Анна Данилова

Бронзовое облако

1

Усадьба

Он проснулся в неудобном низком и глубоком кресле, сложенный, словно тряпичная мягкая кукла, и сразу понял, что попал в свой очередной фантастический сон. Повсюду горели тысячи свечей, которые отражались в узких, до пола, зеркалах, играли, переливаясь, в хрустальных сосудах, небрежно расставленных вдоль длинного, устланного нарядной скатертью стола, и в сосудах этих рубиново поблескивали или наливались золотом напитки, а в богатой фарфоровой посуде жирно лоснились салаты и прочая закуска… Пахло едой, горячим воском, пылающими в беломраморном камине дровами и еще, слабо, – духами… Слух же ловил ускользающую фортепьянную россыпь шопеновского ноктюрна. Где-то далеко, возле окна, наглухо зашторенного малиновыми бархатными занавесями, широко расставив три крепкие свои, короткие ноги, устроился вычурный уродец – черный, глянцево поблескивающий отраженными свечами рояль, за которым сидела женщина в черном же платье и с рыжими тусклыми волосами. Спину она держала прямо и, казалось, о чем-то задумалась (Герману не было видно ее лица), да и руки ее были как будто без движения, однако звуки она извлекала с завидным мастерством, и ее игра облагораживала весь сон, все это волшебное зрелище…

Герман пошевелил ногами, вздохнул и сделал попытку подняться, но, от природы худой и легкий, он, однако, не сразу смог покинуть вязкий кокон кресла, ему удалось это лишь с третьей попытки. Он любил свои сны и наслаждался ими самозабвенно, чаще всего осознавая, что это именно сон, а потому все, что в нем происходит – с ним ли, с другими, – останется безнаказанным и бесследным, что утром он проснется и от сна хорошо если останется лишь ворох впечатлений, картинок, ощущений, обрывки волшебных, упоительных галлюцинаций. В детстве ему часто снились клады, он вырывал их из черной холодной земли, извлекая чудесные ларцы и шкатулки, счищая с них грязь, отпирал их каким-то невообразимым образом, распахивал, и сердце его неистово колотилось при виде сокровищ: непременных жемчужных бус, массивных золотых перстней и тяжелых желтых монет… Все это добро он всегда, так уж повелось, складывал во сне на своем стуле, возле кровати, с тем чувством, чтобы, проснувшись, непременно их там обнаружить. Утром было невыносимо видеть стул с аккуратно сложенной на нем одеждой, и ни монетки, ни бусины… Стул словно пожирал его сокровища, вбирая в себя и жемчужный блеск сокровищ, и горьковато-сладкий дух детских приключений…

Он знал, что стоит ему сейчас пройтись по этой огромной праздничной, похожей на бальную зале, как все будет к его услугам: и сытная приторная еда, и густые, какие бывают только во сне, вина, и теплый воск свечей, который он будет разминать пальцами, вылепливая миниатюрных животных, и камин, в который он, пригнувшись, может даже войти, и огонь встретит его приятной прохладой… Он может даже подняться к высокому потолку, взмыть вверх и покружить вокруг хрустальной театральной люстры – этого произведения искусства, осматривая залу и расставленные вокруг стола вычурные, обитые полосатым, в бледную зелено-жемчужную полоску, шелком, стулья… Он – хозяин своего сна, а потому может все.

Он споткнулся и чуть не упал – прямо под ногами, на узорчатом ковре лежала девушка в белом бальном платье. Кружево на груди было пропитано кровью, лицо – маленькое и бледное – уже осунулось, под ресницами залегли сиреневые тени… Красивая еще недавно прическа растрепалась, под кудри залилась кровь… С чего бы это ей присниться? Он в первый раз ее видел.

Интересно, к чему снятся трупы? Может, к встрече? Об этом он узнает, когда проснется. Но пока еще рано, еще ночь, он был в этом уверен, а потому, перешагнув через труп девушки, двинулся дальше, ступая по мягкому ковру. Странный звук заставил его остановиться и прислушаться. Показалось или нет, но за окном как будто бы завывала метель. Он знал и любил эти звуки, сохранившиеся у него в памяти с самого детства, но звуки эти были больше киношными, он назвал бы их даже черно-белыми, как и те, полные драматизма, детские фильмы, где действие разворачивалось зимой. В камеру оператора летел неестественно крупный снег и залеплял стекло, а ветер подвывал так, словно природа стонала, подражая волчьему вою, главный герой же, бесстрашный подросток с лицом благовоспитанного пионера, куда-то шел, проваливаясь в снег по самые уши, чтобы кого-то спасти, найти, кому-то что-то доказать… Сейчас же метель носила романтический, с легким оттенком криминала характер. Все-таки – старинная бальная зала, свечи… Пламя свечей неспокойно, словно вьюга проникает сквозь толстые стены и пытается задуть его. Да и вообще атмосфера в доме какая-то странная, неприятная. Хорошо еще, что тепло, хотя в камине остались лишь угли. Розовато-серые, живые, они еще источали тепло. Герман подумал о том, что было бы неплохо найти дрова, они, должно быть, спрятаны где-нибудь под лестницей, куда со двора их приносят молчаливые и вышколенные слуги. Но слуг он пока еще не видел, не чувствовал, что в этом доме вообще, кроме него и мертвой девушки, кто-то есть. Предчувствие холода – вот что он почувствовал в этом своем, становящемся тревожным сне. Он подошел к столу, коснулся коленями шелковой, украшенной искусственными розами драпировки на скатерти, хотел было уже схватить аппетитную куриную ножку, выглядывающую из-под зелени, как почувствовал, что уперся носком ботинка (ну не босиком же ему расхаживать по чужому дому!) во что-то мягкое и одновременно упругое. Опустил голову и увидел, к своему удивлению, торчащие из-под длинной скатерти мужские ноги, обутые в черные лакированные ботинки. Носки ботинок разъехались в разные стороны. Черные брюки поднялись, открывая обтянутые серыми прозрачными носками щиколотки. Герман задрал подол скатерти и заглянул под стол. Так и есть. Еще один труп. Молодой мужчина, в смокинге… Он даже не понял, откуда взялась эта уверенность в том, что мужчина мертв. Он мог быть пьяным или просто спать. Герман вытащил его из-под стола за ноги. Двигаясь по ковру, тело оставляло за собой влажный красный след. На лбу этого красивого парня, брюнета с выразительными еврейскими чертами, зияло отверстие. Розово-белые узоры на ковре приобрели яркость, наполнились кровью – пуля, по всей видимости, пробила череп мужчины, кровь лилась из простреленного затылка…

Смерть молоденькой девушки на балу – это все-таки более-менее романтически-трагическое происшествие, в духе предутренних сновидений, но мужчина в смокинге с простреленной башкой… И ковер безнадежно испачкан, и курицу что-то есть не хочется. Разве что немного выпить…

«Прости, брат», – и Герман перешагнул через второй труп, плеснул в чистый бокал водки из хрустального графина и выпил. Залпом. Закусил подсохшим соленым огурчиком, зацепил вилкой маринованный рыжик, отправил в рот. Ну вот, теперь можно и просыпаться. Хватит уже, насмотрелись. Он сделал попытку открыть глаза пошире, как бы произвел усилия, чтобы проснуться, но почему-то не просыпался. Надо было придумать что-то такое, после чего он непременно проснется: захотеть, к примеру, чего-то сладостного, приятного, жгучего, чтобы как раз в тот момент, когда он готов будет насладиться этим чем-то, и проснуться… Разве не так происходит обычно, когда не хочешь просыпаться? Разве не так ты приходишь в себя на кровати, рядом с которой стоит стул, где ты во сне оставил свои сокровища? Но сокровищ поблизости не наблюдается. Разве что брильянты на шее и руках мертвой девушки? Брильянты так и сверкают при свете свечей… У парня в смокинге тоже имеется брильянт, впаянный в черный массивный агат золотого перстня. Но разве это не мародерство – срывать украшения с мертвецов? Таким унизительным промыслом Герман не стал бы заниматься даже во сне. Ему бы поскорее выбраться отсюда…

Он знал, что, когда выйдет из большой залы, сразу же увидит уходящий вдаль длинный коридор с бесконечными дверями, которые будут распахиваться перед ним, стоит ему этого только захотеть. Но чего он сейчас хочет? Чтобы первая дверь стала дверью в его спальню, где он наконец проснется и, схватив дрожащими, ослабевшими ото сна руками простыню, промокнет ею влажное лицо… Что дальше? Быть может, есть смысл все-таки побыть еще немного здесь, в этом странном месте, и попытаться все же найти дрова? Ну, где тут лестница? Хотя почему дрова должны быть непременно под лестницей? А где же им тогда быть?

Он выпил еще одну рюмку водки, закусил маленьким бутербродом с черной икрой и вышел из комнаты. Увидел лестницу, ведущую вниз, широкую, благородную, покрытую красным ковром, прижатым привинченными стальными прутьями к ступеням. Сделал несколько шагов и наткнулся еще на один труп… Прелестная женщина в изумрудном шелковом платье истекала кровью на ступенях лестницы, сразу за кадкой с пальмой. Она лежала спиной вверх, шея ее вывернулась, и голова щекой вниз покоилась на красном ковре. Глаз женщины был полуоткрыт, и, если бы не темное пятно на платье, слева, чуть пониже лопатки, – свидетельство того, что в женщину тоже стреляли, можно было бы подумать, что она смертельно пьяна и просто упала, не дойдя нескольких ступеней до маленькой кушетки на небольшой площадке между лестничными пролетами. Смерть сделала лицо женщины совсем белым, и только ярко-оранжевая помада нежным цветком пылала на ее мертвых губах.

Герман подумал, что ведь где-то здесь, в этом мрачном доме, скрывается и убийца. Он почему-то был уверен, что убийца один и что это мужчина. Во всем темном. Он молчалив, уверен в себе и точно знает, что ему нужно: выстрелить и убедиться в том, что жертва мертва. Причину этих убийств знает только он. Возможно, его наняли, но, скорее всего, он все же не нанятый профессионал – он и есть тот, кто задумал это страшное действо…

Под лестницей он действительно увидел сложенные аккуратно дрова. Прямо на мраморных плитках. И корзина – тут же, рядом. Он наложил ее доверху и поднялся наверх, вошел в комнату, надеясь, что она изменилась, что исчезли хотя бы эти трупы: девушки и мужчины в смокинге. Но ничего подобного не произошло, бальная зала встретила его тем же изысканным шопеновским ноктюрном, запахами снеди и сладковатым ароматом тлевших поленьев. Пора было бы проснуться, но сон услужливо предлагал и дальше наслаждаться жутковатым ночным триллером, давая возможность своему главному герою подложить дров в камин и продолжить свое пребывание в этой странной усадьбе. Герман подбрасывал дрова, любуясь тем, как пламя не спеша охватывает их, обволакивает – розовато-оранжево, заставляет дерево уютно потрескивать, отдавая свой жар и наполняя пространство вокруг спасительным теплом. Он уже понял, что во сне зима, что за окнами свирепствует непогода, завывает метель, а потому не стал даже подходить к окну, чтобы убедиться в этом.

Когда огонь в камине заполыхал и блики его стали отражаться на гладком, навощенном паркете, Герман подумал о том, что трупы в такой жаре могут испортиться, начать разлагаться. Он думал об этом с такой убийственной простотой и спокойствием, что ему и самому становилось не по себе. Уже три трупа в одном сне, не многовато ли?

Он решил обойти стол с другой стороны, чтобы не видеть и не касаться ног мертвого парня в смокинге, налить себе еще чего-нибудь крепкого, чтобы уснуть во сне, а потом все же проснуться, как вдруг услышал где-то внизу звонок. Электрический звонок. Вот оно, спасение! Это звонят в дверь его квартиры, значит, сейчас последует пробуждение. Он замер, глубоко вдохнул в себя крепкий запах недавнего праздника (если только можно назвать праздником кровавую бойню на балу) и закрыл глаза, надеясь открыть их уже в нормальной квартире, в своей постели… Но внизу продолжали настойчиво звонить, а он не просыпался. Стало быть, этот звонок не имеет никакого отношения к реальности и кто-то хочет войти именно в усадьбу, в его сон, а не в жизнь… Что ж, пусть, посмотрим, что будет дальше.

Он сделал несколько движений руками, словно приводя в нормальное состояние затекшие мышцы, даже присел пару раз, после чего упругой легкой походкой направился к двери, легко, почти не касаясь ступеней, спустился вниз, стараясь не смотреть на разложенное на ступенях хрупкое женское застывшее тело, пересек просторный холл, чуть не поскользнувшись на гладких серо-розовых мраморных плитках, и остановился перед массивной деревянной дверью, за которой неистовствовал звонивший. Резкий звук терзал слух. Герман, хоть и знал, что это во сне, все равно по привычке, следуя инстинкту самосохранения, спросил глуповато:

– Кто там?

– Откройте! Пожалуйста!

– Кто это? Почему я должен вам открывать?

Герман понимал, что в настоящей жизни он мог быть и повежливее, но не сейчас, когда его стало нервировать теперешнее зависимое положение, когда ему уже надоела эта неопределенность и эти кровавые декорации, среди которых нет ничего из того, чем бы ему можно было бы насладиться, как в жизни: ни приличной, не отдающей кровью выпивки, ни закуски, ни хорошего общества… Даже женщины все мертвые и холодные. Этот сон подошел бы скорее для некрофила, чем для полного жизненных сил молодого мужчины.

– Я сбился с дороги, едва добрался до вашего дома, шел на свет и счастлив, что слышу вас, что в доме кто-то есть… Я замерз, если хотите… Не бойтесь, я не вор, не бандит, меня зовут Дмитрий, фамилия Адамов, я адвокат…

– Да мне плевать на то, что вы адвокат… Хочу, чтобы и вы исчезли, и все остальное… – проворчал Герман, отпирая мощный засов. Порывом ветра дверь распахнулась, едва не слетев с петель, и из синего морозного снежного прямоугольника дверного проема родился белый человек. Он весь с головы до ног был словно вылеплен из снега, даже в огромную шапку-ушанку его набился снег, даже ресницы густо заросли непомерно крупными снежинками.

Человек ввалился, судорожными движениями прикрывая за собой дверь, словно боясь, что она не поддастся его силе, он спиной прижал ее, и Герман помог ему задвинуть на место массивный металлический засов.

– Вы видели, что там творится? – тоном заговорщика спросил он, кивнув в сторону рвущейся в дверь метели. – Я никогда еще не видел такого… Все дороги заметены, я едва дополз до вашего дома по сугробам, проваливаясь буквально по уши… Черт, я вас совсем не вижу…

– У вас, по всей видимости, очки залеплены снегом…

– Слышу, голос знакомый… – Гость сорвал с носа примерзшие к коже, заледеневшие очки и уставился на Германа. – Здоро€во, – как-то неуверенно проговорил он.

– Привет, – еще более неуверенно ответил ему Герман. – Так как вас, говорите, зовут?

– Дмитрий… – не сразу ответил гость. – А вас?

– Герман. Какого рожна вы делаете в моем сне?

Белый человек какое-то время обдумывал его слова, после чего пожал плечами.

– Так мне можно пройти? – произнес он жалобным голосом.

– Валяй… Только ненадолго. Говоришь, замерз? Я не зверь какой, поднимайся наверх, там тепло… Когда увидишь трупы, не бойся, они же ненастоящие. Так, разложили их повсюду, чтобы людей пугать…

Гость, сначала внимательно слушавший Германа, вдруг словно очнулся, как бывает с человеком, до которого только что дошло, что его разыгрывают, он кивнул головой, как-то странно улыбнулся и принялся стряхивать с себя снег, потом быстро расстегнул пальто или шубу (Герман так и не понял, потому что все было в снегу) и еще раз стряхнул с плеча, с силой, так что во все стороны полетели комья снега и сосульки, с сухим стуком посыпавшиеся на плитки пола. Потом как-то по-свойски сунул тяжелую доху в руки недовольного всей этой сценой Германа и принялся развязывать под подбородком шапку-ушанку. Развязал, стянул, и Герман увидел перед собой разрумянившегося симпатичного мужчину. Круглое веселое лицо, густые каштановые волосы, карие блестящие глаза и полные розовые губы.

– А вы ничего… как вас там?

– Дмитрий. Думаю, обойдемся без официоза, без отчества… – Дмитрий вертел в руках непонятно каким образом оказавшиеся у него очки, после чего с виноватым видом принялся протирать стекла вязаным меланжевым джемпером. – Представляете, моя машина сломалась… Примерно в трех километрах отсюда. Это чудо, повторюсь, что я увидел освещенные окна… Кругом лес…

– Вы куда, собственно, ехали-то? – смягчившись, Герман снизошел до вопроса.

– Здесь где-то неподалеку есть дачный поселок, вот собирался там отметить Новый год с друзьями… Не доехал. Но, думаю, не один я попал в такое положение… Надо было заказать столик в ресторане, да и все… Знаете, сейчас никто не хочет связываться на Новый год с гостями, закусками, для женщин это мучительно, я их понимаю… А у вас тут… тоже гости? Я смотрю, дом огромный, прямо-таки усадьба, и в каком прекрасном состоянии… Правда, я вижу пока только холл и эту чудную лестницу… Поздравляю, у вас отличный вкус… Так отреставрировать, превратить прямо-таки в музей…

– Вы слишком много болтаете! – рявкнул Герман, с пренебрежительно-демократического «ты» неожиданно перешедший на «вы», но все равно становиться вежливым с этим заплутавшимся не собиравшийся.

– Зачем вы так… – обиделся гость. – Вы же понимаете, что теперь я полностью в вашей власти, что я завишу от вас, от вашего гостеприимства…

– Вы что, и сами не понимаете, что происходит? – раздраженно спросил его Герман, страстно желая проснуться. – Мне надоела и эта усадьба, и все эти странности… К черту!

И тут он услышал какой-то сдавленный вскрик.

– Ну, чего! Чего вы орете?

– Там… За вашей спиной… Я только сейчас разглядел под пальмой… женщина… на ступенях… в зеленом платье… Она что, выпила лишнего? Я вижу, и вы едва стоите на ногах…

– Она не пьяная, она мертвая, и уясните это себе, наконец. И наверху, в зале, еще два трупа, понятно?

– Да что здесь произошло?

– Какая вам разница?! Пойдемте наверх, там хотя бы тепло… И когда я вам что-то говорю, пожалуйста, не пропускайте это мимо ушей: говорил же вам, что в доме трупы. Но это же сон, а потому зачем так расстраиваться? Выпьем, и станет легче встречать рассвет…

– Вы сумасшедший?

– Нет. Просто я очень хочу проснуться…

2

Отрывок из книги О.З.

«Холодные цветы одиночества»

«Вот уже сто лет прошло, как тебя нет. Знаю, понимаю, что тебя не вернуть, но мне же никто не сможет запретить думать о тебе, разговаривать с тобой, рассказывать тебе обо всем, что со мной происходит. Да, все вокруг похоронили тебя, и как же иначе, если прошло так много времени. Но кто-то верит, что ты можешь найтись, что, предположим, с тобой случилось несчастье, тебя избили и ты потерял память, таких историй вокруг случается довольно часто, достаточно посмотреть передачу „Жди меня“. Я же не верю, что ты можешь потерять память, ты слишком умен, слишком везуч, чтобы вляпаться в какую-нибудь историю. Твое длительное отсутствие связано, скорее всего, с твоей смертью. Ты можешь спросить, как это я могу так спокойно произносить это слово? Но только смерть могла бы разлучить нас с тобой. Если бы только сердце твое билось, а мозг работал, ты непременно сообщил бы о себе, позвонил, отправил через медсестру или товарища записку для меня, твоей жены. Понимаю, ты не военный человек, ты не мог участвовать в военных действиях, а потому и сама не знаю, о какой медсестре говорю, но все же с тобой что-то случилось, раз ты пропал. Я много думала о том, могут ли у тебя быть враги и кому понадобилось бы убивать тебя, пока вдруг не поняла, что слишком мало знаю о тебе, о твоем прошлом. Быть может, прежде чем ты встал на ноги и построил себе дворец из слоновой кости, у тебя и были враги, завистники, как и у каждого состоявшегося человека. Но то зло, что они причинили тебе, все равно обернется против них, так уж все устроено в этой жизни.

Я нашла себе работу. Мне надоело целыми днями валяться перед телевизором и смотреть все подряд. Надоело слушать музыку и листать альбомы с репродукциями моих любимых импрессионистов. Мне захотелось движения, какой-то пусть и тяжелой и неинтересной, но все равно жизни. Ты прости меня, но ко мне начал возвращаться аппетит. Теперь, помимо чашки кофе по утрам, я съедаю бутерброд с сыром, а на обед ем куриный суп. Да, я страшно похудела за эти три месяца, и те, кто меня видел в таком виде, ужасаются, говорят, что так нельзя, что я могу умереть, что, несмотря на то что тебя нет, я-то живу, жизнь продолжается. Знаешь, а ведь меня многие забросили, перестали даже звонить, и я их отлично понимаю, они не знают, как им себя со мной вести. Думаю, должно пройти какое-то время, чтобы мы все привыкли к тому, что тебя нет и что теперь в нашей квартире живу только я одна. Знаешь, я стала находить какое-то удовольствие в уборке, мне кажется, что вода смывает не только грязь со стекол, но и какой-то непонятный, словно заплесневелый слой с моей жизни, что я очищаюсь, когда что-то мою, привожу в порядок. Ты бы увидел нашу квартиру сейчас: она вся вычищена, люстры сверкают, окна прозрачные, чистые, мне и самой нравится эта чистота, словно я умылась, промыла глаза…

О работе. Несложная, связанная с делопроизводством. Мне предложила ее Ирина Васильева, ты знаешь, это моя подруга. Она единственная, пожалуй, кто навещает меня постоянно, кто переживает искренне обо мне. У нее и самой невеселая жизнь. Понимаешь, мы сейчас просто необходимы друг другу. У нее проблема – она ревнует. И не просто ревнует, как ревнуют многие женщины, – она просто больна своей ревностью. Если ты помнишь, у нее муж работает на закрытом предприятии, куда так просто не попасть. Так вот, Ирина считает, что он живет своей жизнью и что именно там, за воротами этого предприятия, у него и есть настоящая жизнь».

Она захлопнула толстую тетрадь, подумав, что тратить страницы и душевные силы на описание проблем подруги, маленькой прокуренной женщины, занимавшей ничтожное место в ее жизни, не стоит, тем более что Ирина живет своей ревностью и что отними у нее проблемного мужа с его многочисленными любовницами, которые, по ее мнению, обитают в этом подземном, некогда военном заводе, так называемом закрытом предприятии, где в настоящее время выпускают кастрюли и металлические двери, то чем она будет жить? Она всегда являлась с заплаканными глазами и с видом мученицы доставала из сумочки сигареты, бутылку вина, усаживалась на свое излюбленное место в кухне, возле окна, и начинала рассказывать свою жизнь: очередная любовница мужа тоже работает на заводе, как и предыдущая, так дальше продолжаться не может, надо что-то предпринимать, на что-то решаться… Но на решительные действия Ирина была не способна по многим причинам. Во-первых, она любила своего мужа, неразговорчивого, ироничного парня, скромного и тихого, которого трудно было представить себе приударяющим за другой женщиной. Во-вторых, Ирина, получая в своей музыкальной школе гроши, жила за счет мужа. В-третьих, она бы не вынесла сложностей, связанных с разделом квартиры…

Тонкие пальцы ее с ярким терракотовым лаком дрожали, когда она держала сигарету, а маленький пунцовый рот на фоне бледного, с нарумяненными впалыми щеками лица делал ее похожей на продажную девку. Только рано утром, без косметики, растрепанная, в пижаме, с огромными голубыми глазами и нежным розовым лицом, она напоминала своей миниатюрностью и хрипловатым голосом соблазнительного подростка, и тогда ей хотелось помочь, хотелось обнять ее за узкие плечи, прижать к себе и покачать, как качают детей, успокоить. Но такое ее состояние внешней невинности и искренности длилось, как правило, всего несколько утренних минут, после чего Ирина снова превращалась в размалеванную вульгарную бабу, а ее еще недавно такой подкупающий хрипловатый, словно непроснувшийся голос теперь выдавал в ней курильщицу со стажем. Она просила сварить ей крепкий кофе, после чего, схватив своими острыми коготками сумочку, с озабоченным видом (ведь наступил новый, готовый для очередной порции болезненной ревности день) покидала Женю.

С тех пор как пропал Герман, жизнь Жени сильно изменилась и представлялась ей теперь некогда веселым и сильным зверем, запертым ныне в грубо сколоченном, без окон, мрачном и тихом доме. Большая светлая квартира словно потемнела. Хотя Ирина, всякий раз появляясь здесь, утверждала, что Женя зря киснет, что жизнь прекрасна и удивительна и, если бы у нее, у Ирины, была такая квартира и столько денег, сколько осталось у Жени после Германа, она ни минуты бы не стала жить с ненадежным мужем – стала бы строить свою жизнь с чистого листа. Ирина много говорила о том, что невозможно так вот убивать себя одиночеством, что пора бы уже и начать подыскивать для себя подходящего мужчину. Но не мужа, а просто веселого, доброго парня, с которым было бы приятно проводить время и который бы излечил ее от тоски. Женя слушала ее молча, даже и не пытаясь объяснить, что никто, кроме Германа, ей не нужен и что слова Ирины о том, чтобы Женя подыскивала себе любовника, звучат по меньшей мере кощунственно. Хотя, по большому счету, конечно, она должна была находить в себе силы жить дальше, и пусть первым шагом к возвращению к нормальной жизни будет работа. Даже тот факт, что рано утром ей придется вставать и куда-то идти, что-то делать, и то приносил облегчение. Невозможно было и дальше бездействовать и чувствовать, как последние силы покидают ее. Ирина позвонила ей и сказала, что ее ждут на собеседовании: небольшая фирма в Брюсовом переулке, занимающаяся продажей строительных материалов. Владелец – одноклассник Ирины, честный и порядочный человек, прекрасный семьянин, отец троих детей. Женя, не раздумывая, согласилась. В ее распоряжении было два часа. За это время она успела привести себя в порядок и даже перекусить. И только уже на улице, открывая дверцу машины, поняла, как же она слаба, так слаба, что не уверена даже, сможет ли она найти в себе силы доехать до Брюсова переулка. Голова кружилась, когда она выезжала со двора, педали, казалось, не слушались ее, стали неимоверно тугими. Но, уже оказавшись на Садовом кольце, она вдруг почувствовала, как машина, словно сама желая вспомнить скорость и полет, рвется вперед, обгоняя медленно двигающиеся, как ей казалось, впередиидущие машины. Солнечная апрельская Москва призывала ее к жизни, влажно поблескивал асфальт, слепой дождик забрызгал ветровое стекло. Она опустила стекло, и в салон ворвался свежий прохладный ветер.

Фирму она нашла быстро, поднялась на второй этаж, постучала в дверь с табличкой «Мастер Бим. Строительные материалы».

– Входите!

Она вошла и увидела приемную, где за секретарским столом сидела улыбающаяся Ирина. Ее голубые глаза лучились хорошим настроением. Казалось, она на время забыла о своем проблемном муже. Рядом с ней сидел крупный мужчина в джинсах и свитере.

– А вот и наша Женечка! Знакомься, Женя, это водитель Вани – Тарас. Тарас, это моя лучшая подруга Женя. А Ваня сейчас приедет, обещал, звонил пять минут тому назад…

– А почему «Мастер Бим»? – спросила Женя, чтобы не молчать. Ей не понравился грязноватого вида водитель, да еще к тому же с таким редким, напоминающим матрац именем – Тарас. Но, глядя, как Ирина смотрит на него, Женя вдруг подумала, что подружка ее последовала своему же собственному совету – плюнула на мужа и нашла себе веселого и доброго парня для встреч.

– Да потому, что хозяин – Борисов Иван Михайлович, сокращенно БИМ, вот и все объяснение! Скажи, хорошее название для строительной фирмы? – заливалась Ирина.

Женя вдруг спросила себя: что она делает здесь, в этой комнате, с этими воркующими голубками, чего ждет? Какого-то Бима? А что потом? Будет перекладывать бумаги, получать газеты, носить документы на подпись? Она имела самое смутное представление о работе секретарши. Кажется, еще надо будет заваривать чай и приносить в кабинет шефа на подносе. Значит, надо будет купить чай и сахар. В голове было пусто, на душе – тоже. Ей смертельно захотелось домой, в свою комнату, забраться под одеяло и включить спасительный телевизор, окунуться в сериалы, захлебнуться ими, подавиться… Кто сказал, что сериалы – это плохо? Сериалы спасают вот таких вот одиноких и брошенных людей, находящихся на грани… Лежа под одеялом и глядя на экран, на ту жизнь, которую проживают герои фильмов, человеку рано или поздно и самому захочется реальной жизни, движения. И тогда он выползет из теплой постели, примет душ, выпьет кофе и позвонит другу или подруге, попросит приехать или найти работу – вот как, собственно, и произошло сейчас с самой Женей.

– Ирина, а это точно, что он меня возьмет на работу?

– Сто процентов. Под мою ответственность.

Явился Бим – холеный, в желтом клетчатом костюме толстячок с румяными щеками и добродушным лицом. Ирина на правах бывшей одноклассницы представила Женю, наговорила много лишнего, пустого, пользуясь предоставленной ей возможностью охарактеризовать Женю («Ты не пожалеешь, что взял ее, она очень ответственна, серьезна, просто ангел»), и, радуясь тому, что она может вот так легко и непринужденно общаться с владельцем фирмы строительных материалов, сказала, что купит у Борисова гипсокартон. Бим пригласил Женю к себе в кабинет, представляющий собой резкий контраст с убогой приемной: обшитые деревом панели, дорогая, далеко не офисная мебель, коллекция фарфоровых лошадок за стеклом итальянского шкафчика.

– Мне Ирина рассказала о твоем несчастье, – вдруг сказал Борисов, не удосуживаясь даже выдержать некоторую паузу в их отношениях (хотя бы в несколько дней), позволяющую шефу обращаться к своей секретарше на «ты». – Думаешь, твоего мужа убили?

– Не знаю, – тихо ответила не готовая к подобному разговору Женя. – Мне не хотелось бы говорить об этом.

Она собиралась сказать, что считает верхом бестактности вообще напоминать совершенно незнакомому человеку о постигшем ее несчастье, и даже внутренне готова была уйти, все бросить и поехать к себе домой, но почему-то передумала. Рано или поздно Ирина все равно объявится с новым предложением, с новым Бимом и с новой фирмой, она так просто не отстанет от Жени, заставит устраиваться на работу и жить, жить…

– У меня была секретарша, но она ушла в декрет. Работы у тебя будет немного, но скучать не придется. Будешь отвечать на звонки, записывать в журнал, кто звонил и когда, постепенно запомнишь всех наших постоянных клиентов, научишься с ними общаться, приведешь в порядок все неподшитые документы, накопившиеся с тех пор, как ушла Маргарита… Компьютером пользоваться умеешь? Таблицы составлять?…

– Да, умею.

– Кофе ты, я надеюсь, тоже умеешь готовить, тем более что кофеварка у нас почти новая, а деньги на кофе, сахар и печенье я буду выдавать тебе лично.

– Скажите, а почему вы взяли именно меня? Вы, вероятно, не представляли себе, как выглядит вдова? Ирина вон говорит, что я на смерть похожа…

– Ничего. Откормим. Мы обедаем в кафе напротив. Рано или поздно в тебе проснется аппетит и все постепенно наладится, ты поправишься, и щечки твои порозовеют. А то, что ты сейчас неважно выглядишь… Все мы люди – все мы человеки, – и он широко улыбнулся. – Зарплата тебя интересует?

– Постольку-поскольку…

– Пятьсот долларов устроит?

Это было неожиданно. Женя предполагала – дадут не больше трехсот. Но, видимо, сыграл тот факт, что она является протеже Ирины. Ирина – любовница водителя Бима, а Бим… Фирма его процветает. Одно непонятно, почему Ирина сама не согласилась стать секретаршей Бима, ведь в своей музыкальной школе она получает вдвое меньше.

– Приставать не станете? – уныло спросила она, заранее зная ответ.

– Не стану, – уверил ее Борисов. – Ну что, когда выйдешь на работу?

– Считайте, что уже вышла.

– Вот и ладненько! – Борисов, потирая ладони, улыбнулся широкой белозубой улыбкой.

День пролетел незаметно, она быстро освоилась в приемной, немного прибралась, оставив записку уборщице, чтобы она вымыла окна и привела в порядок ванную комнату, рассортировала документы по папкам, сходила в супермаркет, где купила необходимые канцелярские принадлежности, кофе, сахар и печенье, и буквально до самой последней минуты рабочего дня почти ни разу не присела отдохнуть. Бим несколько раз вызывал ее к себе, спрашивал, все ли ей понятно, нравится ли ей здесь, справлялся почему-то о здоровье, а ровно в пять часов он отпустил ее домой, сказав, что очень доволен ее работой.

Женя вышла на улицу и окунулась в ту жизнь, которую прежде не замечала: по улицам спешил народ, в воздухе пахло весной, апрельский сладкий зеленый воздух кружил голову… Она села в машину и покатила по длинным московским улицам к себе, в свое гнездышко, в свою норку, чтобы забиться туда и немного отдохнуть, прийти в себя и снова поиграть с собой в сомнительную игру: Герман жив, он где-то в квартире, ходит, напевает, иногда заглядывает к ней в спальню, чтобы сказать что-то необыкновенно нежное, чтобы посмотреть на нее так, как умел смотреть только он – в его взгляде читалось столько любви…

3

Усадьба

Они сидели за столом и пили. Где-то возле их ног, под столом и затейливыми складками скатерти, спал вечным сном молодой человек в смокинге. Дмитрий от водки пришел в себя, согрелся, размяк и теперь с аппетитом поедал сооруженный им лично толстый бутерброд с маслом и розовой семгой. Германа подташнивало.

– Так что, дорогой Герман, уясните себе, что вам весь этот кошмар не снится, вы видите все это реально: и эту усадьбу, и этот накрытый стол с остатками пиршества, и эти трупы. А теперь потрудитесь вспомнить: как вы сюда попали и знакомы ли вам эти люди? Эти убитые?

Герман, который просил гостя несколько раз ущипнуть его, все равно продолжал думать, что даже этот разговор ему снится: уж слишком все было страшно и неестественно.

– Начнем с того, что я ни разу прежде не бывал в этом доме. И этих людей не знаю.

– Но вы хотя бы отдаете себе отчет в том, что вам повезло: убийца оставил вас почему-то в живых… Вы не помните, чтобы кто-то палил из пистолета, быть может, какие-то обрывки картинок, видений?

– Послушайте, вы уже задавали мне этот вопрос. Отвечаю: я понятия не имею, как я здесь оказался и кто убил этих несчастных и совершенно незнакомых мне людей.

– Хорошо, тогда ответьте мне, пожалуйста: кто вы, как вас зовут, откуда вы родом, где живете?

– Меня зовут Германом, живу в Москве, я – оператор и снимаю животных… Постоянно в разъездах, скоро вот поеду в Йоханнесбург…

– Вы женаты?

– Да, женат.

– Среди этих двух женщин…

– Что вы такое говорите?! Здесь нет моей жены! Типун вам на язык!

– Извините. Но вы поймите и меня. Непогода привела меня к вам, в вашу усадьбу, а здесь – три трупа… Я не могу не задавать вам вопросы. Разве вам не приходило в голову, что я каким-то образом даже рискую, находясь здесь…

– Так возвращайтесь туда, откуда пришли, и не трепите мне нервы! – огрызнулся Герман. Вот только сейчас, когда Дмитрий спросил его о жене, он вдруг почувствовал нависшую над ним опасность. Если эта усадьба с трупами ему не снится и он действительно каким-то образом оказался здесь, то почему он не увидел ни одного знакомого лица? Кто эти люди, которые, как манекены, разбросаны по дому? Кто и за что в них стрелял? Или же компания просто перепилась и кому-то пришло в голову взять в руки пистолет? Быть может, здесь разыгралась настоящая драма, трагедия и ему, как правильно заметил Дмитрий, действительно крупно повезло, что он не стал мишенью пьяного идиота?

– Судя по тому, в каком состоянии вы находитесь, и вам пришлось не сладко, – заметил Дмитрий с набитым ртом. В отличие от Германа, у него при виде мертвых людей не пропал аппетит, и он, задавая ему свои дурацкие вопросы, продолжал наслаждаться едой. На этот раз он наложил себе в тарелку слегка расплывшийся холодец, обложив его розоватым тертым хреном, рядом – утиную ножку.

– А что такого особенного вы нашли в моем состоянии? Да, мне слегка нездоровится, голова побаливает, но, вероятно, это естественно для человека, который накануне много выпил…

– Вы тоже в смокинге. Вот ответьте мне, Герман, вы его купили, вам его сшили или же вы его взяли напрокат?

– Понятия не имею, – пожал он плечами. – А что, разве это имеет какое-нибудь принципиальное значение?

– Безусловно. – Дмитрий с удовольствием уписывал холодец. – Если вы его купили или вам его сшили, значит, смокинг был необходим вам для ведения соответствующего образа жизни, значит, вы – из их команды, понимаете? Уровень общества, интересы, средства… Если же взяли напрокат, то это мероприятие – в частности, бал в старинной отреставрированной усадьбе – как бы единичный случай, событие временное в вашей жизни и нетипичное… Улавливаете мою мысль?

– А если я его украл? Вы не додумались до такого?

– Значит, вы точно не из их команды.

– Знаете, что я вам скажу, Дмитрий: мне не нравится, что вы этих несчастных называете командой, потому что, когда вы произносите это слово, мне представляется зеленое футбольное поле, а на нем – выстроенные рядком, друг напротив друга, кривоногие парни в форме, две футбольные команды… Как видите, у меня образное мышление.

– Хорошо, у вас образное мышление, тогда ответьте: что представляется вам, когда я спрашиваю вас о вашей жене?

– А при чем здесь моя жена?

– Да при том, мой дорогой Герман, что если вы в смокинге здесь, так скажем, на балу, то с вами должна быть и ваша жена. Если вы, конечно, не в ссоре…

Германа покоробило это «мой дорогой Герман». Какое дело этому типу, в каких он отношениях со своей женой? Хотя в какой-то мере он был, конечно, прав. Ведь он же не осматривал дом… А вдруг Женька здесь, где-то рядом, лежит – раненая?

– Послушайте, вы, умник, если все обстоит так, как вы говорите, тогда почему же вместо того, чтобы вместе со мной осматривать дом, вы сидите здесь и набиваете себе живот холодцом?

– Хорошо, я заканчиваю, где здесь салфетки? – Он приподнялся, достал рулончик зеленой салфетки, развернул его и тщательно вытер жирные губы. – Так пойдемте же… Хотя постойте. Давайте немного поразмыслим, прежде чем выйдем отсюда и примемся осматривать дом. Мы видим здесь три трупа. Вернее, здесь два трупа, и на лестнице – еще один. Глупо было бы предполагать, что на бал были приглашены всего четверо… Вы, тот парень под столом, вот та девушка в бальном платье и та, что лежит на лестнице… Причем одна пара – это хозяева этой усадьбы, иначе не может быть… Значит ли это, что была приглашена всего лишь одна супружеская пара?

– Что такое вы несете?! – не выдержал Герман. – С чего вы взяли, что пары непременно должны быть супружескими, это во-первых? Во-вторых, не трудно подсчитать, сколько приборов на столе, чтобы понять, сколько людей принимало участие в празднике… Раз, два, три… Восемь приборов.

– Вы пугаете меня, Герман… Если учесть, что усадьба заметена снегом и метель длится уже несколько часов… А еда на столе свежая да и дом не успел остыть… Вы улавливаете мою мысль? Если всего было восемь человек, а вместе с вами на этом этаже – четыре человека, значит, в доме должны быть и остальные четверо… Но я здесь уже минут двадцать и что-то не заметил никакого движения, никаких звуков, кроме этой фортепьянной игры… Вот тоже, кстати: зачем за рояль посадили куклу?

Так, значит, это все-таки кукла, с каким-то отчаянием подумал Герман. Кукла за роялем. Конечно, она не играет…

– Обратите внимание, – проговорил он усталым тоном человека, не желающего из сна возвращаться в реальность, – что она не играет…

– Да как же она может играть, если это кукла? Прекрасно выполненная кукла… Музыка извлекается из ноутбука, разве вы не заметили его под крышкой рояля? Хозяин позаботился о том, чтобы в этой зале была создана иллюзия того, что гости находятся если не в восемнадцатом веке, то, во всяком случае, что они танцуют под живую музыку… По-моему, очень стильно, просто замечательно… Я бы и сам не отказался побывать на таком балу… Зимний лес, снег, старинная усадьба, камин, пышущий жаром, прекрасно сервированный стол… Стоп. А кто накрывал на стол? Где прислуга или приглашенные официанты?

– Слишком много вопросов, – отмахнулся от него Герман. – Вам надо, вы и узнавайте.

– А вам, значит, все равно? Вы проснулись в кресле, как вы сказали, обнаружили себя в незнакомом месте, среди трупов и нисколько не удивились этому? Может, это ваш образ жизни? Ваш, так сказать, стиль? И вам не привыкать просыпаться в компании мертвецов? – теперь уже Дмитрий не мог скрыть своего раздражения. – У вас что, начисто отсутствует инстинкт самосохранения?

– Да сколько можно говорить, – воскликнул в сердцах Герман, – что я был уверен в том, что мне все это снится! Я, помнится, сказал вам это сразу же, как только открыл дверь…

– Так вы пойдете со мной осматривать дом?

– Конечно, пойду, куда я денусь? – Герман встал и потряс головой. – Но хоть убейте меня, никак не могу привыкнуть к мысли, что все, что сейчас со мной происходит, – явь. Такого не может быть…

– Вы сами себя заблокировали, ваш организм сделал все возможное, чтобы спасти вас от стресса, шока, – предположил Дмитрий. – А вот мне трудновато, потому что я точно знаю, что вы мне не снитесь, как не приснилась мне и эта жуткая метель, и этот дом… Значит, вы не знаете, кому он принадлежит? Может, вам, а может, и не вам? Ну что ж, постепенно выясним… Когда я подходил к дому, я видел несколько машин, занесенных снегом… Говорю же, снегопад был колоссальный, а потому, даже если ваши… извините, не ваши гости съехались сюда вечером, то все равно их машины уже успело занести снегом… Скажите, Герман, вам не страшно?

– Вот теперь, когда я начинаю приходить в себя, – страшно… Вы вот все зовете меня осмотреть дом… Может, для начала найдем какое-нибудь оружие, я не знаю… кочергу там или нож… На всякий случай – вдруг убийца где-то здесь, в усадьбе?

– Разумная мысль. Кочерга нам вряд ли пригодится, а вот ножи… Ножей полно на столе, выбирайте… Можно и вилку…

– Издеваетесь?

– Нисколько. Просто жалею, что не прихватил с собой своего пистолета. Но кто бы мог подумать, что он может мне понадобиться в новогоднюю ночь?

Вооружившись ножами, они вышли из залы и, стараясь не смотреть на распростертое на лестнице тело женщины в зеленом платье, спустились вниз. Судя по всему, весь второй этаж занимала бальная зала и холл гигантской лестницы, значит, на первом этаже должно было быть все остальное: еще один холл, спальни, уборные, кухня, кладовая…

– Сначала посмотрим, что справа… – предложил Дмитрий. Здесь, на первом этаже, тишина давила на уши, и только сверху доносилась негромкая, но упрямая фортепьянная игра: на этот раз исполнялся полонез, знаменитый сороковой опус… Торжественный и величественный, он ну никак не вязался с тем, что испытывал Герман, медленно двигаясь вслед за Дмитрием куда-то вправо вдоль узкого темного коридора…

– Я нащупал на стене выключатель… – И сразу же стало как-то спокойнее, слева они увидели дверь. Тихо отворили ее. Нож в руках Германа показался ему бесполезной и смешной игрушкой. Откуда-то сверху посыпался издевательски изящный и еще более неуместный знаменитый шопеновский этюд «Бабочка»…

Они оказались на кухне. Просторное, уютное при свете молочных ламп помещение с большим разделочным столом, темного дерева застекленными шкафами, холодильником и электроплитой. Мощная вытяжка, однако, не смогла избавить кухню от запахов: здесь приятно пахло жареным мясом, чесноком… На столе были разложены продукты, зелень, ножи, доски и посуда – кто-то невидимый готовил здесь салаты…

– Такой хороший дом, такая милая кухня.. Чертовщина какая-то… Может, на этих бедных людей просто напали бандиты? – предположил в отчаянии Дмитрий. – Даже не верится, что там, наверху…

И вдруг он замолчал. Совсем тихо откуда-то с потолка заструилась фантазия-экспромт… Герман хотел еще о чем-то спросить Дмитрия, но вдруг понял, что тот онемел и окаменел не потому, что слушает прекрасную музыку Шопена, – он просто не может пройти дальше, ему что-то мешает… Он даже понял что, вернее, кто… Раз в доме так тихо, значит, те, кто был здесь, не в состоянии издавать звуки: они не могут двигаться, шаркать подошвами по плиткам пола, не могут разговаривать, дышать…

– Герман, здесь женщина… Подойдите…

Герман тихо приблизился к Дмитрию и заглянул ему через плечо. Он увидел лежащую ничком на черно-белых плитках пола женщину в черном платье и белом переднике (сетчатка отразила прекрасно выполненную черно-белую мозаику). Официантка? Кухарка? Да какая разница! Это руками этой женщины была приготовлена еда и накрыт стол. В этом можно было не сомневаться. Теперь же из-под ее головы натекла и успела подернуться пленкой лужа крови… Стреляли в затылок. За что эту женщину постигла такая же участь, что и тех двух девушек наверху? Во всяком случае, она была беднее их, раз взялась стоять у плиты, а не танцевать под музыку Шопена… Хотя какая разница, кто танцевал, а кто готовил еду, – разве в этом дело? Скорее всего, женщин вообще убили как свидетелей, подумалось почему-то Герману.

Ужас, подбиравшийся к нему в течение нескольких часов, теперь ледяным шарфом стянул горло. Он пробудился от кошмарного сна и оказался в более кошмарной и леденящей душу реальности. Он не знал, как попал в этот дом и как познакомился с этими людьми, зато знал, что никогда не сможет этого узнать, как не сможет перекинуться с ними парой слов.

– Номер четыре, – прошептал Дмитрий, присаживаясь рядом с трупом, чтобы получше рассмотреть женщину. – Три женщины и один мужчина. Думаю, что и мне скоро начнет казаться, что это сон… Как это было бы славно: взять и проснуться у себя дома, в привычной обстановке, принять душ… Еще один труп – и я поседею…

– Не поседеете, привыкнете, – ответил Герман. – Человек – это такая скотина, которая ко всему привыкает. Вы чем вообще по жизни занимаетесь?

