Анна Данилова

Цветы абсолютного зла

Глава 1

Юля Земцова разбирала елку, когда раздался телефонный звонок. На полу высились коробки с елочными украшениями, под ногами кудрявился серпантин, весь ковер был усыпан разноцветным конфетти. Маленькая Маша, забравшись на диван, разворачивала хрустящую обертку большой шоколадки и сосредоточенно смотрела куда-то в сторону, как если бы ждала кого-то…

Звонила Женя Жукова, молоденькая помощница Игоря Шубина из частного сыскного агентства, хозяйкой которого вот уже два года являлась Земцова.

– Ну как, разобрали?

– Нет еще… Мы с Машкой не торопимся… Но к весне, думаю, управимся… – с улыбкой глядя на дочь, ответила Юля, внезапно почувствовав, как волна страшного, холодного одиночества накатывает на нее, как это стало происходить с ней все чаще и чаще.

Крымов, ее муж, давно улетел за границу, у него важная работа. Мама, Маргарита Сергеевна, несколько дней тому назад уехала в Москву – у нее там тоже оказались дела. Юля же решила остаться пока в Саратове и почти неделю жила в загородном доме с Машей и няней Катей, считая в душе, что она живет одна. Машка не в счет, она – как бы ее часть, продолжение. Няня – тем более. Ей не хотелось возвращаться в просторную парижскую квартиру, наполненную неприятными для нее воспоминаниями… Крымова все равно постоянно не бывало дома, зато в ее женской жизни стали появляться какие-то мужчины, мимолетные связи, романы… Ей нравилась эстетика этих романов (зеленые парижские улочки и площади, кинотеатры, загородные прогулки, заканчивающиеся в какой-нибудь придорожной гостинице ужином, состоящим из жареной рыбы и сыра), но не нравилась она сама в роли тоскующей по мужу и склонной к эротическим приключениям женщины. Здесь, в тихом и большом теплом доме, где за огромными окнами свирепствовал холодный февральский ветер и видно было, как раскачиваются под его порывами сосны и ели, она чувствовала себя более настоящей, чистой.

Игорь Шубин теперь жил вместе с Женей Жуковой, и они выглядели вполне счастливой парой. Вместе работали, вместе приезжали проведать Юлю с Машей, вместе пытались распутывать сложные дела, которые, как по накатанной, велись параллельно официальному расследованию органами прокуратуры. Довольно часто приезжал к Юле и Виктор Львович Корнилов – старший следователь прокуратуры по особо важным делам, вместе с которым они и работали на определенных, выгодных для обеих сторон, условиях. Приезжала посмотреть на дочку Земцовой и Нора – работник НИЛСЭ[1], тихая, умная, но совершенно не эмоциональная, сдержанная во всех отношениях женщина, отлично разбирающаяся в своем ремесле и умеющая держать язык за зубами. Привозил Шубин сюда и Лешу Чайкина (талантливого судмедэксперта, их общего друга, обаятельного и добродушного разгильдяя и выпивоху, тщетно пытавшегося бросить пить), без помощи которого они не смогли бы расследовать ни одно из порученных им криминальных дел.

– У нас тут дело… Странное…

– Да я так и думала, что ты звонишь мне не просто так… И что там за дело?

– Девушку одну убили… Олю… Но это не телефонный разговор…

– Кто клиент? Родители?

– Если бы… У нее родители – пьющие… Пришла женщина, казалось бы, не имеющая к этой девочке вообще никакого отношения… Она вдова, с деньгами…

– И что же? Кем она приходится этой Оле? Маша… ты же вся в шоколаде… Господи, что за ребенок… Дай спокойно поговорить по телефону… Катя! Катя, бросайте все на кухне и идите сюда… Маша сейчас перепачкает всю диванную обивку… Я слушаю тебя, Женя.

– Она просто соседка. Одинокая женщина. Говорит, что в себя не может прийти после смерти Оли.

– Кто с ней разговаривал?

– Я… – чувствовалось, что Женя явно смутилась. – Игоря не было… Он поехал в банк… Он же хочет кредит брать на покупку квартиры…

– Да-да, я поняла… И что же?

– Что… – вздохнула Женя тяжко, по-детски обреченно. – Она мне почти ничего не рассказала. Так… в общих чертах… мол, нашли девочку – она училась в одиннадцатом классе – в парке, с пробитой головой… Убийство…

– Дело завели?

– Да. Она хочет с тобой поговорить. Видно, ей кто-то про тебя рассказал.

– Понятно. Не расстраивайся… Со мной на первых порах тоже никто не хотел разговаривать, все требовали только Крымова. Время должно пройти…

– Да я понимаю… Так ты приедешь?

– Конечно.

– Тогда позвони ей, скажи, что едешь… Думаю, она еще не успела вернуться домой… Запиши номер…

– Как ее зовут?

– Людмила Камелина.

Юля положила трубку. Рядом с ней уже стояла в нетерпении бьющая босой ногой о ковер молоденькая няня Катя (русская эмигрантка в третьем поколении, которую Юля привезла с собой из Парижа) – гибкая, похожая на балерину девушка с маленьким аккуратным носиком и круглой головой, которую украшала шапка черных блестящих волос с ровной, словно нарисованной челкой. Внимательные синие глаза то и дело посматривали на притихшую на диване Машу.

– Вы езжайте, я останусь… Двери все запру… Не переживайте… Машу покормлю, спать уложу… Если кто позвонит – запишу… Елку дальше разбирать?

– Нет, давай еще подождем такую красоту убирать… Пусть все останется в таком вот живописном беспорядке… пусть блестит, сверкает… пусть останется немного праздника…

Она поцеловала Машу и отправилась к себе – одеваться. Спустя четверть часа ее машина выехала из ворот и покатила в сторону леса, за которым начиналась трасса, ведущая в город. Катя, закутанная по самые брови в полушубок, закрыла ворота и вернулась в дом.

Из машины Юля позвонила Камелиной. Услышала тихий спокойный голос, сказала, что едет в агентство.

Когда она приехала и вошла в приемную, посетительница уже ждала ее. В шубке, тоненькая, неопределенного возраста, с бледным лицом и большими черными глазами. Красивая хрупкая женщина брюлловского типа.

– Женечка, принеси нам, пожалуйста, кофе…

Камелина не знала, что за этой фразой кроется и другая: подключись и слушай внимательно, не забудь записать весь разговор на пленку… Работать-то все равно придется всем троим, да и Шубину надо будет дать послушать.

– Как к вам обращаться?

– Людмила… Зовите меня Людмилой.

– Что случилось? Что привело вас ко мне? – Юля намеренно подчеркнула приватность, чуть ли не интимность беседы, именно то, ради чего Камелина и вернулась в агентство. Видимо, не такое простое это было дело…

– Вы слышали об убийстве одной девочки… Оли Неустроевой?

– Нет, признаться, не слышала…

– Ну, правильно… Сейчас много убийств совершается… Общество на это уже перестало обращать внимание… – Камелина горько усмехнулась. – В прошлом году убили моего мужа. Он возвращался поздно вечером из гаража… Ему размозжили голову камнем, ограбили и… все… Я знаете, как раньше думала…

Вошла Женя с подносом.

– Вам кофе с молоком?

Камелина отказалась – вяло отмахнулась бледной тонкой рукой. Потом, вдруг спохватившись, что до сих пор в шубе, встала, скинула ее, положила на диван рядом, вернулась в кресло, вздохнула и взяла обеими руками чашечку с кофе. Плотно обхватила ее ладонями, словно согреваясь. Женя вышла, тихо притворив за собой дверь. В кабинете запахло кофе и сигаретой – Камелина закурила. Непонятно откуда возник блестящий портсигар, зажигалка.

– Я раньше думала, что когда умирает хороший человек, то жизнь вокруг сразу останавливается… замирает… Что встает транспорт, люди с ужасом смотрят в глаза друг друга, чтобы понять, как же так могло случиться, что этого человека больше нет! Его нет! – Глаза ее наполнились слезами. – Но на самом деле все не так… да… Из-за денег, золотых часов и прочей чепухи убили человека, доброго, нежного… Я без него совсем потерялась…

– Это убийство как-то связано с убийством этой девочки?

– Нет, что вы! – замахала руками Людмила. – Извините… Просто я хотела, чтобы вы поняли, почему сюда пришла именно я, поскольку я для Оли – никто… Мы живем на одной лестничной площадке… Мы занимали с мужем две квартиры, вы понимаете… Это хорошее место, рядом с парком… Удивительно, как эта семья оказалась в нашем доме… Хотя, скорее всего, у них был свой дом, какой-нибудь курятник рядом с парком, и вот при выселении им дали эту двухкомнатную квартиру… Жильцы были страшно недовольны таким соседством, и тогда отец Оли, Виталий, пригрозил всем нам, что спалит дом, если мы будем жаловаться на него… У него не все в порядке с головой, он законченный алкоголик, мозгов нет, вместо них – одно зло…

– Оля – из семьи алкоголика?

– Алкоголиков, – поправила ее Камелина. – Мать тоже пьет. Они страшно пьют. Мать можно было видеть лежащую в непотребном виде прямо на лестнице… наша консьержка не раз затаскивала ее домой…

– Вы говорите, Олю убили. Кто она? Сколько ей лет?

– Семнадцать. Благословенный возраст. Она была красивая девочка. Училась в одиннадцатом классе в школе, неподалеку от парка… Ее и нашли в парке… Ее убили ударом по голове. Убили, понимаете? Но это ведь не ограбление… Она была совсем нищая… Она так страдала от этого… Такой возраст, девочке одеваться нужно, а она… Чтобы ей как-то помочь, я приглашала ее к себе окна мыть, знала, чувствовала, что она девочка честная, чужого не возьмет… Но это было редко. Вообще-то я не люблю, когда в доме кто-то посторонний…

– Вы хотите найти убийцу Оли?

– Да.

– Но почему вы?

– Я думала, вы поймете… Вокруг ходит зло. Убийц моего Миши не нашли, наверно, и не искали. Зло должно быть наказано.

– Почему же вы не пришли сюда в прошлом году?

– Я попала в больницу…

Юля видела перед собой совершенно убитую горем женщину, с трудом нашедшую в себе силы прийти сюда. Видимо, после смерти мужа она заболела всерьез, долго пролежала в больнице…

– Так, может, вам не стоит заниматься делом Оли? Вам надо бы подумать о себе…

– Вот так все говорят… Но я верю, каждый из нас в душе – человек добрый, совестливый. И вам тоже жалко эту девочку, хотя вы ее не знали… Разве я не права?

– Да, конечно…

– Вот я и подумала, раз у меня не получилось вовремя, что называется, по свежим следам, найти убийц Миши, то, может, я смогу что-то сделать для Оли, даже если она уже никогда и не узнает об этом… К тому же я понимаю, что убийц моего мужа найти было, скорее всего, невозможно уже потому, что это ограбление… Просто какие-то отморозки, пьяные или обкуренные, шли мимо гаражей, увидели Мишу, взяли камень, ударили его по голове, все отобрали и убежали. Какие-нибудь бродяги… А вот с Олей… мне кажется, что ее смерть не случайна и тот, кто ее убил, сделал это по какой-то причине… У него был мотив, понимаете? Но какой? Раз ее не ограбили, значит, убили за что-то… Думаю, убийцу легко вычислить из ее окружения…

– Из ее окружения? Вы так легко говорите об этом, словно что-то знаете…

– Нет, я не знаю ровным счетом ничего. Ничего. Не знаю никого из ее подруг, потому что к ней, сами понимаете, никто не приходил… Про школу тоже ничего не знаю…

– Но хотя бы что-то вы можете о ней рассказать? Какая она была, чем жила…

– Оля? Как я уже сказала, она была очень красива. Но это была не женская красота, а почти детская… Она еще до конца не сформировалась, но обещала быть настоящей красавицей… Светлые длинные волосы, карие глаза, нежный румянец… Худенькая, но не тощая, понимаете? Конечно, она пыталась изображать из себя взрослую, носила все яркое, броское, женское… Она словно бы перешагнула прямо из детства во взрослую жизнь, а вот щенячьи ужимки, особенно смех… еще выдавали в ней девочку-подростка… Грудь у нее была маленькая, неразвитая, но ноги длинные, стройные… Через пару лет она бы сформировалась…

– У нее был парень?

– Не знаю… Но где-то же она пропадала вечерами, чем-то занималась… Она была довольно замкнутая, и это при том, что умела так заразительно смеяться… В ней словно уживались две Оли: одна – та, что жила рядом со мной в семье алкоголиков, другая – та, которая находилась внутри ее, Оля, сотканная из светлых снов и солнечного света…

– У вас есть дети?

– Нет… Бог не дал… А я так мечтала о девочке…

Юля чуть было не сказала: вот бы и взяли ее под свое крыло, помогли ей, поставили на ноги…

– Ой, я знаю, о чем вы сейчас подумали… Вот, мол, и забрала бы ее к себе, помогла чем… Все правильно. Но она была из другого мира, во-первых, а во-вторых, я не уверена, что нашла бы в себе силы принять в ней участие. У меня нервная болезнь, я бы не смогла стать для нее опорой… Очень жалею, что мало помогала деньгами. Но я не знала, как предложить. Она же не могла у меня каждый месяц мыть окна… Да, все это глупо… глупо то, что я сейчас говорю, и я очень сожалею, что не взяла ее к себе, быть может, поэтому я сейчас здесь, у вас… У меня есть деньги, и я хотела бы поручить вам найти убийцу Оли.

– У вас есть ее фотография?

– Да, конечно. Я, можно сказать, выкрала ее из их квартиры в тот самый день, когда Олю принесли домой…

– Как это… принесли?

– Ее же нашли в парке, неподалеку от нашего дома… Вокруг нее столпился народ, дело было утром, многие шли через парк на автобус… Видимо, кто-то ее узнал, и, вместо того чтобы вызвать милицию, побежали к ним домой, разбудили родителей; отец, с тяжкого похмелья, прибежал, увидел дочь и на руках принес домой… У нас к тому времени уже многие узнали о случившемся. Думаю, консьержка рассказала… Это же целое событие…

– Он не должен был делать этого… Место преступления…

– Сейчас говорить об этом поздно… Там все затоптано… Но мне удалось кое-что взять… Именно эта находка и подтолкнула меня к действию, и поэтому я здесь…

– Вы что-то нашли? Где? Вы тоже были в парке в то утро?

– Нет, я была дома. Но я услышала шум на лестнице, выглянула и увидела, как Виталий несет Олю… Вокруг еще какие-то люди были, кто-то из женщин рыдал…

– Должно быть, ее мать?

– Нет, она еще спала… Ее долго не могли добудиться… Я тоже зашла вместе с остальными соседями к ним в квартиру… Я раньше там никогда не была… Это ужасно… Такая грязь… вонь… бутылки, ведро, до краев заполненное какими-то медицинскими пузырьками, видимо, из-под спиртовых настоек… Не знаю, как Оля вообще могла жить в такой среде и хотя бы внешне оставаться чистой…

– Потом все же кто-нибудь догадался вызвать милицию?

– Да… Но я не знаю, кто… Не я… Я смотрела на Олю, лежащую на кровати, мертвую, и словно бы оглохла… На ней была куртка с капюшоном… красная, с меховой опушкой… Юбка ниже колен, черная, на ногах черные колготки и теплые замшевые ботинки на каблуках… Когда мать растолкали, она бросилась к дочери, видимо, решила, что та еще живая… Крови мало было, только на затылке… Стала стаскивать с нее куртку… Кричала, чтобы Оле сделали искусственное дыхание… Но она уже окоченела… Матери все же удалось снять с нее куртку…

Юля слушала со смешанным чувством: ей было непонятно, здорова ли психически сидящая перед ней женщина или нет. А что, если она вообще все придумала? Потому что казалось неестественным, что люди, обнаружившие в парке труп девушки, не вызвали милицию сразу, а позволили отцу унести тело домой. Но обо всем этом она в подробностях узнает от Корнилова – и только при условии, что Оля действительно существовала, а история с убийством – не рассказ сошедшей с ума женщины. И что далась ей эта куртка?

– Куртку бросили на пол… Потом кто-то переложил ее на стол, она лежала совсем рядом со мной… Я не могла уйти, хотя понимала, что мне нельзя оставаться там, потому что мне может стать плохо… но все равно не уходила… Я смотрела на куртку и думала о том, что больше она уже никому не пригодится… Что мамаша, когда очнется после похорон и пьянок, продаст ее за бутылку, а куртка, надо сказать, неплохая, даже странно, как вообще такая куртка могла оказаться у девочки из такой, по сути, нищей семьи… Ведь отец калымил где-то на стройке, мать сторожила какой-то склад…

– Вы так долго рассказываете мне про куртку… – не вытерпела Юля и сделала глоток уже остывшего кофе. – Вы думаете, она ее украла?

– Нет, не то… – прошептала Камелина, и лицо ее заметно порозовело. – Не знаю, как это получилось, но я просунула руку в карман куртки… Трудно о таком говорить… Но мне хотелось прикоснуться к тайне жизни и смерти этой девочки… Мне хотелось узнать, что может быть – в принципе! – в кармане этой старшеклассницы?.. Помада ли? Автобусный билет? Смятая сигарета – Оля покуривала, я часто видела, как она курит в подъезде возле окна… Но я ошиблась… Вот!

И нервным, порывистым движением эта женщина вскочила и достала из кармана своей шубки смятый листок бумаги.

– Знаете, я бы меньше удивилась, если бы обнаружила у нее презерватив или… ампулу с наркотиком, шприц… даже к этому я была внутренне готова… Но это… Когда вы прочтете, вы поймете, что я не могла не прийти… Да и в милицию с этим тоже не могла бы обратиться по известным причинам… Как я объясню в прокуратуре, каким образом у меня оказался этот листок…

Это была половинка стандартного листа белой бумаги с какими-то бурыми пятнами в разных местах… И текст – компьютерный, очень мелкий, до рези в глазах… Земцова достала из ящика стола лупу, чтобы внимательно прочесть то, что так взбудоражило ее посетительницу. Зная, что их разговор пишется на пленку, и не уверенная в том, что Камелина, будучи человеком странноватым, не отберет этот клочок обратно, она, довольно четко проговаривая каждое слово, начала читать вслух. Но при первых же словах ей стало не по себе…

– «…Мы были бы Вам благодарны, если бы Вы, в связи с предположенными опытами для испытания нашего нового снотворного средства, отдали в наше распоряжение определенное количество женщин…»

Земцова взглянула на Камелину с выражением полного непонимания на лице.

– Каких еще женщин… «…Мы получили Ваш ответ. Цена 200 марок за одну женщину кажется нам, однако, высокой». Да что за бред! Так… – Она поймала глазами ускользающие строчки: – «…Мы предлагаем не свыше 170 марок за голову»… Людмила, может, вы мне что-нибудь объясните?

– Хм… Если бы я только могла… Вы читайте дальше… У вас сейчас волосы встанут дыбом…

– Ладно, поехали дальше… «…Если это для Вас приемлемо, мы возьмем женщин… Нам нужно приблизительно 150 женщин…» Ничего себе… «…Прошу приготовить 150 женщин, по возможности наиболее здоровых… Мы получили 150 присланных женщин… О ходе опытов мы будем Вас уведомлять…»

– А теперь последнюю строчку… – прошептала Камелина и вся напряглась, не спуская глаз с Земцовой. – Ну же, читайте…

– «…Опыты окончены. Все женщины…» – Юля замотала головой и отшвырнула от себя листок. – Не может быть… Все женщины умерли…

Камелина подняла листок и дочитала до конца:

– «…Вскоре мы снесемся с Вами относительно новой доставки».

– А что там… на обороте? – немного придя в себя, спросила Юля и с молчаливого согласия Камелиной вернула листок себе: – Бахметьевская, дом 125, квартира 6… Адрес. Вот это уже зацепка… Вот бы теперь узнать, чьей рукой он был записан… Ну и задачку вы мне задали…

– Вы же смотрите телевизор, читаете газеты, знаете, что происходит в стране, в мире… Люди пропадают… Возможно, существуют какие-то тайные организации, которые ставят опыты над живыми людьми… Но вот только почему они покупают женщин за марки, а не за евро?

Глава 2

Сергей Иванович Ивлентьев вот уже почти полгода жил в состоянии, похожем на сумасшествие. И это было чудо что за ощущение. Он в свои пятьдесят семь лет вдруг почувствовал в себе какие-то скрытые силы, о существовании которых даже и не подозревал. Он теперь легко шел по улице, размахивая своим учительским портфелем и наслаждаясь каждой, отпущенной ему жизнью минутой, не желая задумываться о последствиях своей новой и очень необычной жизни. Хотя внешне все выглядело, как всегда, буднично и серо. Школа с ее грязными, вонючими коридорами, какие-то идиотские плакаты на стенах, холодные классы с застиранными шторами, напыщенные и разряженные в пух и прах женщины-преподаватели, обсуждающие в учительской друг дружку и демонстрирующие в присутствии своих коллег мужчин все, вплоть до нижнего белья… В середине сентября ему неслыханно повезло: его коллега, преподавательница русского языка и литературы, перешла работать в лицей. Ивлентьев, поделившись с другой коллегой нагрузкой, взял себе старший класс, в котором училась Оля. Он сообщил эту новость жене.

– Тебе хотя бы заплатят за это? – спросила она, усаживаясь напротив мужа. Их разделяла тарелка с горячими щами. – Сережа, ты чего молчишь?

– Да, конечно… Копейки…

Жена у него была хорошая – добрая, пухлая и рыхлая, как теплый свежий хлеб. Она мягко ступала по вытертым до марлевости коврам, неслышно возилась на кухне и так же неслышно дышала, когда они спали рядом в супружеской постели. Сергей Иванович уже давно перестал замечать ее присутствие в доме. Привык к ней, как к старой гладильной доске, о которой вспоминают лишь тогда, когда надобно погладить брюки… Возвращаясь домой из школы, где он мог часами наблюдать за жизнью раскованных и веселых старшеклассниц и желать их тайно, он испытывал непередаваемое чувство ущербности за тот образ жизни, который ему приходится вести ради того, чтобы в глазах своего окружения выглядеть скромным и ничем не выделяющимся человеком, лишенным каких-либо радостей жизни, словом, обыкновенным учителем литературы. Но литература-то говорила как раз об обратном – классические произведения были до краев наполнены красивыми женщинами, бурными страстями, иллюзией полнокровной, настоящей жизни. Сергей же Иванович уже давно перестал замечать вокруг себя даже природу, которой раньше любовался. Он медленно, но верно превращался из жизнелюбивого и веселого человека в механическую куклу, выполняющую одни и те же, запрограммированные своим мрачным создателем, действия. Каждый его день не отличался от предыдущего абсолютно ничем. Он просыпался рано утром, тормошил жену, затем вставал с постели и открывал форточку, чтобы впустить в душную крохотную спальню, забитую мебелью, хотя бы немного свежего воздуха. Затем направлялся в ванную комнату – принять душ и почистить зубы неизменной девятирублевой пастой «Жемчуг». Он готов был находиться там с закрытыми глазами, чтобы только не видеть каждый день эти выщербленные плитки пола и стен, эту ненавистную ему черно-белую клетчатую рябь, свидетельствующую о хронической нищете и заброшенности. Еще его тошнило от вида загрубевшей и замызганной, грязной полиэтиленовой пленки (с едва проступающими на ней нарисованными розовыми и голубыми дельфинчиками), служившей супругам занавеской, отгораживающей ванну от остального пространства, обычно собранной в самом углу ванны, – источник заразы и плохого настроения… После душа – завтрак. Бутерброд с так полюбившимся жене немецким мясным паштетом, который заканчивался буквально через мгновение после того, как открывалась очередная баночка с изображенным гусем на крышке. Паштета было так мало, что Сергей Иванович всегда выходил из-за стола с чувством легкого голода и досады, что ему, наверное, так никогда и не удастся наесться вдоволь этой жирной немецкой вкусности. Бутерброд он запивал горячим растворимым кофе, отдающим жженым деревом. Жена покупала все продукты в крытом рынке, на оптовых рядах и ужасно гордилась тем, что умела экономить и даже откладывать на черный день по тридцать рублей в месяц. Она с важным видом каждый месяц заходила в сберкассу и вносила на их скудный супружеский счет эту мизерную сумму. Она работала в детском саду няней и получала там сущие гроши. Зато время от времени ей удавалось принести в дом литровую банку кипяченого молока или пакетик с оставшимся от обеда нарезанным хлебом. Руки ее всегда пахли хлоркой. Строгая заведующая, которую Сергей Иванович никогда не видел, следила за чистотой в детском саду и заставляла всех подчиненных постоянно драить стены и полы, лестницы и уборные дешевыми моющими средствами, содержащими хлор. Видимо, поэтому жена, целыми днями моющая все подряд на работе, не могла заниматься этим дома. Иногда, когда она засыпала поздно вечером, перемыв посуду после ужина и переделав еще великое множество незаметных глазу мелких, но необходимых дел, Сергей Иванович, глядя на ее розовые, распухшие от воды руки, ждал, что вот-вот появится на потрескавшейся и обезображенной коже белый налет хлорки…

Потом пешая прогулка до школы. Однообразные занятия, выматывающие силы и расшатывающие нервы. Ему с трудом удавалось добиваться дисциплины на уроках – старшеклассники вели себя на редкость грубо, неуважительно и давили на своего учителя, как на личность… Мизерная зарплата учителя не позволяла ему подняться в их глазах ни на миллиметр – своим интеллектом, уровнем развития и образования он был в состоянии лишь прокормить себя, не более, в то время как настоящие неучи из числа родителей его же учеников, успевшие урвать кусок пожирнее во времена всеобщей экономической неразберихи и смуты, привозили своих детей в школу на сверкающих джипах и «Мерседесах». Он был уверен: появись он на школьном дворе в дорогом авто и кожаном плаще до пят да с карманами, набитыми долларами, и с сигарой в зубах – вот тогда бы зауважали его ученики, глядишь, и литературу стали бы учить…

Он вообще не понимал, чем жили эти парни, его ученики, чего хотели, кроме денег. Особенно его раздражал некий Аш. Виктор Аш. Но, слава богу, он уже два года как окончил школу, а потому в последнее время Сергея Ивановича и доставать-то особо некому. Этот Аш был из состоятельной семьи. Явный лидер, он очень дерзко вел себя на занятиях не только Сергея Ивановича. Он мог курить на глазах преподавателя, слушать плеер, полностью отключившись от всех и вся, хамить и унижать любого, кто чем-то не угодил ему. Виктор Аш наводил ужас практически на всех преподавателей школы, и никто не понимал, почему богатые родители не переведут его в какой-нибудь престижный лицей или колледж. С другой стороны, его внешняя жизнь являла собой как бы многосерийный фильм из жизни современного подростка, за событиями которого следила вся школа. «Аш сказал, что изнасилует ту учительницу, которая поставит ему двойку»… Подобного рода шутки произносились в учительской уже в конце пребывания Аша в школе, в одиннадцатом классе, чуть ли не с улыбкой на лице. Особенно бурно обсуждали эту угрозу молоденькие учительницы, которые тайно восхищались красавчиком Ашем и в глубине души наверняка мечтали прокатиться с ним куда-нибудь на его роскошной красной машине. «Это не Аш звонил, предупреждал, что взорвет школу?», «На уроке биологии Аш сказал, что половину учеников нашей школы надо отправить за город и заставить пасти свиней…». С подобными высказываниями своего бывшего ученика Сергей Иванович сталкивался и прежде. Нередко на уроках литературы Виктор Аш рассуждал по поводу «засорения планеты», бросал с места реплики о целесообразности истребления генетически нездоровых людей и очищения нации. Ивлентьев не давал разгораться дискуссиям на подобные темы, не провоцировал класс на выяснение истинной причины таких высказываний и без того зарвавшегося Аша. Он даже не пытался узнать, какую именно нацию имеет в виду Аш, употребляя это слово. А однажды, войдя в кабинет, он стал свидетелем того, как Виктор, сидя на столе и обращаясь к классу, зачитывал статью об одном училище, где сложилась самая настоящая фашистская организация. «У нас есть группа учащихся, которые пропагандируют нацизм и даже делают себе татуировки в виде свастики…» Увидев входящего преподавателя, класс на какое-то мгновение замер, Аш, резко повернувшись, не спеша сложил и сунул газету в карман, после чего, не выдержав, все же добавил от себя, видимо, желая довести свою мысль до конца: «Да вы же ничего не знаете о фашистах…» Ивлентьев и в этом случае предпочел промолчать. Он боялся какого-то внутреннего срыва, боялся, что не выдержит и оскорбит ничего не смыслящего в жизни сопляка, посмевшего открыто пропагандировать в стенах школы фашизм. Он знал, что Аш в душе презирает труса-учителя, что смеется над его страхами, имевшими, между прочим, под собой вполне реальное основание (всем было известно, какие опасные дружки водились у школьного лидера), но даже и не пытался ничего изменить в их отношениях. Тем более что Виктору было глубоко наплевать на мнение какого-то там учителя литературы… Но чувство глубокой неприязни к мальчишке осталось, и кто мог предположить, какие формы оно примет в скором будущем…

Школа, таким образом, постепенно вытравила из души Сергея Ивановича все то светлое, победное, преисполненное приятного чувства превосходства и даже немного власти, что, в сущности, и составляло его скромную учительскую радость. Да, безусловно, он с самого начала своей преподавательской карьеры стремился к тому, чтобы прилежно и аккуратно вкладывать в буйные детские головы все то, что знал сам. Но, прямо скажем, не больше и не меньше. Особенного творчества он в свои занятия никогда не вносил, не считал нужным и, главное, не чувствовал в этом потребности, как это случалось у его коллег по работе, людей, по-настоящему одержимых, увлеченных и преданных своему делу. Как педагог он был слабым и осознавал это. По всей вероятности, это происходило потому, что он и сам по большей части не верил во все то, в чем должен, даже обязан был убедить своих учеников, – в какие-то там идеалы, дутые идеи, правила поведения… Часто он бунтовал внутри себя и гордился этим, но все эти бури бушевали глубоко в душе и были совершенно незаметны для окружающих – Сергей Иванович Ивлентьев не считал возможным выразить любой свой протест даже одним-единственным словом! Ну не верил он, что найдет среди окружающих его людей единомышленников, с кем можно будет и в дальнейшем делиться своими истинными мыслями и принципами. А потому жил сам в себе, изредка позволяя высказываться лишь в присутствии вечно задумчивой, апатичной, но на редкость вежливой и внешне очень чуткой супруги. «Да что ты говоришь?! Ну надо же?» или «Да-да, я тоже так считаю…». Он, собственно, и не ждал от нее ничего большего.

…После школы Сергей Иванович так же пешком возвращался домой. Заходил в гастроном, где покупал хлеб или то необходимое, что наказывала ему утром жена. В магазине, куда он ходил уже несколько лет, в кондитерском отделе работала очень милая хрупкая женщина с бледным лицом, но яркими, пунцовыми губами. Когда она, не спуская с него глаз, взвешивала ему жирный, тяжелый, в крупных изюминах, кекс, он представлял себе ее без одежды, с белыми, упругими на вид острыми грудями, и от этого сильно возбуждался. Сколько раз, когда вокруг них не было ни души, он пытался сделать ей хотя бы комплимент, но язык немел, словно от укола анестезии. Он чувствовал, что краснеет, но совладать со своей робостью не мог, не хватало уверенности в себе. Но главное, что сдерживало его, был страх перед тем, что его поймут именно так, как он хочет и не хочет одновременно, что эта милая кондитерша поднимет его на смех, и тогда ему в этот гастроном, находившийся в таком удобном для него месте, хода уже не будет.

С мыслями об этой недосягаемой для него женщине он возвращался домой. Порнокассеты, которыми он утолял свой сексуальный голод и которые он прятал на полке за книгами, были подобраны таким образом, чтобы женщины на экране телевизора хотя бы немного напоминали ему сладкую и вожделенную кондитершу…

Успокоенный и обманутый чужими эротическими переживаниями, он тщательно запрятывал кассеты обратно за книги, включал телевизионные новости или другую, серьезную передачу и спокойно дожидался возвращения домой жены. Стараясь не смотреть ей в глаза, он помогал ей приготовить ужин (мог почистить луковицу, нарезать хлеб), затем они практически молча ужинали и располагались на широком диване перед телевизором. Тихая, мирная, бездетная и наискучнейшая пара.

Уже в постели, перед самым сном, он задавал ей один и тот же бледный и ставший почти дежурным вопрос, на который, как правило, получал вежливый и немного извиняющийся отказ. С тем и засыпали…

Но однажды случилась беда. Сосед-ветеринар, Валентин, симпатичный мужчина, время от времени угощавший Сергея Ивановича наливкой собственного изготовления и довольно откровенно рассказывающий ему при встрече о своих похождениях налево, попросил у него посмотреть кассеты. «Сам знаешь, какие…» Сначала Сергей Иванович попытался было сказать ему, что у него таких кассет нет, что он женатый человек и все такое. Но сосед был настойчив. «Да знаю я все… чтобы у тебя да ничего не было? Такой здоровый мужик… Думаешь, я ничего не понимаю? Да я сам свою бабу не хочу. Не помню, когда был с ней…» И Сергей Иванович сдался, принес ему все три драгоценные кассеты. Договаривались на три дня, но все затянулось на месяцы… Валентин при встрече с соседом всегда извинялся, говорил, что дал кассеты приятелю («Видишь, я же не вру, каюсь, дал посмотреть Валерке, а он, гад, замылил»), и предлагал вместо тех другие, более забористые и жесткие. Сергей Иванович приносил их домой, просматривал, но удовольствие получал слабое, его даже тошнило при этом, а на душе становилось еще гаже, чем если бы он смотрел свои, родные, с «кондитершей».

В сентябре его бес попутал. Он, сам не понимая, что делает, содрал с заплеванной стенки лифтовой кабины клочок с телефоном «киски» и позвонил тотчас, едва войдя к себе в квартиру. Он знал, что дома никого нет.

Телефонная трубка ответила ему немного простуженным и, как ему показалось, детским голосом. «Сто рублей и у вас», – услышал он и почувствовал, как нижняя часть его туловища медленно наливается густой пьянящей кровью… Он по голосу понял, что говорит с несовершеннолетней. Об этом он даже и не мечтал. Понял он еще и то, что она, по-видимому, живет не одна, поэтому он сам должен придумать, куда ее привести. Его воображение почему-то тотчас нарисовало ему пышные кусты акации около тира, что позади городского парка. Это было очень тихое (не считая звуков выстрелов) и безопасное место. «Через полчаса на мостике в парке, что перед аттракционами. В руках у меня будет коричневый пиджак». Дрожащими руками он сдернул с вешалки толстый старый твидовый пиджак и почти выбежал из дома…

Вот с того самого дня жизнь его и изменилась. Он стал жить быстрее, какая-то ненасытность и жадность появились в его желаниях, он чувствовал, как сладостно-мучительно летит в страшную, бездонную пропасть, где ему суждено пропасть, сгинуть, но и остановиться уже не мог…

Девочку звали Оля. Увидев его на мосту, она улыбнулась, словно приободряя его. Такая маленькая, а словно бы взялась его поддержать в таком деле. Он, боясь к ней прикоснуться и даже взять за руку (его могли увидеть ученики его школы, просто знакомые), сухо сказал, чтобы она следовала за ним. Она согласилась и пошла. Они прошли городок аттракционов, где играла музыка, визжали дети, где все вертелось и кружилось, сверкало яркими огнями и словно напоминало о том, что люди рождены для вечного праздника… Потом свернули на узкую тропинку, вившуюся между древними дубами, вышли на берег заросшего пруда, затем углубились в заросли акации. Там, в полной тишине, Сергей Иванович, не глядя на свою юную спутницу, расстелил на траве под кустом пиджак…

Все произошло очень быстро. Девочка, получив сто рублей, кивнула, как если бы она только что продала букетик цветов. Он спросил, встретятся ли они еще, и она снова кивнула. Он шел теперь сзади нее, не веря своему счастью… Он был благодарен соседу ветеринару за то, что его приятель замылил кассеты… Кондитерша, наконец, оставила его навсегда. Теперь у него была Оля. С молочной-белой тонкой кожей, горячими, чуть подрагивающими от прикосновений, острыми коленками и влажным омутом между ног, способным утолить любую жажду… Ему бы не хватило всей жизни, чтобы описать то немыслимое наслаждение, которое она была способна дать пусть даже и за деньги… Теперь он встречался с ней все чаще и чаще, тратя на нее все свои деньги… Где бы он ни был, перед ним постоянно стояла, вернее лежала, Оля. Весь мир теперь раскачивался перед ним в определенном ритме полового акта, который он совершал беспрестанно, словно наверстывая упущенное… Главной же целью, помимо самой встречи с девочкой, было найти сто рублей. Найти во что бы то ни стало. Непременно. Он начал снимать деньги даже с общего супружеского банковского счета… Обратного хода все равно не было…

В середине сентября он, чтобы чаще видеть ее, взял себе еще несколько часов нагрузки, чтобы преподавать литературу в Олином классе. В школе она вела себя очень тихо и скромно. Училась неплохо, отличалась хорошей памятью, хотя и была немного рассеянной. Тогда же он узнал, что родители ее – пьющие, что девочка из неблагополучной семьи, а потому если сама не поступит в институт, то и помочь-то ей будет некому.

В конце сентября Сергей Иванович устроился ночным сторожем в маленькую теплицу, расположенную в конце все того же городского парка и построенную непонятно для кого и чего. Там, вдоль застекленного и ярко освещенного пространства, стояло всего несколько горшков с бегониями и фиалками, за которыми днем присматривали какие-то студентки. Ночью же Сергей Иванович встречался в комнатке для сторожей с Олей. Она жила, к его удивлению, в престижном доме рядом с парком. Он встречал и провожал ее, говорил ей о своей любви и бывал почти всегда раздосадован, если не слышал в ответ ни звука. Почти все деньги, заработанные в теплице, он отдавал Оле… «Мне надо три тысячи», – сказала она однажды. «Зачем тебе так много?» – «Если не найдешь, мы с тобой больше не увидимся…» – ответила она, тряхнула длинными светлыми волосами и, даже не взглянув на него, быстро пошла прочь. Вскоре ее фигурка скрылась за гигантскими дубами парка…

Глава 3

– Не представляю, о каких опытах может идти речь…

Игорь Шубин вместе с Земцовой поджидали в агентстве приезда Корнилова. Женя Жукова отправилась на Бахметьевскую улицу, выяснить, какое отношение имеет написанный на листке бумаги адрес к личности убитой Оли Неустроевой. Как Юля и предполагала, визит Камелиной не мог не произвести на Шубина впечатления, особенно его удивил текст на листке, обнаруженном в кармане куртки Неустроевой.

