очнувшись, распахнул дверь, хотел крикнуть, чтобы тот остановился и не совершал ошибки, что у него только одна жизнь и он не для того столько лет учился, работал, становясь хорошим врачом и достойным человеком, чтобы из-за безрассудства впечатлительной беременной пациентки сесть за решетку.

Коридор был пуст. Словно и не приходила к нему Вера Концевич, и не спал крепким сном его сын Миша.

Юлий Михайлович загасил сигарету, достал визитку следователя прокуратуры и принялся изучать ее…

28

Из дневника Анатолия Концевича

«Я видел ее вчера в ресторане. Живая и здоровая, с румянцем во всю щеку. Пусть только кто-нибудь скажет, что она умерла. Она не умерла и никогда не умирала. И все. Спектакль. Я взял себя в руки и понимаю, что эти три года она где-то пряталась, чтобы, набравшись сил, вернуться и отомстить мне. Но теперь, когда я увидел ее и понял, что она никакой не призрак, а вполне реальная (и лживая, лживая!) баба, мне уже не страшно. Страхи отпустили меня. Все было инсценировано этим гинекологом. Я сколько раз задавал себе вопрос: почему мужчины идут работать гинекологами? Что это за профессия такая? И понимаю, что они маньяки. Кто-то любит насиловать и убивать, а кто-то, кому мало одной жены, хочет целыми днями смотреть чужих женщин, представляя, что они принадлежат им. Я лично думаю так. Да и многие мужчины, мои друзья, со мной согласны. Возможно, я ошибаюсь, но мне сейчас не до этики. Я должен сделать все, чтобы разобраться с Верой. Может, конечно, я и виноват перед ней, но она уже меня наказала. Столько раз напугать меня, столько раз подвергнуть мою жизнь риску! Конечно, это она была в машине, которая чуть не наехала на меня! И видеокассету в мое отсутствие вставила в магнитофон – у нее же была возможность забрать ключи от квартиры. А я, идиот, даже не поменял замки… Хотя разве мог я предположить, что моя умершая жена вернется, откроет дверь своими ключами, возьмет с полки видеокассету и станет меня ею пугать? А потом еще и брызнет мне в лицо газом?

И разве все то, что она сейчас со мной проделывает, не указывает на то, что я был прав, что Вера – неуравновешенная и, в сущности, больная женщина?! Разве нормальный человек додумался бы до такого? Но этот доктор хорош, ничего не скажешь! Обманул меня, сказал, что Вера мертва! А она на самом деле была жива и только претворялась мертвой! И не страшно ей было? И, главное, чего ради все это?

Может… Боже, не хочется об этом думать, но вдруг Вера носила не моего ребенка, а этого самого… Нольде? Или его сына?

Но главное, что я теперь не боюсь. Я знаю, что она жива. Я пишу этот дневник для того, чтобы в случае если со мной что-нибудь случится, люди узнали, кто в этом виноват. Вера Концевич, Моя умершая жена. Вот так-то вот, господа…»

"…Уже три часа ночи, а я все еще не сплю. У себя под дверью я нашел письмо. Я вкладываю его в дневник».

«Лариса убита. То же самое ждет и тебя».

«Звонил Леня. Сказал, что они снова там. На ней черное вечернее платье, и она танцует с сыном Нольде. Надо позвонить Марку. Срочно…»

29

На этот раз Рита пришла в ресторан одна.

Звонок Концевича удивил ее. Получалось, что эта парочка, из-за которой сходит с ума вполне приличный, добропорядочный человек, радуется жизни, ходит по ресторанам, танцует, словно не имеет ко всей этой истории с гробами, трупами, маньяками и убийствами никакого отношения.

– Марк, отпусти меня. Если хочешь, подожди в машине. Но я должна сама поговорить с этой… Вероникой.

– Рита, но уже очень поздно! – Марк уже дремал, когда позвонил Концевич.

– А тебе самому не интересно узнать, кто такая Вероника Парусникова и какое отношение она имеет к Вере Концевич? Или же все-таки это одно лицо? Между прочим, когда я была в спальне Анатолия и занималась поисками вещей Веры, я нашла довольно много ее фотографий. Так вот, эта Вероника удивительно похожа на нее. А соседи говорят, что вроде бы это снимок Вероники, а может, и нет. Словно они все подкуплены или просто ослепли! Марк, тебе не кажется все это более чем странным?

– Хорошо. Поехали.

Марк и сам понимал, что этой беседы не избежать и что Рита будет не Рита, если не встретится с этой женщиной.

Рита быстро собралась, надела скромное темное платье, накинула на плечи яркую красную шаль, уложила волосы, побрызгалась духами и предстала перед сонным Марком во всем ночном великолепии.

– Марк, ты только посмотри, как выглядит твоя жена! Может, ты все-таки бросишь свою работу, и мы будем круглосуточно заниматься любовью с перерывами на еду и работу в мастерской? Да, чуть не забыла, будешь нянькой для Фабиолы.

– Рита, пойдем уже, а то я за себя не отвечаю… – Марк ущипнул ее за мягкое место и поцеловал в шею. – У тебя такие духи, что все, кто напился сейчас в ресторане, мгновенно протрезвеют.

Охрименко она не нашла, зато Вероника с Михаилом топтались на танцевальной площадке под медленную джазовую музыку.

Рита заняла свободный столик неподалеку и заказала себе коньяку. А когда официант принес рюмку, она пожалела, что оставила Марка в машине. Хотя его присутствие могло помешать откровенной женской беседе.

С рюмкой в руке она направилась к Веронике.

– Добрый вечер. Меня зовут Рита. А вас, насколько мне известно, Вероника?

Женщина повернулась, и уголки ее пунцовых губ приподнялись в дежурной улыбке.

– Добрый вечер. Да, но откуда вы меня знаете?

– Вот об этом я и хотела бы с вами поговорить… У меня к вам, Вероника, есть весьма серьезный разговор. Прошу вас, уделите мне несколько минут. Мой столик вон там, за колонной…

Вероника взглядом спросила своего спутника, стоит ли ей соглашаться на беседу, на что Нольде так же, глазами, слегка прикрыв веки, ответил: иди…

Когда к ним подошел официант, Рита заказала еще коньяку.

Рита с удовольствием рассматривала женщину, наделавшую так много шума. Худенькая, стройная, с узким лицом и большими карими глазами, высокой прической и ярким макияжем, она действительно была красива, и красота эта была какая-то дерзкая, отчаянная. Золотой локон выпал из прически, когда Вероника наклонилась, чтобы поднять упавшую салфетку. Рита оценила смелое декольте, позволявшее полюбоваться полной грудью молодой женщины, длинной шеей, украшенной тонкой золотой цепью с кулоном в виде платиновой капли, наполненной сияющими брильянтами…

– Вы кто? – спросила твердым и спокойным голосом Вероника, достала из сумочки сигареты и закурила.

– Говорю же, меня зовут Рита. Я – жена следователя прокуратуры, Марка Александровича Садовникова.

– Следователь прокуратуры… И что же, наша беседа будет носить криминальный характер? Что вам нужно?

Она держалась уверенно, и это смутило Риту. Действительно, и чего она, жена какого-то там следователя, пристала к этой дамочке, бывшей возлюбленной дрессировщика змей?!

– Сейчас объясню. Дело в том, что у одного моего знакомого три года тому назад умерла жена, Вера. И вот буквально несколько дней тому назад все, кто знает этого моего знакомого, начали утверждать, что видели ее – живую и здоровую…

– Интересная история. А при чем здесь я? Я не гадаю… Может, вы меня с кем-то перепутали?

– Дело в том, что Вера Концевич, по их мнению, это вы.

Вероника выпрямила спину, подняла на Риту глаза и, стараясь быть вежливой, приоткрыла губы и выпустила дым в сторону. Рита подумала, что и губы у нее удивительной красоты. И кожа замечательная, гладкая, нежная, как у ребенка. А ведь ей должно быть года тридцать четыре. Глаза – вот что выдавало возраст. Глаза взрослой и видавшей виды женщины. Умной женщины.

– Скажите, у вас есть подруги? – зачем-то спросила она.

– Нет, – просто, совершенно не удивившись вопросу, ответила Вероника. – Зачем они мне? От них одни проблемы. Они завистливы, как змеи…

– Кстати, о змеях… Это правда, что вы в прошлой своей жизни…

– Да, – не дослушав вопроса, ответила Вероника. – Да, я несколько лет прожила с дрессировщиком змей. Скажите, что вы хотите от меня услышать?

– Что вы – Вера Концевич. Поймите Вера, ваш муж, сходит с ума. Он находится на грани нервного срыва. Ему очень тяжело. Если вы хотели его наказать, то вы это уже сделали. Если же вы его хотите довести до самоубийства, то это статья…

– А какая ваша-то роль? – Вероника поморщила маленький аккуратный носик и глубоко втянула в себя дым.

– Честно?

– Конечно, честно.

– Я умираю от любопытства. Мне в жизни еще не приходилось общаться с женщиной, которая воскресла из мертвых. Как вам это удалось?

– Да никак. Меня зовут Вероника. Фамилия моя – Парусникова, и я понятия не имею ни о какой Вере. – Она, на удивление Риты, продолжала оставаться убийственно спокойной, вот только взгляд ее принял несколько презрительный оттенок. – Она умерла? От чего же?