– Адвокат, я же говорил, – Дмитрий внимательно посмотрел Герману в глаза. – Занимаюсь тем, чем занимаются миллионы людей в нашей стране, – зарабатываю деньги… У меня, как видите, менее романтическая профессия, чем у вас… Вы вот сказали, что снимаете животных. А вам не страшно?

– Это сейчас мне страшно, а львов и тигров я люблю… Могу часами ждать их появления, жариться на солнце, истекая потом, но потом заснять их, да еще крупным планом… Вы себе не представляете, как это потом, когда отснято много материала, монтировать кадры… Монтаж – это же волшебство… Знаете, я бы с удовольствием рассказывал вам о своей работе, о том, чем занимаюсь или собираюсь заниматься, но я знаю, что должен найти остальных… Ведь со мной их уже пятеро… Значит, мы должны найти еще как минимум троих…

– Видите дверь? Она ведет из кухни на улицу… Снег навалил уже до подоконника… Думаю, надо бы осмотреть дом…

– Ночь, снег… Не думаю, что кто-то из нашей восьмерки находится вне дома…

– А я вот представляю себе это так. Кто-то стал стрелять во всех подряд, люди же не станут ждать, когда их застрелят, они стали разбегаться… Та молодая дама в зеленом платье была застигнута в тот момент, когда хотела сбежать по лестнице вниз… Эта барышня… возможно, вообще ничего не слышала, находилась на кухне, она могла подумать, что наверху кто-то развлекается, стреляет ракетами или производит шум хлопушками… Ее убили, можно сказать, на рабочем месте, на кухне, возле разделочного стола… Убийца, как мне видится, метался по дому, стрелял во все, что движется… Если в тот момент, когда он убивал эту кухарку, на кухне находился еще кто-то, то этот человек бросился бы к выходу… Так что посмотрим утром, возможно, под снегом и найдем кого-нибудь, скорее всего, мужчину, который присматривал за домом, чистил снег, растапливал камины, ремонтировал проводку… Загородный дом без такого работника просто немыслим. Не станете же вы утверждать, что он танцевал наверху?

– Возможно, вы и правы, но могло быть и такое, что кто-то сейчас ранен и нуждается в помощи… А мы тут стоим и рассуждаем… Где тут спальня? Ванная комната? Надо действовать быстро…

И Герман бросился вон из комнаты – он не мог больше выносить этого зрелища…

4

Отрывок из книги О.З.

«Холодные цветы одиночества»

«Не знаю даже, как тебе объяснить, но я в последнее время живу как-то автоматически, почти ничего не чувствуя и заставляя себя вставать, ехать на работу, отвечать на звонки, пить кофе… Мы с Бимом прекрасно ладим, он хороший человек, очень добрый, следит за тем, чтобы я поскорее поправилась, водит меня обедать в кафе и даже сам заказывает еду. Никогда не знала, что салат из капусты может быть таким вкусным. Неужели я иду на поправку и у меня просыпается аппетит? Внешне я изменилась. Вернее, для тебя-то я не изменилась, я всегда была такой, просто после того, как ты исчез, я сильно сдала, похудела, на моем лице стали выделяться одни скулы, я подумала еще, не течет ли во мне татарская кровь… Видишь, какими странными стали мои письма к тебе? Но жизнь, как говорит Бим, продолжается. И хотя радости я по-прежнему не испытываю и, думаю, не испытаю ее никогда, ко мне возвращается здоровье. Прежде мои мысли о смерти были спокойными, я знала, что долго не выдержу без тебя и уйду вслед за тобой, теперь же я хочу жить, чтобы думать о тебе, пусть и страдать, но все равно с твоим именем на губах. Знаю, что никогда не забуду тебя, мой дорогой Герман, что все, что я буду делать хорошего в этой жизни, будет только в память о тебе. Не думаю, что ты одобрил бы мой уход из жизни… Это не решение, это не выход. К тому же меня иногда посещает чувство, похожее на просветление, и тогда мне кажется, что ты жив… Вот ради таких редких минут и стоит, наверное, жить. Я очень люблю тебя».

Ей казалось, что Герман, следя за ней откуда-то сверху, слышит лишь то, что обращено именно к нему, а потому она не стала прежде времени травмировать его тем, что на самом деле происходило с ней в последнее время. Хотя с ней-то лично ничего не происходило, просто в кабинете Германа теперь жила Ирина. Со своим водителем. Они жили как-то обособленно от нее, своей жизнью, сами себе готовили, шумно предавались любви за стенкой, иногда приводили к себе друзей… Переехать к ней решила сама Ирина, причем, как она выразилась, не ради себя (к тому времени она все же решилась бросить своего проблемного мужа и сойтись с Тарасом), а только ради Жени. «Ты не должна жить одна, так ты скорее сойдешь с ума. Так и быть, я поживу у тебя, послежу, чтобы с тобой было все в порядке, чтобы ты не наделала глупостей… Пойми, ты сейчас одна, у тебя много денег, а ты добрая, такая добрая, что снимешь с себя последнюю рубашку и отдашь первому встречному, кто тебя попросит об этом. Я твоя подруга и не могу допустить, чтобы кто-то воспользовался твоей добротой. Как ты понимаешь, мы с Тарасом спокойно могли бы снять квартиру и жить отдельно ото всех, но я объяснила ему, что ты нуждаешься в помощи… Так что за тобой – должок…»

И действительно, в первые дни, что Ирина жила в ее квартире, Женя испытала чувство, похожее на облегчение: рядом был человек, который знал ее, который понимал все, что с ней происходит… И Герман, точнее, его призрак, стал приходить реже, и Женя стала крепче спать… Но когда появился Тарас, причем он заявился с большущей спортивной сумкой, в которой был весь его гардероб плюс боксерские перчатки, которые он сразу же с хозяйским видом повесил в гостиной на стену, Жене стало немного не по себе… В ванной комнате корзина сразу же набилась его грязным бельем, которое Ирина стирала порциями в стиральной машине. Словом, квартира ожила, заполнилась нормальными человеческими звуками, голосами, запахами готовящейся еды (Ирина готовила для своего Тараса щи и супы, жарила картошку и даже пекла пирожки). Она быстро освоилась не только в «своей» комнате, но и в кухне, и в ванной. Начинала сразу несколько дел, торопилась, еда у нее часто пригорала, серая бульонная пена, поднимаясь из кастрюли, заливала всю еще недавно сверкающую итальянскую плиту, а на полу в кухне постоянно под ногами хрустели то капустный сор, то луковая шелуха… Женя от нечего делать помогала ей, чтобы как-то убивать время. Ирина никогда не звала ее обедать вместе, зато каждый раз, выходя из-за стола, стучалась к ней в спальню и говорила, что на плите суп, котлеты… Женя не обижалась, считала, что так действительно будет лучше, она и сама постеснялась бы есть в присутствии Тараса. Иногда она представляла себе, что в квартире она по-прежнему живет одна, что кругом тишина, порядок и чистота, и спрашивала себя, как бы ей хотелось жить: как прежде или как сейчас? Но отвечала себя каждый раз по-разному. То ей хотелось, чтобы Ирины с ее любовником не было, то, когда ей становилось не по себе от охвативших ее страхов, она даже радовалась присутствию в квартире чужих людей. А то, что Ирина с Тарасом были да и всегда будут оставаться чужими, она никогда не сомневалась…

Иногда по вечерам к ним захаживал Бим. Он приносил закуску, выпивку, они втроем запирались у себя в комнате, включали музыку и отдыхали. Судя по количеству пустых бутылок, которые Женя находила утром на кухне, пили они много. Бим иногда уходил от них под утро, а иногда и оставался до утра. Женя понять не могла, где он спит, ведь диван в кабинете был всего один. Видимо, на полу…

Вскоре и Ирина бросила свою работу в музыкальной школе и устроилась к Биму, как она выражалась, «под крылышко». Выполняла его поручения, ездила на встречи с клиентами, куда ее возил Тарас, и стала получать неплохие, судя по ее счастливому виду и изменившемуся образу жизни, деньги. В холодильнике стали появляться деликатесы, а домашние ужины сменились ресторанами. Ирина стала как-то поспокойнее, располнела, а через некоторое время и вовсе заявила Жене, что беременна и собирается развестись со своим мужем и выйти замуж за Тараса. Жене не оставалось ничего другого, как порадоваться за подругу. Шли дни, месяцы, Женя и сама стала приходить в себя, все реже и реже делала записи в своем дневнике, а к Герману обращалась лишь в ночные часы, мысленно подолгу разговаривая с ним и спрашивая его совета, и, как правило, получала ответ. Понимала, что ведет себя неестественно, но успокоиться не могла, не верила, что он мертв.

Они познакомились два года тому назад на Кипре, это был веселый курортный роман, закончившийся пышной свадьбой и обещавший долгую и счастливую жизнь. Оба были влюблены, ходили, обнявшись, и думали только друг о друге. После свадьбы резко сократили свои визиты к знакомым, приемы и все свободное время проводили только вдвоем. Еще тогда Женя подумала, что так не бывает, что невозможно вынести такое количество счастья, что любовь переполняет ее, что желания ее иссякли и что жизнь не может держать ее в постоянно расслабленном, блаженном состоянии. Должно быть, поэтому Герман и исчез. Отправился в командировку в Кению, снимать львов, – и пропал. Прошел месяц, другой, а он так и не дал о себе знать, если не считать звонка из аэропорта Найроби, что, мол, долетел, все в порядке, люблю, целую. Кажется, это было в другой жизни, пропитанной запахами любви, миндальных печений и яблок – крошки и яблочные огрызки каждое утро выгребал из постели Герман, смеялся тому, как странно они ужинают, и обещал купить точно такие же печенье и яблоки… С тех пор как его не стало, Женя не съела ни одного яблока… Райские дни закончились, она стремительно летела в ад, и Ирина, сама этого не подозревая, толкала ее в спину… Ну зачем она поселилась в ее квартире, где всей своей бурной, почти семейной жизнью вытеснила запахи хозяев, какое право она имела забеременеть и выселить Женю из спальни («Тебе же все равно, где валяться на кровати и смотреть телевизор, мы с Тарасом переселимся в спальню, а когда к нам будут приходить гости, то станем принимать их в гостиной»). Как могла она воспользоваться слабостью хозяйки, ее душевной болезнью, чтобы занять квартиру и пользоваться ею, как собственной? Да еще и под предлогом того, что она тем самым приносит себя в жертву и делает все это исключительно ради Жени. Странно было бы предположить, что она не понимала, что делала, что Женя не прозреет и не поймет, что ее обманули, что ее болезнью воспользовались, а это означало, что Ирину отношение Жени ко всему происходящему интересовало меньше всего. Да и с какой стати она должна переживать за Женю, когда в ее собственной жизни произошли такие изменения, ведь она все-таки решилась бросить мужа и сойтись с Тарасом! Разве не к этому призывала ее в свое время уравновешенная и здоровая Женя, еще до знакомства с Германом… Кто бы мог подумать, что ее решительность когда-нибудь отразится на жизни самой Жени таким вот вероломным способом!

Подтверждение своим мыслям она услышала как-то раз от человека, от которого меньше всего можно было бы этого ожидать. От Бима! Как-то раз во время обеденного перерыва, когда они сидели в кафе, он вдруг прямо спросил ее:

– Какого черта ты позволила этой суке поселиться у тебя? Я слышал, она беременная, а это означает, что с ребенком ты вряд ли ее когда-нибудь выселишь… Зачем тебе все это? Свою депрессию ты уже давно пережила, ты уже здорова, к тебе, слава богу, вернулся аппетит, да и выглядишь ты замечательно. Я так думаю, что она намеренно может внушать тебе, что ты больна, ей это выгодно…

К счастью, нашелся человек, который наконец-то называл вещи своими именами. Женя слушала чуть ли не со слезами на глазах.

– Вы тоже так считаете? Понимаете, Ирина – моя подруга, ей нелегко пришлось со своим мужем… А тут такая любовь, я решила, что ей нужно помочь…

– Ну, правильно! А она, в свою очередь, внушила тебе мысль, что это прежде всего необходимо тебе самой, ведь так?

– Так, – вынуждена была согласиться Женя. – И что же мне теперь делать?

– Принимать решительные меры. Просто взять и сказать, что ты больше не нуждаешься в ее обществе, что ты не хочешь, чтобы она жила вместе со своим любовником в твоей квартире, и все. Если на нее это не подействует или же если она, к примеру, согласится, сделает вид, что собирается выселиться, а на самом деле будет просто тянуть время, ты только скажи мне, и я поговорю с ней… Хотя чего ждать?! Я могу поговорить с ней прямо сегодня. Мне это ничего не будет стоить.

Женя слушала его, кивала головой, испытывая к этому толстяку в его вечном «желтковом костюме» невыразимое чувство благодарности уже хотя бы за то, что он так хорошо понимает ее и не осуждает за то, что она, делая вид, что ее все устраивает, на самом деле хочет избавиться от навязчивой Ирины.

– Я буду рада, если вы поговорите с ней, – призналась она, – у меня в последнее время такое чувство, будто бы это я живу у нее на квартире, а не наоборот…

– Она сучка, эта Ирина, разве ты не видишь?

– Но вы же как бы дружили с ней… с ними… Приходили в гости…

– У меня дома были неприятности, мне просто некуда было идти, – вдруг сказал Бим. – В каждой избушке свои погремушки, как говорится. И у меня дома могут быть проблемы. И не только дома…

Он вздохнул, и Женя почувствовала, что впервые за все то время, что она жила без Германа, ей по-настоящему захотелось кому-то довериться и одновременно помочь.

После обеда Ирина явилась откуда-то радостная, видимо, с хорошими новостями, и влетела в кабинет Бима с явным намерением обрадовать его. Вышла же она оттуда довольно скоро, остановилась возле стола Жени и смерила ее холодным взглядом:

– Зачем на меня начальству жалуешься? Разве сама не могла сказать мне, что мы с Тарасом тебе в тягость?

– Ира…

– Что «Ира»?! Когда Ира тебе была нужна, ты по-другому пела… Ну что ж, сегодня же начнем собираться, а завтра уедем. У Тараса, слава богу, своя квартира имеется, правда, он ее сдавал… Но эту проблему мы постараемся решить уже сегодня… Спасибо тебе, подружка…

Она крутанулась на каблуках и, задрав голову, явно переигрывая, вышла из приемной. Женя могла бы крикнуть ей вслед, что она не торопится, что пусть они с Тарасом решают свои проблемы не спеша, но вовремя остановила себя, вспомнив, что сказал об Ирине Бим. С такими людьми, как она, решила для себя Женя, лучше не церемониться и поступить так, как удобно в первую очередь ей, а не Ире. Ирина ушла, а где-то внутри Жени поселилась надежда на то, что уже в самое ближайшее время в ее квартире снова воцарятся тишина и покой, что из ванной комнаты исчезнут чужие туалетные принадлежности и мокрые полотенца и корзина для грязного белья опустеет, а холодильник исторгнет из себя тонны подсохшей колбасы и протухшей рыбы… Женя уже представляла себе, как приводит в порядок свою квартиру, как избавляет ее от коросты грязи – свидетельства пребывания в ней чужих и бессовестных людей. Конечно, ей предстояло еще пережить тяжелый вечер, когда Ирина с Тарасом будут метаться по квартире, собирая свои вещи и непременно зло комментируя свой неожиданный для них уход. Будут высказаны слова неблагодарности, быть может, даже в ход пойдет грубость, нелицеприятные выражения, Женя не могла знать, как именно поведет себя ее теперь уже бывшая подруга, а потому готовилась к самому худшему. Но был один вариант, который помог бы ей избежать неприятных минут: провести вечер у соседки Ларисы. В случае, если у Ирины возникнут какие-то вопросы, Женя будет рядом, зато, находясь у Ларисы, она не будет видеть, как Ирина с Тарасом укладывают вещи, как переругиваются… Это был выход. Она позвонила Ларисе и коротко обрисовала ситуацию. Лариса отреагировала неожиданно: «Без проблем, можешь оставаться у меня сколько угодно, но только я бы на твоем месте проконтролировала, не вынесут ли эти людишки что-нибудь из твоего личного имущества… Ведь у тебя же не дом, а музей – столько дорогих вещей… Может, лучше я к тебе приду, сядем на кухне, попьем чайку, а? Думаю, так будет лучше. И тебе не страшно, они не станут в моем присутствии распускать языки, и сама увидишь, что они в конечном счете вынесут из квартиры… Я помогу тебе».

Женя поняла, что этот вариант намного лучше, тем более что она и без того знала, что Ирина поворовывает, по мелочи, конечно, но все равно: исчезло несколько Жениных личных вещей, двести долларов из горки с посудой, замшевая сумка со стразами, перчатки, комплект серебряных ложек, музыкальные диски…

Вечером по дороге домой она купила пирожные, чтобы было чем угощать Ларису, но все равно поднималась на лифте с тяжелым чувством: ей была неприятна вся эта процедура сборов и дальнейшего выселения… Но эта история с Ириной послужила ей хорошим уроком, она уже знала, что никогда, ни при каких обстоятельствах не станет впускать к себе кого бы то ни было. Однако понимала она также и то, что эта ее ошибка сделала и благое дело – отвлекла ее от смерти Германа. Или от его исчезновения… Она немного ожила, стала приходить в себя.

Лариса ее поджидала, открыла дверь сразу же, улыбнулась ей: мол, не переживай, все будет нормально. Она тоже была не с пустыми руками.

– Элитный зеленый чай, – она всучила Жене красивую банку. – Так что будем пить чай, пока не лопнем, пока эти чудики не покинут твою квартиру… А то, гляжу, совсем уже охамели, поселились у тебя, как родственники… Бесплатно, да еще, говоришь, потеснили тебя основательно, ребенка ждут! А ты здесь при чем? Это они сделали этого ребенка, вот пусть сами о нем и заботятся. Вот люди, воспользовались твоим угнетенным состоянием… Ты бы сразу мне сказала, я бы и дня не позволила жить у тебя этой Ирине.

Так, переговариваясь, они подошли к двери Жениной квартиры, Женя достала ключи и открыла. Как она и предполагала, квартира была словно выпотрошена: повсюду валялись какие-то сумки, пакеты, коробки… Ирина влетела в прихожую и вдруг остановилась как вкопанная, увидев перед собой, кроме Жени, еще и Ларису.

– А это кто? – не выдержав, спросила она, тяжело дыша. По-видимому, она паковалась в быстром темпе, на взводе, зло и раздраженно собирая по всей квартире вещи и мысленно бросая в адрес своей обидчицы, твари неблагодарной, матерные слова, поэтому, когда вдруг ей представилась возможность высказать все это реально, вслух, она была несколько раздосадована, увидев на пороге рядом со своей мишенью – Женей – неожиданного свидетеля – размалеванную девицу с внешностью фотомодели и непроницаемым лицом хищницы.

– Ты собираешься, вот и собирайся себе, – отбрила ее Лариса, двигаясь прямо на нее, словно намереваясь сбить Ирину с ног. – Пойдем, Женя, что-то здесь потом воняет…

Женя, не чувствуя ног, пошла вслед за Ларисой на кухню, машинально поставила греться чайник.

– Я сейчас, – вдруг сказала Лариса и вышла из кухни.

И вскоре Женя услышала:

– Значит, так. Я – подруга Жени, она пригласила меня помочь ей проконтролировать процесс ваших сборов… Как вы понимаете, вам посчастливилось жить в квартире не бедной девушки, в квартире полно дорогих, я бы даже сказала, драгоценных вещей, а потому, прежде чем вынести свои сумки и коробки из квартиры, вы должны будете показать их хозяйке. Не думаю, что в этом есть что-то унизительное, уверена, будь вы на ее месте, поступили бы точно так же…

– Ты кто такая? – раздался низкий и грубый голос Тараса.

– Я подруга Жени, разве я неясно выразилась?

Тарас разразился бранью. «Началось», – подумала Женя, и в грудь ей хлынул холод. Она так боялась всего этого…

– Будешь распускать руки, ты, скотина, – посажу, я не шучу! Закрой свой гнилой рот и пошевеливайся…

Женя так хорошо представила себе эту сцену, что даже глаза зажмурила: у Тараса и в самом деле был запущенный рот, да и вообще он был уродлив, страшен, и она не могла понять, что в нем такого могла найти Ирина, чтобы ради него бросить своего мужа. Разве что он сильно любил ее и она полюбила его за его любовь к ней? Этот грубый, похожий на обезьяну Тарас просто обожал Ирину, и Женя, живя рядом с ними, не могла этого не видеть.

На грубость Ларисы он, к удивлению Жени, лишь побледнел, но пререкаться не стал, грузно повернулся и вышел из комнаты. Она еще подумала тогда, что, по-видимому, угроза ее соседки попала точно в цель: быть может, у Тараса были проблемы с органами?

К девяти часам вечера все вещи были собраны и просмотрены Женей. Ирина успела «зацепить» лишь фотоаппарат Жени (она извинилась и сказала, что перепутала, думала, что это ее). Под нажимом Ларисы выяснилось, что квартира Тараса уже освобождена и что переезд нет смысла откладывать на завтра. И вот в половине десятого за ними наконец закрылась дверь, и Женя бросилась обнимать свою спасительницу.

– Лариса, Лара, спасибо тебе, у меня просто нет слов… Не представляю, что бы я без тебя делала…

– Подсчитывала бы убытки, – развела руками Лариса. – Поверь, мне ничего не стоило это сделать. Я умею разговаривать с подобными людьми. С ними надо обращаться грубо и жестко, иначе они не понимают. Но ты бы так не смогла, это точно… Ну что, я пойду? Мавр сделал свое дело…

– Мы же толком чай не пили, ты все время ходила за ними по пятам…

– Ничего, дома попью. Я, если честно, устала от твоих постояльцев. Словно до сих пор слышу их голоса… А ты в следующий раз никого сюда не пускай. Проветри квартиру, приберись и живи себе спокойно… От Германа ничего не слышно?

– Нет.

– Ты не раскисай, если его не нашли, он может быть еще жив… Ты же сама говорила, что он в Африке, а это огромный континент, там легко потеряться…

– Думаешь, его львы съели?

– Лучше львы, чем люди, – заметила Лариса, поцеловала Женю и ушла.

5

Усадьба

Они осмотрели дом и в одной из двух спален обнаружили еще два трупа: мужской и женский. Если бы не остальные четыре трупа, можно было бы подумать, что драма разыгралась именно в спальне, поскольку в руке застреленного в висок мужчины был пистолет. Картина выглядела вполне убедительно: мужчина, перед тем как застрелиться сам, убил женщину. Женщина лежала на кровати на спине, среди белоснежных шелковых подушек, в черном вечернем платье. Пуля вошла в грудь, вероятнее всего, в сердце. Помада на губах женщины была размазана, да и губы застыли в какой-то блаженной улыбке, отчего Герман сразу же предположил, что мужчина, перед тем как убить женщину, целовал ее и, возможно, говорил нежные слова. Дмитрий согласился. Мужчина, полный, даже грузный, тоже был одет к балу: черный костюм, белоснежная сорочка, бабочка, так нелепо сейчас упиравшаяся в толстые серые отвислые щеки… Больше в доме никого не было.

Они вернулись в бальную залу. Выпили. Кукла, изображавшая пианистку, теперь тоже напоминала труп. Музыка смолкла, видимо, закончился диск.

– Мне думается, что из-за снегопада нам придется пожить в этом доме, – тихо проговорил Дмитрий. – В холоде сидеть нет смысла, мы можем простыть… Следовательно, нам придется отапливать дом.

Мы обнаружили, что, помимо этого камина, дом оснащен довольно-таки современной системой парового отопления…

– Да мы же с вами видели котел в бойлерной за кухней… Он исправно работает… Камин – это так, для красоты, для живого огня…

– Правильно… Но трупы начнут разлагаться.

– Их надо вынести из дома на холод. Завернуть в простыни, я знаю, где находится шкаф с бельем…

– … и позвонить в милицию…

– Они все равно сюда не доберутся. Предлагаю с милицией повременить. Ведь еще не ясна моя роль в этом кровавом спектакле… Я-то цел и невредим. Как я здесь оказался? Почему меня не убили?

– Думаю, просто не заметили или не успели. Тот мужчина, что застрелил женщину, я предполагаю, и есть убийца всех остальных… Все же и так понятно. Но вы правы, с милицией здесь спешить не стоит. Мне бы тоже не хотелось, чтобы меня задержали и бросили в камеру предварительного заключения. Тем более я там уже был однажды… Меня перепутали с каким-то типом, похожим на меня… Помнится, меня даже били, а потом, когда выяснилось, что я ни при чем, перед тем как отпустить, попросили денег… Такое не забывается.

– Да уж…

– Значит, сделаем так. Вы приносите простыни, мы заворачиваем в них тела и выносим из дома, укладываем в снег или под какой-нибудь навес, что-нибудь придумаем… Я, честно говоря, не собирался покидать дом до утра…

– Боитесь?

– Боюсь. Я просто уверен, что существует еще один труп… Но в доме наверняка имеется фонарь… Действуйте, Герман. Знаете, я сейчас только понял вас…

– Что вы имеете в виду?

– Я бы тоже хотел, чтобы это был сон.

Германа колотило, когда он заворачивал молодую женщину в простыню. Руки не слушались его, голова кружилась, и тошнота подкатывала к горлу. Дмитрий предложил ему еще выпить.

– Самое ужасное, что это не сон, – говорил Дмитрий, подтаскивая белый кокон с трупом мужчины к порогу, а оттуда – к лестнице. – И что эти люди – реальны. Даже более, чем это можно себе представить. Я уверен, что в тех сумочках, что мы нашли на стульях в зале и внизу, в гардеробной, есть документы, сотовые телефоны, с помощью которых можно определить личности убитых. В карманах костюмов мужчин тоже наверняка есть документы…

– Тогда какого же черта вы не осмотрели костюм этого парня? Разворачивайте, посмотрим… И не смущайтесь, если найдете там деньги, это же нормально, естественно… И деньги берите, мало ли что, может, нам придется нанимать машину или кого-то подкупать… Кстати… – С этими словами Герман полез в свой карман и достал оттуда портмоне, дрожащими руками развернул его и обнаружил там, помимо кредитной карточки, голубоватые купюры русских тысячных и приличную пачку стодолларовых банкнот. – Нет, не берите чужих денег, у меня, оказывается, и своих достаточно… Знаете что, Дмитрий, мы вот все бродим по дому, натыкаемся на трупы и спрашиваем себя: кто бы и за что мог убить столько человек, а ведь главный вопрос, для меня, во всяком случае, – каким образом я-то сам попал сюда, что забыл в этой усадьбе и кто пригласил меня сюда? Я никогда прежде не видел этих людей, что я мог здесь забыть? Знаете, что самое страшное во всей этой истории?

– Здесь, по-моему, все страшно…

– Так-то оно так, но я больше всего боялся обнаружить здесь свою жену… Женю… Как могло такое случиться, что я приехал сюда один? Зная, что здесь будет, к примеру, бал, я не мог не взять Женю с собой…

– А вы позвоните ей и спросите, – спокойно заметил Дмитрий. – Телефон-то у вас, надеюсь, есть?

– Не знаю, как вы, но я сейчас какой-то заторможенный, и у меня явно что-то с головой… Почему я до сих пор не порылся в карманах, не поискал ни денег, ни телефона?

Он похлопал себя по карманам и достал новенький серебристый телефон.

– Вот черт, он мертв, как и все вокруг… В нем отсутствует сим-карта, да к тому же он и разряжен… Что за чертовщина?!

– Знаете, не очень-то хорошая ситуация, и мне бы не хотелось говорить об этом, но у вас налицо все признаки потери памяти… Вы ничего не помните, Герман.

– Как это я не помню? Помню. К примеру, то, что меня зовут Германом. Что мою жену зовут Евгения и она настоящая красавица.

– Где вы живете?

– В Москве, конечно…

– Чем вы занимаетесь?

– Я? Оператор. Я снимаю животных, делаю фильмы…

– А чем занимается ваша жена?

– Ничем. Она просто моя жена и сидит дома. Нет, я не тиран какой, это она сама приняла такое решение. Но, думаю, она вскоре определится и сама решит, что ей нравится… Может, поступит в университет…

– У вас есть дети?

– Пока нет, но, я надеюсь, будут. Во всяком случае, мы с женой очень этого хотим. Дмитрий, не смотрите на меня как на сумасшедшего… Вы не верите, что у меня есть жена? Взгляните… Вот этот снимок я всегда ношу с собой в портмоне…

Он снова раскрыл мягкий кожаный бумажник и показал фотографию своей жены. Дмитрий увидел нежное девичье лицо с большими темными глазами.

– Все? Теперь вы убедились, что никакой памяти я не терял, что со мной просто кто-то сыграл злую шутку, пригласив сюда?.. Знаете что, а ведь со мной могла произойти точно такая же история, что и с вами…

– В смысле?

– Вы вот как, скажите на милость, оказались в этом доме?

– Можно сказать, что заблудился, что из-за метели не смог добраться до нужного мне места…

– Правильно! Так почему бы и мне не оказаться здесь по такой же причине? Иначе как я могу объяснить свое пребывание в доме, где я никого не знаю?

– Но, смею напомнить, что я-то, в отличие от вас, отлично помню, как оказался здесь, как увидел этот дом, как познакомился с вами, хотя до сих пор не был с вами знаком.

– Видимо, я оказался здесь в неподходящее время. Откуда мне было знать, что здесь начнут стрелять? Я мог случайно приехать сюда, просто что-то напутать, не туда свернуть и, вместо того чтобы оказаться у своих друзей…

– У каких друзей? Имена, фамилии?

Герман смотрел на Дмитрия со смешанным чувством страха и удивления: он действительно не помнил, куда он ехал и зачем и, главное, как оказался в этом доме.

– Так вы признаетесь в том, что ничего не помните, помимо собственного имени и того, что в вашем бумажнике – фотография вашей жены Евгении?

– Я не готов пока ответить на ваш вопрос… Все это не так-то просто… Давайте работать, я не могу разговаривать, находясь рядом с трупами… Вы нашли в кармане этого парня какой-нибудь документ?

– Да, вот, смотрите… Водительские права на имя Сперанского Ефима Даниловича. Судя по фотографии, это действительно он…

– Выносите его уже поскорее, иначе он начнет портиться…

Вот теперь Герман чувствовал, что с ним происходит что-то неладное. Он никогда прежде не слышал этого имени. Сперанский? Ефим Данилович?..

– Между прочим, не такой уж он и молодой, – вдруг сказал Дмитрий. – ему сорок шесть лет, а выглядит как мальчик… Уверен, ему сделали не одну пластическую операцию… Посмотрите, вот шрам за ухом… Ему кожу натягивали…

– Лучше бы ему на задницу натянули… Кто он такой и зачем ему делать операцию, когда он и так худощав, моложав… Развлечение себе нашел… А я ведь его за парня принял…

– Вы не женщина, не думаю, что вы разочарованы…

– Какой черный юмор! Заворачивайте вашего моложавого и выносите вон из дома… А я в это время займусь девушкой. Надо же, с виду такая худенькая, а тяжелая!

Герман с трудом спустил свою ношу вниз, стараясь не смотреть на распростертое на ступенях тело женщины в зеленом платье.

– Или мне показалось, что под складками платья я увидел книгу… Какая интересная дама, вместо того чтобы танцевать на балу или предаваться разврату, как это делала ее подружка в спальне с убийцей, она почитывала… Интересно, и что же это за книга?

Дмитрий, который нес труп Ефима Сперанского, приостановился и тоже взглянул на даму в зеленом. На самом деле, рядом с ее платьем он увидел небольшую, в темном переплете книгу.

– Давайте отнесем этих двоих, а когда вернемся, тогда и взглянем на книгу… Уверен, это какой-нибудь дамский роман. Или же, что менее вероятно, какая-нибудь модная книжица по психологии или типа «Как выйти замуж за миллионера».

Дмитрий распахнул дверь из небольшого темного тамбура во двор, и в лицо ему сразу же хлынул морозный свежий воздух, чистый и сладкий, он даже закашлялся. Он щелкнул выключателем, и часть двора округло осветилась желтым электрическим светом. Оставив труп на полу тамбура, он сначала протоптал дорожку, ведущую в дровяной сарай, с трудом расчистил вход, открыл дверь и, зажмурившись, сунул голову внутрь… Свет, льющийся с улицы, осветил ровные стопки аккуратно уложенных дров. И ни одного трупа. К счастью. Пол в сарае был деревянный, но промерзший, что тоже было очень кстати: уложив трупы на пол, можно было быть уверенным в том, что они замерзнут и не станут разлагаться.

– Идешь? – крикнул он, увидев Германа, с трудом тащившего на себе труп девушки. – Кладите вот сюда, а я сейчас Сперанского принесу… Как же странно… Знаем имя человека, а поговорить с ним не можем…

– Ну и мысли у вас, честное слово…

Четыре трупа перенесли в дровяной сарай за полчаса, оставалось привести в порядок и завернуть в простыни парочку из спальни.

– Они явно были любовниками, – рассуждал Дмитрий, складывая руки и ноги женщины вместе, соединяя их, чтобы потом под спину, влажную от крови, подсунуть край простыни. – Грязная работенка, – пожаловался он, глядя, как Герман, совсем бледный, с трясущимися руками проделывает то же самое с трупом мужчины. – Ты посмотрел его документы?

– Да, Борисов Иван Михайлович. Толстый и тяжелый. Это ему не помешало бы сделать пластическую операцию, выкачать жир… Смотрите, у него и брюки расстегнуты, намерения его по отношению к этой женщине поначалу были как будто самые смелые и понятные… Зачем же он пристрелил ее?

– Я предлагаю брюки не застегивать, – вдруг вполне серьезно предложил Дмитрий. – Понимаете, эти расстегнутые брюки свидетельствуют о том, что женщину застрелил все же не он… Он собирался заняться с ней совершенно другим, разве непонятно? И ее размазанная помада на губах… Они целовались, он лапал ее вот этими жирными ручищами, пока в спальню не вошел тот, кто имел на эту женщину, по-видимому, больше прав… И застрелил обоих. Потом вложил пистолет уже с вытертыми отпечатками собственных пальцев в руку толстяку, Борисову Ивану Михайловичу. Ну, как вам моя версия?

– Принимается. Я тоже не могу себе представить мужчину, который одной рукой расстегивает ширинку, а другой держит пистолет…

Шесть белых коконов, шесть трупов, шесть оборванных жизней, шесть витающих над усадьбой неспокойных душ. В ледяном дровяном сарае они будут находиться до тех пор, пока кто-то не сообщит о трагедии, разыгравшейся в этом страшном доме, в милицию. И вот тогда эта роскошная усадьба наполнится уже другими людьми, которые будут спрашивать у себя – как же так могло случиться, что кто-то, во-первых, убил их, во-вторых, сложил в сарай, предварительно укутав в простыни? Кто были убийцы и кто принес трупы в сарай?..

– Который час? – спросил Герман, устроившись на лестнице, как раз в том самом месте, где недавно коченело тело дамы в зеленом платье. – Новый год уже наступил или нет?

– Без четверти двенадцать. Через пятнадцать минут, если не случится конца света, наступит Новый год… И наш президент поздравит нас, и будут бить куранты, и мы с тобой, – он все же перешел на «ты», уж больно сблизила их эта усадьба, – как идиоты, будем пить шампанское и желать друг другу не влипнуть в эту кровавую историю, ведь так?

– Так. А эти шестеро не дожили… А ведь собирались, наряжались, хозяин дома нанял даже кухарку, чтобы накрыла на стол… Все было так красиво, чинно, и кому только понадобилось устраивать эту бойню?

– Думаю, это алкоголь. Они слишком рано начали праздновать. Напились, как свиньи… Эта женщина, что в черном платье, спустилась в спальню, где ее уже поджидал толстяк… Они даже представить не могли, чем закончится для них это уединение… Так что это за книга?

– Представляешь, какой-то роман. Называется «Холодные цветы одиночества». Ну и название… Автор – женщина, какая-то Ольга Закревская. Ты когда-нибудь слышал о таком авторе?

– Нет. Сейчас таких авторов – как собак нерезаных. Расплодились. Сидят себе дома и строчат один роман за другим…

– А что в этом плохого? Я бы и сам написал, если бы мог.

Герман перевернул книгу и увидел на обратной стороне фотографию автора. Зажмурился и мотнул головой.

– Это ее книга… Эта женщина, что лежала здесь на лестнице, и есть Ольга Закревская…

– Она – автор этой книги?

– Ну да! Взгляни на фотографию… Даже прическа та же. Красивая баба, ничего не скажешь… Вот ведь как случается в жизни: написала книгу – и умерла.

Дмитрий принялся листать страницы, вертел книгу до тех пор, пока не сказал:

– Она только что вышла… И, если я что-то понимаю в писателях, она собиралась подарить каждому из присутствующих гостей экземпляр. Или уже подарила, или только собиралась. А как же иначе? Она не могла не блеснуть перед гостями и не похвастать… Хозяйка ли она была в этом доме или гостья – без разницы. Вот помяни мое слово: еще семь книг как минимум мы должны обнаружить в доме или же в машине, в которой эта дама приехала сюда на свою погибель… Подожди… семь… Мы решили, что в усадьбе было изначально восемь человек… Почему?

– Так стол же накрыт на восьмерых!

– Значит ли это, что хозяин был столь демократичен, что решил пригласить за стол и кухарку и, возможно, того, кто присматривал за домом, человека вроде слуги?..

– Да что ты пристал со своим слугой?! Откуда тебе знать, был он или нет, а если и был, то с какой стати его сажать за стол?

– Я ничего не знаю, я лишь предполагаю. Но давай рассуждать здраво: восемь приборов на столе, так? Мы нашли шесть трупов. Ты – седьмой…

– Но я пока еще не труп…

– Но ты – из числа приглашенных, ты и одет подобающим образом… Из дома в такой снегопад выйти никто не мог, значит, существует и восьмой человек. А почему я решил, что это мужчина, отвечающий за порядок в доме, так это очень просто: не станет же сам хозяин или кто-то из приглашенных мужчин таскать дрова, отвечать за электричество на празднике… И кухарка этого тоже не станет делать, она и так постаралась, вон какой стол накрыла.

– И ты по-прежнему думаешь, что он где-то на улице, занесенный снегом?

– Стоп. Мы не были еще в гараже… Думаю, что именно там может находиться автомобиль хозяина, поскольку остальные машины стоят возле дома, занесенные снегом…

– Сколько машин ты успел рассмотреть?

– Кажется, три. Если бы знать, есть ли среди гостей супружеские пары, то можно было бы предположить, что на трех машинах прибыло как минимум шестеро. Хозяин, кухарка и слуга (условно назовем так этого человека), жена хозяина, если она здесь присутствует, вернее, присутствовала, находились в доме и встречали гостей.

– Но тогда людей было бы девять…

– Нет, просто на машинах прибыло пятеро или вообще трое, только те, кто был за рулем, остальные могли приехать на такси… Все это мы узнаем завтра, когда раскопаем машины, попытаемся открыть их и посмотрим документы водителей. А сейчас пора встретить Новый год… Ты как, не против?

– Без телевизора как-то непривычно…

– Да здесь вообще все как будто непривычно… – заметил Дмитрий. – А мы попросим нашу даму что-нибудь сыграть…

– Еще это чучело! – воскликнул в сердцах Герман. – Что здесь делает эта кукла?

– Часть декорации… Что еще она может здесь делать?

– Только, пожалуйста, не надо Шопена… Посмотри, может, есть другой диск, что-нибудь веселое или насмешливое…

– Не понял…

– Джаз! – огрызнулся он. – Пусть хотя бы музыка посмеется над нами… Блин, ну надо же так влипнуть!!! Какого черта я-то здесь оказался? Кто меня пригласил? Кто здесь хозяин?

– Все, хватит истерик… Садись за стол… Вернее, приберись немного, убери грязные салфетки, огрызки-объедки, тарелки, осталось всего пять минут, а я подберу музыку…

– Значит, встретим Новый год без президента, какой кошмар… Я себе этого никогда не прощу…

– Не смешно…

– И Женьки нет… Какого черта я здесь делаю?! Ну почему, почему ее здесь нет?!

– Она умерла, – услышал Герман и застыл с жирной салфеткой в руке. Медленно повернул голову и увидел, как Дмитрий деловито роется среди рассыпанных на столике возле ноутбука дисках.

– Что ты сказал?! – Внутри у него словно застыл кусок льда.

– Спрашиваю, Стинг подойдет?

6

Отрывок из книги О.З.

«Холодные цветы одиночества»

«Милый, я так давно не писала тебе. Но это не потому, что я забыла тебя, нет, я постоянно думаю о тебе, мысленно обращаюсь к тебе и надеюсь, что очень скоро мы с тобой встретимся. Знаешь, у меня к тебе радостное известие: я жду ребенка! Представляешь, думала, что у меня на нервной почве задержка, а оказалось, что внутри меня живет еще один маленький Герман. Я так счастлива! Теперь, после того как я очистила квартиру от Ирины и Тараса, мы с нашим ребенком живем вдвоем. Я прихожу с работы, и мы слушаем музыку, я готовлю что-то легкое и питательное и постоянно представляю себе тот день, когда ты возвратишься из своей Кении или Гвинеи, я даже уже и не представляю, где ты снимаешь своих львов… Так вот, я представляю, как ты звонишь в дверь, ключи-то ты наверняка где-то потерял, звонишь, а я бегу к двери, чувствуя, что это именно ты, я должна непременно это почувствовать… Открываю дверь, а на пороге… ты. Заросший, с бородой, но такой же красивый, необыкновенно красивый, немного запыленный, а глаза твои зеленые полны слез, как и мои… Я запру за тобой дверь и целый месяц никому не открою. Мы будем с тобой только вдвоем… Вернее, втроем: ты, я и наш малыш. Ты спросишь, как я узнала о своей беременности? Случайно. Что-то слишком стала полнеть, и Бим, это мой начальник, думаю, я уже говорила тебе о нем, спросил, не беременная ли я. Так сказал, смехом… А я задумалась. Вспомнила, как мне было нехорошо, когда ты уехал, как меня тошнило, но я думала, что это от голода, от нервов, мне же тогда кусок в горло не лез… Словом, я сходила в аптеку, сделала тест… Завтра пойду к врачу, пусть посмотрит, скажет, как там у меня дела… Теперь все в моей жизни изменилось, я ожила, могу даже улыбаться. На работе у меня тоже все хорошо, с Бимом сложились отличные отношения. Но у него неприятности, он пока молчит, но я знаю, что дела у него плохи, какие-то жуткие долги, что кто-то его обманул, подставил… С Ириной у нас холодная война, мы же видимся каждый день, а это нелегко – встречаться с ней на работе да и с Тарасом тоже… Они со мной даже не разговаривают, но я и не переживаю… Хотя нет, переживаю, конечно, постоянно спрашиваю себя, правильно ли я сделала, поступив с ними так… Я же их унизила, когда пригласила соседку Ларису, она с ними не церемонилась, сказала, что с такими, как они, надо действовать грубо и наверняка. Кто знает, может, она и права? Да, забыла тебе сказать: Тарас бьет Ирину! Я несколько раз видела ее в темных очках, Бим сказал, что у нее лицо разбито, под глазами синяки, у Тараса тяжелая рука, что он безумно ревнует Ирину. Бим не сказал, к кому именно, но я подозреваю, что именно к нему. Они, Бим и Ирина, слишком много времени проводят вместе. Это бросается в глаза. А что касается беременности Ирины, то мне кажется, она меня обманула, что ждет ребенка. Что ей просто хотелось пожить в нашей спальне… Но все это уже меня не касается. Главное – дождаться тебя, не раскиснуть. Ведь мне теперь нельзя нервничать. Герман, дорогой, как же я тебя люблю и жду…»

В дверь позвонили, она знала, что это пришла Лариса. Она теперь часто заглядывала сюда, к Жене, и только с ней Женя могла подолгу говорить о Германе, о его интересной работе, о его львах, которыми он бредил. Ларисе она показывала фотографии Германа, где он снимался рядом с львами, почти на расстоянии вытянутой руки, и, хотя Лариса не верила тому, что можно вот так запросто сфотографироваться с хищниками, Женя уверяла ее, что это не фотомонтаж. Но самое интересное, конечно, это были его фильмы, которые они просматривали вместе, и Женя по памяти комментировала их, словно озвучивала, и Лариса говорила ей, что все это звучит вполне профессионально.

– Варварийский, сенегальский, капский, абиссинский – все эти львы в основном обитают в Африке, персидский – от Персии до Индии, а гуджаратский – в Индии… Меня от одних только названий в дрожь бросает, как представлю себя рядом с ними… Ведь это очень большие звери, а вот Герман не боялся их, он без них жить не мог…

– Не надо говорить о нем в прошедшем времени, – поправляла время от времени Лариса, и Женя приходила в ужас от того, что это не она поправляет Ларису, а наоборот, словно Женя уже и не верит в возвращение мужа.

– Ты знаешь, ведь он был знаком с самим Джеймсом Нудвортом, помнишь, я показывала тебе фотографию, где они вместе… Не сказать, чтобы они были друзьями, но время от времени встречались, и Герман в какой-то мере завидовал тому, как много Джеймс снял фильмов, какой у него огромный опыт… Мне бы его одержимость… Но у меня все просто – если я кем и одержима, так это самим Германом.

– И правильно, не всегда случается так, что оба супруга чем-то одержимы, ничего дурного нет в том, что ты в какой-то мере служишь своему мужу, живешь ради него…

– Лара, ты права, конечно, но видишь, как жизнь распорядилась, – нет Германа! Я не знаю, где он сейчас, а если его нет… совсем? Как мне жить дальше?

– Родишь ребенка и будешь его воспитывать, растить маленького Германа или Гермину. Деньги у тебя, слава богу, есть…

– Но они когда-нибудь кончатся.

– Могу посоветовать тебе только одно: купить пару квартир и сдавать их, чтобы они, не дай бог, не исчезли… Но ты можешь не слушать меня и распоряжаться ими по своему усмотрению.

– Я ничего не понимаю ни в деньгах, ни в бизнесе. Вот если бы, к примеру, у Германа был магазин – я беру самое простое, что приходит в голову, – тогда было бы понятно, чем мне заниматься, куда вкладывать и деньги, и силы, и мозги, а так… Ну, лежат они себе и лежат…

– В банке?

– Везде, – уклончиво ответила Женя, поскольку даже перед Ларисой не могла раскрываться до конца. Деньги лежали частью в банках, большая часть наличности находилась здесь же, в квартире, в сейфе, что-то было вложено в бумаги, в акции, но и в этом Женя тоже ничего не понимала, а привлекать для консультации посторонних не собиралась… Она знала, что у Германа есть друг, Сергей Северцев, который живет в Москве, что они дружат с самого детства, но так случилось, что после исчезновения Германа пропал и он. Герман редко приглашал Сергея домой, всего несколько раз, и Женя так толком и не поняла, чем он занимается, где живет. И даже будучи в гостях, этот Северцев никогда не сидел с ними за столом, как Женя ни уговаривала, Герман обычно уводил его к себе в кабинет, где они о чем-то тихо и мирно беседовали, и Женя, как-то раз попытавшаяся пригласить гостя пообедать (зная о его приходе, она специально приготовила пирог с грибами), была даже несколько разочарована тем, как ведет себя по отношению к лучшему, по его же словам, другу сам Герман.