– Да уж… Все тут странно… И сама клиентка, которая почему-то решила найти убийцу соседки, как будто ей не на что больше деньги тратить…

– Игорь, не будь таким циником… По-моему, тут как раз все ясно. Женщина потеряла мужа, который был опорой ее жизни. Она много пережила, возможно, заработала себе нервную болезнь… Что ты пишешь?

– Как – что? Сходить в больницу, выяснить все о Камелиной. Может, у нее не все дома, а мы свяжемся…

– Что ж, неплохая идея…

– А разве тебе не кажется странным ее визит? И то, что она полезла в карман убитой соседки, чтобы посмотреть, что там?..

– Нет, ты плохо знаешь женщин… Любопытство, понимаешь? Она действительно хотела понять, чем жила эта девочка и почему в конечном итоге оказалась убитой.

– Ты бы тоже так сделала?

– Не заставляй меня краснеть… Уж кто-кто, а я точно бы так сделала. Хотя бы из профессионального интереса. Содержимое карманов или сумочки женщины – клондайк для сыщика, согласись…

– Ладно, соглашусь… Но мне кажется, что этого листка в кармане Неустроевой не было…

– Как это?

– А вот так. Или же он был, но текст не имеет никакого отношения ни к ней, ни к убийце… Неустроева могла взять этот листок где угодно, в той же библиотеке, к примеру… Кто-то, предположим, что-то изучал в библиотеке, искал научную медицинскую литературу, затем сделал распечатку, может, неудачно… Неустроева пришла в библиотеку по своим школьным делам, ей надо было записать адрес, под руку попался никому не нужный листок, лежащий на столе…

– Неустроева… в библиотеке? Что-то с трудом верится.

– Но я же к примеру.

– Я согласна с тобой…

Хлопнула дверь, и в приемную вошел тепло одетый Корнилов. Меховая куртка, которую Земцова на нем ни разу не видела, делала его моложе и явно ему шла.

– Приветствую! – Он с улыбкой пожал руку Шубину и поцеловал в щеку поднявшуюся ему навстречу Земцову. – Неустроева, значит… Неплохо-неплохо… Вот только непонятно, кто вас, таких небескорыстных, мог нанять. У нее же родители – алкаши.

– Тайна, – развел руками Шубин, при этом лукаво щурясь.

– Тайна, значит, за семью печатями. Ну и бог с ней, с тайной-то… И что вам известно об этом убийстве?

– Шутите, Виктор Львович. – Юля открыла холодильник и достала банку пива. – Хотите?

– За банку пива, значит, собираетесь раскрутить старика Корнилова на секретную информацию?

– А у нас и рыбка есть…

– Нет, шучу. Рыбку не буду. Руки потом вонять будут. Неустроеву нашли позавчера, второго февраля рано утром, следовательно, убили первого февраля, вечером… Труп нашли в парке. Ей разбили голову, или она сама разбилась о каменный бордюр… Это вам Чайкин лучше расскажет…

– Ее изнасиловали?

– Нет. Но в крови обнаружен алкоголь… причем довольно много…

– Значит, результаты экспертизы уже есть?

– Что-то есть, а чего-то еще нет…

– Виктор Львович, какие-то проблемы? – Шубин закурил и предложил сигарету Корнилову. – Думаете, несчастный случай?

Они поняли друг друга без слов. Корнилов, понятное дело, не верил в благоприятный исход дела, не верил, что кто-то действительно будет искать убийцу дочери алкоголиков, в том числе он сам. Не тот уровень преступления… Не та громкость. Видимо, в прокуратуре был разговор о том, чтобы прекратить дело, но попозже, в свой срок, в соответствии с законом. И тут вдруг звонок из агентства. Появился шанс раскрыть дело чужими руками. Поэтому Корнилов так быстро приехал? И какое ему, в сущности, дело, кто нанял Земцову и Шубина? Главное, чтобы деньги заплатили и чтобы люди работали…

– Отец – кретин, тело дочери принес домой, представляете? Место преступления затоптано… Ни одной зацепки. Ничего.

– Поработаем… может, что и найдем… – сказала Земцова. – Опросим подружек, друзей, родителей…

– Опрашивали уже. Девчонка – пройдоха еще та. В семье вроде денег нет, а у нее только ботинки стоимостью пять тысяч… Это мне одна прокурорша сказала, у нее такие же…

– Она что, труп видела?

– Нет, она ко мне заглянула, а на ней такие же ботинки… точь-в-точь, как у Неустроевой. Красивые, я ей так и сказал, а она мне, мол, еще бы, пять тысяч отвалила… В таком духе разговор был…

– Понятно… Но я одно могу сказать: это Неустроевой подарил кто-то… Вряд ли сама купила, даже если бы деньги были… – с ходу определила Земцова. – На пять тысяч она бы купила себе много чего… Явно подарили… Это понимать надо…

– Значит, любовник был. Вот его и надо искать, – кивнул Корнилов. – Но если он способен подарить ботинки за пять тысяч, то он явно не из бедных, и сейчас, когда на него началась охота, как на главного подозреваемого – а он не может этого не понимать, – он сделает все, чтобы мы его не нашли… И свидетелей подкупит…

– Каких еще свидетелей?

– Да тех же подружек ее, которые могли видеть его с ней. К тому же они где-то встречались… на какой-то квартире, в гостинице, там тоже могли быть свидетели…

– А она точно имела любовника? – спросила Земцова. – Вы же сами сказали, что ее не изнасиловали… Может, у нее вообще не было мужчин…

– Позвони Чайкину, он тебя просветит… – рассмеялся Корнилов.

– Что это вы все загадками говорите? – не выдержала Земцова.

– Да она вела активную жизнь, предохранялась, пила противозачаточные таблетки… Не дура, в общем.

– Понятно. Значит, надо искать любовника. Идти в школу, побеседовать с подружками, одноклассницами, с учителями…

– Ты еще скажи, к классному руководителю, – усмехнулся Шубин. – Да брось ты, Юля, никто тебе ничего толкового не расскажет. Думаю, в школе она была одна, а за пределами школы – совершенно другая… Обычное дело.

– Где тело? Еще в морге?

– Да. Можете поехать, взглянуть… Завтра ее уже заберут, а послезавтра – похороны.

– Сколько ей было?

– Семнадцать.

Юля вдруг почувствовала, что Корнилов чего-то не договаривает или просто не хочет делиться информацией, все намекает на Чайкина, словно сам не видел документов с результатами вскрытия. Она посмотрела на Шубина, и он, мельком взглянув на нее, тоже, кажется, все понял. Да, Корнилова, может, и не интересовало имя клиента, то есть человека, обратившегося в агентство, чтобы за деньги найти убийцу девочки, но такса-то была известна, а потому он ждал своих процентов. Камелина оставила Земцовой конверт с долларами. Шубин, прямо тут же отсчитав положенную Виктору Львовичу сумму, спрятал конверт снова в сейф.

– Ну что, поедем в морг? – тотчас оживился Корнилов. – Я уже выпил пива, так что поеду с вами… Потом кто-нибудь из моих ребят пригонит мою машину…

Чайкин встретил их бледной и совершенно трезвой, постной физиономией.

– Ба, Леша, это так на тебя не похоже, – подтрунил над ним Шубин, с трудом вдыхая тяжелый трупный дух, ударивший им в нос, едва они переступили порог морга. Он, как и Земцова с Корниловым, был вынужден прикрыть нос платком.

– У нас электричество отключали, – Чайкин развел руками. – Причем надолго. За какие-то там… – он поднял кверху указательный палец, – неуплаты… Проходите… Гостями будете.

– Так, может, ты потому такой, что тебя водка не берет, запах отрезвляет?! – не унимался Шубин.

Но Чайкин уже давно не обращал внимания на подобные шутки. Он действительно в очередной раз решил начать новую жизнь и бросить пить. Работа, которой он посвящал все свое время, ему, несмотря ни на что, нравилась. Вот только характер его стал заметно портиться – ему вдруг стало казаться, что хороших людей на свете становится с каждым часом все меньше и меньше, и что он, Чайкин, пожалуй, один на всем белом свете об этом и задумывается, взвешивая целыми днями на специальных весах человеческие внутренности… Такая вселенская несправедливость постепенно превращала его в мрачного, отчаявшегося и какого-то неутешного пессимиста, что стало выражаться в его постоянно дурном настроении и желании сказать какую-нибудь гадость самым близким… По мнению Земцовой, у Чайкина просто разлагался мозг от того количества спиртного, что он вливал в себя на протяжении последних десяти лет. «Удивительно, как он сам еще не попал на свой же стол», – вырвалось как-то у нее, когда речь зашла о Леше, к которому прежде она питала исключительно теплые и благодарные чувства. Ее искренние переживания по поводу разрушающегося здоровья Чайкина постепенно сменились на раздражение, которое она с трудом скрывала, чтобы не испортить отношения с ним окончательно и не навредить тем самым их совместной работе. А потому все чаще и чаще высказывалась на эту тему лишь в присутствии придерживавшихся такого же мнения коллег – Шубина и Жени. Но, как бы то ни было, они все еще работали вместе, и вряд ли какой-либо человек в случае ухода Чайкина мог бы заменить этого талантливого и своего в доску судмедэксперта, готового ради общего дела даже преступить закон… Сколько в их практике было случаев, когда требовалось срочное проведение экспертизы и не было времени ждать официальных результатов работы профессионалов из НИЛСЭ, и Чайкину приходилось не только производить вскрытие трупа, но и самому, в своей собственной маленькой лаборатории, делать сложные анализы.

– Нет бы бомжем каким-нибудь заинтересоваться, – Чайкин распахнул дверь кабинета, приглашая всех войти, – ан нет, девочку им подавай семнадцатилетнюю… А какая девочка… Прелесть… От такой трудно оторваться… Однако кто-то все же ударил ее по головке, бедняжку… Скорее всего, камнем… в ране частицы земли, перегноя и еще, как ни странно, сырой дубовой коры… У Норы есть образцы почвы с места преступления, мы сравнивали… То есть с земли подняли камень и ударили… Но такое впечатление, словно ударили несколько раз… и даже головой по дереву… и били до тех пор, пока она не скончалась… Это не несчастный случай… А одна гематома находится чуть в стороне от смертельной раны, да и удар был нанесен на несколько часов раньше…

Тело Ольги Неустроевой было прикрыто простыней. Чайкин откинул ее, и перед посетителями предстало тонкое и длинное тело не сформировавшейся еще девушки. Лицо, со следами разложения, было обрамлено светлыми волосами. Несколько прядей, потемневших от крови, свисали со стола чуть ли не до пола. Повернув голову девушки, Чайкин показал выбритый овал на затылке, в центре которого темнела рана с запекшейся кровью на тонкой коже черепа.

– В волосах я нашел частицы красного кирпича, как раз в том месте, где предположительно ей был нанесен первый удар… Словно ее первый раз ударили кирпичом по голове, но этот удар был не смертельный, и потому, возможно, чтобы она не кричала, ее ударили уже чем-то более тяжелым, скорее всего, камнем… Или все же били головой о дерево, поскольку в самой ране обнаружены микрочастицы древесной коры… – Леша явно повторялся и казался рассеянным, уставшим.

– Камня на месте преступления мы, кстати, не обнаружили… – сказал Корнилов и выругался: – Стадо баранов… и этот отец-кретин, который забрал домой тело дочери…

Юля даже отвернулась от него, чтобы не видеть выражение лица человека, старательно делавшего вид, что вот теперь-то он действительно заинтересован в этом деле и готов сделать все от него зависящее, чтобы только найти убийцу девочки. А ведь еще полчаса тому назад его лицо не выражало ничего, кроме чувства глубочайшего равнодушия к этому делу.

– Ее не изнасиловали?

Земцова задала этот вопрос, хотя заранее знала ответ. Ее настолько стало раздражать присутствие Корнилова, что она почти бессознательно вела себя так, словно его сейчас рядом и не было.

– Нет, ее не изнасиловали. Во всяком случае, в течение суток у нее не было половых контактов, я все тщательно обследовал, сделал анализы…

– Надеюсь, ты сделал все необходимое, взял все соскобы, мазки, прядь волос с головы и лобка, ты понимаешь, о чем я… Чтобы потом, когда надо будет делать сравнительный анализ, не поднимался вопрос об эксгумации…

– Нет, еще не сделал, но теперь непременно сделаю и передам Норе. Кстати, в крови вашей школьницы большое количество алкоголя. Водочку выпила незадолго до этого.

– Напоили и убили, – вздохнул Корнилов, и Земцова уже в который раз пожалела, что приехала к Чайкину с ним. Игорь Шубин молчал, смотрел на тело девушки и, видимо, думал о чем-то своем. – Ты исследовал содержимое ее желудка?

– Да, конечно… – Белесые брови Леши взлетели вверх от удивления. – Вы думаете, что по содержимому желудка есть вероятность выяснить причину, по которой ее ударили по голове?

– Виктор Львович прав, – вдруг подал голос молчавший до этого Игорь Шубин. – Если в желудке оказались устрицы, к примеру, а не жареная картошка на сале, то, вероятно, перед смертью она ужинала, возможно, со своим дружком-любовником в каком-нибудь ресторане…

– Действительно, ужинала она не картошкой и не дешевой свиной колбасой, как это можно было бы предположить, учитывая ее социальное положение, все-таки она была дочерью алкоголиков… Рисовая лапша, листья салата, чернослив, грецкие орехи… Нора подтвердила это по телефону…

– Значит, все-таки она провела вечер в ресторане или кафе. Ну что ж, это уже кое-что… Опросив ее знакомых, может, удастся выяснить личность ее любовника, адрес, привычки… Выйти на его друзей, которые помогут выяснить, какие рестораны и кафе он предпочитал. Затем покажу фотографию девушки в этих заведениях, может, ее кто и вспомнит, а заодно, с кем она была… А девушка действительно красивая, редкой красоты… Вы не заметили, что вся эта история полна контрастов…

– Например?

– Казалось бы, она из очень бедной семьи, а жила в престижном месте, в доме, где обитают весьма обеспеченные люди нашего города. Потом, ее одежда. Эти пресловутые ботинки стоимостью в несколько тысяч рублей – откуда они у нее? Думаю, если осмотреть ее гардероб, то мы найдем немало доказательств того, что изредка у нее все-таки водились деньги. Спрашивается, откуда?

– Мужчины давали, здесь даже и думать нечего, – ответила Земцова. – Ну не родители же одевали и обували дочку…

– Значит, задача номер один, – оживился Корнилов, – найти этих самых мужчин. Вот и действуйте, а мне пора… Леша, ты молодец…

– Виктор Львович, если не сложно, не могли бы вы узнать, в каком магазине ваша знакомая прокурорша покупала такие же ботинки, что и у Неустроевой? – попросил Шубин.

– Нет вопросов. Конечно, я узнаю и сам позвоню тебе. Да, вот еще что… Я принес вам фотографии… жертвы… живой и уже трупа… Вы работайте, а я вас прокормлю… – рассмеялся он на прощанье и пожал Шубину руку.

После его ухода все, казалось, с облегчением вздохнули.

– Какой-то он не такой, – заметил Чайкин, приглашая своих друзей зайти к нему в кабинет, чтобы уже спокойно, без посторонних побеседовать, а заодно и выпить по чашке кофе. – Тоже мне старший следователь прокуратуры, мать его… Что-то суетится в последнее время много, ко мне чаще стал заходить, вопросы какие-то дурацкие задавать… Тут парня убили, сынка одного из губернаторских прихвостней… Так он развил такую бурную деятельность…

– Может, ему повышение светит? А еще и наше дело вдруг да раскроется… Ему это будет очень кстати, – согласился с ним Шубин. – Да бог с ним, пусть суетится… Без него мы бы все равно много не наработали. Ведь когда ведешь дело параллельно с официальным расследованием – возможностей-то больше. Все равно в этом унизительном для нас тандеме больше плюсов, чем минусов. Но вся ситуация в целом раздражает, конечно. Приехал, в наглую потребовал свои проценты… Да еще этот тон… мол, действуйте, а мне пора… Куда пора? Домой, к жене?..

– Да ладно тебе, успокойся… Зато он фотографии принес, а это настоящий подарок. Леша, – Юля повернулась к Чайкину, насыпавшему кофе в турку, – вот скажи мне, на ее теле ты не обнаружил… следов пыток… Может, у нее где-то повреждена кожа или следы уколов…

– Нет, ничего такого. Девка здоровая была, и ничего такого на теле не обнаружил. А в чем дело?

– Еще ты сказал, что в крови нашел алкоголь… А снотворное?

– Ничего такого… Да в чем дело?

– Вот, почитай…

Она протянула Чайкину копию листка с компьютерным текстом. Алексей быстро прочитал и пожал плечами.

– Непонятно… «…Мы были бы Вам благодарны, если бы Вы, в связи с предположенными опытами для испытания нашего нового снотворного средства, отдали в наше распоряжение определенное количество женщин…» Вроде как над женщинами кто-то проводит опыты… Цены в марках… ничего себе… «Прошу приготовить 150 женщин, по возможности наиболее здоровых… Мы получили 150 присланных женщин… О ходе опытов мы будем Вас уведомлять…» Опыты. Какие еще опыты? Думаете, она что-то знала?

– Понятия не имеем…

– «Все женщины умерли…» Да это вообще уже из другой оперы…

– В смысле?

– Вы где нашли этот листок?

– В кармане куртки убитой.

– А как она у вас оказалась? Ее доставили сюда без куртки…

– Это длинная история. Так случилось, что даже Корнилов об этом ничего не знает. Главное, что этот листок оказался у нас. Нам принесла его клиентка, которая сама, по собственной воле, решила оплатить все расходы, связанные с расследованием этого убийства.

– Интересное дельце, – присвистнул Чайкин. – Попахивает чем-то очень серьезным и опасным… Хотя, с другой стороны, этот листок может не иметь к этой девице вообще никакого отношения…

– Да мы тоже об этом думали. Там еще адрес… с другой стороны листка… Сейчас Женя занимается этим вопросом. Пытается выяснить, кто проживает по этому адресу и какое отношение убитая имела к этим жильцам… Корнилов сказал, что девушка вела бурную половую жизнь.

– Да, это так. Если хочешь, я дам тебе почитать на компьютере мое заключение… Тебе кофе с сахаром?

Глава 4

Сергей Иванович и подумать не мог, что когда-нибудь он пойдет на такое. Но обстоятельства складывались таким образом, что без денег его жизнь бы закончилась. Без Оли он уже не представлял себе существования. Он понимал, что действует безрассудно и что когда-нибудь ему все равно придется отвечать за свои поступки, но пока была возможность беспрепятственно заполнять крохотные бумажные квадратики – банковские квитанции, чтобы потом волшебным образом ему из окошка выдавали какие-то деньги, он делал это и не мог остановиться.

О том, что у его жены оказалась еще одна сберегательная книжка, на которой лежало более десяти тысяч (!), он узнал совершенно случайно, когда искал в документах свидетельство о своем рождении. Понятное дело, что в отличие от той, другой сберкнижки, с которой он по доверенности мог спокойно снимать деньги, с этой он за неимением доверенности не имел права снять ни рубля. Но сам факт того, что у его жены имелась тайна, деньги, которые она хранила в банке, и, следовательно, где-то подрабатывала на стороне, давало ему, как он считал, моральное право опустошать их общий, пятитысячный вклад. Сначала он снимал по пятьсот рублей и ждал каждый раз, что это откроется. Но жена словно ничего не замечала, а может, просто не была в сберкассе и не совершала никаких банковских операций. Он ждал, что в один прекрасный день она, спокойно войдя в квартиру, со свойственной ей сдержанностью спросит, зачем ему понадобились деньги, да еще и в таком количестве, и, главное, почему он ничего не сказал ей? И он был готов к этому разговору: «А откуда у тебя, дорогая, в банке целых десять тысяч?» Лучший способ защиты – нападение… Вот он и нападет, он вынудит ее защищаться, оправдываться… Ему было абсолютно все равно, что она ему скажет. Эти десять тысяч, неизвестным образом заработанные женой и положенные на книжку еще весной, в апреле (вклад больше не пополнялся, на странице была одна-единственная запись), он держал в качестве козыря в предстоящем тяжелом разговоре с женой. Он уже знал, что ответит: что болен, что ему потребовались деньги на лекарства и что он не мог признаться ей в том, что серьезно заболел… Вот только чем? У него аллергия… Он остановил свой выбор именно на этой болезни, потому что аллергия может проявляться у человека время от времени, и окружающие могут ничего не заметить… Он скажет ей, что задыхался, что он вообще думал, будто у него астма… Но это, слава богу, аллергия, которая излечивается, но только с помощью дорогостоящих аппаратов. Если жена заинтересуется, кто его лечит и выписывает рецепты, он скажет, что лечится в частной клинике… Вряд ли она станет его проверять. Что ей, больше делать нечего?

Но все чаще и чаще, вечерами, когда в комнаты заползали серо-синие, окрашенные в мрачные и какие-то тревожные тона сумерки, находясь в диком напряжении в ожидании возвращения жены с работы и представляя себе этот разговор о деньгах, об аллергии, он вдруг с отчаянием понимал всю ничтожность своих доводов, и ему становилось страшно, что его разоблачат. Что жена его по обыкновению молча, совершенно беззвучно примется собирать свои вещи и, ничего не объясняя, уйдет жить к какой-нибудь своей подруге, такой же дуре, как и она, способной лишь мыть горшки и тарелки в детском саду да замывать грязные колготки детей ясельной группы… Обрадуется ли он своей свободе? Или поймет, что не в состоянии жить один, без постоянной женской заботы? А кто в таком случае будет убирать квартиру, готовить еду, стирать? Уж не красавица ли Оленька? Да, у него отпадет необходимость прятаться в тепличной сторожке, и Оля сможет приходить к нему прямо сюда, в квартиру, но станет ли она это делать и как долго продлятся их отношения?

Это первые две встречи она брала с него за пять минут удовольствия по сто, затем по сто пятьдесят рублей. Затем потребовала триста, о чем и сказала по телефону. У него были деньги, и он снова повел ее в парк. Все происходило очень быстро, и он, с одной стороны, стыдился этого, но с другой – понимал, что это устраивает обоих. Его – потому что он совершал свой акт прямо на земле, подстелив под спину своей юной любовницы пиджак, ее – потому что она делала это исключительно ради денег и никогда не скрывала этого. Оля, как и жена, тоже мало говорила. Могла сказать: «Губу не кусай» или «Чтобы следов нигде не осталось…». Ему казалось, что она даже не смотрит на него, закрывает глаза или глядит куда-то в сторону, ожидая, чтобы все поскорее закончилось. Но это все равно не мешало ему сполна насладиться ее нежным телом, и он чувствовал себя счастливейшим из мужчин, что ему, пусть и на пять минут, принадлежит такое красивое, словно бутон розы, белое тело… Хотя иногда на него накатывало, и он хотел впиться в эти молочные плечи ногтями или кусать, рвать эту теплую, пахнувшую духами и сладким потом плоть. Время от времени он вдруг отчетливо понимал, что жизнь его кончена, что он уже никогда не сможет жить прежней серой жизнью, что если Оля бросит его, то он все равно будет преследовать ее, ходить за ней по пятам, спать у нее на лестнице или под окнами, чтобы только ощущать, пусть даже и невидимое, ее присутствие рядом. Он был опьянен новым, открывшимся ему сильным чувством и готов был даже на преступление, лишь бы иметь возможность встречаться с ней. Сколько раз он видел себя обкрадывающим своих коллег по работе. И хотя еще ничего не совершилось и он еще не перешагнул эту грань в реальной жизни, в мыслях своих он уже раскрыл и опустошил множество сумочек и кошельков… Его колотило от сознания, что когда-нибудь ему все же придется сделать это… Но только позже, говорил он себе, устраиваясь в теплицу сторожем на тысячу рублей и понимая, что совершает еще одну глупость. Как он объяснит жене, где заработанные им в теплице деньги? Потерял? Но это сойдет ему с рук единожды, а что будет потом? Суп с котом. Он не знал, он ничего не знал и не хотел знать…

Как-то раз Оля пришла в теплицу в новой куртке, клетчатой юбке и красной блузке. На ногах – теплые замшевые ботинки. Все было новое, красивое. От нее немного пахло вином.

– Откуда у тебя такие красивые вещи?

– Мать купила, – отмахнулась она, прошла в крохотную комнатку и села на продавленный диван. Легла и закинула руки за голову. – Голова кружится.

– Мать не могла купить тебе такое… И отец тоже… Зачем ты врешь мне?

– А тебе не все равно, кто купил? И что ты вообще знаешь о моей жизни?

Она закрыла глаза, словно ленилась даже смотреть на него. Она лежала такая красивая, с разрумянившимися щеками, полураскрытым ртом, нежная, порочная, готовая отдаться ему по первому требованию, как если бы она была на приеме врача, которого нечего стыдиться.

– У тебя еще кто-то есть?

– Нет у меня никого. Отстань…

…Позже она мылась за шкафом, он слышал плеск воды и не мог не воспользоваться тем, что она занята и не видит его, чтобы не залезть в ее сумочку. Удивительное дело, но денег он там не нашел. Ни рубля. Только помаду, носовой платок, ключи, записку с каким-то адресом… Словом, ничего того, что свидетельствовало бы о том, что у нее появились деньги.

Она вышла из-за шкафа неожиданно и тихо. И сильно хлестнула его по голове мокрым полотенцем…

– Вот гад, роешься в моей сумке?!

Она была в ярости, набросилась на него и стала бить кулаками. Легкая, упругая, гибкая и злая, она извивалась на нем, стараясь попасть прямо по лицу, которое он пытался защитить руками.

– Да успокойся ты, ничего ведь не произошло…

– Это моя сумка, понял? Сумка моя, и жизнь тоже моя, и ты не смеешь прикасаться к ней своими грязными лапами… У меня же может быть что-то свое, свое, понимаешь ты или нет? Вы все грязные свиньи!

Он тогда перехватил ее руки и зажал в кольцо своих рук, сдавил ее так, что ей стало трудно дышать.

– Тебя кто-то обидел? Кто? Ты мне только скажи… Откуда у тебя эта новая одежда? Ты не могла ее купить на те деньги, что даю тебе я… Это вовсе и не деньги для такой девочки, как ты… Я понимаю это, я постараюсь придумать что-то, чтобы денег было больше…

– Почему ты думаешь, что у меня только ты? И вообще я тебя скоро брошу. У меня есть парень. Он молодой, сильный, красивый. Только у него еще чернее на душе, чем у тебя… Боюсь я его, а с тобой мне спокойно… Отпусти меня, я же задохнусь…

Он разжал руки, и она со стоном соскользнула на пол, замерла, подтянув колени к подбородку. Увидев на ее щеках слезы, он поднял ее на руки, усадил к себе на колени и принялся качать как ребенка.

– Если бы ты знал, сколько у него денег… – плакала она теперь уже откровенно, навзрыд, словно лишь это и было главным во всей этой душераздирающей сцене. – У него столько денег, что они не помещаются в его портмоне. У него не кошелек, как у моей матери, а портмоне, набитое тысячными купюрами. Он их даже не считает. А почему? Почему ему деньги достаются так легко, ему достаточно просто попросить у отца, а мне приходится спать с тобой, чтобы было на что сходить в ночной клуб, чтобы увидеться с ним…

Ивлентьев почувствовал, как голова у него наливается кровью, как щеки начинают набирать стыдную красноту, как пульсирует в висках, как слабеют колени. Вот так, наверное, и случается удар, подумал он. Услышать такое… Он и без того понимал, что у Оли есть другая жизнь, но старался не задумываться над этим, чтобы не терзаться всякий раз при мысли, что она предлагает себя другим мужчинам. Теперь же она сказала о конкретном парне, который тоже дает деньги, но только большие деньги… И что же ей приходится делать ему, чтобы заработать их?

– Ты любишь его? – спросил он вовсе не то, о чем хотел спросить.

– С ним нельзя, это опасно… Я не понимаю его… Он на даче собирается строить что-то вроде коровников…

– Не понял… Что такое ты говоришь? – Ивлентьев опешил. – Он что, фермер?

– Ты все равно не поймешь… Он отбирает людей, понимаешь? Он говорит, что в нашем обществе много дебилов, от которых надо избавляться. Он хочет что-то взорвать… Я боюсь его…

– Ты спишь с ним?

Сергей Иванович почувствовал, как вдоль позвоночника, змеясь, проползло отвратительное чувство гадливости и застарелого страха, как если бы внутри его вспомнилось нечто, что заставляло его при других обстоятельствах, много раньше этого дня, уже слышать об этом человеке, и этот человек вызывал у него неприязнь. Он даже извлек из своей зрительной памяти неприятный ему образ и тотчас почувствовал прилив тошноты, как если бы он увидел этого человека реально. Образ долговязого светловолосого парня по фамилии Аш настиг его в самый неподходящий момент, когда он был наиболее уязвим, ранен откровенными признаниями своей маленькой пассии, так сильно изменившей его жизнь и теперь причинявшей ему больше страданий, чем наслаждения.

– Никто не спит… И хватит о нем. – Оля мотнула головой и фыркнула совсем по-детски, розовые губы ее нечаянно коснулись щеки ставшего ей ненужным престарелого любовника, и она отпрянула от него, как от заразного.

– Но он дает тебе деньги! – не унимался Ивлентьев, прогоняя наслаивавшиеся в его сознании порнографические картины из возможной общей жизни Оли и Аша.

– Я редко бываю с ним, только на даче… – уставшим голосом проговорила Оля, отмахиваясь от него. – Он пьяный и говорит разные глупости. Я смеюсь, а он – сумасшедший.

– Его зовут Виктор? Так, я угадал? Виктор Аш? – Он все-таки сказал это.

– Ты следишь за мной… – Она ладонью оттолкнула от себя его лицо, как если бы ей было неприятно, что он находится так близко от нее, и на лице ее появилось брезгливое выражение. – Да, это он.

Она достала платок, высморкалась. Вздохнула и сошла с его колен, села напротив, на стул.

– Он же фашист, – сказал Ивлентьев, глядя, как она надевает черные колготки, как вертит в руках, любуясь, новые замшевые ботинки. У нее был уже очень довольный, успокоенный вид маленькой женщины, вдруг снова осознавшей счастье обладания красивыми вещами и все внимание которой сосредотачивалось сейчас на своих стройных ногах, обутых в изящные ботинки.

– Да все понятно… – Она, не поднимая на него глаз, любовно провела своей ладонью по красной клетчатой юбке, облегавшей ее бедра, и приосанилась, выпрямилась и подобралась вся такая гибкая, кокетливая, женственная и вместе с тем по-девчоночьи угловатая, немножко смешная, словно демонстрируя прежде всего себе всю свою красоту и природное изящество. – Об этом всем известно. Но знаешь, что он сам говорит? Вы, говорит, ничего о нас не знаете, так-то вот… У него своя теория. Но я понимаю, что с ним опасно.

– И давно ты с ним?

– Еще со школы, – она поморщилась. – Давай больше не будем о нем, а? Мне все надоело… и вы все надоели… и ты, и он… Но он считает, что я красивая и что мне нельзя носить дешевые вещи, поэтому он сам иногда покупает мне что-то… У него хороший вкус.

– Но, если у тебя есть он, тогда зачем же ты приходишь ко мне?

– Могу и не приходить, – неожиданно зло ответила она. – И больше не приду.

Она вскочила, набросила куртку, схватила сумку и направилась к выходу. Она знала, что он последует за ней, знала, а потому задержалась в коридорчике, разделявшем комнату от входной двери, дождалась, когда он схватит ее за руку.

– Пусти… Мне надо выйти… на свежий воздух… У тебя тут душно. И вообще все противно… И домой не хочется… Спрашиваешь, почему я хожу к тебе, – ты же здесь, рядом. Если бы ты не был в теплице, мы бы не встречались… Я сейчас приду домой, а там родители в отключке. Еды нет, денег нет… Они будут спать, а мне придется полночи убираться, мыть полы, чтобы окончательно не свихнуться и не уподобиться им… Я хочу жить одна, понимаешь, но у меня нет квартиры… Можно снять… Ты не поможешь мне?

Она оглянулась, и при свете лампы, освещавшей маленький коридор, он увидел ее глаза, широко раскрытые, с густо накрашенными ресницами. Она была похожа на ожившую куклу, что-то неживое было во всем ее облике.

– Как я могу тебе помочь? Вот пусть тебе твой Аш и покупает квартиру, раз у него так много денег. – Он снова сказал не то, что хотел, потому что мысленно он уже сделал все возможное, чтобы помочь ей, и даже успел увидеть довольный блеск в ее глазах.

– У него есть квартира, но там сейчас живут люди, которые приехали к нему из Москвы… Тоже фашисты. Они что-то планируют. Я не хочу принимать участие во всем этом… Там могут быть жертвы. Никакой он не фашист, а террорист… А потом мне с ним идти в тюрьму? У него крыша едет, а нам всем придется отвечать? Его-то отец выкупит, наймет адвокатов…

– Ты знаешь, что он планирует?

– Забудь… Все, мне пора. Я и так тебе уже много рассказала. Мне надо три тысячи.

– Зачем тебе так много?

– Да какой же ты бестолковый, мне нужна отдельная квартира. – Она потрясла перед его носом листком, он схватил его и успел лишь прочесть: «…все женщины умерли». – Ты не туда смотришь, на обратной стороне, там адрес… Всего три тысячи, это же немного, я не могу у него брать, я боюсь его… Значит, так, если не найдешь, мы с тобой больше не увидимся…

Она была безжалостна. Он смотрел, как ее фигурка удаляется от теплицы, как мелькает между огромными дубами.

– Стой! Подожди!

…Он смутно помнил, что случилось потом. Он не хотел верить в то, что все это вообще было. Ведь она ушла, сказала, что они больше не увидятся, и ушла, ушла, ушла… И все остальное – лишь его домыслы, он понял, что ей понадобились деньги, чтобы снять квартиру, чтобы хоть на месяц избавить себя от каждодневного домашнего кошмара, от пьяных родителей… Ничего ведь не было, ничего… И она не возвращалась. Она ушла, он же видел ее среди деревьев…

А на следующий день утром вся школа узнала о том, что Олю Неустроеву нашли в парке мертвой, с разбитой головой…

Глава 5

Женя Жукова позвонила. Сначала за дверью было тихо, тогда она позвонила еще раз, после чего послышались торопливые шаги.

– Кто там? – услышала она низкий женский голос.

– Я от Оли Неустроевой, – ответила Женя.

Дверь неожиданно быстро открылась, на пороге появилась полноватая женщина лет сорока пяти в джинсах и толстом свитере. На голове ее при свете электрической лампочки пламенели рыжие кудри.

– Ты от Оли? Неужели раздумала?

– В смысле…

– Она прислала тебя, чтобы сказать, что не нашла денег на то, чтобы снять квартиру? Или тебя вместо себя прислала? Она же мне задаток оставляла… Пятьсот рублей все-таки…

– Да вы не спешите с выводами. Я же еще ничего не успела вам сказать…

– И то правда! Ладно, проходи! Чего на пороге говорить? Раз пришла, значит, у тебя ко мне дело, правильно?

– Правильно.

Женя вошла и сразу поняла, что застала хозяйку квартиры за уборкой. В передней стояло мусорное ведро, а в комнате, куда она привела Женю, все стулья были подняты и в перевернутом виде составлены на диван. Полы блестели, видно, что их только что вымыли. Маленькая комната со скудной мебелью, геранью на подоконнике и отутюженными шторами на окнах.

– Да, меня действительно прислала Оля, но не для того, чтобы сказать, что она не нашла денег, здесь совсем другое…

Женя тщательно готовилась к этому визиту. Ей надо было во что бы то ни стало выудить максимум информации из этой женщины, хозяйки квартиры, которую, как она и предполагала, Оля хотела снять. Значит, объявлять ей о смерти ее несостоявшейся квартирантки было преждевременным.

– Речь идет о парне, с которым она собиралась тут жить… – произнесла она заранее заготовленную фразу.

– Какой еще парень? Она мне ничего такого не говорила… Хотя не мое это, конечно, дело…

Значит, про парня ей ничего не известно. Очень жаль.

– А приходила она к вам тоже одна? Разве не с парнем?

– Нет. Она приходила ко мне дважды. Хорошая девушка, она сразу мне понравилась. И знаете почему?

– Почему?

– Я спросила ее, оставить цветы или забрать, и знаете, что она мне ответила? Оставить! А для меня это показатель. Если девушка говорит, чтобы я оставила мои герани здесь, значит, она будет поливать их, ухаживать за ними, стало быть, намерена жить тут постоянно и вести нормальный образ жизни.

– Вы думаете?

– У меня уже были квартиранты. Цветы для них – пустое место. К тому же какая-никакая, а все же ответственность. А они боятся этой ответственности даже на таком вот, мизерном уровне. А Оля согласилась. Так что с ее парнем? Сбежал? От такой девчонки?

– Вас как зовут?

– Марина Михайловна.

– Марина Михайловна, вы извините, что я солгала вам… Словом, вот, взгляните… – Женя поняла, что теперь самое время объяснить хозяйке, что же произошло на самом деле, и она протянула ей свое удостоверение: – Я работаю в частном сыскном бюро…

Марина Михайловна с несколько растерянным видом пробежала глазами строчки, пожала плечами.

– Что-нибудь случилось?

– Да, Олю убили, в воскресенье…

– Убили?

– Да, поэтому я и пришла к вам. В кармане ее куртки мы обнаружили записку с вашим адресом, поэтому-то я здесь…

– Понятно, – Марина Михайловна достала из кармана пачку сигарет и предложила Жене: – Курите?

– Нет, спасибо…

– А я закурю. Вот дьявол… Такая девочка, я так на нее рассчитывала… Господи, да что же я такое говорю… Словно она подвела меня. Вы не обращайте внимания, просто я, видимо, в некотором роде… в шоке… и как же ее убили? Кто?