– Значит, – разочарованно протянула Рита, – вы не хотите мне признаться в том, что вы Вера?

– Мне не в чем признаваться. И я не знаю никакую Веру. Очень сожалею, что не могу вам ничем помочь.

– Вашего спутника зовут Михаил Нольде, это так?

– Так.

– Скажите, вы верите в совпадения?

– Да. Иногда жизнь подкидывает такие номера – хоть стой, хоть падай! Кстати, меня не раз путали с кем-нибудь. Так что там с Нольде? Вы считаете, что и он вовсе не Нольде, а какой-нибудь Ваэнтруб? – Она устало вздохнула и принялась рассматривать свои кроваво-красные блестящие ногти.

– Нет, я так не считаю. Просто Вера Концевич наблюдалась у Юлия Михайловича Нольде.

– Ну и что? У него полгорода наблюдается.

– Вера Концевич умерла у него на глазах. А спустя три года благополучно воскресла и теперь танцует в ресторане в объятиях его сына.

– Послушайте, Рита. Вы мне ужасно симпатичны. Больше того, вы очень обаятельны, а история ваша достойна написания криминального романа. И все же… Меня зовут Вероника. Какая жалость, да? – Она улыбнулась, показывая ровные белые зубы.

Рита достала фотографии Веры и разложила их на столе.

– А что вы скажете теперь?

Вероника с интересом принялась рассматривать снимки.

– Не знаю… – она пожала плечами. – Не вижу никакого особого сходства. Ну, что-то есть. Прическа похожа. Но с таким же успехом можно сказать, что она, эта красивая молодая женщина, похожа на Джину Лоллобриджиду.

– Не знаю, как я бы вела себя на вашем месте, возможно, так же, как и вы. Но поверьте мне, ваше сходство с Верой Концевич потрясающе, и рано или поздно вам придется ответить за ваши поступки. Мне не хотелось бы вам угрожать, напротив, я хочу вам помочь. Но вы сами провоцируете меня на решительные действия.

– Послушайте, о каких поступках вы говорите? Я не понимаю! – искренне, как показалось Рите, возмутилась Вероника. – Я не совершила ничего противозаконного. Может, у меня в жизни и были ошибки, но все они были глубоко личного плана, и уж социально опасным элементом меня назвать никак нельзя. Возможно, я несправедливо и жестоко поступила с Виктором, дрессировщиком. Но он сам во всем виноват. Он должен был думать, прежде чем предлагать мне жить вместе с ним. Да ни одна нормальная женщина не выдержит присутствия в доме змей. Удивительно, что я вообще осталась жива. Знаете, сколько раз змеи выползали из контейнеров и сундуков? К тому же его дела шли все хуже и хуже. Контрактов было мало, микроавтобус сломался, да и сам он стал много болеть. У него больной желудок, а лечиться он не хочет.

Вероника рассказывала о своих проблемах таким естественным, озабоченным тоном, что и Рита уже начала сомневаться в том, что перед ней сидит мошенница – Вера Концевич.

– Знаете, мой муж уже сделал запрос, и вашего Виктора Шегорцова ищут. А когда найдут, то непременно зададут ему ряд вопросов. И все-таки, Вероника или Вера, не знаю уже, что и думать… Я должна вам кое-что сказать. Вы спросили меня, от чего умерла Веры Концевич. Она перенервничала, потеряла ребенка, у нее открылось кровотечение, которое невозможно было остановить, плюс гепатит. Словом, она сама довела себя до такого состояния. Ваш хороший знакомый, а теперь уже почти родственник, Юлий Михайлович Нольде, был свидетелем ее смерти. Он уверяет, что сам констатировал смерть.

– Ну вот, видите?! Если он сказал, что женщина умерла, можете не сомневаться – так оно и есть, он же профессионал!

– Анатолий Концевич, муж Веры, похоронил жену. Гроб опустили, как вы сами понимаете, в могилу…

– Господи, ну зачем вы рассказываете мне все это?!

– Да затем, что на самом деле была похоронена не Вера, а какой-то неизвестный мужчина… его личность устанавливается.

– Вот это да! Теперь мне хотя бы понятно, что вы так в меня вцепились. Если бы я была просто похожа на вашу Веру, то вы бы даже, быть может, и не подошли ко мне со своими, извините, дурацкими вопросами. А так, когда дело попахивает криминалом, то вам сам бог велел во всем разобраться. Что ж, бог в помощь, как говорится. А теперь мне пора… Миша нервничает, – она помахала рукой Нольде, все время разговора наблюдавшего за своей невестой.

– Вы себе даже представить не можете, как сильно это дело попахивает криминалом. Дело в том, что после смерти жены у Анатолий Концевича появилась девушка, возлюбленная. Жизнь-то продолжается, сами понимаете.

– Вот и хорошо.

– Ее звали Лариса, и недавно ее убили.

– И что? При чем здесь я? Что вы меня все пугаете?

– Видите ли, с тех пор, как вы вернулись в город из своих странствий на Концевича были совершены покушения, а потом убили его любовницу. Создается впечатление, будто бы ему кто-то мстит за смерть Веры. И мстит, получается, сама Вера, то есть – вы!

– Мне пора. – Вероника поднялась и стукнула ножкой хрустальной рюмки по тарелке, чем сразу же привлекла внимание сидящих поблизости посетителей ресторана. – И оставьте меня в покое. Вы не имеете права обвинять меня в чем-либо. Я – совершенно посторонний человек, понимаете? И скажите об этом вашему… этому… вдовцу. А то, что убили его любовницу, так спросите у него, может, он сам ее и грохнул… Все, извините, но мне надо идти. Не могу сказать, что беседа с вами доставила мне удовольствие… Кошмар какой-то!

– Постойте!

– Что еще?

– Вы не могли бы оставить мне номер вашего телефона на случай, если у меня возникнут и другие вопросы? Это в ваших же интересах!

– В моих?

– Если вы боитесь…

– Я ничего не боюсь, но и не понимаю, зачем все это?

– Вас могут вызвать в прокуратуру, на допрос.

– Хорошо… Вот вам мой телефон… – Она достала из сумочки ручку и быстро нацарапала на салфетке номер. – Теперь все?

– Пока все.

– Чао-какао. – Она ухмыльнулась и, покачивая бедрами, решительно направилась к столику, где ее поджидал Михаил. Рита видела, как она говорит ему что-то на ухо. Судя по всему, просит его увести ее отсюда…

Узкое черное платье подчеркивало стройную фигурку, точеные ножки, обутые в изящные черные туфельки, притоптывали в нетерпении покинуть ставшее для нее неприятным место. Михаил Нольде подозвал официанта.

Рита тоже поднялась, сама подошла к администратору и оставила деньги за коньяк.

Она вышла из ресторана даже раньше, чем Вероника.

Марк спал в машине.

– Марк, проснись. Все плохо. Это, судя по всему, не Вера. Поехали домой. Знаешь, так неприятно чувствовать себя полной дурой… Во всяком случае, эта молодая особа так себя повела, что я испытала именно это унизительное чувство.

– А ты как хотела? Чтобы она первой встречной рассказала о том, каким образом воскресла? Как дышала через шланг в гробу, как ее разрывали ночью Нольде с сынком?

– Марк, ты что? Тебе сон приснился?

– Да при чем здесь сон? А как еще, интересно, она могла остаться живой, находясь в гробу? Подожди. У меня есть один вопрос к Концевичу.

Он позвонил Анатолию.

– Толя, ты как?

– Марк? Господи, ты не представляешь себе, как мне плохо. Я получил записку. Думаю, что он Веры. Она пишет, что со мной будет то же самое, что с Ларой. Теперь ты понимаешь, что меня хотят убить или довести до сумасшествия?

– Толя, успокойся. Скажи, кто и когда заколачивал гроб с телом Веры?

– Марк, ну что за вопросы ты задаешь мне на ночь глядя? Тебе совсем не жалко меня?

– Пойми, это важно. Я хочу понять, в какой момент твоя жена, притворившись мертвой, выбралась из гроба… Ведь тот парень, который оказался там, может и не иметь отношения к вашей истории, его могли похоронить позже. Предположим, Вера подкупила работников похоронного бюро, которые помогли ей покинуть гроб. Зная, что гроб пустой, они могли положить туда, позже, какой-нибудь криминальный труп. Так когда заколачивали гроб?

– После того, как все, кто стоял во дворе дома, простились с ней. Конечно, не я заколачивал, а парень из похоронного бюро. Потом они устроили гроб в катафалк, это машина такая длинная, вроде лимузина.

– Ты поехал в этой же машине?

– Нет. Я должен был запереть квартиру, позвонить в кафе, где заказывал поминки. Я приехал на кладбище чуть позже всех.

– Значит, в машине, где находился гроб, были лишь работники похоронного бюро?

– Ну да.

– А это означает…

– Я понял, Марк. Если они действительно были подкуплены Верой, то они могли выпустить ее из гроба где-нибудь по дороге.

– На кладбище гроб не открывали?

– Нет.

– А тетка? Она там была?

– Да. Она плакала и смотрела на меня так, словно это я убил ее племянницу. Говорю же, она ненавидит меня.

– Ну вот тебе и ответ на вопрос…

– Значит, это Вера. Я же говорил! И записку она написала, хотя – почерк, конечно, не ее.

– Она могла попросить написать записку любого постороннего человека, – заметила сидящая в глубине машины Рита. – Но что-то мне и теперь не верится, что это она.