– Что же ты человека даже покормить не хочешь…

– Женечка, он очень занятой человек, ты должна это понять. Когда-нибудь, вот увидишь, мы пригласим его с женой к нам, и ты ближе познакомишься и с ним, и с его семьей, но не сейчас, потерпи немного, сейчас у него проблемы, пойми, ему не до твоего пирога… Но запомни: что бы со мной ни случилось, на этого человека ты всегда можешь положиться…

Сказал, а сам пропал. Исчез. Женя даже координат этого парня не знала. Хотя по фамилии можно было бы попытаться это сделать. И мысли такие у нее были, но, с другой стороны, рассуждала она, если он друг Германа, то наверняка знает о его исчезновении, и если бы он только захотел, то сам бы пришел к Жене, чтобы успокоить ее или рассказать что-то важное, что может знать только он и что связано с исчезновением Германа. Вот ему бы она, пожалуй, доверила свои мысли, попросила бы его помочь ей правильно распорядиться деньгами так, чтобы они не пропали.

– Женя, – продолжала Лариса, нервно покусывая мизинец, – повторяю, ты можешь не слушать меня, но, купив квартиры, ты не только сохранишь деньги, но и приумножишь их. Цены на жилье растут, это неоспоримый факт, – все хотят жить в Москве, так пользуйся этим… Надеюсь, на пару квартир наскребешь?..

Женя понимала, что Лариса не прочь узнать, сколько же на самом деле у нее денег, и эта последняя фраза показалась ей даже какой-то пошловатой, дешевой, словно ее, Женю, приняли за полную дуру, которую ничего не стоит подловить, чтобы вытрясти любую информацию. И впервые за все время общения с Ларисой у нее возникло чувство, что она снова раскрывается не перед тем, кем надо бы, что Лариса – не тот человек, которого можно было бы приблизить к себе, что, несмотря на то, что она в свое время помогла ей избавиться от Ирины, ей нельзя доверять больше, чем просто соседке, и это открытие заставило Женю стать более осторожной. Она пожалела даже, что рассказывала ей о Германе, и это при том, что Лариса, в сущности, еще не успела воспользоваться ее доверчивостью и открытостью, просто Женя интуитивно почувствовала к ней неприязнь. Теперь сложно будет, рассуждала она, поставить ее на свое, соседское, место, дистанцироваться от нее, да и куда вообще можно деться от словоохотливой и активной женщины, в сущности, бездельницы, которой нечем заняться и которая всеми силами старается изобразить из себя очередную добродетельницу. Кого пригласить на этот раз, чтобы избавиться от навязчивой соседки? Бима? Но у него и своих проблем хватает, к тому же ей будет сложно объяснить кому бы то ни было, что такого сделала Лариса, чтобы хотеть отвязаться от нее настолько, что требуется призывать на помощь посторонних. Быть может, у нее, у Жени, открылась паранойя и Лариса никакая не хищница, желающая выяснить объем состояния Жени, а просто наивная простота, не умеющая скрыть свое любопытство?

– Лариса, я понятия не имею, сколько у меня денег. И мне не хотелось обсуждать этот вопрос с кем бы то ни было, ты извини меня…

Лариса порозовела. От таких простых слов, отдающих грубостью, она почувствовала себя оскорбленной в самых лучших чувствах.

– Извини, я просто хотела помочь… – Глаза ее быстро наполнялись слезами, но Женя, увидев это, почему-то еще больше уверилась в том, что она была права, и, если бы Лариса за своей внешней наивностью и простотой не скрывала другие, быть может даже, корыстные чувства, она бы не стала так демонстративно выражать свои эмоции, хотя бы даже из стыда – расплату за свое любопытство.

– По-моему, я не сказала тебе ничего такого, что могло бы вызвать столь бурную реакцию… Лариса, в чем дело? Я же чувствую, что ты хочешь узнать, сколько у меня денег, тебе не удалось скрыть это. Я понимаю, ты здорово помогла мне с Ириной и Тарасом, и я искренне благодарна тебе за это, но пойми и меня – мне не хотелось бы, чтобы вместо Ирины в моей жизни появился кто-то другой, от которого я бы уставала… Я не знаю, как тебе объяснить мои чувства, но так случается, что в благодарность за какую-то услугу я должна расплачиваться своей откровенностью, своей распахнутой душой. И если сначала мне было приятно встречаться с тобой и говорить о Германе, ты устраивала меня в роли слушательницы, то потом, когда ты заговорила о деньгах, мне показалось, что ты говоришь об этом неспроста, что тебе что-то от меня нужно… Насколько мне известно, ты нигде не работаешь, ты не замужем, а потому источника дохода у тебя нет. Чего ты конкретно хочешь от меня? Как видишь, я предельно честна с тобой и действую так, как ты сама учила меня, – немного грубовато, но наверняка… Пойми, я очень дорожу своей независимостью и тем состоянием, в котором сейчас нахожусь… Так что тебе от меня нужно, кроме обычного бабского общения?

Ей показалось, что Лариса, привстав со стула, стала много выше, чем тогда, когда вошла к ней в квартиру. Она выпрямилась, расправила плечи, и даже как будто бы лицо, даже щеки ее раскраснелись; глаза ее сузились, а губы задрожали, она просто на глазах превращалась в другого человека.

– Да, ты права, я нигде не работаю, но я не бездельница! И я не то чтобы оправдываюсь перед тобой, нет, просто я хочу объяснить тебе кое-что… Никто и никогда не видел, чем я действительно занимаюсь дома, но тебе скажу, да я и собиралась тебе сказать, да только не решалась… Понимаешь, я пишу книгу.

Это было неожиданно, но все равно не произвело на Женю ожидаемого Ларисой впечатления. С тем же успехом она бы могла признаться в том, что записалась в бассейн или в какую-нибудь секту.

– Поздравляю и рада за тебя. И о чем эта книга, если не секрет? – Женя с трудом подавила в себе желание захихикать. Подумаешь, книгу пишет, какая важность!

– Так, о жизни, – неопределенно ответила Лариса и сделала странное, полетное движение кистью. – Обо всем, об одной женщине, которой довольно трудно жить в этом мире…

– Какая емкая тема!

– Просто я подумала: а что, если книга выйдет удачной…

– Ты прославишься сначала на всю страну, потом на весь мир, разбогатеешь и перестанешь здороваться со своими бывшими соседями, – устало проговорила Женя, потерявшая всякий интерес к этой теме. – Так? Ты это хотела сказать?

– Нет. Ты права, у меня действительно нет никакого источника дохода, но я работаю, я много работаю, у меня иногда по нескольку часов уходит на создание одной только фразы!…

– Похвально. Но я думала, что писатели пишут как бы на взлете, не так долго задерживаясь на какой-то фразе… Но тебе виднее…

– Не ерничай!

– Ты хочешь, чтобы я дала тебе денег на издание этой книги?

– Ну, в общем, да. – Лариса выжала из себя улыбку, и ноздри ее при этом стали нервно раздуваться. Понятное дело: улыбаться ей совсем не хотелось. Но деньги-то были нужны!

– У меня нет денег, а если и есть, то я куплю одну-единственную квартиру, причем однокомнатную, которую и буду сдавать. Так что в отношении меня ты явно промахнулась, не на того поставила…

– Женя, откуда у тебя столько злости?

– Все беременные такие, разве ты не слышала?

– Значит, не можешь дать денег? – Она снова стала прежней Ларой с лицом и повадками лучшей подруги. – Ну и ладно… Я на тебя не сержусь…

– Глупо было бы…

– А ты ничего, приходишь в себя… – усмехнулась Лариса.

– Мне по штату положено, – серьезно объяснила Женя. – К тому же у меня хорошие учителя.

И как-то сразу ей стало скучно, смертельно скучно, словно все потеряло всякий смысл. Даже тихой мстительной радости по поводу того, что Женя сумела так легко и без затей объяснить Ларисе свое нежелание часто видеть ее, попросту избавиться от нее, не было. Значит, интуиция ее не подвела и правильно подсказала ей, что и Ларе верить нельзя. Ну и что, что еще одним врагом стало больше? Только у ангелов не может быть врагов.

– Ну ладно, я пошла… – Лариса тряхнула волосами и натянуто улыбнулась. – А я думала, что мы с тобой договоримся, что ты вложишь деньги в мою книгу, а прибыль разделим… Все равно твои деньги лежат без движения, а они работать должны.

– Лариса, иди уже… – не выдержала Женя, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу. – Все уже сказали друг другу… Быть может, ты напишешь хорошую книгу, кто знает, дай бог, чтобы это было так, но и в этом деле я ничего не смыслю, а потому поосторожничаю. Надеюсь, что не сильно обидела тебя.

– Да нет, нисколько… – и Лариса направилась к выходу. И вдруг притормозила, повернула голову и посмотрела Жене в глаза: – Ладно… Так и быть, скажу… К тебе тут мужчина один приходил. Долго звонил в дверь… Я вышла, сказала, что ты на работе, спросила его, кто он такой, и прямо так в лоб спросила, не знает ли он чего про Германа, я же представилась твоей подругой…

– И что? – Женя почувствовала, как на ее макушке словно бы произошло какое-то движение, а по спине пробежала ледяная дрожь. – Что он сказал? Кто это был?

– Он ничего не ответил, сказал, что еще зайдет.

– Как он выглядел?

– Симпатичный такой, розовощекий, большие карие глаза…

– И он ни телефона не оставил, ни адреса, ни визитки?.. – Женя готова была заплакать, потому что под описание Ларисы подходил как раз Сергей Северцев, человек-фантом, которого она, оказывается, подсознательно ждала все это время.

– Ничего, – развела руками Лариса.

– Что же ты мне раньше ничего не сказала?

– Забыла, – пропела низкими грудным голосом Лариса и величественной походкой направилась к выходу.

7

Усадьба

Новый год давно наступил, Герман, покачиваясь, стоял рядом с куклой-пианисткой и, обращаясь к ней, говорил:

– Какой идиот посадил тебя за рояль? Что он этим хотел сказать? Что ты – девятая? Тебя как зовут и почему ты постоянно молчишь? Ты что, немая?

– Герман, не дури, – пробормотал перепивший и переевший, как и Герман, Дмитрий Адамов, у которого не было сил даже спуститься в туалет. – Она же – кукла, она ненастоящая.

– Здесь все ненастоящее. И я устал от этого! Вокруг одни трупы! Нашел вот девушку, не мертвую, но она почему-то тоже молчит. А представляешь, как много она могла бы нам рассказать?! Она же все видела: и кто с кем танцевал, и кто всех застрелил… Но это явно тот толстяк снизу, больше некому. Не мог же другой, Ефим Сперанский, застрелившись сам, убивать остальных, рядом с ним, во всяком случае, оружия не было. Оно было у господина Борисова, жирняги, стало быть, он был последним, кто выстрелил, причем в себя… Так сказать, поставил точку. Но перед этим убил женщину. Кем она ему приходилась? Женой? Любовницей? Мы узнаем об этом утром, когда проснемся и выйдем из этого дома, доберемся по снежку до машин… Быть может, там мы найдем документы дамочек?

– Герман, ты совсем пьян или же совсем не знаешь женщин. Ни одна женщина не оставила бы своей сумочки в машине. В сумочке у них – вся жизнь. Помимо косметики, там есть носовой платок, новые колготки на случай, если те, что на ней, порвутся, расческа, лак для ногтей, пачка бумажных носовых платков, духи, бумажник с деньгами и документами, презервативы, сигареты, зажигалка, конфеты или шоколадка, заколка для волос, какие-нибудь таблетки, сотовый телефон, записная книжка…

– Ты что, трансвестит? Ты в прошлой своей жизни был женщиной? Откуда ты так хорошо знаешь содержимое женских сумок?

– Нашел один раз в машине, одну женщину подвозил, не совсем трезвую, она вышла, а сумку оставила… Я показал жене и сказал, что никогда бы не подумал, что женщина может так много уместить в такой маленькой сумочке, на что моя жена заметила, что это еще не полный перечень, что, к примеру, если женщина собирается куда-нибудь в гости и не знает, когда она вернется домой, то в кармашке сумочки у нее непременно будет коробочка с крохотным кусочком мыла и пакетик со сложенным в тысячу раз нижним бельем…

– А к чему ты мне все это говоришь?

– Да к тому, что ты все собираешься найти сумки женщин с документами в машинах, а я просто уверен, что эти сумки находятся где-то здесь, в доме, просто мы их еще не искали…

– А разве мы куда-нибудь спешим?

– Нет, никуда. И перестань приставать к пианистке. Она все равно тебе ничего не скажет.

– Тогда пускай споет… – не унимался Герман. – А ты не видел, случаем, здесь мою жену? Она не пробегала? В бальном платье и туфельках? Ты не представляешь себе, какая у меня красивая жена! Ее зовут Женя.

– Я знаю.

– Да? Интересно, откуда ты знаешь мою жену?

– Ты сам мне рассказывал, что ее зовут Женя и что она очень красивая.

– А ты не знаешь, как я мог оставить ее дома? Может, она заболела?

– Говорю же, она умерла…

Герман с трудом, едва стоя на ногах, приблизился к креслу, в котором, провалившись чуть ли не по самые уши, полулежал Дмитрий, прижав к груди бутылку виски, и, наклонившись, попытался схватить его за ворот джемпера:

– Мерзавец! Ты уже который раз говоришь мне, что моя жена мертва… Зачем ты это делаешь?

– Бог с тобой, Герман, я ничего такого тебе не говорил… Да и как я могу такое сказать, когда я не был знаком прежде ни с тобой, ни с твоей женой?

– Ну, конечно, у меня галлюцинации… – ухмыльнулся он. – То дичайшие сновидения, в которых вдруг появляешься ты, совершенно чужой человек, как бы случайно оказавшийся здесь, проделавший в метель, если учесть твою заснеженную одежду, немалый путь, чтобы добраться от своей сломанной машины до усадьбы… То твои просто жуткие фразы, которые ты бросаешь в воздух, фразы, способные разорвать мне сердце… Кто ты такой, черт возьми, и что тебе нужно? Может, это ты убил всех этих людей? Может, это ты – хозяин усадьбы, натворивший дел, а потом сбежавший отсюда, но заплутавшийся в лесу и вернувшийся сюда, чтобы не замерзнуть окончательно?..

– Давай-давай, сочиняй дальше… – расхохотался каким-то трубным, неестественно низким голосом Дмитрий. – Да, я маньяк, который в новогоднюю ночь бродит по таким вот нарядным усадьбам и стреляет налево и направо, как бы отмечая праздник… Тогда ответь мне, пожалуйста: почему же ты не знаешь меня, почему не видел, когда я убивал всех этих несчастных? Где ты сам-то был в это время в своем смокинге? Разве не на балу?

– Если бы я только смог вспомнить…

– Но хозяина хотя бы припомни! Кто он? Где он – среди убитых?

– Мне кажется, что это тот самый толстяк… – неуверенно проговорил Герман, вспоминая белые шелковые подушки, забрызганные кровью, и серые, отвисшие, как у бульдога, щеки господина, пристрелившего свою любовницу (или жену?). Борисов Иван Михайлович. Кто такой? Он впервые слышал эту фамилию.

– Почему тебе так кажется?

– Не знаю, не знаю я, и не спрашивай меня больше!!! Если я что-то вспомню, то сам расскажу тебе!

– Да я и не спрашивал бы, если бы ты не стал обвинять меня в том, что я якобы пытаюсь свести тебя с ума, произнося что-то там о твоей жене… Я заранее уважаю ее.

– Но я почему-то не взял ее с собой! Почему – быть может, она приболела или в отъезде?

Эти вопросы он адресовал теперь только себе. Задумчивый, бормоча себе под нос, он снова вернулся к пианистке, погладил ее по голове, затем прижал к себе и поцеловал в макушку, в рыжие синтетические, надушенные духами рукой какого-то извращенца волосы.

– Хорошая ты моя, кто же так заморозил тебя? Кто убил? Какого черта ты делаешь в этом проклятом месте?

Из колонок вытекал медленный, тягучий, черный джаз, он расплывался по паркету, впитывался в ковры, его жаркие пары проникали в ноздри, уши, мозг и делали свое дело: Герману хотелось плакать, а еще лучше – распахнуть окна и увидеть вместо сугробов и заснеженных елей зеленый луг, разрезанный желтой песчаной дорогой, и красный почему-то автомобиль, в котором сидит Женя и машет ему рукой, мол, поехали, сколько можно тебя ждать… И они двинутся вдоль этой дороги, покатятся вперед, ускоряя ход, пока не вырвутся на просторы знойной саванны, по которой будут бродить красивые, налитые силой и опьяненные инстинктами, влюбленные в своих львиц золотые гривастые львы…

– Она, эта пианистка, напоминает мне Женю. Не скажу, чтобы она была сильно на нее похожа, но эти карие глаза, рыжие волосы, это платье… Мне кажется, что у нее было похожее платье…

– Было? – булькнул, икнув, Дмитрий. – Почему было?

– Не знаю, думаю, что оно у нее и сейчас есть… Вот точно такое же, черное, с кружевными манжетами.

– Твоя жена умеет играть на пианино? – Вопрос словно застыл, завис в густом, крепком, настоянном на запахах пищи, горящих дров и трупной вони плотном воздухе. – Надо бы проветрить помещение.

– Умеет, но так, школьная программа… Хотя подбирает на слух популярные мелодии, и у нее это, между прочим, хорошо получается. Знаешь, я даже не сразу сообразил, что эта кукла, мать ее, похожа на Женьку… Но это совпадение. Кукла-то обычная, даже не кукла, а манекен, каких можно увидеть в магазине готового платья. Дурдом, честное слово!

– Может, отправимся спать?

– Куда?

– Но не можем же мы оставаться всю ночь здесь… Там, внизу, есть еще одна спальня, где, слава тебе, господи, нет ни трупов, ни крови… Постелим постель и ляжем, как два голубка, прижавшись друг к другу…

– Смейся, смейся… Но ты прав, спать-то надо. Слушай, какая здесь вонь… Просто дышать нечем… Может, собрать все салаты и закуски в пакет и выбросить к чертовой матери? В такой жаре они уже стали прокисать…

– Если не усну по дороге к столу, то сделаю.

Через полчаса все некогда съедобное было выброшено в унитаз, а что не испортилось, сложено в холодильнике внизу, в кухне. Грязные тарелки и фужеры с рюмками внезапно протрезвевший Дмитрий устроил в обнаруженную там же, в кухне, посудомоечную машину. Грязную, залитую вином и испачканную оранжевыми пятнами жира скатерть сунули в стиральную машину. Распахнули окна, и в прибранный полутемный зал (оставили гореть лишь несколько светильников) хлынул свежий морозный воздух. При электрическом свете искрились ворвавшиеся словно по ошибке снежинки, метель еще не стихла…

– Жил бы себе человек в этом прекрасном доме и жил, нет, убивать ему вздумалось. Ради острых ощущений, что ли? – ворчал Дмитрий, устремив взгляд в снежную ночь и глубоко вдыхая сладкий воздух.

– Пойдем спать, – вяло проговорил Герман, потрепав по руке манекен. – Хватит уже изображать из себя пианистку, ну же?

– Говорю же, она мертвая, – услышал он и весь сжался.

– Ну и скотина же ты, – прошептал он, обращаясь к тому, кто это сказал. – Я вот проснусь, мы еще поговорим…

Они улеглись в спальне на широкой кровати, укрывшись тяжелым толстым одеялом, и проснулись только к обеду. За окнами сияло новогоднее солнце, его лучи переливались на золотистых обоях, подсвечивали желтый атлас одеяла, искрились в хрустальном светильнике над головой. Свежее, яркое январское утро, обещавшее снежное затишье, чистое небо и безмолвие шести белых коконов в дровяном сарае…

Первым проснулся Дмитрий и сразу же отправился в ванную комнату – приводить себя в порядок. Он долго мылся, густо намыливая розовым мылом чужую губку и тщательно растираясь ею, чтобы смыть с себя запахи вчерашних страхов, излишеств и разочарований. Три раза вымыл голову, побрился и, закутавшись в чужой черный халат, вышел из ванной комнаты и столкнулся с Германом, словно поджидавшим его под дверью.

– Доброе утро, – поприветствовал его Дмитрий, похлопав по плечу. – После того как вы провели со мной ночь, вы просто обязаны на мне жениться.

– Да пошел ты… Всю ночь стягивал с меня одеяло и храпел, как лошадь. И как только с тобой твоя жена спит?

– Не жалуется, говорит, что не слышит.

– Может, и она тоже храпит?

– Не думаю.

Они разговаривали на повышенных тонах, нервно, и Герману это не понравилось.

– Ладно, ты иди в ванную, а я приготовлю завтрак.

Хотя готовить-то особенно и не нужно было: закуской был забит холодильник. Разве что сварить кофе.

Представив себе, как долго Герман пробудет в ванной комнате, Дмитрий подумал, что успеет прокопать хотя бы дорожку к гаражу, где, по его мнению, должен находиться труп Семы, потому что все остальные мертвецы были, что называется, в сборе. Думать и корить себя за то, что он не успел, что опоздал и хорошо, что еще обнаружил самого Германа живым, было бессмысленно. Все было кончено. Семь пуль, семь мишеней… Осталось найти восьмую жертву. У него был план. Страшный, но, как ему казалось, вполне реальный: вывезти трупы за пределы усадьбы и похоронить в каком-нибудь лесу, подальше от этого места. Вырыть глубокую могилу в мерзлой земле и забыть о них. Навсегда. Вот только рыть землю будет сложно, невероятно сложно. Но они справятся, другого выхода нет. А Герман, он рано или поздно все вспомнит, непременно вспомнит, Дмитрий откуда-то это знал, чувствовал. Может быть, даже это хорошо, что он пока еще ничего не помнит, память заблокирована не случайно, чтобы он подошел к истине, которая откроется в нужный момент, уже подготовленным, чтобы не сойти с ума.

Он оделся, обул чьи-то аккуратно сложенные в тамбуре, за кухней, резиновые боты, взял в руки лопату и вышел во двор. Нежнейший, белейший снег слепил глаза до рези, до боли. Дмитрий принялся копать, прокладывать себе путь до гаража. Сема решил сбежать, он из всех приглашенных в этот дом был, пожалуй, самым прытким, проворным, изворотливым и умным, а потому один из первых все понял и бросился вон из дома, вероятно, в тот самый момент, когда открылась пальба, хотел выехать из гаража, где стояла его машина, но что-то ему помешало: или не смог выехать из-за снега, или же пуля, выпущенная убийцей, настигла его, прежде чем он сел за руль… Сейчас он все поймет, как только доберется до гаража.

Он обернулся на тонкий свист: позади него на пороге стоял Герман и смотрел на него мрачным немигающим взглядом, как если бы застиг его за каким-то предательским действием.

– Я хочу добраться до гаража, я просто уверен, что один человек – там…

– Ты еще скажи, что он жив!

– Нет, не скажу. Если бы я только мог предположить, что он ранен, я бы не напивался вчера, а попытался бы его найти. По логике вещей, стрелявший не мог оставить свидетелей.

– Здесь есть еще одна лопата.

– Тогда бери и приходи сюда, вместе оно как будто легче копать…

Снег казался легким, но на самом деле, пока они добрались до ворот гаража, оба устали и взмокли. В воротах была дверь, Дмитрий легко открыл ее, вошел в темное пространство и принялся шарить рукой по стене, пока не нащупал выключатель. Вспыхнул свет, они увидели красивый, вишневого цвета джип. «Точно – Семин», – подумал Дмитрий. Он мог бы позвать его по имени, но знал, чувствовал, что он мертв.

– Он в машине… – вдруг услышал он и сделал несколько шагов вслед за Германом, который обошел машину и остановился возле водительского окна, за которым они увидели сидящего за рулем человека. Понятное дело, что он не спал. А если и спал, то вечным сном. Герман хладнокровно распахнул дверцу, и тело повалилось прямо на них, Дмитрий едва успел подхватить его. Он был убит выстрелом в левый висок, убийца стрелял через окно, через открытое окно. Просто подошел и выстрелил в тот момент, когда Сема решил попытаться выехать. Вероятнее всего, другие ворота, ведущие к дороге, в тот момент были распахнуты, но убийца, сделав свое черное дело, потом запер их.

Они вытащили тело из машины и уложили на цементный пол гаража. Это был довольно-таки молодой, крестьянской внешности парень, крепкого телосложения и ужасно тяжелый. Черная кожаная куртка, джинсы, коричневые зимние ботинки на толстой подошве.

– Ты когда-нибудь видел его? – спросил Дмитрий.

– Да откуда?! Первый раз вижу! – возмутился Герман тоном человека, которого раздражает то, что ему все еще не верят, в ком сомневаются.

– Принеси простыню, мы должны завернуть его и оттащить в дровяной сарай.

Герман послушно кивнул головой и ушел. Дмитрий, пока его не было, достал из карманов куртки документы на имя, как он и предполагал, Семена Александровича Овсянникова, владельца этого джипа. «Вот ты и допрыгался, Семен», – сказал он тихо, пытаясь представить себе все то, что произошло в этом гараже, он даже услышал, как Сема матерится, как угрожает своему убийце, направившему в него пистолет, пытаясь завести машину. А машина не заводилась неспроста: убийца наверняка позаботился о том, чтобы ни одна машина не завелась. Правильно, ключа-то нет! Сема, не обнаружив ключей в куртке или в борсетке, подумал, что оставил их в машине… Но – не успел, ничего не успел…

Вернулся Герман со сложенной простыней под мышкой. Простыня оказалась не чисто-белая, а в голубых незабудках. Веселая. Ох и повезло же тебе, Сема!

– Ты посмотрел, что у него в карманах? – спросил Герман озабоченно.

– Да, вот все документы и бумажник на капоте… Овсянников Семен Александрович, тебе это имя о чем-нибудь говорит?

– Нет. Не говорит, – процедил Герман.

– Ну и ладно. Давай развернем простыню вот здесь, бери его за ноги…

Сему положили, запеленали и протащили по глубокому, голубому в тени снегу до сарая. Уложили рядом с остальными коконами.

– Как много я бы отдал, если бы в этом сарае не было ни одного трупа… Ведь это означало бы, что нам все это приснилось… – сказал Герман со вздохом.

– Я уже думал об этом. Герман, рано или поздно, но трупы найдут и вычислят, кто был здесь в новогоднюю ночь. Думаю, что выйдут и на тебя. Я не знаю, какую роль ты играл в этом кровавом спектакле, но зачем так рисковать?.. Я понимаю, что мы с тобой практически не знакомы, что я тебе совершенно чужой человек и ты можешь не прислушиваться к тому, что я тебе говорю, но ничего, кроме того, что от трупов надо избавляться, я придумать не могу.

– А машины? Их тоже спрятать? Закопать или сжечь? – В голосе Германа чувствовались боль и горечь, из чего Дмитрий сделал вывод, что он и сам думал так же, как и он.

– Машины можно отогнать, причем сразу же, как только можно будет выбраться отсюда, пока не хватились их хозяев… Причем отогнать в разные места…

– А если нас остановят на дороге? Еще хуже будет, я уже думал об этом. Нет, не пойдет. Это мы с тобой должны будем уйти отсюда, исчезнуть, предварительно протерев все, до чего мы дотрагивались. В сущности, в чем мы виноваты? Только в том, что я, к примеру, был приглашен сюда сумасшедшим хозяином, а ты так вообще случайно забрел сюда… По большому счету, мы должны позвонить в милицию прямо сейчас и объяснить ситуацию…

– А ты знаешь, кто хозяин?

– Нет, но мне почему-то думается, что это тот толстяк… Он же всех перестрелял.

– Пистолет в его руке еще ни о чем не говорит.

– Надо бы еще раз, на трезвую голову, осмотреть дом, поискать сумки этих дам, ключи от машин, все то, что нам пока еще не попалось на глаза. Звонить в милицию мне что-то не хочется, ведь повесят все убийства на меня, я в этом просто уверен. А мне домой нужно, к жене. Кстати, а где твой телефон?

– В машине оставил… Но это далеко отсюда…

– Вот черт! Тебя, наверное, тоже ищут?

– Да нет, все думают, что я у друзей…

– Странно как-то все: ты вроде женат, ты еще сказал, что твоя жена спокойно спит, когда ты храпишь, а теперь выясняется, что вы должны были отмечать Новый год не вместе…

– Мы поругались. Ты же тоже был здесь один.

– Да. И я тоже не могу этого объяснить. Но мы с Женей не ругались, это исключено. С ней невозможно ругаться, она – ангел.

– Ладно, давай позавтракаем, а там видно будет… За столом все обсудим… Я сварю кофе, я видел банку хорошего кофе на полке в кухне, а ты носи салаты и бутерброды наверх. Сегодня же первое января, в этот день просто положено объедаться.

За завтраком вспомнили о книге Закревской. Герман, устроив книгу между тарелок, открыл ее и начал читать вслух:

– «Варварийский, сенегальский, капский, абиссинский – все эти львы в основном обитают в Африке, персидский – от Персии до Индии, а гуджаратский – в Индии… Меня от одних только названий в дрожь бросает, как представлю себя рядом с ними… Ведь это очень большие звери, а вот Герман не боялся их, он без них жить не мог…

– Не надо говорить о нем в прошедшем времени…»

8

Отрывок из книги О.З.

«Холодные цветы одиночества»

Она не видела смысла ходить на работу сейчас, когда в ее жизни произошли такие перемены, когда ей и без работы было чем заняться. Ребенок внутри ее рос, человеческий бутон медленно распускался, он требовал к себе внимания, времени, и Женя это чувствовала. Но вместо того чтобы почаще разговаривать или гулять с маленьким, еще не родившимся Германом по теплой солнечной Москве, отправиться, к примеру, в Сокольники или на Арбат, она должна была сидеть в унылом офисе и перебирать бумаги. Этот офис уже сделал свое дело, он вернул Женю к жизни, заставил ее оглянуться и понять, что жизнь не закончилась с исчезновением мужа, что она еще молода и что впереди будет еще много таких вот апрельских теплых дней и спокойных, умиротворенных ночей. К тому же ее нервировало присутствие рядом Ирины и Тараса, которые хоть и старались в присутствии Бима как-то сдерживать эмоции и не демонстрировать открыто свое неприязненное к ней отношение, но все равно видеть их было малоприятным занятием.

– Иван Михайлович. – Она вошла в приемную к Биму, села напротив него и, вдруг увидев его несчастное лицо, поняла, что она не готова к разговору об увольнении. – Что с вами случилось? На вас же лица нет!

– Женя, дела мои совсем плохи… Думаю, что не сегодня завтра со мной посчитаются… Пара выстрелов – и все, нет твоего начальника, так-то вот… – Щека его дернулась, да и сам он весь как-то заерзал на стуле. – Так что подыскивай себе другую работу…

– Вообще-то я за этим и пришла…

– За чем? – Он не сразу понял, а когда понял, усмехнулся: – Все правильно. Крысы сбегают с тонущего корабля… Ты не обижайся, это я не о тебе, а так, вообще… Корабль-то тонет!

– Но у вас же все было налажено, все нормально… Насколько мне известно, вы сохранили всех своих клиентов, фирма вроде бы даже процветает! В чем же дело?!

– Это же не только моя фирма. Понимаешь, это длинная история, но смысл такой: никому не доверяй, особенно близким родственникам… Меня вот, к примеру, кинул родной брат. Попросил вытащить его из дерьма, выступить поручителем, взял крупную сумму в долг, а сам сбежал… Его найти не могут, так стали трясти меня. Я быстро оформил фирму на жену, чтобы хотя бы она не пропала, но долг-то остался!

– И крупная сумма? Много вы задолжали?

– Много. Около двухсот тысяч зеленых. Впечатляет?

– Действительно много.

– Да нет, долг-то был всего восемьдесят тысяч, но они же, гады, включили счетчик…

– А что, если я найду для вас эти деньги? Когда вы сможете мне их вернуть?

– Через полгода. Хотя смотря какие проценты.

– Без процентов. Что, если я просто выручу вас?

– И у тебя есть такие деньги?

– У друзей есть, – она решила не говорить правду. Зачем Биму знать, что у нее водятся такие деньги? В сейфе лежит миллион с небольшим мертвым, что называется, грузом. Так почему бы не помочь Биму, человеку, который принял в ней такое участие? Ведь не на квартиру же она его к себе пускает… Фирма работает, почему бы не поверить Биму и не одолжить ему эти двести тысяч?

– Ты серьезно?

– Вполне. Когда вам нужны эти деньги?

– Вчера, – вздохнул он, достал платок и промокнул им лоб. – Женя, ты это серьезно? Ты можешь спасти меня?

– Приезжайте ко мне сегодня вечером, я достану деньги. Только, Иван Михайлович, мне бы… расписку…

– Я все сделаю, как надо. Все напишу, только выручай… Господи, ушам своим не верю! Вот уж откуда не ожидал помощи…

Вечером он приехал к ней за деньгами, они вместе составили расписку, в которой Борисов Иван Михайлович обязался вернуть долг в размере двухсот тысяч долларов в ноябре текущего года.

– Если хочешь, мы можем эту расписку нотариально заверить… – Бим был сам не свой от радости, он бегал по комнате, пританцовывал и то и дело чмокал Женю в щеку.

– Я и так знаю, что вы вернете мне деньги, – сказала радостная от сознания того, что сделала счастливым хотя бы одного человека, Женя. – Думаю, мы обойдемся без нотариуса.

Бим, сунувший пакет с деньгами в нагрудный карман легкой куртки, так быстро убежал, чуть ли не вприпрыжку, что Женя так и не успела объявить ему о своем увольнении, что она не собирается теперь каждое утро ездить к нему в офис, чтобы заработать свои пятьсот долларов, что у нее другие планы, что она, набравшаяся душевных сил и почти восстановленная психически, собирается посвятить себя ребенку. Будет вынашивать драгоценный плод, мечтая о том дне, когда он родится…

Бим ушел, но уже где-то через час Женя вдруг отчетливо поняла, что больше никогда не увидит Бима. Или, во всяком случае, своих денег. Она не знала, откуда вдруг поселилась в ней эта тревога и ощущение того, что она совершила еще одну непоправимую ошибку. Быть может, в поведении своего начальника она увидела или почувствовала что-то неестественно радостное, как если бы ему эти деньги свалились на голову просто так, как подарок с небес, который не возвращают. Но, скорее всего, это было все-таки предчувствие. И от этого на душе стало так скверно, так гадко, что она пожалела, что так грубо прервала свою дружбу с Ларисой, что так обидела ее, наговорив кучу гадостей, и это при том, что та просила Женю о малом – дать денег на издание одной-единственной книги. Быть может, эта книга положила бы начало ее новой творческой жизни, а Женя своим недоверием, которое сквозило в каждом слове, подорвала веру в себя и вообще изменила Ларисину жизнь, как-то нехорошо повлияла на нее? И откуда вдруг взялась эта агрессия? С чего это Женя вдруг окрысилась на нее? Ну, не работает человек, не ходит на работу, так не бездельничает же, пишет, а это тоже труд, причем непростой.

Эта история с Бимом не давала покоя. Женя весь вечер промаялась, пыталась не думать о том, что совершила, и спрашивала себя, зачем она это сделала, как могла вот так легко проститься с такой крупной суммой денег? И, отвечая себе, понимала, что ею двигали не самые достойные мотивы. Нет, конечно, она искренне хотела помочь человеку, который был ей симпатичен и от которого она всегда видела только доброту, но, с другой стороны, не хотелось ли ей увидеть его лицо в тот момент, когда она сообщила ему о том, что готова дать ему эти деньги, чтобы испытать непередаваемое чувство удовлетворения оттого, что она располагает этими деньгами, она была уверена, что Бим понял, что это деньги – ее, что никакие не друзья одолжили ей эту сумму, да еще и без процентов, к тому же многие знали, что Герман был человеком состоятельным, и уж, конечно, Ирина ему что-то рассказывала об их семье, о том, что Герман был известным оператором, что он много работал и зарабатывал приличные деньги. Приличные, но не такие, какими он располагал… Кроме того, ей было приятно доказать и Биму, и прежде всего самой себе, что она еще на что-то способна, что если она еще не вполне окрепла физически (хотя чувствовала она себя превосходно, просто оставалась еще память о болезни и слабости), то, во всяком случае, вполне крепко стоит на ногах материально, а это всегда вызывает у людей уважение. Так и Герман считал… Вот и получалось, что она помогла Биму не столько даже для него, сколько для себя, чтобы получить удовольствие от сознания собственной значимости. И это было стыдно. Зато теперь, когда Бим, обалдев от счастья, ушел от нее с целым состоянием в кармане, сомнения замучили ее. А что, если он все это выдумал и деньги ему понадобились для расширения производства? Получается, что он приумножит свой капитал за ее счет… Ну и что? Что в этом плохого? – успокаивала она себя.

Так хотелось с кем-то поговорить об этом, но даже если она и пригласит к себе Ларису и извинится, то все равно, как она скажет ей о том, что дала своему начальнику аж двести тысяч долларов?! Сумма – невиданная! И это после того, как она отказала этой же самой Ларисе в сумме в несколько тысяч долларов? Лариса сразу же поймет: раз Женя так спокойно и легко, причем без привлечения нотариуса, рассталась с такой крупной суммой денег, тогда можно себе представить, какими же деньжищами она располагает. А денег у Жени действительно теперь много. Неприлично много. Но это понимание пришло к ней вот только сейчас, когда она пришла в себя и поняла, что вполне в состоянии прокормить и себя и ребенка и что Герман, прежде чем оставить ее, обеспечил ее на несколько жизней…

Лариса, если Женя ее все-таки позовет, непременно поднимет тему денег, спросит (тем более что теперь-то Женя уже не станет упрекать ее в грубом любопытстве), откуда же у оператора такие деньги, и что Женя ей ответит? Что она не знает? Это будет правдой. Но можно же догадаться… Герман, Африка, алмазы… Она была уверена, что Герман увлечен не столько своими львами, сколько алмазами, и что он был, скорее всего, контрабандистом, которого, как нетрудно предположить, убили… И что его друг, Северцев, тоже замешан в этом опасном и прибыльном бизнесе, потому и вел себя так неестественно, словно не желая лишний раз светиться… Все эти мысли теперь, после исчезновения Германа, траурной вуалью покрыли ее голову: конечно, его убили из-за алмазов, из-за проклятых алмазов, которые он с кем-то, возможно, не поделил или же с ним кто-то не пожелал делиться, и он погиб в перестрелке… Хотя, вполне возможно, его разорвали львы. А тело не нашли. В отличие от остальных операторов, он работал самостоятельно и летал в Африку один, совершенно один. Ничего не боялся… Как лев.

Может, объяснить Ларе все как есть: что она просто вспылила, что ее вывело из себя именно то, что у Лары к ней денежный интерес, а ей бы хотелось, чтобы ее любили просто как человека, но она раскаивается в своем поведении. В сущности, людей, даже друзей, часто связывают какие-то дела, так уж устроена жизнь, и Лара не стала исключением. Она одна, к тому же без денег, а тут такая богатая соседка, да к тому же еще почти подружка, так почему бы не попросить денег?

Быть может, Лариса бы никогда и не подумала, что Женя богата, если бы не побывала у нее дома. Все, каждый предмет в квартире кричал о богатстве и стремлении к роскоши. Это Женя привыкла к тому, что ее окружают красивые и дорогие вещи, что она спит на кровати, которая стоит целое состояние, что в спальне у нее стоят расписанные цветущими вишнями и птицами японские шкафы и ширмы, а вместо холодильника – холодная комната… Квартира занимала часть этажа этого престижного дома, и перед тем как впустить Ирину, Женя предусмотрительно заперла одну из дверей, ведущих в другие комнаты, поэтому Ирина смогла увидеть и пожить лишь в одной трети квартиры. А вот Лариса, соседка, знала о размерах квартиры, как и многие жильцы этого дома, которые были свидетелями долгого и шумного ремонта, гораздо больше, поэтому-то и представляла себе уровень обеспеченности своей соседки, который позволил бы Жене, по мнению Ларисы, совершенно безболезненно выделить ей ничтожную сумму для издания книги…

В половине одиннадцатого Женя набросила на себя теплую кофту, вышла из квартиры и позвонила в дверь Лары. Она понимала, что невозможно делиться своими сомнениями с Ларой по поводу одолженных Биму денег, не озвучив истинной суммы, иначе ее переживания могут показаться несерьезными. А потому была готова рассказать ей все честно, назвав истинную сумму, и, как следствие, готова была к тому, что Лара тоже не станет молчать и выскажет ей все то, что она думает по этому поводу в отношении самой Жени и ее просьбы. Но что поделать, если она осталась совсем одна, а ей так необходим сейчас человек, которому она могла бы доверить свои переживания с надеждой хотя бы на сочувствие.

Лариса открыла дверь и, казалось, нисколько не удивилась столь позднему визиту соседки. Больше того, она встретила ее как обычно, Жене показалось даже, что она обрадовалась.

– Заходи, я пирожки испекла с капустой, любишь?

– Лара, я должна перед тобой извиниться…

– Брось, я сама во всем виновата, пристала к тебе со своей книгой… Ты воспринимала меня как подругу, а я все испортила – взяла и попросила денег…

– Лара, я тебе дам денег, сколько надо, я тоже хочу, чтобы вышла твоя книга…

– Да я ее еще не закончила, просто закинула удочку, хочется же знать, увидит твоя книга свет или нет… Да ты не стой на пороге, пошли на кухню, я и чай заварила, словно знала, что ты придешь… Знаешь, я так рада, что ты пришла, а то я совсем одна, напекла вот гору пирожков, понимаешь, не могу печь мало, вроде бы теста ставлю немного, а когда оно вырастает – получается почти ведро… Но пирожки никогда не пропадают, я постепенно их съедаю. А теперь мы съедим их вместе…

Женя слушала и не верила своим ушам. Она почему-то думала, что Лара встретит ее насмешкой, презрительной миной, а тут – сплошная доброта и даже радость из-за ее прихода.

– Мне надо с тобой поговорить, – призналась она после первой чашки чая. – Мне кажется, что я совершила что-то не то, не подумав… У меня начальник есть, Бим, ты его знаешь…

– Такой толстячок, который иногда подвозит тебя домой… И что, у тебя с ним роман?

– Да ты что?!

– Да нет, я просто предположила, иначе зачем бы ты ко мне пришла так поздно да еще и о начальнике своем рассказываешь, вот я и сопоставила…

– Он ко мне всегда очень хорошо относился, а тут у него самого проблемы, долг, крупный долг, счетчик включен, его могут просто-напросто убить…

– Только не вздумай давать ему денег, – вдруг жестко произнесла Лара. – Если ты пришла за советом, то слушай: никогда не давай людям в долг! Так ты и дружбу сохранишь, и деньги. Железное правило. Ты можешь просто дать, подарить, но не одалживай. Тот человек, которому ты одалживаешь деньги, рано или поздно станет ненавидеть тебя и видеть в тебе только врага, покушающегося на его кровные деньги. Не зря же говорят, что берешь чужие, а отдавать-то приходится свои…

– Я уже дала. И очень большие деньги. До осени и без процентов. Подумала, что спасу его, все равно же деньги лежат мертвым грузом…

– Отдала?

– Лара, извини меня, я знаю, о чем ты только что подумала, – что тебе отказала, а ему дала, но так уж вышло… Понимаешь, мне действительно было горько узнать, что ты помогаешь мне только ради того, чтобы попросить у меня денег… Конечно, я заблуждалась и вообще не знаю, что на меня тогда нашло, но я очень раскаиваюсь, мне ужасно стыдно перед тобой…

– И сколько же ты ему выложила?

– Двести тысяч…

– Рублей, я надеюсь? – Брови ее взлетели вверх, как бы застыв в вопросе.

– Какие рубли, ну что ты такое говоришь?! Конечно, долларов! Двести тысяч долларов, представляешь?

– И у тебя эти деньги лежали мертвым, как ты выразилась, грузом? Дома?

– В банке, – соврала Женя, которой снова не понравилось, что Лара задает ей такие странные вопросы – дома ли она держит деньги или нет. Волна раздражения поднялась вместе с тошнотой, и она снова пожалела о своем приходе. И о том, что призналась Ларе о своем поступке.

– Ладно. – Лара нервно сдунула со лба прядь волос и откинулась на спинку стула, забарабанила пальцами по столешнице. – Какой смысл теперь ахать да охать, когда все уже сделано, когда деньги уже у твоего начальника. Скажи, он сам спрашивал у тебя эти деньги? Он знал, что они у тебя есть?

– В том-то и дело, что нет, он ничего не знал и не мог знать. Все произошло случайно: я пришла к нему увольняться, увидела, в каком он состоянии, задала вопрос, что с ним, он мне рассказал, что вляпался, согласился стать поручителем, а настоящий должник, кажется, его брат, скрылся… И вот с него, с Бима, теперь спрашивают восемьдесят тысяч…

– Но ты же сказала, двести!

– Остальные набежали…

– Хорошо, ты поступила благородно, выручила человека, дала ему в долг крупную сумму денег без процентов, но расписку хотя бы взяла?

– Взяла.

– У нотариуса заверила?

– Нет, я сказала, что верю ему… А он сказал, что расписка эта, написанная его рукой, – документ… Понимаешь, он хороший человек…

– А отчего же ты тогда так переживаешь?

– У меня предчувствие нехорошее – словно не отдаст он мне этих денег… Я места себе не нахожу. Не могу же я ему позвонить и сказать, чтобы он вернул их мне…

– Ага, сейчас! Женя, что же ты творишь…

– Ругай меня, Лара, ругай, но горбатого, наверное, только могила исправит.

– С Ириной я тебе помогла, но с Бимом… Если он не лжет, то денег у него уже нет, он вернул долг и освободился. Если же обманывал тебя с самого начала, то он просто-напросто пустит эти денежки в оборот и наживется на том, что прежде лежало мертвым грузом, вот и все. Я не знаю, что это за человек, вернет он деньги или нет, но то, что ты вот так отдала ему такую сумму, у меня в голове не укладывается… Ты не снишься мне, Женька?

– Хотела бы я, чтобы и мне этот Бим с его проблемами приснился, чтобы я проснулась утром, а денежки на месте… Да вот только не уснуть мне сегодня, это точно…

– Выпей снотворное… Ой, что это я говорю, – спохватилась Лара, – тебе же нельзя… Женя, ну скажи, зачем тебе все это было нужно, тем более когда ты беременна, когда тебе понадобятся такие деньги и на жизнь, и на роды, и на ребенка… Послушай, может, он тебя загипнотизировал?

– Да нет, я такая от природы, мне всегда всем хочется помочь… – Она осеклась и с виноватым видом посмотрела на Лару. – Вот с тобой только вспылила, не знаю, как это получилось…

– Ладно, забыли. Надо думать, чем тебе можно помочь. Конечно, я могла бы пойти к твоему Биму и объяснить ему суть вещей, но он же выставит меня за дверь. Кто я такая, чтобы представлять твои интересы?