– Если бы мы знали, кто… Я думала, может, вы что-нибудь знаете о ней, о парне, с которым она встречалась, что, возможно, видели кого с ней…

– Нет, она приходила одна. Я так поняла, что и жить она тоже собиралась одна, поэтому я даже удивилась, когда вы спросили меня о парне.

– Какое впечатление на вас произвела Оля?

– Как я уже сказала, хорошее впечатление. Она была, во-первых, хорошо одета. Во-вторых, она немного поторговалась, из чего я сделала вывод, что она считает деньги. А это, знаете ли, для меня тоже показатель… Вы удивлены?

– Да нет… Все правильно.

– Если бы она сразу согласилась платить пять тысяч, то я подумала бы, что она платила бы за квартиру не сама, понимаете? Что у нее есть кто-то, кто будет платить за нее.

– Вы думаете, ваша квартира стоит таких денег?

– Я понимаю вас… Конечно, нет. Но, это на кого нарвешься. Если людям очень нужна квартира, то они могут заплатить любые деньги хотя бы за первый месяц, чтобы как-то перекантоваться, осмотреться, разобраться, что к чему, и выяснить, сколько стоит снять жилье в нашем городе… Каждый же ищет свою выгоду. Вот и я назвала эту цену, чтобы понять, кто передо мной и на что я могу реально рассчитывать. И поняла, что Оля собирается сама за все платить, что, видимо, обстоятельства складываются для нее таким образом, что ей просто негде жить, иначе зачем ей было снимать квартиру? Я правильно рассуждаю? Господи, не могу поверить, что ее уже нет в живых… Как же ее убили?

– Ударили по голове… Ее нашли в понедельник в парке… А она ничего не рассказывала вам о себе?

– Нет, я и не спрашивала. Разве что, одна она будет жить или нет. Она сказала, что одна, что у нее нет семьи, детей…

– Но она же совсем молоденькая была… Какие дети?

– Не скажите! Может, она и выглядела молодо, но глаза у нее были как у взрослой женщины. Я сразу почувствовала в ней именно взрослого человека…

– Вы паспорт ее видели?

– Да, я поняла, что ей 17 лет…

– Она сказала, что учится в школе?

– Нет, она сказала, что работает в парикмахерской.

– Она обманула вас, чтобы вы не подумали, будто у нее нет денег или, что еще хуже, что она, скажем, сбежала из дома.

– А что, она действительно решила сбежать из дома?

– Вроде того. У нее родители пьющие.

– И поэтому она решила снять квартиру? Но где бы она брала деньги?

– Я думала, может, вы что-нибудь знаете…

– Вот это история… Значит, ей все-таки было где взять деньги… Но, знаете, она была хорошо одета… Думаю, у нее кто-то был… мужчина…

– Жаль, что вы его не видели. Марина Михайловна, скажите, о чем конкретно вы договорились с Олей, когда последний раз виделись с ней?

– Она сказала, что позвонит мне в начале этой недели, чтобы мы смогли договориться о встрече, она обещала принести деньги, а я отдала бы ей ключи от квартиры… Понимаете, если бы знать, что так все сложится, уж я бы все вызнала, расспросила… А так… мне очень жаль, что я не смогла вам ничем помочь.

– Еще один вопрос… – Женя достала листок с адресом. – Это вы написали адрес или продиктовали Оле?

Марина Михайловна взяла в руки листок, просмотрела его, перевернула, пожала плечами.

– Нет, это не я писала. Думаю, это написала Оля, когда мы в первый раз разговаривали с ней… Она же позвонила мне по телефону, указанному в объявлении в газете, я назвала адрес, мы договорились о встрече, чтобы она смогла посмотреть квартиру…

– Значит, и листок не ваш.

– Нет, конечно. Я не имею к этой записке никакого отношения.

Женя поблагодарила хозяйку квартиры и, оставив ей на случай, если она что-то вспомнит, свою визитку, отправилась в агентство. Понятное дело, что она была расстроена – разговор с хозяйкой квартиры практически ничего не дал. Разве что подтвердилось предположение, что Оля собиралась уйти от родителей и начать жить самостоятельно. Родители… Женя с трудом представляла себе эту пару. По сути, именно они, пусть даже и косвенно, были виновны в смерти своей единственной дочери. И, скорее всего, ее смерть каким-то образом была связана с той невидимой для ее родителей жизнью, которую вела их дочь, чтобы иметь средства к существованию. Женя была уверена, что убийца принадлежит к тому ближнему кругу людей – конечно, мужчин, – с которыми Ольге Неустроевой приходилось общаться последнее время. Возможно, это был ее любовник, убивший ее из ревности. Или же Ольга стала жертвой человека, втянувшего ее в какую-то опасную авантюру, связанную с деньгами, которые он ей платил либо за молчание, либо за пособничество. А может, наркотики? Итак: ревность, наркотики, деньги… страх? Может, Ольга была свидетелем преступления? Версий было много, но ни одной зацепки.

Женя отправилась на встречу с классным руководителем Ольги, Каштановой Светланой Борисовной.

Глава 6

Корнилов позвонил Шубину вскоре после того, как Игорь с Земцовой покинули морг и направлялись в школу, чтобы присоединиться там к Жене и поприсутствовать при ее беседе с классной руководительницей Неустроевой. Но, услышав адрес магазина, где прокурор купила ботинки, такие же, как у Оли, поехали туда.

Маленький магазин находился на очень бойком месте в самом центре города, но, когда они вошли туда, немного удивились, что он почти пуст. Миниатюрная брюнетка в норковой шубке вертела в руках черные лакированные туфли, возле нее стояла, готовая броситься ей на помощь и во всем угодить, молоденькая продавщица в строгом костюме. Другая девушка в точно таком же костюме вежливо поздоровалась с новыми посетителями и спросила, что их интересует. Юля сказала, что хотела бы купить замшевые ботинки.

– Знаете, такие коричневые… на меху, с устойчивым каблуком… Моя сослуживица под Новый год купила себе такие…

– Я поняла, о каких ботинках идет речь. Пойдемте, я покажу вам то, что вы ищете. – Девушка подвела ее к витрине и показала такие же ботинки, в которых обнаружили Олю Неустроеву. – Эти?

– Да-да…

– Какой размер обуви вы носите?

– Тридцать седьмой…

– Я принесу…

Девушка ушла. Шубин сел на мягкий пуф рядом с Земцовой.

– Думаешь, этот магазин – единственный, который торгует такими ботинками?

– Не знаю… Спросим…

Девушка вернулась с коробкой, открыла ее, извлекла приятно пахнувшие новой кожей ботинки. Шубин достал фотографию Оли и протянул продавщице.

– Эту девушку убили… На ней были ботинки, вот точно такие же, – он кивнул на коробку…

Девушка захлопала ресницами.

– У вас кофе есть? – спросила Земцова, как ни в чем ни бывало рассматривая ботинок, явно намереваясь его примерить. – Наш разговор – это одно, а покупка ботинок – другое… Одно другому не мешает, ведь так? Я попросила кофе…

– Минутку… – И девушка скрылась за дверью, откуда тотчас показался крупный мужчина в черных брюках и малиновом свитере.

– Вы из милиции? – спросил мужчина. – Я – хозяин этого магазина.

Шубин показал ему свое удостоверение.

– Я понял… вспомнил вас… «Крымовское» агентство, я был у вас как-то… давно…

Лицо его порозовело, и Шубин сразу вспомнил этого человека. Он обращался к нему года два тому назад с просьбой проследить за женой, которая, как ему казалось, изменяла ему. На самом же деле она посещала бухгалтерские курсы, чтобы потом устроиться на работу, – ей надоело быть домохозяйкой. Одна из историй, закончившихся безболезненно для обеих сторон.

– Я тоже вспомнил вас, вы – Борисов Виталий…

– …Евгеньевич… – подсказал Борисов.

– Виталий Евгеньевич, скажите, мне принесут кофе? – Земцова уже надела ботинки и теперь прохаживалась в них с важным видом по магазину. – Знаете, у вас тут такие цены… А эта девушка, ну, та, которую убили, она школьница… У нее денег не было… Думаю, она приходила сюда не одна. Но это всего лишь мое предположение.

– Я должен просмотреть наши записи… Так будет легче выяснить, кто из продавщиц обслуживал эту покупательницу… Позвольте взглянуть на фотографию?

В эту минуту показалась продавщица с чашкой кофе в руках.

– Таня, подойди сюда, взгляни на эту фотографию. Ты помнишь эту девушку?

Продавщица, которую звали Таня, мельком бросив взгляд на фото, усмехнулась.

– Да кто же ее не помнит, Виталий Евгеньевич? Она приходила к нам сюда почти каждый день… Мы не думали, что она купит эти ботинки. Она примеряла их несколько раз, говорила, что ей должны прислать деньги… Правда, мы ей не верили… Она была скромно одета, словом, чувствовалось, что у нее нет денег и что она ходит сюда, чтобы просто побыть здесь, примерить так запавшие ей в душу ботинки…

– Таня!

– Извините. Но потом она пришла с парнем, и он купил ей их… Вот, собственно, и все!

– Парень… – Юля пригласила девушку присесть рядом с ней. – Мы ищем этого парня. Эту девушку убили, понимаете, в воскресенье… И этот парень может что-то знать об убийстве. Пожалуйста, вспомните, как он выглядел. Это очень важно.

– Да мне нетрудно! У него очень яркая внешность. Он высокий, очень высокий, красивый, блондин… Может, чуть постарше ее будет. Они оба – светловолосые, даже чем-то похожи, только у нее карие глаза, а у него – голубые.

– Что, такой красивый парень?

– И красивый, и при деньгах, одевается с шиком, у него еще на шее было кашне красное с синим… Он был в черном пальто с меховым воротником, кажется, из чернобурки. Я еще подумала тогда, что это ее брат, которого она, видимо, ждала, надеялась на то, что он даст ей денег… Наверно, так оно и было, что он в тот день купил ей еще что-то, потому что они пришли с большими бумажными пакетами, в которые упаковывают фирменные вещи в дорогих бутиках вроде нашего…

– Вы смогли бы узнать его, если бы увидели? – спросил Таню Шубин.

– Да, конечно! Только лучше, чтобы он меня не видел… Мало ли что… Словом, я боюсь.

– Разве он похож на преступника? Он же понравился вам, – улыбнулась Юля и вернула Тане пустую чашку. – Спасибо за кофе…

– Нет, он не похож на преступника, но про таких говорят: молодой, да ранний. Он очень уверен в себе, держится с достоинством, разговаривает тоном, не терпящим возражений, но, с другой стороны, предельно вежлив… Думаю, он сам-то ничего собой не представляет, скорее всего, сынок влиятельных и богатеньких родителей…

Шубин бросил взгляд на Борисова. Тот с явным восхищением и одобрением слушал свою продавщицу, отмечая, видимо, про себя ее наблюдательность и вообще знание жизни.

– Вы умеете подбирать себе людей, – сказал Игорь Борисову. – Жаль, что у нее уже есть работа, да еще в таком престижном магазине, а то бы я взял ее к себе…

Юля, нисколько не удивившись его словам, лишь молча кивнула головой, как бы соглашаясь с ним. Видно, и на нее произвела впечатление эта умная и бойкая девушка.

– Я тоже, пожалуй, куплю себе такие ботинки… – сказала она. – Надеюсь, что после этого меня не убьют в парке… Ботинки же ни при чем… Между прочим, у вас еще одна дама купила точно такие же ботинки…

– У нас было всего пять пар, а это не так уж и много на город… – заметил Борисов.

– А в других магазинах…

– Нет-нет, такие вы можете купить только у нас… Я сам лично закупаю обувь в Италии…

Шубин между тем дал свою визитку Тане. Он почему-то был уверен, что она позвонит ему уже сегодня.

После того как ботинки были куплены, Юля пожелала в них и остаться, а ту обувь, в которой она была, попросила сложить в коробку, что Таня быстро и ловко сделала. К всеобщему удивлению, Борисов пригласил всех, включая и продавщицу, в свой маленький кабинет, где угостил коньяком.

– Жаль, что эту девушку убили, но я уверен, что вы, Игорь, непременно найдете убийцу… – сказал он на прощанье.

– Как поживает ваша жена?

– Она родила мне сына и снова сидит дома… – улыбнулся он. – Такие дела.

Юля с Игорем вышли из магазина, перешли на другую сторону улицы и поднялись в «Калипсо» – пообедать. Ресторан, который облюбовала молодежь, в этот час был почти пуст.

– Хорошо, что здесь сейчас так тихо… Вечером сюда набивается молодежь, тут не продохнуть… – сказал Шубин, принимая из рук официантки меню. – Скажи, Земцова, зачем ты устроила этот спектакль с покупкой ботинок? У тебя только таких нет…

– Ты прав, это действительно был спектакль. Но я не знаю, зачем я все это затеяла… Мною словно кто-то руководил… Хотя… ботинки мне понравились…

– Хочешь пощекотать кому-то нервы этими ботинками?

– Не знаю еще… Купила и купила, забудь. Что же заказать: рыбу или мясо?

– Возьми и то и другое.

– Скажи, Игорь, что я здесь делаю?

Шубин вместо ответа достал сигареты и закурил. Он настолько хорошо знал и понимал ее, что подсознательно ждал этого разговора. Крымов уехал, окунулся с головой в свою жизнь, полную тайн, встреч, долгих перелетов, женщин, больших денег, авантюр, и как бы отстранился от своей жены, которую, возможно, и любил, но какой-то своей, непонятной для большинства женщин, любовью. Понимал Игорь и то, что должно было пройти время, и немалое, чтобы Юля, придя в себя и уже успев немного привыкнуть к новой для нее, парижской жизни, вдруг почувствовала всю ту пустоту и одиночество, которые уготовил ей брак с Крымовым. Чувства, похожие у него на любовь или привязанность, таили в себе прежде всего острое желание оставаться свободным, несмотря ни на какой брак, и даже рождение дочери не изменило образ жизни мужчины, все существование которого сосредотачивалось на удовлетворении прежде всего своих собственных амбиций. Кроме того, становилось ясным, что и сам брак с Земцовой был не чем иным, как удачной сделкой: Крымов, собственник по натуре, приобрел в свое полное владение прекрасную женщину, в отношении которой не допускал и мысли, что она могла бы принадлежать кому-то другому. По такому же принципу, как считал Шубин, Крымовым приобреталась недвижимость в Европе и какие-то плантации в Америке. Поэтому Шубин не удивился, когда услышал вслед за риторическим вопросом «Игорь, что я здесь делаю?» фразу, все объясняющую и только подтверждающую его предположения относительного этого шаткого брака:

– Он купил осенью остров в Англии и очень горд этим приобретением… Думаю, что я для него – тоже остров…

Он не знал, что ей ответить. Предложить женщине, искушенной жизнью с мужем-миллионером, остаться в Саратове, чтобы продолжать работу в агентстве, он не имел права. Во-первых, у него была теперь Женя, которую, как ему казалось, он любил и не собирался жертвовать своими отношениями с ней ради женщины, его никогда не любившей. Во-вторых, он отлично знал, чего она хочет, и это было несовместимо даже с самой мыслью о том, чтобы им снова попытаться начать жить вместе: Земцова любила Крымова и мечтала быть рядом с ним где угодно, даже на Северном полюсе. Другое дело, хотел ли сам Крымов этого? Шубин был уверен, что у его друга много женщин повсюду, где он бывает, и ему по жизни не грозит одиночество, он просто не знает, что это такое. Редкий дар, которому можно только позавидовать.

– Ты молчишь… Ты понимаешь меня?

– Да, я понимаю тебя.

Он взглянул на нее и впервые, пожалуй, испытал к ней чувство, похожее на жалость, когда представил себе, как она вернется сегодня одна в свой дом, где ее ждут маленькая дочка и няня, как запрется в спальне и будет звонить по всем известным ей телефонам, по которым можно вычислить мужа, и насколько унизительной ей покажется попытка разыскать его в паутине телефонных невидимых нитей… А Крымова она так и не найдет, потому что он наверняка находится в это время с другой женщиной – в гостиничном номере ли, на вечеринке, приеме, в ресторане, на пляже, в музее, поезде, самолете, в машине… Разве она не знала, за кого выходит замуж? Где были ее глаза? Или они давно утонули в синих и бесстрастных глазах Крымова?

В ресторане было так тихо, что они оба вздрогнули, когда залился трелями телефон Шубина. Официантка, которая подошла, чтобы принять заказ, даже отвернулась, чтобы они не заметили ее улыбку, настолько это со стороны выглядело смешно.

– Вы выбрали, что будете заказывать? – обратилась она к Юле шепотом, чтобы не мешать Шубину. – Начнем с салата? Или с вина?

– Женя, мы в «Калипсо»… Я все понимаю, вернее, я ничего не понимаю… Я скажу Юле, она перезвонит домой… Хорошо, встретимся в агентстве… – Шубин отключил телефон и взглянул на стоящую в выжидательной позе официантку: – Нам салат из морепродуктов на ваше усмотрение, по куску жареного мяса, свежевыжатый апельсиновый сок и кофе… Все.

Когда официантка удалилась, он сказал:

– Ты не поверишь, но в час ночи из Москвы прилетает какой-то Патрик, он звонил тебе домой и разговаривал с твоей няней…

– Патрик?

Шубин увидел, как Юля покраснела, и к его недавним чувствам к ней прибавилось еще одно, подзабытое, но к его удивлению такое же жгучее и болезненное, как и во времена их странного короткого романа, – ревность. Он сразу же, еще даже не выяснив, кто такой этот Патрик и кем приходится Земцовой ли, Крымову, почувствовал себя брошенным. И это при том, что еще недавно, буквально с полчаса тому назад, он думал о том, что не может помочь Земцовой и предложить себя в роли утешителя, потому что у него есть Женя, с которой он собирается жить; он жалел Земцову, с болью думая о том, как она одинока и несчастна в браке с Крымовым… И тут вдруг звонок… Прилетает какой-то Патрик, мужчина…

– Вот черт… У меня телефон отключен… – Юля, стараясь не смотреть в глаза Шубину, принялась нажимать на кнопки телефона, бормоча себе что-то под нос.

– Ты красная как рак, – заметил Шубин. – Кто такой этот Патрик?

– Один парень, он часто бывал у нас… У него с Крымовым дела…

Она по-прежнему не глядела на него. Она думала о Патрике, вспоминала его густые светлые волосы, темные глаза и улыбку, обращенную к ней… С Патриком в августе прошлого года она провела незабываемую неделю на море, где жизнь ей показалась настоящим раем. Все было теплым и приятным: и песок под голыми ступнями, и море, и нежные руки Патрика, и его пахнущие вином губы… Крымов был в отъезде, и няня Катя взяла все заботы о Маше на себя. Роман с Патриком длился вплоть до самого отъезда Юли из Парижа. Теперь, услышав о его приезде, она поняла, что все то время, что она провела в России, Патрик поддерживал с Катей связь в надежде на встречу с Юлей. И это подкупало… Она с трудом сдерживала свою радость. Крымов… Сам виноват, уехал, бросил ее в холодной и снежной России, одну, с крохотной дочкой на руках… И мама ее тоже бросила, умчалась к своему мужу в Москву… И все ее недавние мысли о том, что только здесь она сможет оставаться чистой и верной, – сплошные глупости. И разве молодой любовник, полный сил и любви к ней, – не есть сама жизнь в ее лучшем, самом светлом проявлении? И как могла она остаться тут, обрекая себя на одиночество, скуку и самообман? Какая работа, какое агентство, какое убийство, все к черту!!! Она – женщина, и этим все сказано. К ней ночью прилетает Патрик, и она будет счастлива, как никогда… Все это она держала при себе и боялась даже поднять глаза на Шубина, чтобы он не прочел ее мысли.

– Он ведь твой любовник, признайся… – сказав это, Шубин почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Он резко обернулся и увидел блестящий поднос с наполненными тарелками, а за ним – смущенную невольно подслушанным разговором официантку.

– Да, он мой любовник. – Юля наконец подняла голову и посмотрела Шубину прямо в глаза. – И принесите, пожалуйста, немного водки… с лимоном… И еще, как ты думаешь, почему эта продавщица сказала, что он мог бы быть ее братом?..

Глава 7

Каштанова Светлана Борисовна встретила Женю довольно приветливо, вежливо пригласила присесть в кресло, сама расположилась напротив как человек, приготовившийся к длительному разговору. На их счастье, в учительской, где они встретились, никого не было. Светлана Борисовна была высокой красивой светловолосой женщиной. Строгий элегантный кремовый костюм выгодно подчеркивал ее фигуру, а причесана она была так, словно только что вышла из парикмахерской. Словом, на Женю Жукову она произвела самое благоприятное впечатление, причем даже не столько внешним видом, сколько тем доброжелательным выражением лица, которым она встретила сотрудницу частного сыскного агентства.

– У меня уже были люди из милиции.

– Я понимаю. Но убита школьница, и нашелся человек, который, к счастью, не хочет пустить дело на самотек, а потому обратился в наше агентство с тем, чтобы расследование продвигалось быстрее…

– Вот как даже? Хотя мне бы следовало догадаться об этом, ведь услуги такого агентства, как ваше, стоят недешево… Я понимаю, что не имею права спрашивать вас, кто же именно так заинтересован в том, чтобы поскорее нашли убийцу Оли, но, видимо, у нее были богатые покровители…

– Что вы хотите этим сказать?

– Мы сейчас в учительской одни, а потому я просто считаю своим долгом сказать вам, что не только в этой школе, но и повсеместно… в нашем городе процветает проституция… Конечно, этими вещами занимаются, как правило, девочки из неблагополучных семей, это понятно, да? Я неоднократно поднимала этот вопрос на наших педагогических совещаниях, я, знаете ли, не из тех, кто боится директора или увольнения, тем более что все в школе знают, что я работаю здесь за эти копейки по призванию, что у меня богатый муж… И я не равнодушна к тому, что происходит в нашей школе. У нас – полный развал.

– Да что происходит?

– На мой взгляд – культ учителей, с одной стороны, и полное унижение их – с другой…

– Не поняла…

– К примеру, вы работаете на производстве, причем хорошо работаете. Вам что, к каждому празднику определенная группа людей собирает деньги на подарки? На золотые кольца, баснословно дорогие тропические растения и прочее? Нет, вы просто работаете себе и работаете. Так почему же в школе такой бум во время праздников? Родители, чтобы к их чадам относились просто по-человечески, я уж не говорю про медалистов, скидываются постоянно на подарки… Вы бы видели, что происходит во время экзаменов! Вы вот помните, как проходили ваши экзамены?

– Да, конечно… Сдвинутые столы, огромное количество пионов и густой цветочный запах… На отдельном столе – минералка, бутерброды, шоколад для нас, ведь мы пишем сочинение…

– Правильно. – Каштанова с грустью посмотрела в окно, за которым шел снег. – А теперь все не так. Отдельно накрывают столы для учителей, понимаете? Вы понимаете, что происходит?..

– А унижение… Вы говорили про унижение учителей.

– Это их зарплата. Государство унизило их предельно, исковеркало психику. Да, у меня нет проблем с деньгами, быть может, поэтому я иду в школу, как на праздник, мне нравится работать с детьми, учить их химии, я даже сама, когда лаборантка болеет, мою пробирки после опытов… Но химия – это мое призвание, и я люблю все, что с этим связано! Но я не уверена, что я мыла бы пробирки, если бы мне элементарно не было бы в чем прийти в школу. Ведь я – на виду, я должна быть хорошо одета, на меня смотрят десятки детских глаз, мы должны любить друг друга, а не ненавидеть друг друга из зависти…

– Светлана Борисовна…

– Да, я все понимаю. Убили Олю, мою ученицу. И вас, разумеется, интересует главный вопрос: кто ее убил? Не знаю. Но, скорее всего, общество в целом, можете так и записать в протоколе.

– Я не пишу протоколов…

– Тем лучше…

Светлана Борисовна стала нервно ходить по учительской.

– Вы не могли бы охарактеризовать Олю?

– Она, если бы осталась живой, постепенно превратилась бы в красивую женщину. У нее были нежная кожа, красивые карие глаза, а волосы… Вы бы видели ее волосы… Природа наградила ее не только внешностью, но и изумительной памятью. Учеба поэтому давалась ей легко. Но очень часто на ее лице можно было заметить такое странное выражение… Она постоянно о чем-то думала, понимаете? Это не было рассеянностью, как считали многие. Думаю, она мечтала как-то изменить свою жизнь и не знала, как именно… Ей, как и любой другой девушке, хотелось хорошо одеваться, я так ее понимала… Но она одевалась, судя по всему, в секонд-хенде, хотя нередко на ней были и приличные вещи, очень яркие, женственные, да и вела она себя не как ребенок, а как маленькая женщина… Что-то неуловимое, таинственное было в ее облике, движениях… Господи, мне не верится, что ее уже нет в живых…

Женя постаралась незаметно взглянуть на свои часики – она уже понимала, что не дождется ни Шубина, ни Земцовой. Игорь наверняка повез ее домой, чтобы там она успела подготовиться к встрече гостя, какого-то Патрика. Ну и бог с ними со всеми…

– Когда обнаружили ее тело, она была хорошо одета, явно не из секонд-хенда… – заметила Женя.

– Значит, ей кто-то купил эти вещи. Вы же понимаете, что у нее не могло быть своих денег. Родители исключаются… остаются… мужчины…

– Она была проституткой?

– Да! – неожиданно твердо и в то же время с каким-то отчаянием воскликнула Каштанова. – Я просто уверена в этом! Я живу в центре города, в хорошем новом доме, но даже у нас там, в лифтах, умудряются расклеивать эти гадкие листочки с телефонами «кисок». У меня тоже хорошая память, и я, как классная руководительница, сразу узнала один телефон, к тому же он легко запоминается… Позвонила, трубку взяла Оля, я узнала ее голос…

– Вы рассказали кому-нибудь об этом?

– Только людям из прокуратуры, буквально вчера, а до этого я беседовала с Олей, сказала, что я все знаю, что она губит себя и все такое… Но знаете, когда я посмотрела в ее глаза, я вдруг с ужасом поняла, что она меня не слышит… Она смотрела мимо меня. Полная утрата чувств… Я попыталась предложить ей работу, сказала, что устрою ее в офис к моему мужу, где она будет выполнять несложную бумажную работу, и знаете, что она мне ответила? – Каштанова усмехнулась, и в глазах ее блеснули слезы. – Она сказала мне, что не уверена, что мой муж не сделает с ней то же самое, что с ней делают другие мужчины… Она сказала, что все мужчины – скоты… Она была испорчена мужчинами и той жизнью, которой ей приходилось жить. В ней словно не осталось ничего живого. И это при ангельской внешности… И еще признаюсь… Я вдруг испугалась, что не настолько хорошо знаю своего мужа, чтобы быть уверенной в том, что он не прикоснется к Оле… Представляете? Она – опытнее меня…

– Но у вас есть хотя бы какие-то предположения, кто мог ее убить и за что?

– Разумеется. Раз она была проституткой, значит, встречалась с разными мужчинами, в том числе и женатыми… Возможно, она стала шантажировать одного из них… Или же просто была пьяная драка…

– Да, вы правы, всякое могло случиться…

– А может, она оказалась не в то время не в том месте, понимаете? Оказалась свидетелем преступления.

В дверь постучали. К радости Жени это был Шубин. Женя поняла, что теперь его очередь расспрашивать Каштанову.

– Думаю, что и вы, Светлана Борисовна, хотите узнать имя убийцы. Значит, у нас с вами одни и те же цели… – Он улыбнулся так, как давно уже не улыбался, и Женя поймала себя на том, что теперь ревнует своего Шубина к Каштановой.

– Разумеется… Вы хотите спросить меня о чем-то конкретно? – Светлана Борисовна и сама сменила тон и разговаривала с Шубиным, мужчиной, более сдержанно и сухо, не так, как прежде откровенничала с Женей.

– Да. Не так давно Олю видели в одном дорогом магазине с парнем в пальто с чернобуркой…

– Это Аш, – не дала ему договорить Каштанова. – Виктор Аш, наш бывший ученик. Но это еще пострашнее будет…

Глава 8

Шубин привез Юлю домой, где ее встретила Катя, по виду которой было нетрудно догадаться, что та так и светится счастьем по поводу приезда Патрика.

– Катя, а что это вы так радуетесь? Может, Патрик едет к вам? – немного нервно спросила Юля, поднимаясь по лестнице на второй этаж, чтобы взглянуть на прикорнувшую перед телевизором дочку.

– Что вы такое говорите, Юля?! Да Патрик столько усилий приложил к тому, чтобы добраться сюда, ему же нужно было быть уверенным в том, что Крымов далеко от России… Вы что, не понимаете?

– Да все я понимаю. – Юля присела рядом с Машей на диван и прикрыла ее пледом. И добавила уже про себя, мысленно: «Да только не очень-то приятно, когда няня твоего ребенка в курсе твоих любовных похождений, да к тому же еще и помогает устраивать свидания…»

Она вообще не представляла себе, как примет здесь Патрика в присутствии Кати, разве что отправить ее в городскую квартиру вместе с Машей? Но и это не выход: дом хорошо протоплен, полон игрушек, и девочке тут очень хорошо и уютно. Может, ей самой с Патриком какое-то время пожить в гостинице? Эта мысль настолько приободрила ее, что она, не сказав Кате ни слова, принялась собирать маленький чемодан со всем необходимым. Конечно, няня, ожидавшая от нее каких-то просьб или распоряжений, связанных с приездом парижского гостя, не могла не заметить этого. Первые несколько минут она молчала, но потом не выдержала:

– Разве мы не будем готовиться к приезду Патрика? Я гуся разморозила, селедку разделала… – она теперь уже говорила открытым текстом. – А вы, я вижу, чемодан собираете.

– Катя, я очень благодарна вам за хлопоты, но моя личная жизнь касается только меня, и мне очень жаль, что вы оказались посвящены в какие-то мои секреты…

– Я живой человек и прекрасно понимаю вас… Больше того, – Катя сдунула взмокшую челку со лба и перекрестилась: – Вот вам крест, что Крымов никогда ни о чем не узнает… Но я действительно рассчитывала увидеть Патрика здесь, в этом доме. Думала, что будет небольшой праздник…

– Да, конечно, а потом после выпитого шампанского и съеденного гуся мы будем вчетвером читать сказки Шарля Перро перед камином, не так ли? Вы так себе это представляли?

– Да, похоже, что я полная дура.

Смущенная, Катя выбежала из комнаты, а Юля спокойно продолжила собирать вещи. Затем заказала такси на одиннадцать, спустилась вниз, хотела поужинать, но поняла, что нет аппетита, после чего, съев грушу, попросила Катю составить список продуктов, которые необходимо закупить на следующий день, а потом позвонила Шубину на сотовый.

– Ну, как дела? Что нового?

– Мы выяснили, как зовут парня, с которым встречалась Неустроева. Но это не телефонный разговор…

– Даже так? Он что, уже исчез из города?

– С чего ты так решила?

– Ничего я не решила… Так кто он?

– Они учились в одной школе. В магазине был именно он, это он покупал ей ботинки, какую-то одежду, у него есть деньги… Но то, что он на нее тратился, еще не свидетельствует о том, что он с ней спал. Говорю же, там другая история…

– Она работала на него?

– Может, и так.

– Понятно. Около двенадцати я буду в аэропорту. Это недалеко от твоего дома. Если захочешь мне рассказать о своей встрече с Каштановой, приезжай.

– И ты не боишься, что твой бойфренд увидит меня в твоем обществе?

– Я много чего боюсь, ты знаешь, я вообще трусиха по жизни, но вот именно этого не боюсь… И вообще, брось свой тон, мы работаем или нет?

– Кто работает, а кто и нет… – ухмыльнулся на другом конце провода Шубин. – Ладно, увидимся…

После разговора с Шубиным остался неприятный осадок в душе, как если бы ее упрекнули в том, что она даром ест хлеб. Хотя, с другой стороны, Шубин, по ее мнению, имел полное право на подобный упрек: ее пребывание в родном городе и редкие появления в агентстве носили все же скорее гостевой характер, чем серьезный и деловой. Да чего скрывать, она действительно гостила в Саратове, изо всех сил стараясь выглядеть счастливой и благополучной, хотя в душе завидовала Жене Жуковой, работающей много больше ее, но засыпающей ночью в объятиях не менее уставшего и вымотанного, но такого надежного и нежного Шубина. Несколько раз она всерьез задумывалась о том, что совершила в своей жизни ошибку, выйдя замуж не за Шубина, а за Крымова. Но проку теперь от этих размышлений не было – Игоря не вернуть, между тем как Крымов продолжал занимать ее мысли и чувства, даже несмотря на ее увлечение Патриком. Конечно, по-хорошему, надо что-то кардинально решать, принимать какие-то меры, чтобы определиться, как ей жить дальше, где и с кем, но не так-то просто было найти ответы на все эти сложные вопросы. А потому, чтобы в горячке не наделать новых ошибок, она пока отложила решение своих проблем до отъезда Патрика. Сейчас его надо встретить, посмотреть ему в глаза и найти в себе силы забыться, отдаться радости физической близости с приятным и влюбленным в нее мужчиной. А Шубин пусть не ерничает, он не знает, каково ей одной и что она испытывает, живя в почти пустом доме, где давно уже нет мужчины. Чувство незащищенности захлестнуло ее с головой, и она едва не заплакала. Но плакать было нельзя, да и вообще глупо раскисать за несколько часов до встречи со своим любовником. Надо было выглядеть такой, какой Патрик видел ее в Париже: веселой, обольстительной, немного бесшабашной и, главное, умеющей успешно скрывать свою горячую привязанность и любовь к Крымову. А потому она, стараясь не вспоминать свой разговор с Шубиным, принялась приводить себя в порядок. Затем позвонила в гостиницу, заказала номер люкс и даже поздний ужин на двоих на два часа ночи.

За десять минут до назначенного времени у ворот дома появился желтый автомобиль – такси. Катя вышла проводить Юлю, чтобы потом запереть ворота.

– Желаю вам провести весело время, – сказала она, кутаясь в куртку, – ну и, конечно, передавайте Патрику привет от меня!

Юля примирительным жестом сжала ее запястье и кивнула головой, после чего села в такси.

– Да, далеко забрались вы от города… Не страшно? – спросил таксист, которого Земцова знала в лицо. Симпатяга-толстяк едва умещался за рулем автомобиля, и не запомнить его было просто невозможно. Кроме того, у него было очень доброе лицо и веселые глаза, что отличало его от остальных таксистов, которых она видела в своей жизни.

– С вами не страшно, – призналась она, – вы уже много раз подвозили меня, и я запомнила вас, но вообще-то жить далеко от города действительно страшно… Хоть и забор высокий, и ворота надежные, но, согласитесь, что бандиту ничего не стоит перемахнуть через забор, разбить окно и пробраться в дом… А у меня маленькая дочка… Пожалуй, надо перебраться в городскую квартиру…

– А муж?

– Как говорится в таких случаях: муж объелся груш… Хотя это я съела грушу… Господи, что я такое говорю! Мой муж в отъезде, а мне надо в аэропорт, чтобы встретить друга, который прилетает из Парижа. Представляю, как он замерзнет, когда выйдет из самолета…

– Да, во Франции тепло, хотя снега много в этом году… Европу вообще засыпало снегом, пусть порадуются, – отозвался симпатяга-таксист. – В снежки поиграют.

Они летели по заснеженной трассе, оставляя за собой жутковатые в этот ночной час черные посадки да снежные вихри из-под колес. Въехали в опустевший город и помчались в сторону аэропорта. Проезжая мимо строящейся в самом центре города красивой многоэтажки, Юля, не утерпев, спросила:

– Вот скажите…

– Меня зовут Саша.

– А меня – Юля. Вот скажите, Саша… Вернее, не так… Представьте себе, что у вас был частный дом на месте такой вот престижной многоэтажки. Как вы думаете, у вас был бы шанс получить здесь квартиру?

– Может, и был бы, но небольшой, поскольку квартиры здесь страшно дорогие, двухуровневые, с немецкими окнами и прочими европейскими штучками… Нет, думаю, что меня бы охмуряли долго, предлагая покинуть мой дом и переселиться в какую-нибудь старенькую квартирку, но, может быть, даже и в центре… Но только не в этом доме. Тут будут жить сильные мира сего.

– Вот и я тоже так думала. Но примерно в таком же доме все-таки живет одна семья, семья алкоголиков. Мать, отец и дочь.

– Дочка тоже пьет?

– Нет-нет, это родители ее пьют… Как могло такое случиться, что их оттуда еще не выселили?

– А сколько лет дочке-то?

– Учится в одиннадцатом классе…

Тут машина резко затормозила. Таксист Саша медленно повернул к Земцовой свое круглое лицо.

– Это ведь вы про ту девчонку, которую в парке нашли, так? Она жила с родителями рядом с городским парком…

– Да, а вы откуда знаете?

– Так я же таксист! Вы себе представить не можете, сколько разных историй мне рассказывают.

– И кто же вам рассказал эту историю?

– Эту? Никто. Я знал эту девчонку, ее Оля звали, она, как и вы, знала меня в лицо. Понятное дело, что она ездила на такси не одна, а если и одна по какому-то адресу, то мне всегда выносили деньги, и я знал, что меня не обманут. Да и адреса-то были постоянные.

Юля не верила своим ушам. Таксист! Просто случайный таксист, который везет ее в аэропорт, знал Олю Неустроеву?

– Ладно, поехали, я вам по дороге расскажу про нее…

Глава 9

Ему казалось, что его жизнь оборвалась вместе с Олиной. Он сидел за своим учительским столом, вел урок, но взгляд его был прикован к тому месту, где еще недавно он мог видеть Олю. Теперь ее не было. И в это было невероятно трудно поверить. Сначала вся школа гудела об этом убийстве, но прошло несколько дней, и все забылось, словно Оли и не было. Хотя Ивлентьев начал ощущать на себе, как ему казалось, пристальные взгляды Олиных одноклассников. И с каждым днем уверенность в том, что они все знают, росла. Но если они все знают, то почему же молчат? Почему не обращаются в милицию и ничего не рассказывают о том, что знают? А что, собственно, они могут знать? О том, что они встречались? Их никто не видел. Во всяком случае, он так думал, потому что ни разу, когда они бывали вместе с Олей в парке или рядом с теплицей, им не встретилось ни одно знакомое лицо. Но разве можно было быть уверенным в том, что их никто не видел вместе только потому, что он не заметил того, кто мог их видеть? Ведь, когда он бывал с Олей, он смотрел лишь на нее, он был влюблен, ослеплен ее красотой, он даже слышал только ее. Он становился безумным рядом с ней, и тому есть много подтверждений. Он готов был воровать, чтобы найти ей денег, а разве это не признак того, что у человека снесло крышу? Имеется в виду, у нормального человека. А Ивлентьев всю жизнь считал себя нормальным и вполне добропорядочным человеком. Так что же с ним стряслось? Это и есть страсть, которая губит людей? Которая убивает? Убивает таких вот девочек, какой была Оля?