Марк попрощался с Концевичем, пожелав ему спокойной ночи.

– Ну что, моя прелестная сыщица, домой?

– Домой. Может, правда бросить все и отправиться в теплые края? Так надоел этот дождь, этот холод!

– Я тебя согрею. – Марк взял ее ладонь в свою и крепко сжал.

30.

С тех пор как Михаил переехал на свою квартиру, жизнь Юлия Нольде сильно изменилась. Он остался совершенно один. И хотя они часто перезванивались и встречались с сыном, все равно тяжело было возвращаться домой, в пустую квартиру, где его ждала тишина, холостяцкий ужин, книги и телевизор. Изредка здесь появлялись женщины. Как правило, его больные, причем те, с которыми он поддерживал отношения в течение длительного времени. Однако ни одна из его любовниц на роль жены не подходила.

Большую часть его жизни занимала работа, его пациентки и желание помочь им. Однако, что бы он ни делал, как бы ни старался, все его усилия казались ему ничтожными по сравнению с тем, что мог он сделать для Веры Концевич. И не сделал…

Он много раз возвращался к этой болезненной теме и спрашивал себя: правильно ли поступил, отказав ей в помощи? И на самом ли деле он виноват в том, что случилось потом? И всегда ответ был один и тот же: Вера умерла от гепатита, от осложнений, вызванных выкидышем. От потери крови, наконец. И виноват в том, что произошло, тот парень по имени Алексей, который превратил жизнь молодой беременной женщины в ад. А еще, косвенно, муж Веры, Анатолий Концевич, который не поверил, что ее преследуют, и не предпринял ничего, чтобы ей помочь. Это все.

Однако был человек, который знал изнанку этой истории и принял в ней непосредственное участие. И этот человек, к несчастью Юлия Михайловича, был постоянно рядом с ним, и когда Нольде смотрел ему в глаза, то всегда видел в них укор. Это был его сын, Михаил. По мнению Нольде – старшего он три года назад совершил безрассудный поступок, сам же Михаил считал, что поступил правильно, и теперь, как казалось отцу, смотрел на него сверху вниз…

Хотя на самом деле все было, конечно, не так. И Михаил никогда и ни в чем не обвинял отца. Все это было плодом воображения Нольде, помноженного на чувство вины перед Верой Концевич. Это чувство, жило в нем постоянно. Возможно, так случилось потому, что он с юности хотел стать идеальным врачом, которого невозможно никогда и ни в чем упрекнуть. Он все делал для того, чтобы, достигнув определенных высот профессионализма, остаться при этом человеком, способным вылечить не только тело пациентки, но и душу. Тот цинизм, который настигал в разное время его коллег-гинекологов, не коснулся Нольде по простой причине: он осознанно хотел быть выше всех врачей, которые в душе ненавидели или презирали больных. И так получалось, что он строил карьеру, тщательно анализируя каждый свой шаг, каждый поступок, и что его доброта тоже была спланирована, обдумана.

После того, как он отказал Вере помочь избавиться от трупа ее преследователя и той трагедии, которая последовала за этим отказом, Нольде долго терзался сомнением, а правильно ли он поступил, а не совершил ли он преступление? У него было мало времени на раздумья, Вера была слишком возбуждена и не могла ждать, пока он придет в себя и примет правильное решение (в отличие от Михаила, который ни на секунду не задумывался), но потом у Нольде был целый отрезок жизни, для того, чтобы понять, что же случилось на самом деле и какой наиболее правильный совет он мог ей дать… Чтобы определиться, продолжать ли дальше жить с чувством вины, он хотел услышать мнение людей, которых хорошо знал и уважал. Но не мог же он рассказать друзьям, что произошло в его кабинете в тот роковой день… И тогда он решил преподнести им эту историю в самых различных формах и вариантах. Одному он рассказал фильм («французский, с участием Филиппа Нуаре»!!!) с подобным сюжетом, причем сказал, что он этот фильм не досмотрел и теперь мучается, не знает, как же поступил доктор, помог ли своей пациентке или нет. Другому сказал, что читал книгу («кажется, это был ранний роман Кафки…» – ни больше, ни меньше), где описываются переживания доктора, так и не решившегося помочь своей пациентке. Третьему своему другу (точнее, приятелю), кстати говоря, писателю, подкинул эту тему для нового романа. Все эти люди не были друг с другом знакомы, а потому не было риска, что в один прекрасный день они встретятся, обменяются мнениями и догадаются, что главный герой – симпатяга Нольде. Но главным – для него были их рассуждения по поводу того, как бы они поступили, окажись в подобной ситуации. И получалось, что все – ну просто герои. Ни один не понимает, как могло случиться, что доктор, причем добрейшей души человек, отказал пациентке в такой мелочи, а отказав, потом всю жизнь мучился сомнением, правильно ли поступил. Конечно, неправильно! Он трус, подлец и подонок. Это означало, что это он, Юлий Нольде – трус, подлец и подонок.

И только один человек, случайный попутчик, менеджер мебельной фабрики (ехали в одном купе в Москву, много пили и вели беседы, одна душевнее другой, и Нольде рассказал ему о «знакомом докторе»), закусывая водку пирожками с капустой, сказал, вращая плотоядно глазами: «Ну и сука… Мало того что сама убила мужика, и еще неизвестно, кто кого преследовал, бабам вообще нельзя верить… так еще и твоего приятеля решила подвести под монастырь… Правильно сделал, что отказал. Это не аборт сделать, елы-палы…». Нольде пытался сказать ему что-то о чувстве вины, которое есть и никуда-то от него не денешься, что доктор этот переживает, чувствуя себя подлецом и трусом. На что менеджер ответил просто: «Пусть ко мне приходит, я ему быстро мозги-то вправлю… Скажи ему, чтобы засунул это чувство вины в одно место, понятно?»

С Михаилом же они о Вере практически не говорили.

Самая страшная сцена произошла на следующий день после того, как Михаил побежал вслед за Верой…

Она на кушетке, мертвая. Никто, ни отец, ни сын, не решился прикрыть ее лицо, и она лежала как живая. Вошла медсестра, тихо сунула Нольде листок с результатами анализов.

– Гепатит, кто бы мог подумать? – прошептала она, словно покойница могла услышать. – Юля, не расстраивайся! Ты не виноват. Она сама не приходила, кровь не сдавала!

Они были с медсестрой, Валентиной, на ты. Когда-то она была его любовницей, теперь же, незлопамятная, любящая его без памяти и так и не вышедшая замуж, закрывала глаза на его романы.

И тут не выдержал Миша. Он сидел, закрыв лицо руками, и глухо рыдал, плечи его сотрясались, он плакал, как мальчик – искренне переживая смерть человека, которого еще вчера пытался спасти от другой беды. А ведь он был анестезиологом в хирургическом отделении, видавшим и не такое. И вот тогда-то он и послал отцу взгляд – как пулю, как отравленную ядом презрения стрелу.

Нольде отвернулся. И подумал тогда: почему он так плачет? Ведь он ее не знал, она была для него совершенно чужим человеком и даже не пациенткой!

Разве мог он предположить тогда, что Миша, за один вечер сблизившись с женщиной, полюбит ее настолько сильно, что выполнит и ее последнюю волю?

31

Лёва Локотков положил перед Марком бумагу – ответ на запрос, касающийся местонахождения артиста цирка, дрессировщика Виктора Шегорцова. Из письма следовало, что в данное время Шегорцев проживает в Астрахани, у сестры, восстанавливается после перенесенного инсульта. Сестра Шегорцова подтвердила, что Виктор последние два-три года проживал вместе с девушкой по имени Вероника, фамилию она не знает. Что девушка была красивая, но аферистка, она обокрала брата и сбежала, и вообще это она довела его, молодого парня, до инсульта. Сам же Шегорцов говорит, что Вероника продала его змей, а потом сбежала от него и по слухам, умерла. Но он не верит, потому что она – «страшная женщина, на все способная»…

– Что думаешь, Лёва?

– Бабы… – развел руками его помощник. – Что с них взять? Думаю, у этого дрессировщика возникли проблемы, кончились деньги или что-нибудь в этом духе. Может, он обещал ей, что они будут по миру ездить, гастролировать, а на самом деле ничего не вышло. Вот она и распорядилась, продала его змей и бросила его, вернулась домой. Вспомнила, что у нее есть воздыхатель, куда более стабильный, хотя, может, и не такой интересный – Миша Нольде. Любительница острых ощущений, мать ее.

– Чем же это тебе так женщины насолили, а, Лёва?

Зазвонил телефон. Марк поднял трубку.

– Да, записываю. Веткин Алексей Вадимович, 1975 года, охранник средней школы номер 321. Записал. Вот это подарок так подарок. Спасибо, Олечка. Если не трудно, пришли фотографию этого Веткина. А ты не знаешь случайно, где находится эта школа? На Рахова? Записал. Хорошо, Оля, я жду снимок.

Он положил трубку и посмотрел на Локоткова счастливым взглядом.

– Лёва, удалось идентифицировать личность неизвестного покойника. Это Веткин Алексей Вадимович… да ты слышал.

– Ольга сказала, что школа находится на Рахова? Но ведь там же, если я ничего не путаю, находится и музыкальная школа, в которой работала Вера Концевич.

– Ты хочешь сказать, что этот охранник и мог оказаться тем самым маньяком, который ее преследовал?