– Предположим, что он согласится тебя выслушать, и что же ты собираешься ему сказать?

– Что надо бы пригласить нотариуса, чтобы заверить расписку.

– Но нотариус должен хотя бы увидеть эти деньги, а денег-то уже нет… Даже если он и солгал мне, все равно он же не носит их с собой, уже вложил куда-нибудь…

Она понимала, что говорить таким образом можно до утра, да только пользы это не принесет. Деньги отданы, расписка получена, до осени еще далеко. Что дальше?

– Лара, сколько тебе надо для твоей книги?

– Расслабься, говорю же, я ее еще не написала… Ты мне лучше расскажи, тот мужик, о котором я тебе говорила, не приходил?

– Нет. Но думаю, что это был друг Германа, Сергей Северцев. Возможно, у него была для меня какая-то информация, хотя он же прекрасно знает наш телефон, мог бы в крайнем случае и позвонить…

– Значит, это информация не для телефона, он хотел лично видеть тебя…

– Думаешь, он приходил, чтобы рассказать мне, как погиб Герман?…

– Нет, я уверена, что нет, иначе он бы пришел еще раз, чтобы уже наверняка застать тебя, или позвонил бы, чтобы договориться о встрече… Да, действительно странно, что он тебе не позвонил.

– Может, это был не он… Хотя он, как ты его описывала, очень похож на Сергея… Жаль, что мы с тобой так мало знакомы, ты ведь и Германа-то толком не видела…

– Только на фотографии. Но ни одного крупного плана, только худое загорелое лицо, длинные волосы, белые шорты…

– Да, он не очень-то любил фотографироваться…

– Не любит, – поправила ее Лара. – Ну, ты немного успокоилась?

– Да как тебе сказать… просто я рада, что ты больше не сердишься на меня, что простила…

– Тебе не интересно, о чем я пишу? Вернее, о ком?

– Интересно, конечно, но я думала, что писатели не любят делиться своими планами…

– Я пишу книгу о тебе, Женя.

Женя чуть не уронила чашку с остывшим чаем. Такого поворота она не ожидала.

– Как это – обо мне?.. Ты же меня почти не знаешь…

– Ну и что? Мне достаточно того, что, во-первых, я вижу тебя часто. Таким образом, мне легко описать свою главную героиню, а во-вторых, у тебя необыкновенный муж, с красивым именем Герман, который пропал без вести, оператор, который снимает львов… Африка, песок, саванна, спящие в тени львы, отдыхающие после утомительной охоты на антилоп, и страшная жара, дрожащий знойный воздух… Разве это неинтересный сюжет? К тому же ты продолжаешь его ждать, несмотря ни на что, хранишь ему верность и ждешь от него ребенка… Тебя все обманывают, пользуются твоей добротой, но ты постепенно приходишь в себя, к тебе возвращаются силы, и ты готова встретить новый день…

– Лара, скажи, что ты шутишь…

– Нисколько. Мне жаль только, что я не была знакома с Германом, что практически ничего о нем не знаю…

– Ты и себя впишешь в роман, соседку главной героини? И историю с выдворением Ирины с Тарасом?

– Не знаю, я еще не думала…

– Как интересно… Но имена-то ты хотя бы поменяешь?

– Как карты лягут, – улыбнулась Лара загадочно. – Хочешь еще чаю?

– Нет, спасибо. И за пирожки твои спасибо, забыла, когда так много и вкусно ела.

– А ты приходи ко мне почаще, я часто что-нибудь пеку… Да и просто так приходи, поговорить…

– Ты будешь и дальше следить за моей жизнью, описывать ее? Ты и о Биме расскажешь, напишешь о том, как я сегодня спать не буду?..

– Понимаешь, это же книга, а потому не исключен и вымысел, тем более что мне так и так придется многое додумывать, сочинять… Но все равно, мне интересно писать, иногда сижу вот так за компьютером и забываю даже поесть…

– А ты не можешь мне дать почитать что-нибудь из написанного?

– Это исключено. Невозможно.

– Хорошо, извини… Я должна была сама догадаться…

Они тепло распрощались, коснувшись щеками друг друга и пожелав спокойной ночи. Дома же, в постели, Женя пыталась понять свое отношение к тому, что рассказала ей Лара. Хорошо ли это, когда о тебе пишут книгу? С одной стороны, это должно немного льстить, что автор выбрал именно тебя и сделал главной героиней. Но, с другой стороны, не покушение ли это на частную жизнь? Ведь не все же Лара будет сочинять, большую часть материала она все равно будет черпать из жизни, из бесед с прототипом, то есть – с Женей, а зрительные образы брать из фильмов Германа и с его фотографий. Так случилось, что именно Германа, исчезнувшего мужа главной героини, автор не видел. Это и неудивительно, ведь он постоянно был в разъездах, а когда возвращался, то почти не выходил из дома. Но разве может это помешать Ларе придумать образ Германа, быть может, даже прифантазировать и то, чего не было, наделить его подходящим, на ее вкус, характером, привычками, пристрастиями? И все это ради чего? Чтобы написать книгу. Но кому та книга будет нужна? На какого читателя она рассчитана? Если это будет триллер с главной героиней, которой после исчезновения мужа придется самой учиться жить и преодолевать все трудности, выпавшие на ее долю в связи с преступным бизнесом ее мужа (что стоит Ларе сделать Германа наркодельцом или главой преступной мафии?), то в романе появится много новых действующих лиц, основной целью которых будет сломать соломенную вдову и добиться у нее признания, где ее муж хранит деньги или наркотики. Если же это будет любовный роман, то он заполнится наспех сляпанными пошлыми эротическими сценами, политыми приторным соусом на тему вечной любви (она не верила, что неопытный писатель вроде соседки Лары в состоянии талантливо описать любовные сцены). Размышляя на эту тему, Женя и вовсе разнервничалась. Сначала она отвалила Биму кучу денег, потом узнала, что Лара пишет о них с Германом роман, что будет дальше? Зато теперь она успокоилась в отношении того, почему именно к ней Лара обратилась за деньгами: роман-то о Жене, так почему бы ей не помочь начинающему автору оплатить издание книги о самой себе?

Мысли одна неспокойнее другой заставляли ее ворочаться с боку на бок, натягивая одеяло почти на голову, словно оно могло бы спасти ее от тех картин, что разворачивались перед ее мысленным взором и становились похожи на искаженные до неузнаваемости босховские, мутные черно-красные полотна. Еще ей казалось, что живот ее раздулся, словно плод внутри ее растет непомерно быстро, и что ей становится трудно переворачиваться под одеялом, она боялась, что раздавит своего еще не родившегося ребенка… С тем и заснула.

9

Усадьба

После завтрака Герман устроился в кресле перед камином с книгой в руках. Он даже кофе не допил – настолько его захватил текст. Дмитрий с пониманием отнесся к желанию своего нового товарища попытаться осмыслить происходящее, а потому, убрав со стола, спустился вниз и занялся поисками сумок убитых женщин в надежде выяснить их личности. Хотя ему показалось, что в спальне рядом с убитым Борисовым лежал труп Ирины Васильевой. Он видел ее мельком, в джинсах и свитере, на трупе же было вечернее платье, а одежда, как и прическа, сильно меняет внешность. Может, он ошибся? Но женщина, которую он про себя называл кухаркой, и дама в бальном платье, которую они нашли наверху, в зале, уж точно не походили на Васильеву. Но в том, что она должна здесь быть, он нисколько не сомневался. У него в голове тоже образовался составленный с помощью логики список приглашенных на эту бойню. Он не мог ошибаться в отношении Васильевой, Борисова, Овсянникова… Остальных он просто не знал в лицо.

Он был внизу, рассматривал содержимое гардероба в спальне, где были обнаружены трупы Борисова и Васильевой, когда услышал крик Германа:

– Какого черта?! Ты где? Разве ты не понимаешь, что происходит? Эй, случайный прохожий, мать твою! Где ты?!

Дмитрий показался внизу, у самой лестницы, и увидел совершенно белого Германа с дрожащими руками, которыми он потрясал в воздухе.

– Ты хотя бы знаешь, о чем эта книга?

– О чем?

– Да ни о чем, а о ком! Она о моей жене, о Жене! Эта ведьма в зеленом платье сконструировала ее жизнь на тот случай, если со мной что-то случится… В данном случае – я пропал. Исчез. Меня львы вроде как сожрали. Или меня пристрелили где-то в саванне какие-то гангстеры… Имена сохранены, жизнь моей жены выставлена напоказ, даются даже ее письма, адресованные мне, пропавшему мужу… Кто дал ей право писать о нашей семье, да еще к тому же не изменяя имен?! Правильно, что пристрелили эту суку! Интересно, Женька читала эту книгу?.. И кто эта женщина, эта Закревская, тем более что она наверняка никакая не Закревская, я уверен, что это ее псевдоним, эта особа живет где-то поблизости и много знает о нас с Женькой… Вот только зачем ей понадобилось придумывать эти страсти-мордасти и откуда она знает, что у нас в спальне стоит японская мебель и шелковые ширмы, а комната для гостей выполнена в колониальном стиле, что на полке – коллекция пробковых шлемов? У нас никогда не бывает гостей, я противник того, чтобы по моим коврам ходили посторонние люди, мой дом – моя крепость, и Женька не могла нарушить наш уговор, тем более что и она считает точно так же, как и я… Она не любит гостей, нам вполне хватает друг друга… тебе кажется это удивительным? Но это мой дом, понимаешь, мой дом – мое государство, если угодно…

– У твоей жены даже нет подруг?

– Они ей не нужны. Ты представляешь, эта сука пишет, что моя жена ждет ребенка… Пусть, я был бы только рад, если бы это случилось, но она выставляет ее полной дурой – что она такая наивная, ее все обманывают… Что она какому-то Биму, собачье имя, своему начальнику (и это при том, что моя жена никогда не работала, она и сейчас не работает, она – женщина и следит за домом и ждет меня), отдала двести тысяч зеленых за здорово живешь. Я знаю, что Женя – добрая девчонка, но не до такой же степени… Эта сука моделирует ее жизнь без меня, навешивает одну проблему за другой… А эти двое, какая-то Ирина с любовником Тарасом, как будто они поселились в моем, ты можешь это только себе представить, в моем доме!!! И даже попытались плодиться! Там много правды, это так, человек по имени Северцев, мой друг, Сергей Северцев, почему он не позвонил ей… Хотя как же он мог позвонить ей и зачем? Что я такое говорю… Я уже ничего не понимаю…

– Ты прочитал не всю книгу, – осторожно заметил Дмитрий. – Вот прочти до конца и все поймешь.

– Что я пойму?

– Думаю, ты догадаешься, кто написал эту книгу…

– Мы же знаем кто – Закревская, та сука, что лежала здесь, как покрытая плесенью, в зеленом платье… Не знаю, откуда во мне это чувство брезгливости и даже ярости по отношению к ней… И удивляюсь сам себе – почему мне не жаль всех тех, кого мы оставили в дровяном сарае?.. И какого дьявола я сам нахожусь здесь и где моя жена…

– Думаю, если ты перевернешь еще двести страниц, для тебя кое-что прояснится… А если заглянешь на последнюю, то и вовсе все вспомнишь… – каким-то замогильным голосом произнес Дмитрий.

– Но я не люблю так читать книги, я никогда не заглядываю вперед, я читаю последовательно, как и положено, это мой принцип…

– Как знаешь.

– А ты что-то знаешь, почему у тебя такое странное лицо?

– Твоя жена, Герман, умерла…

Герман сбежал по лестнице вниз и вдруг вскочил на Дмитрия и повалил его на пол, схватил за шею и принялся душить.

– Скотина, скотина, ты зачем говоришь это, и уже не первый раз, ты мучаешь меня, зачем? Что ты обо мне знаешь, чтобы причинять такую боль?

– Отпусти меня, не бери греха на душу…

Он ослабил руки, а потом и вовсе разжал их, встал и с отвращением посмотрел на распростертого на полу Дмитрия.

– Ты хочешь сказать, что где-то здесь… моя жена? Что ее тоже убили?

– Считай, что я тебе ничего не говорил…

– Но как ты можешь знать что-то о моей жене, когда ты мне – никто и звать тебя – никак? Или ты все-таки не случайно оказался здесь, в усадьбе? Быть может, ты – один из них?

– Нет. И больше меня ни о чем не расспрашивай. Я не знал, что ты такой псих и бросаешься на людей…

– А если бы я тебе сказал, что твоя жена умерла? Как бы ты к этому отнесся?

– Моя жена сейчас у подруги, ест торт и запивает чаем… Она, слава богу, здорова и весела, и поссорились мы с ней из-за пустяка, думаю, что мы сами спровоцировали друг друга на эту ссору, чтобы немного отдохнуть друг от друга и встретить Новый год отдельно. Она не одобряет многое из того, чем занимаюсь я, а я не считаю нужным посвящать ее во все свои дела, вот она и злится. Она – умная женщина и вполне достойна, чтобы я ей доверял, но у этой проблемы есть оборотная сторона – мне бы хотелось, чтобы она спала спокойно и ни о чем не переживала.

– Ты знаком с Женей? Почему ты сказал, что она умерла?

– Понимаешь, ты – в смокинге, вы все были приглашены сюда каким-то чудаком, танцевали, ели и пили, и для вас звучала прекрасная музыка… Судя по твоим словам, ты очень любишь свою жену и вряд ли приехал сюда один без нее, тебе бы захотелось порадовать ее, дать ей возможность поучаствовать в таком замечательном вечере. Думаю, у нее и платье имелось для бала, и туфли… Я просто размышляю, выстраиваю логические цепочки, чтобы понять, что же здесь произошло и сколько человек находилось в усадьбе в тот момент, когда открылась стрельба… И получается, что ты действительно должен быть здесь со своей женой, но ее мы не нашли. Я обошел весь дом, заглядывал даже в шкафы…

– Ты сказал, что она мертва.

– Я не говорил этого…

– Ну и скотина же ты, убил бы тебя…

– Направь свою энергию на другое: надо решать, как нам дальше поступать… Я предлагаю избавиться от трупов, закопать их…

– Но если их, как ты говоришь, хватятся, то приедут искать где-то здесь, и если даже предположить невозможное – что мы зарыли их в этом лесу, то лес перероют и найдут захоронение… А в другой лес мы их отвезти не сможем, кругом один снег, машина не проедет… Поэтому, думаю, нам самим надо отсюда выбираться…

– Может, ты и прав. Доберемся до Москвы и там уже будем думать об алиби…

– Алиби… Но какое у меня может быть алиби, когда я ничего не помню: ни как оказался здесь, ни где моя жена…

– Да уж, своим появлением в Москве ты можешь только все испортить… Быть может, тебе пока вообще исчезнуть, чтобы потом, когда вся эта история всплывет, скажем о ней напишут в газетах… (А то, что напишут, в этом я не сомневаюсь, слишком уж дерзкое и громкое убийство, не бомжа же придушили…) Так вот, когда эта история всплывет и мы узнаем, кто конкретно убит и кого подозревают, возможно, даже скажут, что разыскивается Герман такой-то, вот тогда уже и будем думать, как с тобой поступить… К тому времени и ты, быть может, что-то вспомнишь…

– Снова исчезнуть? Как в книге? И куда же мне, интересно, податься? Где спрятаться, прежде чем выяснится, какая роль на этом празднике жизни отводилась мне?

– У меня, – предложил Дмитрий. – Я-то тут вообще ни при чем, так что в моем доме тебя искать не станут.

– И ты не боишься пускать к себе такого подозрительного типа вроде меня?

– Понимаю, что ты хочешь сказать: что ты со своим отношением к дому как к своей крепости, вряд ли пустил бы к себе чужого человека, но я не такой, у меня несколько другие принципы, а потому я готов предоставить тебе, Герман, кров и, что называется, стол, и моя жена будет только рада помочь моему другу.

– Я готов растрогаться, – покачал головой удивленный Герман. – Но у меня действительно нет выбора, и я принимаю твое предложение. Хотя воспользоваться им я смогу только после того, как прекратит идти снег и снегоходы расчистят дорогу. Надеюсь, ты помнишь, где находится трасса и вообще где, как далеко от Москвы мы находимся…

– Я все помню и знаю, не переживай. Главное, чтобы мы успели отсюда выбраться, прежде чем появится кто-то другой… И это не обязательно милиция: кто-то может просто навестить усадьбу, точнее, ее хозяина… Все-таки Новый год…

– Знаешь, мне что-то нехорошо, тошнит и кружится голова.

– А ты приляг… Я вот что еще подумал. Может, тебя ударили по голове и ты отключился? У тебя ничего не болит?

– Голова болит, но я ощупывал ее, боль внутри, ни кожа головы, ни черепная кость, если так можно выразиться, не повреждены. Если всех перестреляли, то почему меня оставили в живых?

– Может, это ты всех… того… – мрачно пошутил Дмитрий.

– А я думаю, что убийца – ты, – в таком же духе отшутился Герман. – Пристрелил всех, а потом кружил вокруг дома, будучи не в себе, пока не решил вернуться…

– Тоже правдоподобно. Но почему же тогда я оставил тебя в живых?

– Забыл… Палил во всех, носился по дому, тебя, может, отвлек тот парень, что бросился к машине, которого мы нашли в гараже… Но возвращаться наверх, где находился я, оставшийся в живых, ты не стал, возможно, ты просто ко мне хорошо относился… Но где же Женя? И почему мы отрезаны от внешнего мира не только снегом, но и мертвым телефоном? Где моя сим-карта? Ведь кто-то нарочно вынул ее, так?

– Похоже, что так. И у гостей тоже нет ни сумок, ни телефонов…

– Ты осмотрел дом?

– Да, но ты заорал как раз в тот момент, когда я, как какой-нибудь мародер, рылся в гардеробе как раз в той спальне, где убили Бима…

– Кого?

– Борисова Ивана Михайловича, это я сокращенно назвал его Бимом…

– Как собаку? Ладно, возвращайся, мародерствуй, я пойду полежу… что-то мне совсем дурно, Сережа…

10

Отрывок из книги О.З.

«Холодные цветы одиночества»

Наутро ее разбудил звонок. Она и без того тревожно спала всю ночь, а тут еще этот резкий, до спазмов, звук, убивающий всякий покой и раздирающий утреннюю чистую тишину. Набросив халат, Женя пошла открывать и была крайне удивлена, увидев в толстого стекла зрачке дверного монокля расплывающееся в нехорошей улыбке лицо Ирины Васильевой. Что понадобилось ей в такую рань? Или она что-то забыла? Или, быть может, у нее вынужденное поручение от Бима?

Не открыть Женя не могла, а потому как-то неестественно, резко, словно с вызовом – мол, чего пришла? – распахнула дверь, и тут же из-за угла показался широкоплечий хлыщ, от которого несло не то перегаром, не то свежевыпитым, клиническим в столь ранний час (на будильнике стрелка не дотянула даже до семи) алкоголем. Они оба показались Жене похожими друг на друга, как две части протухшего яйца.

– Мы к тебе с делом, – деловито проворковала Ирина и вошла в квартиру, почти оттолкнув к стене Женю. – Входи, не стесняйся, – эти слова были уже обращены к краснолицему хлыщу.

Они вошли, вломились, оттеснив хозяйку и спешно запирая за собой дверь. Васильева в это утро была одета в строгий темный костюм, затянута в него, как в корсет, и ни о какой беременности, конечно, не могло быть и речи, отметила про себя Женя.

– Это мой брат, Сема. Он видел твои фотографии и сказал, что ты в его вкусе… Раздевайся!

Она сказала это с такой холодной зеленой злостью, от которой у Жени подкосились ноги. Она не сразу поняла, что происходит, пока не почувствовала, как этот красномордый кошмар по имени Сема сорвал с нее халат и бросил на пол, затем схватил Женю за руку и поволок в комнату, стал, сопя и тяжело дыша, глядя куда-то в сторону, снимать с нее рубашку, разрывая кружево, при этом глухо, грязно матерясь.

– Да что вы делаете? – Женя попыталась вырваться из его могучих лап. – Ира, да сделай же что-нибудь, он же раздевает меня… что вы от меня хотите?!

– Я – ничего, – презрительно фыркнула Ирина, достала сигарету и, не сводя глаз с потрясенной, в слезах бессилья и страха Жени, закурила. – А вот мой братец хочет полюбить тебя, прямо сейчас…

– Пусти, скотина! Ты что, хочешь меня изнасиловать?

Женя оглянулась и вдруг только что поняла, что она осталась одна не только в этой комнате, в этой квартире, в этом покрытом золотом и присыпанном брильянтами, с любовью свитом для нее Германом гнезде, но и просто – осталась одна, безнадежно одна, смертельно одна, и никто, никакие силы ей сейчас не помогут сбросить с себя грузное, омерзительное тело какого-то Семы, и еще немного, и он совершит над ней насилие, осквернит ее, до сих пор знавшую лишь одного мужчину…

– Можешь лечь сама, мне еще проще будет… – жирно хохотнул Сема, опрокидывая ее на кровать и раздвигая каменным коленом ее бедра. – Расслабься, дурочка…

– Ира, – взмолилась Женя, – прошу тебя, объясни, что происходит, ты так вот мстишь мне? Вы соображаете, что делаете? Это же срок! К тому же я беременна! Не трогай меня…

Она, содрогаясь от отвращения, в то время как гнусный Сема лапал ее за самые чувствительные места, плюнула в него, попав куда-то в шею…

– Что ты от меня хочешь? Денег? – вдруг догадалась она, продолжая обращаться (вывернув шею и уже не пытаясь поднять голову) к Ирине, потому что понимала, что все то, что сейчас происходит, инициировано только ею, решившей так вот грубо и преступно отомстить за то, что их с Тарасом так бесцеремонно выставили из этого рая. – Сколько?

Мысленно она уже отпирала сейф и отдавала все, что там лежало, хранилось, пряталось от посторонних глаз и предназначалось только ей и ее будущему ребенку.

– Сема, отпусти ее, а то задушишь еще… – Ирина взмахнула перед лицом униженной и красной Жени каким-то листом. – Вот подпиши, и ты нас больше никогда не увидишь.

– Что это?

– Да какая тебе разница?

– Вы пришли от Бима? Это он вас прислал? И чего же он хочет – чтобы я отказалась от тех денег, что я ему одолжила? – Она не сразу поняла, что ее отпустили, поднялась с подушек, придерживая на груди разорванную ночную рубашку, и села на развороченную постель, готовая на все, чтобы только ее оставили в покое.

– Подписывай, иначе мой братец развлечется с тобой по полной программе, здесь, внизу, кстати, у подъезда стоят два его друга, которые тоже не прочь развлечься с молоденькой беременной вдовушкой… После общения с тремя молодыми людьми одновременно, я думаю, у тебя отпадет всякая охота иметь дело с мужчинами…

– Ира, что с тобой? – проговорила онемевшим ртом Женя, чувствуя, что лишается сил, что в ушах у нее тонко звенит, а перед глазами пляшут красные фигурки. – Что я такого тебе сделала, что ты вот так… со мной? Что я должна подписать и с какой стати? Я тебе ничего не должна…

– Сема, мне думается, что она ничего не поняла… – Ира со злостью бросила тлевшую сигарету на паркетный пол и носком ботинка растерла, оставляя черный бархатный след.

Женя взяла бумагу и попыталась прочесть напечатанный текст, но ее так колотило, что она никак не могла уловить зрачком буквы, они словно рассыпались всякий раз, когда она считала, что собрала из них слово. Из перемешавшихся в ее сознании обрывков слов и букв получалось, что это какая-то доверенность, но на что именно – Женя не в силах была понять, чувствуя все еще на своем теле прикосновения чужого смердящего мужика.

– Что это за доверенность, ты можешь хотя бы сказать? На машину, что ли? – вдруг догадалась она.

– На машину, – усмехнулась Ирина, и лицо ее при этом как-то неожиданно просветлело, словно и она только что поняла (или ей подсказали), какой именно документ держит в руках. – Подписывай, откаталась… Дай другим покататься, у тебя и так всего полно…

– Но это же грабеж…

– Пойдешь жаловаться в милицию – тебе же хуже будет, – кривлялась Ира, разве что не показывая язык. – Подписывай, и расходимся… Надоело уже смотреть на твою постную физиономию… Баба в деньгах по горло, в масле по самую макушку и еще чем-то недовольна, депрессия у нее, как же… Подумаешь, мужик бросил!

– Он не бросил… – вырвалось у Жени, но она поздно спохватилась: какое это уже сейчас имеет значение? Сейчас главное – вытолкать их из квартиры и запереться на все замки, чтобы больше уже никого не пускать. Абсолютно никого! – Хорошо, я подпишу… Но я не вижу сведений о моей машине, ни марки, ни номера…

– Подписывай же! – вдруг завизжала Ира и сунула ей документ прямо в лицо, а ручку – в пальцы.

Женя расписалась и только потом уже подумала, что могла бы изменить свою подпись, поставить какую-нибудь закорючку, хотя Ирина же знает ее подпись, она наверняка подготовилась к этому спектаклю… Они ее чуть не изнасиловали! Возможно ли это? Разве такое бывает? Среди бела дня… Да нет, ранним утром – вырвали ее из теплого сна, из постели и содрали, как кожу, рубашку… Конечно, она обратится в милицию. Сразу же, как только за Ирой захлопнется дверь. И что будет тогда? Иру задержат вместе с Семой, и что дальше? Они скажут, что она все придумала, что никого-то у нее утром не было, что у нее очередное нервное расстройство, вызванное пропажей мужа и неожиданно открывшейся беременностью. Она так ясно представила себе недоверчивого представителя прокуратуры (это был собирательный образ следователя с серым, неинтересным лицом и усталыми глазами), глумящегося над ее бедой, что охота кому-то звонить и на что-то жаловаться сразу пропала; к тому же она не знала, какую именно доверенность подписала…

…Она слышала, как захлопнулась дверь, потом вторая. Они ушли, а она продолжала сидеть на кровати, закрыв ладонями лицо и пытаясь понять, как же ей дальше жить, как себя вести и чего ожидать в следующее мгновение ее несуразной, искалеченной внезапным одиночеством жизни. Как относиться к людям, которые на самом деле – оборотни! Воры! Мошенники! Может, позвонить Биму? Но если и он выкинет что-нибудь подобное, скажет, к примеру, что он не знает никакой Жени Кропоткиной, не говоря уже о долге в двести тысяч долларов (ха-ха-ха!!!), выдержит ли она тогда очередное предательство, очередной обман? Обложили, как зайца в степи, разве что красных флажков не видно, но они есть, она их чувствует внутренним, боковым зрением…

В спальню осторожно вернулась утренняя тишина. Женя подошла к зеркалу с желанием погрузиться в него, провалиться, а вернувшись, обнаружить себя в постели – сонную и спокойную, пусть даже и побледневшую от кошмарного сна, но чистую, не оскверненную грязными лапами мучителя, в целой рубашке, но, увидев себя с опухшим от слез лицом, в разорванной рубашке, она разрыдалась… Не чувствуя тела, она двинулась в сторону кухни, где, икая и содрогаясь, выпила, стуча зубами о край чашки, воды и решила позвать Лару. Последнее, что она помнила, – это Лару, стоящую на пороге квартиры в халате и шлепанцах. Потом во рту как будто появилась кровь, и Женя потеряла сознание…

Она пришла в себя только вечером, в больничной палате, где стоял густой лекарственно-тяжелый запах с примесями крови, мочи и испортившихся продуктов. В окно светила луна, на подоконнике на индиговом неспокойном фоне ночного неба чернел профиль вульгарного гладиолусного букета. Рядом кто-то дышал, спал, кисло пах.

– Эй, кто-нибудь, – позвала она темноту. Но никакого ответа или движения не последовало. Спустя некоторое время Женя поняла, что лежит с капельницей, за которой, как ей казалось, никто не следит, в палате, где, помимо нее, находилось еще пять больных. Пять голубых кроватей с голубыми одеялами и голубыми выпуклостями…

– Да позовите же кого-нибудь! – Ей показалось, что она крикнула, но на самом деле произвела на свет жалкий писк.

– Девчонки, новенькая очнулась, надо позвать сестру…

Тотчас кто-то поднялся и на цыпочках подошел к Жене.

– Ну что, оклемалась? – Над ней склонилось невидимое лицо. – Долго ты была в отключке… Сейчас позову Марину, сестричку…

Пришла Марина, вспыхнул свет, Женя увидела желтые стены и нестерпимо огненные волосы красивой, ярко накрашенной сестрички Марины. У нее было доброе и открытое лицо, глядя на которое хотелось жить – перешагнуть через все сволочное, страшное и мерзкое и продолжать жить, дышать, искать что-то чистое, красивое, свежее, цветущее, солнечное…

– Как дела? Выглядите вы неплохо… – Она улыбнулась так, как научилась улыбаться всем своим пациенткам, – как актриса, привычно растягивая рот и испытывая при этом самые разные чувства.

– Что со мной случилось, почему я в больнице?

– Я сейчас приглашу доктора, и она вам все объяснит… А пока я освобожу вас от всех этих трубок, от пластыря…

– Капельница… Скажите мне…

Марина проворно удалила иглу, оставив на ее месте холодный влажный тампон, согнула руку в локте, даже, как показалось Жене, погладила ее по руке каким-то заботливо-виноватым жестом.

– Уже ночь… Что случилось?

– Хорошо, я скажу, тем более что доктор спит… Она заменяет Галину Викторовну, неожиданно уволившуюся… А у нее сегодня были операции, я тогда не стану ее будить… Понимаете, ничего страшного не произошло…

Уже от этих дежурных слов стало нехорошо, страшно, холодно.

– Операция прошла успешно, без осложнений… – И снова Жене показалось, что сестричка словно извиняется. Или просто жалеет ее?

– Операция?..

– Понимаете, реанимация переполнена, вы были самой благополучной, поэтому мы перевели вас сразу в общую палату, но положили на жесткую кровать… Вы молодая, шов быстро заживет…

– Какой шов, я ничего не чувствую… Только тошнит…

– Говорю же, вы крепкая девушка. Другие долго приходят в себя после наркоза, некоторые даже бредят, галлюцинируют…

– Почему мне делали наркоз?

– Я все же разбужу доктора, она придет и все расскажет, она сама делала вам операцию… – Марина быстрым шагом вышла из палаты. Вместо нее возникла худенькая светловолосая девушка в черно-красном халатике с незажженной сигаретой в губах.

– Привет, меня зовут Галя. Тебе повезло, новенькая, что ты так легко перенесла наркоз, ты не представляешь себе, какую гремучую смесь в нас закачивают во время наркоза… Я, к примеру, курицей была и кудахтала в курятнике… Чуть с ума не сошла… Все, я пошла в туалет, слышишь шаги? Это твоя Елена Дмитриевна идет…

Она едва успела выскользнуть из палаты, как в дверях появилась высокая красивая брюнетка в белом халате. Посмотрела на Женю усталым сонным взглядом и слабо улыбнулась:

– Ну вот и славно, что мы очнулись… Как дела?

– Что со мной случилось?

После слова «операция» Женя не успела даже провести рукой по своему животу – так было страшно и не хотелось верить…

– Все отлично. Операция прошла успешно, у вас от шва не останется даже следа, я сделала вам горизонтальный разрез, понимаете? Вы сможете спокойно носить бикини…

– Какая еще операция?

– Понимаю, вам сейчас тяжело, как всякой женщине, которой удалили матку, да еще и в таком возрасте… Но опухоль, понимаете ли, она не выбирает…

– Где мой ребенок? Я была беременна, у меня срок почти три месяца… какая опухоль!!! Что вы наделали?

– Беременность, вы о чем? Ваша фамилия Филатова? Вас зовут Маргарита?

– Меня зовут Женя. Кропоткина Евгения Борисовна. Я была беременна, я ждала ребенка… – Она попыталась подняться, но почувствовала сильную боль в паху, настолько сильную, что чуть не задохнулась, из горла вырвался вопль.

Где-то в углу послышался металлический лязг, кто-то переворачивался на кровати, и вдруг тихий женский голос произнес:

– Это я Филатова, у меня операция назначена на завтра, на десять утра…

Елена Дмитриевна резко повернулась и замерла, глядя мутным взглядом куда-то в угол. Женя не могла видеть женщину, назвавшуюся Филатовой, не могла от боли даже повернуть голову. Ей казалось, что любое движение, даже движение глаз, причинит ей невыносимую боль.

– Это у меня большая опухоль…

Елена Дмитриевна тяжелым шагом вышла из палаты, тихо притворив за собой дверь.

– Ни х… себе, – сказал кто-то из проснувшихся женщин. – Вместо опухоли удалила ребенка… Сука! Ни дня без коньяка прожить не может, от нее постоянно разит… Большой специалист по удалению и швам… Сука… Ты на нее в суд подай…

– А что суд, ребенка-то все равно не вернешь…

– Девочки, – послышался голос Филатовой, – а мне-то теперь что делать? Я ей лично в руки такой аванс отвалила… Это я с ней договаривалась о шве, чтобы незаметно было, внешне он горизонтальный, а внутри-то вертикальный… Она такой только за деньги делает, ее надо заранее предупредить, все обсудить, заплатить…

– Новенькая, тебя Женя зовут?

– Женя, – прошептала оглушенная известием о своем отчаянном бесплодии и потере ребенка Женя, глотая слезы, которые стекали из уголков глаз к ушам, впитывались в подушку и холодили шею.

– Ты обязательно должна подать на нее в суд… Если она удалила матку с плодом, значит, вообще лыка не вязала, пьяная в соплю была… Это подсудное дело, ей срок впаяют…

– Они ее распотрошили, здоровую, с ребенком, такое в голове не укладывается…

Женщины перешептывались, потом стали разговаривать в полный голос. Заглянула сестра Марина. Сделала погруженной в болезненную апатию Жене укол.

– Марина, ты-то чего молчишь, скажи чего-нибудь… Кто-нибудь еще знает, что произошло?

– Она сама оперировала, Галина Викторовна неожиданно уволилась, заявилась утром и оставила на столе главврача заявление… Они что-то там не поделили… А Елена Дмитриевна – любовница главврача, о чем тут говорить? Поди докажи теперь, что это ребенок был, а не миома…

– Так ты знала?

– Сменщица моя знала, она мне и сказала, к новенькой подруга приходила, та, что привозила ее на «Скорой», справлялась, как дела, остановили ли кровотечение… Ее же готовили к чистке, потому как выкидыш…

Женя только сейчас поняла, что Марина говорит о ней так, как если бы ее, Жени, не было в палате. А Марина, увлекшись, заговорилась…

– Но об удалении разве могла идти речь? То, что ребенка она потеряла, в этом врачи не виноваты, она к нам с кровотечением поступила… Ее приняли, осмотрели, подготовили, побрили, уложили на кушетку и повезли в операционную. А там была Елена Дмитриевна, вся на нервах, Галина Викторовна же уволилась, ассистировать некому, вот она и приняла на грудь коньячку или водочки. Рука у нее набитая, она вообще хорошо операции делает… Но вот как она могла не заметить беременность?.. Это невозможно!.. Это в каком же состоянии надо быть? Или она нарочно так сделала, по злости… У нее характер тяжелый…

– У меня опухоль большая, – всхлипнула Филатова. – Может, и правда не поняла…

– Да ее убить мало, эту вашу Елену Дмитриевну, сука она, правда…

– Но она все равно в операционной не одна, там еще анестезиолог, сестра…

– А что анестезиолог? Она за свое отвечает…

– Где мой телефон? Дайте мне мой телефон, – сдерживаясь, но уже готовая разразиться истерикой, прошептала Женя. – Марина, где мой телефон?

– Вас привезли без телефона… Хотя постойте, кажется, ваша подруга оставила пакет в тумбочке, я что-то такое слышала краем уха… Сейчас я посмотрю…

– Да ты с моего позвони, – предложила одна из женщин.

Предусмотрительная Лара привезла Женю в больницу, не забыв про телефон, чистое белье и коробку сока – все это медсестра обнаружила в тумбочке.

Женя, промокнув слезы кончиком пододеяльника, набрала номер Лары. И почти сразу же услышала ее голос.

– Лара, слушай внимательно: они удалили мне матку… По ошибке… Мне срочно нужен адвокат. Найди денег, найми человека, а когда я вернусь домой, возьму деньги и все тебе верну…

Лара спросонья сначала ничего не поняла, несколько секунд пыталась вникнуть в смысл слов, доносящихся из телефонного аппарата, а когда поняла, не поверила в реальность происходящего.

– Женя, держись, я приеду рано утром, я бы и сейчас приехала, но сейчас ночь, в больницу к тебе меня никто не пустит… Переживи, пожалуйста, эту ночь, постарайся уснуть, попроси, чтобы тебе сделали укол…

– Они уже сделали укол, – рыдала в трубку Женя. – Лара, они убили моего ребенка…

– Нет, Женечка, это не они убили твоего ребенка… Ты потеряла его здесь, дома… Ты сказала, что на тебя кто-то напал…

– Да… Напали… – Голос ее звучал уже растерянно, словно она только что начала припоминать, что случилось с ней накануне, перед тем как она позвонила Ларе в дверь. – Если со мной что-то случится, знай, что у меня рано утром была Ирина Васильева и с ней мужик, который хотел меня изнасиловать… Понимаю, это звучит отвратительно и неправдоподобно, быть может, именно поэтому со мной и случилось то, что случилось… Они просили меня подписать какую-то бумагу…

Женя вдруг поняла, что разговаривает громко, на всю палату, и что лежащие вокруг нее женщины и притихшая рядом с ней сестра Марина слушают каждое ее слово…

– Лара, я жду тебя утром.

Она отключила телефон.

– Больше двух месяцев тому назад у меня пропал муж, оператор, он поехал в Африку, чтобы делать фильм о львах, и исчез… Скорее всего, он погиб. Единственное, что у меня оставалось, это ребенок…

Ей казалось, что если она сама, не дожидаясь вопросов, объяснит все, что произошло с ней, всем тем, кто находился сейчас рядом с ней, то в голове ее все прояснится, приведется в порядок и будет легче и стройнее думаться.

– Эту суку надо посадить… – сказала одна из женщин.

– Вы сказали, что на вас утром кто-то напал? Хотел изнасиловать? – спросила Марина, у которой от разыгравшейся в этой палате трагедии пропал сон. – Это правда?

– Моя бывшая подруга… Привела какого-то мужика, они просто хотели напугать меня, он набросился, сорвал с меня рубашку… А потом выяснилось, что им надо, чтобы я поставила свою подпись… на какой-то документ, на доверенность…

– Плохо дело…

– На машину вроде…

– Так на машину или на что-то другое? Если ты подписала генеральную доверенность, к примеру, то ты в два счета можешь остаться нищей… Это значит, что ты кому-то доверила ставить свою подпись вместо твоей, значит, этот человек имеет теперь право продать все твое имущество и распоряжаться всеми твоими деньгами, счетами… Это очень опасный, почти смертельный документ, такой редко когда кем-то составляется… – Женщина говорила очень тихо, но каждое слово острыми пронзительными иглами впивалось в мозг и болью отдавалось в разрезанном животе Жени.

Все рушилось, рушилась и сама Женя, ее тело, ее сознание… Ей вдруг захотелось спать, она слышала, как где-то далеко кто-то еще продолжает говорить, в глаза светит молочная лампа, но все равно – спасительный сон уже проникал в поры, заставляя тело погружаться все глубже и глубже… Последнее, что она услышала, было:

– Она уже спит… Я выключаю свет… Вот ведь не повезло девочке…

– А она не сумасшедшая? Какие-то львы, кто-то хочет ее изнасиловать… Как-то все неправдоподобно…

– У нее шок, тоже надо понимать…

– Давайте уже спать.

11

Усадьба

Проснувшись, он снова оказался в аду, точнее, в той усадьбе, где под высокими потолками, подобно летучим мышам, притаились семь душ, оторванных от своих тел, сложенных в дровяном сарае и превратившихся в гигантские сосульки, упакованные в простыни. Он силился вспомнить, не знает ли кого из них, даже морщил лоб и хмурил брови, как если бы это могло помочь ему прояснить мозги, но ничего не выходило. Вот разве что лицо Дмитрия показалось ему знакомым. Разговаривая с ним, он не чувствовал никакого напряжения и был почему-то уверен, что, случись опасность, Дмитрий не выдаст его, что его принципы, а может, и что-то еще, быть может, какая-то долгая история, связывающая их в прежней жизни Германа, не позволит ему совершить подлость. Он даже не то что вспомнил его лицо, нет, просто этот человек показался ему очень надежным, как если бы он был знаком с ним раньше, но так случилось, что жизнь разлучила их, развела в разные стороны. Кроме того, он откуда-то знал, и это знание пришло к нему только что, стоило ему только открыть глаза (а он проснулся в спальне, под теплым одеялом, и чувствовал себя много лучше, чем тогда, когда читал книгу этой Закревской), что Дмитрий появился здесь не случайно и что ехал он на Новый год именно сюда, в эту усадьбу, к этому хозяину, но опоздал и обнаружил семь трупов и одного-единственного живого человека – самого Германа. Кто этот человек – Дмитрий? Почему он постоянно называет цифру восемь, как будто бы на балу должно быть непременно четное количество гостей – четыре пары? Но как же тогда объяснить, что одна из четырех женщин, приглашенных на бал, была просто кухаркой и на ней вместо бального платья было обыкновенное, черное, поверх которого был повязан белый фартук? Нет, и дело здесь не в бале, хотя тема бала отчего-то была близка Герману, как будто бы в его жизни было что-то связанное с балом, с Женей.

Женя. Он тихо произнес имя жены и тотчас почувствовал образовавшуюся где-то внутри его, между горлом и сердцем, где-то очень глубоко образовавшуюся, с заостренными льдистыми краями пустоту. Словно это нежное, теплое, до жжения, имя – Женя – кто-то вырвал из него, и Герман осиротел. Одна тонкая шелковистая нить сознания, проступив сквозь омертвевшую ткань памяти, царапнула по сердцу: Женя мертва. Теперь и он знал это. Знал, но не хотел знать. Вспомнил, но не хотел помнить. Как это так – Жени нет? Такого просто не может быть! Но только при этом жестоком условии можно объяснить ее отсутствие на балу. И она умерла не на балу, как эти три женщины. Она умерла прежде, чем их пригласили на этот бал. Иначе они пришли бы вдвоем. Он потянул за нить и в ужасе подскочил на постели: он вспомнил, как танцевал с мертвой женщиной, сильно смахивающей на Женю. Она была безмолвна, тело ее под бальным платьем было жестким и холодным, а волосы, рыжие, неестественно густые, с синтетическим блеском, чуть ли не царапали его щеку… Зачем он танцевал с ней, с этот куклой, с этой пианисткой? Кому и что хотел доказать – что и он не одинок, что и после смерти жены у него есть партнерша? Какая глупость… Но он танцевал с ней, это точно, он вспомнил это!

В дверь постучали. Герман вздрогнул, как если бы он оставался в усадьбе один и не знал, что в ней находился еще один человек, живой человек, Дмитрий.

– Входи! – устало проговорил он. – Я же не женщина, чего ты стучишь?

Дмитрий вошел, в руках его были женские сумки, он бросил их на постель.

– Вот, нашел наконец. Мы слепые, что ли, были?! Наверху, в зале, возле окна столик, заваленный книгами, сумками, шалями, платками… Там же и телефоны, и все мертвые, как и их хозяева, без сим-карт. Больше того, я тебе скажу: там же, на столике, я обнаружил и обыкновенный телефон, но с перерезанным проводом. Если починить, то можно связаться с Москвой, да с кем угодно… Ты сможешь позвонить наконец своей жене…

– Она умерла, Дмитрий. Я вспомнил… Не смотри на меня так испуганно, пока еще я не вспомнил подробности, просто знаю, что ее нет в живых, а на душе у меня образовалась какая-то плесень… Это чувство вины. Она умерла из-за меня. Погибла! А как – не знаю… И на этот бал я приехал с куклой… Вместо Жени. Знаю, что кому-то что-то хотел доказать, что, мол, она жива или, наоборот, она мертва, вы все танцуете, а она мертва, и она никогда больше не сможет сыграть Шопена… Еще при мне были диски. Тоже откуда-то, из черных мрачных углов памяти, выпирает, пугает меня… Так можно и рехнуться… Ну что ты так на меня смотришь, хочешь узнать, не вспомнил ли я тебя? Пока еще нет, хотя понимаю, что ты заглянул на огонек не случайно, что и ты тоже был приглашен…

– Нет! – фальцетом вскричал Дмитрий, как если бы его обвинили в тяжком преступлении, которое он не совершал. – Нет! Я не был сюда приглашен, но приехал сам, потому что думал, что успею…

– Ты знал, что здесь произойдет?

– Не знал, но догадывался… Вот взгляни на эти сумки, мать их, на документы, водительские права, пудреницы, перчатки… Может, ты все же сам вспомнишь имена этих женщин?

Герман нехотя принялся вытряхивать на одеяло содержимое дамских сумочек, каждая из которых представляла собой произведение искусства: вышитые золотыми нитями, украшенные стразами…

– Одна, понятное дело, Закревская, но, судя по фотографии на водительском удостоверении, ее настоящее имя – Лариса, фамилия Савина. Где-то я уже слышал это имя. Вторая, та, что кухарка, – Елена Дмитриевна Юдина. Смотри, все с документами, а на документах фотографии, с их помощью мы хотя бы установим личности погибших… Симпатичная женщина, вот только в сумке бутылка коньяку, причем недорогого…

– Она и не богатая, если учитывать, что ее наняли сюда кухаркой, а не пригласили в качестве гостьи…

– Значит, посулили хорошие деньги…

– Знали, что она хорошо готовит… Но знали ли, что она любит выпить?

– Да какая разница?! Третья дама, здесь только визитка, – агент по недвижимости, фирма «Золотая изба», Екатерина Станиславовна Кислова… Стоп! Смотри, что написано на обороте…

Перевернув карточку, Герман увидел написанные жирно синими чернилами собственное имя и номер телефона.

– Похоже, я обращался к ней с каким-то вопросом, во всяком случае, был с ней знаком… Ты не знаешь, по какому поводу я с ней встречался? – Герман задал этот нелепый на первый взгляд вопрос нарочно, чтобы застигнуть Дмитрия врасплох, чтобы увидеть выражение его лица, зафиксировать растерянность, удивление и, быть может, даже страх.

– Я не знаю, – с каким-то виноватым видом ответил Дмитрий, пожав плечами, которые, как показалось Герману, стали отчего-то уже, слабее. – Правда не знаю.

– Не знаешь так не знаешь. Поехали дальше. Хотя какая из оставшихся двух женщин Кислова: та, что лежала наверху, в зале, или та, что собиралась переспать с мужиком с собачьим именем Бим? Постой, я должен заглянуть вот сюда, вот в это удостоверение… Слушай, у всех дам водительские права…

– Но это не говорит еще о том, что у них есть машины… – отчего-то поспешил добавить Дмитрий.