Сначала вор, в душе вор, и он к этому уже начал привыкать. Он стал готовить себя к тому, чтобы стать настоящим вором. Те деньги, что он брал у жены, уже перестали казаться ему воровством. А теперь вот еще и убийца. Все грани позади, а что впереди? Тюрьма? Тогда почему же все молчат и не сажают его? И сколько можно мучить человека ожиданием того, что вот сейчас раздастся звонок в дверь, придут какие-то люди, скрутят ему руки, наденут на них наручники и уведут туда, где будут задавать вопросы, связанные с Олей. Вернее, с ее смертью. А можно и не дожидаться того, что ему будут задавать эти унизительные для него вопросы, а прямо с порога, что называется, назвать вещи своими именами. Сказать: да, я был любовником Оли Неустроевой, своей ученицы, и я убил ее. Она стала требовать у меня много денег, я не мог их ей дать, и тогда она стала оскорблять меня. Я догнал ее, дал ей пощечину, она упала, а я бросился вон от того места, чтобы нас не увидели вместе, ведь она могла кричать мне вслед грубые оскорбления. Она была вне себя. Она была к тому же еще и пьяна. Оля упала, ударилась головой о кирпич, который был грудой свален за деревьями, он остался еще со времен стройки теплицы, и умерла. Значит, это я убил ее. Да, я трус, потому что сбежал. Если бы не сбежал, то, может быть, успел бы оказать ей помощь. Но я – учитель, меня многие знают. Я боялся, что она вскочит на ноги и начнет кричать, обзывать меня…

Сколько раз он репетировал эту свою речь в милиции или прокуратуре. Ему казалось, что он уже вполне созрел к тому, чтобы самому пойти и сдаться, но что-то удерживало его от этого шага, и это «что-то» называлось жизнью. Он не хотел расставаться с жизнью. Он знал, что если сядет в тюрьму, то не вынесет там издевательств и умрет от первых же побоев или попыток превратить его в пассивного сексуального партнера. Он достаточно хорошо знал себя, чтобы понимать это, а потому медлил с явкой с повинной. Все вокруг него изменилось, потускнело, стало другим, неузнаваемым. К потере юной любовницы, которая последнее время составляла его настоящую, естественную и наполненную радостью жизнь, прибавилась утрата и остального мира вместе со всем тем великим многообразием, что населяло его: природа, предметы, люди… Еще одно отвратительное в его представлении чувство завладело им – и вот уж от него он никак не мог избавиться – зависть. Он завидовал всем тем, кому не грозило сесть за решетку, а это и были все те, кто окружал его. Он завидовал своей жене, которая спокойно намывала горшки в своих яслях, а вечером, напевая, жарила картошку на сале. Она жила спокойно и ничего не боялась. Он завидовал и всем остальным, тому же соседу, который, кстати, так и не вернул ему порнокассеты, хотя относился к нему подчеркнуто вежливо и время от времени приглашал его к себе на рюмку-другую. Но жена-то была ближе всего, и видел он ее чаще других, оттого и зависть к ней росла, как опухоль, и мешала ему жить. Ему уже стало безразлично, что будет, если она все же узнает о том, что он выгреб практически все деньги с их общего банковского вклада. Он просто будет молчать, и все. За это же в тюрьму не посадят. А что может быть страшнее тюрьмы? Только смерть. Но жена его – человек миролюбивый, она же не станет убивать…

– Говорят, у вас в школе девочку убили, это правда? – спросила жена на следующий день после смерти Оли.

– Да, правда.

– Ты ее знал?

– В смысле?

– Ты вел у нее литературу? – недоуменно пожала плечами жена, видимо, не понимая, почему он сразу не ответил на ее простой вопрос.

– А… Да, вел. Хорошая была девочка.

– Ее убили… За что можно убить ребенка? – Жена смахнула крошки со скатерти и составила чашки на маленький поднос. – Мы живем в такое страшное время…

Она ушла на кухню и к разговору на эту тему больше не возвращалась. Но почему-то именно с той поры Сергей Иванович стал ненавидеть свою жену. Она раздражала его буквально всем, и он с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить ей, чтобы не ударить ее… Он не знал, что с ним происходит. Ему было также непонятно, почему после стольких месяцев, как он запустил лапу в семейный вклад, она ни разу не спросила его о том, куда деваются деньги? Неужели она ждала от него каких-то признаний, тем самым пытаясь унизить его еще больше. А как иначе можно объяснить ее молчание? Ведь она не могла не заметить исчезновения денег с их общего счета. Или она о чем-то догадывалась? Но это невозможно. Она не из тех женщин, которые будут устраивать слежку за мужем, она слишком замкнута в себе или даже скорее запугана общим процессом жизни, чтобы рисковать остаться вообще одной. Как долго протянет она на свою грошовую зарплату? С другой стороны, нельзя же быть до такой степени забитой, затюканной и бессловесной, чтобы хотя бы не попытаться выяснить, куда же уходят семейные деньги? А его поведение? Разве не могла она не заметить, как он изменился? Что стал совершенно другим человеком? Хотя внешне-то он старался казаться прежним Сергеем Ивановичем Ивлентьевым, неприметным и тихим человеком, жизнь которого в глазах окружающих протекает по хорошо известным правилам и принципам. Никто не видел, да и не мог видеть, как в определенные дни и часы к нему в теплицу, где он подрабатывал ночным сторожем, а то и подменял дневного, к нему приходила молоденькая девушка, да хоть бы кто и видел, мало ли зачем могла она приходить в теплицу: за горшком с гортензией или кактусом, которыми торговали в теплице, за торфом или подкормкой для растений… К нему многие обращались за подобным, но в основном, конечно, женщины постарше, которым от своей пенсионерской скуки было просто нечего делать, как выгуливать своих противных, со слезящимися глазами, болонок да разводить цветы на подоконниках. Оля в их ряду заметно выделялась. Но он не думал, что на это мог кто-то обратить внимание.

Но самое тяжелое переживание его заключалось в том, что он смалодушничал, испугался и, вместо того чтобы броситься к ней в тот момент, когда она от его удара упала, и помочь ей подняться, он сбежал. Как последний трус. Теперь, когда уже ничего нельзя было исправить, он и сам не мог себе объяснить, как это случилось. Ну и что, что она, подвыпившая девчонка, стала бы обзывать его, это не смертельный грех, да этого могло бы и не случиться, просто он боялся, больше всего на свете боялся, что шум, который она устроит, выдаст его с головой. Но разве ничего нельзя было придумать в тот момент, найти ласковые слова, пообещать ей, наконец, денег, чтобы успокоить ее?! Да можно было, все можно, просто он растерялся, испугался… Да и вообще тот вечер он вспоминал с трудом, все было как в тумане. Туман рассеялся на следующий день, когда он узнал, что Олю нашли мертвой.

– Выброси мусор.

Он оторопело взглянул на жену, не сразу поняв, что ей от него нужно.

– Ведро переполнилось, пожалуйста, выброси мусор, – сказала она более мягко, словно где-то внутри себя прочувствовала, насколько далеки были сейчас его мысли. – Сережа, ау!

Она улыбнулась, и он вдруг увидел ее зубы, ровные, белые, розовые губы, мягкий овал лица. Он опустил голову, увидел пресловутое ведро, взял его и направился к выходу. И только в подъезде он понял, что с ведром что-то не так. Вернее, с ведром-то все в порядке, а вот среди мусора он разглядел скелетообразную потемневшую веточку – то, что осталось от большой кисти винограда. Виноград в феврале? Что-то за ужином ему никто не предложил ни одной виноградины. А что, если жена настолько ненавидела его, что тайно от него лакомилась виноградом или апельсинами, скармливая своему глупому мужу тушеную капусту и в душе посмеиваясь над ним? Кроме того, мысли его постоянно возвращались к тому десятитысячному вкладу, о котором они тоже так ни разу и не говорили. Откуда эти деньги?

Когда он вернулся домой с пустым ведром, его жена, одетая в синее платье, которое он ни разу не видел, уже поджидала его на пороге.

– Я к подруге, – сказала она и, даже не удостоив его взглядом, проскользнула мимо него и направилась к лифту.

Впервые ему почудилось, что хлорка, которой, как ему казалось, была пропитала вся кожа и волосы его жены, благоухает цветочным ароматом.

Глава 10

Юля Земцова теперь и сама не могла понять, чему больше радовалась – то ли встрече с таксистом, который назвал ей несколько адресов, куда он подвозил Олю Неустроеву, и о которой успел ей довольно много рассказать («красивая девочка, ничего не скажешь», «мужчины были разные, но в основном в возрасте», «один вообще сопливый плейбой в пальто с меховым воротником», «красота не всегда приносит счастье, жалко ее»), то ли предстоящей встрече с Патриком. И странное чувство вдруг охватило ее, когда показались огни аэропорта. Растерянность, граничащая с раздражением, а то и страхом: зачем он едет сюда, кто его приглашал, как он мог без ее ведома вторгнуться в ее российскую и очень специфическую жизнь, в ее полнейшее одиночество, почти стерильное… Какой он найдет ее сейчас в этом пустом аэропорту (рейсов становилось все меньше и меньше): столь же привлекательной, как в Париже, или он сочтет ее жертвой, брошенной женой? Вот чего боялась она больше всего – боялась быть униженной его жалостью и тем чувством, которое он-то считает наверняка любовью (иначе не прилетел бы за тысячи километров!) к ней. Она быстро достала зеркальце из сумки и по инерции припудрила нос.

– Не переживайте, русские женщины все равно красивее парижанок, – попробовал подбодрить ее толстяк-таксист, и она даже не успела разозлиться на него за то, что он словно прочел ее мысли. – Если хотите, я подожду вас.

– Да, пожалуйста. В любом случае я же не останусь в аэропорту…

Она и сама не знала, как у нее выскочили эти странные слова.

Она устремилась к стеклянным дверям. Какой-то мужчина распахнул их перед ней, она даже не заметила его. Оказавшись в теплом сверкающем зале, она сразу же увидела Патрика. И чуть было не расхохоталась. Но он действительно смотрелся очень смешно в большой коричневой шубе и шапке-ушанке такого же цвета. Он тоже увидел ее и бросился навстречу. Он неплохо говорил по-русски, но сейчас ему, видимо, хотелось повторять лишь ее имя. Он подхватил ее и прижал к себе, принялся целовать лицо, волосы, шептать о том, как он соскучился, и все это вместе показалось ей столь же неуместным, как если бы вместо Патрика ее сейчас тискал толстяк-таксист. Патрик не всколыхнул в ней ничего из того, что составляло их парижский роман. Больше того, он, такой меховой и чужеродный в этом зале, где на них все косились, казался ей анахронизмом. Ну как он посмел приехать к ней сюда и нарушить ее покой? Что она будет делать с Патриком? Водить его по грязным улицам Саратова и показывать музеи и пару приличных театров? Консерватория с органом, филармония… Разве что им повезет, и в это захолустье приедет хороший джаз-банд… Ей вдруг стало стыдно за свой город, за разбитые улицы, горы мусора повсюду и даже за выражение лиц обнищавших горожан, потерявшихся в этой жизни. Ведь Патрик-то приехал сюда из другого мира. Для него поездка в Россию, а тем более в Саратов, – всего лишь романтическое приключение… А для нее? Кроме того, сюда может в любую минуту нагрянуть и вовсе не предсказуемый Крымов, муж. Он что, не понимает этого?

Она высвободилась из его чересчур крепких объятий, оценила аромат одеколона и из чувства благодарности за то, что он все же решил навестить ее в этой глуши, поцеловала его в нос.

– Привет, Патрик.

– Привет. Ужасно рад тебя видеть…

Он был с большим чемоданом. Узнав, что их поджидает такси, он обрадовался еще больше, а когда она сказала ему, что они сейчас поедут в гостиницу, немного успокоился. Видно, и ему с трудом представлялась эта сумбурная ночная встреча с няней Катей, с которой он находился в сговоре, да и дом Крымова, судя по всему, тоже казался ему все же чужой территорией. Ведь он как-никак являлся любовником его жены, а не только другом Жени Крымова.

В машине молчали, Патрик гладил руку Юли, почему-то тяжело вздыхал.

И только уже в номере гостиницы, когда они остались одни, с Юлей случилась вдруг самая настоящая истерика. Она бросилась с кулаками на своего гостя и буквально рухнула на него, они оба упали на кровать.

– Черт, зачем ты приехал? Посмотреть, как я здесь живу одна, среди снегов и без мужа? Ты приехал, чтобы пожалеть меня? Это тебе не курорт, понимаешь, Патрик? Это самая настоящая жизнь. Тебе не понять, как страдает женщина, которая не знает, где и с кем в данную минуту находится ее муж. Я вообще не понимаю, как я живу, зачем живу…

– Зачем ты уехала из Парижа? Ты была там предоставлена сама себе. Могла позволить себе быть со мной. Мы много ездили, путешествовали, купались в море, ели жареную рыбу. Я соскучился по тебе и приехал за тобой.

– Ты что, сумасшедший? А меня ты спросил?

– Зачем? – Он на удивление спокойно отреагировал на ее слова. – Я и так знаю заранее ответы на все твои вопросы. Ты внушила себе, что любишь Крымова, хотя такого человека, как Крымов, просто-напросто не существует. Да, возможно, он и был когда-то тем мужчиной, который буквально околдовал тебя, но теперь он не тот…

Патрик, весь мокрый от пота, скинул с себя наконец шубу, шапку отшвырнул от себя с таким видом, словно только сейчас увидел ее и удивился тому, что она по-прежнему находится на его голове в теплом гостиничном номере.

– Что такое ты говоришь… – всхлипывала, размазывая по лицу краску, Земцова. – Как это нет Крымова?

– Нет, Крымов, конечно, есть, только он, повторяю, уже не тот. Ты не можешь любить человека, который так сильно изменился. Это отмечают все наши друзья. Он занимается непонятно чем, проворачивает какие-то темные делишки, крутится в большой политике, выполняя, я так думаю, ответственные поручения, и вообще служит не одному государству… Я понимаю, тебе больно это слышать, но ты в его жизни занимаешь…

– Ты не смеешь так говорить… Замолчи! Что ты знаешь обо мне, о нем? Мы вместе начинали. Он был такой, такой… Я училась у него жизни, это только благодаря ему я стала такой, какой стала… Да, он глыба, которую мне не по силам свернуть, вероятно, ему нужна другая женщина…

– Брось… Ему вообще никто не нужен, по большому счету. Он по натуре артист, аферист, но ужасно обаятельная бестия. Ему требуются деньги и женщины, как и любому мужчине, но ему не нужна семья. Разве лишь символично…

– Патрик, ты приехал, чтобы сказать мне об этом?

– Да, именно за этим я и приехал. У меня все по-другому. Я адвокат, у меня своя юридическая контора, у меня большая квартира в Париже, загородный дом…

При словах «загородный дом» Юля вспомнила заснеженный участок перед своим загородным домом, где сейчас спала ее Машенька, и сердце ее дрогнуло от жалости к себе и к дочери. Ну все их бросили, даже мама, которая не смогла так надолго оставить в Москве своего молодого мужа.

– Что значит «по-другому»? Ты – такой же мужчина, как и все. И почему я должна поверить тебе и разрушить свою семью? Что ты такое говоришь? Патрик, одумайся, ты приехал сюда…

– Я приехал к тебе, а не сюда, и мне безразлично, где ты сейчас находишься – в России или Новой Зеландии. Я приехал за тобой.

– Все, хватит, надо успокоиться… – Она пересела в кресло, достала носовой платок и высморкалась. – Сейчас ночь. Я не знаю почему, но мне холодно… зуб на зуб не попадает. Я заказала ужин на двоих. Ты извини меня, что я набросилась на тебя, как фурия…

Плечи ее подрагивали. Патрик подхватил ее и усадил к себе на колени.

– Я же сказал тебе, что я адвокат. У меня есть все основания утверждать, что Крымов неверен тебе. Да, это больно, но ты же сильная женщина, я знаю тебя, да и ты себя отлично знаешь… Мне Крымов рассказывал, какие вы с ним тут проворачивали дела, слабые женщины на такое не способны… Взять хотя бы дело Ломова… Уверен, что ты и сейчас не сидишь сложа руки, а работаешь. Но почему здесь? Твои таланты пригодились бы не только в России… Французский ты знаешь… Ты могла бы помогать мне в Париже, я и сам веду там расследования, если этого требует дело… Тебе вовсе не обязательно ограничиваться ролью домохозяйки, и ты это прекрасно понимаешь…

– Патрик, какие у тебя доказательства… – глотая слезы, спросила она. – Что еще натворил Крымов? С кем переспал?

Патрик протянул руку за кейсом, открыл его и достал папку с сильно увеличенными цветными фотографиями, где Юля увидела своего мужа в самых разных компаниях, в обнимку с красивыми женщинами. Она медленно, снимок за снимком просматривала их, и по лицу ее катились слезы.

– Да, ты прав, это уже образ жизни. – Она шмыгнула носом. И в ту же самую минуту сердце ее словно остановилось: она увидела край бассейна, стеклянный столик, а за ним парочку – Крымова с Щукиной, их бывшей секретаршей.

– Да, она сейчас в Париже. Живет в вашем доме почти целую неделю и чувствует себя в нем как хозяйка.

Юля с яростью отшвырнула от себя прекрасно и четко выполненные снимки, словно они физически приносили ей боль.

– Ты не должен был показывать мне именно эти снимки… Это уже слишком, ты понимаешь, слишком больно…

Она бы наверняка разрыдалась, если бы в это время в дверь номера не постучались – прибыл ужин.

Официант, прикативший столик, получив чаевые, исчез, а вместе с ним из номера ушла и какая-то напряженность. Юля позволила себе немного расслабиться, выпить вина. За окном шел снег, очень медленно.

– Я бы тоже хотела так жить… медленно, вот как этот снег, и никуда не спешить… Согласись, в этом что-то есть… – сказала она, вконец успокоившись. Все происходящее с ней показалось ей сном: и Патрик, проворно расправлявшийся с отбивной, и она сама в отражении огромного, в старинном стиле, зеркала с бокалом вина в руке.

– Ты сама вольна жить так, как тебе хочется. И с кем хочется. Конечно, я понимаю, ты никак не можешь забыть своего Крымова, но тебе пора подумать и о какой-то стабильности в своей жизни. Это мужчине, быть может, не так уж и нужно, чтобы рядом с ним жил кто-то очень близкий, дорогой. Но женщина устроена иначе. Что делаешь ты в этом холодном городе, да еще и одна? Или у тебя уже кто-то есть? Шубин, к примеру?

Она сама рассказывала ему в свое время про Шубина, поэтому сейчас упоминание о нем вызвало в ней лишь слабую улыбку.

– Он женится, у него все хорошо с Женей, нашей новой сотрудницей.

– Значит, я приехал не зря?

– Не знаю… я не могу принять вот так быстро решение…

– Значит, этих фотографий тебе недостаточно, или, может, ты мазохистка, распаляющая себя рассказами о похождениях своих возлюбленных?

– Это не смешно.

– Ладно, извини…

При розовом свете ночной лампы, под одеялом, прижавшись друг к другу, они некоторое время молчали. Юля думала о том, что так не бывает. Что Патрик не мог приехать к ней для того, чтобы, сделав предложение, увезти ее с собой во Францию. Это было нереально, слишком легкомысленно. Но и думать, что за этим приездом скрывалась очередная авантюра Крымова, тоже было противно. Какой смысл Крымову посылать в Саратов своего приятеля, чтобы потом, скажем, застукать их в гостинице или же обзавестись аналогичными компрометирующими фотографиями? Зачем? Да стоит ему захотеть развестись с ней, как все это произойдет за несколько минут – разве он встретит отказ с ее стороны? Значит, Патрик приехал сюда все-таки ради нее, и было странно и одновременно приятно думать об этом.

Патрик же, в свою очередь, был по-настоящему счастлив. Он, в отличие от Земцовой, никогда не считал себя легкомысленным и, прежде чем решиться совершить такой поступок, продумал все до мелочей. Но самым главным для него было выяснить, любит ли Крымов свою жену и не станет ли он опасен для самого Патрика в дальнейшем в роли рогоносца, а потом отвергнутого и брошенного мужа. Он, Патрик Дюваль, многое видел и понимал. Конечно, Крымов был в какой-то степени привязан к Земцовой, но не более. Что касается его чувств к дочери, которые могли бы стать настоящей помехой разводу Крымова с Земцовой, то и здесь Патрик не видел со стороны своего друга особой любви к ребенку. Кроме того, судя по тем частым мужским разговорам, которые велись то в парижской квартире Крымова, то у Дюваля дома за бутылкой вина, когда они обменивались какими-то мнениями, занимались делами или просто строили планы, получалось, что Крымов чуть ли не тяготился своей женой. Его дом в Саратове, за городом, резко отличавшийся от тех домов, которые он мог бы себе позволить купить (да и покупал) в Европе, воспринимался – во всяком случае, посвященными в его семейные дела людьми – как дань его жене. Пусть, мол, потешится, что и у нее на родине есть свой большой дом. Тот момент, когда Юля стала его любовницей, Патрик помнил смутно. Они были на какой-то шумной вечеринке, Юля много выпила, они оказались одни в комнате, она расплакалась и призналась Патрику, которому бесконечно доверяла, как другу семьи, что ей очень плохо, что Крымов изменяет ей, что она почти не спит, что находится на грани нервного срыва. Возможно, именно тогда-то и вспыхнула его страсть к ней – он тотчас пригласил ее на морскую прогулку, за которой последовала еще одна, еще… Он влюбился в Юлю, но разум вместе с инстинктом самосохранения подсказывал ему, что они должны самым тщательнейшим образом скрывать свою связь. Он знал, что у Юли были и до него увлечения, но, как правило, все они заканчивались ничем. Патрик старался не думать об этом. Он молод, ему всего тридцать один год, перед ним весь мир и огромные перспективы. Достаточно богатый благодаря своим родителям, тоже юристам, он и сам лично многого достиг на этом поприще. У него были своя клиентура, приличные гонорары, на которые он мог бы содержать семью. Но ему нужна была жена друга – Юля. Он и сам не знал, что именно его в ней привлекало. Безусловно, она была по-своему красива, но все же не фотомодель. Пожалуй, искренность, доброта и скрытое в ней желание любить, которое он почувствовал, едва прикоснулся к ней, когда они остались впервые одни в каком-то мотеле. Он полюбил ее, он мечтал о ней, он хотел ее, он постоянно думал о ней. И все то время, что она отсутствовала, он переживал тяжело, постоянно поддерживая связь с няней Катей, которой заплатил за то, чтобы она сообщала ему обо всех передвижениях своей хозяйки. И вот теперь он здесь, в заснеженной России, в гостиничном номере, и держит в объятиях прекраснейшую из женщин. Ему даже показалось, что он уже украл ее у Крымова, хотя настоящего разговора, по сути, еще не состоялось и Юля не сказала ему о своем решении.

Обнимая ее, он ощущал, как она зажата. Ее чувственность, о которой он всегда помнил и которая так восхитила его в ней в период их короткого романа, словно бы угасла. И он должен был согреть ее своей любовью, своим телом, наконец. Но на все его попытки приблизиться к ней она отвечала лишь скромными ласками. Она шептала ему что-то о том, что и сама не знает, что с ней происходит, что она не может вот так, здесь позволить ему любить себя. Но Патрик не сдавался, он крепко сжимал ее в своих объятиях. Он предложил ей еще немного выпить, она не отказалась. А потом вдруг, расслабившись на какое-то время, разрыдалась у него на плече. Она в слезах принялась ему рассказывать о том, как, оказывается, гадко, по ее словам, обошлась она в свое время с Игорем Шубиным, что не оценила его чувства и предала его ради эфемерной любви к Женьке. Что она уже взрослая женщина, а так до сих пор и не знает, что же главное в ее жизни: любовь, семья, дочка или работа? Он-то понимал, что ей нужно все, но она пока не созрела для того, чтобы выразить все это словами. Как-то давно она призналась ему, что в свое время Крымов многому обучил ее, едва она попала к нему в частное сыскное агентство, и даже не столько профессиональным навыкам, сколько самой жизни. Что он вылепил из нее, из неудавшегося адвоката (это ее слова) и неуверенной в себе женщины, сильную личность. «И я поверила, представляешь себе? – Она снова высморкалась, затем завернулась в одеяло и еще крепче прижалась к нему. – А теперь перед тобой совершенно обессилевшее существо… Ты же видишь, я не способна любить… Прости меня, Патрик…» Она поцеловала его и принялась, думая о чем-то своем, гладить пальцами густую шерсть на его груди.

– Ну ты хотя бы рада, что я приехал?

– Вот теперь… да. Да. Да! Но что-то с нервами… К тому же все так неожиданно…

Тут она вспомнила поездку в аэропорт, таксиста и его рассказ об Оле Неустроевой и, совершенно уже придя в себя, принялась с жаром рассказывать засыпающему Патрику о том, как в парке была убита девушка, и она, Юля, должна непременно найти убийцу…

Глава 11

О Викторе Аше Жене удалось собрать довольно солидный материал, потому что буквально вся школа знала этого парня, хотя он уже не учился здесь. Очень яркая личность, несомненный лидер, человек, способный повлиять на общественное мнение, к тому же самовлюбленный, самоуверенный и хамоватый, испорченный отсутствием какого-либо воспитания со стороны своих состоятельных родителей парень. Красная дорогая иномарка, на которой он, еще школьник, раскатывал по городу без прав, лишний раз доказывала то, что каждый его шаг, видимо, отслеживался телохранителями отца-бизнесмена. Во всяком случае, его одноклассники, с которыми Женя встречалась на протяжении всего следующего дня, разыскивая их по адресам и телефонам, предоставленным ей Каштановой, утверждали, что у Виктора никогда не было никаких проблем с гаишниками. Когда Женя задавала вопросы, связанные с возможными отношениями Виктора с убитой Олей Неустроевой, вот тут мнения разделились. Некоторые, в основном девчонки, дружившие с Олей, уверяли, что у них была связь, парни же утверждали, что Оля выполняла какую-то миссию. Женя несколько раз переспрашивала, о какой именно миссии шла речь, но натыкалась на полное молчание. Тогда она решила собрать бывших учеников класса, где учился Аш, и несколько человек из класса Неустроевой в агентстве – может быть, в этих стенах у них получится разговор, – включила кофеварку и с девчонками приготовила бутерброды. Как бы невзначай, делая вид, что она что-то ищет в столе, достала из ящика и небрежно рассыпала по столу у себя в приемной фотографии трупа Ольги Неустроевой.

– Вы это нарочно? – спросила одна из бывших одноклассниц Аша. – Чтобы напугать нас? Да мы и так напуганы, ведь она училась в нашей школе. Но Виктор здесь ни при чем.

– Тебя как зовут? – спросила Женя, глядя на побледневшую худенькую девушку в синей куртке.

– Таня Воронцова. Я училась с Виктором. Да, он, безусловно, неординарная, сильная личность, но он не способен на убийство. Это все игра!

– Какая еще игра, – усмехнулся, нервно приглаживая усики, парень по фамилии Едиханов. – Да вы оглянитесь вокруг себя. Кто согласился прийти сюда? Кто, я спрашиваю? Разве здесь есть кто-то, кто входит в организацию?

И снова в приемной воцарилась тишина. Взгляды многих девушек и парней были прикованы к разложенным на столе фотографиям.

– Да, ты прав, – согласилась с ним Воронцова, – мы пришли сюда, потому что нам нечего бояться, никто из нас не входил в эту организацию.

– Что за организация? – спросила Женя и незаметно включила находящийся в кармане диктофон.

– Вроде фашисты или скинхеды, но на самом деле никакие они не фашисты, Виктор и сам не знал, как еще выделиться и к какой организации себя причислить и непременно возглавить, чтобы только о нем говорили…

– Чем они занимались? Или занимаются? И кто входит в эту организацию?

– Что-то непонятное, – неуверенно ответила Таня. – Он постоянно твердил про какой-то отбор, о том, что надо начинать с нашего города и чистить его… зачищать…

– Что? Как это зачищать?

– Он говорил, что на земле развелось слишком много отребья, бомжей, опустившихся или спившихся людей, которые только занимают место. Что они должны исчезнуть, или пусть пытаются выжить в специальных поселениях, колониях…

– …лагерях… – сказал кто-то, Женя не поняла кто.

– Лагерях? Как это выжить? Работать, как в концлагере?

– Да, вроде того. Ну что вы все молчите? – не выдержала наконец Таня. – Я что, одна должна за всех все говорить? Томаз, вон, видите, он у нас грузин, отличный парень, медалист. Аш пытался угрозами заставить его семью покинуть Россию…

– Томаз, это так?

Томаз, черноволосый, с очень серьезным лицом парень, утвердительно кивнул головой.

– Но ведь ты не бомж… Он угрожал тебе и твоей семье лагерем?

– Да говорил что-то… Но у меня отец тоже занимает в городе видный пост… Аш не посмел бы…

– И все же, какие принципы им двигали?

– Да так, говорильня одна…

– Может, и говорильня, но все знали, что Неустроева ради денег помогала ему то листовки разносить, то сведения какие-то собирать…

– А как ваши учителя реагировали на все это? – спросила Женя.

– Никак. Некоторые его явно побаивались, но в основном презирали, считали обожравшимся типом, которому захотелось власти… причем неважно, над кем – над бомжами ли, пьяницами…

– У Оли родители тоже пьющие, – напомнила Женя, – может, она работала на Аша из-за них, чтобы… – она даже не знала, как закончить свой вопрос, потому что слово «лагерь» у нее четко ассоциировалось с концентрационным лагерем, но это было слишком серьезно для такого провинциального города, – чтобы он их не трогал…

– По-моему, у него просто не все дома. Вот покататься на хорошей тачке, повозить девчонок – это да, это еще я понимаю, и это основной образ жизни Виктора, а все остальное люди придумали. Ничего нет.

Это сказал до этого молчавший молодой человек в круглых очках, представившийся Вадимом Шеровым.

– И убийство Ольги ну никак не связано с Витькой. Я его с детства знаю. Да, характер у него – дерьмо, ничего уж тут не попишешь… Фантазий много, амбиций, но чтобы убить Олю – он не мог. Болтовня болтовней, а это все-таки убийство. И где ее убили? В парке! Да если даже предположить невозможное, что это сделал он, неужели с его деньгами нельзя было придумать что-то такое, чтобы ее труп вообще не нашли…

– Вадим, как можешь ты так цинично… – В глазах Тани Воронцовой показались слезы.

– Да она по мужикам бегала, почему об этом никто ничего не говорит, а все почему-то обсуждают личность Аша? В конце концов, он не виноват, что у его родителей денег куры не клюют. Вами всеми движет одна лишь зависть к нему, многие из вас его вообще ненавидят, да я и сам в том числе, но надо же быть объективным! С какой стати ему убивать Ольгу? Чем она ему помешала? Если бы он захотел, чтобы она с ним была, она бы ему не отказала. Сутенером ее он тоже не мог быть – у него и так денег полно. Разве что он какой-нибудь извращенец… Но ведь, насколько мне известно, ее даже не изнасиловали. Хотя обычно, когда слушаешь криминальные сводки и речь идет о том, что где-то нашли труп девушки, то непременно изнасилованной. Стало быть, ее никто не собирался насиловать, да и вообще… у меня есть знакомый следователь в прокуратуре, он сказал мне, что она просто сильно стукнулась головой о кирпич или камень, а в крови у нее был алкоголь. Шла она себе, пьяненькая, в парке темно, она споткнулась, упала, вот вам и пожалуйста.

– Хорошо, тогда и я скажу, меня зовут Стелла, – сказала девушка в искусственной шубке и с ярко накрашенными губами. – А это тогда что?

Она достала из сумочки помятый листок.

– Я нарочно не выбросила его, потому что словно чувствовала, что это может кому-то пригодиться… Вот, послушайте, этот листок наш учитель литературы Ивлентьев поднял с пола после того, как Аш однажды вышел из класса… У него было такое лицо, что я, задержавшись, не выдержала и спросила, что там написано… Накануне назревала дискуссия о фашизме, но Сергей Иванович пресек ее в корне… Итак… «Право на жизнь в концлагере имели только трудоспособные, и поэтому время от времени отбирали нетрудоспособных и умерщвляли их. Такие акции назывались отборами или сортировками…» Или вот еще: «Заключенного, который на первый взгляд производил впечатление истощенного, болезненного или нетрудоспособного, врач приговаривал к уничтожению…» Откуда эти выписки, сделанные рукой Аша? И разве вы сами не знали, что он со своими людьми громил старое кладбище? Что вы все молчите? Оля могла что-то знать, вот он ее и убил. Но вам будет трудно что-либо доказать, потому что у него… родители… Они скорее откупятся от вас, чем вам удастся что-то нарыть на их сыночка.

– Да что такого она могла знать? – спросила Таня Воронцова. – К примеру?

– Да, может, команда Аша замочила какого-нибудь бомжа, – предположил Томаз. – Хотя и в это не верится. Зачем ему пачкаться? Не знаю, почему вы связали убийство Ольги с Ашем?

– Хорошо, я отвечу вам, – вдруг решилась Женя. – У нас есть факты, подтверждающие, что Аш в последнее время давал деньги Оле, причем немалые. Вот я и пытаюсь выяснить, за что? Их видели вместе в магазине, где он покупал ей вещи…

– Акция благотворительности? Ну не знаю… – пожала плечами явно ущемленная полученной информацией Таня. – Хотя в последнее время она действительно стала лучше одеваться.

– Кто из вас с ней дружил?

– Ну я, – сказала несколько раздраженным тоном Стелла. – Но я не знаю мужчин, с которыми она трахалась за деньги. Но то, что они были, – это точно. Она давала объявления в газеты, об этом многие у нас знали… Но мы ее… как бы это сказать… не осуждали… Вы бы видели ее родителей… Удивительно, что она жила в таком доме…

– Говорили, что их оттуда собирались выселить за неуплату…

– А я слышала, что ее отец грозил поджечь дом…

– Да уж, действительно родителей не выбирают…

Стелла внезапно расплакалась:

– Она же такая красивая была… вы же помните ее… Ей бы получше питаться да не пить… Она вся была сплошные нервы. Похудела очень. Может, это и Аш так на нее действовал, я допускаю, что она боялась его, а то и узнала о нем что-то такое, за что он ее и убил, а убийство представил таким образом, что она шла по парку, споткнулась, упала и ударилась головой… Мы же ничего не знаем…

Приехал Шубин, который ездил по адресам, которые ему дала Земцова после разговора с толстяком-таксистом. Точнее, это были не адреса, а улицы и дома, куда таксист подвозил Неустроеву. Мест было много, и в центральном районе города, и на окраине, словом, никакой системы. Шубину удалось вычислить через соседей лишь троих мужчин, знакомых с Олей, которые, будучи одинокими пенсионерами, признались в том, что время от времени приглашали к себе Олю. Об этом Шубин рассказывал Жене уже после того, как они проводили из агентства ребят.

– Представляешь, пенсионеры эти даже не знали, что ее убили.

– А между собой они не знакомы?

– Нет, все в разных районах живут. У меня создалось такое впечатление, что одинокие пенсионеры – это и был ее контингент. Или она боялась встречаться с молодыми мужчинами… – начал Шубин.

– …или же Аш ей запретил, – договорила за него Женя и в подробностях пересказала свой разговор с недавно покинувшими агентство ребятами. – Вот, видишь листок… здесь тоже концлагерь, как и в том листке, где говорится об опытах над женщинами… А что, если этот Аш ставил опыты над Олей?

– Женя, это уже фантазии… Опыты он мог ставить определенного плана, поверь мне, да и вообще Аш здесь ни при чем. Стал бы он убивать…

– Откуда такая уверенность?

– Да я встречался с его отцом…

– А чего же молчишь? И что это за птица?

– Обычный бизнесмен, у него магазины, набитые электроникой. Симпатичный мужик. Я ему сразу рассказал о том, что его сына видели в магазине вместе с Неустроевой, на что он с хохотом ответил мне, что это был скорее всего благотворительный акт. Что подобные вещи (это когда его сыночек тратит деньги на кого-то) приводят его в восторг… Благотворительность и все, заладил, как ненормальный. А когда я попытался осторожненько так спросить его, не связан ли его сын с какой-нибудь местной фашистской группировкой, он снова расхохотался мне в лицо. «Все это детские игры, поверьте мне, как отцу… Пацан ищет себя. Ну погромили несколько старых захоронений – это все. Витюша и сам не знает, зачем он это сделал…» Вот и весь разговор. Я так понял, что было возбуждено дело, но он сынка отмазал…

– А где Юля? – вдруг спросила Женя. – Я вот с ребятами сейчас разговаривала, а сама постоянно думала о ней…

– Ревнуешь? Я ее не видел, но разговаривал по телефону. К ней приехал Патрик. Она приглашает нас сегодня на ужин в ресторан, хочет познакомить со своим французским другом.

– Это ее любовник?

– Судя по тому, что они ночь провели в гостинице, а не дома, думаю, что да… Так что мы с Ашем будем теперь делать?

– Встретимся для начала.

– Отец сказал, что он вроде бы на даче сейчас гриппует с какой-то девчонкой, ну то есть она за ним ухаживает…

– Ты выяснил, где у них дача?

– Дворец на берегу Волги, его прямо с дороги видно, на Усть-Курдюмском направлении… Я примерно представляю себе, где он находится и даже о чем мы будем говорить с этим парнем…

– Ну и о чем же?

– Потом расскажу… Ты бы мне кофейку сделала, а?