– А почему бы и нет?! Представь. Парень со сдвинутой психикой. Работает охранником в школе. Работа – не бей лежачего. Курить он выходил из школы во двор, а там – рукой подать до музыкальной школы. Вот стоит он, к примеру, курит, и тут заезжает во двор машина, паркуется в скверике, рядом с воротами в музыкальную школу, и из нее выходит красивая молодая женщина.

– Да, вполне правдоподобно. – задумчиво произнес Марк.

– Собственно говоря, он мог и по-настоящему в нее влюбиться – еще более задумчиво сказал Лёва Локотков. – Неплохо было бы выяснить, не стоял ли этот Веткин на учете в психдиспансере…

– Вот ты этим и займись, а у меня встреча с участковым терапевтом Ларисы Боткиной. Хочу выяснить, не прописывала ли она ей азалептин. Ну, появился же он у нее откуда-то дома! Лёва, тебе не кажется, что в последнее время нас окружают сплошные совпадения? Сначала выясняется, что Веткин, труп которого обнаружили в гробу Концевич, был отравлен мощной дозой азалептина, потом им же отравлена Лариса Боткина. И все это каким-то образом крутится вокруг Концевича. Да, кстати, ему же записка пришла, причем написанная от руки, – ему угрожают, говорят, что с ним поступят так же, как Ларисой.

– Значит, в центре внимания – Концевич! А что Рита? Чем она занимается?

– Ты знаешь, пока – ничем. После того как она побеседовала в ресторане с Вероникой Парусниковой и не добилась ничего, настроение у нее как-то испортилось. Я знаю, что она постоянно думает об этом деле, строит свои догадки и версии, но пока что ничего конкретного не придумала. Вот когда у нее заблестят глаза, когда поднимется настроение, я пойму, что у нее в голове созрел очередной план.

Разговор с терапевтом ничего не дал. Уставшая от своей работы, а может, и от жизни вообще, пожилая врачиха отвечала на вопросы Марка однозначно, и видно было, что разговор ей в тягость. Получалось, что Лариса была девушкой вполне здоровой, к врачу обращалась редко, да и то в основном с простудой. Выглядела жизнерадостным человеком.

– Насколько мне известно, азалептин – мощное средство, которое применяют для психически нездоровых людей. К Ларисе это не относится. Она была всегда адекватна, знала, чего хотела от жизни – но это мое личное, так сказать, человеческое, а не врачебное мнение, – сказала она напоследок. – Жалко девушку. И конечно, она не сама решила уйти из жизни, ей явно помогли. Другое дело, кто? Надеюсь, вы во всем разберетесь.

Марк поспешил выйти поскорее из поликлиники, которая одним видом своих белых стен угнетала и заставляла думать о болезнях. И не дай бог иметь такого терапевта.

Из машины он позвонил Рите и рассказал все, что успел к этому времени собрать по делу Концевичей и Боткиной.

– Марк, – голос Риты звучал встревоженно. – Это, конечно, хорошо, что ты узнал фамилию этого парня, теперь мы попытаемся хотя бы связать его личность с Верой Концевич, да и информация из Астрахани тоже полезна, хотя так и не ясно, на самом ли деле умерла Вероника Парусникова или нет. Для этого, я думаю, надо бы удостовериться, что у той девушки, с которой я вчера беседовала, паспорт настоящий, а не фальшивый.

– Рита, что-нибудь случилось? Фабиола?

– Нет-нет, Марк, успокойся… просто хотела с тобой посоветоваться. Понимаешь, мне только что позвонил Анатолий и сказал, что больше не может один оставаться дома, что его мучают кошмары, что еще немного, и он выпрыгнет из окна или еще что-нибудь с собой сделает. Конечно, он на это не способен, это ясно, но так хочется ему помочь!

– Что он хочет?

– Он просится к нам, пожить до тех пор, пока не выяснится, кто за ним охотится.

– Рита, думаю, у нас вполне достаточно места. Конечно, пусть приезжает. Надо же, как напугали мужика.

– Марк, а ты скоро?

– Скоро.

32

– Вот, Толя, это ванная, это кухня. Чувствуй себя как дома. Если вдруг захочется поесть, а меня дома не будет, открывай холодильник и… вперед! Но сначала я предлагаю тебе придти в себя. Сейчас я накапаю валерианы, и тебе станет легче, потом прими горячую ванну. Толя, я понимаю, у тебя сейчас ситуация тяжелая. Но ты не должен переживать по поводу того, что поживешь тут. Расслабься. Мне кажется, я понимаю тебя. Если бы мне было страшно, я бы тоже попросилась к кому-нибудь. И дело даже не в том, что ты боишься какого-то нападения, покушения, ведь так? Думаю, сами стены твоей квартиры напоминают тебе сейчас о пережитом.

Концевич, выпив валерианы, послушно отправился в ванную, вышел оттуда в халате Марка. Взгляд его был затравленным. Рите показалось даже, что он похудел.

Он направился в прихожую.

– Я покажу тебе сейчас эту записку или письмо, называй как хочешь… – сказал он, доставая что-то из кармана куртки.

У бедняги даже руки дрожали. Нервным движением он то и дело откидывал со лба мокрую прядь волос. Рита подумала будь он актером, ему можно было бы без грима сыграть Гитлера…

Записка была написана от руки. Всего несколько строк: «Лариса убита. То же самое ждет и тебя».

– Мы отдадим это Марку. Возможно, экспертиза поможет установить чьей рукой это написано.

– Экспертиза? Но что она может дать, если у нас нет подозреваемых? С чем, то есть с кем, сравнивать этот почерк?

– Думаю, что люди, которые так откровенно издеваются над тобой, Толя, не из прошлой твоей жизни, а из настоящей. Вот так.

– Не понял.

– Пойдем, я тебя сначала покормлю, а потом поговорим.

– Нет, этого не может быть. У меня не так много друзей, да и зла я им никогда не желал. Почему ты так решила?

– Интуиция, – Рита налила ему горячего супа. – Садись.

– Но я не хочу есть. Рита, мне кусок в горло не полезет… мне очень плохо. Меня всего трясет. А что Марк? Ты сказала ему, что я приеду к вам?

– Я тебе отвечу, Толя: если тебя беспокоят такие мелочи, значит, твои дела не так уж и плохи. Ты не смотри, что суп такой черный. Это грибной. Вот тебе сметана, хлеб. Ты ешь, а я пойду приготовлю тебе постель.

Рита постелила ему в небольшой комнате, принесла еще одно одеяло – на тот случай, если Анатолия охватит озноб. Задернула шторы, включила ночную лампу. Здесь, подумалось ей, он точно будет чувствовать себя в безопасности и, если повезет, уснет. Главное для него сейчас – это выспаться, набраться сил. Кто знает, что подарит этому несчастному следующий день?

Концевич уснул почти сразу.

Пришел Марк, Рита накормила его ужином.

– Марк, дорогой, я знаю, что ты устал. Я бы могла провернуть все это без тебя, с Мирой. Я бы нашла способ, как проникнуть в квартиру Концевичей. Но я не хочу подставлять тебя в случае, если кто-нибудь увидит меня в чужой квартире. Думаю, что недостаточно хорошо осмотрела квартиру Анатолия, документы, вещи… Пойми, три года назад произошла история, трагическая история. Умерла женщина. Могли сохраниться свидетельства того, что ее преследовали. Может, дневниковые записи, вон, Концевич ведет дневник, мне ужасно стыдно, но я полистала его, когда он уснул. Он положил тетрадку поверх одеяла. Надо сказать, мрачноватый документ, но, безусловно, искренний и полон страхов, ими, как сухими листьями, переложены все страницы, он выглядывает отовсюду. Так вот, о Вере. Если окажется, что она не умерла, значит, представила дело таким образом, будто бы ее нет в живых. Просто так на такое не идут. Здесь кроется какая-то причина. И я должна ее понять, во всем разобраться.

– Но почему ты? Завтра я отправлюсь к Веронике Парусниковой, мы задержим ее по подозрению в краже змей у Шегорцова, тем более что у меня есть информация, полученная из Астрахани, что именно Вероника Парусникова украла у дрессировщика змей, по сути, лишила его работы и довела до тяжелой болезни. Послушаем, что она запоет, когда предъявлю ей обвинение. Одно дело – подозрения, а другое – кража.

Если это Вероника Парусникова, то ей будет что сказать об этом дрессировщике, во всяком случае, молчать она не станет. Может, поведает о своей жизни с ним. Какие-то детали, по которым можно будет судить, в действительности ли она жила с дрессировщиком или же все это придумала. Что же касается твоего желания во что бы то ни стало еще раз побывать на квартире Анатолия, то я не понимаю, что еще ты там можешь найти?

– Постой…

Рита выбежала из кухни, принесла сумку и достала оттуда фотографию, которую нашла в квартире Концевичей.

– Марк, я забыла тебе показать. Вот, смотри, это снимок, который я нашла в документах Веры. Этот парень… Может, тот самый?

– …Веткин? В свое время мать его искала, в милиции есть его фотографии, и наш эксперт, Оля, обещала мне выслать. Пойду, открою почту.

Оля выполнила свое обещание, Марк открыл письмо, и когда на экране стало растягиваться изображение, превратившееся потом в довольно-таки подробный портрет молодого человека с широким лбом, низко посаженными глазами и выпяченными губами, Рита покачала головой:

– Вот тебе и Веткин. И такие люди работают охранниками в школах! Удивительно! Думаю, его устроили туда по знакомству. Но неужели директор не видела, кого берет детей охранять?! Да у него диагноз написан на лице, он же полный идиот!

– Напрасно ты так. Просто ты знаешь, кто он, поэтому судишь о нем предвзято. На самом деле – обыкновенный парень, каких тысячи, миллионы. Не всем же быть красивыми.

– Марк, теперь-то ты понимаешь, что я не напрасно тогда с Мирой навестила Концевича и порылась в вещах его жены?

– Рита, что ты хочешь конкретно?

– Поехать туда, пока там нет хозяина.

– А ключи?

– Я возьму ключи. К тому же, а вдруг к нему придет очередной призрак с газовым баллоном? Марк, поедем вместе, а?

– Рита, на что ты меня толкаешь? Это же преступление!

– Мы действуем лишь в интересах Концевича. Он спит, он знает, что здесь ему ничего не грозит, и будет спать еще долго. Мы оставим ему записку, что поехали к маме, но скоро вернемся.

– Но ведь ты уже осматривала вещи. Что ты хочешь там найти?

– Что-нибудь, что связывало бы Веру с Нольде, – сдалась Рита. – Вот чувствую, что они были раньше знакомы или их что-то связывало. А еще… Марк, поедем, я должна кое-что проверить.

… В аптечке они нашли сверток с капсулами азалептина.

– Вот, видишь?! Я так и знала, что найду его здесь.

Марк разложил пузырьки на столе и рассматривал их с интересом.

– Но здесь довольно много капсул. Откуда они здесь? Смотри, все просрочены.

– Вера, будучи беременной, не могла их принимать. Концевич? Надо будет у него спросить. Но если бы он их принимал, это свидетельствовало бы о душевной болезни, и тогда в аптечке была бы целая коллекция подобных препаратов.

– Она где-то раздобыла азалептин, может, увидела у кого-то. В свободной продаже, я думаю, этого препарата нет. Хотя у нее могли быть знакомства среди врачей.

– Нольде? Но он гинеколог!

– Она могла обратиться к нему за помощью, а он уже, в свою очередь, нашел бы препарат. Но только как она могла ему объяснить, зачем ей именно азалептин, это же не яд какой-нибудь. И если она задумала кого-то отравить, то можно было бы придумать средство поэффективнее, чем это.

– Тоже правильно. Однако и Веткин, и Лариса Боткина были отравлены именно так. Вероятно, это один источник. Поскольку мы нашли эти капсулы здесь, то можно было бы предположить, что Ларису убил Концевич. Но я сам лично сидел с ним в ресторане в то время, как Лариса принимала эти капсулы. Вернее, она выпила снотворное, только вместо него в капсулы кто-то насыпал азалептин, причем лошадиную дозу. Так что у Анатолия есть алиби. Ну, что-нибудь еще или тебя интересовала одна аптечка?

– Еще кое-что не идет у меня из головы, хотя, возможно, это не имеет отношения к Вере.

В спальне на столик Рита выложила содержимое коробки из-под обуви – разного рода записочки, счета, визитки магазинов. Судя по всему, Вера планировала заняться ремонтом квартиры, и ее интересовали цены на обои – она записала размер комнат и количество рулонов; цены на краны и ванны, занавески (опять же, метраж) и много другой информации, которая могла бы пригодиться во время ремонта.

– Ремонт она так и не сделала, да и Концевичу было не до ремонта… Вот, подожди…

Она отложила в сторону небольшой листок, истрепанный, старый, видно было, что его часто брали в руки, возможно, носили в сумке или кошельке.

– «Светлана Агренич. Тел. 24-76-99».

Марк взглянул на листок.

– Какая-нибудь знакомая. Может, портниха.

– Я тоже так думала, но когда просмотрела вещи Веры, те, которые Концевич по каким-то причинам не раздал, поняла, что Вера пользовалась готовой одеждой. Если бы она шила у портнихи, то среди ее бумаг мы обязательно нашли бы зарисовки модели, записки с указанным количеством ткани, поверь мне. Когда женщина имеет свою портниху, то она находится в постоянном поиске, ее интересуют новые фасоны. Предположим, она увидела на ком-то понравившуюся вещь, пришла домой и зарисовала…

– Рита, как-то неубедительно все это звучит, – Марк зевнул.

– Просто ты – не женщина. Марк, выясни, кому принадлежит этот телефон и кто такая Агренич.

– А ты позвони да спроси…

Рита набрала номер. Послышались длинные гудки.

– Видишь, бумага пожелтела… Этот номер, вероятно, уже не существует. Вспомни, как часто нам меняли номера.

– Хорошо, я постараюсь выяснить для тебя, кто такая Агренич. Возьми этот листок. Ну что, теперь все? Рита, я спать хочу…

– Вот, смотри… еще кое-что и очень странное. Список продуктов. Когда я иду на рынок или по магазинам, то пишу список.

– Это я знаю, у меня полные карманы этих записочек.

– А теперь обрати внимание, откуда я вынула эту записку. Видишь, старый журнал «Пари Матч». Сложенный вдвое. А в нем – записка. Причем она вложена давно, потому что та часть, которая оставалась снаружи, истрепалась и потемнела. То есть этот журнал давно никто не открывал. Думаю, Вера какое-то время держала его, поскольку он красивый, яркий, французский, где-нибудь на телефонном столике, и использовала вместо телефонной книги. Видишь, как много самых разных номеров?

– Так тебя интересуют все эти номера? Рита… – застонал Марк. – Все это – ерунда, и ты ничего нового не узнаешь.

– Я про закладку. Ты не понимаешь Марк, что там написано.

«Малыш

Кефир

Бона

Симилак

Фрутолино

Тутейли, 200 мл»

– Что-то детское, кажется. И что?

– А то, что Вера никогда не рожала, насколько я понимаю. Откуда у нее такая закладка? А почерк, между прочим, ее! Я и невооруженным глазом вижу.

– Может, она для кого-то покупала?

– Для кого?

– Для Светланы Агренич. Рита, все, пойдем.

– Марк. Теперь посмотри на дату, когда вышел этот журнал… Декабрь 1988 года. А что необычного, запоминающегося произошло в декабре 1988 года?

– Рита, откуда же я знаю?

– Эх, ты, Марк! Седьмого декабря 1988 года в Спитаке, это Армения, произошло мощное землетрясение, помнишь?

– Господи, Рита, ну куда тебя занесло?! Да мало ли чего происходит в мире? И почему ты считаешь, что это может иметь отношение к смерти Веры?

– Это детское питание. Вера не должна была покупать его, в 1988 году ей было сколько?

– Она родилась – в семьдесят четвертом, значит, – в восемьдесят восьмом ей было четырнадцать.

– Вот именно. Но она, будучи девочкой, могла помогать кому-то, у кого был маленький ребенок. Возможно, это были беженцы из Армении. А этот Веткин или его родители… Словом, мне надо подумать. Все это может быть связано с землетрясением…

– Думаю, тебя нужно уводить отсюда пошли. Собирай все обратно в коробку.

Не хватало еще, чтобы Толя догадался, что мы рылись у него в вещах.

– А вот в его-то вещах мы как раз и не рылись.

И Рита, уложив бумаги в коробку и спрятав в шкаф, бережно, как величайшую драгоценность, положила свои трофеи-записочки к себе в сумку.

– Ладно, пошли.

Уже в прихожей она обратила внимание на вешалку, где рядом с мужскими куртками и плащами висел женский, расшитый стразами джинсовый жакет. Кому он принадлежал: Вере или Ларисе? Судя по тому, что жакет сохранил запах духов, его забыла все же любовница. К тому же жакет был роскошен, ярок, изящен, и беременная Вера вряд ли в нем поместилась…

Рита сунула руку в карман и достала носовой платочек. Чистый. Вышитые мелкие ромашки и сильный запах духов. В другом кармашке она нашла записку. Пока Марк возился с замками, она пробежала ее взглядом: «В 21.00. Люблю. Твой О.». На обратной стороне было нацарапано:

«Колготки

Лак

Бритву».

– Марк, ты много знаешь мужских имен на букву «О»?

– Рита, пойдем! У меня такое чувство, будто мы с тобой грабители, влезли в чужую квартиру. Ужасно неприятно. Не понимаю я этих воров! Лучше один черный хлеб есть, чем испытывать эту мерзкую дрожь в коленях и вздрагивать от любого шороха. Ну, ты чего там застряла?

Рита повторила свой вопрос уже в машине.

Марк, немного успокоившись после посещения квартиры Концевича, торопился домой, мчался по ночным, увязшим в тумане улицам, словно их машина была единственной в этот час.

– Ау, Марк! Ты много знаешь мужских имен на букву «О»? – Рита произнесла это в третий раз, после чего услышала.

– Рита, какая ты странная, ей богу, я думаю… Одиссей. Ты записываешь?

– Да, – усмехнулась она. – Еще?

– Овидий, Октавиан… Или вот: Оглы, как тебе? Ты что, ищешь имя для нашего будущего сыночка? Уж не забеременела ли ты, случайно? – Он ущипнул ее через мягкую ткань юбки.

– Еще…

– Оганез! – весело промычал он с восточным акцентом. – Мало?

– А если серьезно?

– Олег.

Рита загрустила. И как теперь найти любовника Ларисы Боткиной, если ей известно только одно его имя?

– Марк, тебе не кажется, что гнать так быстро в тумане – это очень опасно? Не забывай, у нас дочь.

– Рита, я устал. Хочу в туалет, в ванну и спать, спать!

– Знаешь, какой записью заканчивается дневник нашего гостя, Концевича?

– И какой же?

– Он пишет… Сейчас вспомню дословно: «Надо попросить Р. еще раз встретиться с этой Вероникой (Верой?) и проверить, она это или нет. Пусть Р. пригласит ее в кафе и посмотрит, что она выберет. Если она попросит к кофе лимон, значит, это точно она…»

33

– Рита, я понимаю, насколько утомил вас с Марком своей персоной и всеми теми проблемами, которые на меня навалились… Но я обещаю, когда все это закончится, я непременно отблагодарю вас за все, что вы для меня сделали…

Концевич стоял в халате Марка и распространял вокруг запах мыла и зубной пасты. Он целое утро провел в ванной комнате, приводя, как поняла уже Рита, в порядок не столько тело, сколько душу. Она была уверена, что он пытается убедить себя в том, что все то, что произошло с ним за последние недели, – чья-то злая воля, и что он должен набраться терпения, все это вынести, преодолеть… Во всяком случае, чувствовалось, что он работает над собой, пытается избавиться от страхов и даже планирует предпринять что-то, что поможет ему вернуться к прежней, нормальной жизни. Рите от души хотелось ему помочь. Разве мог он подумать, что, пока он спал, его «добрые» друзья прошерстили его квартиру, порылись в документах, залезли в карман жакета его погибшей любовницы, и это не считая того, что прочитали запоем его сокровенный дневник! Рита знала, что он боится обратиться к ней с просьбой еще раз встретиться с Вероникой. Но и помочь ему, предложить нечто подобное или даже навести на эту мысль она бы не посмела – а вдруг он догадается, что она открывала его дневник?

– Ты что будешь: кофе или чай? Или то и другое? А может, молоко?

Рита суетилась на кухне, накрывая стол к завтраку.

– Я? Я буду кофе. Знаешь, Рита, я вот все думаю… Лариса много спала… Может, я действительно что-то просмотрел и не понял в ее жизни? Ведь если на ее столике нашли снотворное, значит, она выпила его сама. Никто же его насильно ей не… Вот, к примеру: я – убийца. И я решил ее отравить ядом. У меня два варианта: либо я заставляю ее пить яд, либо обставляю дело так, чтобы она сама его выпила. Как обычно поступают убийцы? Изучают привычки жертвы. Если, к примеру, жертва страдает заболеванием желудка и пьет на ночь таблетки, то вместо этих таблеток можно подложить яд. Если же Ларочка пила на ночь снотворное… Рита, но кто мог об этом знать? Кто? – И сам себе ответил с грустью в голосе: – Только тот, кто спал с ней или находился в ее квартире, когда она ложилась спать. И этому «кому-то» она сама открыла дверь. Марк сказал, что на замках квартиры не обнаружено следов взлома. Может, это была подруга какая или… друг… Так не хочется думать, что она мне изменяла.

Рита налила ему большую чашку кофе.

– Спасибо тебе, Рита. Ты – настоящий ангел. Кофе… Вот хочу тебе сказать и не решаюсь… Моя жена, Вера. У нее была особенность такая. Она пила кофе с лимоном. Согласись, что не все любят кофе с лимоном.

– Да уж – Рита продолжала вести себя так, как будто бы и не догадывалась о том, что задумал Анатолий.

– Вот я и подумал. А что, если ты еще раз встретишься с этой женщиной где-нибудь на нейтральной территории, в кафе, к примеру, и закажешь кофе. Если вдруг она попросит к кофе ломтик лимона, значит, это действительно Вера. Не думаю, что во всем городе найдется женщина, которая бы сделала подобный заказ. Хотя, может, я и ошибаюсь…

– Конечно, ошибаешься. К тому же это не доказательство, и если даже предположить, как ты говоришь, невозможное, что Вероника закажет лимон к кофе, то что это тебе даст?

– Это будет значить, что все эти три года моя бедная жена где-то скрывалась, она не хотела меня видеть. И в этом случае я попрошу у нее прощения.

– А есть за что?

– Да.

– Хорошо.

С этими словами Рита достала телефон, записную книжку и набрала номер Вероники Парусниковой. Концевич, бледный, отодвинул от себя чашку с кофе и весь обратился в слух.

– Вероника? Доброе утро. Меня зовут Рита. Мы виделись с вами в ресторане, я – жена следователя. Вот и хорошо, что узнали. Мы не могли бы встретиться в кафе «Восток-Запад», что напротив детского театра? Через час сможете? Вот и отлично. Нет, ничего особенного не случилось, просто надо задать вам пару вопросов. До встречи.

Рита отключила телефон.

– Ну вот, собственно, и все.

– Я поеду с вами и сяду где-нибудь поодаль, чтобы она меня сначала не заметила. А потом, в зависимости от результата вашей встречи, я или подойду к ней, или нет, договорились?

Он боялся этой встречи. Вот только непонятно было, чего он боится больше – что Вероника окажется Вероникой, и ему не перед кем будет просить прощения, или же что эта загадочная женщина окажется Верой, его женой? Как в этом случае он поведет себя? Не сойдет ли с ума?

В отличие от ресторанной Вероники, утренняя Вероника Парусникова выглядела посвежевшей и веселой. На ней был светлый плащ, светлые туфли, и помада ее была на тон бледнее, чем тогда, в их первую встречу.

– Доброе утро, Рита. Хочу перед вами извиниться за тот разговор. Не знаю, что на меня нашло, я вела себя грубо. Понимаете, не очень-то приятно было выслушивать, что ты похожа на какую-то там покойницу. Но позже, уже дома, я вдруг представила, какие же чувства испытывает тот человек, жена которого умерла. Словом, задавайте вопросы и давайте уже расставим все точки над «i». Я готова доказать вам, что не имею к вашей истории никакого отношения.

Концевич пришел в кафе раньше Риты и занял наблюдательную позицию на противоположной, «восточной» стороне зала. Как в шпионский фильмах или фильмах про разведчиков, он прикрылся газетой. Перед ним стояла чашка с нетронутым кофе.

Подошла официантка, Рита заказала кофе и клин фирменного торта «Захер». Когда настала очередь делать заказ Веронике, та сказала:

– То же самое, только, пожалуйста, принесите лимону.

Даже Рита дернулась так, словно ее ударили током. Она слегка повернула голову и увидела глаза Концевича над верхней кромкой газеты. Он не мог слышать, что сказала Вероника. Он ждал, что принесет официантка.

И тогда Рита, чтобы Концевич все понял, крикнула вдогонку официантке:

– И мне тоже лимон.

Концевич опустил газету.

– Ну, что же вы, задавайте свои вопросы. – Вероника улыбнулась, откинулась на спинку стула. – Жаль, что я не писательница, непременно написала бы что-нибудь в этом духе.

Принесли два маленьких блюдца с нарезанным лимоном. Концевич встал и решительно подошел к столику. Сел рядом с Вероникой, у которой от удивления вытянулось лицо.

– Рита, пожалуйста, – охрипшим от волнения голосом проговорил Концевич.

Рита, пробормотав извинения, быстро вышла из-за стола и направилась к выходу. Последнее, что она услышала:

– Вера… Верочка… ты прости меня…

34

Мира приехала в Отрадное неожиданно, без предупреждения, и, судя по ее виду, нетрудно было догадаться, что она чем-то расстроена. Она была одна, без Даши.

Рита, впустив ее в дом, мокрую, с дождя, принялась раздевать.

– Ну что же ты без машины? На автобусе?

– У меня машина сломалась, – чуть не плача, проговорила Мира. Под курткой на ней был теплый свитер и брюки.

– Мира, что случилось? Почему ты плачешь? Что-нибудь с Дашенькой?

– Нет, с ней все в порядке.

– С Димой?

– Да нет же! Со мной! Вернее, с тобой! Почему ты бросила меня? Не звонишь, ничего не рассказываешь? Почему ты звонишь мне только тогда, когда тебе нужна моя помощь? Неужели я не имею права на большее? Ведь вы с Марком раскрутили такое дело?! А я? Выходит, я не твоя подруга, а так, не пришей кобыле хвост.

– Какой еще хвост, что с тобой? Я ничего не понимаю! Ладно, проходи, объяснишь все толком. Мы с Фабиолой пельмени лепим.

В кухне было тепло, за большим столом сидела маленькая девочка, перепачканная мукой. Даже золотые локоны побелели.

– Лепим… пельмени… – сказала она, улыбаясь Мире. – А где Даша?

– Даша дома. С папой. Он футбол смотрит, а Даша… она тоже смотрит. Ладно, я сейчас руки вымою и тоже к вам присоединюсь.

Рита отложила из большой миски фарш в тарелку и придвинула ее поближе к Мире:

– Давай, рассказывай.

– Нет, она еще смеется! Это я должна тебе рассказывать? – воскликнула Мира.

– Ты обиделась на меня… конечно. Я виновата. Понимаешь, когда все заканчивается и все встает наконец на свои места, мне вдруг становится так скучно и тоскливо, что, кажется, эта история вообще никому не интересна.

– Дима сказал, что ты нашла телефон этой женщины. И что с этого момента расследование пошло быстрее.

– Мира, хочешь немного вина? Мама сделала, из малины? Заодно и согреешься…

Мира улыбнулась.

– Ладно, давай… мировую. Ох, Рита, знаешь, иногда я тебе так завидую, что у тебя такой муж. Что он всегда в гуще событий, что он такой серьезный, ответственный.

– Мира, у него очень опасная и трудная работа.

– Ты еще песню про него спой: «Наша служба и опасна и трудна…»

Рита разлила в два фужера малиновое вино.

– Вот Марк мне никогда не верит, считает, что я фантазерка, что вечно придумываю что-то. Иногда он бывает прав, конечно, как и в этот раз, с этим землетрясением…

– Рита, рассказывай все с самого начала! Ведь эти две истории связаны? Я имею в виду появление Вероники и убийство Ларисы?

– Это как посмотреть. Хорошо. Начну все с самого начала. Вернее, с середины, с того момента, как Веру Концевич начал преследовать маньяк. Да, действительно, это был Алексей Веткин, охранник из школы. Увидев однажды Веру, он, если можно так выразиться, влюбился в нее. Понравилась она ему, он стал наблюдать за ней. Тоже мне, нашел себе занятие, охранник! Он никогда не лежал в психушке, не лечился, хотя мать знала, что он не в себе, знала, что иногда он ведет себя странно… Обо всем этом мы узнали потом от нее. Думаю, что и она виновата в том, что в свое время не показала сына психиатру.

– Так чем он был болен-то?

– Понимаешь, если бы его смотрели доктора, то определили бы диагноз, а так получается, что просто был парень со странностями, влюбчивый, вспыльчивый. В детстве ловил кошек и вспарывал им животы. Вешал их на деревьях. Птиц потрошил, хотел узнать, как они внутри устроены. Как случилось, что он воспылал страстью к Вере, теперь никто не скажет. Матери он говорил, что скоро женится и у него будет ребенок.

– Он на самом деле снял квартиру?

– Да Марк нашел даже эту квартиру, говорил с хозяйкой. Она сказала, что парень был разговорчивый, объяснил, что начинает новую жизнь, что скоро станет отцом. Спрашивал, есть ли в доме вазы для цветов. Очень хотел, чтобы Вера была с ним. Такая вот история. Все, что произошло потом – цепь событий, которые нам пришлось восстанавливать. Помнишь, в лифте был убит сосед Концевичей? Так вот, это убийство было совершено Веткиным. Анатолий рассказывал, что Вера говорила ему о том, что это тот парень, что преследует ее, зарезал мужчину, но тот не поверил. К тому же оказалось, что кому-то было выгодно повесить это убийство на его компаньона. Вера же от страха и ужаса не находила себе места. Она никак не могла понять, почему муж ей не верит.

– А зачем этот Веткин убил того мужика?

– Он сказал Вере, что так же он поступит и с Анатолием, если тот не отпустит Веру к нему.

– Ничего себе!

– Она даже хотела уехать к тетке, в Подлесное, но не успела. Концевич был в командировке, когда к ним домой, по дереву, забрался Веткин.

– Как это – по дереву?

– Они жили на втором этаже. Этот ненормальный забрался на дерево, потом – в квартиру. Вера пыталась его образумить, объяснила, что у них семья, что она ждет ребенка. Все было бесполезно. И тогда она решила дать ему препарат, азалептин, это что-то вроде успокоительного средства для шизофреников. Этот препарат ей дал на хранение один человек.

– Но зачем?

– Я все объясню. Словом, она нашла способ, как накормить Веткина капсулами с азалептином. Но доза была слишком большая, и Веткин умер практически на ее глазах. Вот и представь, в каком состоянии была бедная женщина. Но самое удивительное в этой истории то, к кому она обратилась за помощью! Вот жила женщина, был у нее муж, какое-то окружение – друзья-приятели. Но в качестве человека, достойного доверия, она выбрала своего врача, Юлия Михайловича Нольде. А он отказал ей. Растерялся, начал говорить что-то о милиции. А ей надо было помочь избавиться от тела. Она была на шестом месяце, она не смогла бы одна спустить мертвое тело вниз, положить в багажник машины. Ей требовалась физическая помощь.

– Вот это ситуация! И что потом?

– Она не знала, что за ширмой, в кабинете гинеколога, на кушетке спал сын Нольде, Михаил. Он все слышал, и когда Вера вышла из кабинета, бросился за ней. Вот он, в отличие от отца, не сомневался в том, что следует делать. Он догнал ее уже на улице, сказал, что все слышал и готов помочь ей. Она видела его впервые в жизни. Но и у нее, как ты понимаешь, не было выбора. Словом, он помог ей вывезти тело Веткина за город. А потом они вместе приводили в порядок квартиру и, в сущности, провели вместе почти всю ночь. Она рассказывала ему о своей жизни, объясняла, как случилось, что она убила человека. За эту ночь они сблизились… человечески. И он сказал ей, что теперь не бросит ее. Что поможет ей, сначала отвезет в Подлесное, будет навещать ее там. За те несколько часов, что они провели вместе, она услышала все те слова, которые никогда не слышала от мужа. Она почувствовала себя защищенной, понимаешь? Но организм не выдержал такой нагрузки. К тому же, как потом оказалось, Вера была больна. У нее был гепатит, о котором она даже не догадывалась, и свое плохое самочувствие относила к нервному расстройству.

– Вот это Концевич! Никогда бы не подумала, что мужчина может быть таким черствым!

– А днем следующего дня, уже в больнице, куда ее привез Михаил, она умерла. У нее случился выкидыш. Ребенок был уже мертвый. Кровь никак не могли остановить. Вот такая трагическая история.

– Так значит, она умерла? На самом деле?!

– Да. Но перед тем, как умереть, она рассказала Михаилу кое-что из своей жизни и попросила позаботиться об одном человеке.

– Подожди. Как же случилось, что в гробу оказался мужчина?

– Похоронили Веру, вернее, сначала в гробу лежало тело Веры, а потом, по дороге на кладбище, катафалк остановился (Миша об этом позаботился), и гробы заменили. Надо было скрыть тело Веткина, чтобы его никогда не нашли, а эта история никогда не вскрылась… А тело Веры похоронили в Подлесном… тайно. Даже тетка, фамилия ее Чернозубова, не знала, никто не знал.

– Господи, Рита, какую жуть ты мне рассказываешь! Но только зачем все это было нужно?

– Рано или поздно тело Веткина бы нашли, установили бы личность, приехали к нему домой, а там – целая куча фотографий Веры. Михаил сам так решил.

– Пусть так. Значит, Вера умерла. Но кто же тогда трепал нервы Концевичу?

– В квартире Веры я нашла листок с телефоном некой Светланы Агренич. Марк выяснил, что это телефон отделения сбербанка, где оператором работала та самая Агренич. Она и рассказала, что много лет Вера Концевич отправляла деньги в Питер – на имя Прозоровой Александры Андреевны.

– А это еще кто?

– А это ее другая тетка, по отцу. Она жила и проживает до сих пор в Петербурге. Так случилось, что в декабре 1988 года, когда Вере было всего 14 лет, она родила девочку, Нелли. И отдала на воспитание своей тетке, Прозоровой Александре Андреевне. Поскольку ей стыдно было признаться своему жениху, Концевичу, что у нее есть дочь и что она нагуляла ее, когда сама была подростком, он так ничего и не знал. А она, когда вышла за него замуж стала регулярно отсылать деньги дочери. Вернее, не дочери, а тетке, которая ее воспитывала. От девочки ничего не скрывали, она все знала – вот еще один удивительный факт. Но когда Вера изредка приезжала в Питер вряд ли это можно было назвать встречей матери и дочери. Но они все равно ладили, относились друг к другу с нежностью. Вера рассказала обо всем этом Михаилу Нольде, попросила его, если вдруг с ней что-нибудь случится, найти Нелли и рассказать, что произошло с матерью. Но он не сразу выполнил эту просьбу. Он считал, что девочке вовсе не обязательно знать о том, что приключилось перед тем, как умерла ее мать. Он щадил ее чувства. Да и тетка эта, Прозорова, тоже не знала подробности трагедии. О смерти Веры в Питере узнали от Чернозубовой из Подлесного. Вот и получается, что Вера умерла, ее похоронили в Подлесном, а Веткин навсегда, как казалось Нольде, погребен в могиле Веры Концевич. И ничего бы не было, не отправься Михаил Нольде как-то раз в Петербург, по делам. Он решил заехать и посмотреть на дочку Веры. И был очень удивлен, когда увидел перед собой не маленькую девочку, а красивую двадцатилетнюю девушку – точную копию своей матери. Они познакомились, он остановился у нее, прожил примерно неделю. И однажды, расчувствовавшись, рассказал о том, как угробил ее мать Анатолий Концевич. Его рассказ произвел на Нелли огромное впечатление. Она несколько ночей не спала, представляя себе все те ужасы, которые пришлось испытать Вере.

– И решила отомстить? Убить его, что ли?

– Нет. Она хотела, чтобы он испытал страх.. настоящий страх. Она попросила Нольде, который успел влюбиться в нее, помочь ей отомстить. План был простой. Зная, насколько они похожи с Верой, она решила сыграть на этом. Конечно, она понимала, что рано или поздно ее увидят люди из окружения Концевича. Ей нужны были документы, причем такие, чтобы никто и ничего не понял – Вера ли это или же с посторонний человек. Если бы она показала свой паспорт, то рано или поздно выяснилось бы, что она – ее дочь.

И тогда Михаил обратился за помощью к отцу. У него была знакомая девушка, Вероника Парусникова, можно сказать, падчерица, которая как-то слишком уж неожиданно, вроде как по большой любви, сбежала с дрессировщиком змей. Авантюристка, словом. Заставила его цирк бросить, контракт расторгнуть, подавай ей Америку. Спустя неделю она позвонила Юлию Нольде и попросила присмотреть за ее квартирой. У нее еще до отъезда история такая случилась. Она потеряла паспорт, ей выдали новый, а потом старый нашелся. Так вот, она уехала, Нольде привел в порядок квартиру, нашел паспорт, спрятал его в надежное место, а квартиру сдал квартирантам. Деньги он откладывал на тот случай, если Вероника объявится. То есть поступил так, как и положено в таких случаях. И в тот момент, когда в Саратов приехала из Питера Нелли (ее фамилия, кстати, Рыбакова), Нольде и дал ей на время ее измывательства над Концевичем паспорт этой самой Вероники Парусниковой. Вклеили туда ее фотографию, короче, состряпали липовый документ.

– И что потом?

– А потом началась страшная игра. Как она рассказывала потом Марку, поначалу ей доставляло мстительное удовольствие пугать Концевича, хотя режиссер из нее – никакой. Михаил Нольде дал ей ключи от квартиры Концевича, которые сохранились у него еще с того дня, как Вера умерла, и Нелли, беспрепятственно проникая в квартиру, то кассету поставит, где Вера в кадре, то из баллончика прыснет, то с помощью Михаила пытается сделать вид, что Анатолия хотят убить. Еще про туфли придумала. Туфли эти, между прочим, она взяла из шкафа в их квартире, просто Анатолий не помнил, где они. Да, один раз она вообще пришла к нему на работу и, пользуясь отсутствием секретарши, напугала его, появившись с животом, словно Вера вернулась с того света. Словом, сработано все было грубо, неумело, но как убедительно!

– Да Концевичу хватило. Постой, а кто же убил Ларису Боткину?

– В последний раз, когда мы с Марком хозяйничали в квартире Концевича, я заметила там на вешалке женский жакет, а в кармане записку: «В 21.00. Люблю. Твой О». Мы с Марком и до этого подозревали, что Лариса изменяет Анатолию, но никак не могли вычислить, с кем. Директор школы рассказала историю о том, как расстроилась Лариса, когда однажды, уже перед тем как выйти из школы, порвала чулок. Видно было, что она собирается на свидание. Но не с Концевичем. А тут вдруг эта записка. Мы ломали голову, кто бы это мог быть, и вдруг Анатолий звонит нам и говорит, что вспомнил, где видел азалептин. У Маевых. У Татьяны Маевой отец долгое время болел. Она несколько лет оплачивала ему сиделку, покупала лекарства. А потом он умер, а лекарства скопились. Выбрасывать она не решилась, часть оставила дома, а часть отдала на хранение Вере. Марк допускает вероятность того, что она приберегла это лекарство для неверного мужа.

– Как странно – дала на хранение?

– Марк говорит, что у всех женщин в голове – тараканы.

– А дальше? Отец умер, лекарства отдала, и что?

– А то, что записку Ларисе Боткиной дал Олег Маев, муж Татьяны.

– Олег Маев – любовник Ларисы! Но кто же убил ее? Неужели его жена?

– Да. Она, зная, что Концевич сходит с ума из-за воскресшей Веры и что все, что с ним происходит, связано с ее местью, решилась воспользоваться ситуацией и расправиться со своей соперницей… Вроде как Вера вернулась и убила любовницу мужа. Она же и письмо Концевичу подкинула, мол, то же самое будет и с тобой.

– Она что же, тоже думала, что это Вера?

– Она ничего не думала. Она просто сгорала от ревности, не находила себе места. Она так люто ненавидела Ларису, что готова была разорвать ее на части… Людоедка какая-то. Подслушивала телефонные разговоры мужа с Ларисо и отлично знала, что та не может уснуть без снотворного. В ту ночь, когда Марк вместе с Анатолием и Лёней Охрименко были в ресторане и запивали водкой кладбищенскую историю, Татьяна Маева пришла в гости к Ларисе, предложила ей выпить, а потом незаметно подменила капсулы. За рюмкой коньяку сказала, что давно уже не любит своего мужа и спокойно отдаст его, Ларисе.

– Но откуда ты все это знаешь?

– Она сама рассказала.

– Как это?

– На днях пришла с повинной. В принципе, мы уже все разгадали, оставалось только ее задержать, и тут Марку позвонили и сказали, что она хочет давать показания. Она вздорная, ужасно ревнивая женщина. Любительница выпить. У нее есть знакомый адвокат, вот она с ним и поговорила. Он посоветовал признаться, чтобы срок был поменьше.

– А что с Концевичем?

– Понимаешь… Эта Нелли Рыбакова, как и ее мать, пьет кофе с лимоном. Это необъяснимо, но это так. Я потом у нее спрашивала: нарочно она тогда, в кафе, куда мы пришли с Концевичем, заказала лимон? Оказалось, она не знала, что ее мать любила кофе с лимоном, просто сделала обычный заказ. Но Концевич, увидев это, принял Нелли (а в то время Веронику) за Веру и бросился к ней – просить прощения.

– А что с настоящей Вероникой Парусниковой?

– Она бросила своего дрессировщика, предварительно сделав его нищим, продав его змей. Хотя я до сих пор не могу понять, кому понадобилось этих змей покупать. Думаю, она их просто распустила. Так вот, есть такая информация, что она ударилась в религию, укатила не то в Канаду, не то в Австралию. Но это нас уже не касается.

– Так что с Анатолием? Он жив-здоров?

– Жив, да только не очень-то здоров. Но он еще не старый, подлечится, восстановится. Мне его почему-то совершенно не жалко.

– Мне тоже. А что Нольде? Я имею в виду отца?

– Он помогал сыну по мере своих возможностей, но с самого начала знал, что ничего хорошего из всего этого не выйдет. Что месть убивает душу. Он, может, и хороший доктор, да только не мужчина.

– Почему?

– А ты не понимаешь?

– Это сложный вопрос. Мало кто способен на такой поступок, который совершил его сын, откликнувшись на чужую беду. Этот Михаил Нольде сильно рисковал, когда согласился помочь Вере избавиться от тела.

– Согласна. Но он сделал это.

– Михаил Нольде женится на Нелли?

– Думаю, да.

– А его отец, после всего того, что произошло, как он будет относиться к Нелли?

– Он хороший отец, сына любит, а теперь полюбит и Нелли – у него нет другого выхода.

– А я думала, что Концевича хотят уморить, убить, чтобы завладеть его квартирой. Скажи, а Нелли ничего не будет за то, что она сделала по отношению к Концевичу?

– Нет. Тем более что и заявления от него никакого не поступало, и мы расследовали так, по дружески. А я-то и вовсе – из любопытства, ты знаешь. Другое дело – убийство Ларисы Боткиной.

– Знаешь, Рита, ты была права. Когда все знаешь и все разложено по полочкам, дело кажется таким простым. Я вот сказала тебе, что мне не жалко Концевича. С одной стороны, конечно, он во многом виноват, но, с другой… жалко. Я не удивлюсь, если в скором времени мы узнаем, что с ним случилось что-то непоправимое. Он сильно сдал в последнее время.

Маленькая Фабиола, на которую никто не обращал внимания, налепила между тем огромные, размером с ладонь взрослого человека, пельмени. Разложила их на столе и сказала, улыбаясь:

– Это папе.

…

Когда у ворот позвонили, обе женщины почему-то вздрогнули.

– Кто это? Марка нет. На улице уже вечер. Мира, пойдем вместе, а? Я сейчас возьму большой фонарь.

Под зонтом, за калиткой они увидели знакомый мужской силуэт.

– Рита, это я, Анатолий, – из сумерек выплыло бледное лицо. – Я буквально на минутку. Вот.

Он протянул ей небольшой бумажный пакет.

– Это вам с Марком. Путевки в Египет. Я все оплатил, вам надо будет только заполнить анкеты и связаться с оператором, телефоны на визитке. Ты же хотела в теплые страны. Знаю, как тебе надоел этот холод, да и отдохнуть вам нужно. Собственно говоря, я пришел сказать тебе спасибо.

– Входи, Толя, – Рита взяла его за руку. – Входи. Будем пельмени лепить. Заодно поговорим о Египте.

Content

Анна Данилова
Вспомни обо мне

1 Из дневника Анатолия Концевича

2

3 Из дневника Анатолия Концевича

4

5

6 Из дневника Анатолия Концевича

7 Три года тому назад. 2005 год

8 Из дневника Анатолия Концевича

9

10 Три года тому назад. 2005 год.

11

12 Из дневника Анатолия Концевича

13

14

15 Три года тому назад. 2005 год.

16

17 Из дневника Анатолия Концевича.

18

19 Три года тому назад. 2005 год.

20

21

22

23 Из дневника Анатолия Концевича

24

25 Три года тому назад. 2005 год

26

27

28 Из дневника Анатолия Концевича

29

30.

31

32

33

34