– Меня лично этот вопрос вообще не интересует – есть ли у них машины или нет. Меня интересуют личности, которые мы можем установить, лишь взглянув на фотографии… Вот, пожалуйста, Ирина Вячеславовна Васильева, назовем ее условно любовницей Бима. Значит, Кислова – это та, что лежала на ковре, в зале, в белом платье… Вот ведь и платье красивое купила, готовилась, собиралась, а на тебе, что нашла она на этом балу? Свою смерть. Вот за что могли убить риелторшу?

– Она могла не чисто работать, – предположил Дмитрий.

– Может, потом вспомню, расскажу тебе… Итак, что мы имеем? Постой, я сейчас все запишу, для порядка… Вот здесь и ручка, и блокнот имеются… У женщин же, сам говорил, в сумках чего только нет, целый мир… Кстати, все правильно: и колготки, и платки, и заколки, и даже зубные щетки! Ладно, оставим это для психологов… Итак. Пишем. Четыре женщины: Кислова, Васильева, Закревская, она же Савина, и кухарка Юдина. Вот такой вот букет. И мужики: Бим – раз, Сема, которого мы обнаружили в гараже, – два, парень из-под стола в зале, Сперанский, – три, и я, живой и относительно здоровый, – четыре. Ты – пятый, Дима. И пришел сюда без дамы. Как так можно? А приглашение у тебя имеется?

– Нет, – Дмитрий отошел к окну. – Откуда? А снег все идет и идет… Хорошо, что в доме есть еда, иначе мы бы с тобой погибли… А у тебя, кстати, это самое приглашение имеется?

Герман как-то нервно принялся похлопывать себя по карманам, что-то бормоча про себя, пока не извлек из кармана брюк смятый листок. Пока он рассматривал его, лицо его заметно осунулось. Он аккуратно расправил его, положив на постель, рядом со списком приглашенных на бал.

– Вот смотри… Тот же самый список. Только мужики вначале. И почерк не мой. Наверху заголовок: «Разослать приглашения на бал». И двоеточие.

Дмитрий неожиданно резко бросился к нему и вырвал из рук записку, быстро пробежал глазами и, скомкав, сунул в карман.

– Забудь о нем. Забудь, и все!

– Но что все это значит, черт возьми?! Ведь ты же что-то знаешь! Я вижу, чувствую, да ты и ведешь себя как человек, которому известно гораздо больше… Может, я, конечно, чего-то и не понимаю, но мне все представляется так… Два идиота ходят по дому, в котором произошло семь убийств, и вместо того, чтобы разобраться во всем этом дерьме, играют друг с другом в прятки…

– Но это же у тебя память отшибло, а не у меня… И если я в чем-то и виноват, так это в том, что опоздал… На несколько часов, понимаешь?! И никогда себе этого не прощу!

– Что это за фраза, куда ты опоздал? Опоздал на бал, на котором могли пристрелить и тебя? Или что? Что мне сделать, чтобы ты мне хотя бы что-нибудь объяснил? Но больше всего меня, как ты понимаешь, интересует моя жена. Где она? Что с ней? И почему я помню лишь то, как кружусь в до-диез-минорном шопеновском вальсе с куклой в обнимку? Я что, свихнулся? Сергей, ну что ты молчишь, я же узнал тебя, ты же Сергей Северцев, ты же мой друг, которого я не видел сто лет… Расскажи мне, что произошло со всеми нами? Неужели у меня такая же амнезия, как у всех тех психов, которыми постепенно наводняется вся наша страна? Что это за болезнь такая? И как долго я нахожусь в беспамятстве?

– Думаю, не больше суток.

– Всего лишь? Это меняет дело. Слава тебе, господи, что я еще не безвозвратно потерян для общества… Так, может, ты мне что-то объяснишь?

– Ты прочитал книгу до конца?

– Нет.

– Почему?

– А ты не понимаешь? Сначала эти твои дурацкие намеки на то, что Женьки больше нет, потом эта странная книга, конец которой предопределен, иначе мы бы не говорили с тобой здесь, в этом ужасном месте, среди трупов… Я не хочу читать эту книгу, я не могу ее читать…

– Ты трус, но я могу тебя понять. Да, ты прав. Книга заканчивается довольно мрачно. Трагически. Но я, в отличие от тебя, ее все же прочитал. Как только вернулся в Москву. И не столько из любопытства, сколько из желания узнать, что же действительно стало с твоей женой, которую ты бросил, предал…

– За это можно и по морде схлопотать… – задрожал Герман. – Что ты такое говоришь?!

– Но разве не по твоей вине с ней произошло то, что произошло?

– Хорошо, ты не хочешь говорить мне о том, что я сделал, как предал свою жену… Но расскажи мне тогда, что сделал ты для нее, когда меня не было? Ты или твоя жена? Вы же не чужие мне люди!

– Ну, во-первых, мою жену ты не приплетай. Она вообще не в курсе, да и с Женькой-то была знакома понаслышке. Я вообще делал все так, чтобы они как можно дольше не были знакомы друг с другом. Моей Маше не понравилось бы, что Женя сидит под домашним арестом…

– Неправда! Она всегда была свободна, и тот образ жизни, что мы вели, нам нравился…

– Это тебе он нравился, тебя устраивало, что твоя жена все время находится дома, никуда не выходит, разве что в магазин, ни с кем не встречается, не дружит, что она, как верный цепной пес, сидит дома и охраняет твое богатство. Женя была для тебя просто идеальной женой. К тому же она была верна тебе, никогда не изменяла. Она любила тебя, Герман…

– Я не знаю, что с ней и где она, но, будь она здесь сейчас, она бы ответила тебе, объяснила бы, что она – не пес цепной, что ей нравился этот образ жизни… И ходила она куда ей вздумается, ездила на машине, она прекрасно водит машину, кстати…

– Все равно ты держал ее в черном теле…

– Да что ты знаешь о нашей жизни? У Женьки было все, чего может только желать молодая женщина! Ты же был в нашей квартире, ты же все видел собственными глазами, она была счастлива, она ни в чем не нуждалась…

– Нуждалась, Герман. Она нуждалась в тебе, в твоей любви…

– Постой… Что ты такое говоришь? Разве мы не с тобой были там? Я всегда брал два билета… Вернее, четыре – туда и обратно… Постой… Лесото, Йоханнесбург… Отель «Микеланджело» в Сандтоне… Туда приходила девушка по имени Алиса, она передавала информацию от Али…

В голове Германа вертелись слова, от которых ему становилось трудно дышать, а во рту появился металлический привкус, словно память вибрировала между заблокированной частью и реальностью: Либерия… Чарлз Гэнки Тейлор… Сьерра-Леоне… авиабаза Уотерклуб ВВС ЮАР… Претория… Берег скетелов… Свакомпунда… Кимберлийский процесс… Де Бирс… Аль-Каида… Лейтенант Бартон…

– Номер триста пятьдесят четыре в «Palazzo Intercontinental» в Монтекасимо… Мы работали, Сережа… – Его бросило в пот. – Почему ты обвиняешь меня в том, что я часто бросал Женьку одну, а ты? Разве твоя Маша не оставалась одна?

– Монтекасимо, наконец-то вспомнил… Мы вот все тут говорим… А ты не уловил еще самого главного.

Герману показалось, что Сергей вытер ладонью пот со лба. Нервничает, переживает.

– Если ты и дальше будешь такими темпами все вспоминать, то доберемся и до главного…

– Главное у нас – Женька.

– Я тебе так скажу. Конечно, Женька. Но ведь эта сука, Закревская, написала про алмазы… Так легко написала о контрабанде алмазов, словно речь идет не о конкретных людях, чья жизнь описана в ее книге, а о Джеймсе Бонде… Тебя это не настораживает?

– Откуда она узнала?

– Она переписала дневник твоей жены.

– Я пока ничего не понимаю… Женька ничего не знала…

– Это ты так думаешь. Это мы с тобой так думали, будто бы наши жены ничего не знали… Мы всегда недооцениваем женщин. Ладно, вернемся к состоянию твоей памяти. Тебя держали в плену, ты что-нибудь об этом помнишь? Ты помнишь, как тебе не давали воды, как хотели, чтобы ты рассказал им, где в этом чертовом доме мы храним наши алмазы?

– Нет, не помню. Я помню, что в этом доме мне было всегда хорошо, что мы сидели с тобой на белых диванах, пили ледяной лимонный сок и играли в карты, мы ждали звонка, мы всегда с тобой ждали звонка… Только после звонка мы могли действовать, встречаться с Али…

– Я тебе так скажу. Тебя взяли в плен, и я потратил много сил, денег и времени, чтобы тебя найти, а потом и выкупить. Ты и этого не помнишь? Мне удалось только один раз вырваться из Лесото в Москву, чтобы повидаться с твоей женой, но я ее так и не увидел. Понимаешь, я был уверен, что ваш телефон прослушивается, а потому решил не рисковать, решил встретиться с ней лично. Но не сумел. Я предупредил эту суку Савину, Ларису, ее соседку…

– Ларису? Я знаю ее… Лариса, как же, Женя рассказывала мне о ней, но не сказать, чтобы они были в дружеских отношениях, нет… Лариса одалживала у нее небольшие суммы денег, иногда просила то соли, то луковицу… И что же эта Лариса? Стоп… подожди… Савина… Закревская… Ведь это она написала книгу о Жене… Говори дальше… У меня в голове как витраж… Цветной такой, все больше зеленого цвета… Савина – Закревская – дневник моей жены – книга…

– Я хотел предупредить Женю о своем приходе через Ларису, но не уверен, что та передала… Мне показалось еще тогда, что это ненадежный человек… Что-то в ее глазах было такое…

– Да плевать на глаза этой Ларисы! Что дальше? Ты так и не встретился с Женькой?

– Нет. Мне позвонили, и я срочно вылетел в Лондон, это была самая опасная поездка в моей жизни. Я сильно рисковал, но провез товар и передал его кому нужно… Мне необходимы были деньги, чтобы вызволить тебя… К тому же твой плен должен был выглядеть совершенно иначе… Тебя ранил лев, и ты долгое время находился в хижине одного парня, который помогал тебе при съемках… Ты помнишь, как его звали?

– Нджабуло. Помню. Он неплохо знал английский… И он действительно однажды помог мне во время съемок… Но что с Женей?

– Я вернулся на полмесяца раньше тебя, ты же лежал в госпитале… Помнишь?

– Нет.

– Какая ручная у тебя память, послушная… Бережет тебя от негативных воспоминаний… Я вернулся в Москву, хотел встретиться с Женькой, но мне никто не открыл. Тогда я позвонил этой вашей соседке, Ларисе. Она пригласила меня войти, спросила, как меня звать, даже попросила предъявить документы и только потом рассказала мне, что случилось… Сказала, что наблюдала за жизнью своей подруги все те месяцы, что она была одна, помогала ей чем могла, но все равно ей не удалось ее спасти… Слишком много несчастий выпало на ее долю… Предательство окружавших ее людей, воспользовавшихся ее угнетенным состоянием и беременностью, потеря ребенка, средств к существованию… Она якобы подписала генеральную доверенность, которую ей подсунули люди, которым она могла бы доверять, как если бы она продавала машину, но ее обманули… Сняли с ее счетов все деньги, вот только квартиру оставили, может, не успели ничего сделать или просто побоялись… Еще один тип попросил у нее взаймы крупную сумму и не вернул… Она хотела на те деньги, что хранились в квартире, в вашем сейфе, купить недвижимость, и ей подсунули квартиру, трижды уже проданную, а ты говоришь, за что можно убить риелтора… Ее чуть не изнасиловали…

– Замолчи! У меня такое чувство, будто бы ты пересказываешь мне книгу Закревской… Но это же всего лишь книга!

– Она писала о Женьке.

– Другими словами, она видела, как прямо на ее глазах разваливается жизнь соседки, и ничего не предприняла, чтобы спасти ее?

– А что она могла сделать, когда Женька совершала все самостоятельно, ни с кем не советуясь, и ставила Ларису, по ее словам, уже перед фактом…

– И чем же заканчивается книга?

– «Лучше бы меня разорвали львы…»

– Не понял…

– Ты хотел узнать, чем заканчивается книга, вот я тебе и отвечаю – этой фразой…

– А что с Женькой?

– Лариса пишет, что нашла ее мертвой в спальне, она приняла большую дозу снотворного. И оставила предсмертную записку: «Лучше бы меня разорвали львы…»

– А кто ее похоронил? Где ее могила? – Герман вновь оказался в одном из своих кошмарных снов. О смерти Женьки в реальности не могла идти речь, это же понятно! В реальной жизни она была жива и здорова.

– Знаешь, я хотел ее об этом спросить, но в это время кто-то позвонил, и Лариса, извинившись, как-то растерянно бросив уже на ходу, что это очень важный для нее звонок, буквально вытолкала меня за дверь, сказав, что ей надо переодеться и что за ней заедут. Я даже схватил ее за руки, мол, подождите, ведь речь идет о смерти Жени, что это не менее серьезно, и тут она смерила меня таким взглядом, что мне стало не по себе… Она словно обвиняла меня, стыдила, призывала к моей совести, словно это я был виноват в том, что жизнь Женьки так нелепо и трагически оборвалась, и что она, Лариса, свое дело сделала, написала книгу о ней, и что никто не имеет права с ней так разговаривать и тем более требовать отчета, что Женька умерла – и точка.

– И что же, ты ушел?

– Нет, я понимал, что раз за ней заедут, значит, она через некоторое время должна выйти из квартиры, поэтому я остался на лестнице… Я стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на дверь твоей, Герман, квартиры, представляя себе Женю такой, какой я видел ее последний раз: улыбающейся, веселой, красивой и такой молодой… Трудно было представить себе, что ее могло так подкосить одиночество, что она настолько растерялась, что даже, имея немалые деньги, не нашла способа жить спокойно и достойно одна, без тебя… Думаю, она страдала от неопределенности и от ожидания, и хотя многие женщины ждали в свое время гораздо дольше, взять хотя бы баб, которые ждали своих мужей с фронта, там все-таки было все яснее, понятнее, были письма…

– Какой фронт? Какие еще бабы?! – вскричал, потеряв терпение, Герман. – Ты мне лучше расскажи, тебе удалось выбить из Ларисы, где похоронена Женька и вообще, кто ее хоронил… Боже, неужели это я произношу вслух такие слова, неужели речь идет о моей жене?! Сергей, что было дальше?

– Она действительно вскоре вышла, я поймал ее, снова схватил за руку, но на этот раз она уже не сопротивлялась. Спокойно так сказала, что приезжали какие-то ее родственницы, взрослая женщина и две девушки, очень благообразные на вид, и что вроде бы они и похоронили Женю… Самой Ларисы, по ее же словам, в Москве в этот момент не было, она была в отъезде… Но мне думается, что она что-то скрывает, точнее, скрывала… Во всяком случае, она сказала мне, что понятия не имеет, где могила Жени, но у нее где-то записаны координаты этих родственниц, какие-то телефоны, и что она запланировала поездку на кладбище…

– Свистит она, эта Лариса… ничего она не знает! Она использовала Женю как прототип своей книги, выпотрошила из нее все, что только можно было, записала шаг за шагом последние месяцы ее жизни, что-то придумала, конечно, создала совершенно случайно маленький шедевр, мелодраму, даже, я бы сказал, трагедию, и отнесла в издательство… Все, на этом ее миссия в этой истории закончена. Женя погибла, книга вышла, я вернулся… И что дальше? Был ли я дома? Виделся ли с Ларисой? И что произошло потом, как я оказался на этом чертовом балу?

– Ты не спросил, когда ты вернулся…

– И когда же?

– В ноябре. А Женя умерла буквально за несколько дней до твоего возвращения… Не дождалась.

– Сейчас декабрь…

– Нет, Герман, уже январь, наступил Новый год…

– Мне надо в Москву, домой, я должен срочно увидеть все своими глазами, думаю, тогда я смогу что-то вспомнить…

– Что это за список? Откуда он у тебя? Даже не список, а нечто похожее на инструкцию или просто на план… Это твой почерк?

– Нет, это не мой почерк, но это не имеет значения… Мало ли кто мог это написать… – Волна раздражения вызвала спазм в горле и одновременно тошноту. – Мне снова дурно, нехорошо… Так получается, что, как только я затрагиваю неприятную… нет, даже не неприятную, а словно опасную для меня тему, меня начинает тошнить… И слабость во всем теле, а руки дрожат, вот смотри… – Герман выставил вперед руки, кисти слегка дрожали. – И ладони мокрые… Так противно… что со мной?

– Твой организм борется с желанием поднять могильную плиту и заглянуть туда, куда тебе пока еще рано заглядывать… Ты еще не созрел для этого. Потерпи, видимо, должно пройти определенное время, чтобы… Постой, мы снова отвлеклись. Дай мне еще раз взглянуть на список…

Герман нехотя повиновался, протянул ему смятый листок.

– Итак: «Разослать приглашения на бал:

Борисов Иван Михайлович

Овсянников Семен Александрович

Сперанский Ефим Данилович

Юдина Елена Дмитриевна

Васильева Ирина Вячеславовна

Савина Лариса (Закревская Ольга)

Кислова Екатерина Станиславовна».

– Трое мужчин и четыре женщины. Как раз семь человек, – вздохнул Герман. – И трупов – тоже семь…

– Герман, не надо делать вид, что ты ничего не понимаешь. Сколько человек было в усадьбе?

– Разве ты не видел сам? Семеро! Насколько мне известно, трупов тоже семь…

– Ты ошибаешься, дорогой, в усадьбе было восемь человек. Ты забыл про себя. Ты – восьмой. Восьмой, понимаешь?

– Понимаю, что меня не успели убить.

– Или ты так умело притворяешься, или же ты просто превратился в идиота, что расстраивает меня больше всего… Ты – восьмой, но в списке приглашенных на бал тебя нет!!! Почему?!!!

– Хочешь сказать, что я явился на бал без приглашения?

– Герман, не испытывай моего терпения, оно у меня тоже не безгранично… Если тебя в списке нет, так, может, ты и есть хозяин этой усадьбы? – истеричным шепотом подвел его к основной своей мысли Сергей.

– Да ты с ума сошел! – таким же шепотом, гримасничая, ответил ему Герман. – У меня никогда не было такой усадьбы…

– Сегодня нет, а завтра есть… Ты всегда хотел иметь такой дом… Деньги у тебя были, уверен, они и сейчас у тебя есть… Ну же! Герман, вспоминай, черт тебя подери!!! Разве не ты являешься хозяином этого дома? Здесь наверняка есть сейф, вспомни, где находятся ключи, открой и посмотри документы, я уверен, что в сейфе ты найдешь свидетельство, подтверждающее, что именно ты – хозяин этого дома…

– Ты точно знаешь, что это мой дом, или только предполагаешь? – Герман смотрел на друга затравленным взглядом, по его бледному лбу катился пот. – Ведь если это мой дом, значит, это я пригласил всех этих людей…

– … и, возможно, убил их, Герман…

– Я?! Что ты такое говоришь? Я не знаком с ними даже…

– Ты будешь искать документы? Вспоминай, где ключи…

– Я не мог их убить, я не убийца! Ты нарочно приехал сюда, чтобы разыграть всю эту трагикомедию, чтобы уличить меня в убийствах, которых я не совершал? Сергей, да ты посмотри на меня, разве ты не видишь, кто перед тобой?! Я – оператор, я всего лишь оператор, я даже не участвовал в охоте на львов, я не могу быть убийцей по определению…

– Снег перестал идти… – Сергей подошел к окну. – Что-то холодно стало, ты не находишь? Надо бы спуститься вниз, проверить, как там работает котел… А ты бы принес дров наверх, растопил бы камин…

Герман тоже подошел к окну. Снег засыпал лес, сад, все онемело, омертвело, притихло…

– Знаешь, наверное, я действительно сошел с ума, раз танцевал с этой рыжей куклой… Ведь это я помню отлично…

– Что будем делать с трупами? Ведь может оказаться, что это твой дом…

– Ты мне не ответил, знаешь ли ты это наверное или только предполагаешь…

– Предполагаю. Но мои предположения строятся не на пустом месте… Когда ты вернулся и узнал, что Женя погибла, мы встретились с тобой, и ты сказал, что у тебя есть план. Что ты хочешь отомстить всем тем, кто погубил твою жену. Ты взял за основу книгу Закревской, понимаешь? И в этом была твоя основная ошибка. Ты поверил книге, этим бумажным страницам, хотя никаких доказательств у тебя не было…

– Но как же фамилии в романе? Она же их не изменила!

– Вот видишь, ты и тогда сказал мне то же самое, словом, мы тогда поссорились… А потом я случайно узнал от Маши, что ты собираешься отметить Новый год в усадьбе, в лесу, ты сам звонил ей и спрашивал, под какую музыку танцевали на балах в девятнадцатом веке… Она еще предположила, что ты был, скорее всего, пьян… Что касается музыки, то она сказала тебе первое, что пришло в голову: под музыку Шопена… Вот я и подумал: у человека умерла жена, а он решил устроить бал… Как-то все странно! Устраивать бал у себя в доме ты не мог, это не в твоих правилах, тогда я решил, что у тебя появился другой дом или дача… Помнится, ты когда-то мечтал купить дом в лесу… Словом, я нанял человека, который проследил за тобой… Так я вычислил эту усадьбу. Я приезжал сюда два раза, я понимал, что эта покупка – символическая… Но потом решил, что ты просто вложил деньги.

– Почему ты приехал сюда в новогоднюю ночь?

– Меня Маша послала. Она сказала мне, что у нее нехорошие предчувствия…

– Значит, ты обманул меня, когда сказал, что вы с ней поссорились?

– Нет, не обманул. Мы действительно поссорились. И причина тому – смерть Жени. Она сказала мне, что мы с тобой – бесчувственные люди, что мы потеряли голову, оставили все мозги в Африке… Еще она обвиняла меня в том, что я не познакомил ее с Женей, что никто из нас не знал, что она так страдает, что если бы мы не таились от людей или хотя бы держались все вместе и она бы была знакома с Женей, то и разлуку с мужьями они бы переносили не так тяжело… Словом, так получается, что в смерти Жени она винит и себя, ведь она знала, что ты в плену, что ты жив, но не звонила Жене, чтобы рассказать об этом, потому что я запретил ей это делать, а мне, в свою очередь, запретил ты… Да, у нас были тайны, связанные с контрабандой алмазов, да, это опасный бизнес, но мы так увлеклись, что позабыли о настоящей, реальной жизни, о своих семьях…

– Ты сказал, что тебя Маша послала сюда… Как она узнала, что я здесь? И зачем послала тебя?

– Она сказала мне, что у нее нехорошие предчувствия, что она постоянно думает о Жене, что эта история с балом не идет у нее из головы, что она уверена, будто бы ты что-то замышляешь… К тому же она тоже прочла книгу Закревской, и она также произвела на нее впечатление… Умом она понимает, что это всего лишь книга, но ее так же, как и тебя, смутили настоящие имена… Словом, я тебе кое-что скажу. К примеру, эта Юдина. Маша навела о ней справки…

– А почему она наводила о ней справки? Откуда ей известно это имя?!

– Из книги же! Так вот, Юдина – это гинеколог. Точнее даже сказать, бывший врач-гинеколог, в прошлом практикующий хирург. Ее за пьянство выгнали с работы. Маша не поленилась, съездила в клинику, где работала Юдина, и выяснила, что по ее вине была прервана беременность одной из пациенток, что ей вместо опухоли удалили матку со здоровым плодом… Все, как в книге Закревской!

– Стоп. А кто такая Васильева?

– Подруга, получается, Женькина. Она действительно работала с Бимом в одной конторе, Маша проверила. Когда я спрашивал ее, зачем она это делает, она ответила мне, что ради спортивного интереса…

– В книге речь идет о крупном заеме, этот Бим взял у Жени двести тысяч баксов…

– Об этом ничего не известно. Моя жена – обыкновенная женщина, а не следователь прокуратуры. Бим мог просто припрятать эти деньги или же открыть новое предприятие, вложить их туда…

– А этот… Сема?

– О нем я сам лично наводил справки… Он – двоюродный брат Васильевой. Редкая скотина! Я вышел на него как бы случайно, предложил ему работу. Тоже хотел выяснить, что он собой представляет и мог ли он так поступить с Женькой…

– Ты имеешь в виду генеральную доверенность?

– Ну конечно!

– И что же?

– Думаю, что мог. Во всяком случае, он очень дружен со своей сестрой, говорит, что он без нее пропал бы…

– Но если они заполучили от Жени генеральную доверенность, то зачем же ему вообще работать? Ведь они опустошили все ее счета… Я проверял…

– Ну вот и славненько… – хлопнул ладонями Сергей. – Вспомнил про счета, это уже хорошо. Может, еще что-нибудь припомнишь…

– У меня свой человек в банке, это он сказал мне, что на счетах Жени остались какие-то символические суммы, он обещал еще выяснить, кто именно снимал деньги… Но вот что он мне ответил, я уже не помню… Однако особой тревоги почему-то нет… Может, она сама сняла все деньги, когда поняла, что натворила, что подписала… Ведь действовали не профессиональные мошенники, а какая-то Васильева, как ты говоришь, с братом… Не так-то просто выяснить, в каком именно банке она хранила наши деньги… Стоп! Бог с ними, с деньгами… Сергей, ты уводишь меня от основной темы – смерти Женьки… Я не верю, что ее нет в живых.

– Не знаю, что тебе на это сказать… Я бы и сам рад не верить… Но этот список… Трупы-то реальные, понимаешь? Ты отомстил за смерть своей жены, во всяком случае, именно для того эти люди и были приглашены сюда, в твой дом… И именно ради этого я приехал сюда в такой снегопад, чтобы предотвратить эти убийства… Но опоздал…

Герман закрыл лицо ладонями.

12

Страницы дневника Е.К.

«1 мая. Сегодня я вернулась из больницы. Там, на больничной койке, я многое поняла. Германа больше нет в живых. Иначе он дал бы о себе знать. Все те, кто знает о том, что я осталась совсем одна, хотят одного: опустить меня на самое дно. Кто-то хочет денег, кто-то собирает по крупицам события моей неудавшейся жизни. Люди в основной своей массе – беспечные, легкомысленные и очень эгоистичные. Каждый живет как хочет. И никому нет дела до того, кто находится рядом. Все думают только о себе, и это, вероятно, стало нормой. Меня ограбили, чуть не изнасиловали, обманули… И все это за какой-то один месяц! Еще немного, и меня лишат жизни. Вломятся не только в мою квартиру, но и в мою жизнь и примутся размахивать перед моим носом ножом, пистолетом или склянкой с ядом: выбирай! Вот если бы был жив Герман, такого бы не случилось. Возможно, он был прав, когда говорил, чтобы я никому не открывала дверь, ни с кем не общалась, никого не впускала в нашу с ним жизнь. Он был старше меня, умнее, опытнее. Я забыла все то, чему он меня учил, и теперь поплатилась за это».

13

Отрывок из книги О.З.

«Холодные цветы одиночества»

«Герман, как же долго я не обращалась к тебе, не говорила с тобой. Сегодня Первое мая, я уже вернулась из больницы. Не могу сказать, что чувствую себя хорошо. Да и как может себя чувствовать женщина с распоротым животом? Шов мой не зарастает, он весь почернел от марганцовки, словно обуглился. Нитки выдернули, но у меня все равно такое чувство, будто бы он наполовину раскрыт и что стоит мне только пошевелиться, как он разойдется и оттуда хлынут кровь и гной… Все советуют мне обратиться в суд, чтобы наказали эту пьяницу, убившую нашего ребенка. Но у меня нет ни сил, ни денег, ничего… А главное, нет желания заниматься всем этим. Лара ругает меня, призывает, чтобы я взяла себя в руки, не раскисала, потому что я еще молода, передо мной вся жизнь и я не должна оставлять все вот так, без последствий… Ведь она убила не только моего ребенка, но и всех наших будущих детей. Лара очень помогает мне, она почти живет со мной, готовит мне еду, стирает, ухаживает за мной, за моим швом, смазывает его спиртом, а потом прижигает марганцовкой. Я же не могу даже смотреть на свой живот – так мне страшно. Здоровье мое подорвано.

История с доверенностью закончилась для меня катастрофой. Мы с Ларой были в банке, я хотела снять все оставшиеся деньги и предупредить о том, что меня вынудили подписать генеральную доверенность, чтобы мои деньги не выдавали посторонним лицам. Но мы опоздали. На моих счетах остались ничтожные суммы: по сто долларов на каждом из трех счетов. Хорошо, что на карте еще есть какие-то деньги, мне удалось обналичить их и забрать себе. Это почти пять тысяч долларов. На первое время хватит. Лара говорит, что мне в первую очередь необходимо заплатить за квартиру, купить продукты, словом, думать о том, как жить уже сегодня, не загадывая далеко вперед. У меня же в голове зреет еще один план. Те деньги, Герман, что лежат у нас дома, я должна вложить (пока меня окончательно не ограбили) в недвижимость, купить квартиру, куда я пущу жильцов, думаю, это единственный способ как-то обезопасить себя и обеспечить минимальный доход… Конечно, перед этим мне необходимо обратиться в милицию, написать заявление о том, что на меня было совершено нападение, что меня заставили подписать доверенность. Пока я этого не сделаю, я не могу ничего предпринимать. Но деньги больше не должны оставаться дома, это опасно, я боюсь, наконец. И в банк положить их я тоже не могу – из-за этой проклятой доверенности. Герман, мне так тяжело, так трудно, что даже сама мысль, что мне предстоит выйти из дома, доставляет боль, похожую на физическую. Однако я должна тебе признаться: силы мои на исходе. Это на бумаге у меня куча планов, на самом же деле я не могу заставить себя подняться с кровати и пойти на кухню, чтобы разогреть сваренный Ларой суп. Но я это сделаю. Я постараюсь это сделать… И вообще, я не знаю, что бы я делала, не будь у меня Лары…»

14

Маша

Не было ни одного человека, с кем Маша могла бы поговорить о том, что так мучило ее, что занимало все ее мысли и чувства. Вся жизнь ее с тех самых пор, как она познакомилась с Сергеем, была переполнена тайнами. Поначалу ей было интересно жить с мужчиной, который ее так любил и который создал для нее просто идеальные условия жизни, но потом возникли вопросы… Первый год супружества она была абсолютно счастлива и почти ни разу не навестила живших в Подмосковье родителей – она вила свое собственное гнездо, где ей было уютно и комфортно с одним человеком – мужем. Сергей Северцев был заботливым и нежным мужем, добрым, щедрым и надежным, и единственное, что тяготило Машу, – это его долгие отлучки из дома, его двух-трехмесячные командировки, куда он отправлялся вместе со своим другом, кинооператором Германом Кропоткиным. Сергей был его ассистентом, они снимали львов в Африке, монтировали фильмы и продавали их серьезным телевизионным компаниям. Все просто, красиво и успешно. О Германе Маша много слышала, но видела его всего несколько раз, когда тот заходил к ним, чтобы договориться об очередной поездке. Сергей неохотно соглашался, чтобы Маша напоила гостя чаем, не говоря уже о том, чтобы пригласить Германа к ним вместе с женой, Женей, о которой Маша тоже изредка слышала от самого Северцева, но которую ни разу не видела.

– Что это за дружба такая, когда вы не можете, как люди, встретиться вместе с женами, посидеть, пообщаться… На дачу съездили бы, на шашлыки… Подумаешь, снимаете львов, что за секреты у вас от нас, женщин, и почему ты, Сережа, не хочешь познакомить меня с Женей? Вы вот с Германом уезжаете, причем надолго, и нам с Женей было бы куда легче переносить разлуку с мужьями, если бы мы имели возможность встречаться, разговаривать, просто проводить время вместе… Неужели это так трудно понять? И что это за запреты такие? Или, быть может, у тебя с Женей был роман?

Сергей ужасно злился, когда Маша начинала разговор на эту тему. Он пытался объяснить ей, что они с Женей совершенно разные люди, что им будет неинтересно друг с дружкой и что эти женские посиделки лишь усугубят тяжелое чувство разлуки и это может привести к тому, что женщины взбунтуются и потребуют, чтобы мужья сменили работу… Маша слушала мужа и качала головой: эти аргументы не выдерживали никакой критики, и ей было ужасно обидно, что ее принимают за дурочку.

– Сережа, ты и сам знаешь, что несешь ахинею… Я скорее поверю в то, что вас с Германом связывают более глубокие и близкие отношения, которые вы пытаетесь от нас скрыть, чем то, что ваша камерная в прямом и переносном смысле работа требует такой неестественной скрытности и осторожности. Чего вы боитесь? Или, быть может (что уже и похоже на абсурд), вы боитесь, что мы с Женей сблизимся настолько, что перестанем в вас нуждаться? Но ведь вы же не думаете так?

Однако что бы ни говорила Маша, какие бы вопросы ни задавала, связанные с Германом и Женей, сразу же натыкалась на броню: Сергей не позволял ей встречаться с Женей и пресекал всяческие ее попытки сблизиться с семьей его друга.

– Вы, случаем, не алмазами занимаетесь, а, друзья? – как-то раз мимоходом заметила она, заглядывая в комнату, где Сергей, сидя за своим столом в кабинете, пересчитывал деньги, складывая их в пачки и перетягивая резинками. – Все-таки Африка… Неужели ассистенту оператора платят такие деньги? Может, и мне податься в операторы?

– Знаешь – и молчи, – вдруг услышала она и обомлела. – Помоги-ка мне лучше привести в порядок все мои банковские документы, договоры. Я, честно говоря, уже запутался, где и сколько у нас с тобой хранится. Сначала хотел все держать дома, но потом понял, что деньги должны хотя бы немного, но работать, у нас с тобой вклады в разных коммерческих банках и ни одного в государственном…

– Сережа, так, значит, я угадала?! – Дыхание ее остановилось.

– Долго, однако, ты гадала… – не поднимая глаз от разложенных пачек, усмехнулся Сергей.

– Но ведь это же опасно… Контрабанда… Это большие сроки, Сережа!

– Знаю, но и остановиться невозможно. Это как в казино, только без проигрыша, понимаешь?

– Поэтому мы ведем такой законспирированный образ жизни? Понимаю-понимаю, поэтому ты мне и с Женей не разрешил знакомиться… Ты думаешь, что она ни о чем не догадывается? Что между нею и Германом не происходит подобных разговоров? Я просто уверена, что она тоже хочет познакомиться со мной, потому что нам с ней есть о чем поговорить… – Маша разволновалась и не сразу определилась, как ко всему этому относиться.

– Вот поэтому вас и не знакомят, понятно? – Сергей же по-прежнему был спокоен, словно давно ждал, когда же жена сама обо всем догадается, и теперь на лице его читались лишь озабоченность и некоторая растерянность, но связанная не с открытием жены, а с мучившим его вопросом, как и где лучше сохранить деньги.

– Тогда я сама поговорю с Германом…

– Не смей! Пусть все идет, как идет… Триста пятьдесят пять… Садись, бери машинку, я буду тебе диктовать, а ты складывай… И вообще, Машка, разве нам плохо живется с тобой вдвоем? По-моему, нам никто больше не нужен… Я понимаю, вам, бабам, нужны какие-то подруги для общения, для походов по магазинам, для обсуждения тряпок, но, поверь мне, подруги опасны… Подруги входят не только в твой дом, но и в твою душу, в твою семейную жизнь, вползают туда, как к себе домой, живут там, откладывают яйца, плодятся… Мой тебе совет: держись подальше от женщин. Зависть – это страшная и опасная штука.

– Но Жене незачем мне завидовать! Уверена, что Герман дает ей достаточно денег. О чем ты?!

– Понимаешь, у них – принципы. Он не хочет, чтобы вы знакомились, и точка. Они вообще ведут уединенный образ жизни. Никого не принимают, сами никуда не ходят. И почему я должен настаивать на вашем с Женькой знакомстве? К тому же она прекрасно знает о твоем существовании, и если бы она захотела, то сама нашла бы способ с тобой встретиться… Но, Маша, вы же совершенно чужие люди, и я вообще не понимаю, почему ты так рвешься к ней… Живи себе спокойно. Хочешь, я сейчас все брошу, мы сядем в машину и поедем с тобой, покатаемся по Москве… Или сходим на какую-нибудь выставку… Я даже готов пройтись с тобой по магазинам, а? Ну же, Машка, соглашайся, я лучше, чем какая-то там Женька…

И Маша вдруг поняла, что просто зациклилась на этом знакомстве, что она всю жизнь прожила без жены Германа – и дальше проживет. Что это был просто ее каприз…

И вот через полгода пропал Герман. Они поехали в Йоханнесбург вдвоем, а вернулся Сергей один. Приехал вечером, даже не поужинал, лег и сказал, что ждет звонка. Но так и не дождался. Маша почти неделю не отходила от мужа, который отказывался есть и отвечать на ее вопросы, она понимала, что случилось что-то серьезное. Потом уехал и Сергей. Сказал Маше, что будет обязательно звонить. Прежде он никогда не говорил ей об этом, просто звонил, когда предоставлялась такая возможность. Теперь просто уверил ее в том, что непременно будет звонить и чтобы она не переживала. Из тех телефонных звонков, которые ей невольно удалось подслушать, она поняла, что Сергей вылетел в Йоханнесбург не один, а с каким-то Василием Петровичем. Любопытство и желание выяснить, что же произошло там, в Африке, и почему не вернулся Герман, толкнуло ее на то, чего она прежде никогда себе не позволяла: она залезла в карман куртки Сергея, где обнаружила визитку Пириневича Василия Петровича, адвоката по международным вопросам. Это могло означать только одно – что Герман попался и что Сергей вместе с адвокатом отправляется в Африку, чтобы ему помочь.

– Машенька, веди себя тихо, как мышка. С Германом беда. Не знаю, жив ли он, но у нас были очень сложные съемки… Он ушел с камерой очень далеко от лагеря и не вернулся…

– А зачем адвокат?! – невольно вырвалось у нее. Они стояли уже на пороге, где все никак не могли распрощаться. – Что с ним стряслось? Его арестовали?

– Успокойся. Адвокат едет со мной просто как турист. И его присутствие никак не связано с делами Германа. Да, и вот еще что. Даже не пытайся связываться с Женей. Все это слишком серьезно!

– Так, значит, все-таки не львы? – Маша уже почти плакала. – Значит, и ей надо вести себя как мышка? Вы там что-то не поделили, и теперь нам, вашим женам, надо кого-то опасаться? Может, мне поехать к маме в деревню? И спрятаться там?

– Не преувеличивай.

Сергей уехал на целых два месяца, но, в отличие от исчезнувшего Германа, часто звонил, успокаивал ее, говорил, что любит, что мечтает о встрече, что же касается Германа, то его пока не нашли, даже его костей, он так и сказал… Но она понимала, что он говорит так на тот случай, если телефон прослушивается. Она была уверена, что тот опасный бизнес, которым занимались ее муж и Герман, связан не только с теми людьми, которые окружают их там, в Йоханнесбурге, но и с теми, кто покупает алмазы в России, и тот факт, что они так долго не попадались, указывает на то, что у них есть влиятельные покровители в Москве и что эти люди заинтересованы не меньше Сергея с Германом в их безопасности, в благополучном исходе каждой поездки. И вот теперь что-то в этой брильянтовой цепи нарушилось, сломалось одно звено, и теперь все, кто был замешан в этом деле, насторожились, притихли, а кто-то, возможно, уже успел исчезнуть, сбежать за границу, прихватив с собой пачку самых разных международных кредиток, а кто-то покупает билет туда, где можно тихо и спокойно переждать тяжелые времена. В то, что Герман попался именно на алмазах, что его не сожрали львы, Маша уже нисколько не сомневалась. И теперь ее подзабытое желание встретиться с Женей, женой исчезнувшего Германа, превратилось из простого каприза, любопытства в навязчивое желание встретиться с ней хотя бы из чистого эгоизма: а вдруг Женя знает об их с Северцевым деятельности куда больше, чем сама Маша? А что, если Женя вообще в курсе всего? Настроения ее менялись – то она хотела поговорить с Женей как с источником важной для нее информации, касающейся деятельности ее мужа, то ей просто хотелось посочувствовать ей и сказать, что в случае чего Женя всегда сможет на нее, на Машу, положиться.

Среди бумаг мужа она все-таки раскопала номер домашнего телефона Кропоткиных и позвонила. Но по характерным гудкам она поняла, что либо телефон отключен, либо Жени просто нет дома. Спустя полчаса она позвонила еще раз, потом еще… Так она и звонила до тех пор, пока не поняла, что звонить бесполезно, да и вообще по телефону будет не так-то легко объяснить, кто она и зачем ей понадобилось встретиться с Женей. Понимая, что она нарушает все запреты мужа, Маша все равно собралась и поехала. Нашла нужный дом, поднялась и позвонила в дверь. Массивная, красивая дверь, украшенная золоченой табличкой с номером квартиры. Под красное дерево, а внутри – три слоя тяжелого металла, масса замков и прочих устройств, служащих обеспечению безопасности. Она звонила долго, но ей так никто и не открыл. На звонки вышла соседка, скучающего вида девица с сигаретой во рту, сказала, что хозяйки нет, что она в больнице, что у нее муж пропал, вот она и заболела, загремела… Маша спросила, что с ней и с каким диагнозом она находится в больнице, но соседка не знала. Сказала, что вроде бы что-то с нервами. Маша вернулась домой в подавленном состоянии, представив себе всю полноту отчаяния, охватившего молодую женщину, о которой она вот уже довольно длительное время постоянно думала и даже переживала за нее. Она понятия не имела, от кого узнать, где именно, в какой больнице лежит Женя, да и спросить было не у кого. Тогда она решилась и приехала через несколько дней еще раз. Позвонила, понимая, что визит холостой, что и на этот раз, вероятно, дома никого нет, как вдруг услышала какие-то шорохи за дверью… Потом замогильный голос спросил: «Кто там?»

– Меня зовут Маша, я жена Сергея Северцева, – ответила она поспешно, словно кто-то там, за стеной, может передумать и снова отойти от двери, исчезнуть, раствориться. Ей казалось, что фамилия ее мужа послужит для брошенной и забытой всеми Жени паролем. И она не ошиблась.

– Я сейчас… – За дверью, где-то совсем близко, раздались металлические торопливые щелчки. – Подождите…

Наконец дверь распахнулась, и Маша увидела перед собой опухшую ото сна худенькую, болезненного вида девушку.

– Вы точно Маша Северцева? – спросила та, разглядывая ее большими темными глазами. Видно было, что она нездорова, под глазами залегли темно-синие круги. – У вас есть с собой какой-нибудь документ?

– Есть, водительское удостоверение вас устроит?

Маша засуетилась, доставая из сумочки документы. Протянула Жене. Та мимоходом взглянула и впустила ее в дом.

– Проходите. Вы не представляете, как же долго я вас ждала…

15

Усадьба

Он еще раз внимательно просмотрел список и ужаснулся:

«Разослать приглашения на бал:

Борисов Иван Михайлович

Овсянников Семен Александрович

Сперанский Ефим Данилович

Юдина Елена Дмитриевна

Васильева Ирина Вячеславовна

Савина Лариса (Закревская Ольга)

Кислова Екатерина Станиславовна».

Потом остановился возле рояля и похлопал пианистку по плечу:

– Вот что ты все время молчишь? Разве тебе нечего мне сказать? Или рассказать? Как все было? Кто стрелял по приглашенным? По этим мужчинам и женщинам? И неужели все было настолько серьезно, как описала в своей книге эта Лариса, чтобы я смог вот так, в очередь, убить всех этих нарядно одетых людей? Но если я так сделал, это свидетельствует только об одном: ты мертва, Женечка. Я понимаю, что твоя смерть на чашке весов перевешивает гору трупов, ты понимаешь, о чем я? Что этих мертвецов недостаточно, чтобы уравновесить ту потерю, то горе, что обрушилось на меня… Но разве можно смертью мстить за смерть? Хотя – а как же иначе? Ты бы сказала хотя бы слово… Да нет, я все понимаю, что это не ты, что это лишь кукла, причем нелепая, с этим париком, нахлобученным на гипсовую или пластмассовую голову… Но все равно, кто-то, возможно, я сам, принес тебя сюда, посадил за рояль и заставил делать вид, будто бы ты играешь… Зачем все это? Что это символизирует?

Послышался шорох. Герман обернулся, листок выпал из его рук и плавно опустился на ковер. В нескольких шагах от него стоял Сергей.

– Ты испугал меня. Тебе тоже не спится?

– Да сколько же можно спать?! Мы встали поздно, обедали рано, я пытался уснуть, но не смог… Не так-то это просто – не думать о трупах, об этих всех смертях и, главное, о последствиях… Может, все-таки рискнем и двинемся в сторону трассы?

– Мне думается, что мы должны реанимировать телефоны, попытаться дозвониться…

– Мой уже зарядился, разве я тебе не сказал?

– Представь себе, нет. И вообще, ты ведешь себя крайне неестественно для той ситуации, в которой мы оказались… Оказывается, мы уже в состоянии связаться с внешним миром, а ты молчишь… Ну, ладно, у меня проблемы с памятью, да и вообще – с головой не все в порядке, а ты-то?

– А что я? – Сергей тоже казался раздраженным. – Я только и думаю, кому позвонить и что сказать. Разве я могу кому-нибудь сказать, что я нахожусь в этом доме, здесь, где гора трупов? Это значит – выдать себя! И подвергнуть риску человека, которому я позвоню с просьбой приехать за нами. Никто, ни одна душа, не должен знать о том, где мы. Хотя, с другой стороны, кто-то же должен нам помочь…

– Помнишь, я всегда говорил тебе, что человек за свою жизнь должен окружить себя любящими его, преданными людьми. Пусть это будет узкий круг…

– Да, я последовал твоему совету и окружил себя… двумя преданными людьми…

– И кто же они? Звони им!

– Это ты, Герман, и моя жена Маша.

– Ты еще не звонил ей?

– Нет. Но я уже почти созрел для этого. Конечно, я позвоню ей и попрошу за нами приехать. Она остановит машину на трассе и позвонит мне, и мы с тобой двинемся в путь… Это почти час ходу, мне кажется, что от трассы до усадьбы примерно три километра… Не думаю, что мы доползем по снегу, проваливаясь по уши, меньше чем за час… Может, даже дольше.

– Стоп. Ты, помнится, сказал мне, что твоя машина сломалась в трех километрах отсюда… А она точно сломана? Ты же нарочно мне так сказал, когда морочил мне голову и представлялся каким-то Дмитрием… адвокатом…

– Так я не сразу понял, кто за дверью, сказал первое, что пришло на ум… Я же и поздоровался с тобой сначала как будто бы запросто, мол, здорово… Но ты не узнал меня, и тогда я понял, что с тобой не все в порядке…

– Но почему ты назвался Адамовым? Адвокатом?

– Герман, как ты не понимаешь?! Мне важно было самому понять – опасен ты или нет? Убийца ты или… В каком находишься состоянии. Чего от тебя ждать… Ведь если предположить, что это ты перестрелял всю компанию, то, может, реальная угроза нависла и надо мной? К тому же у нас с тобой слишком много общих тем, которые мне не хотелось бы обсуждать с человеком, находящимся в состоянии безумия…

– Но ведь когда я открыл дверь, ты еще никого и ничего не видел, не знал… Ты просто увидел меня…

– Одного взгляда на тебя было достаточно, чтобы понять – ты меня не узнал… Я старался быть предельно осторожным. А уж когда я увидел трупы, то понял, что поступил правильно, не выдав себя…

– Скажи, что с твоей машиной? Ведь ты же ехал сюда, ко мне, ты знал, где я…

– Да понимаю я все, что ты хочешь сказать… Пойми, моя машина была исправна, когда я сюда ехал, но что с ней сейчас, я не знаю… Такая погода… Понимаешь, мы не можем с тобой рисковать. Вот представь себе: мы выбрались на трассу, а моя машина не заводится… И что тогда мы будем делать? Стоять на дороге и голосовать? Тогда какие-то посторонние люди потом, когда в газетах появится информация о семи трупах, обнаруженных в усадьбе на таком-то километре от Москвы, будут давать против нас свидетельские показания – мол, да, подвозили двух подозрительного вида людей до Москвы… А нам это надо?

– Наверное, ты прав. К тому же твою машину, если она приличная…

– «Мерседес», почти новый!

– Тем более – ее могли украсть… Значит, тебе надо звонить твоей жене и просить ее приехать за нами. А мы тем временем подготовимся к уходу. Постараемся протереть все, до чего мы дотрагивались…

– Герман! Я понимаю, ты мыслишь правильно, нам следует стереть отпечатки наших пальцев, помыть стаканы и прочее… Но если ты купил эту усадьбу…

– … значит, это моя судьба… Судьба, усадьба… Какие похожие слова… А куда я денусь, если, как ты говоришь, эта усадьба – моя и в дровяном сарае обнаружат семь трупов?! Спросят: где ты был и кто эти люди? К тому же у этих убитых мною, как ты считаешь, людей есть близкие, друзья, словом, те, кто знал, куда они отправились отмечать Новый год… Возможно, кто-то из этих людей знает меня лично… Вот и получается, что ты еще, Сергей, можешь сбежать, а я – нет.

– Быть может, тебя и станут искать, это верно, но могут ведь и не найти… Ты спрячешься, уедешь куда-нибудь, купишь себе загранпаспорт на другое имя, сделаешь, в конце-то концов, пластическую операцию, чтобы тебя никто не узнал… Герман, выбирай: или же тебе гнить в тюрьме из-за убийств, которых ты – я этого не исключаю – все же не совершал… Причем это будет о-очень большой срок! Или же ты скроешься, и тебя никто и никогда не найдет. Судя по всему, твоя жена действительно умерла, поэтому тебе не составит труда просто оторваться от Москвы, исчезнуть… Насколько я понимаю, деньги у тебя есть… Если же ты по дурости своей все растратил или потерял при помощи Женьки, то я сам дам тебе столько, сколько понадобится… Думаю, что, когда страсти улягутся, ты сам свяжешься со мной…

– Сергей, как же мне хотелось бы, чтобы все, что со мной сейчас происходит, было сном… Да как же это все случилось?! И неужели я стал убийцей?! Это как же надо было выйти из себя, потерять полностью контроль над собой, чтобы застрелить аж семь человек! Как это называется? Состояние аффекта?

– Да нет, друг, это предумышленное убийство. Тщательно спланированное! Ведь у тебя есть список приглашенных, ты нарочно для этого кровавого бала купил дорогой дом, нанял кухарку, правда, из бывших хирургов-гинекологов… Ты все продумал, даже исчезнувшую… вернее, мертвую Женьку пытался реанимировать, нарядил в платье куклу и посадил за рояль – вот, мол, смотрите на нее и вспоминайте все то, что вы с ней сделали… Ее нет в живых по вашей вине… Это вы все довели ее до самоубийства, это из-за вас она приняла роковое решение уйти из жизни… Теперь ваша очередь! Вот такая история вырисовывается.

– Но список написан не моей рукой, ведь ты же видел, это не мой почерк.

– Герман, согласись, это слабое оправдание твоему поступку…

– Сергей, ты веришь в то, что я смог убить стольких людей?

– Во всяком случае, ты умеешь держать в руках оружие, мы же с тобой охотились на львов…

– То львы, а это – люди…

– Это не люди, а гиены…

– Согласен, они нелюди.

– Но все равно, Герман, время идет, ты должен принять решение… Я бы на твоем месте ни за что не стал тратить драгоценное время и цеплялся бы за все, чтобы только спасти свою шкуру. Женьки все равно нет, ее не вернуть. Ты отомстил за ее смерть, и теперь тебя ничего здесь не держит. Беги, Герман, беги! А я помогу тебе.

– Думаешь, мне так хочется в тюрьму?… К тому же я действительно никого не убивал, я это откуда-то знаю…

– Ты совсем бледный… Ты не думай, я тоже хочу, чтобы все это было неправдой. Но сейчас надо действовать. Значит, я звоню Маше… Пусть она приедет… Мне бы только объяснить ей, где точно мы находимся, чтобы она ждала нас рядом с лесной дорогой… Хотя она же увидит нашу машину… Все еще хочется надеяться, что ее не угнали…

– Впереди праздничные дни, все банки будут закрыты… – задумчиво произнес Герман. – Прежде чем я уеду, мне надо забрать все свои деньги… Сергей, мне все равно, как ты говоришь, уже нечего терять… Так, может, чтобы я не таскался с сумкой, набитой деньгами, я переведу свои деньги на твое имя?

– Это невозможно. Когда тебя хватятся, станут проверять твои счета и выйдут на меня…

– А я думал, что ты сразу согласишься… – грустно улыбнулся Герман.

– Меня не надо проверять, а тем более провоцировать… Я бы никогда не присвоил себе твоих денег…

– Извини. Не знаю, зачем я это сказал… Но что же делать?

– Переводи все на карты, пересекай границу и уже там, где-нибудь в Германии или во Франции, вложишь их в недвижимость или…

– Снова в алмазы?

Несколько секунд они смотрели друг на друга, словно вспоминая все то, что не так давно сближало их, что заставляло долгие часы проводить рядом друг с другом – глаза в глаза… Риск, колоссальный риск, игра с судьбой, этот азарт – похлеще карточного. Опасная игра, которая стоила того, чтобы в нее играть…

– Так я звоню Маше?

Раздался звонок, его простая и до боли знакомая мелодия оживила дом, наполнила его звуком цивилизации, надеждой, напомнила о существовании внешнего мира, протрезвила.

– Машка… Дозвонилась все-таки… – Лицо Северцева просияло. – Машка! Привет! – заорал он в трубку. – Слушай меня внимательно и не говори, что не поняла…

16

Страницы дневника Е.К.

«На мое объявление откликнулось много людей, я сразу поняла, что имею дело с профессионалами. Все они говорили со мной весьма любезным тоном, обещали взять с меня небольшой процент за услугу. Чем я руководствовалась в выборе агента? Смешно сказать – голосом! Мне понравился этот спокойный и мелодичный голос, я еще подумала, что так спокойно и несуетливо может говорить по телефону человек, у которого есть выбор. Что я – не единственная ее потенциальная клиентка. Я по телефону объяснила ей, чего именно хочу. Она сказала, что готова прямо сейчас провезти меня по местам, все показать, рассказать. Ласково так попросила меня не обращаться к другим агентам…

Мы договорились на три часа. Как я и предполагала, эта женщина не разочаровала меня и при встрече. Молодая, с умным открытым лицом, со сдержанной улыбкой. Мы поехали по первому адресу: квартира с видом на Преображенский парк, неподалеку от Театра Дуровых… Очень красивое и на редкость спокойное, уютное место. Квартира большая, но неприбранная, требующая ремонта, моя агентша, ее зовут Екатерина Станиславовна, сказала, что у нее есть знакомый с бригадой, они ремонтируют квартиры недорого, но качественно. Я слушала вполуха, осматривая квартиру метр за метром и в душе решив для себя остановиться именно на этом варианте».

17

Отрывок из книги О.З.

«Холодные цветы одиночества»

«На ее объявление откликнулось много людей, и она сразу поняла, что имеет дело с профессионалами. Все они говорили с Женей весьма любезным тоном, обещали взять с нее небольшой процент за услугу. „Чем я руководствовалась в выборе агента? – писала она в своем дневнике. – Смешно сказать – голосом! Мне понравился этот спокойный и мелодичный голос, я еще подумала, что так спокойно и несуетливо может говорить по телефону человек, у которого есть выбор. Что я – не единственная ее потенциальная клиентка…“

Когда был подписан договор, она не спала всю ночь, все думала о квартире возле Преображенского парка. Представляла себе работающих там мастеров и то, какими станут эти обшарпанные стены, разбитый кафель в ванной комнате после ремонта… Мысленно покупала и расставляла мебель, мечтала…

Когда сделка состоялась и деньги были отданы Кисловой, она испытала приблизительно то же самое чувство, как в тот день, когда от нее ушел Бим, ускакал чуть ли не вприпрыжку, прихватив ее кровные двести тысяч баксов. Но то Бим, а это – Кислова. Она ушла, оставив на руках Жени договор, заверенный нотариусом, помимо этого, в прозрачной пластиковой папке лежала и гербовая бумага – свидетельство о регистрации квартиры, ее, теперь уже Жениной, квартиры…

Разве могла она предположить, что эта квартира продана этой мошенницей уже трижды?!»

18

Маша

– Так, значит, он жив? – спрашивала Женя, едва сдерживаясь, чтобы не схватить Машу за руку и не потрясти ее, словно от этого могло что-то зависеть. – Жив? И все это время находится в плену?!

– Я не уверена, что в плену, просто предполагаю. Из наших мужей и слова не вытянешь.

Они сидели на диване, перед ними на столике стояли тарелки с остатками ужина, початая бутылка мартини. В хрустальной чашке плавился лед.

– Понимаешь, если бы его не было в живых, то зачем бы Сергей взял с собой в Йоханнесбург адвоката? Кроме того, он бы непременно рассказал мне, как погиб Герман, что с ним, наконец, случилось.

– Но почему он до сих пор не пришел ко мне? Почему не сказал ни слова, не успокоил? Разве он не понимал, что я здесь схожу с ума? Ведь он – друг Германа, а я – его жена, почему бы твоему Сергею не прийти и не успокоить меня?

Она целый вечер повторяла одно и то же, и Маша не могла ответить за мужа – она и сама не знала, как так могло случиться, что Сергей ни слова не передал ей о Германе, больше трех месяцев держал ее и Женю в полном неведении.

– Понимаешь, мужчины – это инопланетяне, их не разберешь… Одно я себе уяснила: то, чем они занимаются, очень опасно. И, насколько я могла понять своего мужа, он все тщательно скрывал от меня исключительно из соображений моей же личной безопасности. Надо понимать, что в Москве не они одни занимаются этим бизнесом, что у них есть покупатели, которые, в свою очередь, тоже работают не в одиночку. Это целая сеть, тщательно законспирированная…

Они говорили о деньгах, о тайной жизни мужей, о том, чего стоят разлуки, неведение… Женя рассказала Маше о своей жизни без Германа, пожаловалась на то, что не нашла в себе силы продолжать спокойно и достойно жить, что не выдержала и обратилась за помощью к посторонним людям, которые…

Маша слушала, разглядывая ее разделенные неровным пробором грязные, спутанные волосы, и пыталась представить себе, до какой же степени надо было дойти этому существу, некогда бывшему красавицей-женой Германа, сколько пережить, вынести, чтобы вот так опуститься. Свитер с воротником под горло, джинсы, красные носки с дыркой, из которой выглядывает розовый палец… Огромная квартира запущена так же, как и сама хозяйка: паутина на стенах, потускневшие шелковые ковры под ногами, в кухне в раковине – гора грязных тарелок (темно-зеленые с позолотой, мейсен)… Все неживое, заброшенное, как и сама Женя.

– Пойдем, я тебя искупаю, – вдруг предложила Маша и сама испугалась такого откровенного и унизительного для Жени предложения.

– Пойдем. – Она вдруг словно очнулась и даже выпрямилась. Ни тени смущения на лице. – Вот, все собираюсь… Только вот ни шампуня нет, ни мыла, ничего… У меня здесь же Васильева жила, она каждый день голову мыла, а иногда даже два раза… Знаешь, я всегда подозрительно отношусь к людям, которые так часто моются. В этом есть что-то патологическое, словно они пытаются смыть с себя всю ту невидимую окружающим грязь, которая называется нечистой совестью…

– Расчеши волосы, пойдем в магазин и купим шампунь и все, что нужно.

Они вышли из дома и вернулись с тяжелыми пакетами, набитыми шампунями, бальзамами, кремами и продуктами. В палатке рядом с домом Женя сама догадалась купить большую упаковку стирального порошка и несколько флаконов с чистящими средствами.

– Тебе нельзя раскисать, – приговаривала Маша, вспенивая на Жениной голове шампунь и едва ли не плача от жалости к этой несчастной девочке. Женя сидела в ванне, худенькая, маленькая, обняв тонкими руками худые коленки, и молча терпела, как ее моют. – Надо взять себя в руки и для начала привести в порядок все вокруг, тогда и в голове, и в душе все придет в соответствие, понимаешь? Мне ужасно жаль, что мы раньше не встретились. Уверена, что, если бы я пришла к тебе раньше, ничего такого бы с тобой не произошло. И никакая Васильева не поселилась бы здесь со своим любовником, да и Бим не посмел бы занимать у тебя такие деньги…

– Да ведь я же сама предложила, он у меня ничего не просил, этим и подкупил… Мне было так плохо, что поначалу я даже как будто упивалась собственным горем, а когда увидела, что есть человек, которому грозит реальная опасность, то решила для себя, что помогу ему. Тем более что деньги есть. И какая от них польза, если все вокруг меня разрушилось и я сама тоже… Не знаю, как тебе это объяснить… Страх! Вот. Страх. Германа нет – и ничего нет. И никого нет. Одна пустота. И еще – слабость. Такое чувство, словно нет сил даже встать с постели, не говоря уже о том, чтобы приготовить себе еду. Я заставляла себя есть и ела что попало. В магазин тоже спуститься не могла – это же надо умываться, что-то надевать… Вот когда я работала у Бима, мне на какое-то время стало лучше, я даже водила машину, а потом меня словно подкосило…

– Да как же тут не подкосит, когда к тебе с утра пораньше вваливается эта сучка Васильева с мужиком, пытающимся тебя изнасиловать?! Да кто угодно на твоем месте подписал бы любую бумагу, уверена. Вот гады!

– Значит, Герман жив, – снова вспоминала Женя, и глаза у нее при этом оживали. Она послушно поднимала руки, позволяя Маше мыть себя шершавой губкой, сплевывала воду и то и дело сдувала с лица сползавшую с волос пену. – Да, если Сергей поехал туда с адвокатом, значит, еще не все потеряно… Но если он жив, то почему мне никто об этом не сказал? Неужели никому и в голову не пришло, что я схожу здесь с ума? Что мне плохо?

– Как ты сейчас себя чувствуешь? Ты сказала, что лежала в больнице, что у тебя случился выкидыш… – осторожно спросила Маша.

– О, это отдельная история. – Женя взмахнула рукой, и теплая мыльная вода брызнула Маше в лицо. – Извини… И эта история тоже пахнет судом. Одна я не смогу, у меня просто сил не хватит… Но эта гадина должна понести наказание. Она оперировала в пьяном виде и удалила мне матку вместе с плодом. Ты представляешь, как же она должна была набраться, чтобы перепутать миому с ребенком?!

Это было похоже на бред.

– Я приготовлю поесть, – сказала Маша, помогая закутанной в купальный халат Жене с тюрбаном из полотенца на голове выйти из ванной. Чувствовалось, что она едва стоит на ногах – так ослабела.

– Давай, что-то так есть хочется…

Маша поджарила полуфабрикаты. Ей было приятно смотреть, как Женя с аппетитом уплетает свиную отбивную и блинчики с мясом.

– Ты чаю побольше пей, а то с голодухи сейчас наешься и потом живот заболит. И фестал прими, на всякий случай. Где у тебя лекарства?

Женя быстро уснула. Наелась, успокоилась и уснула. Маша же принялась за уборку. Она понимала, что приглашать посторонних людей вроде уборщицы из агентства в эту квартиру, особенно после всего, что было, нельзя. Да и Женя не сможет взяться ни за пылесос, ни за тряпку. Маша прошлась по огромной квартире, отметила про себя, что эта квартира чем-то напоминает ее собственную (вероятно, Герман с Сергеем заказывали мебель у одного и того же поставщика, увлекающегося колониальным стилем), и для начала собрала все грязное белье и запустила стиральную машину, после чего стала усердно пылесосить. Уборка помогала ей думать: она пыталась представить себе жизнь Жени и Германа, их отношения и довольно скоро поняла, что же именно так подкосило Женю, словно вещи, которые окружали ее, рассказали ей что-то важное о жизни хозяев. Скорее всего, она настолько сильно любила его и так привязалась к мужу, а значит, и попала под его влияние, что его исчезновение, которое она приняла за его смерть, было воспринято ею как смерть собственная. Именно! Она находилась в шаге от собственной смерти: разлука с Германом и охватившее ее отчаяние привели ее уже к самой грани…. Иначе она не стала бы пускать в дом посторонних людей и разбрасываться такими большими деньгами. И ей было бы совершенно небезразлично ее будущее, которое она обеспечила бы себе за счет как раз этих денег. А так получалось, что все после смерти Германа потеряло смысл.

Постепенно квартира приобрела более жилой и здоровый вид. Маша распахнула окна и впустила в комнаты свежий воздух.

Конечно, продолжала она рассуждать, поливая цветы и протирая листья тропических растений влажной губкой, не попадись на ее пути проходимцы и просто нечистые на руку люди, посчитавшие необходимым использовать депрессию молодой и богатой вдовы (ведь никто уже не верил в то, что Герман может быть жив) в свою пользу и попросту обобрать ее, Женя бы, возможно, и пришла в себя. Сбросила бы с себя холодные и липкие одежды страха и отчаяния, нашла бы в себе силы оглянуться и попробовать начать жизнь заново. Но ей не повезло – первым человеком, протянувшим ей якобы руку помощи, явилась Васильева…

Утомленная, Маша растянулась на кушетке и попыталась себе представить, как Васильева с любовником оккупировали эту квартиру, как стали хозяйничать, заполняя гардеробную, туалетный столик в спальне, шкафчик в ванной комнате, кухонные ящики… Как же это гадко, омерзительно, когда совершенно чужие люди под благотворительным соусом вселяются в твою квартиру и расхаживают по ней в пижамах и халатах, как варят кофе на твоей плите, жарят яичницу и раскладывают ее по твоим расписным тарелкам, как мажут масло на хлеб, а масленка – старинная, из царского сервиза, антиквариат, одно неловкое движение – и она расколется на золотые, с нежной розово-голубой росписью фарфоровые фрагменты…

– Маша?

Маша ворвалась в спальню, как если бы ее позвал больной ребенок, присела на постель рядом с Женей. Та выглядела испуганной. Заспанное лицо ее осунулось, на розовой щеке затейливым гербарием припечатался тонкий золотой завиток…

– Мне приснился сон… Удивительный и страшный одновременно. Словно кто-то подсказал мне, как мне жить дальше… – Лицо ее при этих словах неожиданно просветлело.

– И что же тебе приснилось?

– Давай сначала выпьем чаю, и я тебе потом расскажу… Так пить хочется…

– Ты только постарайся его не забыть, хорошо? – Маша была не прочь заглянуть в подсознание своей подопечной, чтобы знать, как ей помогать дальше, чтобы вытянуть из темноты, из глубины отчаяния.

– Нет, не забуду. Я словно до сих пор еще там… И музыка звучит… Нет, теперь мне не хочется умирать…

Она сказала это так просто, как если бы речь шла о колготках: нет, колготки я не надену, уже лето, тепло…

– Вот и правильно. А хотела? – Маша замерла.

– Хотела. Я и таблетки приготовила. Ты, можно сказать, спасла меня, Маша…

Через неделю Женя переселилась в деревню Прокундино, где с помощью Маши купила большой деревянный дом с паровым отоплением и просторной верандой. Именно там она собиралась начать новую жизнь…

19

Страницы дневника Е.К.

«Герман, я должна тебе кое в чем признаться. Два натюрморта Ренуара, те, что ты хранил в сейфе, я показала эксперту Ефиму Даниловичу Сперанскому. Пишу полностью это имя на всякий случай, хотя внешне он показался мне довольно-таки порядочным человеком. Не молодым, но молодящимся. У него кожа как у младенца, и это в его-то годы! Вот что делает пластическая хирургия в наши дни. Но все равно, это как-то отталкивает. Все-таки это мужчина, а не женщина. И я уверена, что и без пластики он выглядел бы недурно. Думаю, что он голубой. Его манера разговаривать, жесты, движения. Хотя я могу и ошибаться. Он взял Ренуара на оценку. Сказал, что ему потребуется неделя, чтобы найти покупателя.

Прошло десять дней, но от Сперанского нет новостей. Я звоню ему почти каждый день, он отвечает как-то неопределенно, что, мол, кто-то должен позвонить, прийти, посмотреть…

Слава богу, сегодня вечером был Сперанский. Вернул Ренуара. Сказал, что покупателя пока не нашел. Что тревожится за сохранность картин, что не может спокойно спать, зная, что у него в спальне – Ренуар. Потом как-то замялся, даже покраснел своей нежной кожей и сказал, что сам бы хотел выкупить у меня полотна. Попросил снизить цену. Я сказала, что подумаю.

Сегодня я слушала музыку. Лежала под одеялом и слушала, вспоминала тебя, Герман, и размышляла о том, что музыка и живопись созданы для того, чтобы спасать людей. Сначала это был Шуман, немного нервная и будоражащая музыка, но роскошная, у меня даже настроение поднялось. А потом я слушала фортепьянный концерт Шопена и плакала. У меня вся подушка стала мокрая. Устроила в изголовье натюрморты Ренуара и впитывала каждый лепесток букета, впитывала в себя эти теплые розовые и оранжевые тона… И думала, что хотя бы ради вот таких, словно живых, пионов и роз Ренуара и россыпи фортепьянной музыки и стоит жить. Я словно очищалась, и стало как-то легко, даже хорошо, ты уж прости меня, Герман.

Натюрморты не успели просохнуть. Я поняла это, когда убирала полотна обратно в сейф. Кто-то сделал копии с наших картин, Герман! Этот Сперанский – очередная цепь моих проколов, неудач, моей глупости и доверчивости. Ты спросишь, почему я так легко пишу об этом? Да потому, что я предчувствовала это. Как предчувствую сейчас и то, что, к чему бы я ни прикоснулась, все будет обращено в прах. Я пустила нас с тобой по миру, Герман. И я не уверена, что ты, вернувшись из командировки, простишь меня…»

20

Отрывок из книги О.З.

«Холодные цветы одиночества»

«Герман, я должна тебе кое в чем признаться. Два натюрморта Ренуара, те, что ты хранил в сейфе, я показала эксперту Ефиму Даниловичу Сперанскому. Пишу полностью это имя на всякий случай, хотя внешне он показался мне довольно-таки порядочным человеком. Не молодым, но молодящимся. У него кожа как у младенца, и это в его-то годы! Вот что делает пластическая хирургия в наши дни. Но все равно это как-то отталкивает. Все-таки это мужчина, а не женщина. И я уверена, что и без пластики он выглядел бы недурно. Думаю, что он голубой. Его манера разговаривать, жесты, движения. Хотя я могу и ошибаться. Он взял Ренуара на оценку. Сказал, что ему потребуется неделя, чтобы найти покупателя.

Прошло десять дней, но от Сперанского нет новостей. Я звоню ему почти каждый день, он отвечает как-то неопределенно, что, мол, кто-то должен позвонить, прийти, посмотреть…

Слава богу, сегодня вечером был Сперанский, без картин. Он продал их! Привез деньги. Мы открыли шампанское, отметили это событие. Он сказал, что полотна были куплены одним олигархом, который долгое время был в отъезде. Я понимаю, конечно, что он нагрел руки на этой сделке, но главное, что у меня теперь есть хотя бы какие-то деньги и я попытаюсь теперь уже сама, без посредников, купить квартиру. Я, быть может, обращусь опять к Ефиму Даниловичу, объясню ему, что никому не доверяю, и попрошу его найти мне хорошего агента. Я уверена, что у него найдутся люди, которые помогут мне вложить эти деньги. Герман, ты прости меня, что я обращаюсь к тебе с такими вот земными проблемами. Но тебя нет, а мне надо как-то жить… Я подумываю о том, чтобы уехать из Москвы. Совсем. Вот куплю квартиру, поселю квартирантов, а сама на оставшиеся деньги куплю дом где-нибудь в Ялте. Или поближе, в Лазаревском. Но тогда зачем мне покупать квартиру в Москве, когда можно купить дом на море и сдавать его? Мне нужно все хорошенько обдумать. И посоветоваться с Ларисой. Она плохого не посоветует. У нее светлая голова.

Сегодня я слушала музыку. Лежала под одеялом и слушала, вспоминала тебя, Герман, и размышляла о том, что музыка и живопись созданы для того, чтобы спасать людей. Сначала это был Шуман, немного нервная и будоражащая музыка, но роскошная, у меня даже настроение поднялось. А потом я слушала фортепьянный концерт Шопена и плакала. У меня вся подушка стала мокрая. Лариса купила мне букет роз, сказала, что они меня успокоят… Я лежала, смотрела на букет, слушала музыку и думала, что хотя бы ради вот таких вот минут и стоит жить. Я словно очищалась, и стало как-то легко, даже хорошо, ты уж прости меня, Герман.

Когда же ты вернешься ко мне?!»

21

Усадьба

– Вот представь себе, приезжает следственная группа… Думаю, это произойдет через день-два, пока кто-нибудь из родных или близких не хватится кого-то из них… Понимаешь, одно дело, когда трупы находятся в доме, в том же положении, в каком они были сразу после выстрелов, и совсем другое, когда они обнаружены в дровяном сарае, ты улавливаешь мою мысль?

Но Герман не улавливал. Мысль о смерти Жени не давала возможность подумать о себе, о своей безопасности. Он становился вялым, сонным прямо на глазах ожившего после звонка Маши Сергея.

– Старик, она умерла… Как же так? Ведь она не могла знать, что меня нет в живых, значит, оставалась надежда… Все-таки я оператор, работаю в Африке, всякое может случиться… Может, меня ранил лев, когда я подобрался к нему совсем близко…

– Между прочим, и мы точно не знаем, жива она или нет. Это по книге Закревской выходит, что она умерла. И с ее же слов тоже. Но могилу никто не видел, никто из знакомых не присутствовал на похоронах. Может, она просто уехала куда-нибудь, чтобы прийти в себя после всего того, что с ней произошло…

– Спасибо, друг, но тебе не очень-то удается меня успокоить… Ее же нет. Ни дома, нигде!

– Подожди, мы отвлеклись. Послушай, что я тебе скажу… А что, если вернуть все эти тела на место? – Сергей даже потряс Германа за плечо, словно пытаясь привести его в чувство. – Ты слышишь меня? Да очнись же ты! С минуты на минуту здесь может появиться милиция…

– Брось, Сергей, они не проедут, и ты это прекрасно знаешь…

– Ладно. Пусть не сейчас, но говорю же – дня через два-три… Так вот, одно дело, когда они…

– Слышал: в дровяном сарае… Что дальше? Ты предлагаешь разложить их на те места, где их настигла пуля?

– Именно! Понимаешь, все должно смотреться естественно. Какой-то маньяк ворвался в усадьбу и всех перестрелял. Все понятно. А вот совсем непонятно будет, если трупы обнаружат в сарае. Спрашивается: как они там оказались? Кому помешали? Да тому, кто находился в доме во все время снегопада. И кто эти люди? Имеют ли они отношение к убийству или нет?

– Если дом оформлен на меня, то все равно меня будут искать, – пожал плечами Герман. – Но я не помню, чтобы покупал дом. Зачем он мне, тем более когда я остался без жены…

– Послушай меня, я тебя очень прошу… Давай разложим тела на места… и уйдем. В три часа мы уже будем на трассе, Маша нас подберет и доставит домой. Все. Нас здесь не было. Не было, понимаешь?

– Нет. Не понимаю. Я ничего не понимаю. Зачем раскладывать трупы? Что ты такое говоришь?

– Надо, чтобы все выглядело естественным. И тогда, вероятно, будет проще вычислить, кто кого и за что убил. А так мы только все испортили…

– Но если бы мы этого не сделали, то тогда они сами испортились, разве не так? Мы спасли трупы от разложения… Сергей, меня уже тошнит от этих разговоров! Я отказываюсь это делать, потому что не вижу в этом никакого смысла.

– Для того чтобы понять, тебе надо успокоиться. Вот сядь, вдохни в себя побольше воздуха и попытайся представить себе, что ты – следователь. Что ты приезжаешь на место и находишь трупы в сарае. Что тебе сразу приходит в голову?

– Трупы завернуты в простыню. Значит, их сначала кто-то убил, а потом уже завернул и сложил в сарае. Причем сложить в сарае их мог как убийца, так и другой человек, не имеющий отношения к убийству. И что дальше?

– А то, что по расположению трупов специалист сможет определить, как действовал убийца, кто с кем танцевал, быть может, кто-то пил или ел, кто-то спускался с лестницы, кто-то в это время находился в спальне с женщиной, с мужчиной, это я так, грубо, схематично… Когда следователь выяснит личности убитых и опросит свидетелей, то станет ясно, в каких отношениях эти люди были друг с другом… А что, если это действительно не ты их убил?! И пригласить их сюда мог не ты, а кто-то другой. И тот факт, что у тебя в кармане оказался этот список, еще ни о чем не говорит. Его могли тебе просто подсунуть.

– Ты, наверное, забыл, что я – единственный, кто остался в живых из этой компании…

– А что, если в доме был кто-то еще… Кому удалось выбраться из дома во время снегопада? Кто-то, физически очень сильный? Прошу тебя, Герман, помоги мне разложить тела по дому так, как они были до моего прихода… Один я не справлюсь.

– А простыни? Куда ты их денешь?

– Сожгу в камине, а пепел выкину в окно.

– Может, ты и прав, хотя я так ничего и не понял… Но только давай выпьем сначала… Я не смогу вот так, на трезвую голову… А ты не видел мои сигареты?

– Видел. Лежали на столе. Куда ты их дел?

– Это была последняя пачка. Мы с тобой выкурили все, что были в доме, что нашли в машинах, в сумочках… Но у меня была почти новая пачка, моя пачка, я нашел ее в своей куртке, ну ты же помнишь…

– И что? Значит, ты ее уже выкурил. Сигареты рано или поздно кончаются, причем в самый неподходящий момент. Попытайся прожить остаток дня без сигарет. Ты прав, надо бы немного выпить. Меня и самого начинает колотить, когда я только представлю, что мы сейчас спустимся в этот сарай… Иди, разливай коньяк, а я принесу закуску…

Сергей вернулся с тарелкой сыра, банкой мясных консервов и большим клином холодного шоколадного торта.

– Я искал ветчину и хлеб – не нашел.

– Съели, наверное, вчера, – равнодушным голосом отозвался Герман.

– Нет, вчера мы, конечно, ели, но я специально оставил большой кусок ветчины и хлеб на сегодня. Подумал, что нам надо будет плотно поесть перед тем, как мы двинемся в путь. Но в холодильнике – лишь остатки салатов, на которые невозможно смотреть… Надо бы выбросить…

– Давай сыр. Вот твоя рюмка. Сергей, когда же все это закончится?! Я не могу больше находиться здесь…

– Вот только не надо истерик. Между прочим, я здесь вообще ни при чем..

– Я слышал… Жалко, сигареты кончились…

Они выпили, закусили сыром и тортом.

– Итак. Давай вспомним, кто где лежал…

– Писательница эта… на лестнице… Это я помню, – сказал Герман и застонал. – Невозможно!

– Дальше?

– Толстяк Бим с Васильевой – в спальне на кровати. Кислова, риелтор, та, что в бальном платье, в зале на полу… Вот здесь… Сперанский, который со шрамами от пластической операции за ушами, под столом… Это уже четыре трупа. Еще кухарка Юдина на кухне… Пять. Писательница на лестнице – шесть. И Сема в машине – семь.

– Ну что, пошли?

– Еще выпьем… Я боюсь, – признался Герман. – Может, ты придумаешь что-нибудь другое?

– Еще по одной – и пошли. У нас не так много времени.

– А если трупы испортились?

– Так мороз! – заорал на него Северцев. – Соображать надо! Ты мужик или нет? И вообще, я могу тебя здесь бросить и уйти. Это по твоей вине я здесь оказался. Это ради тебя я встретил Новый год с этими мертвецами! А ну-ка поднимайся и пошли! Мы должны оставить все так, как было до моего появления. И это у тебя, наконец, отшибло мозги, и ты ничего не помнишь…

Герман встал и покорно пошел к лестнице.

Снег хрустел под ногами, было тихо и жутко. Герман шел за Сергеем и молил бога о том, чтобы в сарае не было трупов. Чтобы они исчезли, испарились.

Сергей храбро потянул ручку двери дровяного сарая, она со скрипом открылась. На полу неровным рядом лежали белые коконы.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Стоп, считаю еще раз. Герман, и ты тоже считай.

– Один, два, три… – Губы его шевелились. – Шесть.

– Но должно же быть семь!

– Должно… Но здесь шесть. Может, мы кого-нибудь оставили в доме? Забыли? Или в гараже?

Сергей опустился на колени и принялся разматывать простыню с головы одного из трупов.

– Это Сема, как раз последний… Он неважно выглядит…

– Ты спятил, Серж… Чего несешь-то?! – возмутился Герман. – Ты еще ему об этом скажи, что он неважно выглядит… Давай дальше смотреть…

Откуда-то потянуло запахом табака.

– Кто-то курит, – вдруг неестественно высоким голосом проговорил Герман и вскочил, глядя расширенными от ужаса глазами на Сергея. – Чувствуешь?

– Это тебе кажется… Здесь никого нет. Только мы с тобой… живые… просто ты хочешь курить, вот и все… Успокойся. – Сергей глубоко вздохнул и покачал головой. – Значит, так. Не хватает одной женщины. Той, что была в спальне с толстяком. Она исчезла. Хотя я точно помню, что она была здесь. Как и все остальные. Уходим… Встаем и уходим. Быстро!

– Но ты же хотел…

– Посуди сам, разве может мертвая женщина ходить?

– А может, она была еще живая, а мы не разглядели?

– Она была мертва, мертва… У нее еще, помнится, губы были в помаде… Она целовалась с этим толстяком перед тем, как в нее выстрелили…

– Она могла быть просто пьяной и слегка раненной. А в сарае она протрезвела, нашла в себе силы встать и…

– …отправиться на поиски сигарет, ты хочешь сказать?… И теперь она стоит за этой дверью и курит, так? Герман!

Они одновременно повернули головы к двери.

22

Следствие

Следователь прокуратуры Александр Тимофеевич Тищенко сидел за столом и перебирал фотографии, на которых крупным планом были изображены трупы. «Женские» трупы он отложил в одну сторону, «мужские» – в другую. В кабинет вошел его помощник, Слава Карпов. В руках он держал тонкую папку. Раскрыв ее, он с видом человека, раньше срока выполнившего сложное задание, доложил:

– Значит, так. Эту усадьбу арендовала Лариса Ивановна Савина, она же, если судить по псевдониму, Ольга Закревская, автор книги «Холодные цветы одиночества», той самой книги, экземпляры которой мы нашли в доме… По вопросу аренды Савина обратилась в агентство по недвижимости «Золотая изба», непосредственно к агенту Кисловой Екатерине Станиславовне. Вот тут у меня и копия договора имеется…

– Кислова? – Тищенко положил перед собой фотографию молодой женщины в бальном платье с большим красным пятном в области груди. – Вот она, Кислова. Ее опознали родственники. Точнее, брат и муж. Значит, убитая Савина обратилась к убитой Кисловой, чтобы арендовать дом… Погуляли девушки… Встретили Новый год, мать их… Что еще?

– Усадьба арендована на месяц. До этого она принадлежала…

– Слава, не думаю, что это имеет какое-то значение. Ты мне по существу доложи. Что еще? Результаты судмедэкспертизы готовы?

– Пока нет. Но я разговаривал с ребятами-экспертами, как мы и предполагали, убийства были совершены непосредственно в доме, о чем свидетельствуют следы крови в большой комнате, в спальне, на лестнице, на кухне, а также в салоне одного из автомобилей, а уже потом трупы были кем-то перенесены вниз, в сарай… Экспертам удалось обнаружить несколько пуль, застрявших в стенах, что говорит о том, что убийца, скорее всего, не профессионал, палил куда попало, плохо метясь… – Карпов, человек крайне эмоциональный, с трудом сдерживался, чтобы не жестикулировать. Получив диплом Академии права вместе с драгоценным направлением в прокуратуру, он долго готовил себя психологически к серьезной работе помощника следователя, а потому, зная свои недостатки или же качества, которые не могут быть присущи человеку такой профессии, как следователь прокуратуры, постоянно работал над собой, пытаясь избавиться от чрезмерной чувствительности, к примеру, от той же эмоциональности, хотя бы внешней, и природной веселости. Шесть трупов в усадьбе Прокундино – одно из первых его дел, да еще таких серьезных! Но Карпов почему-то воспринял его как инсценировку английского триллера – усадьба в канун Нового года, оказавшаяся под снегом, в ней – нарядно одетые дамы со своими кавалерами, и все мертвые… За роялем – манекен в рыжем парике. Разве не смешно? Живот надорвешь! Быть может, такое восприятие было связано со свойством его характера или с устройством психики, не говоря уже о сильно развитом инстинкте самосохранения: уж слишком страшное было это дело, так много трупов – и ни одной зацепки… Два дня ушло только на установление личностей погибших. Кроме этого, Карпов тщательно скрывал свою растерянность. Он знал, что дело – громкое, серьезное и требующее тщательной проработки всей информации. Но вот именно с этим-то у него ничего и не выходило. Он не мог, не умел, даже стеснялся ходить по квартирам и собирать информацию об интересующих его людях у соседей, не говоря уже о родственниках погибших. Он не знал, как ему себя с ними вести, в каком тоне задавать вопросы, чтобы и расспросить обо всем хорошенько, и чтобы не обидеть каким-нибудь нелепым вопросом. Он не умел даже состроить приличествующую этому ответственному мероприятию мину: не то изобразить скучного и мрачного следователя прокуратуры, немного циничного, а потому и бесцеремонного, не то, напротив, весь диалог построить на сочувствии. Пока он думал о том, каким быть ему, Славе Карпову, свидетели проходили мимо него прозрачными тенями, и он практически ничего не смог выяснить, так, всего понемногу, лишь самое общее. Все, с кем он общался в течение двух суток, смешались в его голове и запутали его окончательно. Никакой целостной картины ни по одному из погибших на той злополучной усадьбе в Прокундине у него не получилось. Поэтому ему не оставалось ничего другого, как делать вид перед Тищенко, что он многое знает, но вместо того, чтобы пересказывать показания свидетелей, что само по себе является как бы фоном преступления, он пытается понять главное: мотив убийства… На самом же деле, сидя перед опытным и умным следователем, он чувствовал себя учеником, явившимся на урок с невыученным заданием. И ему было ужасно стыдно.

– Однако ему удалось убить шесть человек, – заметил, продолжая разглядывать снимок с изображенным на нем трупом Кисловой, Тищенко. – Вот так взять и застрелить. Всех подряд. Затем, протрезвев, завернуть трупы в простыни и спустить вниз.

– В этом как раз нет ничего удивительного, – осторожно вставил Слава Карпов, отлично, как ему казалось, представлявший себе действия убийцы. – Усадьба была завалена снегом, он не мог бы выбраться оттуда самостоятельно, а потому ему предстояло провести в этом доме какое-то количество дней, два-три, а то и четыре, вы же помните, какая была метель… Дом отапливался, в нем было тепло, и он не мог допустить, чтобы трупы оставались на своих местах… Поэтому, как вы правильно заметили, протрезвев и ужаснувшись такому количеству трупов (не факт, кстати, что он вспомнил, кто именно стрелял), он первым делом решил от них избавиться. Закопать он их не мог, поскольку стоял сильный мороз, земля мерзлая, да и вообще, это бессмысленный труд, трупы бы быстро нашли, и он счел возможным сложить их в дровяном сарае. Я уж не знаю, какие чувства он при этом испытывал, но, судя по всему, этот человек довольно быстро пришел в себя, привел в порядок дом, перемыл всю посуду, оставшуюся после новогоднего пиршества… Правда, кровь на полу и на лестнице не удалось замыть как следует, остались пятна… – У Карпова мелькнула мысль, что, будь он убийцей, уж он бы отмыл полы так, что и молекулы крови на паркете не осталось бы… Хотя все это теоретически. На деле же невозможно избавиться от крови, где бы она ни была: она красная, яркая, густая, жирная… Словно специально сотворенная такой, чтобы ее невозможно было скрыть от человеческого глаза.

– Что с отпечатками пальцев? – строго спросил Тищенко, испытывавший к этому делу чувство брезгливости и презрения. Он так хорошо представил себе жуткую картину убийств (преступник с пистолетом в руке стреляет во всех подряд, догоняет кого-то на лестнице, убивает, затем спускается сломя голову в кухню, там кого-то настигает, раз на черно-белой плитке пола найдены следы крови), что ему стало даже скучно… Какое-то киношное убийство, скорее всего, беспричинное, связанное либо с передозировкой наркотиков, либо с алкоголем… Ну не могли все эти шестеро чем-то не угодить убийце!.. Скорее всего, сначала был убит кто-то один, главный, а остальных пришлось удалить как свидетелей…

– Стерты. По большей части стерты. То, что удалось обнаружить, имеет отношение к жертвам…

– А что это за чучело было за роялем?

– Обыкновенный манекен. Ничего интересного.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы на балах за роялем сидел манекен? Что это, фантазия хозяйки или же эта женская фигура что-то символизирует?

– Понимаете, был бал – платья-то на дамах бальные, а мужчины так и вовсе в смокингах. Устроила этот бал, назвав его, скорее всего, распространенным в последнее время словцом «презентация», как я понимаю, Савина, она же Закревская. Иначе я не могу объяснить наличие такого количества ее книг в усадьбе (мы обнаружили целую упаковку на столике возле окна прямо в бальной зале, еще одну упаковку – в багажнике ее машины). Я выяснил, что книга только вышла, поэтому логично было бы предположить, что автор решил устроить презентацию, а заодно и встретить Новый год… Она пригласила гостей, женщину, которая помогала бы ей готовить, ту самую, что была в черном платье и белом переднике… На балу положено танцевать. В зале стоит рояль. Возможно, сначала планировалось пригласить настоящую пианистку, но поскольку что-то там не получилось, посадили манекен…

– Слава, – простонал Тищенко, – ты сам-то веришь в то, что говоришь? Рояль, пианистка… Там же компьютер, какая еще пианистка?

– Но это же не я посадил туда куклу! Я пытаюсь объяснить ее присутствие, только и всего, – обиделся он.

– И никакой это не бал! – вдруг разозлился Тищенко на всех тех людей, которые согласились отметить Новый год в компании подозрительных личностей. И как их только угораздило оказаться в этом доме, под одной крышей с преступником, да еще и в такой снегопад! – Так, тусовка обычная. Собрались, чтобы продемонстрировать свои новые платья, смокинги, выпить за новую книгу… Да и общество, судя по всему, не очень-то… Люди все разные, непонятно вообще, как они могли оказаться все вместе и что их связывает… Ну, посуди сам. Я вот тут список набросал. Начнем с Кисловой Екатерины Станиславовны. Агент, работала в агентстве по недвижимости «Золотая изба». Тебе не кажется странным, что Савина пригласила ее к себе на презентацию? Разве что она была ее подругой?.. Но подругой ее она не была, в том-то и дело. Никто из окружения Кисловой никогда прежде не видел эту самую Савину…

Карпова прошиб пот. Он вдруг понял, что работал напрасно, что Тищенко уже давно знал все и про Кислову с ее агентством, и про Савину-Закревскую… Они работали параллельно, но если Тищенко работал набело, что называется, то он, Слава Карпов, – вхолостую, как дешевый дублер. Как ученик. Ему стало больно и обидно. Но он все же нашел в себе мужество и силу скрыть свое разочарование. Кто знает, быть может, Тищенко и прав, что поручает ему собирать информацию параллельно? Но у Тищенко на столе весь список…

– Савина Лариса Ивановна. Не замужем. Нигде не работает…

– Она же писательница, – тихо напомнил Слава.

– До того, как написать книгу, нигде не работала, сидела дома и жила на деньги бывшего мужа. Обычное дело. Бездельница, словом. Опрос соседей показал, что она дружила лишь со своей соседкой, Евгенией Кропоткиной, и что Кислову никто и никогда рядом с ней не видел. Поехали дальше. Борисов Иван Михайлович. Предприниматель. Его жена утверждает, что она до последнего момента не знала, что муж собрался встречать Новый год не дома. Он молчал буквально до самого вечера… Она и гуся приготовила, и стол накрыла, и свечи зажгла, и даже детей к родителям отправила, потому что хотела встретить праздник вдвоем с мужем, а он вдруг заявил ей, что должен быть в другом месте, что это очень важно и он просит его извинить…

– Может, это и есть убийца? Приехал, кого-то убил, кого хотел, а потом убили его… – Он это выпалил и тут же пожалел о невыдержанности, понял, что сморозил глупость.

– Если бы знать… Так вот. У него небольшая фирма, занимающаяся продажей строительных материалов. Но все равно – ничего особенного. Таких Борисовых в Москве – тысячи. Единственно, что странно, так это то, что он в последний момент улизнул из дома…

– Значит, у него проблемы с женой, – уверенно предположил Карпов. – Если бы он любил ее, никогда бы не бросил в Новый год…

Тищенко посмотрел на него чуть ли не с жалостью.

– Согласен. – Он слабо улыбнулся, представив себе свою жену в момент, когда он объявляет ей о том, что отправляется встречать Новый год в другую компанию. – У него действительно с женой проблемы…

Карпов в это время достал блокнот и быстро записал: встретиться с женой Борисова, расспросить о личной жизни.

– Спрашивается: что общего может быть у этого предпринимателя с Савиной?

– Он мог быть ее любовником. Или спонсором, кстати! Может, это он помог ей издать книгу? – оживился Карпов.

– Это надо проверить.

– Я проверю. – Он снова черкнул в блокноте.

– Овсянников Семен Александрович. Нигде не работающий. Соседи о нем говорят немного – мол, пьющий, но тихий. У него часто бывает одна и та же женщина, но ни имени ее, ни фамилии никто не знает. Женщина у него убирается, соседи видели, как она выносила мусорное ведро и мыла порог квартиры, а иногда даже и лестничную площадку… Скорее всего, и готовит, и стирает, потому что на балконе после ее ухода висит выстиранное белье. Надо бы узнать об этом Овсянникове побольше. Вроде бы простой парень, как он оказался в этом доме?

– По приглашению. Или же он мог быть водителем или охранником…

– Сперанский. – Тищенко ткнул пальцем в список. – Ефим Данилович. Ну, с этим-то я был когда-то знаком лично. Он искусствовед, эксперт по живописи, но по-простому – перекупщик. Мошенник среднего масштаба. Был очень умным и осторожным, ни разу не попался, мы привлекали его лишь в качестве свидетеля в одном деле о краже картин… Слава, тебе не кажется, что там подобралась весьма странная компания?

– Вы забыли еще Юдину Елену Дмитриевну, – склонив голову набок, напомнил Карпов. – Гинеколог.

– Вероятно, чья-то подруга?

– Она тоже нигде не работала. Как мне сказала ее мать, Елена Дмитриевна временно не работала. Но соседи пояснили: пьет, мол. Точнее, пила.

Карпов был доволен, что ему удалось собрать самые общие сведения хотя бы об этой Юдиной.

– Выгнали ее с работы, уволили, Карпов! За серьезное преступление. Она была хирургом-гинекологом и по ошибке удалила матку не той пациентке… Странно, что ее не посадили… Карпов, ты чем вообще занимался эти два дня? – Он повысил голос и даже встал со стула, вытянулся, разве что не щелкнул каблуками. – Почему не ты, а я докладываю тебе ход следствия, рассказываю тебе эту страшилку в лицах, вместо того чтобы получить от тебя исчерпывающую информацию о каждой жертве? Ты, вообще-то, понимаешь, где работаешь и насколько важно получить информацию по горячим следам? Ты хотя бы помнишь, сколько покойников нашли вообще в этом доме?

– Ш-шесть. – Карпов от страха забыл все свои психологические установки и теперь стоял, тупо уставившись на Тищенко и давая себе слово впредь относиться к работе более ответственно, для начала – купить толстый блокнот, куда он будет записывать каждое произнесенное свидетелем слово, и никогда больше не будет полагаться на собственную память и тем более на интуицию.

– Я всех назвал?

– Да… То есть нет… Подождите, я хотел сказать, что у меня возникли сомнения по поводу того, будто бы в усадьбе было семь человек: шесть жертв и убийца. Судя по количеству перемытой посуды и по остаткам пищи, обнаруженной в мусорном баке за домом, людей должно было быть гораздо больше. Но либо они не приехали из-за непогоды, либо… они были заодно с убийцей и покинули дом сразу после убийства… Хотя это невозможно – кругом лес, дорога была заметена снегом, и выбраться из этого места чрезвычайно сложно…

– Разве что снегоходом… В бальных платьях, смокингах! Карпов, да очнись ты наконец! Ты так смотришь на этот листок со списком, словно видишь его в первый раз…

И тут Тищенко вдруг понял, что напрасно кричит на своего помощника, что тот за последние сутки успел сделать не так уж и мало для новичка, тем более если учесть, что полный список убитых (поименно и опознанных родственниками) появился действительно всего несколько часов тому назад. А Карпов узнавал фамилии жертв еще позже, по телефону, Тищенко сам звонил ему, сообщая адреса родственников и без особой надежды отправляя помощника собрать информацию о погибших. Тем более что параллельно с Карповым по тем же адресам работали и люди из отдела убийств, причем более опытные, настоящие профессионалы.

– Ладно, выкладывай, что ты вообще думаешь по этому делу. Информация информацией, но меня интересует картина преступления в целом. Ты у нас еще молодой, глаз у тебя, что называется, не замылился, а потому ты случайно можешь выдать какую-нибудь оригинальную мысль…

– Если честно, то у меня в голове сейчас каша, – неожиданно для себя признался Слава и отчего-то после сказанного почувствовал себя легче, как если бы он снял с себя тяжелый, тесный и, главное, чужой костюм. Ему вдруг надоело играть непонятно какую роль и изображать из себя неизвестно кого. Он расслабился, и мысль его, отпущенная на свободу, заработала ясно. – Понимаете, до тех пор, пока у нас не было этого списка, пока мы не знали, что за люди собрались в этом особняке и в каких отношениях друг с другом они находятся, можно было предполагать следующее. Встретились, к примеру, друзья. Все одного круга. Это естественно – встречать Новый год постоянной компанией. Ничего подозрительного. Другое дело, если среди приглашенных оказался кто-то, кто решил либо выяснить с кем-то отношения, либо просто обкурился или перепил… И если этот человек из этой компании, то его будет несложно вычислить. Опросить всех родственников и близких жертв, чтобы выяснить, кто должен был присутствовать на этом мероприятии. Я думаю, тот самый убийца, если, повторяю, он из их круга, проявился бы. И тогда все встало бы на свои места. Выяснилось бы, что между этими людьми существовали определенные отношения, и так далее… То есть у нас бы появились какие-то детали, подробности… А так получается, что в доме собрались люди разные и вроде бы даже не знакомые друг с другом. Я понимаю, об этом еще рано говорить, слишком мало информации, но все равно… Создается такое впечатление, словно их всех пригласил кто-то нам неизвестный с целью собрать и… убить. Как в «Десяти негритятах» Агаты Кристи. Но это было бы слишком просто. Поэтому я решил не зацикливаться на этой версии и предположил другую: убийство первой по счету жертвы произошло случайно или даже намеренно, но вот остальных гостей убийца застрелил, находясь, скажем, в шоковом состоянии и желая где-то на подсознательном уровне избавиться от свидетелей…

Зазвонил телефон. Тищенко взял трубку. Слушал недолго, после чего кивнул головой и внимательно взглянул на Карпова.

– Книга… Книга Закревской. Ты ее читал?

– Нет, конечно. Когда?

– Так почитай… Моя жена говорит – любопытная книжица…

23

Маша

Она не знала, что скажет Жене, не представляла себе, как она отреагирует на то, что случилось в усадьбе. И хотя Сергей не сказал ничего конкретного, она поняла: случилось что-то страшное. Иначе он бы не просил ее приехать за ним, точнее, за ними. Он сказал только, что им надо срочно оттуда выбраться, и что он не уверен, что его машина, которую он оставил на трассе, исправна или что она вообще еще там, ее могли угнать, и что он не может рисковать. Его волнение передалось ей, и теперь она стояла в растерянности с телефонной трубкой в руке и не знала, куда ей ехать сначала: к Жене, которая сходила с ума от неизвестности, в Прокундино или к мужу. Ложь, которая связывала теперь их всех, ложь, опутавшая их ядовитой паутиной, дала всходы. И, как она чувствовала, кровавые всходы…

В ноябре Женя родила сына, и Маша почти все время проводила в Прокундине. В доме было тепло, уютно. Малыш родился спокойный, много спал. Вот только Женя с рождением ребенка сильно изменилась. Вместо ожидаемой умиротворенности и радости, связанной с материнством, она совершенно потеряла покой и постоянно твердила, что, если бы не Маша, она не выносила бы ребенка, не нашла бы в себе силы жить… И постоянно рассказывала Маше свой сон: усадьба, бал, свечи, рояль…

Сомнения, мучившие и ее, и Женю с момента их встречи, усилились, когда они решили обратиться к частному детективу, чтобы выяснить, когда и куда летали их мужья за последний год. После того как было решено, что Женя переедет к Маше – подальше от навязчивой соседки, вздумавшей вдруг написать о ней книгу, подальше ото всех, кто еще не успел воспользоваться одиночеством и растерянностью богатой вдовы, – они только и делали, что говорили о своих мужьях, анализировали их отъезды, разговоры, сопоставляли детали… Через два дня детектив представил им распечатку полетов. Оказалось, что Герман и Сергей действительно несколько раз вылетали из Москвы в Йоханнесбург, но вот возвращались они из Боготы, а это уже не Африка, а Южная Америка…

– Значит, не алмазы?

– Это Колумбия… Это… страшно сказать – наркотики…

Маша с помощью того же детектива вышла на человека, работавшего на телевидении, через которого узнала, что фильмы о львах, которые Герман выдавал за свои, на самом деле сняты известным режиссером Джеймсом Нудвортом…

А потом Маше позвонил Сергей и сказал, что Герман возвращается.

– Я не хочу его видеть. – Женя, испытавшая шок от этого известия, была категорична в своем решении. Тот Герман, которого она знала и любила, на самом деле, по ее словам, оказался оборотнем, преступником, и это именно из-за него она чуть не умерла, чуть не потеряла ребенка…

Она сильно изменилась за те несколько дней, что прожила у Маши. Она словно проснулась, очнулась и теперь жаждала мести.

– Я хочу исчезнуть, как исчез он. Пусть он думает, что меня тоже нет в живых, пусть мучается, переживает…

Это становилось навязчивой идеей. И Маша понимала ее.

– И как ты собираешься это сделать? В любом случае он станет тебя искать. А при его возможностях это будет сделать не так уж и сложно…

– Лариса пишет обо мне книгу. Вот пусть и напишет так, как я захочу. А я дам ей денег на издание. Пусть эта книга раскроет ему глаза на некоторые вещи, пусть он поймет, как мне было трудно, как я страдала… Помнишь, я рассказывала тебе о том, как оказалась в роддоме? Так вот. Он не должен знать, что я не потеряла ребенка, что он жив и скоро появится на свет. Пусть думает, что я его потеряла. Что это именно мне, а не той, другой, женщине пьяный хирург удалил по ошибке матку… И, самое главное, книга должна закончиться смертью главной героини. Вот так! А чтобы Ларисе было легче обо мне писать, я отдам ей свой дневник. Пусть над ним поработает, подкорректирует… А чтобы моя смерть выглядела более достоверно, мы устроим по мне поминки… Совместим их с презентацией книги и с празднованием Нового года, напустим туману… Я попрошу Ларису сделать так, чтобы Герман с ней познакомился поближе, чтобы он непременно прочел эту книгу и поверил в то, что меня действительно нет в живых…

Лариса сразу согласилась на предложение Жени, взяла дневник и засела за продолжение романа. Она была так благодарна ей за этот материал, что готова была, как показалось Маше, согласиться не только написать роман с трагическим финалом, но и выступить перед Германом в роли самой близкой подруги его жены, описавшей ее жизнь вплоть до самых последних минут… Цель этого романа – вызвать чувство вины у человека, предавшего свою жену. Заморочить ему голову, отомстить за ложь, недоверие, предательство…

Поначалу Маша во всем соглашалась с Женей, но потом, когда возникла идея новогоднего бала, куда Женя решила пригласить всех тех, кого она хотела бы увидеть и сказать им в лицо все, что она о них думает, ей показалось, что это нереально и, самое главное, опасно.

– Что ты этим добьешься? – спросила она у Жени. – Даже если случится невозможное и они все примут приглашение и приедут?

– Понимаешь, я хочу посмотреть им в глаза.

– Всего-то?

– Бим должен мне двести тысяч долларов. Кислова – сто тысяч, поскольку продала мне квартиру, уже дважды или трижды проданную. Сперанский украл у меня Ренуара, Васильева со своим братом Семеном опустошили все мои банковские счета. А Юдина могла убить моего ребенка. Разве это не повод для встречи?

– Но что ты им скажешь? Что вот я, живая и невредимая, отдавайте мне мои денежки, а вы, Юдина, впредь не удаляйте матки кому ни попадя?

– Возможно, Герман, услышав все это и увидев этих людей, что-то предпримет… Во всяком случае, эти люди должны напугаться: ведь вернулся мой муж, и понятно, что он не оставит все это, сделает все, чтобы вернуть деньги, Ренуара… А Юдина… быть может, она, наконец, протрезвеет и осознает, что натворила… Дело в том, что та женщина, которую она изуродовала по пьяни, не в состоянии нанять адвоката… Так пусть это сделает за нее Герман…

– И как ты себе все это представляешь, весь этот бал?

– Я все придумала. Лариса обратится к Кисловой с просьбой подыскать ей приличный загородный дом, достаточно отдаленный, находящийся где-нибудь в лесу, подальше от людей, но поближе к Прокундину… На несколько дней, для празднования Нового года. И разошлем приглашения. Но чтобы в доме не было посторонних людей, в качестве прислуги или кухарки пригласим как раз эту Юдину, ее же выгнали с работы, она сидит без денег, пьет себе потихоньку. Маша, вы с Ларисой должны постараться, чтобы все были. Понимаешь, достаточно уломать Васильеву, тогда непременно будут Бим и ее брат Семен. Бим – ее любовник, Тараса-то она бросила, а Семен вообще от нее никуда не отходит. Они теперь всегда вместе, тратят мои денежки… Машину купили, квартиру, я думаю, ведь Ирина ушла от мужа, и жить ей было совершенно негде… Словом, если согласится прийти на презентацию она, будут и Бим с Семой. Сперанского можно заманить обществом. Да даже если он и не придет, Герман его и так из-под земли достанет…

– А Герман? Ты уверена, что он примет приглашение?

– Так это же будет презентация книги о его погибшей, если верить книге, жене, обо мне! Я думаю, что Лариса сделает все возможное, чтобы он был. Уверена, что он даже поможет ей в устройстве этого бала. А чтобы всех заинтриговать, за рояль посадим куклу, как если бы это была я, понимаешь? Пусть все задаются вопросом – что это за кукла, зачем?.. И когда все немного расслабятся, выпьют, потанцуют, тут и появлюсь я, незаметно сяду за рояль… Уверена, что это произведет впечатление. Сразу на всех! Бим, Васильева и Сема сразу все поймут. Попытаются сбежать… Но двери будут заперты…

Маша, понимавшая, что идея Жени продиктована ее расшатанной психикой, ее желанием каким-то образом обратить на себя внимание мужа, никак не могла сделать выбор: или рассказать все Сергею и посоветоваться с ним относительно этого бала, или же, не предавая подругу, помочь ей все же осуществить ее бредовую затею, чтобы дать ей возможность, пусть даже и таким странным образом, напомнить обидчикам о своем существовании, призвать их с помощью Германа к ответу. Она понимала, что Женя, находясь в том состоянии, в которое ее привела разлука с Германом и тяжелые роды, не дает себе отчета в том, что собирается сделать. Она не знала, где найти такие слова, которые могли бы объяснить ей, что люди по большей своей части слишком эгоистичны и холодны, чтобы на них могла произвести впечатление встреча со своей жертвой. Бим – еще неизвестно, что у него на уме. А вдруг он вернет ей долг? Ну и пусть прошли все сроки, это еще ни о чем не говорит, мало ли какие обстоятельства не давали ему возможности быстро расплатиться… К тому же, по словам Жени, она сама предложила ему эти деньги, он у нее ничего не просил, как не мог и знать, что они у нее вообще есть… Разве что, бывая в квартире Жени, где каждая вещь дышала роскошью, он сам мог предположить, что имеет дело с небедной вдовой. Но все равно. История с Бимом в глазах Маши выглядела пока еще безобидной. Тем более что в свое время он помог Жене, взял ее на работу… На Женю произвело впечатление, что Бим стал любовником Ирины, то есть переступил грань – он, женатый мужчина, семьянин, позволил себе такую вольность, он упал в ее глазах… Так считала Женя и на этом строила свои предположения относительно того, что он не вернет ей деньги… Но ведь на самом деле все может обстоять совершенно по-другому! А что, если он несчастлив в семье, не любит жену и живет с ней лишь ради детей? Такое встречается сплошь и рядом. А вот Ирину он любит. Разве это может как-то помешать ему вернуть деньги Жене? Но Женя все связала в один узел и уверена в том, что Бим ее обманул… Звонить ему и разговаривать с ним о долге она наотрез отказывается, считает, что он сам должен ей позвонить и все объяснить, а еще говорит, что боится этих людей! Ведь он – любовник Ирины, которая, в свою очередь, – сестра Семена, и это они, Ирина и Семен, были у нее в то злополучное утро и заставили ее подписать доверенность… Ограбили ее. Значит, они трое – Бим, Ирина и Семен – заодно. Хотя Маша могла предположить, что Бим ничего не знает о доверенности… Но, может быть, Женя права и их надо опасаться?..

Сперанский. На него можно просто натравить прокуратуру (в сущности, как и на всех, кто приложил руку к деньгам и имуществу Жени). Заменить подлинного Ренуара на свежую, еще не успевшую просохнуть подделку – какая грубая, вульгарная работа, недостойная эксперта его уровня! Вряд ли он позволил бы себе такое в отношении более солидных и уважаемых клиентов. Но Женя – у нее же на лбу был написан диагноз: нервное расстройство, помноженное на отчаяние…

Юдина – это, по мнению Маши, был вообще клинический случай (как в прямом, так и в переносном смысле). Да, произошла чудовищная ошибка, и алкоголичка-гинеколог отправила на тот свет неродившегося ребенка. Но не Жениного же ребенка! Однако Женя внушила себе мысль, что на месте той несчастной беременной женщины могла оказаться она. Ведь именно в тот день она поступила в больницу с угрозой выкидыша. И теперь она собирается призвать эту Юдину к ответу. Глупость! Ничего у нее все равно не выйдет. Дело замяли, чтобы не подпортить репутацию клиники, к тому же всем известно о врачебной солидарности. Все врачи покрывают друг друга, подтасовывают факты, рисуют фантастические документы, свидетельствующие о невиновности врача… Потому что – кто знает, кем будет следующий…

Кислова. В это трудно поверить, но и с покупкой квартиры Женю обманули. Все одно к одному! Тут и здоровый человек свихнется, а что уж говорить о молодой женщине, находящейся в глубокой депрессии? Не зря же говорят, что все мошенники – неплохие психологи и видят свою потенциальную жертву насквозь. Хотя и здесь сработано грубо, цинично. Неужели эта риелторша думала, что ей это сойдет с рук? Вероятно, она предварительно навела справки, узнала, что ее клиентка потеряла мужа, а это предполагает определенное душевное состояние, опять же отчаяние и желание быстро и радикально изменить свою жизнь. И еще – женщина совсем одна…

Между тем, что бы ни думала Маша по поводу этого бала, Женя продолжала действовать. И Лариса, окрыленная выходом книги, помогала ей, сопровождая каждый ее шаг.

Как Женя и предполагала, Герман, вернувшись в Москву и не обнаружив своей жены, ударился в панику, приехал к Сергею, рассказал, что квартира пустая, какая-то нежилая, что все вещи практически на месте и только в кухне на столе рассыпаны таблетки фенобарбитала… Сергей, ожидавший такой реакции Германа, подтвердил, что и ему, прилетевшему в Москву раньше, тоже не удалось повидаться с Женей и что соседка их, Лариса, сказала, что Жени давно уже нет, что она либо куда-то уехала (но тогда бы она непременно сообщила об этом Ларисе), либо – мужайтесь – она умерла, ушла из жизни по собственной воле. У Ларисы были ключи от квартиры, и последнее, что она видела, это рассыпанные на столе таблетки… Нет, милицию она не вызывала, посчитала, что это не ее дело, тем более что трупа-то нет, то есть Жени нет… Еще она рассказала Герману, что однажды вечером, когда Лариса зашла к Жене, чтобы поработать над рукописью… Какой рукописью? «Как, вы ничего не знаете? Я же написала книгу о вашей жене, Герман… Я не знаю, где вы были и почему не давали о себе знать (конечно, кинооператор, снимающий львов в Африке, – профессия экзотическая, но не до такой же степени, чтобы забывать своих близких!), но ваше долгое отсутствие, как бы это полегче выразиться, убило вашу жену… Она долго болела, знаете ли, а потом все чаще и чаще стала поговаривать о самоубийстве… Так вот, однажды, когда я позвонила в ее дверь и она не открыла, хотя я прекрасно знала, что она должна быть дома, я воспользовалась своими ключами…»

Эту сцену (Герман, слушающий сказку о пропавшей принцессе) Лариса по просьбе Жени пересказывала ей несколько раз, в красках, эмоционально, чуть ли не заламывая руки, и каждым словом, каждым жестом она словно обвиняла Германа, причем искренне. И Женя всякий раз спрашивала ее: как ты думаешь, он поверил, поверил? Но Лариса всякий раз пожимала плечами: откуда мне знать? Может, и поверил, а может, и нет.

Маша, присутствующая при этих разговорах, не находила себе места и едва сдерживалась, чтобы не поговорить с Ларисой откровенно. Она хотела выяснить, действительно ли Лариса верит в затею Жени с балом или же она слепо повинуется ей исключительно как человек, зависящий от Жени материально, из чувства благодарности за изданную книгу. Но всякий раз ее попытка завести разговор заканчивалась неудачей: Лариса всячески избегала оставаться с Машей наедине, словно чувствовала, о чем пойдет речь.

Ее поведение невозможно было объяснить случайностью, поэтому Маше не оставалось ничего другого, как тоже последовать примеру Ларисы и не задавать Жене лишних вопросов. Ну что, собственно говоря, особенного может произойти на этом балу, где столкнутся так называемые враги, обидчики Жени? Да, каждый из приглашенных испытает несколько неприятных, быть может, даже шоковых минут, но не более… Хотя кто-то, быть может, и по-настоящему испугается. Кислова, к примеру. Это Васильева будет с братом и любовником, под их защитой, а риелторша – одна… А дальше? Что или кто может помешать этим гостям, почуяв неладное, покинуть дом? Сесть в свои машины и вернуться в Москву? Герман? Но как? Встанет в дверях и заставит всех оставаться на своих местах? Глупость! Разве что в руке его будет пистолет. Но про пистолет Женя ничего не говорила. Если в ход пойдет пистолет, пусть даже в качестве угрозы, то зачем тогда тратить деньги, снимать дом и устраивать там бал, если можно с пистолетом заявиться к каждому обидчику по отдельности, припугнуть, потребовать возврата денег, картин…

Между тем жизнь в доме, в Прокундине, продолжалась. Малыш, которого назвали Александром, становился удивительным образом похож на своего отца, Германа…

Маша, которой после возвращения мужа было не так-то просто выбираться из дома в Прокундино (она так еще и не решила для себя, посвящать ли Сергея в их с Женей планы или нет), совсем извелась, чувствуя перед мужем свою вину за ложь: ведь он тоже не знал, что Женя жива. Только если раньше по поводу исчезновения супруга волновалась и переживала почерневшая от тоски Женька и Маша всячески старалась поддержать ее, то теперь настала очередь испытать всю горечь одиночества и неизвестности Герману, а Сергею – быть рядом с другом. Единственный источник информации для Германа, Лариса продолжала играть свою роль, продиктованную ей Женей, и вводить его в заблуждение рассказами о том, как писался роман о его жене. Он хотел знать все: как она жила, о чем думала, с кем общалась, надеялась ли на его возвращение… И все ответы на свои вопросы ему услужливо преподносил автор романа «Холодные цветы одиночества». На его главный вопрос – почему автор сохранил настоящие имена и фамилии, не пожелав их изменить, что должно было вызывать недоумение, как он полагал, не только у него, но и у всех тех, о ком идет речь в книге, Лариса несколько растерянно отвечала, что, во-первых, она была уверена, как и Женька, что Германа нет в живых, а во-вторых, при странных обстоятельствах исчезла и сама главная героиня… Так от кого скрываться? Кого бояться? Пусть эта книга будет документальным свидетельством того, как одиночество сломило молодую женщину, как довело ее до последней черты… Пусть эта книга будет в память о Жене…

Так прошел месяц, приближался Новый год…

24

Усадьба

От усадьбы шли следы. Не так давно кто-то, предположительно та самая мертвая женщина, которая вдруг ожила, пришла в себя, каким-то неимоверным образом перекусила чем бог послал (Герман с Сергеем с ужасом обнаружили исчезновение из холодильника большого куска окорока, клина сыра и бутылки пива), вышла через черный ход из дома и направилась в сторону леса, дороги, трассы, Москвы… Глубокие и довольно-таки свежие следы рябили в глазах и не давали возможности осознать происшедшее. Падал снег, а потому надо было срочно выбираться, следовать за этим фантомом, за этой бессмертной, наделенной нечеловеческой выносливостью дамой, которой стоило только открыть рот, как вся Москва узнает о том, что произошло в усадьбе под Прокундином… Причем она расскажет не только о том, кто убил целую компанию подвыпивших людей, заявившихся в усадьбу на празднование Нового года, но и кто оставался там все то время, что шел снег… Если женщина пришла в себя сразу же после того, как ее завернули и уложили в сарае, на полу, рядом с покойниками, то первое, что она сделала, это вошла через черный ход в дом. В кухне она наверняка выпила спиртного, чтобы согреться, перекусила, чтобы были силы жить дальше, после чего постоянно находилась рядом с Германом и Сергеем, невольно подслушивая все их разговоры, чтобы понять, кто эти люди и какое отношение они имеют к совершенному здесь массовому убийству… И поскольку Сергей довольно часто намекал потерявшему память Герману, что, возможно, это он, Герман, и есть убийца, тем более что у него был мотив – месть за погибшую жену, – то этой самой Ирине Васильевой не было резона объявляться, показываться на глаза своему, по сути, убийце. И уйти из-за снега она тоже не могла. Оставалось ждать. Жить где-то совсем рядом, есть и пить, спать в каком-нибудь темном углу или в шкафу и молить бога о том, чтобы не выдать себя ни единым звуком…

Теперь, когда они увидели эти следы, они только и делали, что вспоминали каждое произнесенное ими слово, чтобы попытаться понять, в каком качестве они выдали себя и насколько опасен этот свидетель.

Они удалялись от усадьбы, даже не оглядываясь. В основном говорил Сергей, он шел первым, проваливаясь чуть ли не по пояс в снег, и говорил, даже не столько обращаясь к Герману, сколько рассуждая вслух:

– Посуди сам, каково ей было скрываться в доме, ей, чудом оставшейся в живых, раненой… Выходит, пуля не задела жизненно важные органы… Эта Васильева, этот монстр, сделала сама себе перевязку, а это значит, что она нашла аптечку (либо в доме, либо в одной из машин) и все это проделывала так тихо, что мы ничего не услышали, не заметили… Даже исчезновение продуктов обнаружили только после того, как поняли, что трупов не семь, а шесть… Как так могло случиться? И ведь следы точно ведут в лес, вот смотри… Прямо к дороге… Или же… Стой, Герман, может, кто-то шел задом наперед? Да нет, это невозможно! Вперед идти трудно, то и дело проваливаешься чуть ли не по уши, а тут – задом наперед. И что это я такое говорю? Но посуди сам, Герман, вот если кому рассказать о том, что с нами произошло: залитая кровью усадьба, гора трупов и выпивка с закуской, потом – исчезновение одного трупа, бутылки пива и окорока… Разве кто поверит? Теперь я понимаю, почему ты, увидев меня на пороге, решил, что я тебе приснился… Еще бы – увидеть всех этих покойников, а потом еще и впустить в дом незнакомого человека… Мне кажется, еще немного, и моя память даст мне передышку, заблокирует весь этот кошмар, и я все забуду. Вот это будет номер! Герман, ты чего молчишь? Ты еще ничего не вспомнил?

Он повернулся и увидел Германа, внимательно глядящего вниз, на его следы, и аккуратно ставящего ноги в темные провалы в снегу. Молчаливый, подавленный, жалкий… Не таким он знал Германа – дерзкого, решительного, способного на безумный поступок, сильного, бесстрашного и рискового… Тишина кругом была такая, что казалось, уши залепило снегом. Они вошли в лес, в голубой заснеженный лес, и солнце раздробилось между стволами елей, заиграло оранжевыми драгоценными вспышками, слепя глаза. Такая красота, великолепие запущенной и какой-то первобытной природы явились довольно-таки циничным контрастом той жуткой картине, сложившейся не без помощи человеческих рук и мозгов в дровяном сарае… Как же хотелось поскорее очиститься от всей этой кровавой грязи, от липкой мерзости, зовущейся подозрением… Да, он подозревал Германа. А как же иначе? Все в усадьбе кричало, выло о том, что убийца именно он, Герман! Однако что мешало Герману, предположим невиновному, подозревать самого Сергея? Ну а вдруг он никого не убивал? И все же они оказались на высоте, раз не успели перегрызть друг другу глотки. Хотя у каждого нервы были на пределе.

Сергей уже тысячу раз успел пожалеть о том, что приехал в Прокундино, заехал в самый снегопад в этот лес… И почему он это сделал? Боялся, как бы Герман чего не натворил. И Маша тоже так думала, тоже переживала… Она никак не могла понять, зачем это Герману понадобилось организовывать этот бал, это представление… Чтобы помянуть Женьку? А что, если она еще жива? Может, лежит где-нибудь в психиатрической больнице и ждет своего Германа? Или просто собралась и уехала куда-нибудь к родственникам или к подруге? Да мало ли… И рассыпанные таблетки на столе еще ничего не значат. Вот если бы их не было…

Вдруг шаги за спиной стихли. Сергей обернулся. Теперь Герман смотрел прямо на него. Горящий взгляд, пунцовые впалые щеки, плотно сжатые губы.

– Я вспомнил, – сказал он. – Я все вспомнил. Абсолютно. Все в голове прояснилось и стало чистым, вот как этот снег… Сергей, сколько же времени я не был дома?

– Ты уехал в феврале, а вернулся только в ноябре… Вот и считай.

– Восемь месяцев. Я подхватил инфекцию и несколько месяцев провалялся в госпитале… А ты… ты ничего не знал, ты продолжал ждать меня в Йоханнесбурге и думал, наверное, что меня уже нет в живых. Но я выкарабкался и сумел связаться с тобой через Нджабуло… Ты еще там, в госпитале, сказал мне, что с Женькой беда, что ее нет дома и что никто не знает, где она… Что все в Москве думают, будто бы я умер.

– Ты не должен был сочинять эту байку про кинооператора, про львов… Тогда и мне не пришлось бы обманывать Машку. Рано или поздно они бы увидели «наши» фильмы, а там титры…

– Но это не моя идея, это легенда, и ты прекрасно это знаешь…

– Машка вообще считает, что мы занимаемся контрабандой алмазов… Думаю, если она каким-то образом узнала, что мы бываем и в Боготе, то подумает, будто бы мы связаны еще и с наркомафией.

– А ты хотел бы, чтобы наши жены знали, что мы помогаем американцам размещать в пустынях военные базы? Что я, высококлассный инженер, занимаюсь монтажом подземной вентиляции, а ты – мой помощник? Что мы работаем и на наших, и на американцев, что мы снимаем скрытой камерой пленных миротворцев, которых расстреливают на наших глазах, а потом подбрасываем эти видеоматериалы…

– Да тише ты! – не выдержал Сергей. – Разорался…

– Не моя вина, что я не мог ничего рассказать Женьке… И я действительно чуть не умер в госпитале, сам знаешь, моя палата находилась в заднем крыле, ко мне могли приходить лишь две медсестры и врач… Вообще удивительно, что я остался в живых.

– Ты лучше расскажи, что произошло там. – Сергей остановился, чтобы перевести дух, и кивнул в сторону скрывшейся за верхушками елей усадьбы. – Это не ты перестрелял всю эту компашку?

– Нет. Когда раздались выстрелы, я сидел в машине с бутылкой виски и просто-напросто напивался. Так случилось, что накануне этого чертового бала, который устраивала Лариса, ведь это ее идея, это ведь она хотела устроить ту презентацию и пригласить туда своих друзей, это я так считал, что они ее друзья, пока она не представила мне их… Вот, говорит, Бим, а это Ирина… Это эксперт… и так далее. Так вот, накануне этого бала я остался у нее, понимаешь? Я провел у нее ночь. Она так просила об этом, говорила, что она нервничает, что сильно переживает, что оставила в романе имена и фамилии – подлинные, что так нельзя было, потому что рано или поздно ей кто-нибудь да предъявит счет… Мы с ней надрались тогда, выпили три бутылки водки, еще коньяк, шампанское… Я сам отнес ее в кровать. И тогда она тоже заговорила об алмазах, что это Женька написала в своем дневнике про алмазы, что Лариса здесь ни при чем и что теперь, когда вышла книга, мной могут заинтересоваться, что она подставила и меня, и тебя, что она боится и еще очень раскаивается, что книга вышла обвинительная, что я на самом деле не такой монстр, каким меня там представили… Она сказала, что все были уверены в том, что я погиб. Еще сказала такую фразу: Женька сначала тосковала по мне, просто сходила с ума, даже впала в депрессию, а потом настроение ее резко изменилось и она стала меня ненавидеть… И еще добавила, что эту книгу она ни за что бы не написала без Женьки, что это она сама хотела, чтобы книга вышла… Не думаю, что это правда, скорее всего, это просто пьяные женские сопли, но все равно мне было больно… Еще она сказала, что у Женьки был любовник… А потом у нее случилась истерика, она рыдала в подушку и говорила, что она сволочь… Только я так и не понял, кого она имеет в виду: себя или Женьку. Вот такая ночь. И ведь ничего не было, но у меня почему-то осталось такое чувство, будто бы я изменил Женьке, будто бы предал ее, испачкался, причастился к чему-то дурному…

– Герман, я тебя не узнаю… Зачем тебе было напиваться с этой Ларисой?

– Не знаю. От тоски, наверное.

– А бал этот устроили зачем?

– Говорю же, Лариса настояла на этой презентации. А я не мог отказать, ведь она же написала книгу о моей жене!

– Да там одно вранье! И вообще, мы отвлеклись. Ты сказал, что, когда раздались выстрелы, ты сидел в своей машине и пил… Значит, среди тех машин, что мы осматривали, одна – твоя…

– Нет-нет, это не моя машина, это Ларисина… Я сидел в ее машине и пил. Слушал музыку и пил. А потом услышал выстрелы. Я побежал в дом через центральный вход. Поднялся по лестнице и увидел ее… Ларису… Она, уже мертвая, лежала на ступенях… Я был потрясен, меня затошнило от страха… Потом вбежал в залу… там лежали… остальные… Снизу раздался еще один выстрел, я бросился вниз, но не успел – женщина, которая накрывала на стол, вроде кухарки или официантки, тоже была убита, затем где-то во дворе или гараже стреляли… Я даже не успел посчитать выстрелы, был сильно пьян, напуган. Помню, что поднялся наверх… И все. Больше ничего не помню. Думаю, что мне стало плохо. Я просто отключился. Все произошло слишком быстро, неожиданно…

– Почему тот, кто стрелял, не убил тебя? – В тоне Сергея сквозило недоверие или даже ирония.

– Понятия не имею. Стой… Ты думаешь, это… она? Она жива и действовала через Ларису? Собирала этих людей через нее?

– Не знаю… Но у нее был настоящий мотив…

Они остановились и некоторое время смотрели друг на друга.

– Ты думаешь, Женька устроила все это, чтобы сначала спровоцировать меня?.. Но когда поняла, что я не собираюсь, как граф Монте-Кристо, мстить за нее, решила действовать сама… Хотя нет, она не провоцировала меня, иначе она бы придумала, чтобы у меня каким-то образом под рукой оказался пистолет… Или яд. Может, это и так… Иначе Лариса бы тогда не напилась и не вела бы себя так со мной… Она словно сожалела обо всем, что случилось, даже о написанной книге. Но только вот не предупредила, не нашла в себе силы предать Женьку.

– Получается, что Женька устроила этот бал с целью собрать всех своих обидчиков и убить их, отомстить за тот обман и зло, что они причинили ей? И чтобы ты непременно присутствовал при этой бойне…

– Не только присутствовал, но и явился главным подозреваемым… Ведь даже ты, мой друг, подозреваешь меня в убийстве.

– Допустим. Но куда же тогда делась она сама? Кругом был снег, я едва пробрался к усадьбе…

– Но все же дошел… Вот и она смогла, да только шла в другую сторону, к трассе. Вы разминулись.

– А как же тот человек, что прошел сейчас впереди нас? Мы решили, что это раненая Васильева… А что, если это и была как раз твоя Женька, которая все это время, что мы находились в усадьбе, пряталась где-то рядом? Не забывай, что исчез труп Васильевой… Кроме того, если допустить, что это именно Женя убила всех гостей, которых, собственно, сама и пригласила, то почему мертва Лариса? Зачем же ей было убивать свою помощницу, единственного преданного и посвященного во все ее тайны человека?

– Она могла убить ее как свидетельницу.

– Но она не могла знать, что ты отключишься! Значит, ты тоже мог быть свидетелем… В сущности, ты до сих пор таковым и являлся… Но тебя же она не убила.

Герман чуть не взвыл:

– Женьку-то я бы никогда не выдал. И она знает об этом! Поэтому какой смысл меня-то убивать? К тому же я ее муж… Ни ты, ни я – мы не знаем, какие чувства она испытывала ко мне в тот момент, когда стреляла… И вообще-то все это бред! Женька не такая.

– А ты ее хорошо знаешь?

– Она нормальная девчонка. И не злая. Доверчивая, это так. Поэтому и поплатилась, позволила себя обмануть… Она сама во всем виновата. Ей нельзя было так раскисать. Сергей, скажи мне, разве мы могли когда-нибудь подумать, что будем вот так говорить о моей жене? Что будем подозревать ее в убийстве семи человек?! Как так могло случиться?

– У нас служба такая, – угрюмо отозвался Сергей. – И у меня с Машкой, я чувствую, скоро начнутся проблемы. Но когда-нибудь это должно было случиться. Слишком подолгу нас не бывало дома, слишком экзотическую профессию нам с тобой выбрали, чтобы в конечном счете никто не поинтересовался результатами нашей операторской работы… И что мы скажем, когда Маша узнает, что все те фильмы, что я показывал ей, не имеют никакого отношения ни к тебе, ни тем более ко мне? Это у тебя еще есть кое-какой материал, ведь ты же действительно когда-то снимал львов, был даже знаком с Джеймсом Нудвортом и у тебя сохранилась рабочая пленка, где вы засняты вдвоем, и фотографии… А я? Твой ассистент, по сути – никто… Конечно, они же не дуры какие, чтобы не поинтересоваться – откуда у нас могли появиться такие деньги? Нам надо было все им рассказать, чтобы не получилось того, что получилось. Если бы твоя Женька знала, чем ты на самом деле занимаешься и что твоя работа связана с государственной службой, что ты, по сути, не принадлежишь себе, она была бы спокойнее. Она бы верила тебе, а твои долгие командировки выносила бы с другим чувством, поверь мне. То же самое относится и к Машке. А если бы еще мы их и познакомили в свое время, то наше отсутствие они бы переносили много легче, им было бы что сказать друг другу, чтобы поддержать… Мы изначально выбрали неправильную политику в отношении своих жен. Мало ли что нам говорили там… – Сергей поднял указательный палец кверху. – Мы должны были предвидеть такой финал…

– Предвидеть?! – воскликнул Герман возмущенно. – Ты говоришь, что я мог предвидеть, что однажды подхвачу смертельный вирус и исчезну даже из твоего поля зрения на долгие месяцы, что меня все сочтут мертвым и что моя жена, не выдержав разлуки, впадет в глубочайшую депрессию и позволит обмануть себя, ограбить, унизить, а потом и вовсе свихнется, устроит этот спектакль для душевнобольных в духе Хичкока или Агаты Кристи, соберет всех своих врагов, чтобы расправиться с ними? И все это для того, чтобы продемонстрировать мне, на что она способна? Чтобы одной местью, кровавой местью в отношении своих главных обидчиков, отомстить теперь уже и мне – за то, что я не смог предупредить ее о своей болезни, о своей невозможности вернуться вовремя домой?..

– Ты должен был позвонить ей или попытаться хотя бы найти людей, которые передали бы ей весточку от тебя. Чтобы она была уверена, что ты жив. Это придало бы ей силы.

– А ты? Почему ты не сообщил ей о том, что я жив?

– Ты сам не позволил мне вмешиваться в ваши отношения. Ты думаешь, я забыл наш разговор?

– Но обстоятельства-то изменились!

– Давай обвиняй теперь меня… – разозлился Сергей и прибавил ходу. Он вдруг подумал, что это даже хорошо, что они сейчас так орут друг на друга, так отвлекаются от этого тяжелого и выматывающего перехода, от надвигающейся темноты, холода и неизвестности… А вдруг Маша не приедет? Что-нибудь спутает и будет ждать их совершенно на другой дороге.

Остальной путь они шли молча. Тяжело дыша. Проваливаясь в пухлые воздушные сугробы, им казалось, будто бы они шагают по облакам и под ногами у них, под снегом, – пропасть…

Внезапно за деревьями, в темноте, два раза вспыхнули фары.

– Ну, наконец-то пришли, – прошептал Сергей и рванул навстречу машине. – Маша… Машка!

25

Следствие

Эмма Борисова, маленькая красивая женщина со смуглой кожей, кудрявыми черными волосами и заплаканными карими глазами, сидела напротив Славы Карпова и пила чай маленькими глотками. Черное платье, в которое она была одета, было сшито или куплено явно не для траура: слишком большой вырез открывал нежную полную грудь, от которой невозможно было отвести взгляд. Слава с трудом заставлял себя разглядывать расписную веселую чашку.

На кухне было чисто, светло и тихо.

– Я уже рассказывала вашим коллегам… Ну да ладно, надо так надо, я повторю… Хотя поймите и меня, мне неприятно рассказывать о том, как мой муж бросил меня в новогоднюю ночь. Он молчал до последнего. Ничего не говорил мне о своих планах. Мы с ним нарядили елку, я приготовила гуся, оставалось только поставить в духовку… И торт испекла, его любимый, с клубникой, знаете, я в июне замораживаю клубнику. Она хранится у меня вплоть до следующего июня… Детей я отправила к маме. Мне хотелось провести этот вечер с Ваней. Даже не знаю, как вам объяснить… Понимаете, я соскучилась по нему. В последнее время он много работал, его постоянно не было дома. Сын с дочерью как-то раз обратились ко мне с вопросом: мама, вы что, развелись с папой? Пришли вдвоем, взявшись за руки, глаза грустные-грустные, а ведь совсем еще дети… И задали вот этот вопрос. Мне пришлось их успокоить и сказать, что папа просто заработался. Что ни о каком разводе не может быть и речи…

– Но, Эмма, если у вас с мужем были хорошие отношения, разве он мог вот так взять и бросить вас на Новый год, одну? Или это уже бывало с ним…

– Нет, не было. И ушел он неожиданно. Но неожиданно для меня, понимаете? Он-то с самого начала, вероятно, знал, что уйдет. Потому что тщательно собирался, надел на себя все самое новое, дорогое… Даже запонки с брильянтами, представляете? Я-то думала, что он одевается к столу, для меня. Я тоже пошла к себе в спальню, оделась, причесалась, а когда вышла, то увидела, как он уже обувается в прихожей… Вы можете представить себе мое состояние? Я даже не нашла слов, чтобы остановить его. Просто стояла и смотрела, как он надевает шапку, дубленку…

– Он что же, вот так молча собирался на ваших глазах? – искренне удивился Слава. Он рассматривал сидящую перед ним соблазнительную женщину с красивым и тягучим, как сливочный ирис, именем Эмма и спрашивал себя: а смог бы он сам вот так поступить с ней, будь она его женой? И что же особенного могло произойти в жизни молодого мужчины, преуспевающего бизнесмена, хорошего семьянина наконец (каким его охарактеризовали соседи), чтобы в такой момент, в праздник, бросить жену и отправиться в Прокундино, на бал… – Эмма, вы простите меня, но вы мне что-то недоговариваете. Возможно, вы и торт испекли не для вашего мужа… И гуся зажарили, а? Думаю, что все было иначе. Да, ваш муж действительно ушел от вас накануне празднования Нового года, но не совсем так, как вы мне только что рассказали… Хотя, быть может, он и обувался на ваших глазах, а до этого вставлял в сорочку брильянтовые запонки, но все равно… Вы, я думаю, знали, что его с вами не будет в ту ночь. Потому что вы с ним договорились: он уходит, и вы встречаете Новый год с другим мужчиной.

Славе хотелось зажмуриться и оказаться у себя дома, на диване, с телевизионным пультом в руке. Лечь и уставиться на экран. Вдруг он ошибся и теперь выглядит в глазах этой грудастой и аппетитной женщины полным идиотом? Он размышлял логически, исходя из ее внешней привлекательности, никак не вяжущейся с образом одинокой и брошенной женщины, а также с отсутствием внешних причин, которые заставили бы ее мужа вот так странно поступить со своей женой… Но логика иногда идет вразрез с истинными мотивами поступков…

– А что мне оставалось еще делать? – вдруг глухим голосом отозвалась Эмма и отвернулась. Он понял, что попал в самую точку. – Сколько можно было терпеть рядом с ним эту стерву?

– Вы имеете в виду… – Он снова блефовал, отчаянно, воодушевившись своей догадкой, так как имени этой стервы назвать с точностью не мог.

– Эту Васильеву, кого же еще?! Он потерял всякий стыд, совсем перестал появляться в доме…

Она повернулась к нему, глаза ее были полны слез. Но эта чудесная горькая влага так украшала ее нежное лицо, что Слава вновь залюбовался этой женщиной.

– Значит, вы знали, что он собирается проводить новогоднюю ночь с ней?

– Да. Конечно, знала. Больше того, мы собирались разводиться… Но пока никому не говорили. Не хотели, чтобы дети пока знали. Знаете, как все это тяжело…

– И вы знали, где он собирается проводить эту ночь?

– Я слышала только, что в каком-то загородном доме. Но Ваня мне ничего не говорил, мне стало известно об этом от других людей, работающих у него… Намечалась теплая компания: Ваня, Васильева с Семой, ее двоюродным братом, еще какие-то люди, с которыми я не была знакома… Это должен был быть бал…

– Бал? Понятно…

Все сходилось, за исключением одного: среди присутствующих на балу Васильевой-то как раз и не было…

– Вы уверены, что на балу должна была быть Васильева?

– Более чем! Мне неприятно об этом говорить, слишком уж пошло это звучит, но она – самая настоящая шлюха!.. Понимаете, она вообще-то замужем, еще не развелась официально и сначала ушла от мужа к Тарасу, был у Вани такой водитель… Она влюбилась в него, как кошка. А поскольку у Тараса были какие-то проблемы с жильем, то она поселилась с ним у одной своей знакомой, ее зовут Женя. Кажется, она недавно овдовела и очень тяжело переживала смерть мужа. Совсем еще молодая женщина. Об этом, кстати, мне рассказывал в свое время сам Ваня. Так вот, у нее была депрессия, она не могла оставаться одна дома, и Васильева, воспользовавшись этим, под предлогом, будто бы она делает это все ради самой Жени, поселилась у нее с этим Тарасом… Нахалка, что еще я могу сказать… Но потом у них что-то не получилось, думаю, что эта Женя пришла в себя и поняла, что совершила ошибку, разрешив ей поселиться со своим хахалем у нее… И вот тогда они съехали оттуда. Куда – не знаю, мне это было неинтересно. Но отношения после этого переезда у Васильевой с Тарасом изменились. Она к нему охладела. И стала много времени проводить с моим мужем. Мир не без добрых людей, сами знаете… Конечно, мне рассказали об этом. Когда я спросила Ваню, правда это или нет, он устроил настоящий скандал, сказал, что они связаны с этой Васильевой по работе и чтобы я выкинула эту чушь из головы… И однажды, как говорится, в один прекрасный день, он не пришел ночевать… Ну и понеслось…

– Видите ли, в чем дело, Эмма, среди приглашенных на этот бал, на эту вечеринку, на этот новогодний вечер, как угодно называйте, Васильевой-то как раз и не было.

– Как это так? Этого не может быть!

– Однако это так.

– Я слышала, что в том доме было много трупов… В том числе и женских, – осторожно заметила она.

– Но Васильевой среди них не было. Если учитывать, что усадьба была отрезана от внешнего мира снегом, то и уйти она тоже не могла… Вот и делайте вывод. Может, ваш муж был связан с какой-то другой женщиной?

– Ну, не знаю… – Борисова лишь развела руками. Она растерянно смотрела на Славу, словно ждала, что он расскажет ей что-нибудь, касающееся трагедии в Прокундине. Видно было, что она никак не ожидала, что ее соперница, возможно, жива, и это при том, что ее муж погиб. – А где же она?

– Мы ее пока не нашли.

– А убийцу? Вы кого-нибудь подозреваете? Может, это она и убила всех?! – воскликнула она истерично. – Она точно должна была быть там… Я знаю, что среди убитых был ее брат… А он уж никогда бы не оставил ее одну. Он был очень привязан к своей сестре и был при ней, особенно в последнее время, как телохранитель. Я слышала, что она получила наследство, большие деньги, и купила квартиру, машину… Он и возил ее на этой машине. Может, ее просто не опознали? Вы покажите мне женщин… которых нашли в усадьбе… Я уверена, что произошла ошибка, что среди них непременно есть Васильева… Не может быть, не может быть!…

– Фамилия Кислова вам ни о чем не говорит?

– Нет. – Она испуганно заозиралась по сторонам, словно женщина с этой фамилией могла стоять у нее за спиной.

– Кислова Екатерина Станиславовна. Никогда не слышали?

– Вроде бы нет…

– А Лариса Савина? Вы были с ней знакомы?

– Первый раз слышу эту фамилию. А кто это?

– Савина, она же Закревская, – писательница, которая написала книгу «Холодные цветы одиночества». Не читали?

– Нет. А при чем здесь эта книга и писательница?

– Именно Закревская и арендовала эту усадьбу, решив устроить там презентацию своей книги, куда и пригласила вашего мужа. Он не говорил вам ничего об этом? Быть может, он спонсировал эту книгу?

– Нет, ничего такого я не слышала… Закревская… Савина… Лариса… Нет, ничего не знаю…

– А Юдина Елена Дмитриевна?

– Она тоже была там? Нет, ее я тоже не знала… Кто эти люди?

– Одна – врач-гинеколог, другая – агент по недвижимости… Третья – писательница, автор книги… Среди них нет Васильевой, поверьте мне. С кем вы должны были встретить Новый год?

– С моим другом. Но я прошу вас, – занервничала она. – Пожалуйста, не впутывайте его в это дело. Это очень достойный и порядочный человек.

– И он может подтвердить, что в ту ночь вы были вместе с ним?

– Разумеется! Подождите… Вы что же это, подозреваете меня? – Она от удивления даже приподнялась и закрыла рот рукой. – Вы не можете меня подозревать… Я понимаю еще, если бы убили только моего мужа… Но там же была целая компания, столько людей… Разве я похожа на убийцу?!

– Вы тоже поймите меня, Эмма… У меня работа такая. Произошло убийство. Погибли люди. Вы – обманутая жена, и ваш муж был среди гостей… У вас был мотив…

– Да такие мотивы могли бы быть у кого угодно… – возмутилась она. – Быть может, эта ваша писательница была замужем и справляла Новый год одна, без мужа… или остальные женщины или мужчины… Что вы такое говорите? Да вы с ума сошли!

Да, сложно было представить себе эту женщину с пистолетом в руках, носящуюся по усадьбе и стреляющую во всех подряд… Однако кто-то же сделал это!

Карпов понимал, что после того, как он выразил свое подозрение в отношении Эммы Борисовой, надеяться на дальнейший откровенный разговор с ней ему не придется.

– Знаете, я жалею, что рассказала вам обо всем… – вдруг сказала она с горечью. – Вы – такой же, как и все. Вам лишь бы кого обвинить. А я перед вами душу, можно сказать, раскрыла… Уходите. Больше вы от меня ничего не услышите.

– Но ведь ваша соперница жива, а это означает, что вы действительно могли заблуждаться на ее счет и что любовницей вашего мужа могла быть другая женщина… – Он решил направить ее мысли совершенно в другом направлении, чтобы отвлечь Эмму от темы подозрений в ее адрес. – Тем более что вы сами только что говорили, что ваш муж собирался встретить праздник с любовницей. Возможно, он с ней и встретил… Это могла быть любая из названных мною женщин. Вы сказали, что у вас есть информированные источники из числа работников фирмы вашего мужа… Так вот, попытайтесь выяснить: действительно ли именно Васильева была близкой подругой Ивана? Думаю, что особенно теперь, когда вашего мужа нет в живых и этим разговорчивым людям некого бояться, сплетни посыплются на вашу голову градом…

– А вы циник, господин… как вас там? – Борисова вскинула гордо голову и презрительно сощурила свои покрасневшие от слез глаза.

– Неправда. Просто я хочу найти убийцу вашего мужа.

Несмотря ни на что, он вышел от нее в приподнятом настроении. Ему казалось, что проведенная со свидетелем беседа прошла именно в той тональности, в которой нужно. И что теперь, после разговора с Борисовой, ему будет значительно проще и легче допрашивать остальных. Следующая на очереди была та самая Евгения Кропоткина, молодая женщина, о которой убитая Лариса Савина перед смертью написала неоднозначную книгу.

О книге в прокуратуре ходили разные мнения. Кто-то считал, что она написана вовсе и не Савиной-Закревской, а самой Кропоткиной, а кто-то поговаривал, что существует и вовсе неизвестный автор, тщательно записавший последние месяцы жизни героини. Оперативники сбились с ног, разыскивая Евгению Кропоткину, опрашивали соседей, пытались разыскать объявившегося не так давно в Москве ее мужа Германа (на запрос прокуратуры «Аэрофлот» прислал сведения о перемещениях господина Кропоткина, из которых следовало, что он покинул Москву в начале февраля текущего года, а вернулся, причем из Лондона, где пробыл три дня, прибыв туда из Йоханнесбурга, лишь в ноябре). Оператор, работающий в Африке, – профессия, подразумевающая длительные и частые командировки, но что-то здесь было не так… Слава Карпов не поленился и разыскал на телевидении человека, хорошо знавшего Германа, а также его ассистента Сергея Северцева, который подтвердил, что действительно Герман долгое время отсутствовал и что все переживали его внезапное исчезновение, но потом выяснилось, что он подхватил какой-то опасный вирус не то в Конго, не то в Сьерра-Леоне и почти полгода провел в карантинном госпитале, но, к счастью, вернулся живой и относительно здоровый. Что же касается его жены, то она в его отсутствие вроде бы заболела, даже в больнице лежала, но что с ней случилось, никто не знает, по слухам, она вообще человек неконтактный, женщина очень домашняя и, кажется, нигде не работает. Как бы то ни было, Карпов все равно поехал по адресу, но ни одного из супругов Кропоткиных он, как и его коллеги, так и не застал. Однако постепенно до него стало доходить, что убитая Лариса Савина – не только соседка, но и, по свидетельствам соседей, близкая подруга исчезнувшей Кропоткиной. Получалось, что она действительно могла, наблюдая жизнь своей соседки и подруги, написать о ней книгу, собственно говоря, о чем и говорится в романе «Холодные цветы одиночества». Но тогда получается, что к этому роману надо бы отнестись серьезнее, тем более что действующие лица (причем под настоящими именами) как раз и составляют тот самый роковой список убитых гостей в усадьбе в Прокундине.

Карпов изъездил всю Москву, собирая по крупицам информацию о каждом из этого списка, и каждый раз приходил к выводу, что все больше и больше запутывается в этом деле.

Мать Кисловой подтвердила, что дочь отправилась на новогодний бал в какой-то загородный дом, но подробностей она не знала – ни о том, кто устраивает этот бал, ни о том, что за общество там соберется. Когда Катя не вернулась первого числа домой, мать сначала разволновалась, но потом решила, что ее одинокая незамужняя дочка просто-напросто встретила мужчину… Нет, она не слышала от дочери ни о Закревской, ни о тех людях, список которых был ей представлен Карповым. Да, она знала, что ее дочь занимается недвижимостью, что она много работает и ее практически невозможно застать дома. Есть ли у ее дочери собственная квартира? Есть, но там идет ремонт, поэтому Катя жила последние три месяца с матерью. Карпов засыпал мать Кисловой вопросами, исходя из той скупой информации, которую он почерпнул в книге. Если верить Закревской, то Екатерина Кислова – самая настоящая мошенница, трижды продавшая квартиру, расположенную неподалеку от Преображенского парка… Он лично занялся этим делом и выяснил, что такой факт действительно имеет место быть: в Тверском суде города Москвы действительно имелось дело гражданки Висельниковой – иск к Кисловой Екатерине Станиславовне, работнику агентства по недвижимости «Золотая изба», в котором речь шла о продаже этой же квартиры. Висельникова просила вернуть ей деньги… Он не стал искать вторую жертву обмана – ему хватило и одного дела по этой квартире, из чего он сделал вывод, что книга-то, вероятно, действительно представляет собой документальное свидетельство о жизни Евгении Кропоткиной. Но тогда, если верить тексту книги, этой самой Евгении Кропоткиной нет в живых? В книге идет речь о рассыпанных на столе таблетках фенобарбитала, плюс короткая предсмертная записка героини, в которой она как бы объясняет свой уход: «Лучше бы меня разорвали львы…» Другими словами, лучше быть разорванной львами, чем уничтоженной, униженной людьми…

Но смерть Кропоткиной Евгении Борисовны не зарегистрирована ни в одном из загсов города Москвы. Где она? Что с ней? И куда исчез ее неожиданно вернувшийся из затянувшейся командировки муж – Герман?

Слава поехал к Северцевым. Было поздно, он устал и был голоден. Но чувствовал себя отчего-то счастливым.

26

Женя

В одно тихое январское утро, проснувшись, Женя вдруг поняла, что вся жизнь ее, начиная со дня отъезда Германа, была всего лишь сном. Дурным, тревожным и опасным, причем опасным не столько даже для нее, сколько для маленького Александра. Склонившись над кроваткой и разглядывая спящего малыша, она спросила себя: как так могло случиться, что она не дождалась Германа? Почему не поверила своей интуиции и решила, что он умер? Только лишь потому, что силы ее кончились, а рядом не оказалось человека, который помог бы ей продлить ожидание? И почему, даже когда она поняла, что ждет ребенка, вместо того чтобы испытать к своему пропавшему мужу теплые чувства, она возненавидела его? И решила, что это именно он виновен во всех ее несчастьях? Разве ни она сама виновата в том, что так быстро раскисла и впустила в дом Ирину Васильеву? Что позволила ей с ее любовником Тарасом хозяйничать у нее? А потом эта дурацкая история с деньгами, которые она одолжила Биму… Кто ее об этом просил? Разве сам Бим знал, что у нее есть деньги? Он-то как раз вел себя естественно, молча переживал обрушившийся на него чужой долг, в то время как она, поддавшись чувству и представив себя на его месте, предложила ему эти двести тысяч – разве это естественно? Понятное дело, что он в данной ситуации не мог не согласиться и не принять деньги. Он – нормальный, в отличие от нее, человек. Он принял ее помощь и в душе был ей благодарен за столь широкий жест. Но кто сказал, что он может вот так скоро вернуть ей эти деньги? У него скромная фирма, и он трудится с утра до ночи, чтобы прокормить свою семью. Так почему же она решила, что он кинул ее, что не собирается отдавать долг? Лишь потому, что нервы ее были на пределе и она в каждом теперь видела хищника, выбравшего своей жертвой слабоумную вдову? А Лариса? Как Женя могла согласиться на то, чтобы соседка, никакой, кстати, не литератор, а так, скучающая девица с высоким самомнением, копалась в ее личной жизни? Как она могла запустить ее со своими блокнотами и диктофонами в свою частную жизнь, в свою душу, в дневник наконец? Неужели за всем этим стояло желание отомстить Герману за его исчезновение? За то, что он, живой, пусть и больной, не дал о себе знать, не позвонил ей? Не написал, не нашел возможности каким-то образом передать ей, что он жив… Но что, если он действительно не мог этого сделать? Маша говорила, что он подхватил какой-то вирус и был отрезан от внешнего мира, что от него, заразного, не могли взять ни записку, ничего… Возможно, что тот госпиталь, где он находился, вовсе и не госпиталь, а так, убогий медицинский пункт в джунглях или в пустыне… А она, его жена, вместо того чтобы обрадоваться возвращению мужа и воспрянуть духом, решила устроить весь этот спектакль с новогодним балом, чтобы продемонстрировать ему свою обиду и дать ему возможность отомстить за нее? Она хотела, чтобы он сделал для нее хотя бы что-нибудь, что могло бы возвысить его в ее глазах, чтобы она поняла, что он любит ее, что ради нее он готов на все… На что конкретно? Ну, предположим, он понял, зачем она собрала всех этих людей, только идиот может не понять, прочтя книгу Закревской, кто эти люди и зачем они оказались в Прокундине, в усадьбе… Да, он увидел их, и что дальше? Сколько раз Маша задавала ей этот вопрос, Маша искренне переживала за последствия этой встречи… А вот Лариса никогда не задавала лишних вопросов, она просто отрабатывала свои деньги, нисколько не переживая о последствиях. Ей было важно, чтобы книга вышла, и все. Женя понимала, что те деньги, что она дала Ларисе, далеко не все пошли на само издание книги, что часть Лариса оставила себе в качестве гонорара, а это немало… И вот теперь она считала своим долгом исполнять любые желания своего спонсора, лишь бы расплатиться с ней, с Женей, сполна. Совершенно бесчувственный человек. Интересно, а как бы она себя повела, если бы у Жени не было денег? Помогала бы она своей соседке, видя, что с ней творится? Хотя многого бы не произошло, не будь у нее этих проклятых денег… да и квартиры бы такой у нее не было, ничего не было, да и Герман бы не пропал…

Ото всех этих мыслей у Жени закружилась голова. Сколько раз она представляла себе этот бал в Прокундине… Вот съехались гости. Поначалу никто ничего не понял, поскольку только Васильева, Бим и Сема знакомы друг с другом, остальные вроде бы случайные люди. И что дальше? Сначала Женя планировала неожиданно появиться в усадьбе, занять место манекена за роялем. Чтобы у них случился шок, чтобы те, кто успел прочесть книгу, ахнули, испугались: вот, мол, а она, оказывается, живая… И вот тогда она произнесет свою обвинительную речь. Сколько раз Маша ее спрашивала – зачем этот манекен, говорила, что никто ничего не поймет, что Герман может только насторожиться, если узнает ее платье… Но Женя была упряма, она так и видела эту сцену: ее неожиданное появление перед «гостями» и слова, острые, как иглы, которые вонзаются в их сознание… Вот, я жива, и я пришла, чтобы рассказать своему мужу, что вы все могли сделать со мной… Чего она ожидала от Германа? Безусловно, ее появление и те слова, что она скажет, объясняя присутствие этих людей на балу, произведет на него впечатление. Но будет ли ему дело до всех этих помеченных ложью или даже криминалом людей, когда он увидит свою жену живой?.. Да он просто кинется к ней, обнимет ее… Вот и Маша так считала. Но машина мести была уже запущена, она знала, что бал состоится, что Лариса тщательно подготовилась, разослала всем приглашения, закупила продукты, приручила Германа… Они все, все должны собраться! Лариса сказала, что нашла такие слова, которые убедили абсолютно всех приглашенных в необходимости встретить Новый год именно здесь, в усадьбе…

– Я не поеду туда, у Саши температура, – сказала она Ларисе чистую правду по телефону буквально за несколько часов до назначенного времени. – Пусть все идет, как идет…

– Тогда, может, убрать этот манекен? Какой в нем смысл? – Это был единственный раз, когда Лариса попыталась вникнуть в происходящее.

– Нет, оставь… Я так хочу.

– Как скажешь.

Еще через некоторое время Лариса позвонила и сказала, что приехали все. Разодетые в пух и прах, ожидающие от вечера праздника, шампанского, как и положено на презентации…

И все. Больше с Ларисой она не разговаривала. Ее телефон молчал. Женя и понятия не имела, что происходит там, в усадьбе… Температура у Сашеньки понизилась, он крепко спал, часы пробили полночь, а Женя терялась в догадках – как все прошло, как вел себя Герман, не разбежались ли гости?.. На Москву и Подмосковье, а значит, и на Прокундино, обрушился снег, лавина, по телевизору говорили о стихийном бедствии, все дороги заметены снегом, и прогноз на ближайшие сутки неутешительный… Вот пусть их всех там и занесет снегом, пусть остаются там, в усадьбе, пусть думают о том, что произошло, пусть вспомнят, как обошлись с ней, и пусть Герман делает выводы, пусть действует…

Время тянулось долго. Женя уже устала звонить Ларисе – ее телефон не отвечал. Прошли сутки, потом еще… Она беспрестанно звонила Маше, но и Маша ничего не знала, хотя сказала, что в Прокудино поехал Сергей. Это была ее инициатива. Маша волновалась, ее мучили нехорошие предчувствия, и она сама отправила мужа в усадьбу. «Ты рассказала ему?» – «Прости меня, но все зашло слишком далеко». Женя, немного ошарашенная таким ходом дела, даже обрадовалась, что среди всех тех, кого она теперь считала своими врагами, окажется человек нейтральный, который, возможно, и расскажет потом обо всем, что произошло в усадьбе в новогоднюю ночь. Да и вообще, теперь это уже не имело никакого значения. И на Машу она не злилась. Главное, что все они собрались.

Соседка принесла молоко. Сказала, что едва добралась до калитки – все село замело снегом. Женя сварила кашу и позавтракала. Положила Сашу рядом с собой на кровать и лежала, уставившись в экран телевизора, глядя невидящими глазами на прыгающих и поющих, нарядно, по-новогоднему одетых человечков… Ей стало страшно. Казалось, что она потеряла Германа во второй раз, и теперь уже навсегда… Как она объяснит ему при встрече, которая все равно рано или поздно состоится, зачем ей было устраивать этот бал? Почему она просто не обрадовалась его приезду, не отдалась во власть чувств, а бросилась в пропасть мести? Почему не встретила мужа дома, хотя знала о его предстоящем приезде? Почему решила скрыть от него, что у него родился сын? Как могло случиться, что она решила подвергнуть его таким испытаниям? И это после того, как ему удалось чудом выжить и вернуться в Москву? Она сошла с ума? Вероятнее всего…

Ее всю колотило. Даже под двумя одеялами. А ведь в доме было хорошо натоплено.

Спустя долгое время, счет которому она давно уже потеряла, ей позвонила Маша.

– Женя, если я смогу до тебя добраться, то жди меня через полчаса… Я сейчас на трассе. Дорогу расчистили…

– У нас тоже расчистили! – заорала она в трубку, все еще не веря, что о ней, о безумной, вспомнили, позвонили. Что ее еще не бросили. – Приезжай!

Она кинулась в кухню, поставила чайник, достала из холодильника суп и котлеты, как если бы была уверена, что Маша голодна. Она металась по дому, высматривая в окнах машину Маши. В селе было тихо, но ей казалось, что со всех сторон к дому подъезжают машины: в голове ее рождались звуки невидимых моторов…

Когда же в белизне занесенной снегом деревни появилась красная машина Маши, силы у нее кончились. Женя села на стул и заплакала.

Маша вошла и остановилась на пороге кухни. Лицо ее было бледным и растерянным.

– Ты хотела, чтобы Герман отомстил за тебя? – спросила она глухим голосом и, как показалось Жене, с какой-то жалостью, сквозь которую прорывались истеричные нотки. – Вот он и отомстил!

– Что ты знаешь? Ты была там? Ну же, говори!

– Женя, там, в усадьбе, семь трупов… – Глаза Маши моментально наполнились слезами. – Точнее, теперь уже шесть, один исчез… Ты понимаешь?

– Что-о-о?!

– Твой Герман жив, но говорит, что никого не убивал… Он не видел убийцу…

И она, упав на грудь Жени, принялась сбивчиво рассказывать…

– Нет, нет, я все равно ничего не понимаю… Герман не мог убить… – твердила Женя, кусая указательный палец, словно желая прокусить его до крови, чтобы наконец очнуться, прийти в себя.

– Но разве не этого ты хотела?

– Да нет же! Совсем не этого! Я просто хотела, чтобы он понял, как же мне было плохо…

– Вероятно, он понял все по-своему…

– Где он?

– Думаю, они уже дошли до трассы и поджидают меня, но я не могла не заехать к тебе и не рассказать обо всем… Я отвезу их сейчас домой, не знаю, когда смогу вернуться к тебе… Все, что я тебе сейчас рассказала, – я знаю со слов Сергея. Пока я ехала к тебе, подумала, что Германа могут искать, как и тебя… Ведь убита Лариса, автор книги о тебе. Книга заканчивается, как ты и хотела, твоей смертью или, во всяком случае, намеком на нее… Поэтому убийство в усадьбе, где собрались все те, кто по сюжету был причастен к смерти героини, будет воспринято как месть, понимаешь?

– Понимаю, – проговорила Женя онемевшими губами. – Но он не мог… Я все равно никогда не поверю, что это он… Тем более что убита, как ты говоришь, Лариса. Но она-то не должна была стать жертвой… Зачем ее-то было убивать?

– Я больше ничего, кроме того, что рассказала тебе, не знаю, – пожала плечами Маша.

– Ты права, Германа будут искать, как и меня… И что же делать? Его нельзя везти в Москву…

– Хочешь, чтобы я привезла его сюда? Сергей как-то странно сказал, что у него не все в порядке с памятью или что это было временное его состояние. Я так поняла, что он говорил со мной в присутствии Германа, а потому многое мне пришлось домыслить самой. Думаю, что с ним не все в порядке… Ты не боишься встретиться с ним?

– Я уже ничего не боюсь… Я виновата во всем и теперь не знаю, что будет со мной, со всеми нами, с нашей семьей дальше… Я не хотела этих убийств… Больше того, я даже пожалела, что устроила все это… Со мной в последнее время творится что-то непонятное…

– Давай уже, приходи в себя, Женечка. Решай – везти к тебе Германа или нет? Но только если его ищут, то непременно придут к нам. Я в этом уверена.

– Я понимаю тебя, если придут к вам искать Германа, то, если его найдут, арестуют и Сергея… Нет, этого нельзя допустить, вы-то здесь вообще ни при чем! Вези его сюда. Ничего не говори, просто вези, и все. В крайнем случае скажешь, что здесь, в Прокундине, он сможет пожить какое-то время в безопасности. Маша, что я наделала?

– Тогда я поехала. Сиди и жди. Не вздумай еще что-нибудь выкинуть. Герман – твой муж. И ты не должна его бояться. Про Сашеньку говорить?

– Нет, нет… – вдруг очнулась Женя. – Не надо. Пусть он узнает об этом в последнюю очередь…

Маша поцеловала Женю и решительно направилась к двери. Женя смотрела ей в спину и чувствовала, как с каждым ее шагом ей становится все холоднее и холоднее. Когда же за Машей захлопнулась дверь, она снова вернулась в спальню, забралась под одеяла и замерла там, чувствуя, как леденеют ноги, спина…

27

Герман

Они сидели в машине. Маша налила из термоса горячий кофе в пластиковые стаканчики, достала пакет с бутербродами и блок с сигаретами. Герман машинально взял у нее бутерброд, стаканчик и теперь сидел, тупо уставясь в окно, за которым томились под снегом тяжелые ветви елей, и пытался понять все то, что только что услышал от Маши. Сергей тоже молчал, и по его виду Герман понял, что и он тоже ничего не знал и, говоря там, в усадьбе, о смерти Жени, не морочил ему голову, а искренне верил в то, что ее нет в живых. Получалось, что молчала лишь Маша. Что она скрыла даже от мужа тайну Жени, но, будучи посвященной в нее, предприняла все возможное, чтобы предотвратить трагедию. Хотя, если разобраться, откуда ей было знать, что там произойдет такое… Да и вообще, разве можно психически здоровому человеку предугадать нечто подобное? Ею двигала интуиция и в то же самое время желание помочь подруге. Герман чувствовал, что все они сейчас думают об одном и том же: кто же убил этих людей? И, главное, за что? И еще: куда исчез труп Васильевой?

– Это нереально, – вдруг подала голос Маша и закурила. – Вы не могли не понять, что она жива.

Она говорила о Васильевой. Вероятно, исчезновение трупа бывшей Жениной подруги потрясло ее больше всего.

– Мы думали, что она тоже мертва, – вяло ответил ей Герман. Он уже устал думать об этом. Сейчас ему предстояло встретиться со своей женой. Как она примет его? Что скажет? И вообще, как она выглядит, что с ней стало? Неужели и она, оторвавшись от него, потерялась в этой жизни, запуталась в мыслях и чувствах и теперь не знает, что ей делать, как объяснить свои поступки? И нужно ли теперь, когда все кончено, их анализировать, чтобы понять мотив? Разве не понятно, что с ней стало? Нет, она не повредилась рассудком, но в отсутствие его зажила своей, не всем понятной жизнью… И разве ее можно за это осуждать?

Он не понимал, зачем они остановились на обочине, на половине пути между поворотом в усадьбу и Прокундино. Так хотела Маша. Возможно, ей надо было до конца выговориться и попытаться настроить Германа на встречу с женой. Вероятно, она права. Она – самая здоровая и не травмированная из них всех. Она не жила три дня в усадьбе с мертвецами. Не она и устраивала этот кровавый бал.

– За сигареты спасибо, – проговорил устало Сергей. – Ладно, поехали. Я и сам хочу увидеть Женьку. Не знаю, что творится у нее в голове, но мне ее ужасно жаль… Бедная девчонка, как же ей досталось…

Маша сложила пустые стаканчики и грязные салфетки в пакет, посидела с минуту неподвижно, как человек, сомневающийся в своих действиях, затем вздохнула как-то тяжело и завела мотор…

– Ладно, поехали… Только обещай мне, Герман, что будешь терпим к ней, что ни на минуту не забудешь, что перед тобой – женщина, на долю которой выпало слишком много испытаний и которая, к несчастью, приняла слишком близко к сердцу вашу разлуку… Я уж не знаю, чем вы там занимаетесь, алмазами ли, наркотиками, это не мое дело, но вы – оба – допустили ошибку, не доверившись нам, своим женам. Надо ли вам объяснять, что психика у всех разная, кто-то, вроде меня, воспринимал командировки мужа более стойко, но, к счастью, Сергей не исчезал на полгода… А вот Женя не выдержала, сломалась. Ты, Герман, не должен был запирать ее дома и ограничивать ее общение с другими людьми, и тем более со мной, с женой твоего друга. Она нигде не работала, ничем не занималась, не увлекалась, она полностью погрузилась в ожидание твоего возвращения… И что получилось? Исчез ты – пропала и она.

– Мы можем много сейчас говорить, рассуждать, но меня интересует одно: чего она от меня хотела, зачем пригласила этих людей? И вообще – не заказала ли она профессионального убийцу? Слишком уж все это смахивает на работу киллера…

– Думаю, она сама тебе обо всем расскажет… Ладно, поехали…

В конце центральной улицы Прокундина, небольшого села, тихого и заснеженного, показался небольшой, красного кирпича дом, из трубы которого вился дым. Палисадник, огороженный зеленой металлической решеткой, представлял собой пухлую белую перину с торчащими из нее верхушками вишневых деревьев. Сквозь стекло окон белели кружевные занавески. Герман подумал, что и с ним в последнее время не все в порядке. Виной тому то ли разлука с женой, которую он тоже перенес нелегко, то ли вирус, то ли пережитый им в усадьбе кошмар, то ли известие о смерти Женьки… Хотя, помимо всех этих трагических событий, он никогда не забывал и о том, что ждет его и Северцева в случае, если служба, на которую они работают, узнает о том, что они позволили себе в Африке… Польстились на большие деньги и продали ценную информацию, касающуюся людей, работающих на Россию – в Конго, Анголе, Сьерра-Леоне, – но не остановились на этом и нашли в Москве людей, которые продали человеку из Йоханнесбурга крупную партию оружия…

Только вернувшись в Москву, Герман понял, что впервые жалеет о том, что согласился применить свои инженерные способности под крылом службы безопасности. Но разве он мог предполагать тогда, еще два года тому назад, когда их с Северцевым познакомили для совместной работы, сколько соблазнов таит в себе эта работа на американских базах в Африке, какие встречи и на каком уровне их ожидают, сколько самых невероятных предложений обрушится на их головы… Очень уж удачная легенда: операторы, снимающие в Африке львов! Сколько техники они с собой возят (туда-сюда), а сколько камней им удалось переправить в Москву, утопив их в невидимых плоскостях кинокамер, фотоаппаратов… И все это им далось так легко, словно в тот момент, когда их багаж осматривали на границе, им и в голову не пришло нервничать… Настолько они были уверены в благополучном исходе дела. Только кровь бурлила в жилах и по телу проходила приятная дрожь азарта… Вот только что с ними будет теперь? После того, как вышла эта дурацкая книжка Ларисы? И зачем только Женя согласилась, чтобы о ней писали книгу? Что было в тот момент в ее голове? Неужели и она тоже считала, что его уже нет в живых?

Он вышел вслед за Северцевым и Машей из машины и теперь стоял и смотрел на крыльцо дома, в котором его ждала Женя. Как же много всего произошло с тех пор, когда он видел ее в последний раз!

Вдруг дверь открылась, и на крыльцо вышла, кутаясь в куртку, Женя. Лицо бледное, чистое, открытое, волосы убраны назад. Она сразу увидела его и теперь смотрела с тревогой, он почувствовал, что она не знает, как ей себя вести: скрывать ли чувства или нет?..

– Женька! – простонал он и кинулся к ней, чуть не сбив с ног Северцева. Он взлетел на крыльцо и подхватил ее на руки, такую легкую, невесомую. – Наконец-то!!! Сергей, Маша, идемте!

Только почувствовав своим телом ее тепло и поцеловав ее, он понял, что успокоился. Что что-то важное к нему, в его душу, вернулось, сердце забилось сильнее, дыхание выровнялось.

Сергей тоже обнял Женю, затем, отпустив ее, обнял и Машу.

– Девчонки, ну и кашу вы заварили, – сказал он. – Давайте теперь думать, как расхлебывать…

Женя к их приезду накрыла на стол, поставила водку, простые деревенские стаканчики. Соленые огурцы, квашеная капуста, вареная картошка. Герман сел за стол рядом с ней, не мог отпустить ее руку.

– Герман, прости меня. Это я во всем виновата… – Она хотела заплакать, но слез уже не было. – Мне Маша рассказала о том, что произошло в усадьбе… Но это не я… Я не знала, что все так получится. Это какое-то чудовищное недоразумение!

– Женя, ты говоришь не о том, – шепнула ей Маша и широко раскрыла глаза – мол, опомнись, перестань оправдываться, тебе есть что, вернее, кого показать мужу. – Ну же!

Но Женя не знала, как сказать Герману о том, что у него есть сын. Она просто вынесла из спальни малыша и протянула его мужу.

– Вот… Держи… Смотри, чтобы не упал… Ты не сомневайся. Он твой и родился в срок.

Маша смотрела на нее в ужасе: что она такое говорит? Разве можно так сомневаться в муже, во всех? И сколько же времени должно пройти, чтобы она наконец успокоилась, пришла в себя? Чувство вины совершенно поработило ее.

– Это что же, мой сын? – Герман держал ребенка, крепко прижав к груди, и едва дышал. – Женька…

– Маш, может, мы поедем домой? Думаю, им есть о чем поговорить… – сказал Сергей, обняв за плечи Машу. – Да и нам с тобой тоже есть о чем потолковать. Скрытная ты наша!

– Нет, – решительно ответила Маша. – Сейчас мы все обсудим, подумаем, как нам быть дальше, чтобы Германа не арестовали, и только потом я поеду домой…

– Она правильно говорит, – поддержала ее Женя. – Давайте сначала поужинаем, а потом вы расскажете мне про усадьбу… А я, Герман, расскажу тебе, как я ждала тебя все это время… Хотя, я думаю, ты и так знаешь, если читал книгу Ларисы…

Герман закрыл глаза и увидел Ларису в зеленом платье, распростертую на лестнице…

– Меня не могут не арестовать, – сказал он, глядя с нежностью на спящего сына. – Ведь я – единственный оставшийся в живых, понимаете? И я не знаю, почему меня не убили… И кто был этот человек, который всех перестрелял?.. Я его, к несчастью, не видел…

– Но, думаю, он оставил следы… На полу… Везде… – сказала Маша. – Я уверена, что следствие все выяснит, что убийцу найдут… Но выйдут все равно на нас. Лариса написала книгу, где речь идет о Жене… Тебя, Герман, непременно будут искать, ведь у тебя – мотив… Да и Женьку в Москве никто давно не видел… Она рожала в соседнем селе, в больнице… Вас обоих будут искать. Что делать?

– Думать, – вздохнула Женя. – Попытаться понять, кто и за что мог убить такое количество людей… Расскажи, Герман, как все было… Я уверена, что мы сами найдем ответ на этот вопрос.

– Все началось с того, что я вернулся домой и первым человеком, которого я встретил, была Лариса…

Следствие

Александр Тимофеевич Тищенко смотрел на дверь, за которой только что скрылся человек, в спину которого хотелось кинуть что-нибудь тяжелое, и, нервным движением отшвырнув от себя папку с делом, грязно выругался. Ему только что сказали, чтобы Германа Кропоткина и Сергея Северцева оставили в покое, чтобы прекратили розыск… Они – из касты неприкасаемых. И долгое отсутствие Кропоткина, оказывается, связано с секретной работой за границей. Да сколько угодно! Только вот почему-то и жена его исчезла, а писательницу, которая написала книжку об этой семье, вообще застрелили… И еще плюс пять трупов. Не многовато ли для одной новогодней ночи? Закревская пишет о том, что Герман, прикрываясь работой оператора, на самом деле занимался в Африке совершенно другим… Но, с другой стороны, как ни хотелось Тищенко воспринимать эту книгу как документ, это была всего лишь книга, написанная бабой-дурой. Больше ничего! Вот и там, в той самой службе, на которую работал Кропоткин, думают, вероятно, точно так же: какие алмазы?! Хотя репутация их работника, безусловно, подмочена. И что с ним будет дальше – никому не известно. А что, если он все же причастен к убийствам? Почему прокуратуре связали руки, почему не дают возможности даже найти его, чтобы допросить? Что это за Кропоткин такой, чтобы о нем даже и не вспоминали? А Карпов так старался, с ног сбился, мальчишка, чтобы найти человека, у которого был бы мотив… И нашел ведь! Так его, оказывается, трогать нельзя. Уж не хотят ли они там сказать, что эти убийства могут быть связаны с работой их службы? И что личная жизнь Евгении Кропоткиной не имеет ничего общего с этими убийствами? Что корни этого преступления находятся в Африке? Среди львов? Тищенко истерично расхохотался.

Когда пришел Карпов, невыспавшийся, с осунувшимся лицом, Тищенко понял, что тот наверняка работал всю ночь, и все вхолостую.

– Ну, что там у тебя? – спросил он, доставая сигарету. – Что, совсем ночью не спал?

– Нет, не спал. Я Кропоткина нашел.

– Кого?!

– Германа Кропоткина. И его жену, Евгению, тоже. И Северцевых… Всех. Они в Прокундине были… Кропоткина же не так давно сына родила, я выяснил, где именно, потом вышел на медсестру, которая и рассказала мне, где находятся ребенок с матерью… Теплая компания, ничего не скажешь! Сидели, выпивали, закусывали… И меня покормили ужином. Вообще-то милые люди. С ними приятно иметь дело. Но самое главное: теперь я точно знаю, как все произошло… Вот слушайте. С самого начала. Эта самая Кропоткина подтвердила, что в основном вся книга – документальная. И что это она придумала весь этот бал. Ей помогала Закревская, писательница… Она хотела, чтобы ее муж, неожиданно вернувшийся из командировки, в которой он находился полгода и не нашел возможности сообщить ей о том, что он жив, отомстил за нее всем этим собравшимся на балу гостям… Эта месть, по ее словам, должна была выражаться в каких-то правовых действиях: суды, адвокаты, прокуратура… А на самом же деле все произошло совершенно иначе. Кто-то пробрался в дом и начал стрелять из пистолета. Когда началась стрельба, Герман был в машине…

Карпов говорил и говорил, уже с трудом, едва ворочая языком, а Тищенко, слушавший его, сидел и боялся шелохнуться: настолько невероятный получался рассказ! Значит, Герман был там и мог видеть убийцу?.. Но не увидел. Но самое удивительное случилось позже: оказывается, трупов было семь, а не шесть! И что Васильева, любовница Борисова («Это и было как раз то недостающее звено, о котором я вам, Александр Тимофеевич, рассказывал!»), точнее, ее тело исчезло. Как если бы она сама ушла… Герман и следы видел, когда выбирался на трассу…

– Карпов, ты здоров? – наконец спросил он. – Я вот слушаю тебя и думаю – что это с моим парнем? Тебе всякие небылицы рассказывают, а ты всем и веришь!

– А вы не слушайте, – вдруг обиделся он. – Но пока вы здесь сидели и гадали, кто убийца, я его нашел!

– А… Понятно. Быстро, что же я могу сказать! И кто же этот человек? Наверное, тот самый манекен. Та самая кукла-пианистка?

– Знаете, где Герман обнаружил труп Васильевой?

– Откуда же мне знать, если его в доме вообще не было…

– На кровати. В спальне. Вам это ни о чем не говорит?

– Карпов, так не докладывают… Это я тебе должен вопросы задавать, а не ты!

– Зря вы мне не верите. Я предлагаю вам проследить за моей мыслью… Итак, Васильева была в спальне, причем не одна. Там же, на кровати, был еще один господин… Ведь когда мы приехали, все тела были сложены в сарае, так? И мы не знали, кто где лежал в момент смерти. А ведь это же очень важно!

– Конечно, важно. И что же эта Васильева? Ты нашел ее? Она оказалась жива настолько, что могла давать тебе показания?

– Нет. Но перед тем как погибнуть, она была, вне всякого сомнения, жива и целовалась с этим… Борисовым. Как мне и рассказывала жена Борисова, Эмма, ее муж и Васильева были любовниками. И в разгар так называемого бала они решили спуститься в спальню. Они целовались, поскольку помада на губах мертвой Васильевой была размазана… Она лежала на кровати, Борисов, возможно, сначала тоже лежал рядом, но потом, когда его убили, он сполз на ковер… В его руке был пистолет. Герман рассказал мне, куда он его спрятал: просто сунул под радиатор там же, в спальне… Странно, что наши люди его не нашли. Ну да ладно, потом разберемся… Итак. В спальню кто-то ворвался и убил обоих любовников. Раз-два – и готово. И только потом как свидетелей застрелили остальных… Человек был невменяем. И этим человеком был…

– Жена Борисова? – недоверчиво спросил Тищенко.

– Нет, не она. Для женщины это слишком дерзкое, тяжелое преступление…

– Кто же тогда? Муж Васильевой?

– Тоже нет. Я проверял – он встречал Новый год в Эстонии, у брата.

– Карпов, хватит меня изводить своими догадками!

– Это не догадка. Это – живой человек. И очень несчастный. Вы можете мне не поверить, но он сидит в соседнем кабинете. Уже в наручниках. Хотя, я уверен, он бы и так не убежал.

Тищенко привстал.

– Карпов, ты что, разыгрываешь меня? Кто в соседнем кабинете?!

– Да вы успокойтесь. Скажу честно, сам бы я не допер… Извините, не догадался. Но мы вчера с ребятами так хорошо посидели, поговорили, просмотрели книжку Закревской, что как-то легко вычислили, кто это…

Тищенко достал еще сигарету, затянулся. Где-то в глубине души он пожалел, что не он сам провел ночь в компании этих непонятных людей, этих Кропоткиных – Северцевых… А вот Карпов их нашел! Причем всех вместе.

– Он в Чечне воевал, во-первых. Во-вторых, профессионально занимался боксом. Обыкновенный парень, только очень горячий и самолюбивый. Его зовут Тарас. Он был любовником Васильевой, это к нему она ушла от мужа. А когда она бросила его, он перенес это болезненно. Просто сходил с ума. Ушел с работы, он работал как раз у этого Борисова водителем. Ревность – страшная вещь… Он очень, очень любил эту женщину.

– Но где ты его нашел? И что, он готов давать показания?

– Готов. Только он нездоров. Серый весь какой-то, больной. Вроде с сердцем у него что-то… Когда мы его взяли, он и не сопротивлялся. Оказывается, после того, как он убил Васильеву и Борисова, а потом и всех остальных, у него в пистолете закончились пули… Он знал, что оставил свидетеля, но ничего поделать уже не мог…

– Ты о Германе? Это ему так повезло?

– С Германом – отдельная история… То, что произошло на его глазах, настолько травмировало его, что он как бы отключился, понимаете, потерял память… И не мог уже адекватно воспринимать все, что с ним происходило дальше… Он вообще вообразил, что ему снится сон…

– И что же было дальше?

– Убийца вложил пистолет в руку своего соперника, спустился в подвал и прожил там два дня, подворовывая у Германа еду и сигареты. Он несколько раз хотел подняться к Герману и все объяснить, но потом понял, что то, что он натворил, не поддается никакому объяснению. Что он не понимал, что делает, на него какое-то затмение нашло… Хотя потом-то, очнувшись, он и сим-карты из телефонов вынул, словом, как-то обезопасить себя хотел, боялся, что Герман звонить в Москву начнет… Он мог бы и уйти из усадьбы, даже в снегопад, но сказал, что не мог оставить Ирину. Он ее потом, мертвую, унес, когда снег прекратился и можно было уйти… Похоронил ее на кладбище в Прокундине. Вернулся домой и стал ждать ареста. Сказал, что еще пару дней подождал бы – и сам пришел бы сдаваться…

– Карпов, ты что, разыграл меня? – вдруг с разочарованием подумал Тищенко.

– Конечно, Александр Тимофеевич! – громко расхохотался Карпов. – А вы и поверили! Но как складно я все придумал, а?

– Ну и дурак. – Тищенко отстранил его, чуть не сбив с ног, и вышел из кабинета, чувствуя себя полным идиотом. В коридоре сделал еще одну затяжку, покачал головой, удивляясь собственной доверчивости и даже посмеиваясь над тем, как ловко Карпов использовал его желание найти убийцу, потом остановился возле соседней двери, ведущей в кабинет коллеги, тоже следователя. Толкнул дверь и заглянул в кабинет.

Там на полу лежал человек в наручниках, лицо его было серым. Рядом стояла большая спортивная сумка, из которой торчали боксерские перчатки…

«Что же это, он в изолятор с ними собирался?» – подумал Тищенко и вдруг, кинувшись к двери, закричал:

– Карпов, мать твою, доктора! Кажется, твой Тарас помер…

Эпилог

– Ты помнишь, сколько в прошлом году выпало снега… Прямо стихийное бедствие какое-то было! А сейчас – смотри, какой денек! Солнце, тишина и небо голубое-голубое… Знаешь, я так рада, что мы купили этот дом… Настоящая усадьба… Милый, ты меня слышишь?

Молодая женщина, нарядно одетая, накрывала на стол. На белой кружевной скатерти были расставлены хрустальные бокалы, красивые тарелки, свернутые и вложенные в серебряные кольца салфетки. Мужчина, присев перед камином, подкладывал в огонь поленья. Он то и дело поглядывал на часы: с минуты на минуту должны были подъехать гости.

– Что ты говоришь? Стихийное бедствие? Да уж… Это ты грелась на солнышке в Египте, а Москву засыпало снегом… Ты как, не устала? Столько всего приготовила… Говорил я тебе, давай пригласим кого-нибудь тебе на помощь…

– Нет-нет, я не устала. Все нормально. К тому же мы пригласили только своих, близких… будут мои подружки – Света, Наташа… Они обещали помочь мне… Кроме того, я уверена, что и они тоже привезут что-нибудь свое… Света – пироги, Наташа – грибы и, я уверена, кролика, тушенного в сметане, это же ее коронное блюдо…

– А как там наша индейка?

– О, ей еще долго томиться в духовке… Думаю, она будет готова, когда мы все будем сытые и пьяные, когда начнется фейерверк… Жалко, что здесь нет горы, а то бы на санках покатались…

Мужчина замер, прислушиваясь к звукам за окнами.

– Кажется, едут… Слышишь?

Он бросился к окну, к нему подошла жена, он обнял ее и поцеловал.

– Смотри, джип… А кто у нас на джипе?

– Понятия не имею… Может, Валера купил? Он же давно мечтал…

Во двор усадьбы въехал большой черный джип и остановился возле крыльца. Оттуда вышел сначала мужчина, он обошел машину и открыл дверцу, помог выйти молодой даме, закутанной в шубу. Открылась задняя дверца, показался еще один мужчина, у него на руках был довольно-таки крупный, запакованный в синий меховой комбинезон малыш. И только потом вышла еще одна женщина.

– Кто это? Я никого не узнала… А ты?

– Похоже, к нам гости… Ты оставайся здесь, а я пойду выясню, в чем дело… Может, они просто заблудились или бензин кончился…

– Подожди, смотри, что они делают…

Из машины достали огромный букет цветов. Одна из женщин положила его на снег и на глазах удивленных хозяев усадьбы разделила его на семь одинаковых букетов.

– Видишь, они раскладывают цветы на крыльце… Ты что-нибудь понимаешь? Смотри, они снова усаживаются в машину…

…Когда они вышли из дома, джип уже уехал. На припорошенном снегом крыльце лежали семь букетов красных роз.

Content

Анна Данилова
Бронзовое облако

1 Усадьба

2 Отрывок из книги О.З. «Холодные цветы одиночества»

3 Усадьба

4 Отрывок из книги О.З. «Холодные цветы одиночества»

5 Усадьба

6 Отрывок из книги О.З. «Холодные цветы одиночества»

7 Усадьба

8 Отрывок из книги О.З. «Холодные цветы одиночества»

9 Усадьба

10 Отрывок из книги О.З. «Холодные цветы одиночества»

11 Усадьба

12 Страницы дневника Е.К.

13 Отрывок из книги О.З. «Холодные цветы одиночества»

14 Маша

15 Усадьба

16 Страницы дневника Е.К.

17 Отрывок из книги О.З. «Холодные цветы одиночества»

18 Маша

19 Страницы дневника Е.К.

20 Отрывок из книги О.З. «Холодные цветы одиночества»

21 Усадьба

22 Следствие

23 Маша

24 Усадьба

25 Следствие

26 Женя

27 Герман

Следствие

Эпилог