Глава 12

Шубин смотрел на Патрика, Патрик смотрел на Земцову, Женя Жукова смотрела на Шубина, а Земцова, чувствуя себя почему-то неуверенно в этом ресторане (ей постоянно казалось, что вот сейчас раздвинутся красные бархатные портьеры их отдельной кабины и она увидит насмешливую улыбку Крымова), пыталась поймать на вилку кружочек лимона. Все вели себя довольно непринужденно, расспрашивали Патрика о Париже, об его адвокатской деятельности, но Женя и Шубин, каждый в отдельности (Земцова была в этом просто уверена), задавали себе один и тот же вопрос: какие в действительности отношения существуют между этим симпатичным французом и Земцовой? Даже сама Земцова не могла бы себе ответить на этот вопрос честно, что-то мешало ей это сделать.

С одной стороны, Патрик был ее любовником, и этот факт отрицать бессмысленно. С другой стороны, он быстро заставил Юлю убедиться в неверности и ненадежности ее мужа Крымова. Стало быть, Патрик за неполные сутки стал для нее больше, чем любовник. Теперь она и сама оценивала его как своего будущего спутника жизни, хотя ее, признаться, немного забавляла эта роль. Появление Крымова она ждала уже хотя бы потому, что он был непредсказуем, раз, а во-вторых, у него прекрасно развита интуиция. Кроме того, он великий собственник, и даже если допустить мысль, что он не любит свою жену так уж пылко и страстно, как это может показаться со стороны, то увести ее у себя он тоже никому не позволит. Из принципа. К тому же, у него дочь.

То, что у Крымова хорошо развита интуиция, она прочувствовала буквально за час до того, как они с Патриком отправились из загородного дома, где провели целый день в обществе Кати и Машеньки, в ресторан, в котором была назначена встреча с Шубиным и Женей, – внезапно позвонил Крымов. У Кати, взявшей трубку, мгновенно побелело лицо, словно это застукали ее, а не хозяйку. Крымов много говорил непонятного, из чего Юля сделала вывод, что он нетрезв, но суть его разговора сводилась к тому, что он жутко скучает, жалеет о том, что оставил ее одну в Саратове. «Я осел, больше добавить нечего… Как ты, птичка?»

– Да ничего… Птичка зимует. У нас тут холодно, – говорила осипшим от волнения голосом Юля, вспоминая, какое жаркое утро она провела в объятиях Патрика.

– А как самая маленькая птичка?

– Спит. Поела и спит. У нас все хорошо, ты не переживай…

– Работаешь? Шубин небось днюет и ночует у вас?

– У нас тут убийство школьницы. Приезжай, поможешь довести дело до конца.

– Договорились, а ты приедешь сюда, в Вену, и начнешь разгребать мои завалы, договорились?

– Ты сейчас в Вене?

– Я сейчас в другом месте, просто не хочется озвучивать… Взял большой аванс, а отрабатывать не получается. Я потому и звоню, что не знаю, услышу еще когда твой голос или нет…

– Крымов, такими вещами не шутят…

– А я и не шучу. Все, пока… – проговорил он устало, и связь прекратилась.

– Кажется, Крымов куда-то влип…

– Он влип давно, – тихо прокомментировал Патрик и взял на руки полусонную Машу. – Девчонки, давайте собирайтесь, я возьму на себя оформление виз, билеты… Если он влип, как ты выражаешься, то почему же он ни слова не сказал тебе о том, как тебе себя вести, может, переехать куда? Он ворочает такими делами, что если те, кто за ним охотится, узнают (а они наверняка знают), что он женат и у него есть дочь, то вам будет грозить опасность. Рисковать имеют право лишь одиночки, я не прав?

– Прав, – довольно вяло согласилась с ним Юля, в душе ощущая смутную тревогу за Крымова. А что, если ему действительно что-то или кто-то угрожает? Поручили дело, а оно оказалось ему не по зубам. В крайнем случае, всегда можно откупиться, но это если дело не касается политики, где подчас никакие деньги не помогут. Только этого еще не хватало!

– Но это я сгустил краски, – вдруг услышала она довольно веселый голос Патрика, – а твой Крымов просто блефует или же разыгрывает из себя террориста международного масштаба. Все может быть довольно скучнее и банальнее. Париж, ночной бар, тоска, желание позвонить кому-то и разбередить старые раны…

– Тоже мне, артист выискался, бросил жену с ребенком, а сам неизвестно чем занимается! – вдруг не выдержала и Катя, выхватила из рук Патрика Машу и снова уложила ее в постель. – Извините, что вмешиваюсь, но я бы на вашем месте уехала отсюда. Если Патрик прав и Крымову что-то угрожает, то они, эти неизвестные, попытаются разыскать самое дорогое, что у него есть, – вас с Машкой! Саратов – город хоть и большой, но тебя легко вычислят по агентству… Так что Патрик прав.

На самом же деле Катя так не думала. Ей просто хотелось в теплый и солнечный Париж, в нормальную жизнь, к своим друзьям, в привычный мир. Кроме того, она искренне полагала, что Земцова, хоть и сильная личность, но ей куда больше подходит на роль мужа именно Патрик Дюваль, и только с ним она будет счастлива. Крымова она побаивалась, а вот почему, объяснить не могла. Вызывал он в ней и интерес, и нечто, похожее на страсть, и еще что-то, от чего она замирала всякий раз, когда он к ней обращался. Возможно, она была в него влюблена, но и сама еще не осознавала этого.

– Ладно, хватит мрачных мыслей… Крымов действительно нагнал страху, но почему мы должны ему верить? В конце концов, у него – своя жизнь, у меня – своя. – Юля задержала свой взгляд на Патрике и невольно улыбнулась. Да, пожалуй, Катя права, если у Крымова неприятности, то почему же он не предупредил ее, свою жену, о том, что и ей может что-то угрожать… Скверный звонок, пьяный звонок, крымовский звонок…

Они собрались и поехали в город. Правда, без няни и Маши.

– Береги ее, как если бы она была твоя дочь, – сказала с грустной улыбкой на губах Земцова, обращаясь к Кате.

И вот теперь они в ресторане, изучают меню, а заодно и друг друга. Говорили обо всем и ни о чем. И только после нескольких выпитых рюмок коньяка и водки возникла профессиональная, прозрачная, как стекло опустевшего графинчика, тема: убийство Оли Неустроевой. Патрик слушал Шубина и Женю с нескрываемым интересом.

– У вас фашисты? Не может быть? Хотя… Мне не нравится эта тема, у меня дед – немец, в моей родословной вообще много кровей намешано, и французских, и, как это ни странно, ирландских… А мой дед… Ему тоже многое пришлось пережить в ту войну, и тема фашизма в нашей семье закрыта. Не все немцы были фашистами. Надо бы встретиться с этим Виктором, поговорить с ним… А вы зашлите меня к нему, может, и я на что сгожусь…

– Патрик! – покачала головой Земцова. – Что ты такое говоришь?

– Ничего! Меня здесь никто не знает. Представлюсь членом профашистской французской организации, задурю ему мозги, а заодно и выясню, насколько все серьезно.

– Ты не боишься?

– А чего мне бояться? Возьму с собой диктофон… Вы только свою полицию предупредите, что я, – он рассмеялся, показывая ровные белые зубы, – внедряюсь… У меня в Париже хорошая репутация, я ничего не боюсь. А вдруг помогу вам найти убийцу бедной девушки.

– А как ты с ним познакомишься?

– Вы же сами только что сказали, что знаете его адрес. Если он живет на даче, поеду туда…

– И что дальше?

– Там видно будет. Скажу, что хочу купить его дом.

– Игорь, это же твоя идея! – воскликнула Женя. – Отлично! Тебя-то Аш может знать в лицо, мало ли… А вот Патрика точно никто не знает.

– Какие же вы кровожадные, вам совсем не жалко моего гостя. А если он войдет в этот дом и не выйдет оттуда? – покачала головой Земцова.

– Тогда идите вдвоем! Предположим, вы – супруги, иностранцы, приехали в Саратов с каким-то своим бизнесом и захотели купить дом на берегу Волги. Отлично! – не унималась Женя, которая хотела, чтобы Земцова больше времени проводила с Патриком, а не с ее Шубиным.

– Хорошо бы выманить его из дома, – совсем уже серьезным тоном предложил Игорь. – Вы бы осмотрели окрестности, а мы бы с Женей проникли в дом и попытались найти там что-либо, свидетельствующее о его связи с Олей Неустроевой. Фашизм меня не очень-то интересует… В том смысле, что никакой это не фашизм, а так, рисовка больше, вот увидите…

– А у вас в Париже девушек убивают? – спросила Женя.

– К сожалению, преступники есть везде… Но самое сложное, – сказал Патрик, – это защищать убийцу.

– Это и мне хорошо известно, – подтвердила Юля. – Поэтому-то я из адвокатов и ушла. Быть адвокатом – не так-то просто. Слишком ответственно… Ошибешься – и человеку придется лишнее сидеть в тюрьме…

– Тогда работникам прокуратуры еще сложнее разобраться и выявить истинного преступника, да и ответственности у них не меньше, – заметила немного опьяневшая и раскрасневшаяся Женечка Жукова.

– Все равно обвинять всегда легче, чем оправдывать, – вздохнула Земцова.

Зазвонил телефон. Юля достала его из сумочки:

– Виктор Львович? Добрый вечер… Где? Да вот с друзьями сидим, ужинаем… Что-нибудь случилось?

Она с серьезным лицом слушала, что говорил ей Корнилов. Взгляд ее остановился на внимательно наблюдавшем за ней Патрике.

– Да, Виктор Львович, я все поняла. Спасибо за информацию. Мы и сами предполагали, но чтобы в таких масштабах… Если бы мы искали нечто подобное, то рядом с его дачей. Удивительно.

Она отключила телефон.

– Кажется, это не игрушки. Виктор Львович сказал, что его люди нашли недавно построенные, прошлым летом, бараки, внешним видом напоминающие миниатюрный концентрационный лагерь. Кроме того, личность Аша заинтересовала прокуратуру, в его комнате устроили обыск, и в карманах одежды нашли похожие листочки, где говорится что-то про сожжение останков жертв. Кроме того, у его друзей по так называемой партии был обнаружен размноженный на ксероксе план построения этого лагеря, видимо, сделанный с плохой фотографии. Завтра утром люди Корнилова будут уже там…

– Где? – воскликнул удивленный Шубин.

– Под Каменкой. Один парень признался даже, что сам лично обзванивал халтурщиков и договаривался с ними о построении этих бараков, еще летом. Но потом Аш вышел на узбеков – дешевую силу. Им объяснили, что это постройки для скота, а печь, да-да, там была предусмотрена и печь, чтобы сжигать мусор… Ну как вам этот пижон? Вы и сейчас хотите, чтобы мы с Патриком отправились к нему на дачу?

– Юля – ты такая смелая женщина. С тобой мне совершенно не страшно. К тому же у тебя наверняка имеется оружие. Вот его мы обязательно прихватим. В целях безопасности. А вы, – Патрик имел в виду остальных присутствующих, – будете где-нибудь поблизости и, если что, придете нам на помощь. Ну и история… Бараки… Убийства… Ты была права, мне не стоило сюда приезжать, равно как и тебе… У нас там все-таки поспокойнее… Предлагаю выпить все же за то, чтобы эти бараки оказались обыкновенными коровниками или свинарниками.

– Патрик, не уверена, что это самый удачный тост… при всем моем к тебе уважении… Может, все же выпьем за любовь, а? Тост старый как мир, но…

– Конечно, Юля… – И Патрик поцеловал ее в порозовевшую щеку.

Глава 13

Ивлентьев пришел с похорон Оли Неустроевой, которую провожали почти всей школой, в страшно подавленном состоянии. Он даже тела своего не чувствовал. Весь день дул ветер, снег смешался с дождем, по небу летели черные рваные тучи, а на кладбище орали вороны. Он знал, что никогда не забудет этого дня.

Вошел к себе домой, разулся и медленно, как тяжело больной человек, двинулся в сторону кухни, чтобы налить себе водки и в одиночестве выпить, помянуть Олю. В тот же момент раздался неприятный, до рези в ушах, звонок в дверь. Делать нечего, надо открывать. Для жены было рановато, значит, кто-то чужой. Ивлентьевы ни с кем особо не водили знакомств, не встречались компаниями даже на традиционные праздники с полагающимися на них винегретами, селедкой и маринованными огурцами…

Сергей Иванович подошел к двери и заглянул в глазок. Сосед. Нелегкая его принесла. Теперь, когда он ассоциировался у него лишь с порнокассетами, кондитершей и чувством вины перед Олей, которую он убил, ему меньше всего хотелось сейчас видеть именно его. Поэтому он так же тихо, на носках, отошел от двери. Ему надо выпить и не спеша, не отвлекаясь, вспомнить все, что оставила ему после себя Оля… Нежный овал лица, вишневые от закатного солнца глаза, гладкую кожу, мягкие, податливые губы. На миг ему послышалось что-то в спальне, но, подумав, что это голуби или те же самые вороны шуршат своими сухими и сильными царапистыми лапками по жести подоконника, решил не заглядывать туда. Бог с ними, с птицами, лапками и подоконником. Им неведомы те страдания, которые выпали на долю его, человека. А разве он хотел ее смерти? Да он, быть может, единственный и любил ее по-настоящему, любил, хотя и ревновал ужасно ко всем, с кем она встречалась и спала за сущие гроши. Она даже как-то проронила, что их не выселили еще из этого дорогущего дома потому, что она время от времени ходила ублажать одного из богатых жильцов, а вовсе не из-за того, что Олин отец обещал поджечь дом в случае их выселения… Но теперь все это не имело совершенно никакого значения. Теперь-то Неустроевых выселят, а если потребуется, то Олиного отца и вовсе посадят за что-нибудь несущественное за решетку, чтобы обезопасить элитный дом.

Он достал рюмочку, плеснул туда ледяной, из холодильника, водки, закусил невесть откуда взявшейся на столе, в чайной чашке, виноградиной и тяжело так, со стоном, вздохнул. В эту минуту он почему-то ничего уже не боялся. Он был уверен, что теперь его не поймают, не вычислят, что у милиции мозгов не хватит догадаться о том, что Олю убил ее учитель литературы. Очень уж хорошая у него репутация. Да и семья в целом положительная, нет, никто ничего не подумает, да и с какой стати? Их никто не видел вместе. Даже если допустить, что их видели вместе, то что ж с того? Увидела она своего учителя, подошла, поздоровалась… Главное – никто не видел, как он ударил ее и она упала, а он убежал… Трус. Да, он знал, что он трус, но он не один такой, таких большинство, и всякий другой, оказавшись на его месте, испугался бы. Кому охота гнить в тюрьме и подвергаться там унижениям? Ведь если бы Оля упала, ударилась головой о кирпичи и просто потеряла сознание, то потом все равно пришла бы в себя и направилась бы домой. Конечно, позже был бы скандал, она бы и домой к нему могла заявиться в подпитии, чтобы только отомстить за то, что он ударил ее и оставил лежать с разбитой головой на земле. Но она была бы жива. Жена бы стерпела, она все терпит, к тому же, если бы он объяснил Наташе, что Оля – девочка из неблагополучной семьи и что пришла к нему, потому что спутала дом, что она просто пьяна и не соображает, что несет, жена поверила бы. Да ей самое главное – мир и покой дома. Но Оля погибла. И если бы Ивлентьев подошел к ней, чтобы узнать, жива она или нет, взял бы ее за руку, попытался расшевелить и понял бы, что он убил ее, что она мертва, а тут откуда ни возьмись стали бы подходить люди, то Оле все равно уже никто не смог бы помочь, а его жизни настал бы конец. Его повязали бы, обвинили в убийстве, нашлись бы тут же какие-нибудь свидетели, которые видели, как он ударил ее… Он слишком много смотрел по телевизору криминальной хроники, знал, как прокуратура фабрикует дела, как из воздуха возникают свидетели… Выходит, он сделал все правильно? Конечно, нет. Если бы он подошел к Оле, подхватил ее на руки и принес в расположенную в нескольких шагах от парка железнодорожную больницу, то ее, наверно, можно было бы спасти. А так она умерла. Значит, он виноват, он, он и больше никто. Но он все равно не дурак. И почему именно он должен садиться в тюрьму, когда на свободе находятся такие молодые твари, как Виктор Аш? Вот их с Ольгой действительно часто видели вместе. Кроме того, Аш – фашист, об этом знает вся школа. Они и кладбище разорили и напали как-то по весне на цыганский табор, сначала потребовали плату за место на земле, где этот табор раскинулся, а потом заставили мужскую половину табора идти работать (кажется, они вместе с узбеками строили какие-то бараки под Каменкой – об этом он читал в местной желтой газетенке). Вроде тогда женщин ранили в стычке… И ему, этому молодому подонку, все сошло с рук. А Сергей Иванович просто не рассчитал силы и слишком сильно, получается, ударил Олю, или же она сама оступилась, и теперь ему садиться в тюрьму? И ничего в мире не изменится: вместо него кто-то станет вести уроки литературы, Виктор Аш все так же будет пить дорогой коньяк или водку в ресторане со своими дружками-недоумками, а жена Ивлентьева, Наташа, как всегда, по вечерам станет варить суп, а перед сном смотреть телевизор.

Как мог Сергей Иванович не понимать, откуда черпал свои извращенческие идеи Виктор Аш? А какой он устроил шум в классе, когда обнаружил пропажу книги?! К счастью, Ивлентьеву удалось вовремя спрятать ее в надежное место… Потом-то он взял ее домой и прочитал. А когда погибла Оля, он понял, что само по себе присутствие этой книги в его доме – знак, посланный свыше. Эта книга была его спасением. Оставалось только убедить общественность в том, что Аш был всерьез увлечен идеей фашизма и действительно строит под Каменкой какие-то бараки. И как было Ивлентьеву не воспользоваться этим обстоятельством? Он не понимал только одного – почему ни прокуратура, ни власти ничего не предпринимали, чтобы обезвредить этого подонка? Неужели они поверили, что он, по своей инициативе и за свои средства решил построить под Каменкой приют для бездомных животных и даже организовал фонд помощи брошенным животным? Хотя Сергей Иванович и не удивился бы, если бы узнал, что такой фонд действительно существует и учредил его Аш.

Но ему сейчас было не до фонда. Он выборочно перепечатывал на школьном компьютере отрывки, касающиеся освенцимского лагеря, чтобы потом подсунуть Виктору Ашу. Он даже исхитрился под видом слесаря проникнуть к нему в дом и вложить в некоторые его книги и карманы одежды эти листки. Он знал, что после убийства Оли прокуратура все равно заинтересуется личностью Аша, хотя бы потому, что его часто видели в обществе Оли. Вот пусть при обыске и найдут компромат, пусть поверят, что Аш – настоящий фашист, что он опасен. А идею ему подала сама Оля, когда вертела у него перед носом листком с адресом, на обратной стороне которого был текст из этой самой книги… Разве это трудно связать в один, общий, криминальный сюжет? Он вдруг вспомнил ее испуганные глаза и то, что она, дрожа всем телом, говорила ему незадолго до того, как всему случиться.

Сергей Иванович: «Вот пусть тебе твой Аш и покупает квартиру, раз у него так много денег». Оля: «У него есть квартира, но там сейчас живут люди, которые приехали к нему из Москвы… Тоже фашисты. Они что-то планируют. Я не хочу принимать участие во всем этом… Там могут быть жертвы. Никакой он не фашист, а террорист… А потом мне с ним идти в тюрьму? У него крыша едет, а нам всем придется отвечать? Его-то отец выкупит, наймет адвокатов…»

Аш – террорист. Тогда он не придал значения этим словам. И хотя, как человек, поживший на этом свете и много чего повидавший и переживший, Ивлентьев не верил в то, что Аш действительно способен на что-либо серьезное, что для него главное – создать видимость своей значимости и опасности, что это, по сути, игра, и остановиться на достигнутом он уже не мог. Ивлентьев должен был подставить Аша и заставить весь город поверить в то, что Олю убил именно он. За что? За то, что она что-то знала о его тайных связях с московскими фашистскими лидерами… Он убил ее, чтобы она молчала. И слава богу, что перед смертью ее никто не изнасиловал (это он узнал уже от учителей, другими словами, он, Ивлентьев, не наследил, не успел, они же поскандалили!), а то бы тогда ему точно не отвертеться… А так получалось – упала девочка и разбила голову.

Он снова посмотрел на листки бумаги с отрывками из текста книги и понял, что работы у него еще много: их придется подкидывать везде, где только бывал и бывает Виктор Аш. В квартире – есть, теперь – дача… Он найдет способ, как подкинуть туда эти листы…

Ивлентьев открыл холодильник и увидел, что он совершенно пуст. Даже привычной кастрюльки с супом нет. В хлебнице – ни кусочка хлеба. Ни яйца, ни пачки масла или маргарина, ни миски с квашеной капустой… Такое случилось впервые в его жизни. Зато в чашке, как он помнил, была виноградина. Откуда она? Значит ли это, что его жена втайне от него ест виноград?

Из спальни снова послышался звук, меньше всего напоминающий царапанье птичьих лапок по жести подоконника, – словно какой-то хлопок, но мягкий, воздушный. А может, это открылась форточка?

Он пошел на звук. Открыл дверь спальни, да так и замер, онемев. Посреди комнаты стоял большой желтый чемодан, закрытый. (Значит, тот странный звук – звук захлопывающейся крышки чемодана.) Чуть поодаль, перед скромным туалетным столиком сидела на старом пуфе незнакомая ему женщина в светлом норковом пальто и в таком же берете. Женщина сидела спиной к нему, но, услышав, как он вошел, не спеша, крутанулась на пуфе, и он увидел ее лицо. Розовое, немного смущенное, но и счастливое одновременно. Он никогда прежде не видел этой женщины. Холеные пальчики ее лежали поверх гладких, обтянутых светлыми чулками коленей – пальто еще не было застегнуто. Глаза женщины блестели, рот ее, сочный, пухлый, дерзко улыбался ему.

И он вдруг сразу понял, что происходит. Кровь отлила от головы, ему стало дурно, захотелось закричать так, чтобы его крик услышали все, чтобы даже мертвая Оля открыла глаза и с удивлением оглянулась внутри своего последнего, обитого гофрированным батистом пристанища…

Со стороны передней послышался звон ключей, затем раздался звук тяжелых, по-хозяйски неторопливых шагов, и Ивлентьева буквально впихнули в спальню, как мешавшую на пороге комнаты мебель, как сундук или стул, отчего он чуть не рухнул на желтый чемодан.

– Ты готова? – услышал он голос мужчины, который, подойдя к женщине, склонился над ней и приобнял ее. Вот уж его-то Сергей Иванович видел точно впервые.

– Да, Паша, готова. – Женщина поднялась легко, с уже другой, более нежной и благодарной, как показалось Ивлентьеву, улыбкой на лице, обращенной к вошедшему мужчине. Среднего роста, немного ниже Сергея Ивановича, он производил впечатление высокого и сильного человека. Хорошо одет, хорошо пахнет, волосы, посеребренные возрастом, ярко-голубые глаза, такие спокойные, что Ивлентьеву было страшно в них смотреть.

– Готова? – Голос у мужчины оказался низким и одновременно мягким, видимо, именно таким тоном он обращался к этой женщине. – Вот и хорошо…

– Ну что, с богом…

И больше она не сказала ничего. Ни единого слова. Встала. Мужчина взял чемодан, и они вместе покинули квартиру.

Ивлентьев какое-то время постоял посреди спальни, крутя на пальце рваный чулок своей жены (часть того ненужного и бесполезного тряпья, накопленного за годы их совместной жизни и теперь разбросанного на постели и оставленного впопыхах, – видимо, она просто не успела все это выбросить в помойное ведро), после чего, пятясь, вышел из комнаты и вернулся на кухню.

Что ж, теперь он хотя бы знал в лицо человека, покупавшего его жене виноград и, по сути, укравшего ее у мужа. Но неужели это была Наташа? Или же он просто сходит с ума?

Глава 14

На похоронах, помимо тех, кто знал Олю Неустроеву по школе, было много разного люда. Работников прокуратуры Земцова вычислила быстро и усмехнулась, поскольку заметила, как внимательно эти трое разглядывают Патрика. Несколько девчонок открыто плакали, не стыдясь слез и размазывая по лицу косметику. Но больше всех присутствующих интересовал, конечно, Виктор Аш. Свое пальто с чернобуркой он поменял на простое строгое пальто. Шею его обвивало черное бархатное кашне. Высокий, эффектный, бледный, он, не отрываясь, смотрел на лежащую в гробу Олю. Лицо его выражало одно чувство: недоумение. Словно он никак не мог понять, как Оля оказалась именно там, а не стояла, скажем, рядом с ним и не клянчила у него денег. Ему казалось, что он до сих пор слышит ее голос. Она постоянно просила у него денег. Звонила, канючила, рыдала в трубку, обещала сделать все, что угодно, только чтобы раздобыть денег. И он почему-то не злился на нее. Она была слишком красива, чтобы на нее злиться. Ему нравилось в ней все: ее роскошные светлые волосы, глаза цвета жареных кофейных зерен, нежная кожа, особенно ее яркий, натуральный, во всю щеку румянец, который не зависел ни от чего – ни от степени ее смущения (смутить ее было сложно), ни от количества выпитого, ни от холода, ни от жары. Румянец был ее украшением, ее щеки хотелось целовать. Он понимал, что такая красивая девочка не должна была появиться у таких мерзких родителей, а потому даже подыскивал ей квартиру, но вечно находились более важные, на его взгляд, дела, и все отодвигалось на неопределенное время. Взамен решения этой проблемы он пытался ее приодеть, накормить в ресторане, наобещать ей золотые горы и вообще внушить ей мысль, что жизнь ее еще только начинается; а то, что он задумал, рано или поздно поддержат многие, потому что к нему из Москвы все чаще стали приезжать люди, заинтересованные в том, чтобы дать развитие движению, точное название которого он и сам толком не мог бы сказать. И здесь он хотя бы сам себе не лгал. Какие они фашисты? Так, одни разговоры, никакого идейного стержня, да и какой из него, из Виктора Аша, лидер? Он и сам знал, что внутри слабый, что все его замашки стать лидером – показуха, и страдал от этого. Скинхеды? Он смутно представлял себе, что это за ребята, но все же, чтобы придать уверенности себе самому, набрал каких-то случайных подростков, которые за деньги перебили табор, устроили беспорядки на кладбище… Он много раз уже жалел, что ввязался в эту дурацкую политическую игру, грозившую перерасти в крупные неприятности сначала с отцом, а потом и с властью, но бараки-то построены, подведен фундамент под печь… Что делать дальше со всем этим, он не знал. Его в последнее время начинало тошнить от одних только мыслей, касающихся его возможного участия в каких-то серьезных, настоящих мероприятиях, куда его приглашали его новые знакомые из Москвы. А потому незадолго до смерти Оли, на которой он отрабатывал свои речи и которую явно запугал своими бредовыми идеями по поводу очистки города от мусора, коим он считал бомжей, старых и отвратительных вокзальных проституток, пьяниц, единственным его искренним желанием было покончить со всем этим, спрятаться на даче с кем-нибудь, кто по-настоящему понимал его, и затаиться, прийти немного в себя. Отец, который постоянно звал его в свой бизнес, услышав такое пожелание своего проблемного сыночка, только обрадовался этому, дал ему денег и отправил за город.

Когда Ашу позвонили на дачу и сказали о смерти Оли и когда он услышал дату ее убийства – 1 февраля, ему стало дурно. 1 февраля было воскресеньем, и он виделся с ней. Она просила у него денег. Просила прийти в парк, да еще место выбрала такое жутковатое, среди высоких столетних дубов, возле какой-то теплицы. Но как назло все деньги, которые ему дал отец, он накануне потратил на одного своего друга – купил ему подержанный «Мерседес», какие уж теперь деньги? Надо было переждать какое-то время, чтобы обратиться к матери и попросить денег у нее, поскольку отец бы не дал – уж слишком быстро закончились у Виктора деньги, а объяснять ничего не хотелось… Но в парк он все же приехал. Он сразу понял, что она немного не в себе, на взводе. Он знал, чем она подрабатывает, часто давал ей деньги, только чтобы она не занималась этим ремеслом, но понимал, что, пока она не съедет от родителей и не начнет новую жизнь, она так и будет давать свои объявления и встречаться со всякими извращенцами. А то, что среди ее клиентов были в основном мужчины с сексуальными проблемами и, как правило, в возрасте, она и сама ему рассказывала. Все сплошь импотенты. Иногда, после сытного обеда в ресторане, куда он не раз водил ее (ему было приятно сидеть за столиком с такой красивой девочкой), в подпитии она со смехом рассказывала, чем и как развлекала стариков. Но самое смешное-то заключалось в том, что они платили ей по триста-пятьсот рублей за час или вечер, в зависимости от обстоятельств. «Мне с ними лучше, чем возвращаться домой, где отец будет издеваться над матерью, бить ее, а то и приведет дружков…» Когда ее мать бывала в бесчувствии, отец, по словам Оли, приводил мужиков, которых оставлял с пьяной женой наедине, а потом брал за это с них деньги на выпивку.

– Так ты дашь мне три тысячи? Я заплачу хотя бы за месяц… Я же, говорю, нашла хорошую квартиру… Для тебя это не деньги, Виктор!

Ее знобило, или же она просто замерзла в своей куртке. Кончик носа ее покраснел, ярко накрашенные губы были все искусаны.

– Пойми, я устала так жить, я не могу… Ты же приехал сюда, значит, дашь мне денег?

Ему было стыдно признаться ей в том, что у него нет даже такой ничтожной суммы. А уж если бы она узнала, на что, точнее, на кого он потратил все свои деньги, она бы принялась кричать прямо в парке, плакать, рыдать, устроила бы пьяную истерику… Он боялся этого, он дорожил своей репутацией, к тому же через этот парк ходило слишком много людей. Надо было как-то успокоить ее. Но как? Олю можно было успокоить только деньгами.

– У меня сейчас нет денег, но я что-нибудь придумаю. Ты сейчас иди домой и жди там моего звонка.

Он не собирался обманывать ее – он все еще надеялся раздобыть деньги у матери. Но тут вдруг Оля так посмотрела на него, что у него появилось желание поскорее покинуть этот парк и забыть вообще эту девчонку. Она смотрела на него каким-то страшным взглядом совершенно отчаявшегося человека, способного на все.

– Не дашь денег – все узнают, кто ты. Я устала. Вы все пользуетесь мною. Ты постоянно втягиваешь меня в свои истории, я боюсь, я по ночам не сплю… Мне некуда идти, понимаешь? Что, остаться ждать тебя здесь, в парке, на холоде? Тебе не жалко меня? Или я уже подпадаю в ту толпу грязных и нищих оборванцев, которую ты собираешься истребить в ближайшее время?

Он и сам уже не помнил, что наговорил ей накануне, а потому не сразу понял, о чем идет речь.

– Ну хочешь, поедем со мной…

– Куда? Зачем?

У Виктора тогда сложилось впечатление, что она не хотела покидать парк, потому что на том же месте, возможно, у нее была назначена еще одна встреча. Может, с клиентом?

Когда же к теплице подошла с явным намерением задержаться здесь какая-то дама в зеленой дурацкой шляпке и принялась высматривать через стекло горшки с растениями, Аш испугался, что она запомнит его в случае, если Ольга все же устроит скандал. Уж слишком нехороший у нее был взгляд…

– Значит, так, вот тебе пятьдесят рублей, посиди в кафе «Ветерок», что в двух шагах отсюда, выпей там кофе и жди меня, я привезу тебе три тысячи, а может, если получится, и больше. И ты никогда больше не будешь жить со своими родителями…

Деньги она взяла привычным жестом, приняла как должное.

– Деньги… Да здесь даже на кофе не хватит… – Лицо ее приняло презрительное выражение.

– А у меня бензин на исходе. Не капризничай. Уже сегодня ты будешь спать на новом месте, поверь мне…

Сейчас в такое стечение обстоятельств было трудно поверить, но он выполнил свое обещание, он вернулся туда, в парк, к дубам часа через полтора, поискал ее в соседнем кафе, но ее там не оказалось. Не было ее и возле теплицы. Хотя к его величайшему удивлению в это же самое время, как нарочно, к теплице подгребла эта старая курица – дама в промокшей зеленой шляпке, только теперь уже она поднялась на крыльцо и принялась кого-то звать. Бросила беглый взгляд на Виктора и снова принялась стучать в дверь теплицы. Но ей так никто и не открыл.

Виктор был разочарован. Он привез Ольге десять тысяч – а это два месяца спокойной жизни и сносное питание. Уж на первое время ей хватило бы, а там видно было бы…

– Вот ведь они там, а не открывают… Сторожа, то же мне, спят и все… и денно и нощно. И куда только администрация смотрит, и зачем построили эту теплицу, если она постоянно закрыта. Я за клубневой бегонией прихожу уже третий раз.

Аш постарался поскорее убраться из парка. Смеркалось, но, если бы Оля была в парке и поджидала его где-нибудь поблизости, он непременно разглядел бы ее между деревьями. Разве мог он предположить, что она в это самое время находится в теплице со своим учителем литературы и угрожает порвать с ним, если он не даст ей денег… И уж конечно, ему и в голову не могло прийти, что случится дальше, что стоит ему только удалиться буквально на десяток-другой шагов, как дверь теплицы распахнется. Зеленой шляпки поблизости уже не будет, но у крыльца произойдет ссора Ивлентьева с Олей, во время которой она станет оскорблять его, и он, не выдержав, даст ей пощечину… Ивлентьев покинул это мрачное место почти вслед за Ашем, оставив лежать на земле распростертое тело своей молоденькой любовницы. И это просто удивительно, что они не увидели друг друга…

И вот теперь Оля была мертва. Где ее носило все то время, что он искал для нее деньги? Зачем пила водку? Может, споткнулась да и упала, стукнулась головой о кирпичи, их там было полно, остались еще со строительства теплицы, будь она проклята… Ведь, если бы она дождалась его в кафе, осталась бы жива…

Ему не верилось, что они сейчас хоронят Олю. Когда стали забивать гвозди в гроб, он почувствовал головокружение и тошноту. Последней его мыслью перед обмороком было: забыть все то, что заполняло его в последние годы, – непонятное скинхедство, бутафорский фашизм – и вообще уехать из этого города… Подальше… Это уже вторая смерть, вторая могила… Он потерял второго близкого человека… Пора со всем этим кончать.

…Все видели, что Аш упал, потерял сознание, и все, кто хотя бы немного знал его или слышал о нем, решили, что это своего рода игра, его неистребимое желание привлечь к себе внимание окружающих.

– Экзальтированная личность, – шепнула Женя Жукова Шубину, прижимаясь к нему и боясь смотреть в сторону разрытой могилы. – Шмякнуться в грязь… Эффектно, ничего не скажешь.

– А мне кажется, что он на самом деле вырубился, – услышала она неожиданно от Игоря. – И у меня лично складывается такое впечатление, что его кто-то люто ненавидит и вот теперь, когда убили его подружку, решил подставить. Может, конечно, он и увлекался в свое время идеями фашизма. Встретил личность посильнее, которая повлияла на него еще в нежном возрасте…

– Игорь, что-то ты сегодня такой добрый… Это на тебя так кладбище действует? – не унималась впечатлительная Женя, уверенная на девяносто процентов в причастности Аша к убийству Неустроевой. – Может, вы с Земцовой уже передумали и Патрика внедрить в стан врага?

Шубин слегка ущипнул ее, тем самым давая понять, что ее игривый тон совершенно неуместен в данную минуту. Несколько человек стали приводить в чувство и поднимать с земли Аша, тяжело и неловко, скользя по глине. Длинный, с бледным, выпачканным землей лицом, Виктор был похож на ребенка-переростка, нарядившегося некстати во все взрослое. Рот его с красными припухлыми губами был полуоткрыт, многие, кто знал его, уже почему-то не думали, что это рисовка. Аш слишком любил все красивое, чтобы позволить выставить себя напоказ, как слабака, да еще и измызганного в грязи. Да и вороны еще раскаркались, наводя на всех страшное уныние и тоску.

Позади всхлипывающей и нетрезвой матери – существа мерзкого и оплывшего, с оловянными глазами, не видящими никого и ничего, – и угрюмого, потерявшегося отца стояла красивая хрупкая женщина во всем черном. Ее большие голубые глаза источали такие потоки слез, что можно было подумать, что это она и есть настоящая мать погибшей девушки. Она не выпускала из рук носовой платок, который, как показалось Земцовой, наблюдавшей время от времени за ней, был уже весь мокрый от слез. Это была соседка Неустроевых – Людмила Камелина, та самая женщина, которая и наняла, собственно, Земцову и всю ее команду, чтобы разыскать убийцу Оли… Юля понимала, что после похорон Людмила обязательно подойдет к ней, чтобы узнать, удалось ли собрать хотя бы какой-нибудь материал по убийству, но ничего такого пока не было. Лишь одни подозрения. Вот Аш. Но где доказательства? И, главное, какой мотив убийства? Были, правда, еще трое мужчин, клиентов Оли, один из которых, конечно же, мог быть и убийцей своей молоденькой любовницы. Ревность та же. Земцова машинально, словно готовясь к разговору с Камелиной, достала из кармана куртки листок с фамилиями и адресами этих трех пенсионеров. Ей было тяжело сознаться себе в том, что она в тупике, что она не знает, как дальше вести расследование, за какие нити дергать, чтобы привести в движение механизм развития событий, направленный на поиск убийцы Неустроевой. Кроме того, ей почему-то казалось, что не исключен и несчастный случай. Ведь Оля была пьяна и запросто могла упасть и разбить голову. Но кора дуба… Откуда в ране тогда частицы коры дуба? И перегной? А где тот камень? Да мало ли где… Убийца мог спрятать его в мусорном баке, который находится неподалеку от теплицы, а мусор потом увезли на свалку. «Рисовая лапша, листья салата, чернослив, грецкие орехи… Нора подтвердила это по телефону…» Похоже на дорогой салат.

– Патрик, – она склонилась к уху своего спутника, – скажи Шубину, что нам сейчас надо срочно съездить в одно место, встретимся через пару часов в агентстве, хорошо? А мне нужно подойти вот к этой женщине…

Патрик стал протискиваться к Шубину, который к этому времени оказался оттесненным к другому краю толпы, а Юля чуть ли не за руку схватила готовую уже уйти Камелину.

– Людмила, подождите. Вот увидите, мы найдем убийцу Оли. Но это не так легко, как может показаться со стороны. К тому же многое указывает на то, что она могла просто упасть и разбить себе голову… Но мы все проверим… Вы знаете, что в момент убийства она была пьяна?

– Оля? Нет, я не знала…

– Она тоже стала попивать. Но мы позже представим вам полный отчет о проделанной работе. А сейчас нам пора… Если же сами что-нибудь вспомните, например, к кому из соседей Оля наведывалась чаще всего, позвоните…

– Да мне и вспоминать нечего… Ермилов Петр Николаевич, – всхлипнула она.

Юля посмотрела в глаза Камелиной, и ей стало не по себе. Значит, Камелина все знала, тогда почему же ничего не рассказала?

– Вы думали, что мы ничего не узнаем?

– Скажу как на духу – тем более что сама кашу заварила, – я думала, что у нас с ним роман, а он меня, оказывается, просто-напросто использовал… Он не женат, очень богат. Но я тогда, когда у нас с ним были отношения, и не подозревала, что Оля к нему ходит. Наверняка он платил ей деньги… Я понимаю, о чем вы сейчас подумали… Что это я могла убить Олю из ревности. Но тогда зачем бы я пришла к вам? Нет, не тратьте понапрасну время. Это не я. И Оля здесь ни при чем. Просто судьба у меня такая… Я совершенно не разбираюсь в людях…

– Номер его квартиры?

– Он живет надо мной… – И Камелина закрыла лицо руками в тонких кружевных черных перчатках, и Земцова почему-то тотчас представила себе, как развивался роман красивой, утонченной женщины с соседом. Наверняка были розы – с его стороны, и страстные ласки и поцелуи – с ее. Она, видно, после потери мужа пыталась начать новую жизнь, и Ермилов показался ей вполне достойным. Они ходили друг к другу в гости, говорили нежности, быть может, с этим Ермиловым, которого Земцова и в глаза не видела, хрупкая Камелина почувствовала бы себя более защищенной, и вдруг обнаруживается эта связь с юной соседкой – Олей Неустроевой. Не исключено даже, что однажды, когда Камелина приглашала Олю к себе помочь по хозяйству, Оля по-женски поделилась с ней тем, что ей пришлось вступить в связь с Ермиловым, только бы ее семью не выселили за неуплату из этого дома. А что, если Оля рассказала об этом в самый разгар романа Камелиной с Ермиловым? Нет, такая женщина вряд ли простит измену… Хотя… «Я совершенно не разбираюсь в людях…» А кто в них разбирается?

– Поехали, Патрик.

– Куда?

– Да так, в парк, прогуляться…

– В дождь с ветром?

– Послушаем, как шумят, гудят старые дубы… Я покажу тебе место, где нашли труп Неустроевой… А если уж совсем замерзнем, заглянем в кафе, погреемся…

Глава 15

– Как ты думаешь, куда поехали Земцова с Патриком?

– Я могу только догадываться, но сдается мне, что ее так и тянет на место преступления, и она хочет сама, своими глазами увидеть эту теплицу, подышать холодным, пахнувшим перегноем воздухом…

– Она что, извращенка?

– Нет, думаю, она таким образом пытается представить себе, что же произошло там на самом деле…

– На ней ботинки, как у Неустроевой…

– Я заметил. Не удивлюсь, что в скором времени ей захочется прогуляться в парке и в курточке этой несчастной школьницы…

– Думаешь, что клюнет? Да весь город знает о ее убийстве!

Шубин с Женей возвращались с кладбища в агентство. По пути зашли в кафе, заказали грибной суп с пирожками.

– Это ты так думаешь, что весь город…

– Но ведь на кладбище было полно людей.

– Ну и что? Зато те три мужика, ее клиента, и слыхом не слыхивали о смерти Оли. Разве это не факт?

– Факт.

– Мы по ним не работали. Так, получили информацию, приняли ее, как говорится, к сведению, и все.

У Шубина зазвонил телефон. Звонила девушка, представилась Таней.

– Я Таня из магазина, где ваша знакомая покупала у нас ботинки, помните?

– Да, Танечка, я весь внимание. Вы решили-таки покинуть ваш уютный магазинчик и променять тихое и нехлопотное место на работу частного детектива?

– Вы почти угадали. Но сейчас я звоню вам по другому поводу, косвенным образом связанному с вашим, как я поняла, предложением… Ведь вы же только что предложили мне работу?

– Приезжайте, вы мне очень понравились. Больших гонораров не обещаю, но то, что у вас будет много интересной и опасной работы, – гарантирую.

– Шутите?

– Нет. Я вообще редко шучу. Так что у вас там произошло? Поступила новая партия обуви?

– Нет, я просто долгое время не могла вспомнить, где прежде встречала этого парня, а потом все-таки вспомнила: в нашем же магазине, но, правда, очень давно… Хотя как давно… – она мысленно подсчитала, – года три тому назад. Мы тогда только раскручивались, я одновременно подрабатывала еще в одном месте консультантом… Словом, я уже видела этого парня, и он выглядел так же импозантно и роскошно, и ясно было, что у него водятся деньги… Мы таких клиентов видим…

– И что же?

– Вместе с ним был один человек… страшный человек. Но вот с тех пор прошло уже три года, но я его больше ни разу не видела. Понимаете…

– Таня, вы сейчас где?

– У подружки, но вы не думайте, она не слышит, о чем я с вами говорю…

– Мне кажется, что вам есть что рассказать… Мы сейчас в кафе «Улей», знаете? Сидим в самом углу, во втором зале. Если вы в центре города и у вас есть время, приезжайте, поговорим…

Таня приехала минут через сорок и, увидев сидящих за столиком Шубина с Женей, весело помахала им рукой.

– Не знаю почему, но мне показалось, что вы должны это знать… Понимаете, тот человек, с которым был этот пижон…

– Его зовут Виктор.

– Хорошо, пусть Виктор. Так вот, тот, другой, был постарше его, довольно высокий и выглядел очень больным. У него были страшные глаза. Но больше я никогда и нигде не встречала его. Ни на самых крутых дискотеках, куда меня водил один мой бывший приятель, который тоже не знал, куда деньги девать, ни в боулинге, ни в ресторанах…

– Ну и что? Может, он не местный?

– Да дело даже не в том, местный он или нет, а в поведении вашего Виктора. Тот, назовем его условно… мм… Черноглазый, вел себя по отношению к Виктору точь-в-точь, как Виктор по отношению к той девушке… То есть снисходительно, повелительно, понимаете? Те же самые ужимки, усталость в голосе, легкое раздражение…

– Вы думаете, он наркоман?

– Понятия не имею. Мне это и в голову не пришло. Просто Черноглазый имел какую-то власть над Виктором, а потом Виктор стал словно бы копировать его и обращаться со своим окружением так же, как и тот его приятель…

– А может, тот был и не приятель, а просто едва знакомый ему человек?

– Нет, – Таня категорично разрезала воздух ребром ладони. – Они были близкими друзьями и понимали друг друга без слов. Они были как два брата… не знаю даже, как сказать… Виктор смотрел на него с обожанием, а тот принимал это как должное. Нет, не понимаю я этих отношений…

– Вы бы могли его узнать, скажем, по фотографии?

– Без вопросов.

– Хорошо, я попытаюсь выяснить, кто это…

– А насчет работы… Это была шутка? – совсем уже серьезным тоном спросила Таня.

– Нет, почему же, хорошие, талантливые, внимательные и энергичные сотрудники нам очень нужны. Вот только насчет гонораров я предупредил…

– Что, уж неужели ниже прожиточного минимума? – она немного скисла и откинулась на спинку стула.

– У всех разные прожиточные минимумы. Мы вот, с Женей… Кстати, познакомьтесь, это Женя Жукова – наш секретарь и очень ценный сотрудник.

– Судя по всему, вы живете вместе, а сейчас она смотрит на меня, слушает и страшно ревнует.

Женя залилась краской.

– Так… Мы остановились на прожиточном минимуме… Один раз в неделю пообедать в «Калипсо» сможете, но не больше. Но это при наличии клиентов.

– А если клиентов не будет целый год, то вы умрете с голоду?

– А что еще остается делать бедным сотрудникам частного сыска… – Шубин тяжко вздохнул, вспомнив почему-то Камелину и свои обязательства перед ней, как перед клиенткой.

– Меньше чем на пятьсот баксов я ни за что не соглашусь, но если вы меня возьмете, то никогда не пожалеете, тем более что я знаю, как зовут этого Черноглазого, кто он, что он, в каких отношениях был с Виктором Ашем… – Она немного перевела дух и продолжила: – И чем занимался, пока не случилось то, что случается время от времени с каждым из смертных…

– Триста, – сказал Шубин.

– У меня сейчас триста, правда, мне приходится еще спать с хозяином, – сказала она это так просто, что Женя чуть не поперхнулась. – Но он время от времени подкидывает мне тыщу-другую деревянных, так что жить можно. Но у нас от скуки сдохнуть можно. К тому же некоторые старые богатые суки достают так, что хочется прибить их на месте…

– Триста пятьдесят.

– Пятьсот. У меня родная тетка работает в НИЛСЭ, там же, где ваша Нора, у которой вы покупаете информацию – результаты экспертиз… Да вот только одна Нора – это хорошо, а моя тетка – это еще лучше; знаете, сколько таких Нор у нее в подчинении? А Корнилов женат на другой моей тетке, и я в курсе, как строятся ваши отношения…

– Четыреста.

– Пятьсот. Я – выносливая, хорошо бегаю, могу не дышать, если надо, чтобы притвориться мертвой, умею соблазнять мужчин и нисколько при этом не комплексую, со мной просто общаться. Я не боюсь никакой черновой работы. Скажете, сбегать за сигаретами – сбегаю. Но пятьсот баксов в месяц.

– Таня… Ты мне хоть фамилию свою скажи… Откуда ты такая взялась?

– Фамилия моя Бескровная. Легко запомнить. Но с гемоглобином у меня все в порядке. Как и со здоровьем тоже. Так что, берете?

– Надо подумать.

– А вы позвоните Земцовой, посоветуйтесь, а завтра мне скажете. Вот вам моя визитка, она, конечно, поскромнее, чем ваша, но телефоны у меня исправные – и домашний, и мобильный… Если завтра звонка не будет… Чао-какао!

Таня поднялась со своего места и немного грустно улыбнулась:

– Вы какие-то все замороженные. Разве вы не видите, что я вам нужна позарез?! Мой хозяин сказал, что к Земцовой приехал какой-то иностранец, наверно, прислан для сопровождения Юли в Париж или Лондон. Ваша подружка Женя, скорее всего, беременна, но боится вам сказать об этом. Кто останется в агентстве, за которым, слава богу, закрепилась такая превосходная репутация? Вы один?

Шубин медленно перевел взгляд на Женю. Та вылавливала в остывшем супе шампиньоны.

– Ладно, убедила. Пятьсот. Говори, кто такой Черноглазый и где он сейчас.

– Пятьсот – это без премиальных, разумеется, – деловитым тоном подытожила Таня Бескровная и снова села напротив Шубина, сложив ладони на своих округлых коленях. – Фамилия его Барыбин. Леонид Барыбин. Никогда прежде не слыхали?

– Барыбин? Да вроде… нет… – Шубин на секунду задумался.

– Он пытался организовать в нашей области какие-то погромы… Фашист, одним словом. Был сильным, волевым человеком, умел сплачивать вокруг себя слабых людей и подчинять их своей воле. Виктора Аша он любил. А потом неожиданно заболел воспалением легких и умер. Сгорел за три дня. Аш тогда чуть с ума не сошел.

– Откуда ты все это знаешь?

– Сорока на хвосте принесла. Сведения точные, полученные из первых рук.

– Из каких еще рук?

– Я сегодня с вашим Ашем познакомилась. Случайно. Была у него на даче. Я его пальто на диване разложила, чтобы грязь подсохла… Жалко пальто… дорогое…

– Ты что, и на кладбище была?

– Конечно. Когда он очухался, предложила отвезти его домой. Вот и вся история. А вы еще со мной торгуетесь… Пока вы ели суп, я выполнила за вас всю работу. Завтра подписываем контракт, и я начинаю вплотную работать, вы не против?

Шубину захотелось выпить.

Глава 16

– Юля, куда ты меня ведешь?

Они были уже в парке. Отяжелевшие от влаги кроны могучих высоких дубов покачивались под порывами ветра. Вокруг не было ни единого человека. Место, куда привела Патрика Юля, было настолько мрачным, что хотелось бежать отсюда как можно дальше, о чем уставший от впечатлений француз так прямо и сказал, вдруг остановившись и крепко схватив Юлю за запястье:

– Послушай, я не знаю, как тебе, но здесь даже мне страшно… Чертовщина какая-то… Это нехорошее место, тут пахнет смертью. Зачем мы пришли сюда?

– Быть может, чтобы прочувствовать атмосферу места, где было совершено преступление.

– Но что тебе это даст, кроме насморка и простуженного горла? Какой ветер! Холод! Я еще от кладбища никак не могу отойти – никогда в жизни не приходилось мне видеть столь убогих и печальных кладбищ. Там поневоле начинаешь задумываться о том, что надо жить одним днем, ничего не планируя, лететь вперед навстречу удовольствиям, срывая на своем пути все цветы…

– …и головы…

– Земцова, что-то ты мне сегодня не нравишься.

– Вот мы и пришли. Видишь это красное застекленное строение? Это и есть та самая теплица, возле которой убийца напал на Неустроеву. Мотив? И почему именно здесь? Если бы он был опытным убийцей, он попытался бы спрятать труп да хотя бы вывез за город, что называется, до весны… Во всяком случае, пока снег бы растаял, пока труп бы нашли… Значит, убийца неопытный. Он за что-то очень сильно разозлился на нее, видимо, она, пьяная, спровоцировала его на преступление, возможно, оскорбляла его или шантажировала их связью, это достаточно серьезное основание, чтобы вывести мужчину из себя. К тому же убийца мог тоже быть пьяным. Что мы знаем о нем? Да ничего. И скорее всего, это все-таки непредумышленное убийство, потому что в ране частицы коры дуба – этот мужик схватил ее за плечи и принялся бить ее головой о ствол… Он был на пределе, он не соображал, что делал… А может, он ударил ее по голове камнем или кирпичом и, думая, что она умерла, бросился вон из парка, а Неустроева нашла в себе силы встать, опереться спиной о дерево, но не удержалась и сползла вниз, раной по коре…

– Тебя невозможно слушать. Поедем домой. Меня по-настоящему тошнит от этих разговоров. Мне ужасно жалко эту девушку.

– Так. Ладно. Извини, я разговаривала, можно сказать, сама с собой. Но вообще-то я привезла тебя сюда не только для того, чтобы показать место преступления, но и для того, чтобы найти здесь кафе или ресторан, где бы можно было немного согреться…

– Ты думаешь, что она здесь кого-то ждала, замерзла, пошла погреться в кафе, выпила водки?

– Да, именно так я и думаю. Я даже вижу крышу этого кафе… Пойдем, это недалеко. Вон, название светится – «Ветерок». Думаю, что ближе мы вряд ли найдем подобное заведение.

Они прошли аллею и вошли в кафе, поднялись на второй этаж, поскольку внизу, в помещении, напоминавшем хорошо отапливаемую застекленную веранду, размещалось четыре бильярдных стола. Метрдотель усадил их за столик. Официантка в синей плиссированной юбке и белой блузке принесла меню, и Юля принялась его внимательно изучать. Ее интересовала рисовая лапша. «Рисовая лапша, листья салата, чернослив, грецкие орехи».

Подошла официантка.

– Вас как зовут? – спросила Юля.

– Оксана, – улыбнулась дежурной улыбкой девушка.

– Оксана, не так давно здесь была моя подружка со своим парнем, они заказывали у вас салат… Понимаете, я вот смотрю, у меня глаза разбегаются… Никак не могу его найти… В его состав входят грецкие орехи, листья салата, рисовая лапша…

– …и чернослив! – закончила вместо нее Оксана. – Совершенно верно. Это китайский салат, его здесь многие заказывают, но иногда, по просьбе гостя, мы добавляем туда жареную говядину, стружку… Вам с говядиной или нет?

– Оксана, присядьте, пожалуйста. – Юля достала свое липовое удостоверение работника прокуратуры и дала оробевшей девушке ознакомиться с ним. – У нас к вам разговор. Итак, кто из официанток работал здесь первого февраля в воскресенье ближе к вечеру.

– Я была, это точно, потому что к моей сменщице в тот день приехали гости, поэтому-то я и запомнила этот день. Так. Все. – Она хлопнула ладонью по столу и как-то обмякла на стуле. – Я все поняла. На следующее утро здесь неподалеку нашли труп девушки… Меня-то утром уже не было, но девчонки наши бегали смотреть… Вы же хотите меня расспросить о ней?

– Да. Вот, взгляните на фотографию…

– Да, конечно, это она! Бедняжка! Кстати, на вас такие же красивые ботинки, как и у нее… Поэтому мне и в голову не могло прийти, что у нее нет денег. Она была хорошо одета, держалась немного дерзко, но мы уже привыкли. Я уверена, что она кого-то ждала в этом кафе. Ужасно нервничала… Заказала, я думаю, ради приличия или чтобы просто не пить на голодный желудок вот этот самый китайский салат и водку. Потом еще водку. Уж не знаю почему, но мне ее было ужасно жалко. У нее был крайне несчастный вид.

– Она смотрела на часы?

– Да, конечно, потом сбежала. Мне пришлось из собственного кармана докладывать две сотни. Но это было первый раз в моей жизни, чтобы от меня сбежали, не заплатив… Обычно здесь такого не бывает.

– Значит, к ней так никто и не пришел?

– Видимо, она ждала, что кто-то придет и расплатится за нее. Но потом, когда время вышло и она поняла, что ждать бесполезно, она сбежала…

– Кто-нибудь из ваших побежал вслед за ней?

– Да, конечно. Охранники… Но она, как они рассказывали позже, промелькнула между деревьями и растаяла. Как в землю провалилась. Ума не приложу, куда она могла деться… За такое короткое время она не успела бы добежать до территории больницы, куда ведет узкая аллея… разве что… до теплицы… Но что ей там делать?

– Действительно.

– Потом в кафе приходил один парень, кого-то искал… Может, она его ждала?

– Как он выглядел?

– Высокий, худой, в черном… Лица не помню…

– Вот вам ваши двести рублей. Помяните Олю. Ее только что похоронили. И простите ее. У нее была тяжелая жизнь.

– Да что вы, мне не надо… Я чаевые не беру… Что же вы думаете, я не человек?

Оксана быстро перекрестилась, глядя куда-то в сторону окна, где за дрожащими от ветра стеклами летели темные тучи, и на какое-то время замерла.

– Да будет ей земля пухом. Кто ее убил-то?

– Мы ищем. И вы здорово нам помогли. У вас есть чай?

– Чай? Конечно!

Они вышли из кафе и прямиком направились в сторону теплицы. Поднялись по ступенькам на крыльцо, постучали в дверь. Подождали, пока им не откроют. Какой-то старик в толстом свитере открыл и очень удивился, увидев парочку.

– Вам кого?

– Это теплица?

– Ну… теплица… Она еще не начала по-настоящему работать, на будущий год будем пристраивать длинную оранжерею для многолетников…

– Вы – сторож?

– Да.

– Но мы видели за стеклами горшки с цветами… гуляем вот по холоду, замерзли, подумали, может, зайдем в теплицу, выберем себе какой-нибудь цветок, купим… Может, пустите нас?

– Но я всего лишь сторож… Вот странное дело, когда здесь бывает Клава, женщина, которая имеет право продавать цветы, у нее никто ничего не покупает, словно днем никто эту тепличку и не замечает. А вот ближе к вечеру, когда она уходит и заступаем мы, сторожа, покупатели просто валом валят. Покупают самые дешевые фиалки, бегонии… Не знаю, что люди в них находят, но деньги тратят. Больше всего меня удивляет то, что пенсионерки, которые копейки считают, просто пасутся здесь. Видимо, увлекаются цветами. Собираются иногда вот тут на скамейке, обмениваются какими-то отростками, горшочками с рассадой, но это уже по весне… Ладно, входите… Если купите что, все запишу, а деньги Клаве отдам.

Юля с Патриком вошли в теплицу и оказались в освещенном лампами дневного света магазине, за которым простиралась уже непосредственно теплица. Здесь в простых глиняных горшках росли самые различные растения. Юля даже на какое-то время забыла, зачем пришла сюда, все ходила, рассматривала цветы, пока не выбрала себе пышно разросшуюся фиалку с полосатыми, сиренево-белыми цветками. Затем выбрала чудесный сиреневый горшок и попросила сторожа пересадить растение из маленького горшка в этот.

– Так я же не садовник! Я и не знаю, в каком пакете нужная земля… Вы лучше купите отдельно горшок и цветок, а потом сами пересадите.

– Хорошо, тогда запакуйте все в бумагу, скрепите, чтобы, когда мы выйдем отсюда, цветы не снесло и не поломало ветром. Вас как зовут?

– Михаил Александрович я. По специальности-то я электронщик, но уже на пенсии, скучно, да и денег постоянно не хватает, вот я и устроился сюда сторожем.

– Вы здесь один?

– Нет, у меня сменщик есть, Сергей Иванович. Хороший человек, честный, порядочный. С ним всегда приятно поговорить. Он много читает. Учителем литературы работает…

– Так он не пенсионер?

– Нет еще, но ему немного до пенсии осталось. Да жена его вечно недовольна, мол, ты мало зарабатываешь. А сколько учителя зарабатывают, сами знаете. А он – человек скромный, тихий, какой-то, между нами говоря, забитый. Но умный, много читает, у него здесь целая библиотека… Больше всего любит Бунина, Толстого, Чехова.

– А кто дежурил тут первого февраля?

– А это который день-то был? Стойте… Воскресенье… Он и в субботу, и в воскресенье дежурил, а в понедельник здесь, видать, милиция была, дверь взломали, но очень аккуратно… Тут же убийство произошло, неподалеку… Вы же… – Он вдруг понял, зачем они к нему пришли, и вздохнул, мол, нелегкая вас принесла. – Вы же по этому делу?

Земцова протянула ему свое удостоверение.

– Понял, не мальчик. Я тоже спрашивал Сергея, не слышал ли он криков, нет, говорит, все тихо было… Ничего не видел, не слышал. Думаю, он читал, а потом и уснул. Чего здесь красть-то, цветы, что ли? Но ведь это же не преступление.

– А вы не подскажете фамилию и адрес этого вашего сменщика?

– Пожалуйста. Ивлентьев Сергей Иванович. Записывайте адрес… Какие серьезные люди пришли, а я даже чаю не предложил… Не хотите?

– Да можно было бы… Кроме того, мы ужасно проголодались. Вы не могли бы оказать нам услугу, пока мы будем записывать ваши показания, вы купите в соседнем кафе какие-нибудь бутерброды, вот деньги…

Михаил Александрович, оказавшись в подобной ситуации впервые, оглянулся, словно хотел спросить кого-то невидимого: оставить эту симпатичную пару работников прокуратуры в теплице и сходить за бутербродами или все же позвонить Клаве, а то и начальству, чтобы посоветоваться, как лучше поступить? Но если люди из прокуратуры, то почему бы им не помочь? У них вон какая тяжелая работа, в такую погоду ходить и ловить преступников… Словом, он пошел в кафе. Решил, что обернется в несколько минут, тем более что в «Ветерке» его отлично знали, и, бывало, поздно вечером охранники пускали его поиграть в бильярд.

Он ушел, и Земцова принялась торопливо осматривать помещение. Больше всего ее, конечно, интересовала комната, где спали сторожа. Там стоял разложенный и застеленный толстым зеленым одеялом диван с цветными подушками.

Она решила позвонить Корнилову.

– Виктор Львович, это я, Земцова. У меня тут возникли некоторые подозрения, вы не могли бы прислать сюда, где я сейчас нахожусь, группу экспертов. Надо бы обследовать одну комнату на предмет обнаружения спермы, отпечатков пальцев, крови… Только все надо надлежащим образом оформить. Это теплица… подождите, я вам сейчас продиктую полное название… в городском парке… Ольга Неустроева, перед тем как быть убитой, ужинала в кафе «Ветерок», что рядом с теплицей, пила водку, кого-то ждала. Денег у нее при себе не было, она сбежала из кафе, не заплатив по счету, а когда охранники кинулись вдогонку, ее и след простыл. Судя по времени и ситуации, она могла забежать только в теплицу. Там дежурил сторож Ивлентьев Сергей Иванович, запишите его адрес, хорошо бы его доставить в эту теплицу как можно скорее, думаю, он мог бы нам что-то рассказать про тот вечер… Мне кажется, он что-то знает… Или же он был для нее своим человеком, который арендовал ей свой диван, понимаете? Противно об этом говорить, но проверить нужно. Она же не могла провалиться сквозь землю. Охранники – быстрые ребята, просто им и в голову не пришло, что она могла спрятаться от них в теплице…

Корнилов обещал прислать группу экспертов, а Юля на глазах у изумленного Патрика принялась ворошить постель, рыться на книжной полке с дешевыми детективами – чтивом, убивающим время таких вот сторожей, медсестер, дежурных…

– Вот, нашла… смотри сам. – Она подняла с простыни, оказавшейся под зеленым одеялом, длинный светлый волос. – Ты понимаешь, что она здесь была?

– Ольга? У этих стариков? Но зачем?

– Она лежала в этой постели… – Юля деловито достала из кармана куртки полиэтиленовый пакет и аккуратно поместила туда волос. Затем нашелся еще один, такой же.

Но настоящей находкой Юля сочла красный крохотный атласный бантик – подобные пришивают к женскому белью в качестве украшения. Она обнаружила его в складках простыни уже возле самой стены.

– Это победа! Она тут была. Теперь, когда у меня два волоса, я уверена, что они принадлежали Оле. Я же видела эту девушку в морге, у нее длинные светлые волосы.

В маленькой подсобке, заменявшей кухню, в банке из-под кофе были обнаружены и презервативы. Теперь следовало узнать, кому из двух сторожей они принадлежали.

Вернулся Михаил Александрович, принес пакет с бутербродами.

– А вот и сдача.

– Михаил Александрович, сядьте, нам надо поговорить…

Глава 17

Таня Бескровная перемещалась по городу на красном старом «Форде».

– Жуть, как нравятся иномарки, – призналась она, едва они вышли из кафе на улицу и глотнули свежего бодрящего воздуха. – На новую у меня денег, понятно, нет, вот и приходится кататься на такой таратайке. Даже Виктор, которому, как вы понимаете, было совершенно не до смеха, и то улыбнулся, увидев мое авто!

– Значит, говоришь, отвезла его на дачу? Он сам этого захотел?

– Да нет… просто как еще я могла узнать, где находится его знаменитая дача. К тому же мне важно было пометить территорию…

– Как это и где? – Женя Жукова ревниво наблюдала за тем, как новая сотрудница ловко взялась за дело и, почти взяв их, настоящих работников агентства, за руки, повела туда, куда сочла нужным.

– Я пометила территорию дачи. Оставила там свою косметичку, чтобы был повод, во-первых, вернуться, во-вторых, напомнить о себе… Конечно же, это я внушила Ашу мысль, что ему лучше всего сейчас уехать из города, побыть на свежем воздухе и что ему совершенно не обязательно встречаться дома со своими родителями… Он пытался сопротивляться, говорил, что ему страшно одному, и тогда мне пришлось соврать, что я побуду там вместе с ним. Но я была там не больше часа – он быстро уснул, я позвонила вам…

– Значит, ты звонила не от подруги?

– Нет, от друга, но это же не принципиально. И вот мы с вами встретились…

– Он сам рассказал тебе о Барыбине?

– Фотография этого Барыбина в его спальне висит на стене. Я сразу его узнала. Спросила, кто это, не тот ли парень, с которым я его видела раньше?.. Он был в таком состоянии, что даже не поинтересовался, где я могла видеть их вместе, видимо, ему хотелось самому поплакаться в жилетку. Вот он мне коротко так все и рассказал…

– О том, что Барыбин был фашистом? И все это ты узнала от него лично, никогда не поверю! – вспылила Женя.

– И не верь. Потому что от Аша я узнала лишь фамилию Черноглазого и кое-что об их дружбе, а остальное спросила, позвонив прямо с дачи своей тетке…

– Той, что в НИЛСЭ работает?

– Нет, другой, которая в органах работает, только не пытайте, кто, все равно не скажу… пока… Пока контракт с вами не подпишу.

– Ладно, валяй, так это тебе тетка рассказала о великой дружбе Аша с Барыбиным?

– Да, представьте себе. Барыбин одно время был действительно опасным человеком, его пасли, телефоны его прослушивались. Но он умер – и одной проблемой в городе стало меньше. Поэтому-то тетка мне так спокойно об этом и рассказала.

– Аш, значит, не опасный?

– Аш, по словам тетки, ребенок, который никак не повзрослеет. Сказала еще кое-что… То, что мне бы лично и в голову не пришло…

Шубин расхохотался. Ему было чертовски приятно общаться с этой бойкой молодой особой, которая так отчаянно торговалась, как не торгуются даже на восточных рынках. Вот ведь и сейчас она заявит, что знает об Аше кое-что еще очень важное, но расскажет лишь после заключения контракта, будет до последнего набивать себе цену.

– Я прочитала ваши мысли, – улыбнулась Бескровная. – Правильно – все после контракта.

– Так поехали, заключим контракт, минутное дело.

– А как же Земцова?

– Думаю, она будет только рада появлению в наших рядах таких симпатичных и энергичных работников. Женя, не дуйся и не ревнуй, это смешно, честное слово…

– Да, конечно, Женечка, не дуйся, посмотри, какие у меня кривые ноги, косые глаза, и практически нет носа… провалился после сифилиса… Да и зубов нет… Словом, не конкурентка я тебе…

– Не надо так, – отмахнулась от нее Женя, поддавшись внезапно хорошему настроению и тоже улыбнувшись. – Не надо так о себе говорить. Ты – симпатичная девчонка. Но у тебя тетки – это твои козыри!

– А как же без козырей? У тебя тоже козырь.

– Какой?

– Игорь Шубин и то, что ты носишь под сердцем, – уже вполне серьезно заявила Таня. – Давайте заканчивать это дело. Знаете, я после нашего разговора в магазине, где Игорь был с Земцовой, прямо места себе не могла найти, даже директору нахамила… Мне очень хочется поработать в такой команде, как ваша. Я уверена, что у меня все получится.

– Тогда поехали в агентство, – предложил Шубин, не без улыбки глядя, как Таня усаживается в свой красный «Форд». – Кажется, у Земцовой прежде был такой… Вы, женщины, почему-то любите все яркое, броское…

Шубин сел в замызганную «шестерку», предварительно усадив Женю, и выехал на дорогу.

– Думаю, не потеряешь из виду…

В агентстве, куда они благополучно прибыли, уже трезвонил телефон. Звонила Земцова. Она в двух словах рассказала Игорю о том, что сейчас в теплице работает группа экспертов. Рассказала про кафе «Ветерок», где официантка не могла не вспомнить девушку, не заплатившую по счету и сбежавшую.

– Когда эксперты закончат свою работу, будем ждать результатов. Я просто уверена, что эти старички, эти папоротники имели к Оле непосредственное отношение.

– Папоротники? Но почему «папоротники»-то?

– Не знаю, такие ассоциации…

– Оригинально. У меня для тебя тоже есть хорошие новости. Наш штат пополнился еще одним перспективным работником. Вот увидишь, она тебе понравится…

– Девушка из обувного магазина?

– И как это ты только догадалась? Причем у нее есть информация для нас. Так что приезжай, есть о чем потолковать…

– Это связано как-то с Ашем?

– Жаль будет, если ты укатишь в Париж с Патриком и оставишь нас, проницательная ты наша.

– Не ерничай. И вообще не телефонный это разговор, ты не находишь?

– Где сейчас Аш?

– Таня его на дачу отвезла… Да-да, на ту самую… Может, не станем тянуть время, а заглянем к нему туда, пока он там один, тепленький, в своей постельке…

– Это точно, что он там один?

– Во всяком случае, примерно час тому назад был один.

– Конечно, нехорошо вот так нарушать покой человека, только что вернувшегося с похорон своей подружки, но зато он сейчас такой уязвимый, его можно брать прямо голыми руками…

– Вот и я о том же. Так что подъезжай.

…Дорогу показывала Таня на своем красном «Форде». Шубин с Женей, Земцовой и Патриком следовали за ней на Юлиной машине. Стало уже совсем темно, когда показались башенки особняка, в котором должен был находиться Виктор Аш. Одно окно светилось оранжевым светом.

– Это я оставила включенным ночник в его спальне, – сказала Таня, покидая машину и стараясь не хлопнуть дверью. Они нарочно остановились в некотором отдалении от дачи. – Может, он еще спит? Предлагаю сделать так. Поскольку он меня знает, во всяком случае, помнит, то в ворота позвоню я, разбужу его, он выйдет, думаю, откроет ворота, а вы в это время будете где-то поблизости, только чтобы вас не было видно. А уж остальное – дело техники… Заходите, вяжите… Главное, по моему мнению, это эффект неожиданности. Надо, чтобы он понял, что с ним не шутки пришли шутить, а что он подозревается в убийстве Ольги Неустроевой. Думаю, он так струхнет, что даже не заметит отсутствия каких-либо документов на право вторжения и прочее… Поверьте мне, он сейчас – никакой…

Другого плана все равно не было, поэтому все согласились без звука. Оказаться вот так легко на территории особняка Ашей!

Земцова и Шубин переглянулись и поняли друг друга без слов – девушка как нельзя вовремя подключилась к расследованию.

Таня подошла к воротам и нажала на кнопку звонка. Затем еще раз и еще. Прошло довольно много времени, пока над крыльцом не вспыхнул фонарь, и на пороге показалась долговязая фигура, закутанная в тулуп.

– Кто там? – крикнул Аш, вглядываясь в маленького человека, давящего на кнопку звонка.

– Виктор, это я, Таня, я у тебя сегодня была, вот решила проведать, посмотреть, как ты… К тому же я оставила у тебя кое-что из своих вещей. Ты как там, ничего, держишься?

Притаившиеся в кустах Земцова и компания с интересом наблюдали, как свободно и непринужденно ведет себя Таня, как легко владеет ситуацией, словно действительно пришла проведать своего друга, а не привела за собой целый хвост неприятных во всех отношениях для него людей.

– Да ничего, нормально… Заходи…

Раздался металлический щелчок, после чего ворота стали открываться. Через пару минут на руках Аша появились наручники, а сам он был буквально внесен в огромный холл собственного дома.

– Сука, сучара, – грустным, безвольным голосом произнес и без того обессилевший и находящийся в состоянии полусна Виктор, обращаясь к совершенно невозмутимой Тане Бескровной, которая и внутри дома чувствовала себя как рыба в воде.

– Сам такой. Пришил подружку, а на кладбище целый спектакль разыграл…

Шубин еще раз про себя отметил, что Таня пришла на похороны совершенно незнакомой ей девушки – видно, ей на самом деле захотелось поменять профессию. И как легко она вошла в доверие к человеку, которого, по словам Каштановой, боялась вся школа. Неужели она так разбирается в людях, что увидела за яркой внешностью и огромным желанием чувствовать себя сильной личностью обыкновенного инфантильного и закомплексованного юношу? Или же риск – одна из черт ее собственного характера?

– Виктор Аш? – Шубин подошел к нему вплотную и предъявил свое настоящее удостоверение сотрудника частного сыскного агентства, чувствуя, что Аш все равно ничего не поймет от волнения и страха.

– Да, это я. Но я никого не убивал. Мне незачем было ее убивать, вы же сами видели, какая она красивая.

– Красота – это для тебя критерий огромной важности, когда речь идет о том, кого убить, а кого оставить в живых?

– Все это чушь… Но я на самом деле люблю все красивое. А вы Юля Земцова, я правильно понял? Вы ведь не из прокуратуры…

Шубин понял, что ошибся, Аш все-таки успел немного прийти в себя. И вот узнал Земцову… Откуда он ее знает?

– Да, моя фамилия Земцова. Я веду дело об убийстве Ольги Неустроевой. Но раньше мы, кажется, не встречались?

– Я видел вас сегодня на кладбище, во-первых, во-вторых, мне друзья вас как-то показывали в ресторане, где вы были с вашим мужем, Крымовым. Не понимаю, как он может вас оставлять здесь одну?

– Виктор, весь город знает о том, чем вы занимаетесь, какую пропаганду ведете, что вы связаны с московскими скинхедами, или фашистами… Но поскольку вы до сих пор на свободе, видимо, власти не считают вас социально и политически опасным, хотя на вашем счету и погромы, и осквернение могил… Что такого могла знать Ольга, за что вы убили ее?

Аш, к удивлению присутствующих, как будто немного успокоился и снова попытался надеть на лицо одну из своих многочисленных непроницаемых масок, способных ввести в заблуждение кого угодно. Ему это, как ни странно, удавалось даже сейчас!

– Здесь холодно, давайте пройдем в комнату, там я разжег камин, посидим, потолкуем, а уж потом вы сами решите, сдавать меня ментам или нет. Но предупреждаю сразу – Ольгу я не убивал и никакого отношения к убийству не имею.

Никто не возражал переместиться в более теплое помещение. Большая гостиная, залитая светом (Аш включил высоко подвешенную к куполообразному потолку люстру, сделанную под старину), огонь в камине, овальный дубовый стол, на котором поднос с напитками… Все расположились поближе к огню.

– Как в кино, – шепнула Женя Шубину, усаживаясь подле него в глубокое, покрытое толстой, похожей на медвежью, шкурой кресло. – Красиво, ничего не скажешь…

– У меня нет алиби на момент убийства, и я был в парке в тот вечер. И пригласила меня туда Ольга. Ей нужны были деньги. И хотя деньги ей были нужны всегда и она часто обращалась ко мне за ними, именно в тот вечер я не мог ей их предоставить. Я сильно потратился, купил машину, но пообещал Ольге, прямо в парке, где мы встретились, что непременно разыщу для нее деньги, попрошу у родителей. Мы были с ней в достаточно близких отношениях, чтобы обходиться без церемоний. Я знал многое о ее жизни, а она – о моей. У нее были свои проблемы, у меня – свои. Но, клянусь, в тот вечер я раздобыл деньги, десять тысяч, хотя она просила гораздо меньше…

– Зачем ей нужны были деньги?

– Вы же сами знаете, что у нее за родители. Она мечтала снять квартиру и переехать туда. Я пообещал, что помогу ей в этом. Я оставил ее в парке, хотя и видел, в каком взвинченном состоянии она находилась… Возможно, мне надо было взять ее с собой, и тогда бы она осталась жива… Но я сказал ей, чтобы она пошла погреться в кафе, там, в парке, неподалеку от теплицы, есть хорошее кафе… Я дал ей денег, но только на чашку кофе, у меня больше не было… И вернулся довольно быстро, искал ее в ресторане, можете спросить охрану, меня видели… Думаю, то, что я был в парке, может подтвердить еще старуха в зеленой шляпе. Понимаю, что говорю себе во вред, что это лишь усиливает ваше подозрение, но я вернулся, повторяю, в парк, чтобы дать ей деньги. Я очень хотел, чтобы она пожила спокойно одна. Она была хорошей девчонкой, да вот только с родителями ей не повезло…

– Вы ее не нашли?

– Нет.

– Может, вы видели ее… труп под деревьями? Увидели, испугались и убежали? – спросила Земцова.

– Нет, я никогда бы не позволил Оле лежать на холодной мокрой земле в парке, даже зная, что она мертва…

– Потому что она красивая?

– Потому что я ее отлично знал и был по-своему привязан к ней. Мне всегда хотелось сделать для нее что-то хорошее.

– Я вот слушаю вас, Виктор, и никак не могу понять, то ли вы нас за идиотов держите, то ли у вас что-то с головой… Под Каменкой кто бараки построил, кто агитировал очистить нацию, общество от «отребья», не знаю там еще от чего или кого? Он, понимаешь ли, концлагерь строит под Каменкой, странные листовки распространяет о страшных опытах, которые проделывали над узниками концлагерей, а теперь вот эта непонятная благотворительность… – разозлилась Земцова. – Вы можете четко сформулировать ваши идеи, Виктор?

– Сейчас. Раз я остался один, мне уже незачем играть в эти игры… да и идеи были не мои, но они могли бы стать моими, доведи я дело до конца со своим близким другом. Но он, к несчастью, умер…

– А может, для большинства людей к счастью? – У Шубина на лице отразилось отвращение к сидящему напротив него Ашу. – Вы же имеете в виду Барыбина?

– Вам и про Леню известно? Да, я до сих пор скорблю о нем. Он был личностью, волевым человеком, я очень хотел походить на него, потому и втянулся во все эти политические дела, сунулся, ничего не понимая… Но я видел, как сильно вырос в глазах своих же одноклассников, когда те узнали, что, помимо обычных подростковых увлечений, я занимаюсь чем-то серьезным… Но вы же неглупые люди, неужели не понятно, что все это – сплошной антураж, а эти бараки – декорации к спектаклю, который никогда не будет поставлен… Порой мне и самому становилось жутко, когда я читал ту страшную книгу об Освенциме. Кстати, у меня ее выкрали в школе. Видимо, кто-то еще захотел поиграть в войнушку… – Он хрипло рассмеялся.

– Да если бы не ваши влиятельные родители, у вас могли бы быть большие неприятности, надеюсь, это-то вы понимаете, – сказала Земцова.

– Естественно. И этой дачи бы не было, и этого камина, и этого огня… Я просто сын своих родителей и очень одинокий человек. Сегодня вот похоронил еще и Олю…

– Как она относилась к вашим политическим играм?

– Боялась. Панически. Она верила, что я способен причинить людям боль… Но ей бы я никогда не причинил боли… Да, кстати, меня собираются подставить, вы еще не слышали? В моей квартире появились какие-то дурацкие листки с цитатами из этой книги… Не удивлюсь, если на моей одежде будет свеженарисованная гуашью свастика. Тот, кто пытается подставить меня, и есть настоящий убийца Оли.

– Вы с Ольгой были в близких отношениях?

– В близких отношениях он был с Леонидом Барыбиным, сейчас у Виктора другая пассия, которой он, вероятно, и купил машину и остался, бедолага, без денег… – это вставила молчавшая до этого Таня. – Он либо гомосексуалист, либо бисексуал…

– Вот Оля была другой, – живо отреагировал на выпад Бескровной Аш. – Она в этом плане понимала меня и даже жалела по-своему. Она понимала, как я страдаю без Лени.

– Зачем вам нужна была Оля?

– Она была хорошим человеком. К тому же на ней я проверял свои рассуждения о жизни, об обществе и о том, куда мы катимся… Но, повторяю, она была слишком зациклена на своих проблемах, связанных с родителями и элементарным выживанием, чтобы более внимательно относиться к моим, скажем так, бредовым идеям… У меня-то по сравнению с ней было все. И мне нравилось что-то дарить ей, покупать, давать деньги… К тому же мы ходили с ней по ресторанам, где нас все принимали за пару. Иногда мне надо было это… Мой новый друг не может заменить мне Леню, зато он красив как бог… А вы почему молчите? – обратился он к Патрику. – Вы тоже в моем вкусе.

– Слушай, у тебя действительно не все дома! – взорвалась Таня. – Все улики против тебя, даже тетка в зеленой шляпе тебя видела, по сути, в момент совершения убийства, а ты еще злишь нас всех! Да кто тебе поверит, что это не ты убил Ольгу? Кто?

– Я ее не убивал. И какие у меня могли быть мотивы? Я привез, повторяю, ей в парк деньги, но ее нигде не было… Можете спросить охранников этого кафе, я поднимался на второй этаж, смотрел, ее нигде не было…

– Виктор, вы знали, чем зарабатывала себе на жизнь ваша подруга? Вы знали о тех объявлениях, которые она расклеивала в подъездах, в лифтах многоэтажек?

– Конечно, знал. Я и деньги ей давал, чтобы только она бросила это занятие. Но я понимал, что все не так просто, что бросить занятие проституцией в ее положении, да еще и в том психологическом состоянии, в котором она находилась последний год, будет трудно.

– Почему?

– Да потому что ей элементарно не хотелось идти домой, вот она и шаталась по своим клиентам, которые порой даже и заплатить-то толком не могли…

– Вы знали кого-нибудь из ее клиентов? Или хотя бы видели?

– Нет, конечно.

– А не была ли Ольга знакома с кем-то из теплицы?

– Думаю, что ей было не до цветов.

– Помимо цветов, в теплице есть сторожа… Из ваших же слов выходит – клиентура для Оли подходящая…

– А вы злая, Юлия Земцова, мне про вас другое рассказывали… Чуткая, добрая… А здесь такой цинизм. – Аш даже отвернулся от нее. – Хотя, может, вы и правы, и Оля могла спокойно укрыться в теплице, пока я разыскивал ее по парку. Но мне это даже в голову не пришло… Да-да… Теперь я вспоминаю, что у нее был такой вид, словно она ждет кого-то возле тех дубов… Сейчас-то я понимаю, что она не ждала кого-то, а ждала моего ухода, чтобы я не видел, куда она пошла… Но туда же стучалась та тетка в зеленой шляпе, вроде бы звала кого-то… Что ж, может, Оля в это самое время развлекалась с тепличным сторожем, поэтому тот и не вышел на стук… А вдруг он ее и прибил? Сторож на ее просьбу дать ей деньги выслушал все, что она о нем думает, – оба наверняка были пьяные, – взял пустую бутылку, да и ударил ее по голове, а потом вынес тело из теплицы, вернулся обратно, лег, укрылся одеялом и спокойненько себе уснул. Вы еще не разговаривали со сторожами?

Земцова с Патриком переглянулись.

– Хотя сами сторожа, может, и ни при чем, они могли сдавать свою койку Ольге в так называемую аренду… Звучит отвратительно, но надо же было ей где-то встречаться с мужчинами? Теплица для этого место идеальное, прямо скажем. Не знаю, как это мне раньше не пришло в голову спросить Олю, где она встречается со своими мухоморами…

– Мухоморами? – переспросила Земцова. – Почему мухоморами?

– Так, ассоциации… – пожал плечами Виктор. – Так что я бы на вашем месте проверил тепличку-то. Наверняка там найдутся ее следы… А я ее не убивал. Я ее по-своему любил, она мне очень нравилась, как произведение искусства… Да, конечно, когда-то, еще до Барыбина, у нас с ней были отношения. У Оли просто дивное тело, мраморное, хотя и не совсем развитое, девчоночье… Представляете, какое удовольствие получали от близости с ней эти пенсионеры? И как бездарно она им распорядилась… Надо было подыскать ей нормального состоятельного мужика, кого-то из своих знакомых, да и пристроить к нему… Но здесь, видимо, срабатывал мой эгоизм. К тому же многие считали ее моей девчонкой. Словом, я потерял ее, это я виноват в том, что так нелепо оборвалась ее жизнь… Но за это я сам накажу себя, как и за то, что забивал ей голову всякой чепухой. Если меня не арестуют по подозрению в убийстве, я уеду. Куда-нибудь на море, куплю себе квартиру под Сочи, отец поможет организовать бизнес, вроде частного пансионата, и заживу другой жизнью… Там-то меня никто не знает… А вы, Юля, поезжайте в Париж, я бывал там несколько раз. Париж – это праздник, сами знаете… который всегда с тобой… Разыщите, кто убил Олю, и поезжайте. А я никого не убивал, и у вас нет никаких доказательств. А уж сфальсифицировать дело можно в отношении любого человека, с этим я тоже знаком. Скольких моих друзей посадили ни за что, просто лень было искать настоящих воров или убийц. Но меня все равно не посадят… А чтобы я не мозолил глаза местным представителям милицейских органов, я, повторяю, уеду.

Глава 18

Ивлентьев в одночасье остался без жены и любовницы. Он спрашивал себя, как же это так могло произойти, что он проглядел жену? Сразу же после ее ухода он позвонил одной их общей знакомой – Наташа работала вместе с ней в детском саду, – чтобы узнать, известен ли ей адрес мужчины, к которому ушла его жена. Он просто обезумел в тот вечер, а потому ему было совершенно наплевать, что о нем подумает эта Лида. И был потрясен, когда Лида сказала ему, что Наташа уже почти год как уволилась из детского сада.

– Сережа, – сказала Лида, чуть понизив голос, – неужели ты до сих пор ничего не знал?

Ивлентьев вместо ответа повесил трубку, у него не было никакого желания разговаривать о том, что стряслось в его семье. Итак, Наташа давно уже не работает нянечкой в детском саду, а он, ее муж, даже не догадывался об этом! Как же так могло случиться? Неужели он до такой степени был погружен в свой сладкий и дурманящий роман с Олей, что совершенно отстранился от реальности? А как же запах хлорки, который преследовал его? Неужели его психика сыграла с ним злую шутку и он принимал желаемое за действительное, другими словами, аромат духов, которыми слегка душилась его жена (наверняка ее любовник дарил ей духи), он воспринимал как запах хлорки! Тихая, на вид пришибленная, молчаливая Наташа на самом деле жила уже давно своей жизнью. Больше того, она могла знать и об Оле, да только все это время, что Сергей Иванович как в чаду ловил удовольствия и окончательно потерял голову из-за своей молоденькой любовницы, просто помалкивала, в душе насмехаясь над ним, над тем, как таяли их общие денежки со счета… А его работа сторожем в теплице – это ли не идиотизм? Она, его Наташа, выходила рано утром из дома якобы на работу и наверняка шла в этот свой другой мир, которым могли оказаться снятая квартира или собственные апартаменты любовника, где проводила весь день. Она снимала с себя одежду, которую надевала у себя дома на глазах ставшего ненавистным ей Ивлентьева, ложилась в розовую ванну (он и сам не знал, откуда у него в мозгу возникали эти образы, картинки из другой жизни его жены), нежилась в теплой воде, затем переодевалась в шелковый халат и ложилась в постель с каким-нибудь иллюстрированным журналом или книжкой. В полдень к ней приходил ее любовник, они обедали, обсуждали совместные планы, точнее один, главный план – ее уход от Ивлентьева и начало новой жизни с любимым человеком. Видимо, они чего-то ждали, раз она ушла к своему избраннику не сразу (он был уверен, что их роман начался год тому назад – ведь именно тогда она бросила работу, ни слова не сказав об этом мужу и все двенадцать месяцев продолжая вести себя так, словно ничего не изменилось и она по-прежнему моет горшки в детском саду), возможно, развода, или же смерть Ольги послужила как бы толчком, призывом действовать.

Выследить Ивлентьева в теплице и связать эту, почти неоплачиваемую работу с появлением у него любовницы для Наташи не составило бы никакого труда. Конечно, это только ему казалось, что он предельно осторожен. Значит, она все-таки выследила его, она знала о том, что он изменяет ей, а потому стала чувствовать себя еще более свободной, чем прежде, ведь у нее появился такой козырь! Мало того что она намеренно не спрашивала его об исчезающих с общего счета деньгах и о тех, что он зарабатывает в теплице, так теперь еще она была уверена в том, что у него другая женщина. И тут она узнает об убийстве Ольги. Какие чувства она испытала, когда впервые услышала об этом? И откуда, от кого она это узнала? Может, от своего любовника, который мог услышать об этом тоже от кого-то из своего окружения… Мир тесен… И как, интересно, он ей об этом сказал? «Твой муж убил свою девчонку… Что-то они там не поладили, видно… Пора тебе перебираться ко мне… Нечего больше тянуть. Я, конечно, не уверен, но труп нашли возле теплицы, где он сторожил именно в ту ночь… Ты хочешь, чтобы тебя затаскали по судам? Срочно собирайся, я заеду за тобой…»

И она, продолжая делать вид, что ничего не происходит, принимается за сборы, тихонько укладывает свои вещички в чемодан, рисуя себе свое будущее не иначе как радужными красками. Скромный учитель литературы связался со школьницей, ай-яй-яй, как не стыдно, Сергей Иванович! За что же ты прибил ее? Такую хорошенькую, я видела ее… Ну что такого она могла тебе сделать, чтобы ты посмел поднять на нее руку? Ты вот такой, да? Значит, если бы я тебя довела до белого каления, ты бы прибил и меня, и хоронили бы не Олю Неустроеву, а меня, твою жену? Вот никогда бы не подумала…

…Он открыл глаза и обнаружил себя сидящим в кухне. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем. В дверь кто-то трезвонил. «А ведь это за мной пришли…»

Он с обреченным видом пошел открывать. Но это, к счастью, был сосед, Валентин. Сергей Иванович вздохнул с облегчением.

– Заходи, – сказал он ему вот так запросто впервые, пожалуй, за все время их общения. – У меня есть что выпить, да и закусить найдется…

– Что-нибудь случилось? – юркий, энергичный и улыбчивый Валентин состроил на лице жалостливую мину. – На работе что-нибудь не так? А ведь я к тебе не с пустыми руками… Смотри-ка, что я принес.

Это были те самые порнокассеты, которые он брал на время и вот наконец-то вернул. Ивлентьева при виде знакомых кассет чуть не стошнило.

– Там мне особенно одна понравилась, с блондинкой… Она, кстати, вылитая продавщица из нашего магазина, из кондитерского отдела… У нее такие же красные губы и хитрющие глаза… Я когда смотрю на нее, в смысле, на эту бабу с кассеты, мне кажется, что это наша кондитерша… Она тоже ничего, я не говорил тебе, что она была у меня пару раз?

– Кто? Кондитерша? – Ивлентьев не поверил ему: «Врет, собака, выделывается».

– Ну не эта же, с кассеты. Да ты чего такой кислый-то? Заболел?

– От меня жена ушла.

– Ушла? И давно?

– Нет, недавно. Прихожу домой, даже не знал, что она дома, думал, что на работе, она же у меня нянечкой в детском саду работала… Слышу, из спальни раздаются какие-то звуки…

– Ну? И что, застал ее с кем-то?

– Хуже… – Ивлентьев вдруг почувствовал, что ему надо выговориться. Но кому же это он сейчас будет изливать душу? Этому червю, этому похотливому самцу, который-таки затащил к себе в постель его, Ивлентьева, кондитершу?

– Хуже ничего не может быть, уж ты мне поверь…

– Может. Я застал ее с… чемоданом. А через минуту пришел шкаф…

– Какой еще шкаф?

– Ее мужик и увел ее. Все. Теперь вот пью чай, ем колбасу.

– Ты дурак, счастья своего не понимаешь, – отмахнулся от беды соседа неунывающий ветеринар. – Она тебе квартиру, надо полагать, оставила и полную свободу действий. Баб вокруг – море! И все красотки и готовы на все, чтобы ты только привел их к себе в дом. Да тебе любая будет ноги мыть и тапки в зубах таскать…

– Ты, наверное, забыл, что я – учитель, – процедил сквозь зубы Ивлентьев. – У меня зарплата какая?

– Если хочешь, я поговорю со своей женой, мы тебя обучим кое-чему, будешь с нами в ветлечебнице работать, я помогу тебе по-соседски… Но и ты мне тоже помоги – у тебя же пустая квартира! Так хочешь к нам, в ветлечебницу?

– Не знаю… Мне надо подумать…

– Ведь, если меня моя застукает с кем, мне кранты, – Валентин провел ребром ладони по горлу. – Квартира – ее, ветлечебница – ее, брак у меня с ней не оформлен. Она, сука, знает, как себя вести. Я вообще, если разобраться, нищий. Конечно, у меня в кармане всегда деньги есть, но все равно, она – хозяйка, понимаешь? Узнает что – выбросит из квартиры, как котенка… Или усыпит, – заржал он, чем вызвал у Ивлентьева отвращение. – Ну что, накатим?

– Накатим. – Сергей Иванович достал из холодильника бутылку водки, вареное яйцо и банку сардин. – Вот, чем богаты, тем и рады… Ты понимаешь, она, оказывается, уже год как не работала, видимо, у него на содержании жила, а я ничего не знал… Виноград ела…

– Какой еще виноград?

– Крупный…

Ветеринару, судя по всему, было все равно, крупный или мелкий виноград ела жена соседа.

– Да все они сучки, не расстраивайся так… Ушла – туда ей и дорога.

Зазвенел телефон. Вздохнув, Сергей Иванович взял трубку.

– Миша? – услышал он голос своего напарника из теплицы. – Что случилось?

Колени его подкосились. Затем он услышал уже другой, незнакомый мужской голос. Из всего, что ему говорили, он понял одно: никуда не выходить из дома, к нему сейчас приедут из прокуратуры.

Он застыл в дверном проеме и посмотрел на ветеринара невидящими глазами. До него вдруг дошло, что они, может, больше никогда не увидятся и у него не будет возможности высказать этому неприятному типу все, что он о нем думал.

– Слушай, ты, – он выматерился так, как еще ни разу не матерился, – ты бы шел отсюда, а? Ну не могу я на твою физиономию смотреть, меня аж выворачивает… Уйди, не доводи до греха…

– Вот больной… импотент… – Ветеринара как ветром сдуло, когда он увидел, что Ивлентьев берет в руки нож.

Сергей Иванович пошел в спальню, открыл шкаф и достал свой выходной костюм. Все было кончено. Он решил повеситься. Но не знал как. А потому не успел. В дверь позвонили, он открыл… Костюм так и остался лежать на кровати. А он во всем домашнем встретил каких-то людей, которые стали расспрашивать его об Оле.

– Я не хотел ее убивать, я не знал, что она мертва… Пощечина – это же не удар ножом, не выстрел из пистолета… Это нелепая случайность, неужели вы не понимаете? Она просто упала и ударилась головой о кирпич… Вы вот говорите – связь. Да, все правильно, я был привязан к ней намертво. И очень боялся ее потерять… Но я любил ее, такую маленькую, хрупкую и очень несчастную девочку. И если бы у меня только были деньги, я бы дал их ей, чтобы она ушла от родителей…

Он закрыл лицо руками и разрыдался.

Глава 19

Земцова с Шубиным ждали в комнате для допросов Корнилова. Они договорились с ним о встрече, но все равно нервничали, не будучи уверенными в том, что Корнилов позволит им присутствовать при допросе Ивлентьева. Идея, связанная с возможными отношениями Ольги Неустроевой со сторожами теплицы, хоть и принадлежала Земцовой, но главного подозреваемого, который к тому же успел во всем признаться, взяли люди Корнилова. Где гарантия, что Корнилов, характер которого в последнее время стал портиться, разрешит своим «коллегам» послушать рассказ учителя литературы о том, как он убил свою ученицу.

Земцовой уже успела позвонить Людмила Камелина – она по своим каналам узнала о том, что убийца ее юной соседки найден. Удивительное дело, но она узнала также и о том, что Ивлентьева вычислили люди из агентства, чем она была особенно удовлетворена. Юля предположила, что за то время, что искали убийцу ее собственного мужа, она успела обзавестись определенными связями в прокуратуре и милиции, а потому ей не составило особого труда получить информацию. Не исключалось также вмешательство в ход дела вездесущей и очень хваткой Татьяны Бескровной – новой сотрудницы агентства.

Камелина поблагодарила Земцову и сказала, что в самое ближайшее время непременно заглянет в агентство, чтобы поблагодарить всю команду и узнать кое-какие подробности. Конечно, она, заказчица, имела на это полное право.

– Кого я вижу! – Дверь кабинета распахнулась, и вошел сияющий, довольный жизнью Корнилов. – Ну вот, собственно, и все! Человек сам во всем признался… Что называется, седина в бороду – бес в ребро. А так внешне очень даже приличный человек, никогда бы не подумал, что это убийца.

– Надеюсь, мы его увидим? Вы же его еще не допрашивали?

– Допросили и все оформили чин-чином. Это я вам в виде исключения позволяю встретиться с ним.

У Земцовой было много вопросов к Корнилову, с которым они договаривались совершенно о другом, но она решила его не злить. Главное сейчас заключалось в том, чтобы им с Шубиным позволили все-таки встретиться с Ивлентьевым. Шубин тоже молчал, хотя и его распирала злость, а в голове он уже прокручивал, кем бы заменить обнаглевшего и хамоватого следователя прокуратуры, потерявшего всякий стыд и чувство меры в отношении того, сколько и за что ему в агентстве платят такие большие деньги.

– Может, вы и дело уже закрыли? – как можно спокойнее спросила Земцова, стараясь не смотреть в глаза Корнилову.

– Еще не успели… Остались кое-какие формальности. Мы не проводили еще следственного эксперимента. Назначили на завтра, на десять утра. Можете приехать, поприсутствовать в парке.

– Так где Ивлентьев? – едва сдержавшись, чтобы не бросить в лицо Корнилову что-нибудь резкое, спросила Земцова.

– Его уже ведут, наберитесь терпения. Потом поговорим… Да, я что хотел сказать-то… Труп девушки нашли неподалеку от теплицы. Надеюсь, вы помните, кто первый вам намекнул про сторожей…

С этими словами Корнилов вышел из кабинета, следом доставили арестованного учителя.

Довольно приятной внешности мужчина за пятьдесят, худощавый, он все же выглядел смертельно уставшим и напуганным. Результатов экспертизы, которая доказала бы, что на простыне и подушке обнаружили волосы именно Неустроевой, равно как и отпечатки ее пальцев на предметах в комнатке сторожей теплицы, еще не было. Но Шубин предполагал, что Корнилов при допросе блефовал, утверждая, что у него имеются все доказательства того, что Оля бывала в теплице и что не раз лежала на диване вместе с Ивлентьевым. Еще Шубин знал, что, не выдержав натиска допрашивающих, второй сторож сознался в том, что к его сменщику приходила какая-то девушка, а этого было уже достаточно для того, чтобы пойти и арестовать учителя.

Когда их в комнате осталось трое, Земцова, сидя напротив Ивлентьева, спросила:

– Вам удалось хотя бы немного отдохнуть, поспать?

Ивлентьев покачал головой. Казалось, у него не было сил говорить. Он все еще находился в шоке от собственного признания и теперь, видя перед собой красивую молодую женщину и мужчину, не знал, куда и зачем его привели.

– Вы в состоянии сейчас говорить? – это снова спросила Земцова.

– А вы кто и что вам от меня надо? Ведь я, кажется, уже во всем сознался.

Он вдруг подумал, что это психологи, которые хотят побеседовать с ним, чтобы выяснить для себя что-то важное, относящееся к их профессии. Например, маньяк ли он или нет, чтобы повесить на него еще парочку подобных убийств. Он был уже готов и к этому.

– Сергей Иванович, вы сознались в том, что убили Ольгу Неустроеву?

– Нет, я этого не говорил. Видите ли, я все же филолог… Слово имеет для меня большое значение. Я только сказал, что находился с ней в связи и что в тот роковой день она просила у меня денег, а когда узнала, что их нет, то стала говорить мне неприятные вещи, я дал ей пощечину, чтобы привести в чувство… Понимаете, это же парк, там полно людей, и я не хотел, чтобы Оля, а она была немного пьяна, обратила бы внимание прохожих на нас, точнее, на меня своими криками, оскорблениями… Я видел, что она упала, но сбежал, как последний трус. Но разве я мог предположить, что она умрет от пощечины?! Теперь-то я понимаю, что она умерла от удара о камни. И только я виноват в том, что случилось. Я – трус, господа. Вы ведь это хотели услышать? Если бы у меня был близкий человек, такой, которому я мог бы довериться полностью, я бы попросил его принести мне яду, быстродействующего. Вы же понимаете, что я уже не жилец на этом свете. В тюрьме из меня сделают фарш. Но я не доживу и до тюрьмы, потому что мне предстоит суд, на который явится вся школа. Олю я любил, это была поздняя, пусть порочная страсть, но я только этим и жил. Наверное, это ненормально так увлекаться молоденькой проституткой. Ведь я знал, чем она занимается. Я был всего лишь одним из ее клиентов. Если бы я был богат, то я женился бы на ней, хотя это звучит смешно. Ну не удочерять же мне было ее, когда я так страстно хотел ее… Вы психологи, надо полагать? Исследовать меня собираетесь, а то и на экспертизу заберете?

– Нет, Сергей Иванович, мы не психологи. Олина соседка наняла нас, работников частного сыскного агентства, чтобы мы нашли убийцу Оли. И вот вы теперь здесь… Хотелось бы задать все же несколько вопросов… – сказала Земцова. – Вот вы только что сказали, что у вас нет близкого человека. А жена? Где ваша жена? Соседи говорят, что она исчезла…

– Она ушла от меня несколько дней тому назад.

– Она знала, что вы изменяете ей?

– Понятия не имею. За ней приехал мужчина, а она к тому времени уже собрала чемодан. Они вели себя так, как если бы меня в квартире нет. Просто подвинули в сторону, как стул или коробку какую, и ушли, ничего не сказав.

– Надо полагать, она ушла к этому мужчине?

– Надо полагать.

– Вы не знакомы с ним?

– Нет, я увидел его впервые. До последнего времени думал, что она работает в детском саду…

Ивлентьев повторял уже сказанное прежде другому человеку, следователю прокуратуры, но почему-то этим двум людям ему хотелось рассказать о своей жизни поподробнее. Он уже внутренне приготовился к тому, что уйдет из жизни, а потому решил объяснить этим двоим, как он жил последнее время, как сильно переживал свое вспыхнувшее чувство к Оле, названия которому он, филолог, так и не смог подобрать. Он даже рассказал им про Виктора Аша, мальчишку, которого ненавидел, которого боялся и презирал одновременно. Он признался в том, что, узнав о смерти Оли, решил подставить Аша. И про деньги, которые снимал с семейного вклада, чтобы платить Оле, и про серую и какую-то безжизненную жену, которая ассоциировалась у него с застиранной и старой простыней. Он был настолько откровенен, что рассказал о том, как не складывались у него интимные отношения с женой, как она мягко отвергала его, ссылаясь непонятно на что.

– Когда вдруг в моей жизни появилась Оля, я понял, что потерял голову. Но я и не собирался ее находить, я имею в виду голову… Мне было хорошо без головы, наверное, у меня, как это сейчас говорят, поехала крыша. Но ведь не я же один во всем городе такой ненормальный, мечтающий о юной девушке. Наш подъезд весь оклеен подобными объявлениями, думаю, что и ваши тоже. Ну, позвонил, ну, встретились… Думал, один раз, и все. А видите, что получилось?! А в это самое время моя жена ела виноград…

– Какой еще виноград?

– Вот все меня спрашивают, какой виноград… да крупный, дорогой виноград. Спрашивается, откуда деньги? Мы же едва концы с концами сводили. Оказывается, у нее тоже была своя жизнь. И свои радости. И, видимо, тот, другой мужчина увидел в ней не застиранную простыню, а красивую женщину. И я очень благодарен ей за то, что она, даже если что-то и знала о моих похождениях или просто догадывалась, ни слова упрека мне не сказала… И это, знаете ли, удивительно.

– Значит, ваша жена нигде не работала… – Земцова посмотрела на Шубина, и они оба подумали об одном и том же. – Вы не знаете, где была ваша жена первого февраля вечером, когда погибла Оля?

– Конечно, не знаю. Может, ходила по магазинам и тратила те деньги, что давал ей ее любовник, а может, была вместе с ним… Да и какая разница теперь, где была Наташа в тот день, когда все кончено. Я же во всем признался…

– Вы не знаете адрес, по которому сейчас проживает ваша жена?

– Нет. Но если вам есть о чем поговорить с ней, то позвоните ее подруге, я дам вам телефон, может, она вам что-то скажет… Записывайте…

В машине Шубин откровенно признался, что ему жаль Ивлентьева.

– Я еще не видел таких убийц. Да, он трус, да, он порочен, но он не убийца… Ему бы хорошего адвоката, чтобы доказать, что это был несчастный случай…

– Она упала на камни, а в ране частицы дубовой коры. Он не мог колотить ее головой по дереву, это не такой человек… К тому же в парке были люди, он сам говорил… Я сейчас попробую позвонить по этому телефону и узнать адрес его жены.

– Я тоже сразу подумал о ней. Такая тихая, молчаливая, все видит, замечает, быть может, страдает от ревности… Да, она могла убить девочку, но не своими собственными руками, а нанять человека. Ивлентьев дал Оле пощечину и убежал, а в это время появился настоящий убийца и избил ее до смерти. Там же две раны: одна не смертельная, а другая смертельная, помнишь заключение?

Через четверть часа Юле удалось дозвониться до приятельницы Ивлентьевой и, представившись работником прокуратуры, узнать у нее адрес Наташи. Наталья жила в центре, в доме с квартирами улучшенной планировки. Консьержка внимательно изучила фальшивые удостоверения посетителей и пропустила их. От нее они узнали, что мужчину, который увел жену Ивлентьева, зовут Борис Иванович Храмов, но его сейчас нет дома.

– Нас интересует женщина, которая с ним живет.

– Я понимаю. Она дома, проходите…

Они поднялись и позвонили в дверь.

– Кто там? – послышался тихий женский голос.

– Это из прокуратуры.

– Почему я должна вам верить? Покажите ваши удостоверения и кто именно вам нужен?

– Наталья Ивлентьева.

Дверь тотчас распахнулась. На пороге стояла невысокая стройная женщина в розовом халате.

– Это я, проходите, пожалуйста. – И сразу без дежурных фраз и предисловий: – Вы ведь по Сережину душу пришли… Я правильно поняла? Идемте в кухню, а то комнаты слишком большие, никак не могу привыкнуть… Кажется, что звуки рассыпаются в воздухе, такие высокие потолки и много воздуха… А здесь у меня чай, кофе, вот и поговорим…

Юля не могла не отметить, что Наталья Ивлентьева ухоженна, спокойна и уверена в себе. Движения ее плавные, женственные. Глаза смотрят без страха.

– Борис Иванович, человек, с которым я сейчас живу, сказал мне, что Сережу арестовали и что дело уже почти закончено. Он говорил мне и про следственный эксперимент… Но это будет для Сережи тяжелым испытанием.

– Скажите, Наталья…

– Да можно просто Наташа. Вы хотите узнать, верю ли я в то, что мой муж убил человека, эту девочку? Разумеется, нет. Борис Иванович нашел адвоката, уже сегодня вечером он будет допущен к Сереже. Мы вытащим его. Эту девочку убил кто-то другой, но только не Сережа. Вы не удивляйтесь, что я осведомлена о ходе дела, но Храмов – не последний человек в городе, он умеет покупать или добывать информацию. Я знаю, что Сережа ударил ее, точнее, дал пощечину. Эти подростки… Он мне часто рассказывал о своих учениках, об их дерзости, невоспитанности, хамстве… распущенная девочка, дочка алкоголиков, что вы хотите?

– Как давно вы знаете о том, что ваш муж изменяет вам?

– Он мне прежде не изменял. Во всяком случае, я ничего такого не замечала и не подозревала. Но когда он связался с этой малолеткой, не заметить это было невозможно. Он сильно изменился. Стал снимать с нашего общего счета деньги, ничего при этом не объясняя.

– Почему же вы не поговорили с ним?

– Думала, что это ненадолго. К тому же у меня у самой вот уже почти год, как другой мужчина, который только и ждет, чтобы я развелась с Сережей. Мне не хотелось скандалов, каких-то разбирательств, я повторюсь, но я никак не могла предположить, что это у мужа так затянется и тем более так трагично закончится. Мы с Сережей жили в последнее время как добрые соседи. Тихо, мирно, но как совершенно чужие люди. Он настолько не интересовался мной, ни как человеком, ни как женщиной, что даже не заметил, что я давно уже не работаю, что я стала по-другому выглядеть, что я изменилась, наконец. Это я все заметила, мне было неприятно, конечно, я вообще человек брезгливый в этом отношении… И вдруг – проститутка, да еще и его ученица.

– А об этом вы как узнали?

– Мне приятельница одна позвонила, предложила встретиться и рассказала. У нее дочь в одном классе с Неустроевой учится.

– Вы что же, хотите сказать, что вся школа знала об их романе?

– Думаю, нет. Больше того, уверена, что нет. Но вот эта девочка знала, она их в парке как-то увидела возле теплицы.

– А где вы сами были первого февраля вечером? Можете вспомнить?

– Теперь – да. Я была дома. Помню, как внезапно пришел Сережа, на нем лица не было… Он должен был дежурить в теплице, но почему-то вернулся. Лег спать, но перед этим, я подозреваю, выпил немного. Вас интересует мое алиби? Вы думаете, что я могла убить эту девочку? Или заказать ее? Зачем? Вы же видите, как я сейчас живу. У меня уже давно своя жизнь, поверьте. А Сережу сейчас опасно оставлять одного, он может с собой что-нибудь сделать. Нервы у него на пределе, тюрьмы он боится, это понятно, но еще больше боится суда, ведь там будет вся школа… Он не допустит этого… Да и вообще… Все это – пустая трата времени. Девочку убил не Сережа. Надо искать настоящего убийцу. Вы бы лучше сняли с него обвинение и отпустили. Вот тогда я сама лично помогла бы ему переехать в другой город, чтобы поскорее забыть эту историю. В сущности, он хороший человек, безобидный… А настоящий убийца – на свободе… Помните об этом.

Глава 20

Юля попросила Патрика подождать ее в машине (они возвращались из агентства, где прошло небольшое совещание по поводу назначенного на утро следственного эксперимента, в гостиницу), а сама поднялась в квартиру Людмилы Камелиной. Она и сама не могла объяснить, почему ей захотелось увидеть эту женщину. Ведь все то, что накопилось у нее, она могла бы высказать в телефонном разговоре. Быть может, ей просто хотелось поговорить с ней, как с женщиной, или даже попросить совета?

Людмила обрадовалась ее приходу.

– Вот не ожидала… Проходите, пожалуйста. Мне ужасно жаль, что мы встречаемся с вами по столь трагическому поводу, гораздо приятнее было бы просто встретиться и поболтать… Но, увы, жизнь распоряжается по-своему… Хотите выпить?

– Что-нибудь не очень крепкое и буквально глоток… Людмила, вы знаете – арестован учитель литературы, Сергей Иванович Ивлентьев. Завтра, как вам, наверное, тоже известно, в парке будет производиться следственный эксперимент, где он покажет, как ударил Олю, точнее дал пощечину… Вам не кажется странным – сажать в тюрьму человека за пощечину?

– Но, насколько мне известно, Олю избили, одной пощечиной там не обошлось. И почему вы говорите мне об этом? Разве Ивлентьев сам не признался в том, что бросил Олю лежать в парке и сбежал? Если бы он не убежал, а оказал помощь, отнес бы девочку в больницу, которая находится в двух шагах от парка, то она осталась бы жива.

– Понимаете, здесь много несовпадений, временны́х, например… Мы в агентстве сейчас расписали буквально по минутам все события, что произошли в тот день в парке, сопоставили показания официантки из кафе, где Оля выпила, закусила и не заплатила по счету, показания ее приятеля Виктора Аша, который ездил к своей матери за деньгами для Ольги (у нас имеются и показания матери Аша), показания самого Ивлентьева и его жены. Получается довольно странная картина, свидетельствующая о том, что после того, как Виктор Аш оставил ее в парке и поехал к матери за деньгами, Оля зашла в кафе, затем, выпив там, как я уже говорила и не заплатив по счету, она сбежала оттуда и скрылась от охранников в теплице. Но Ивлентьева-то в это время в теплице уже не было! Это может подтвердить его жена. Другими словами, мы думали, что Оля встретилась с Сергеем Ивановичем после того, как Аш пообещал ей денег и уехал к матери, а на самом деле, если верить всем опрошенным людям, получается, что Оля сначала встретилась с Ивлентьевым, поссорилась с ним, видимо, тоже просила денег и получила отказ. Конец их разговора происходил уже вне теплицы, возле дубов, рядом с той кучей битого кирпича, оставшегося от строительства… Оля стала скандалить, видимо, она пришла в парк уже выпивши, и Ивлентьев, чтобы никто из прохожих не обратил на них внимания и чтобы как-то привести в чувство Олю, дал ей пощечину. Она упала. Он побежал. Вот его преступление… Он сбежал домой, но Оля-то не умерла, а скорее всего, вернулась в теплицу, позвонила оттуда Ашу, вызвала его в парк, чтобы попросить денег, тот приехал, они поговорили, Виктор пообещал ей денег и уехал за ними, а она отправилась в кафе… Другими словами, после падения от пощечины она осталась живой и здоровой, ее видели несколько человек, в том числе и сам Аш, и официантка из кафе, и охранники. Но когда Аш вернулся в парк, он не смог разыскать Олю, чтобы передать ей деньги. Или он лжет, и он все же нашел ее и убил по одному ему известной причине, или же, пока он ее искал, Оля, не веря в его возвращение и привыкшая к тому, что ее вечно все обманывали и унижали, снова зашла в теплицу, которая была длительное время без присмотра… Я думаю, оттуда она могла позвонить кому-нибудь еще…

– После падения она осталась жива? Вы это серьезно? – Камелина была искренне удивлена.

– Вполне.

– Но тогда кто же убил Олю?

– Думаю, что в парке был еще один человек… И этого человека могла видеть женщина, которая часто бывает возле этой самой теплицы.

– Женщина? Какая еще женщина?

– Мы знаем о ней лишь то, что она носит зеленую шляпу. Скорее всего, пенсионерка, увлекающаяся растениями. Купить цветок в магазине она себе позволить не может, а вот выпросить какой-нибудь отросток или молодое растение в теплице у сторожа – вполне. Аш видел ее, когда говорил с Олей в парке… Нам ее так и так надо бы найти, чтобы расспросить ее о том, заметила ли она Олю, разговаривающую с Виктором… Но вот как это сделать? Где ее искать?

– Может, через нашу консьержку? Она здесь рядом с парком живет, может, и знает вашу свидетельницу в зеленой шляпе?

Тут Земцова вспомнила про Патрика, и ей стало не по себе.

– Вообще-то у меня к вам имеется еще одно дело, личное… Вам нужно только сказать «чет» или «нечет», а остальное за нас сделают там, – она посмотрела на красивую люстру, – наверху…

– Но я человек ответственный и не могу вот так разом решить вашу загадку… А что, если я ошибусь и стану косвенным виновником ваших неприятностей или вообще дурного поворота в судьбе?

– Да, вы правы, я не должна загружать вас такими опасными шарадами… Просто я, видно, настолько устала от неопределенности в своей жизни, что теперь, когда у меня появилась реальная возможность все изменить, мне не хватает решимости начать новую жизнь. Хотя я знаю, что, если приму предложение этого мужчины, то буду счастлива.

– Вот вы сами и ответили на свой вопрос. Крымов мне всегда напоминал ветер…

– Вы знали Женю?

– Думаю, его многие знали в нашем городе, – с несколько сочувственным видом произнесла Камелина и грустно улыбнулась. – Его нельзя не полюбить, но и жить с ним невозможно, если вам хочется нормальной семейной жизни.

Юля поняла, что не зря заглянула на огонек к этой милой женщине – именно так она и представляла себе их встречу.

– Как зовут вашу консьержку?

Консьержку звали Галиной Григорьевной. Камелина сама объяснила ей суть проблемы и попросила помочь разыскать женщину в зеленой шляпе.

– Это мне надо позвонить одной своей приятельнице, правда, она помешана не на цветах, а на кошках и собаках, но, может, она и знакома с вашей шляпой… – проговорила Галина Григорьевна, а Земцова тем временем навестила Патрика, сладко спавшего в машине, и сказала ему, что она немного задержится.

– Знаешь, теперь я начинаю понимать, почему Крымов прячется от тебя по всему миру… С тобой невозможно, очень трудно… Мне уже заранее страшно, видишь, я почти поседел от страха за тебя… И эта женщина может быть моей женой? Не поторопился ли я?

– У тебя есть время подумать. – Юля поцеловала его и снова вернулась в дом, к стеклянной перегородке, отделявшей ярко освещенную каморку консьержки от полутемной лестницы.

– Вы вовремя, – сказала гордо, тоном человека, выполнившего свой гражданский долг, Галина Григорьевна, протягивая Земцовой листок с адресом. – Мы тут все выяснили. Ее зовут Нина Петровна. Она живет в Домах 8 Марта, неподалеку от парка, надо только пересечь сквер – и вы уже там. Дом три… здесь все написано.

– Конфеты за мной, – пообещала консьержке Камелина и проводила Земцову до двери подъезда. – Удачи вам! Я буду только рада, если окажется, что Ивлентьев ни при чем… Конечно, косвенно он виновен во всем, что случилось с Олей, но у меня особое отношение к учителям… Мне бы хотелось, чтобы он оказался на свободе.

Юля, испытывая к этой женщине симпатию и какое-то очень теплое чувство, пожалела, что не встретилась с ней раньше. На душе стало легче после разговора с ней. Она вернулась в машину, и они с Патриком поехали в сторону сквера, к знаменитым Домам 8 Марта.

Это были дома старой постройки, первые густонаселенные коммуналки, куда подвели газ, воду, где можно было сносно существовать в тяжелое послевоенное время. Пять домов с детской площадкой посередине двора, своей котельной, клубом, домовой кухней, почтой, юридической консультацией, своими крохотными магазинчиками и особым жизненным укладом, сейчас, в это почти ночное время, казались притихшими, словно уставшими от дневной жизни. Но почти во всех окнах еще горел свет. Юля с Патриком быстро нашли нужный дом, поднялись и позвонили в дверь, нажав на кнопку звонка с фамилией «Кошелева Н.П.». Им долго не отвечали. Потом послышались шаги, и тихий напуганный женский голос спросил: «Кто там?»

– Нина Петровна?

– Да, это я.

– Мы из прокуратуры. Хотим задать вам несколько вопросов.

Дверь долго открывали: отодвигали какие-то засовы, скрежетали замками, звенели цепочкой. Наконец они увидели напуганную пожилую женщину в халате. У ног ее сидел, внимательно изучая посетителей, большой белый толстый кот.

– Вы не спали?

– Нет. Но вы не поверите, если я скажу, что ждала вас… Сама бы я, конечно, не решилась прийти и все рассказать. Мало ли что… Я женщина одинокая, к тому же я все видела собственными глазами… И, самое главное, никому не расскажешь?! Спросят, почему не пошла куда надо? А что, если вместо настоящего изверга на скамье подсудимых окажется невиновный? Да вы проходите, проходите… Только потише, пожалуйста. Мои соседи рано ложатся спать.

Нина Петровна согрела чай, накрыла на стол.

– У меня есть пирожки с капустой, будете? Так вот. Я знаю парк как свои пять пальцев. Знаю и тех, кто часто гуляет в парке, кто с собакой, кто просто так, опираясь на палочку, а кто с маленькими детьми… Познакомилась и со сторожами этой самой теплицы. Ну не то чтобы по-настоящему познакомилась, нет, но в лицо-то я их хорошо знаю. Один разговорчивый, приятный мужчина, а другой будто стыдился того, что работал сторожем. Я знаю таких людей, сама такая… Вроде с высшим образованием, а работаешь гардеробщицей или вахтершей. Но дело не в них. Они здесь вообще ни при чем. Я в тот день приходила в теплицу. Стучалась, но мне никто не открыл… Я погуляла, сходила в магазин и вернулась снова, дома-то все равно делать нечего… И тут увидела эту девочку. Я не сразу поняла, что она пьяненькая… Пошатывалась немного, когда разговаривала с высоким парнем… Он ее как будто успокаивал, а она на него нападала, готова была расплакаться… Я понимала, что мешаю им, потому ушла, опять походила по парку, покормила орешками белок, там же их полно, я люблю кормить белок, они совсем ручные… Вернулась, снова увидела почти на том же самом месте этого парня. Я поняла, что он ждет эту девушку. Чувствовалось, что он очень зол, он постоянно поглядывал на часы, ходил между деревьями… Я бы могла ему подсказать, что эта девочка может находиться сейчас в теплице, я много раз видела, как она туда заходила, я еще решила тогда, что один из сторожей – ее отец или родственник. Но не стала этого делать. Зачем вмешиваться. Может, она нарочно спряталась от него. Их же, молодых, не поймешь… И он ушел…

Юля слушала, затаив дыхание и боясь пропустить хоть одно слово. Патрик же молча поглощал пирожки, запивая их чаем. Он мечтал, чтобы этот день наконец-то закончился и начался следующий, обещающий ему то, ради чего он и приехал в Россию, – согласие Земцовой на отъезд, тем более что дело, которым она занималась, раскрыто, и он вообще не понимал, что они делают в гостях у этой приятной и гостеприимной дамы. Он-то с самого начала был уверен, что девчонку убил этот долговязый недобитый фашист, потому что она что-то знала о его политических делишках или планах.

– Ушел? Этот парень ушел?

– Да. И вот тогда из теплицы вышла снова эта девочка. Сначала она постояла на крыльце, затем спустилась и стала бродить между деревьями, знаете, там такие дубы… Она явно кого-то ждала. Я даже хотела подойти к ней, пока она была одна, и спросить, когда я смогу прийти за клубневыми бегониями. Мне показалось странным, что вслед за ней никто не вышел, а окно теплицы, которое обычно по вечерам горит, не горело. Словно в теплице вообще никого не было. И тут появился он. Я сразу его узнала. И знаете, по чему?

– Почему?

– Нет, вы меня не так поняли. Именно по чему. В основном людей узнаешь по лицу, фигуре, правильно? А я его узнала по пуговицам. У этого человека на пиджаке все пуговицы сломаны.

– Как это?

– Очень просто. И на рукавах маленькие пуговички словно раздроблены, и большие пуговицы тоже поломаны. Я видела его несколько раз, это я точно знала, но вот где – долгое время не могла припомнить…

– Вы хотите сказать, что не видели лица этого человека?

– На нем была кепка с козырьком, низко надвинутая. Это теперь я понимаю, что он маскировался. Но у меня хорошее зрение, и я узнала костюм с обломленными пуговицами.

– Он видел вас?

– Нет, они разговаривали между деревьями, она что-то просила у него, сначала плакала, затем стала кричать, обзывать его ужасными словами…

– Он, этот мужчина, в такой холод был в костюме? Без куртки?

– Да, я тоже удивилась сначала, но потом поняла, что, раз он без куртки, значит, на машине, которую оставил, верно, при выходе из парка. Думаю, он не собирался говорить с ней долго.

– Нина Петровна, где вы находились все это время, что так хорошо все видели и слышали?

– А вы еще не поняли?

– Неужели в теплице?

– А где же еще? Начал накрапывать дождь, стало холодно, я все-таки надеялась, что в теплице застану кого-то из сторожей. Мне, в конце-то концов, было обидно, что я столько времени провела возле этой чертовой теплицы, а бегонии так и не купила. Но в теплице никого не было… Понимаете, с одной стороны, мне было небезопасно одной находиться в теплице, потому что, если бы меня там застали, то подумали бы, что я – вор… С другой стороны, и выйти оттуда оказалось не так просто – ведь там были эти двое, которые выясняли отношения… Я видела все в окно… А они меня – нет. А потом они стали приближаться к теплице… Он догонял ее, а она истерично так хохотала, дразнила его… Я видела его совсем рядом, этот коричневый костюм и эти странные пуговицы… И подумала еще тогда, почему жена ему не пришьет новые пуговицы? А затем они от крыльца отдалились, я выскочила из теплицы и быстрым шагом направилась на аллейку. И почти тут же меня догнал этот мужчина, догнал и перегнал, он очень спешил… Он направлялся к главному входу в парк, видимо, у него там была машина. А я пошла домой.

– Значит, вы больше туда не возвращались?

– Куда, в теплицу? Нет, конечно. Там был скандал. Сторожей все равно нет… Да бог с ними, с бегониями… – Нина Петровна налила себе еще чаю. – А потом я узнала, что в парке нашли убитую девушку. Я даже представила себе, как ее могли убить и кто. Конечно, тот мужчина со сломанными пуговицами. Я же видела, как он во время разговора с ней схватил ее за плечи и прижал к дереву, она, думаю, ударилась головой о ствол… Наверно, он вот таким же образом ее и убивал, бил головой о дерево… Если бы я только знала, что она осталась там лежать на земле… Может, она была еще жива… Но кто знал, кто знал… Вот в такую историю я влипла со своими цветами, дура старая…

– Но вы вспомнили, где видели прежде этого мужчину?

– Да, вспомнила. Больше того, я даже отправилась туда через пару дней, чтобы убедиться, что это именно он. Прихожу, представляете, а он там. И в том же костюме, только сверху – белый халат, но расстегнутый… И снова эти отвратительные обломанные пуговицы… Кто их сломал и почему?

Юля позвонила по телефону, который ей дала их новая сотрудница, Таня Бескровная.

– Таня, ты еще не спишь?

– Нет. Только что пыталась уговорить по телефону Шубина позвонить Корнилову, чтобы тот подселил в камеру к Ивлентьеву кого-нибудь из своих людей, чтобы он ничего с собой не сотворил… Интуиция мне подсказывает, что это не он… А у вас есть новости?

– Ты не можешь разгадать одну довольно странную загадку?

– Это какую же?

– Мужской костюм, а на пиджаке все пуговицы обломаны…

– Я поняла. Если бы у меня дома не было шкафа-купе, я, может, думала бы до самого утра. Но у меня шкаф-купе. Когда я спешу, то двигаю створку, и рукава моих костюмов оказываются зажатыми между створками, вот пуговицы с хрустом и крошатся… А если человек импульсивный, нервный, вроде меня, вечно куда-то спешащий, то у него никогда не будет пуговиц на пиджаке…

– Спасибо, Таня. Потрясающе. Думаю, скоро и у меня появятся интересные новости… Что касается твоей интуиции, я тоже не верю в виновность Ивлентьева… А Шубину я сама позвоню…

Земцова посмотрела на Нину Петровну.

– Так где же работает этот человек?

Глава 21

Была уже глубокая ночь, когда Юля из машины позвонила Корнилову домой.

– Виктор Львович, извините за беспокойство, но у меня появился свидетель, который видел Олю Неустроеву живой и невредимой после того, как ей дал пощечину Ивлентьев. Больше того, эта женщина, я имею в виду свидетельницу, знает в лицо, быть может, и настоящего убийцу. Я понимаю, что сейчас ночь и вы спите, но мы должны, понимаете, обязательно должны задержать этого человека… Я сейчас позвоню Шубину с Женей, и мы поедем на место. Конечно, задерживать его мы не имеем права…

Она говорила это с трудом, зная, что ее слова напоминают сейчас грубую лесть, но иного выхода не было.

– Кто он? – не проснувшимся голосом буркнул Корнилов. – Я его знаю?

– Может, и знаете… Это частная ветеринарная клиника, работает круглосуточно. Полчаса тому назад я звонила из квартиры свидетельницы туда, сказала, что у моей собаки большая рана, что она истекает кровью, но мне бы хотелось, чтобы ее прооперировал лично Валентин Николаевич, которого мне порекомендовали… К счастью, я разговаривала именно с ним, с этим самым Валентином Николаевичем, и он ждет сейчас меня с раненой собакой… Это недалеко от набережной, записывайте адрес…

– Земцова, а если ты ошиблась?

– Я лично подарю вам тысячу долларов, идет?

– Ладно, по рукам. Мы будем там минут через сорок, раньше не получится…

– Думаю, что вы и сами знаете, но я все же напомню… Понадобится группа экспертов-криминалистов. Там, в этой лечебнице, наверняка есть помещение, где они встречались во время ночных дежурств – Оля и Абросимов, это фамилия ветеринара. Необходимо проделать точно такую же работу, как и в теплице.

– И сколько же ему лет, этому ветеринару?

– Приблизительно столько же, сколько и Ивлентьеву…

– И что это ее так тянуло на стариков? Молодых, что ли, мало?.. – Корнилов тихо выругался. – Ладно, пока. – И повесил трубку.

Юля позвонила Шубину, разбудила его, вкратце обрисовав ситуацию, и после этого Земцова и Патрик поехали в лечебницу. Она находилась на одной из кривых узких улочек, тянувшихся из центра города к набережной, и занимала старый, но довольно-таки прилично отремонтированный двухэтажный особнячок. Скромная вывеска, перильца крыльца отполированы прикосновениями множества рук, а скамейка перед лечебницей в нескольких местах проломлена. Чувствовалось, что место это бойкое и известно многим любителям домашних животных. Почти во всех окнах первого этажа горел свет.

Юля с Патриком вышли из машины, Юля позвонила. Послышались шаги, затем мужской голос спросил:

– Кто это?

– Меня зовут Юля, я звонила вам минут двадцать тому назад, у меня собака ранена… Сейчас мой муж вместе с другом везут ее на другой машине, а я выехала первой, чтобы убедиться, что ее будет оперировать Абросимов.

Дверь открылась, и Юля увидела перед собой обаятельного, улыбчивого мужчину, правда, лысоватого и с брюшком. Белый халат на нем не сходился, и Юля увидела обломки пресловутых пуговиц на коричневом пиджаке. Они на самом деле почему-то бросались в глаза.

– А что это у вас все закрыто? – спросила она тихо. – Боитесь, а?

– Так ночь на дворе… Мало ли кто может войти, если оставить дверь открытой. У меня все-таки медикаменты, наркотические средства, применяемые для наркоза, деньги пусть небольшие, но все-таки…

– Понятно.

– А вы проходите. Холодно же.

Тут он бросил взгляд на Патрика и почувствовал некую тревогу. Дамочка только что сказала, что ее муж с другом везут раненую собаку, тогда кто же этот мужчина? А может, его обманули и это обычные грабители? Или наркоманы? И как бы в подтверждение своих подозрений он увидел направленное на него дуло пистолета. Женщина смотрела на него в упор.

– В чем дело? Что происходит? Я простой ветеринар, я зарабатываю деньги своим трудом… Если бы вы знали, сколько денег мы угрохали, чтобы отремонтировать этот дом, закупить оборудование…

Но Земцовой необходимо было получить признание от Абросимова до того, как здесь появится Корнилов со своими людьми. Иначе ей придется распрощаться не только с тысячей долларов, но и со своей репутацией хорошего и опытного сыщика. Ведь что у нее было на этого ветеринара? Ничего, кроме обломанных пуговиц и показаний Нины Петровны. Не густо.

Она сделала резкое движение, и пистолет уперся прямо в висок Абросимова.

– Я знаю, кто убил Олю, – сказала женщина, глядя ему прямо в глаза. И от ее слов Абросимов почувствовал, что у него заболел живот, а в груди запекло, словно ему грудную клетку облили горячим воском. – И если ты не покажешь мне сейчас, где ты с ней проводил время здесь, в лечебнице, скотина ты грязная, и не скажешь, за что убил ее, я застрелю тебя сейчас, и твои мозги забрызгают всю приемную…

Он, пятясь, привел ее в угловой кабинет, спиной, надавив, открыл дверь. Судя по всему, это была комната отдыха, Земцова увидела диван, обитый коричневым велюром.

– Здесь, – чуть слышно проговорил Абросимов. – Это происходило здесь… Вы кто ей будете? Сестра?

– За что ты ее убил? Что она тебе сделала? За что, я тебя спрашиваю, ты разбил ей голову?

– Она сказала, что все расскажет жене. А это означало для меня конец… У меня ведь ничего нет – ни квартиры своей, ни своего дела… Все принадлежит моей жене, но брак у нас с ней не оформлен, хотя мы и живем с ней много лет…

– Оля сама вызвала вас в парк?

– Да, позвонила и сказала, что будет ждать у теплицы… Тоже мне, место нашла. Мрачнее не придумаешь… Я не знаю, кем вы приходитесь Оле, но она занималась проституцией, пила… Рано или поздно ее все равно нашли бы в сточной канаве…

Абросимов настолько был уверен, что его никогда не найдут, что убийство Неустроевой сойдет ему с рук, что даже не знал о том, что вместо него арестовали его же соседа, Ивлентьева. Быть может, поэтому он поверил в то, что если не расскажет сейчас всей правды, то будет убит на месте. Он не знал, кто эта женщина, но, вспомнив себя в ярости в тот момент, когда он, схватив Ольгу за плечи, стал бить ее головой о дерево, стиснув зубы и твердя: «Замолчи, замолчи же, наконец!», понял, что нажать на курок ей будет куда проще… Если бы его спросили, считает ли он себя убийцей, то он уверенно ответил бы: «Нет, я не убийца; я не собирался ее убивать, это просто стечение обстоятельств; ей нужны были деньги, но они ей были нужны всегда… К тому же у нее было полно других мужчин, у которых она вот так же грубо могла вымогать деньги… И любого она могла бы точно так же шантажировать связью с ней… И почему именно я должен был давать ей деньги? А в последнее время она стала пить. Говорила, чтобы лучше спать… И вот теперь из-за дочери алкоголика его, порядочного мужчину, лишь время от времени позволявшего себе сходить, что называется, налево, могут убить. Реально. Выстрелом в висок. Какой же он убийца? Это был просто несчастный случай. Кто мог знать, что у нее окажется такой хрупкий череп?»

– Когда вы убегали с места преступления, она была еще жива? – спросила его Земцова, вспоминая рассказ Нины Петровны о том, как они почти одновременно с убийцей покидали парк. – Она была жива, ей можно было еще помочь?

– Нет, она была мертва, – вздохнул он. – Уж я-то разбираюсь в таких вещах… как-никак ветеринар, со смертью имею дело часто… Когда я понял, что убил ее, прежде всего оглянулся. Никого вокруг не было. Ни души. Я положил ее на землю и кинулся бежать…

– Куда?

– Не помню…

– Вы все отлично помните. Где вы оставили свою машину?

– Я оставил машину перед центральным входом в парк… Я же не знал, что наш разговор с ней будет таким долгим. Я даже куртку не стал надевать, думаю, сбегаю к этой теплице, где она назначила встречу, дам ей пару сотен и вернусь, у меня были дела здесь, в лечебнице… Но ей нужны были три тысячи, она хотела снять квартиру… Знаете, может, я бы и дал ей денег, если бы действительно поверил в то, на что ей так срочно понадобились деньги. Но она же стала пить…

– Она вам не лгала. В кармане ее куртки мы нашли адрес квартиры, которую она мечтала снять. Встретились с хозяйкой этой квартиры, которая подтвердила, что Оля хотела внести три тысячи за месяц вперед. Девочка собиралась начать новую жизнь, понимаете, а вы отняли у нее даже ту жизнь, которой она жила и которую ненавидела… Она же ненавидела вас, похотливых свиней, которые платили ей за услуги несчастные сотни… Как вы познакомились с ней?

– Может, уберете пистолет?

– Я спрашиваю, как и где вы с ней познакомились?

– У нас в подъезде все стены обклеены объявлениями… Содрал первое попавшееся и позвонил. Так и познакомились.

– Послушайте, Абросимов, почему у вас такие пуговицы?

Ветеринар медленно перевел взгляд вниз и принялся рассматривать обломанные пуговицы.

– Кто вам их обломал? Или покусал? – Она усмехнулась, вспоминая свой звонок всезнающей и не перестающей ее удивлять Тане Бескровной. – Или это жена вам их… молотком… Вместо того чтобы по голове, по голове…

Ему и так было дурно от всего того, что происходило, поэтому он никак не мог взять в толк, при чем же здесь его пуговицы. Потом, собравшись с мыслями, выдал:

– У нас в спальне шкаф-купе… Когда торопишься, дверцы туда-сюда, рукава и лацканы зажимаются, пуговицы крошатся… Я просил жену купить и пришить мне новые пуговицы, но она… у нее нет времени… У нее никогда для меня нет времени. Она очень занятой человек.

– Позвонили бы по объявлению какой-нибудь девушке, глядишь, она бы и пришила…

Он понял, что над ним издеваются, и больше не проронил ни звука. Он сидел на стуле (пот лил с него градом, а в кишках бурлило так, что он боялся опозориться прямо здесь и сейчас) и спрашивал себя, как же могло случиться, что он так спокойно жил после того, что сотворил. Ведь он нормальный человек, многие, кто его знал, считали, да и считают, его добрым. Скольким животным он спас жизнь. А как ласково он разговаривал с кошками и собаками, зашивая им раны, как нежно гладил больных животных, искренне испытывая к ним сострадание. А тут – девочка, хрупкая девочка с длинными светлыми волосами и удивительно стройным и нежным телом. Сколько наслаждения он получал почти даром, обнимая ее и осознавая, что у него юная и красивая любовница. Так что же случилось с ним там, в парке, когда он вдруг начал избивать Ольгу? Нервы сдали? Он испугался, что она действительно все расскажет его жене и та выставит его за дверь? Оля, пьяная, разъяренная тем, что ей так и не удалось получить с него несчастные три тысячи, обзывала его последними словами, оскорбляла его… Мало того, что его оскорбляла жена, так теперь еще и эта девка? Шлюха? Дочь алкоголиков? Он не мог слышать всего того, что она говорила ему, он не мог видеть искаженное ненавистью ее маленькое раскрасневшееся лицо, он должен был заставить ее замолчать, вот и все! Он лишь схватил ее за плечи и сначала встряхнул ее, словно желая привести в чувство. Но она не прекратила орать на него. Они находились в парке, где в любую минуту мог появиться кто угодно. У него работа такая, что в знакомых ходит полгорода, и он не мог допустить, чтобы их увидели вместе, да и сцена была отвратительной и понятной любому… Она должна была замолчать, должна… И замолчала. Он не помнил, сколько раз ударил ее головой… Она сползла на землю и осталась сидеть… С широко раскрытыми глазами, наполненными слезами. Он осторожно, словно боясь причинить ей боль, уложил ее на землю и бросился вон из парка…

Патрик все то время, что Юля провела в угловой комнате с Абросимовым, держался за сердце, боясь, что вот сейчас раздастся выстрел… Он так устал за целый день и хотел спать, что ему уже начинало казаться, что все, что с ними сейчас происходит, – кошмарный сон. Когда же он услышал шум подъезжающих машин, то понял, что это реальность. А когда увидел бегущего Шубина с пистолетом в руке, а за ним – Женю Жукову, отскочил в сторону, спрятался за большое растение в кадке. Я увезу ее отсюда, даже если Крымов не даст развода никогда…

Вскоре перед ветлечебницей скопилось большое количество машин с мигалками. Ветеринара вывели из комнаты отдыха уже в наручниках.

– Виктор Львович, вы Ивлентьева отпустили? – спросила Земцова первое, что волновало ее больше всего. Она была рада, что вот теперь-то наконец задержан истинный убийца и она может со спокойной совестью уехать из этого города.

– Мы позвонили его жене, она сказала, что приедет за ним…

– Удивительно! Необыкновенная женщина, – покачала головой Юля, искренне восхищаясь великодушием Натальи Ивлентьевой, которая, несмотря ни на что, переживала за мужа, не веря в его причастность к убийству, и, быть может даже, не спала ночами, представляя себе, что с ним будет, если его все-таки осудят. А ведь Юля и ее в свое время подозревала в убийстве соперницы…

Абросимов, услышав фамилию соседа, остановился.

– Ивлентьев? Вы сказали, Ивлентьев? Это же мой сосед! Его зовут Сергей Иванович, ведь так? Он что, тоже арестован? И тоже из-за нее?!

Но ему никто не ответил. Его лишь подтолкнули в спину и вывели из лечебницы, посадили в машину с зарешеченными окнами и увезли…

Шубин, Женя, Корнилов и Земцова с Патриком вышли на улицу. Подъехала еще одна машина, из нее вышла одетая в норковую шубу немолодая уже темноволосая женщина с ярко накрашенными губами и, представившись Изнаировой Ларисой Ренатовной, владелицей лечебницы, поднялась на крыльцо. Она казалась испуганной, но все же не настолько, чтобы совсем растеряться и не суметь выделить среди всех человека, на ее взгляд, главного, который смог бы ответить на ее вопрос: что здесь происходит? Она безошибочно определила, что ей нужен Корнилов, и удалилась с ним в кабинет.

– Виктор Львович, – заглянула туда Земцова. – Мы по домам…

– Да-да… Хотя подожди… – Он вдруг поднялся со своего места и вышел к ней в коридор. – Слушай, ты говорила о свидетельнице, которая все видела… Но как тебе удалось найти ее? И сможет ли она давать показания?

– Я думаю, Абросимов вам и так все расскажет, во всех подробностях, но прежде, конечно, придет немного в себя и попросит адвоката… Если жена его пожалеет, будет ему хороший адвокат, а если нет, сами понимаете… Что касается свидетельницы, то ее адрес и телефон я дам вам завтра. Я сейчас очень устала… Виктор Львович, теперь, надеюсь, я вам ничего не должна?

– Брось… Это же была шутка. Я бы и так приехал. Тем более что это моя обязанность… – Он быстрым благодарным движением пожал ей руку. – Пока. Спасибо всем. Родина вас не забудет.

Юля передала эти слова Шубину.

– Спасибо и за это, – усмехнулся Игорь, в душе не переставая презирать Корнилова. Но он восхищался Земцовой и теперь смотрел на нее теми же влюбленными глазами, как и несколько лет тому назад, когда они были так близки и он уже считал ее своей. Ревность к Патрику, который постоянно сопровождал Юлю и, казалось, мог только мешать ей, захлестнула его с головой. – Как ты вышла на убийцу? Я ничего не понял из телефонного разговора…

Вот и все скупые слова, которые нашлись, чтобы выразить свой восторг и восхищение Земцовой.

– Мне Патрик помог, – улыбнулась она, сама того не понимая, что дразнит его или даже причиняет боль. – Понимаешь, мне надо было принять решение, и вот только сегодня, замучив его окончательно (она бросила словно сквозь Шубина на Патрика, стоящего неподалеку, нежный взгляд), я вдруг поняла, чего хочу.

– И чего же?

– Покоя. Душевного покоя, понимаешь? Тихой, размеренной семейной жизни. Я же по натуре не экстремалка, ты знаешь. Просто увлекающийся человек. Я уеду, Игорь. Заберу дочку, няню и поеду с Патриком к нему, выйду за него замуж.

– А как же Крымов?

– А как же я? – Она пожала плечами. – Ему все равно, где я, что со мной, так почему же я должна не спать ночами, представляя его в объятиях какой-нибудь американской, французской или немецкой шлюхи? Он всегда был таким, уж тебе ли не знать… Он всегда жил своей жизнью и никого не подпускал к себе близко.

– Но ведь вы же так любили друг друга. Ты уедешь, а вдруг он начнет тебя разыскивать?

– Да я сама ему позвоню и обо всем расскажу.

– Ты не боишься за Патрика?

– Крымов – не убийца, он не станет стрелять в него из ревности. Может, он даже вздохнет с облегчением, узнав, какой груз свалился с его плеч… Он не семейный человек. Но он такой, какой есть… Игорь, ты извини, но у меня нет сил даже говорить. Думаю, что завтра или послезавтра, в зависимости от того, когда у нас на руках будут билеты, вы с Женей приедете ко мне, и мы устроим прощальный ужин.

– И ты уедешь насовсем?

– Разве я куда-нибудь когда-нибудь уезжала насовсем? Я очень постоянна в своем непостоянстве, ты же сам знаешь…

Глава 22

Седьмого марта, в час ночи, с трапа самолета сошел мужчина с охапкой роз в руках и большой дорожной сумкой. Желтое такси весело подмигнуло ему, едва он миновал стеклянные двери и вышел из здания аэропорта на свежий воздух; закинув сумку и букет на заднее сиденье, он сел рядом с шофером, не переставая поражаться необъятным формам толстяка-таксиста, и сказал, куда его отвезти.

– Понял, – сказал таксист. – Вы не возражаете, если я сделаю музыку погромче?

– Нет, пожалуйста… Я все равно не хочу спать, так хоть музыку послушаю…

Сначала они ехали молча, потом перебросились парой фраз, и разговор потек легкий, интересный, даже веселый.

– Правда, мы, мужики, Восьмого марта ведем себя как форменные идиоты, – говорил таксист, давя на газ и радуясь тому, что машина почти летит по сухой, безопасной трассе навстречу загородным перелескам, полям. – Моем посуду, стираем, дарим цветы, как будто это нельзя сделать в любой другой обычный день? Я вот, к примеру, честно признаюсь, что мне как-то стыдно нести в руках цветы. Я даже не знаю, как их правильно держать. Несу их, как веник.

– Ну это ты брось, цветы надо нести как цветы, нежно, гордо, головками вверх.

– Тогда что же это вы ваши розы так небрежно бросили на сиденье? – осторожно спросил таксист и повернул к Крымову круглое розовое лицо, губы его растянулись в улыбке.

– Они, во-первых, совсем свежие, во-вторых, хорошо упакованы, я предупредил в магазине, что мне придется несколько часов везти цветы до дома, так что с ними ничего не случится.

Машина свернула с трассы и запетляла по грунтовой дороге, проехав немного, остановилась перед воротами особняка. Кругом было тихо и очень темно.

– Может, вас подождать? – спросил водитель, когда по выражению лица своего пассажира понял, что тот не уверен, в доме кто есть или нет – ведь не горел даже фонарь на крыльце!

– Да уж, друг, подожди, а то действительно как-то все странно… Идиот, мне надо было дать телеграмму, но хотелось сделать сюрприз жене и дочке…

«Это тот самый муж, что объелся груш… – уже давно догадался таксист, вспоминая свою пассажирку, которую он в начале февраля возил примерно в это же самое время в аэропорт, чтобы встретить друга из Парижа. – Бедолага 5.”

Крымов долго звонил, чтобы ему открыли ворота, но в доме не произошло никакого движения, не загорелось ни одно окно. Тогда он достал связку своих собственных ключей, отпер ворота, прошел по дорожке до крыльца, поднялся по ступенькам, остановился в нерешительности перед дверью, предчувствуя, что и в доме никого не встретит. Постучал на всякий случай в дверь. Тишина. Отпер дверь, нащупал на стене выключатель, вспыхнул свет. Передняя, дальше кухня, он шел и щелкал выключателями… Спальня, детская, столовая, а вот и второй этаж. Все убрано, сложено, холодильник пуст, не считая коробок с соками, молоком и хвостика от ананаса.

…Он не помнил, как запирал дом, ворота. Он мчался в город, к своему лучшему другу. Он еще не знал, что с ним сделает, но был просто уверен, что его жена и дочь сейчас именно там. А где же еще им быть? Не в гостинице же они живут?!

Машина остановилась перед домом, в котором жил Игорь Шубин. Окна его квартиры тоже были темны. Они спят, сукины дети.

– Вот тебе деньги, жди меня до тех пор, пока не загорятся вон те три окна, понял? Если не загорятся, отвезешь меня на другую квартиру.

– Понял, шеф, я подожду.

Крымов поднялся и остановился перед дверью, понимая, что стоит с сумкой и букетом в руках. Ну, форменный идиот. Кому я сейчас буду дарить цветы: жене, которая спит в постели друга? Водевиль, мать ее…

Он позвонил. Затем просто вдавил палец в кнопку звонка и держал так до тех пор, пока не услышал шаги за дверью и раздраженное мужское: «Кто там, какого дьявола?!»

– Шубин, открывай, принимай гостей!

Дверь открылась. Шубин, в одних белых трусах, стоял на пороге своей квартиры, почесывая густую рыжую шерсть на груди. Глаза его щурились от света. Его явно разбудили.

– Ба, Женька! Вот это да!

– Что, не рад? – Улыбка у Крымова получилась кривой, нервной. – Где она?

– Кто?

– Ты что, очумел? Моя жена, вот кто! – Он швырнул сумку на пол, но розы продолжал держать в руках. Он уже представлял себе, как швырнет их сейчас прямо на постель, если не в лицо… ей…

Шубин, не ожидая, что с ним поступят так грубо, буквально отлетел в сторону, Крымов ворвался в квартиру, распахивая перед собой двери…

– Ты думаешь, что она здесь? – Шубин схватил Крымова, вывернул ему назад руку, причинив неожиданно сильную боль. Крымов даже застонал. – Успокойся, ее тут нет и не может быть… Ты напугаешь Женьку…

В спальне вспыхнул свет, и Крымов увидел в постели разбуженную, с испуганным лицом Женю Жукову в ночной рубашке и с растрепанными волосами.

– Мужики, вы чего?

Тут и она узнала Крымова и поняла, что происходит. А ведь они с Шубиным уже сколько раз представляли себе подобную сцену. Юля уехала, так и не позвонив Крымову, но рано или поздно он должен был сюда вернуться, чтобы забрать их. Вот он и прилетел… И подумал, что она здесь! Сердце Жени забилось. Мысль о том, что Шубин был с Земцовой, и без того лишала ее покоя, сейчас же ревность, как тошнота, подкатила к горлу. Ей захотелось плакать.

– Вот черт… Извини… Я прямо-таки спятил… Подумал почему-то, что она тут… – Он посмотрел на Женю и понял, что сморозил глупость. – Извиняй, тезка… Думал, вы все здесь, работаете… Завтра праздник, женский день, я прилетел, взял такси – и за город… А там – пшик, никого… Ну я и сюда… Отпусти руку, больно же…

Шубин отпустил его и отошел в сторону, надел джинсы.

– Так где они, на городской квартире? Может, мне предварительно позвонить? А то напугаю их, как вас… – Он говорил, чувствуя, что происходит что-то не то, что Шубин и Женя смотрят на него как-то не так, как если бы случилось что-то непоправимое. – Она жива?

– Да жива, здорова… Не переживай… Пошли лучше на кухню, чайку согреем, поговорим… Женя нам закуску организует, правда, Женечка? Колбаски порежет, огурчиков достанет… – Шубин сильно нервничал. Кто бы мог подумать, что именно ему придется объяснять другу, куда делась его жена с дочерью. Сколько же боли он причинит Крымову одной фразой…

Крымов же, все еще прижимая к груди букет, вдруг остановился, повернулся к Жене. Та торопливо надевала халат, продолжая следить за каждым движением Крымова. Он увидел в ее глазах жалость, и ему стало невыносимо. Не чувствуя рук, он развернул букет, освобождая его от упаковочного целлофана. Такого огромного букета Женя еще не видела. Розы были всех цветов и оттенков: белые, розовые, желтые, бордовые и даже черные…

– Это тебе, тезка, – проговорил Крымов и вручил ей букет. Затем медленно повернулся и молча, не поднимая головы, последовал за Шубиным.

«Как на эшафот», – подумала Женя, зарываясь лицом в розы. Она вдохнула в себя сладкий аромат, и голова ее закружилась.

Через какое-то мгновение она, уже придя в себя, набирала выученный наизусть новый парижский номер Земцовой.

Примечания

1

Научно-исследовательская лаборатория судебных экспертиз.

Content

Анна Данилова
Цветы абсолютного зла

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания