Анна Данилова

Самый близкий демон

1

Она оттягивала этот визит до последнего момента. Знала, что все равно позвонит в эту дверь и первая заговорит с этим мужчиной, но все не решалась. Хотя мысленно уже давно все сказала ему, нет, не о своих чувствах, на это она бы уж точно не решилась, речь пошла бы совсем о другом. И ей было тяжело признаться себе в том, что знакомство с ним произойдет таким вот странным образом, что она обратится к нему за помощью. Еще ей было стыдно за то, что тот повод, который теперь послужит их знакомству, уж точно не вызовет у него подозрений: все-таки убит зять. Муж сестры. А это невозможно выдумать. Мишу нашли в его же собственной квартире мертвым. Он выпил отравленную минералку и умер. Кому понадобилось его убивать – непонятно. Совершенно ничтожнейшая личность, ничего особенного собой не представлявшая, какой-то там менеджер в мелкой фирме, кому он мог перейти дорогу? Разве что он просто кому-то не понравился, потому что такой тип, как Миша, не мог понравиться, по мнению Риты, никому. Разве что ее сестре Наташе. Но и Наташа не была способна на такой решительный шаг, хотя и ее терпению тоже пришел конец, и она не так давно поделилась с Ритой, что собирается развестись с Мишей. А тут и разводиться не придется. Как все хорошо сложилось! Рита иногда приходила в ужас от собственных мыслей и была рада тому, что хотя бы мысли еще не научились читать и многое из того, что происходит в ее душе и голове, никогда не станет достоянием других. Миша умер. Да здравствует другой мужчина, которого страдалица Наташа когда-нибудь все-таки встретит! И этот другой мужчина будет в миллион раз лучше Миши. И она заживет счастливой, спокойной жизнью. Рита улыбнулась своим мыслям.

Рита была художница, хотя профессионального образования никакого не получила. Просто рисовала с детства, причем рисовала, по ее мнению, не очень хорошо, но людям нравилось. Конечно, какие-то азы она переняла от своей подруги детства, окончившей художественную школу и училище, но для себя она все равно решила, что рисовать всегда будет так, как хочется ей, и – чем хочется. Главный принцип художника, сказала ей подруга, это рисовать не то, что ты знаешь, а то, что видишь. Этого Рите хватило с избытком. И она рисовала. Везде и всем, что попадалось под руку. Она знала, что грешит формой, зато была спокойна за цвет. И ей не было дела до того, что на итальянской бумаге для пастели она спокойно, без зазрения совести сочетала как меловую, так и масляную пастель, добавляла, где надо, акварель и гуашь, а иногда даже, если требовал цвет, и масло… Для достижения желаемого эффекта она пользовалась всеми подручными средствами: топила воск и разбрызгивала его на бумаге, печатала влажным от краски куском марли фон…

В своем первом замужестве она была несчастлива, как бывают несчастливы не знавшие любви молодые женщины, а потому даже не удивилась, когда узнала, что у ее мужа появилась любовница, причем ее бывшая подруга… Но к тому моменту Рита и сама была готова к разрыву, поэтому восприняла развод даже как спасение. К тому же считавшая себя ленивой от природы Рита поняла, что замужество – это труд, а трудиться она не любила. Да и как можно трудиться над отношениями? Она пришла к выводу, что единственный приемлемый для нее образ жизни – это жить одной и рисовать. Все. И это счастье, что ее картины продавались. Она даже представления не имела, чем бы могла заниматься, если бы не живопись. Наверное, умерла бы с голода.

Рите было тридцать пять лет. Среднего роста, стройная, с густыми золотистыми волосами, она всегда привлекала внимание мужчин, но редко когда позволяла им войти в свою жизнь. Разве на пару дней, реже – на неделю. Знакомство происходило, как правило, по ее инициативе. Она видела красивого или интересного, на ее художнический взгляд, мужчину и приглашала его позировать ей. Практически все соглашались. Мужчина, оказавшись в ее мастерской, почему-то сразу решал для себя, что портрет – это всего лишь уловка одинокой молодой женщины, и чуть ли не в первую же встречу пытался проявить себя как мужчина. И Рита, понимавшая это, сначала принимала эту игру: после сеанса, длившегося часа два, она кормила мужчину, угощала хорошей выпивкой, но потом, неожиданно для гостя, выпроваживала его домой. Некоторые возвращались, некоторые в глаза называли ее стервой. Но ей было все равно. У нее была своя жизнь, у них – своя.

За десять лет активной работы Рита сумела выкупить квартиру этажом ниже и прорубить отверстие для винтовой лестницы, соединявшей первый и второй этажи пятиэтажной «сталинки». Таким образом, на первом этаже она разместила свою мастерскую и салон, наверху устроила гостиную, спальни и кухню с ванной. По сути, это было пределом ее бытовой мечты. Теперь она чувствовала себя хозяйкой почти двухсот квадратных метров и каждый раз, просыпаясь в своей огромной розовой спальне, убеждалась в том, что та жизнь, которую она вела, была единственно правильной, разумной. У нее не было хозяина, который указывал бы ей, чем заниматься и когда. Она спала, сколько хотела, работала по желанию и строила свой день так, как считала нужным. У нее появились странные привычки вроде ночных прогулок по набережной, которые, с одной стороны, вдохновляли ее, с другой – щекотали нервы… Рита купила себе даже пистолет на тот случай, если вдруг на нее нападут… Но никто не нападал, хотя убийств и разбойных нападений в городе бывало предостаточно… И квартиру ее никто не грабил, хотя сейчас, когда у нее был кругленький счет в банке, оттуда было что выносить… Да хотя бы коллекцию старинного фарфора! Или шкатулку с драгоценностями.

Сосед, Садовников, каждый раз при встрече бросал на Риту похотливые взгляды. Иначе охарактеризовать их она не могла. Она нравилась ему, и Рите доставляло удовольствие демонстрировать ему свое безразличие. Хотя на самом деле ей казалось, что она в него влюблена. Садовникову на вид было лет сорок с небольшим. Сначала он жил с женой, но потом, судя по тому, что она исчезла, он ее либо убил, либо они развелись. Кем он работал, она понятия не имела. Когда же видела его в синей форме, думала, что он военный или милиционер. Но больше всего ей нравилось, когда он был одет просто – в джинсы и свитер. Рита и сама любила джинсы, хотя и считала это плебейской формой одежды. Садовников был высокий, худощавый, у него была красивая голова с густыми темными волосами, впалые щеки, до которых так и хотелось дотронуться, пощупать, колючие они или нет. Однажды она увидела его небритым и так отчего-то разволновалась, что не смогла всю ночь уснуть. Так и хотелось встать, позвонить в его дверь и попросить соли. Но она не встала, не попросила.

Самым драгоценным в его внешности были, конечно же, глаза. Они меняли свой цвет в зависимости от освещения в подъезде: от небесно-голубых до зеленоватых, как морская волна. А чего стоили черные густые ресницы, сторожащие эти прозрачные голубоватые изумруды… Она еще ни разу не попросила его позировать ей. Она не хотела иметь его портрет. Он был нужен ей живой и теплый. Но – не брать его ни в мужья, ни в любовники, а так – нужен как дорогая необычная вещь, как произведение искусства, которое можно держать в квартире под стеклом. Вот если бы можно было его купить!!!

И вот вдруг, когда она собралась было уже сама зайти к нему, когда случайно от соседей узнала, что он – следователь прокуратуры, ведущий дело об убийстве Миши (что было воспринято ею как знак судьбы, не меньше), он пришел к ней сам.

– Вы – Маргарита Орлова? – спросил он, и она услышала совсем близко его голос, от которого ей стало как-то странно, даже ноги подкосились. Она вышла к нему в серой саржевой юбке с разрезом от талии. Кофточка едва прикрывала грудь, а в пальцах, обтянутых хирургическими перчатками, были зажаты наподобие гаванских сигар кисти, с которых едва не капала свежая – малиновая, рубиновая и алая – краска (она писала гранаты на хрустальном блюде). Рабочий момент, рабочая одежда…

– Да, я Маргарита. Вам соли?

– Почему соли?

– Все соседи ходят друг к другу за солью…

– Нет, мне бы поговорить с вами. Я следователь прокуратуры… – И тут она наконец-то услышала его имя. – Марк Александрович Садовников. Представляете, это я веду дело вашего зятя…

Она смотрела на него и мысленно смешивала на палитре краски, желая достигнуть нужного оттенка: его глаза переливались при дневном солнечном свете, невозможно было уловить какой-то определенный цвет.

– Вы как будто бы и сами удивлены… – заметила она несколько смущенно.

– Конечно! Мы же с вами соседи, и я веду дело вашей сестры… или зятя… Хотя какая разница…

– Вот именно. Проходите, пожалуйста.

Она впустила его к себе, как людоеды впускают к себе свою будущую жертву. И захлопнула дверь, в душе радуясь столь неожиданному визиту.

Она усадила гостя в кухне, не желая раньше времени шокировать его своей гостиной, увешанной картинами и заставленной старинными вазами (все чрезмерно, в избытке, картина на картине, ваза на вазе, а роз в вазах столько, что задохнуться можно). Ей казалось, что для такого официального визита подойдет и просторная зеленая кухня с блюдом апельсинов в центре круглого стола.

– Я расследую дело об убийстве вашего зятя, Михаила Анатольевича Генса.

– Знаю. Недавно узнала от соседей. Конечно, была удивлена. Вы, наверное, хотите задать мне вопросы… о Мише…

– Хотелось бы. Насколько близко вы были знакомы с вашим зятем?

– Честно? Лучше бы я вообще не была с ним знакома. Я понимаю, что о покойниках так не говорят, но я недолюбливала Михаила. Понимаете, я вообще-то мужчин не очень люблю. – Она была даже рада, что имеет возможность высказать ему свое мнение о мужчинах. Ее почему-то нисколько не смущал тот факт, что и Садовников тоже мужчина. Она была уверена, что он поймет ее именно так, как ей это было нужно. – С ними нужно возиться, нянчиться, постоянно оправдывать их самые гнусные поступки… И моя сестра, ангел, она именно так и поступала. Миша не пришел ночевать – остался у друга, он же имеет право на личную жизнь, брак – это же не тюрьма… Миша пришел на рогах – он имеет право расслабиться, у него тяжелая работа. Хотя никакая она не тяжелая. Менеджер! Их сейчас как собак нерезаных. Мишу в ресторане с другой женщиной видели – это его сотрудница, случайно в одном ресторане оказались… Главное ведь – поверить мужу. Так всем спокойнее… Это философия моей сестры. Думаю, она сама ее себе придумала, чтобы было легче жить.

– Выходит, ваш зять любил выпить, приударить за другими женщинами… А ваша сестра? Она так и намеревалась терпеть все это?

– Думаю, да. Она не из числа решительных женщин, которые придерживаются иных принципов: ведь жизнь одна, невозможно постоянно страдать и ждать, что на тебя свалится счастье… Она не умеет действовать, не знает даже, бедняжка, с чего начать. Она воспринимала Мишу как данность, как если бы он был, скажем, ее братом, понимаете?

– Скажите, вы говорите все это сейчас мне нарочно, чтобы убедить меня в том, что ваша сестра не причастна к смерти своего мужа?

– Я говорю вам правду. Наташа не убивала Мишу. Это невозможно. К тому же ее вообще в момент смерти мужа не было в городе. Вы же отлично знаете, что она вместе с мамой была на даче. Пошла земляника, они варили варенье. И это могут подтвердить все наши соседи по даче.

– Так-то оно так, но всыпать яд в бутылку с минералкой можно было и раньше…

– Вы пришли спросить меня мое мнение по этому делу, вот я вам и отвечаю: моя сестра не могла убить своего мужа.

– А у нее не было другого мужчины?

– Думаю, что нет. Она слишком дорожила Мишей, чтобы позволить себе кем-то увлечься… Попросту боялась завести себе любовника, если уж вы хотите, чтобы я называла вещи своими именами. Нет, я просто уверена, что у нее никого не было.

– Понимаете, мы проработали несколько версий, опросили его друзей, сослуживцев… И, знаете, никто особенно-то и не сожалеет о его смерти… Что был человек, что нет – все равно. Это впервые в моей практике, когда люди вот так равнодушны к смерти живущего рядом человека. Некоторые охарактеризовали его как тихого и безобидного субъекта, некоторые говорили, что у него тяжелый характер, что он был постоянно недоволен своей жизнью, что у него были сложности в семье, что его жена не хотела иметь детей, не доверяла ему…

– У нее происходили выкидыши, но он считал, что она делает аборты. Согласитесь, это две большие разницы. Знаете, никогда бы не подумала, что мы с вами будем обсуждать гинекологические проблемы моей сестры и тем более смерть ее мужа.

– Маргарита, вашего зятя отравили, понимаете? Значит, это было кому-то нужно.

– Безусловно. Я тоже думала об этом. Вот если бы он упал и разбил себе голову, то да, это понятно: несчастный случай. Или что-то со здоровьем, к примеру. Тоже все понятно. Но яд в минералке? Кому понадобилось убивать его – не представляю.

– Ваша сестра выглядит подавленной.

– Думаю, она просто не осознала еще своего счастья. Ведь она теперь совершенно свободна.

– Неужели ваш зять был таким уж ничтожным человеком, если даже вы отзываетесь о нем таким образом?

– Просто вы не были с ним знакомы. К счастью. Знаете, до чего я додумалась, когда размышляла о причине, толкнувшей кого-то всыпать яд в бутылку с минералкой? Его могли убить просто как свидетеля. Я всегда считаю так: если нет видимой причины, значит, убили как свидетеля. И тогда все встает на свои места. Или же, что совершенно не подходит к Михаилу, он вел двойную жизнь. Был, предположим, подпольным миллионером, перешел кому-то дорогу. Но это я так, смехом… У него были куриные мозги. Он ничего не мог. Я вот о чем еще думаю: убийца побывал в его квартире. Значит, Миша его впустил. Когда – одному богу известно, но впустил. Вряд ли убийца из числа незнакомых ему людей… Хотите чаю?

Она знала, что он не откажется от чая, а потому встала из-за стола, даже не дожидаясь ответа. Включила чайник, поставила на стол фарфоровый чайничек для заварки.

– Это императорский фарфор… Я не понимаю людей, которые держат такие красивые вещи за стеклом… – сказала она и тут же представила себе Садовникова, одетого в строгий черный костюм, белую сорочку и синий в белую крапинку галстук – и под стеклянным колпаком, как в музее. Улыбнулась своим мыслям. – Я вот предпочитаю пить чай из таких чудесных чашек…

На столе появились маленькие, напоминающие формой ландыши, бледно-зеленые чашечки, украшенные позолотой.

– Знаете, я немного обманула вас. Зачем? И сама не знаю. Наташа хотела развестись с ним. И сказала она мне об этом совсем недавно. Я вам только что сказала, что она не из решительных, но тут, буквально на днях, произошло одно событие… Даже не событие, нет… Не знаю, как и сказать… – Рита достала большую золотистую жестяную банку с чаем и щепотью всыпала чай в ошпаренный кипятком фарфоровый чайничек. Она не знала, что Садовников, слушающий ее, на какое-то время едва не лишился чувств, любуясь ее движениями и тем, как она тонкими пальцами сыплет в чайник чай. У него чуть голова не закружилась от удовольствия наблюдать за ней.

Он, в силу своей профессии, в отличие от нее, знал о своей соседке многое. Во всяком случае, ему было отлично известно ее имя, род ее занятий и то, что она не замужем. Всякого мужчину, что входил в дверь ее квартиры, он готов был убить. Он ревновал ее к ним так, что начинал понимать всех тех убийц, что проходили через его руки следователя прокуратуры по причине ревности. Жгучее чувство, сильнейшее, болезненное, почти смертельное… Рита Орлова, художница, тридцать пять лет, нигде не работает, живет на то, что заработает продажей своих картин. Он специально заходил в салоны живописи, магазины и галереи, где могли быть выставлены работы Маргариты Орловой, и каждый раз удивлялся тому, что ее картины всегда висят на самом видном месте, в дорогих рамках и стоят немало… Еще он знал, что, будь у него много денег, он скупал бы абсолютно все ее картины, потому что, глядя на них, ему становилось отчего-то тепло, уютно и просто хорошо. И все его мысли и чувства как-то просветлялись, наполнялись солнечным светом – ему хотелось жить. Они словно заряжали его, напитывали любовью. Натюрморты с фруктами, цветы, много цветов, а еще – портреты каких-то неземных женщин, одиноких, застывших то у ночной лампы с задумчивым и грустным лицом, то возле окна или просто смотрящих с холста с немым упреком…

«У нее есть сестра, зовут Маргарита Орлова, она живет где-то в твоем районе… Нет, постой, да она же твоя соседка!» Вот так неожиданно в его сухом, пыльном и душном кабинете прозвучало ее нежное имя. В контексте с убийством какого-то Генса. Оказывается, Маргарита не одна на белом свете, как сначала могло показаться Садовникову: у нее была мать, сестра, а у сестры еще не так давно был муж, Генс.

– Орлову я навещу сам, – сказал он своему коллеге, Леве Локоткову. – А ты займись ее матерью…

И вот теперь он сидит у нее дома, в прелестной зеленой кухне, заставленной вазами с полевыми цветами, помешивает ложечкой чай в хрупкой, стоимостью в чугунный мост, антикварной чашке и слушает ее довольно-таки безалаберный рассказ о погибшем зяте. Или художница Рита совершенно черствое создание, лишенное сострадания, либо Генс – настоящее чудовище. Марк был склонен принять вторую версию. Он сходил с ума от своей соседки и до сих пор не мог поверить в то, что он вот так запросто, по делу, зашел к ней и теперь имеет право задавать ей какие-то вопросы. Конечно, ему, как мужчине, пора было давно постучаться в эту волшебную дверь, нажать на кнопку звонка, чтобы ощутить всю сладость предчувствия встречи, но до сих пор он почему-то этого не сделал. Все ждал чего-то. Но чего именно? Когда у него кончится соль? Или ему срочно понадобится луковица? До этого момента он имел возможность наблюдать Риту лишь издали: вот она входит в подъезд, тоненькая, вся в белом, под мышкой – охапка цветов, завернутых в коричневую почтовую бумагу (в такой бумаге цветы доставляются в цветочные магазины); вот она стоит возле ворот и читает объявление, вся ее фигурка залита солнцем… Или зима, Рита в короткой белой шубке стоит, задумавшись, возле подъезда и лепит фигурку из снега… И лицо у нее нежное, розовое от морозца, свежее. Садовников, глядя на это дивное создание, спрашивает себя, какая на вкус кожа у Риты, ему хочется поцеловать ее щеки, лоб, губы…

В глазах стало все оранжевым от апельсинов, на которые он пялился все то время, что она рассказывала ему про свою сестру. Да какая, к черту, сестра, неужели она не понимает, что он меньше всего подозревает в убийстве мужа ее сестру… Что он зашел к ней, чтобы просто побыть рядом, послушать ее голос и поближе узнать ее.

– …Некрасивая история, скажу я вам. Это было у Наташи дома. Я там была, мама, сосед зашел, самым последним пришел Миша, подшофе. Наташа испекла пирог, накрыла на стол, мама ей помогала, но вид у нее был нездоровый… Я имею в виду Наташу. Я тоже решила помочь, пошла зачем-то на кухню, чтобы что-нибудь взять, яблоки, кажется… И тут же появился сосед, Дмитрий. Одинокий человек, очень привязан к Наташиной семье, кажется, даже влюблен в мою сестру… Так вот, и я, и Дмитрий, и еще мама, которая тоже как раз в эту минуту входила в кухню, мы все увидели, как Миша бьет Наташу. Ударил, знаете, прямо по лицу, отвесил оплеуху, а рука у него тяжелая… Наташа молча закрыла лицо рукой и так прямо и осела на пол… Мама, ни слова не говоря, бросилась к ней, вся бледная, схватила полотенце – и под холодную воду, приложила к ее носу… У нее же кровь открылась… Сосед резко так выскочил из кухни и ушел в гостиную, я – следом. Понимала, что, если сейчас начну что-то говорить, Мише не поздоровится, будет скандал… Я бы могла вылить на него, к примеру, графин с холодным компотом, он как раз стоял на холодильнике, но почему-то не сделала этого…

– И почему же? – очнулся Садовников и замотал головой, чтобы застывшие в его зрачках апельсины рассыпались, уступив место изящному силуэту Риты.

– Подумалось, что она объявила ему о разводе. Понимаете, выбрала подходящий, на ее взгляд, момент, когда в квартире гости, и объявила ему о своем решении. Я именно так и подумала. Я не знала, что у сестры ночью снова случился выкидыш, что она два часа как вернулась из больницы и пекла пирог, едва стоя на ногах… Это мне мама потом рассказала… Она тоже тогда ничего не знала. Вообще-то мы все повели себя как свиньи. Больше никогда не буду терпеть и сделаю то, что считаю необходимым. Просто я как-то растерялась. А ведь как мне хотелось ударить этого Генса!

– Рита, я приглашаю вас завтра на ужин… – неожиданно сказал Марк, словно все то, что только что говорила Рита, было не таким уж и важным. – Я бы хотел и сегодня, но у меня дела… Я ничего не успею приготовить. Можно было бы и в ресторан, но это как-то официально. Вы придете? В девять.

– Не знаю… – Она растерялась, удивилась этому неожиданному приглашению. – Если пальцы от краски успею очистить. Если от меня не будет пахнуть краской, то приду, – ляпнула она. – Это шутка. Конечно, приду. Только вы, пожалуйста, не подозревайте мою сестру, хорошо? Даже если выяснится, что у нее есть любовник… Да и вообще, зачем вам расследовать это убийство?! Мы похороним Мишу, и все. Не смотрите на меня так. Просто вы его не знали.

– Я обязан найти убийцу, – вздохнул Садовников и едва удержался, чтобы не встать и не схватить Риту, не сжать ее в своих объятиях. – Тогда до завтра?

– До завтра.

2

– Я звоню ей все утро, но она не берет трубку, домашний тоже молчит… Я волнуюсь… Паша, ты слышишь меня?

Лидия Григорьевна, женщина лет сорока пяти, моложавая, с бледным лицом, растрепанная, в накинутом на ночную рубашку халате, варила кофе на кухне. Ее муж, полноватый мужчина с красивой сединой, обрамляющей круглую смугловатую лысину, и с выразительным красивым лицом, чинил в прихожей розетку. Он и сам отчего-то нервничал, но старался разговаривать с женой спокойно, не выдавая своего волнения. С тех пор как его единственная дочь Виолетта вышла замуж, он потерял покой. Его ласточка выпорхнула из родительского гнезда, попала в лапы грубого и никчемного парня, и что бы Павел Дмитриевич ни делал, где бы ни был и о чем бы ни думал, мысли его постоянно возвращались к дочери. Где она сейчас, не нуждается ли в чем, достаточно ли у нее денег на себя и на малышку Дашеньку, не плачет ли она от грубости зятя, не страдает ли… Они с самого первого дня, как только Виолетта привела в дом будущего зятя, были против этого брака. Валерий не понравился им с первой встречи. Хамоватый, невоспитанный, чрезмерно уверенный в себе, даже наглый, он почти ничего не сказал при знакомстве, лишь поглядывал на своих будущих тестя и тещу с нескрываемой иронией или даже с отвращением, и всем, абсолютно всем, кроме Виолетты, конечно, влюбленной в этого проходимца с первого взгляда, было ясно: они не поладят. Семьи не получится. Причем никто ни с кем не поладит: ни Виолетта с мужем, ни зять с тещей и тестем. Но это была первая сильная влюбленность дочери, и она так хотела замуж, что вопроса – быть свадьбе или нет, не возникало: девочке исполнилось двадцать пять, все подруги вышли замуж, она оставалась одна… К тому же видимых причин для отставки будущего зятя не наблюдалось – все это у Павла Дмитриевича и Лидии Григорьевны было на уровне чувств, интуиции… Валерий вроде бы работал и даже зарабатывал какие-то деньги. А то, что у жениха не было собственного жилья, тоже как будто никого не удивляло: откуда ему взяться у скромного бухгалтера? Виолетте же к свадьбе была обещана новая двухкомнатная квартира – об этом родители побеспокоились заранее, когда девочке не было еще и восемнадцати лет.

После свадьбы, пышной и дорогой, оплаченной исключительно родителями невесты (мать жениха не пожелала даже явиться на свадьбу, ссылаясь на болезнь, хотя все знали, что у нее просто нет денег и ей стыдно), молодые стали жить в новой квартире. Павел Дмитриевич убедил Виолетту в том, что квартира пусть так и остается оформленной на имя матери (мало ли что), по этой же причине и мебель покупалась на имя Лидии Григорьевны (при разводе, так и подмывало сказать Павла Дмитриевича дочери, все это учтется) – Виолетта не возражала. И не потому, что не чувствовала унизительности этой сделки и недоверия к своему молодому мужу со стороны родителей, нет, просто ей было на самом деле все равно, на кого что оформлено: мебель была красивая, дорогая, и у нее было право самой ее выбрать. Валерий не мог возражать, тем более что все приятные хлопоты, связанные с обустройством квартиры, он полностью доверил молодой жене. Самоустранился. Все равно же все покупалось на деньги тестя. Виолетта сразу забеременела и ужасно радовалась этому своему новому положению. Постоянно говорила о предстоящих родах (даже когда плоду было всего несколько недель), шила широкие платья и юбки у знакомой портнихи, давила себе соки, чтобы не падал гемоглобин, да и вообще старалась вести себя как настоящая женщина: двигалась плавно, даже разговаривать стала как будто медленнее, нараспев… Она преображалась быстро, родители не успевали отследить эти изменения. Но через пару месяцев ее счастливая, полная новых женских ощущений жизнь разом закончилась: Валерий не пришел домой ночевать, он явился под утро, пьяный, в губной помаде («Как в пошлом, дешевом анекдоте!» – заламывал руки Павел Дмитриевич, слушая дочь), и дал пощечину захлебывающейся в плаче Виолетте… Она сбежала из дома и неделю жила у родителей. Постоянно рыдала, отказывалась есть и поговаривала о самоубийстве. Лидии Григорьевне пришлось идти к зятю и уговаривать его прийти за Виолеттой, успокоить ее и объяснить ей, что это – единичный случай, что он во всем раскаивается, что он ее любит и жить без нее не может и что это он скорее наложит на себя руки, чем позволит ей еще раз так страдать… У нее не было выхода: надо было спасать дочь… Она так унижалась во время разговора с зятем, что ее чуть не стошнило от себя самой. Валерий молча согласился, никак не комментируя происшествие, ничего не объясняя и, как поняла Лидия Григорьевна, ни в чем не раскаиваясь. Вечером того же дня Виолетта с мужем под руку вернулась домой. И больше уже она родителям на мужа не жаловалась. Но из цветущей молодой девушки прямо на глазах стала превращаться в неразговорчивую и угасающую на глазах женщину. Так же тяжело, в депрессии, протекала и ее беременность. Она теперь редко навещала родителей, и все общение происходило лишь по телефону. Как она там жила, чем питалась, имела ли право распоряжаться теми деньгами, что давали ей родители, была ли она счастлива со своим мужем – никто ничего не знал. На все вопросы матери по телефону Виолетта отвечала, что счастлива, что у них с Валерой все хорошо, что он любит ее, что у них все есть и помогать не надо… Видеть свою дочь в течение нескольких часов подряд они могли лишь в семейные праздники, в дни рождения, которые в семье Вакуленко принято было отмечать пышно, с богатым столом и дорогими подарками. Обычно в такие дни и Виолетта старалась не показывать своего дурного настроения, улыбалась, шутила, но Лидия Григорьевна чувствовала, что дочка просто не хочет расстраивать своих родителей. Зять же на этих торжествах сидел молча и только ел и пил, причем много ел и много пил, что не могло не раздражать родителей жены. Лидия Григорьевна с горечью отмечала, что ее зять красив, весьма привлекателен и всегда хорошо и аккуратно одет. И присутствующие на торжестве женщины – жены приятелей или родственницы – просто не сводили с него глаз, что не могло не броситься в глаза. Но зять, казалось, не обращал на это внимания, был подчеркнуто вежлив со своей беременной женой и ухаживал за ней, насколько хватало его лицемерия: подкладывал Виолетте салаты, подливал компот, спрашивал, не желает ли она еще чего… Глядя через стол на зятя, Лидия Григорьевна едва сдерживалась, чтобы прямо здесь же, за столом, не сказать ему все, что она чувствует и думает о нем. Когда же шли тосты за здоровье и счастье молодой пары, теща и вовсе сходила с ума от бессилия что-либо изменить в этой жизни, в частности, разрушить, уничтожить этот брак и спасти тем самым свою дочь…

– Виолетта, доченька моя, – увещевала она дочь по телефону после каждого такого приступа ярости по отношению к зятю, – ну скажи мне, не бойся, как он к тебе относится? Ведь на тебе лица нет… Он пьет? Он изменяет тебе? Не ночует дома? Ну почему ты молчишь, почему не расскажешь маме, что у вас там происходит… Я же чувствую, что ты несчастлива…

– Мама, ну что ты все выдумываешь?! – слабо защищала свой брак и свой выбор Виолетта. – У нас с Валерой все хорошо. Ты же сама видела, как он ко мне относится… Он очень бережет меня, переживает за мою беременность… Не пьет, не изменяет, с чего это ты взяла… В тот единственный раз, когда он не пришел ночевать, была обыкновенная корпоративная, как это принято сейчас называть, вечеринка, дали премию, все напились, а губная помада – так это главбухша перепила и полезла к нему целоваться… Он даже не помнит, как так случилось, что он заснул в приемной на диване… А то, что я редко бываю дома, в смысле, у вас, так это никоим образом не связано с Валерой, просто у меня много домашних дел… Готовлю, стираю, убираюсь… У меня все хорошо. Что касается моего бледного вида, так ты не забывай, что я все-таки беременна, что у меня не все в порядке с кровью… Кроме того, у меня страхи… Я боюсь родов, но и это, как говорят врачи, бывает у беременных. Так что не нагоняй на меня новых страхов. Я понимаю, Валера – красивый мужчина, ты же видела, как Лариска на него заглядывалась, племянница твоя, видела? Ну и что?! Я должна радоваться, что у меня такой муж…

Лидия Григорьевна не верила ни единому ее слову. Она мысленно готова была даже спровоцировать зятя на какой-нибудь неблаговидный поступок, чтобы только Виолетта сама, своими глазами увидела, на что способен ее муж. Но Лидию Григорьевну сдерживало единственное: Виолетта уже один раз проговорилась о самоубийстве, стоит ли рисковать, тем более что она так любит своего мужа…

После родов, которых Лидия Григорьевна очень опасалась, как и всякая мать, Виолетта неожиданно для всех расцвела, похорошела и даже как будто успокоилась. Исчезла бледность, молодая мамаша выглядела вполне счастливой. Но и это не убедило Лидию Григорьевну в том, что в семье ее дочери все благополучно, – она постоянно ждала какого-то нехорошего, невероятного события, которое подтвердило бы в глазах ее дочери ее нелицеприятное мнение о зяте. Постепенно ее стойкое и вместе с тем болезненно-неприязненное отношение к Валерию переросло по непонятным, неосознанным причинам в ненависть. Возможно, это была обыкновенная ревность, но признаться себе в этом теща не могла и постоянно вынашивала планы разрушения этого брака, находясь одновременно в перманентном поиске нового мужа для своей красавицы-дочери. Однако время шло, внучке Дашеньке исполнилось полгода…

– Ну что, сделал розетку?

– Сделал. Может, поехать к ним? Спросить, что случилось? Может быть, у них телефон за неуплату отключили, и мобильники молчат по этой же причине… Знаешь, мне иногда кажется, что наши деньги улетают, как в прорву… Вспомни, как бывало раньше… Виолетта подкопит деньжат и купит себе то колечко, то браслетик… А сейчас? У нее же страсть была к украшениям… Она себе платье лишнее не купит, на золото потратится. Как же она изменилась… А какая красавица была, у нее столько партий было… И что только она нашла в этом Валерке?!

– Я сейчас Маше позвоню… Хоть она девка скрытная и недолюбливаю я ее, но все-таки она Виолеттина подруга, может, что и знает – где она и что с ней… Почему телефоны молчат?

Лидия Григорьевна, запахнув халат, устроилась удобно в кресле, как если бы намеревалась вести долгий разговор, и позвонила Маше Брагиной:

– Машенька, здравствуй. Это Лидия Григорьевна, узнала? Ты не знаешь, где Виолетта? Звоним ей целое утро – все телефоны будто в рот воды набрали. Думаем уже с Павлом Дмитричем к ним поехать…

Маша Брагина нигде не работала, не училась, жила одна и водила к себе мужчин, что, по мнению Лидии Григорьевны, делало ее в глазах общества гулящей, если вообще не проституткой. На какие деньги она жила, один бог знал. Хотя Виолетта как-то раз упомянула, что у нее есть какой-то воздыхатель, «папик», мужчина, годящийся ей в отцы, очень богатый, что будто бы он как раз ее и содержит. Но в это Лидии Григорьевне верилось с трудом: Маша была худа, некрасива, у нее не было даже груди, так, две точечные выпуклости…

«Ты бы посоветовала своей подружке сделать операцию, пусть ей вставят имплантаты, хотя бы грудь появится… А так – ни кожи ни рожи…»

И вот теперь Маша Брагина сонным и недовольным голосом отвечала Лидии Григорьевне, что она понятия не имеет, где Виолетта, но, скорее всего, дома, где же ей еще быть, у нее же маленький ребенок. А телефоны не отвечают – да мало ли что может случиться на линиях? Если даже они и не уплатили вовремя за телефон, разве это трагедия? Маша посоветовала ей успокоиться и не думать ни о чем дурном.

– Ну, подумайте сами, куда ваша дочка могла деться? Может, в магазин пошла или в парк гулять отправилась с Дашей… А вы Валере звонили? На его мобильный?

– Звонила, но он трубку не берет… Видит же мой номер, вот и не берет, а то ты не знаешь, какие у меня с ним отношения… Ладно, Машенька, извини, что побеспокоила… Если Виолетта вдруг объявится или ты до нее дозвонишься, перезвони мне, я тебя прошу…

Лидия Григорьевна бросила трубку с какой-то брезгливостью. Представила себе, как Маша эта лежит в постели своей – не одна, рядом с ней ее престарелый любовник, голый, волосатый, и он обнимает ее в то время, как Маша разговаривает по телефону. Фу, какая мерзость!

Не успела она положить трубку, как раздался звонок.

– Паша, ну, наконец-то, это точно она! – Лидия Григорьевна схватила трубку. – Слушаю! Кто? Не поняла…

Она кричала в трубку, не понимая, кто вообще имеет право отвлекать ее в такое время, когда она настроена услышать голос дочери…

– Какой еще Садовников? Я не знаю никакого Садовникова. Вы что-то спутали… Что? Ну да, это я, Лидия Григорьевна Вакуленко, слушаю вас… Да, у меня есть дочь Виолетта Крупина… И что же? Новости?

Она опустила трубку и посмотрела на стоящего в дверях мужа. Они оба, как сиамские близнецы, связанные одной, нависшей над ними бедой, как-то разом побледнели. Трубка повисла в воздухе…

– Паша, у них для нас какие-то печальные новости… Через пять минут этот следователь из прокуратуры, Садовников, будет здесь…

– Лида, что они тебе сказали? – почти шепотом спросил Павел Дмитриевич.

– Ничего, вот только то, что я тебе сейчас… Мне кажется, что я машинально нажала на рычаг, что я сама отключила телефон, словно не хотела слушать то, что мне собирались сказать… Паша… Что-то мне нехорошо…

– Лида, я ничего не понял… Следователь прокуратуры, говоришь? Это серьезно… Но ты подожди переживать, вдруг речь идет не о Виолетте, а о Валере… Сядь и постарайся взять себя в руки. Ты же понимаешь, нет, все мы понимаем, что рано или поздно что-нибудь должно было случиться… Она же предупреждала нас… Говорила, что с моста прыгнет… или примет таблетки… Неужели наша девочка не выдержала такой жизни и… Лида, ты должна была спросить, что случилось!

Следователь Садовников произвел на Лидию Григорьевну самое благоприятное впечатление: красавец-мужчина, в зеленых глазах светится ум… Кроме этого, он показался ей воспитанным и интеллигентным человеком. Вот бы такого мужа Виолетте… Эта мысль как-то сразу отделилась от всех тех мрачных мыслей, с которыми она ждала появления следователя.

– Павел Дмитриевич? Лидия Григорьевна… Вы должны набраться мужества… Ваша дочь… Виолетта…

Лидия Григорьевна закрыла глаза и в долю секунды увидела сиреневый в клубящемся утреннем тумане мост через Волгу, темную воду внизу, куда летит хрупкая фигурка в белом… Она непременно должна была надеть белое платье. Виолетта… Девочка… Кто ее выловил, рыбаки? Или ее нежное тело всплыло само?.. Но почему она, ее мать, не ошарашена этим известием, не кричит, не стонет, не катается по полу? Неужели она весь этот год ждала именно этого? Ждала и боялась. Предчувствовала, но ничего не могла предпринять, чтобы этого не случилось…

Она открыла глаза. Ее муж медленно оседал в кресло, словно ноги перестали держать его. А ведь и он тоже знал, чувствовал, что это произойдет…

– Как это случилось? – спросил Павел Дмитриевич едва слышно.

– Ее нашли в парке… Рядом – коляска с вашей внучкой. Но с девочкой все в порядке, и вы можете ее забрать прямо сейчас, она в больнице, ее осматривали врачи… Вашу дочь ударили тяжелым предметом по голове, она получила смертельную травму и скончалась на месте… Это произошло вчера, приблизительно в десять часов вечера… Судя по тому, что на погибшей не оказалось ни одного украшения, а в сумке – только паспорт (что, кстати, заметно облегчило нашу работу по выяснению личности погибшей), мы предполагаем, что ее убили с целью ограбления. Тело вашей дочери сейчас в морге, но забрать его вы сможете лишь через несколько дней… Мне бы хотелось знать, когда вы в последний раз видели Виолетту?

– Позавчера, – вяло отозвалась Лидия Григорьевна, так до конца и не осознавшая, что ее дочери уже нет в живых. – Я купила ей творог и сметану, позвонила ей, она приехала, но пробыла у нас недолго, сказала, что у нее дома дела… Дашенька с ней была…

Она вдруг медленно повернула голову и, встретившись глазами с взглядом мужа, хотела еще что-то сказать, но не смогла…

– Я понимаю, вам сейчас тяжело, но все-таки… Вы не могли бы припомнить, какие именно украшения носила ваша дочь?.. Что именно у нее пропало, ведь обычно молодые женщины носят золотые цепочки, кольца… Нам надо выяснить, что именно было на ней вчера вечером и сколько денег она при себе могла иметь… Конечно, более подробную информацию нам может дать ее супруг, но он пока отказывается отвечать на какие-либо вопросы… Он в шоке…

– У Виолетты было довольно много украшений, и мне понадобится какое-то время, чтобы составить список… Хотя нет, я все поняла. Я должна методом исключения выяснить, что именно пропало… Но для этого я должна поехать к ней домой, посмотреть, что осталось в ее шкатулке… Паша, мне что-то трудно дышать… Открой окна! Пожалуйста, откройте окна!!!

3

Марк возвращался домой в полночь. Поднимался по лестнице тяжелыми шагами, зная, что дома его уже давно никто не ждет, что ему снова придется самому готовить ужин и что ужин этот будет состоять из сосисок и черного хлеба, если только, конечно, в морозилке не завалялась пачка пельменей. Он очень устал и хотел спать.

В двери он нашел записку. Красивым женским почерком там было написано: «Марк, зайдите ко мне, даже если будет очень поздно. Рита». Это было настолько неожиданно и приятно, что он на некоторое время даже впал в оцепенение. Стоял на лестнице с запиской в руках и думал, что бы это могло значить. Новые обстоятельства дела об убийстве Ритиного зятя или же… Хотя какое это имело значение сейчас, ночью, когда вместо унылого ужина наедине с телевизором ему предлагают романтическую встречу с самой прекрасной женщиной в мире – соседкой Ритой! Разве эта записка – не намек на свидание? Спать расхотелось, появились совершенно другие желания. Он позвонил в соседнюю дверь и замер, перестал дышать, представляя себе, как по квартире, шурша восхитительной юбкой, в разрезе которой таится голая нога самой соблазнительной из женщин, идет Рита – в руках у нее кисти, лицо сияет, рыжий завиток подрагивает на виске, а на губах – ночная, призывная улыбка…

– Это вы, Марк? – услышал он и счастливо вздохнул.

– Да, это я. Ничего, что так поздно?

– Вы извините, но я не могу вам сейчас открыть… Это просто невозможно. Я предполагала, конечно, что вы можете прийти в десять часов, даже в половине одиннадцатого, но в двенадцать… Я хотела бы открыть, но, поверьте мне, не могу…

– Почему? – вырвалось у него. – Рита! Что-нибудь случилось?

Он не мог видеть свою соседку, все лицо которой покрывала густая апельсиновая маска. Устав ждать Марка, она решилась-таки заняться своим лицом. И теперь стояла перед дверью в халате, с оранжевым лицом и страдала от невозможности увидеться.

– Нет, ровно ничего… Совершенно. Мой зять, к счастью, не воскрес, а потому новых сведений о его убийстве быть не может… Понимаете, я очень хотела вас увидеть, но сейчас уже поздно…

– Вы не одеты? Так оденьтесь! – позволил он себе непростительную бестактность.

– Дело не в этом. Одежда здесь вообще ни при чем. Просто вы – мужчина, вы меня не поймете… Нет, я хотела не так сказать: вам меня не понять. Знаю-знаю, что вы скажете на это: не усложняйте жизнь, Рита, и правильно, между прочим, скажете. Но я привыкла к некоторым вещам, в которых не могу себе отказать…

– Хорошо, – сдержанно проговорил Марк, на которого вновь нахлынула сонливость. Даже есть расхотелось. Он представил себе, как входит в свою квартиру, раздевается и валится на кровать… Главное – снять ботинки… – Извините, что побеспокоил.

Дверь мгновенно распахнулась. В полумраке передней он не увидел никого.

– Входите уже, я постараюсь побыстрее…

Марк вошел и закрыл за собой дверь. На два замка. Словно боялся, что зайдет кто-то третий. Прошел в знакомую уже кухню и отметил, что апельсинов поубавилось. Подумал, что его соседка любит апельсины, значит, надо будет ей как-нибудь их купить. А еще – цветы. Апельсины она съест, а цветы поставит в одну из своих чудесных ваз. Его внимание привлек запах. Блюдо с чем-то вкусным, прикрытое салфеткой, стояло на столе возле плиты. Марк, зная, что его не видят, поднял салфетку и увидел жареные баклажаны. Густо-коричневые, они жирно поблескивали и издавали дивное чесночное благоухание. Чувствуя, что он не может поступить иначе, Марк взял один толстый сочный кружок и отправил в рот. Закрыл глаза от удовольствия… затем последовал второй кружок… Вот ведь жизнь – эта женщина может позволить себе каждый день есть жареные баклажаны, да и вообще готовить себе все, что пожелается, а он, мужчина, который не умеет толком приготовить себе даже яичницу, вынужден питаться какими-то полуфабрикатами, бутербродами… Еще он должен проводить время в моргах, в душных кабинетах, допрашивая преступников, в заплеванных подъездах с трупами, встречаться с родственниками жертв и выступать в роли хладнокровного профессионала, выспрашивающего у них подробности жизни близкого человека, вот как сегодня, к примеру… Убита красивая молодая женщина, убита безжалостно, рядом с коляской с полугодовалой дочкой… Вот бы найти этого изверга и засадить его на полную катушку!..

А здесь его окружал совершенно другой мир – чистый, красивый, пропитанный вкусными запахами и женским неповторимым духом…

Он был прежде женат, но очень скоро разочаровался в жене, не мог не разочароваться, и даже возненавидел ее. Не самое приятное зрелище: ты возвращаешься из командировки и застаешь свою жену в собственной постели с собственным другом… Пошло, пошло, какая мерзость!!!

Когда на блюде осталось всего лишь несколько кусочков баклажанов, на пороге кухни появилась умытая, с блестящей кожей и гладко причесанными мокрыми волосами Рита. На ней был зеленый халатик, под которым угадывалось стройное, с полной грудью тело.

– Знаете, а ведь я специально для вас приготовила эти баклажаны, – улыбнулась Рита и, как показалось Марку, даже обрадовалась тому, что он позволил себе приложиться к ее ужину.

– Можете обзывать меня последними словами, но я был так голоден, а здесь так вкусно пахло… Я чуть с ума не сошел, когда попробовал… Вы простите меня?

– Это вы простите меня, что я заставила вас ждать… – Рита жестом пригласила его сесть. – Знаете, со мной всегда так: хочется сделать что-то хорошее, а получается… Я на самом деле ждала вас, и не как следователя прокуратуры, который ведет дело моей сестры, нет… И не как соседа, холостого мужчину, который кормится замороженными пельменями… Нет, Марк, мне хотелось поужинать с вами именно как с Марком, как с мужчиной, который мне ужасно нравится. Ну вот, я, собственно, все и сказала. Вы еще не знаете меня, а потому мое поведение может вас шокировать, но в какой-то момент своей жизни я вдруг поняла, что мы, люди, слишком уж усложняем свою жизнь, постоянно обманывая друг друга или делая вид, что думаем одно, а поступаем совершенно иначе… Но мое признание не означает, что наши отношения как-то изменятся после этого ужина. Я – эгоистка, честное слово, и, приглашая вас к себе на ужин, я прежде всего думала о себе. Это я себе доставила удовольствие, заманив вас сюда… Вы улыбаетесь? Вы не верите мне и считаете, что я кокетничаю? Ничуть.

Она действительно вела себя естественно, нисколько не переживая о том, какое впечатление произведет на Садовникова, и твердо знала, что после ужина он уйдет домой. Но Марк так не считал. За каждым произнесенным ею словом он, зрелый мужчина, читал совершенно другое: я счастлива, что ты пришел, я тебя ждала и сделаю все возможное, чтобы ты не ушел… И тем не менее он все равно не видел в ней той легкомысленной женщины, образ которой намечался в его сознании и еще не так давно готов был перерасти в пошловатое клише. Даже если бы она прямо сейчас скинула с себя халатик и раскрыла ему объятия, он все равно не увидел бы в этом распущенности, вульгарности. Он вдруг понял, что готов простить этой женщине все.

– Марк, только у меня к вам одна просьба… Не думаю, что вам будет сложно ее выполнить… Пожалуйста, никогда не просите меня написать ваш портрет. Этим вы только все испортите. Договорились?

И не успел он ей ничего ответить, как из духовки было вынуто мясо, а из холодильника – нежно-розовый салат…

– Это разврат… Я не привык к такой еде, я сейчас умру от счастья…

– Это лишнее. Не думайте, что я каждый день стряпаю, ничего подобного, я ужасная лентяйка, просто было настроение… К тому же я быстро готовлю и вообще никогда не понимала женщин, которые целый день варят один борщ… За день можно успеть столько всего… У меня, кстати, и пирог имеется. С черникой, любите?

И хотя Марк сдерживался, чтобы не наброситься на еду так, как он это делал, находясь один дома, зная, что ведет себя так потому, что его никто не видит; после того как голод был утолен, он вдруг повел себя так, как мечтал повести себя всегда, словно последовал примеру своей очаровательной соседки, – он стал естественен и принялся рассказывать Рите об убийстве Виолетты Крупиной… Рита слушала его, не перебивая. Заслушалась. На глазах выступили слезы.

– Ее убили рядом с коляской, в которой надрывалась от крика ее маленькая дочь?! И вам приходится этим заниматься… Вот это действительно дел так дело! Не то что убийство моего зятя. Как бы я хотела вам помочь найти убийцу! Но сразу скажу, что думаю по этому поводу: нельзя останавливаться на одной версии.

– Какой именно?

– Здесь и ребенок сказал бы, что налицо убийство с целью ограбления. Возможно, и так, но вы ведь этого не думаете? Чтобы убить человека из-за ревности, страха или еще по какой-либо причине и остаться безнаказанным, убийство можно замаскировать подо что угодно… Главное для преступника – чтобы следствие сразу же пошло по ложному пути.

– Рита, и это говорите вы?! Ушам своим не верю!

– А что я сказала особенного? Вы поймите, Марк, я – человек, далекий от юриспруденции, от профессионального подхода к расследованию преступления, значит, у меня есть шанс взглянуть на убийство свежим взглядом… Вот и пользуйтесь. Хотя я же знаю, что даже если очень попрошу, вы никогда не позволите мне помогать вам… А ведь я всегда мечтала ну хоть немного прикоснуться к вашей профессии… И интересно, и опасно, и благородно… Хотите еще пирога? Знаете, мне так нравится смотреть, как вы едите…

– Может, вы возьмете меня на полный пансион? Я буду отдавать вам всю свою зарплату, чтобы только так ужинать… Но, думаю, этих денег не хватит и на один ужин…

– Вы серьезно?

– Да нет, что вы… У вас своя жизнь, вы занятой человек, творческий, это я так, в порыве чувств…

– А жаль… Я сразу представила себе: накрытый стол, и вы, Марк, сидите за столом рядом со мной и ужинаете… В этом что-то есть… Но, к сожалению, это невозможно.

– Почему? Боитесь, что не справитесь? Или что я своими визитами буду мешать вашей творческой жизни?

– Нет, совсем не то. Просто я привяжусь к вам, а потом у вас появится другая женщина, и уже она будет вам готовить отбивные и печь пироги… Нет, в такие игры, смахивающие на замужество, я уже не играю. Вот использовать вас – всегда пожалуйста…

– Как это?! – чуть не подавился Садовников.

– Видеть вас, когда мне захочется. Кормить вас, когда захочется…

– А если мне захочется?..

– Что именно?

– Видеть вас, а у вас в это время будет другой мужчина?

– В этом весь фокус. У нас нет никаких гарантий, и это очень грустно. Все мы свободны до головокружения и одновременно никому не нужны. Это я уже проходила. Знаете, я тоже, пожалуй, съем кусочек пирога… За фигурой своей я не слежу и терпеть не могу разговоры на эту тему. Уверена, что на свете есть темы куда интереснее…

– Согласен. Рита, я так хорошо поел. Никогда в жизни не получал от еды столько удовольствия! И дело здесь, я думаю, не только в самой еде, сколько в ваших руках, в вас… Мне так хочется вас поцеловать…

– Знаю. Мне тоже хочется, но мы не будем этого делать. И дело не в стремлении быть оригинальной… Мне страшно, понимаете? Видите, как я откровенна с вами… Вы поцелуете меня, потом уйдете, и я завтра буду постоянно думать о вас и о том, что между нами произошло, а вы не придете… Вот и посудите сами, зачем мне такая боль? Нет, Марк, давайте лучше я налью вам еще чаю… А что муж?

– Какой муж?

– Муж этой Виолетты? Он не причастен к убийству? Ведь он же мог заказать свою жену…

– Мужа зовут Валерий. Неприятный тип. Но вам бы понравился. Красивый, как киноактер. Но глаза холодные… Он говорит, что у него есть алиби, но проверить его довольно сложно: он был у женщины, любовницы, о чем он совершенно запросто нам сказал… Вот и посудите сами, можно ли верить любовнице?

– Смотря какой это человек. Интересно, как этот Валерий отреагировал на известие о смерти жены?

– Стал мрачным, вообще почти ничего не говорил… Только беспокоился о дочери. Он боится, что у девочки может быть реакция на событие… Хотя она маленькая, но он считает, что она понимала, чувствовала, что происходит…

– Думаете, его можно подозревать?

– В принципе, он – главный подозреваемый. Тем более что он признался в том, что уже давно встречается с другой женщиной, что любит ее и жил с Виолеттой последние месяцы просто из сострадания.

– А Виолетта знала о существовании любовницы?

– Он говорит, что, вероятно, догадывалась.

– Быть может, и у Виолетты тоже кто-то был…

– Об этом нам пока ничего не известно.

– Как же мне не хочется отпускать тебя домой…

– Что? – Марк встрепенулся, тряхнул головой. – Что ты сказала?!

– Главное, никогда не проси меня написать твой портрет… – Она закрыла глаза и дала ему себя поцеловать.

4

Берта Селезнева открыла дверь и увидела на пороге высокого брюнета в белой рубашке и джинсах.

– Моя фамилия – Садовников, я следователь прокуратуры, и мне поручено вести дело об убийстве Виолетты Крупиной… Надеюсь, это имя вам о чем-нибудь говорит?..

– Да, проходите, пожалуйста. Я знаю о том, что произошло, мне Валера звонил. И я догадываюсь, зачем вы ко мне пришли, как понимаю и то, что Валера просто не мог не открыться, ведь на карту поставлена его жизнь, его честь, его свобода наконец. Да, мы любовники, и в ту ночь он был у меня. Ведь именно это вас интересует…

Марк отметил про себя, что Берта успела подготовиться к его приходу, а потому собралась и выглядела довольно уверенно. Любовница Валерия, натуральная блондинка с синими глазами и хрупкой стройной фигурой, была в коротком черном платье. Густые волосы ее, аккуратно подстриженные чуть пониже ушей, были стянуты черной лентой. Траурное настроение уже успело поселиться в ее красивых глазах и отразиться в многочисленных зеркалах большой уютной квартиры.

– Хотите лимонада?

– Минеральной воды, если можно… – сказал и сразу вспомнил Михаила Генса, тоже вот в такую жару решившего открыть холодильник и выпить холодной минералки. Выпил – и умер. И сразу все для него было кончено. Как же легко и просто люди идут на убийство… – Берта, вы живете одна?

– Да. Но это не моя квартира, а моей сестры, которая вот уже два года живет в Испании, а я как будто сторожу жилье…

– Вы где-нибудь работаете?

– Да, конечно, вместе с Валерой, в одной фирме. Я тоже, как и он, бухгалтер. Мы с ним на работе и познакомились. Вы осуждаете меня?

– Не имею права. У каждого есть возможность выбора. Но ведь Валера был женат. Как долго он намеревался скрывать от Виолетты правду?

– Понятия не имею. Понимаете, я не из тех женщин, которые настаивают на разводе, на свадьбе… Мне было достаточно того, что Валера почти каждый вечер бывал у меня. Я очень люблю его и только лишь поэтому согласилась встретиться с вами и подтвердить его алиби… Он пришел ко мне вчера в восемь часов вечера. Он бы пришел и раньше, но у него были какие-то дела, кажется, он занимался покупками, а потом только приехал ко мне.

– В котором часу он от вас ушел?

– Поздно. Около двух часов ночи. Он уснул… и я не стала его будить. Это счастье – видеть его спящим… Вы не смотрите, что я такая спокойная, это не так, внешность обманчива… У меня все внутри перевернулось, когда я узнала о смерти Виолетты… Конечно, я не могла испытывать к ней теплых чувств уже хотя бы потому, что она была моей соперницей, и я, не скрою, завидовала ей в том, что она жила с Валерой в одной квартире, что она спала с ним в одной постели, кормила его завтраками, стирала его одежду, что она была чаще с ним, чем я… Но моя зависть ограничивалась лишь моей болью, когда я думала об этом… Ни я, ни тем более Валера никогда не могли желать ей смерти. Да и зачем ее убивать, когда для того, чтобы быть вместе с Валерой, мне было бы достаточно одного развода… Ни у меня, ни у Валеры не было мотива…

– Вы – любовница мужа и говорите, что у вас двоих не было мотива? Это вы так считаете, Берта… И самое неприятное в этой истории заключается в том, что вам никто не поверит… Вы же никогда не скажете правды… Если предположить, что это все-таки Валера убил свою жену, то кто, как не вы, его любовница, можете помочь ему с алиби? Это старая история… – Садовников сказал это с такой грустью в голосе, что это настроение перешло Берте. Он вдруг понял, что повел себя не как следователь. Он всем своим видом словно хотел сказать ей: я-то верю вам, но больше-то никто не поверит, и вашего возлюбленного, вашего красавца Валерия, скорее всего, посадят за решетку…

– Но у вас же нет никаких улик против него! Подумаешь – его в момент убийства не видел никто, кроме меня… Разве это доказывает его вину? Что вы такое мне говорите?!

– Вероятно, вам мало что известно из этого дела… Виолетту убили камнем, который обнаружили неподалеку от места происшествия. Камень оказался острым, кожа была рассечена, брызнула кровь… И, к несчастью для вашего любовника, залила рукава его джинсовой куртки… Вернее, не так. Не залила, забрызгала. Но этих капель было вполне достаточно, чтобы понять, кто убийца. А вы говорите – алиби… Вам лучше во всем признаться и рассказать, как все было… Скорее всего, у вас обоих кончилось терпение. Валера позвонил своей жене и назначил ей встречу в парке…

– В десять часов вечера? Но зачем?

– Для того, чтобы убить ее… Вполне возможно, он надеялся, что его маленькая дочка к тому времени уже будет спать и что Виолетта придет в парк одна… Но она пришла с коляской… Не смогла оставить дочку без присмотра… Так скажите нам, Берта, как он объяснил своей жене, зачем он хочет встретиться с ней именно в парке и именно в десять часов вечера?

– Он пришел ко мне в восемь… Мы поужинали и сразу отправились в спальню… Мы даже телевизора не включали. Нам никто не был нужен и уж тем более – Виолетта… Повторяю, Валера никуда не отлучался! Мы были вместе и почти не выходили из спальни… разве что в кухню за вином или в ванну, если уж вас интересуют такие подробности…

– Но Виолетта мертва. А рукава джинсовой куртки Валеры забрызганы кровью его жены… Как вы можете это объяснить?

– Быть может, кто-то надел его куртку, назначил свидание Виолетте и убил ее…

– В чем был ваш любовник, когда пришел к вам? Говорите правду, потому что любая, даже самая маленькая, ложь вызовет у следствия большое недоверие…

– Да, на нем была джинсовая куртка… Он надел ее поверх черной спортивной майки… Но если, как вы говорите, рукава этой куртки – в крови его жены, то, быть может, это старая кровь… Может, они были вместе, когда у Виолетты пошла носом кровь и забрызгала рукава куртки… Тогда где-то может быть и носовой платок… Вас как зовут?

– Марк Александрович.

– Марк Александрович, что вы хотите от меня услышать? Что Валера пришел ко мне в восемь, а в половине десятого отправился в парк убивать свою жену? Не было этого, понимаете, не было! Так и можете записать в ваших документах. И когда-нибудь мы докажем это. Найдем хорошего адвоката, который сделает все, чтобы вы поняли, что Валера – не убийца… Какие еще вопросы ко мне у вас есть?

– Вы не знаете, у Виолетты не было никого… в смысле мужчины?..

– За ней ухаживал один человек, буквально преследовал ее, мне Валера рассказывал, но он очень стар, ему под семьдесят… Он богатый человек, у него дом в Ницце, квартира в Москве… Но основной бизнес у него здесь, в нашем городе… Понятное дело, что у него не было никаких шансов в отношении Виолетты, но любить-то никому не запретишь…

– Фамилию можете назвать?

– Я не знаю.

– А Валера?

– Думаю, что он в курсе.

– Они встречались?

– Я подробностей не знаю… Да и зачем это мне?

– Если бы, к примеру, Виолетта ответила на его чувства, вернее, согласилась бы на брак с состоятельным человеком, Валера бы стал свободен и вы могли бы пожениться…

– Никогда не думала об этом и не допускала такой мысли… Все-таки семьдесят лет…

– Вы не лукавите? В нашем городе не так уж и много состоятельных людей, у которых недвижимость в Ницце… Ну да ладно, можете не отвечать.

– А разве Валера сам вам ничего не говорил? – осторожно спросила она, и Марк понял, что она сожалеет о том, что рассказала о воздыхателе Виолетты.

– Не переживайте, я не выдам вас… Но все же прошу вас, помогите нам… Ведь убита молодая женщина, мать маленькой Даши… Я понимаю, она была вашей соперницей, и все же…

– Валера – не убийца. И мне очень жаль, что вы мне не верите. Валера… Вы его не знаете, его никто так не знает, как я… Да, он не любил свою жену, но это не преступление… И вы только тратите драгоценное время, находясь здесь и допрашивая меня. А в это время настоящий преступник на свободе… И это тот, другой человек расправился с Виолеттой. Насколько мне известно, ее же ограбили…

– Хорошо, Берта, я все понял. Прошу вас никуда не уезжать из города, возможно, вы нам еще понадобитесь…

Марк вышел от нее с твердым чувством, что она лжет. И что она сделает все возможное – будет врать, пойдет на преступление, чтобы только выгородить своего любовника. Это он прочел в ее взгляде. Она была отчаянно влюблена, и ему почему-то стало ее жаль… Он сразу же спросил себя, хотел ли он, чтобы Рита вот так же стояла за него, готова была на все ради его спасения… При мысли о Рите ему стало необыкновенно хорошо на душе, как-то благостно… Он вспомнил, как она провожала его утром, как накормила кашей и какао. Такой спокойный домашний завтрак… Он был готов прямо сейчас все бросить и вернуться к ней, забраться в ее постель и положить голову ей на плечо… Он был влюблен, так же, пожалуй, отчаянно, как и Берта… Значит, он должен понять ее, Берту. И что же дальше? Любовь, построенная на крови жены… Кровь на рукаве куртки… Об этом он узнал утром и сразу же арестовал Крупина. И кровь – свежая… Быть может, Берта права и кто-то воспользовался его курткой, чтобы, совершив убийство, подставить тем самым Валерия?.. Но Берта же сказала, что он был в куртке… Надо бы ей показать куртки, несколько штук, чтобы она опознала, в какой именно приходил к ней в тот вечер Крупин…

Щебетом птиц в глубине кармана проснулся телефон. На дисплее высветилось волшебное имя Маргарита. На губах тотчас проявились ее поцелуи, в животе сладко заныло.

– Слушаю…

– Марк, ты не мог бы мне сообщить адрес этой женщины, любовницы Крупина?..

– Зачем тебе? – удивился он. – Рита!

– Надо, – вздохнула она в своей мастерской. – Хочу своими глазами увидеть эту женщину…

– Хорошо, только не связывай свой визит к ней…

– …с тобой? Нет, ни в коем случае! Предоставь мне немного свободы, очень прошу тебя…

Он слышал ее голос и словно видел ее, залитую солнцем, стоящую посреди своих картин и немного скучающую, погрустневшую после его ухода. Во всяком случае, ему так хотелось.

– Записывай адрес… Радищева, 25…

– И не переживай, я не позволю себе ничего лишнего, просто мне надо увидеть эту женщину, – повторила она. – Ты когда сегодня вернешься домой?

– Понятия не имею… Дел накопилось слишком много…

– Как я завидую тебе, у тебя такая интересная профессия… Целую тебя, Марк. До вечера.

Он отключил и поцеловал телефон. Какая, к черту, работа, когда в его жизни появилась такая женщина!.. И почему только он не позвонил в ее дверь раньше и не попросил соли?..

5

Целое утро Рита думала о погибшей Виолетте Крупиной. На столе в кухне перед ней стояла чашка с кофе, в пепельнице дымилась сигаретка. Не хотелось идти ни по магазинам, ни смотреть телевизор, ни укладывать волосы, ни путешествовать по Интернету, ничего… Даже постель убирать не хотелось, ведь простыни еще хранили в себе запах мужчины, который провел здесь всю ночь… Марк! Какой нежный, сколько же в нем накопилось любви… Она так расслабилась после ночи с ним, что чувствовала себя вялой, немного пресыщенной и предельно счастливой. Она вдруг представила себе, что родила ребенка от Марка, девочку, и отправилась с ней гулять по парку… поздно вечером… Нет, картинка эта давалась ей с трудом. Зачем это ей брать коляску и отправляться на ночь глядя гулять по парку? Что могло бы ее заставить выйти с дочкой из дома в столь поздний час? Стоп! Почему это все решили, будто бы Виолетта вышла из дома поздно? Она могла выйти и в пять, и в шесть и все это время где-то находиться, а потом уже возвращаться домой через парк, ведь ее дом расположен совсем рядом с местом убийства… Быть может, ей позвонил муж и попросил прийти? Но зачем, если он сам мог прийти домой, тем более что он знал – уже поздно и девочке пора быть в кроватке?.. Никто не видел, сказал Марк, когда именно Виолетта вышла из дома. Нет достойных свидетелей, способных подтвердить алиби и самого Крупина. Любовница? На то она и любовница, чтобы любить мужчину, а не выдавать его следователям прокуратуры. Насколько лжива и продажна может быть эта женщина, чтобы покрыть преступление своего любовника? Именно этим и хотела заняться Рита, вместо того чтобы бесцельно слоняться по квартире и вспоминать каждую деталь недавнего свидания с Марком. Она очень боялась, что он больше не придет… Откуда взялся этот страх, она не могла объяснить. Ведь еще ни разу в жизни она не боялась так потерять мужчину, как сейчас. Хотя объяснение лежало на поверхности: она влюбилась в него и теперь попала в зависимость от него. Но вот хорошо это или плохо – она еще для себя не выяснила… Просто хотела, чтобы он всегда был рядом. Какое эгоистичное желание!

Она позвонила в дверь Берты Селезневой, еще не представляя, как завяжет разговор и как вообще объяснит свой визит…

– Кто там? – услышала она недовольный и даже как будто раздраженный женский голос.

– Вы – Берта?

– Да… Подождите, сейчас открою…

Дверь распахнулась, и Рита увидела красивую молодую женщину, блондинку с бледным растерянным лицом. Черное платье слишком коротко, но зато какие стройные, совершенно белые, не тронутые загаром ноги… Крупин запутался в этих ногах, задохнулся в этих стройных бедрах, утонул в этих светлых солнечных волосах…

– Ну точно! Это вы, я так рада! Извините, что явилась без приглашения… Я сейчас все объясню… Меня зовут Маргарита. Я – художница. Увидела вас недавно на улице и поручила одному своему знакомому мальчику проследить, где вы живете… Понимаете, я коллекционирую интересные лица. Мне очень хочется написать ваш портрет. Вот, собственно, и все. Я хорошо заплачу вам за сеансы… Не спешите отказываться. Ну что вам стоит немного посидеть и подумать о своей жизни, к примеру?.. Время для вас пролетит быстро… Я постараюсь как-нибудь развлечь вас, расскажу вам какие-нибудь идиотские анекдоты… Правда, я не очень-то хорошая рассказчица…

– Послушайте, Маргарита, это замечательно, что вы художница, но, согласитесь, это не очень хорошо – вот так вот вламываться в чужой дом…

– А что бы вы сделали на моем месте? Написали бы письмо с просьбой о позировании? Не слишком ли все это сложно? Я вижу, что вы никуда не спешите, что на вас домашнее платье…

– Ладно, проходите… Тем более что у меня сейчас на душе так скверно… Быть может, вы – именно тот человек, который мне сейчас нужен…

И она впустила Риту. Даже предложила ей кофе.

– Знаете, кофе я принесла с собой. Купила по дороге. Думаю, а вдруг так захочется кофе, а у вас нет…

– Какая вы странная. – Берта слабо улыбнулась. – Может, вы еще и масло с булочками купили?

– Нет, только кекс. Но очень свежий. Вы не боитесь испортить вашу прекрасную фигуру?

– Нет. Теперь я ничего уже не боюсь. Устала бояться. А где же ваш… инструмент, бумага?.. – Во взгляде Берты просквозила ирония.

– Все в сумочке. Вот небольшой альбом, карандаши, уголь… Сначала я хочу сделать эскизы…

«Ну вот и мои способности пригодятся для такого важного дела, как расследование убийства», – пронеслось в голове Риты, хотя где-то в глубине души она понимала, что ведет себя действительно странно, если не безрассудно, и что ею в данный момент движет не столько желание помочь Садовникову распутать дело об убийстве, сколько произвести на него впечатление. А ведь еще не так давно мужчины ее интересовали исключительно с эстетической точки зрения, и ей бы никогда в жизни не пришло в голову едва ли не на второй день знакомства отправляться знакомиться с абсолютно незнакомым человеком, да к тому же еще и любовницей главного подозреваемого в убийстве… Причем она действовала крайне решительно, словно уже поступала таким образом неоднократно и знала, как себя вести в подобных случаях. И задачу она перед собой ставила, как ей казалось, довольно простую: установить, склонна ли эта личность ко лжи, способна ли на соучастие в преступлении.

– И все равно, согласитесь, необычная ситуация… – Берта пригласила свою гостью в гостиную, усадила за стол и отправилась на кухню варить кофе. – Вы приходите ко мне, заявляете, что хотите написать мой портрет… А почему я должна вам верить?

– О, у меня и на этот счет имеются доказательства… Чтобы вы не подумали, будто бы я пришла ограбить вас… Вот смотрите, это я скопировала из Интернета: большая статья обо мне, с репродукциями моих картин, которые были проданы в Лондоне, а это, – Рита вертела в руках помятые листки, – частная выставка в Париже, где было выставлено несколько моих работ… Но вы ведете себя абсолютно правильно, я бы тоже отнеслась к подобному визиту посторонней женщины с недоверием… Однако пройдет немного времени, и вы поверите мне и даже будете благодарны в какой-то мере за то хотя бы, что я оставлю вам все эскизы: вы сможете вставить их в рамки и будете показывать своим друзьям…

Да, она намеренно вела себя таким образом, чтобы впоследствии именно Берта чувствовала себя обязанной ей, а не наоборот.

Другая женщина на месте Берты каким-нибудь образом прокомментировала бы это заявление, выказав свое удивление, если не презрение к вызывающе нескромной художнице. Берта же промолчала, пробежав взглядом по статье, лишь пожала плечами.

– Вы себе представить не можете, как несвоевременно и одновременно вовремя вы появились у меня… И вы на самом деле можете мне заплатить за позирование? – Берта поставила перед Ритой чашку с кофе и пододвинула тарелку с кексом.

– Да, я же обещала…

– И что же такого особенного вы нашли в моей внешности, что заставило вас прийти ко мне?

– Ваше лицо… Не знаю, как объяснить… Просто увидела готовый портрет… Знаете, у меня так бывает… Возможно, мне не удастся точно скопировать его, это не в моем стиле, но вашу сущность я непременно должна уловить…

– Надо же…. Зачем вам моя сущность?

– Я понимаю, у вас плохое настроение, я это чувствую, но это же временное состояние… Пройдет время, и оно поднимется, все в этой жизни меняется, к счастью… У меня, если хотите знать, тоже дурное настроение… Больше скажу – отвратительное, но я нахожу утешение в работе, в творчестве… Ведь если разобраться, то никому и ни до кого нет дела, согласитесь. У вас какие-то свои проблемы, я это вижу, а у меня – свои. Постараемся хотя бы на время забыть о них, вот и все. Вы еще не научились владеть собой настолько, чтобы ваше лицо не отражало ваших подлинных чувств?

– Нет, – со вздохом ответила Берта и еще больше погрустнела. – Да и зачем что-то от кого-то скрывать? Какой в этом смысл?

– Не знаю… Может, вы и правы.

Рита усадила свою грустную натурщицу таким образом, чтобы свет из окна освещал ее лицо, села напротив с альбомом, взяла уголь…

В комнате стало тихо, лишь шуршал по бумаге, оставляя черный жирный след, уголь.

Рита представила себе, как оживает эта комната да и вся квартира с приходом мужчины. Она словно видела сидящего в кресле любовника Берты – Валеру. На подлокотнике – Берта, она обнимает Валеру за шею, склоняется к нему, целует в голову, в теплые волосы… Она счастлива, что он нашел время заглянуть к ней. Она знает, что у него жена, маленький ребенок, и понимает, что не так-то просто будет ей дождаться, пока разрушится эта заболевшая изменой семья. Но она будет ждать. Она будет делать все возможное, чтобы он, ее возлюбленный, наконец ушел из семьи, бросил и жену, и ребенка. Нет, ребенка, он, конечно, не бросит, будет заботиться о девочке; возможно, малышка время от времени станет появляться и в этой квартире… Берта будет делать вид, что любит эту девочку, постарается сделать так, чтобы она поскорее освоилась здесь и считала этот дом своим вторым домом. Она будет покупать ей игрушки и кормить сладкими пирогами.

Как долго Валера будет сидеть в этом кресле? Пригласит ли его Берта поужинать или у них это не принято? Ведь у них и так немного времени, поэтому, может, он и проведет в кресле всего несколько минут, а потом они отправятся в спальню… Они будут любить друг друга, как воры. Она будет воровать его у жены, Виолетты, а он будет воровать Берту у других ее любовников – бывших и будущих. Роман, основанный на лжи, – как ей это знакомо… Сколько женатых мужчин пытались стать любовниками Риты… Они приходили к ней с цветами, вином, готовые к измене, как к войне. Солдаты любви! Ну не смешно ли? Зачем тогда жениться? Чтобы было куда приходить, было бы что есть в чужом доме – да, уже в чужом? Чтобы просто была та, которая примет его всякого: больного, расстроенного, неудачливого, уставшего, слабого, голодного, нищего, – жена… Это к любовнице, вот к такой, как эта холеная и красивая женщина с немецким именем Берта, следует приходить в хорошем настроении, чистым, здоровым, полным любовных сил и с туго набитым кошельком…

Берта сидела прямо и задумчиво разглядывала стену напротив. Изредка бросала взгляды на художницу. Еще немного, и она расскажет ей, посторонней женщине, вторгшейся в ее жизнь, о том, что с ней произошло. Потому что не может больше молчать. Все ее счастье, ее любовь могут разрушиться по вине следователя, который не хочет поверить ей. И не потому, что у нее на лбу написано, будто бы она лгунья, нет. Просто она – любовница Валеры.

– У меня беда… – Она разлепила губы и поняла, что готова заплакать. Ей вдруг стало нестерпимо жаль себя.

– Да, я понимаю, что пришла некстати… Но если я скажу, что и у меня тоже беда… И что я сбежала из дома, чтобы только не оставаться там… – вдруг произнесла художница и тоже помрачнела. – Не думаю, что мужчины страдают так же, как и мы…

– Откуда вы знаете, что это из-за мужчины?

– Чувствую. Вы живете одна, но время от времени у вас появляется мужчина… Так многие живут… – Рита выпрямилась и потрясла уставшей рукой. Потом сдунула черную угольную пудру с листа. Портрет не удавался. Женщина, смотрящая на нее с альбомного листа, была кем угодно, но только не Бертой. Вот что значит работать без вдохновения и лгать…

– Понимаю, вы увидели мужские тапочки в прихожей, – догадалась Берта.

– Да нет, ничего такого я не заметила. Просто в доме не чувствуется мужской дух. Не знаю, как это объяснить. Но вы – красивая женщина, поэтому я предположила, что у вас кто-то есть. В этом вся проблема… Он есть, и одновременно его нет.

– Он есть, есть, есть!!! Но может так случиться, что его не станет. – Глаза ее повлажнели от слез. – Его жену убили вчера ночью, а его арестовали по подозрению в убийстве. А у него есть алиби, он был весь вечер у меня и никуда не отлучался! Но Садовников мне не верит!

– А Садовников – это у нас кто? – поинтересовалась художница, и сердце ее забилось сильнее. Ей было приятно, что эта женщина упомянула имя ее любовника.

– Это следователь прокуратуры. Сначала я, когда увидела его, подумала: вот этот человек во всем разберется, он сделает все, чтобы Валеру выпустили… Но он не верит мне, я чувствую, не верит! Ему требуются свидетели. Но какие свидетели могут быть у меня в спальне? Только подушки да еще пальма в углу… Она видела, что он был один, вернее, что он был со мной… И никуда не уходил. Мы не спали. Он редко когда спит у меня… Хотя нет, что я такое говорю, он уснул. Это я почти не спала. Мне нравится смотреть, как он спит. Мы выпили немного вина, расслабились, а потом он заснул…

– Почему следователь вам не верит?

– Считает, что я – заинтересованное лицо. Что мне на руку была смерть Виолетты. Что теперь, когда ее нет, когда она мертва, мы сможем пожениться! Но мы бы и так смогли пожениться. Если бы все мужья убивали своих бывших жен, то население страны уменьшилось бы вдвое, не так ли? Для этого существуют разводы…

– Согласна. Да уж, он несправедлив к вам, этот следователь… Но у него опыт… – Она вдруг поняла, что защищает Марка. – Вероятно, у него были в производстве подобные дела…

– Но Валера никого не убивал. И наш случай – это тоже опыт. Но – наш опыт! И что мне теперь делать?

– Вашему другу нужен хороший адвокат. Но это, я думаю, вы и без меня знаете.

– А деньги? Я сегодня даже на работу не вышла, просто не смогла… Все из рук валится. Я – бухгалтер, работаю в той же фирме, что и Валера… Но у нас нет таких денег на адвоката…

– А сколько нужно?

– Я звонила своей приятельнице… Хороший адвокат стоит десятки тысяч долларов… Хотя, вероятно, она имела в виду одновременно и взятку судье… У нас ведь сами знаете как…

– Даже если бы я заплатила вам за год вперед за сеансы позирования, все равно это была бы ничтожная сумма… Даже в обнаженном виде…

– Да нет, что вы, я вовсе не то имела в виду. Просто я говорю, что не знаю, где раздобыть денег… Вот, собственно, и вся моя история…

– Берта, но вы же не рассказали самого главного: как была убита жена вашего друга? Неужели ее действительно убили? Быть может, произошел несчастный случай?

– Убийство. Это точно…

– Я верю, что это не ваш Валера, но тогда кто же? Может, у вас есть какие-то предположения? Вы кого-нибудь подозреваете?

– Нет. Ее не за что было убивать. Обыкновенная женщина с маленьким ребенком. Она гуляла по парку поздно вечером, с коляской, на нее напали, убили ударом камня по голове, ограбили, и все… Да, я не сказала самого главного… Забыла совсем… Валера приходил ко мне в джинсовой куртке. Знаете, у него иногда побаливает спина, он ее застудил или надорвал, поэтому я прошу его вечером надевать куртку или свитер. Так вот… Рукава его куртки оказались забрызганными кровью. Кровью Виолетты… А это, согласитесь, не шутка… Это, знаете ли, улика!

– Ничего себе… И как же эта кровь могла попасть на его куртку, если он, как вы говорите, весь вечер был у вас и никуда не отлучался?.. Кстати, в каком парке убили Виолетту?

– В парке культуры… К сожалению, это не так далеко от моего дома… Я живу с одной стороны парка, Валера – с другой… Я в какой-то степени даже понимаю этого следователя. И улики, и место убийства, и мотив…

– Кровь – это серьезно… Скажите, Берта, вот вы – бухгалтер…

– Я понимаю, о чем вы хотите меня спросить… Да, я работала в двух фирмах, где мне предлагали не совсем чистые дела… Но я не умею рисковать. У меня характер не такой. Думаю, мы с Валерой никогда не разбогатели бы. Все знаем, умеем, знаем, как это делать, но не делаем. Понимаете, о чем я?

– Понимаю. У меня тоже есть одна знакомая, она такие дела проворачивает со своим патроном… Кредиты, подставные фирмы… Она за пять лет сколотила себе приличный капитал. Теперь вот увлеклась живописью, покупает у меня картины…

– Вот и я о том же. Можно посмотреть? – Она вдруг вспомнила, что позирует.

– Вы будете разочарованы. Понимаете, у вас сегодня такое лицо, оно постоянно меняется… И ваши губы – уголки опущены… Вероятно, мне действительно сегодня не стоило приходить…

Берта встала, чтобы взглянуть на свой портрет. Улыбнулась:

– Похоже… Только почему-то глаза разные…

– А они у всех людей разные. Один – левый, другой – правый…

6

Садовников держал в руках список украшений Виолетты Крупиной. Напротив него сидела Лидия Григорьевна, прижимая к себе уснувшую во время их беседы полугодовалую Дашеньку.

– Значит, все украшения на месте… Удивительно.

– Это для вас удивительно, а мне лично все понятно, – очнулась от своих невеселых раздумий мать Виолетты. – У моей дочери была одна особенность: ложась спать, она всегда снимала с себя все украшения. Говорила, что серьги мешают ей спать, цепочка может оборваться, а кольца сдавливают пальцы… Однажды с ней случилась такая история. Она ехала в поезде в Москву, по делам, а проще говоря, за покупками… В купе с ней была еще одна молодая особа, у нее были проблемы по гинекологии, словом, она лечилась от бесплодия… Кроме них в купе ехали два офицера. Вот и представьте себе. Лето, солнечный день, все молодые, по-своему счастливые… Молодые люди предложили купить шампанское, девушки согласились. Вы не подумайте, моя дочь никогда не была легкомысленной особой, но так уж случилось, что все они четверо выпили шампанского… Казалось бы, ничего особенного. Но с моей Виолеттой случилось ужасное… Аллергическая реакция на шампанское. Рука ее стала раздуваться… Кольцо, знаете, такое скромное, с маленьким брильянтом колечко, оно буквально утонуло в раздувшемся пальце… Снять его, казалось, было невозможно. А ведь они в поезде, где взять врача, да и вообще, какой врач, когда пальцы раздуваются все больше и больше, вы представляете?! Так вот, моей девочке тогда повезло… Удивительный случай! Оказалось, что та, вторая девушка, что ехала с ней, несколько лет проработала в ювелирном магазине, в отделе колец, и она умела профессионально, какими-то специальными движениями и вращениями снимать кольца с пальцев… Через пять минут кольцо было снято, а потом и опухоль стала спадать… Я рассказываю вам это для того, чтобы вы поняли – Виолетта всегда спала без колец, без цепочек, без серег… Но поскольку моя дочь очень любила украшения и никогда не выходила из дома без золота, можно предположить…

– …что Виолетта вышла из дома не прогуляться по парку, что ее, можно сказать, выманили из дома в тот момент, когда она готовилась ко сну, так?

– Именно. Другое дело, кто бы это мог сделать… Вы говорите, что у моего зятя есть алиби… Поймите меня, мне трудно говорить, ведь я только что узнала, что мою девочку обманывали, что у моего зятя есть любовница… Но вы не должны верить ему. Я никогда не верила ему, а уж теперь, когда узнала такое, тем более… Что бы ни говорила вам эта женщина, не верьте ей… Они заодно. Это они убили мою девочку! Больше – некому… Тем более что выяснилось – у Виолетты ничего не пропало.

– А деньги?

– Я же только что показала вам ее кошелек… Она и не собиралась его брать с собой или же просто не успела… Понимаете, ее кто-то вызвал из дома. Назначил встречу в парке, а поскольку Дашеньку она еще не успела уложить или все же уложила, но боялась, что дочка может проснуться, ей пришлось взять ребенка с собой…

– А как вы объясните, что она была с сумкой, а в сумке – паспорт?

– Думаю, она схватила сумочку машинально, как сделала бы на ее месте любая другая женщина.

– Вы все правильно говорите, и, как я понял, вы лучше других знаете свою дочь, так вот и ответьте мне, Лидия Григорьевна: кто мог позвонить и назначить вашей дочери свидание в парке, да еще и в такое позднее время, в десять вечера? И другой вопрос: что могло заставить вашу дочь выйти из дома с дочерью в такое время? Какая тому была причина?

– Я постоянно думаю об этом… Понимаете, теперь, когда мой зять арестован, а я знаю, что он попытался обеспечить себе алиби с помощью своей любовницы, можно предположить, что ее пригласил на свидание именно он. Муж! Кто еще способен на такое? Кого еще могла послушаться Виолетта, чтобы все бросить и выйти из дома?

– Логично. Тем более что мы его подозреваем. Но все же, если предположить, что он не лжет и что на момент убийства он действительно был у Селезневой…

– Селезнева… Меня дрожь пробирает, когда вы произносите что-то имеющее отношение к тайной жизни моего зятя… Я понимаю, вы вправе рассматривать и другие версии…

– У нее были подруги? Близкие подруги или хотя бы одна?

– Конечно. Хотя не представляю, как она находила время для встреч с подругами… Во всяком случае, для меня она его не находила, твердила, что занята, что у нее много домашних дел… Но я-то чувствовала, что ей просто стыдно приходить к нам, то есть к себе домой, что у нее не все благополучно в семье, что ей тяжело живется, моей бедняжке… И она это тщательно скрывала.

– Назовите хотя бы одну подругу…

– Маша. Маша Брагина. Проститутка. Нет, не профессиональная, конечно, но мужиков к себе толпами водит… Я вообще не понимаю: что Виолетта могла иметь общего с этой шлюхой?

– У вас есть ее телефон?

– Конечно, есть. Я звонила ей вчера, когда разыскивала Виолетту… Записывайте…

– Почему вы назвали ее проституткой?

– Живет одна, нигде не работает… Виолетта как-то проговорилась, сказала, что Машку содержит какой-то мужчина, старый, кажется… И это похоже на правду. Вот поэтому я и назвала ее шлюхой…

– Скажите, а эта Маша Брагина могла позвонить вашей дочери и пригласить ее в парк?.. Сказать, предположим, что ей срочно понадобились деньги или просто какая-нибудь помощь?..

– Исключено. Чтобы Виолетта по Машкиному звонку бросилась в парк, да еще и с коляской? К тому же я разговаривала с Машей, и, если бы у Маши что-то случилось, она бы рассказала мне… Я имею в виду, если бы у нее кто-то умер или заболел…

– Причина могла быть личного характера. Предположим, у нее возникли проблемы с ее любовником, он бросил ее, Маша находилась в таком состоянии, когда меньше всего думаешь о том, что уже поздно, что у подруги – семья… Разве вам не знакомо это состояние? Вернее, я хотел сказать…

– Да все я отлично понимаю! У женщин такое случается. Моя подруга, например, всегда звонит или приезжает, когда у нее рушится личная жизнь, когда она на грани истерики, когда она рыдает так, что просто закатывается… Мой муж, Павел Дмитриевич, уже привык к Ларисе и не обращает на это никакого внимания, он даже жалеет ее… Мы вместе отпаиваем ее успокоительными таблетками, укладываем спать в гостиной, а что поделать? Не чужой же человек, на улицу-то не выгонишь… Но не думаю, что у моей дочери с Брагиной могли быть такие отношения… Хотя, конечно, вам следует поговорить с самой Машей…

– Хорошо. С Машей мы сами разберемся. Кто еще мог позвонить вашей дочери?

– Да, собственно, кроме Машки, у нее в последнее время никого и не было…

– Тогда припомните, пожалуйста: Виолетта в последнее время ни на что не жаловалась? Может, ей кто-то угрожал? Не было ли у нее проблем со здоровьем?

– Да нет же, нет! Она ни на что и ни на кого не жаловалась, в этом-то все и дело. Жила себе, как мышка, забилась в свою нору и делала вид, что счастлива… А теперь что? Ее убили… И убил ее, как мне думается, именно муж!

– Я понимаю, вы уверены в том, что это сделал ваш зять, вы ненавидели его с самого начала, вы рассказывали мне… И все же. Давайте представим себе, как должен был вести себя ваш зять в случае, если это он совершил убийство…

– Очень просто. Он звонит Виолетте, говорит, чтобы она срочно пришла в парк, в определенное место, что он потом ей скажет, что случилось… Для него главное – выманить ее из дома… Он даже не удосужился придумать причину. Зачем, когда он и так уверен, что она пойдет к нему в любое время и при любых обстоятельствах?..

– Виолетта говорит, что уже поздно, что Даша уснула…

– Скорее всего, именно так и было. На это он говорит, что раз Даша уснула, то пусть она возьмет ее с собой…

– Вам самой не кажется, что это полная чушь? Парк находится рядом… Она, скорее всего, скажет, что раз Даша спит, то пусть он сам придет домой и расскажет, что случилось…

– Хорошо, оставим этот эпизод так, как есть. Она все-таки вышла из дома с коляской, дошла до того места, где ее поджидал муж… Вот, собственно, и все! Он выходит из кустов с камнем в руке, ударяет ее по голове и скрывается в квартире своей любовницы. Иначе как можно объяснить, что на рукаве его куртки – ее кровь?

– Но он же не полный идиот! Если предположить, что это убийство было спланировано, то уж куртку он бы точно снял, постарался бы от нее избавиться любым способом… да и руки у него могли быть в крови… Он бы вместе с любовницей осмотрел внимательно свою одежду… И не заметить брызги крови невозможно…

– Значит, не заметили. Или же он ничего не рассказал своей шлюхе, а про куртку не подумал…

– Но раз он пошел на убийство, значит, он хотел освободиться, ведь это именно тот мотив, который и двигал им… Он хотел освободиться, чтобы быть с Бертой… Понимаете? С Бертой, с женщиной, которую он любит, но никак не в тюрьме! Поэтому первое, что он бы сделал, – это избавился бы от камня, которым убил жену, и от куртки со следами крови…

Но камень мы нашли – на нем нет ни единого отпечатка пальцев, это свидетельствует о том, что убийца тщательно стер их… Но раз он позаботился о том, чтобы на камне не осталось его следов, то по логике он бы должен был, я повторяю, избавиться и от забрызганной кровью куртки… Но он этого не сделал! Он пришел к Селезневой в этой куртке и спокойно провел там несколько часов… Как вы думаете, если бы он убил Виолетту, смог бы он, во-первых, ударить ее на глазах у своей дочери? И, во-вторых, оставить малышку без присмотра в пустом парке, ночью?.. Он что, изверг какой? Вы же сами говорили, что он испытывал к дочери нежные чувства…

– Но Виолетта мертва! А Дашеньку действительно нашли в коляске рядом с трупом матери… Это же факт. Мне же это все не приснилось!

Марк отметил про себя, что для матери убитой Лидия Григорьевна держится на редкость хладнокровно. Что придает ей сил? Ненависть, которую она все эти годы копила по отношению к зятю и которая теперь прорвалась, нашла выход? Ведь теперь его могут посадить. За убийство. И он получит большой срок. От одной этой мысли, похоже, женщина возбуждается и трепещет, забывая о главном: ее дочь мертва…

Раздался звонок.

– Это Паша… Я посылала его за молоком… Извините…

Марк сидел за столом и думал о Рите. Где она сейчас и что делает? Встретилась ли с Бертой Селезневой? Перед ним на столе стояла масленка с полурастаявшим маслом, пластиковая коробка с большим куском сыра, сахарница, баночка с джемом, чашки с кофейной гущей на дне – остатки завтрака… За разговором со следователем Лидия Григорьевна забыла убрать все в холодильник и вымыть чашки… Марк мысленно сделал себе бутерброд и даже насыпал сахар в чашку с горячим кофе.

– Марк Александрович… – услышал он тревожный голос Лидии Григорьевны, обернулся и увидел входящего в кухню высокого худощавого господина в белом костюме. Смуглая, свежего загара кожа, белая, седая густая шевелюра, черные глаза… Глубокие морщины не портят лицо, но выдают возраст этого молодящегося человека: Марк дал бы ему шестьдесят пять лет… Судя по растерянному виду Лидии Григорьевны, это не Павел Дмитриевич. – Вот он пришел… к Виолетте…

– Моя фамилия Перевалов. Леонид Евгеньевич. Буквально час с небольшим тому назад я вернулся с дачи своих друзей и узнал о смерти Виолетты… Это правда, что ее убили?

– Я не знаю этого человека… – Лидия Григорьевна густо покраснела, словно извинялась за визит мужчины. Во взгляде ее читался ужас. – Кто вы?

– Близкий друг Виолетты… Где она?

– В морге! – истерично выкрикнула Лидия Григорьевна. – У Виолетты не было никакого близкого друга, да тем более – мужчины! Что вы себе позволяете?

– Вы можете назвать мне адрес морга? – сдержанно спросил Перевалов и вопросительно взглянул на Марка. – Вы, как мне кажется, из милиции?..

– Из прокуратуры. Моя фамилия Садовников.

7

Он вернулся домой, понимая, что все, что произошло с ним за последние двое суток, – наваждение, сон. Что не было никакого знакомства с Маргаритой, ни их скоропалительного, безумного, настоянного на одиночестве сближения. Он звонил долго, почти пять минут, но ему так никто и не открыл. Рита оставалась верна себе: свет в окнах горит, а она не желает открывать. Значит, у нее кто-то есть. И этот «кто-то» сейчас либо сидит за ее круглым уютным столом с блюдом апельсинов посередине и ест какой-нибудь гороховый суп либо лежит в ее кровати под тонкой шелковой прохладной простыней и рассказывает ей, как сам Марк еще вчера, о своей жизни… Но этим мыслям суждено было прожить всего несколько минут… Как это – ничего не было? Ведь убит брат ее сестры – Михаил Генс! И это не может быть наваждением. Генс умер. Его отравили. Вопрос один, как и всегда: кто убийца? А если убит Генс, значит, была и Маргарита, прекрасная Маргарита с ее вкусным ужином и ласковым взглядом. К тому же Марк достал телефон, чтобы еще раз убедиться в том, что она ему действительно звонила: на дисплее высветилось ее нежное имя… Но тогда почему же она не открывает ему дверь? Остается верна своим привычкам? Не хочет продолжения отношений? В чем дело?

Марк послонялся по пыльной и душной квартире, распахнул окна и почувствовал, как в комнату вливается свежий вечерний воздух… Подумалось: хорошо, что Рита не видела этой грязной постели, этих темных комочков носков под стульями и креслами, немытой посуды в раковине и много чего другого, чего не должен видеть женский глаз… Батареи коричневых, к примеру, с золотыми горлышками пивных бутылок. Пустых, безнадежно пустых и таких же одиноких, как и он сам… Он не понимал, почему она не открыла ему дверь. И вдруг его осенило: быть может, она боится рассказать ему о том, как прошло ее свидание с Селезневой? Может, она позволила себе что-то лишнее, проговорилась или сразу же, в первые минуты, выдала себя – вот, мол, я знакомая Садовникова и он попросил меня… Неужели из-за этого она теперь не открывает дверь?!

Аппетита не было, хотя поесть днем ему так и не удалось. Не помогли представленные в воображении в квартире Крупиных аппетитные, с толстым слоем масла и сыра бутерброды… Марк открыл холодильник, достал большую бутылку «Швебса» и с наслаждением утолил жажду. Все! На сегодня это будет самое приятное ощущение. Почти наслаждение.

Под струей прохладной воды он вспомнил и аккуратно разложил по пунктам все то, что сумел узнать за день. Итак! Версия номер один: Виолетту убил ее муж. Мужа покрывает любовница. Версия номер два: Виолетту убил неизвестный. И этот неизвестный был хорошо знаком с Виолеттой, иначе бы она никогда не согласилась прийти к нему на свидание в десять вечера, да еще и с коляской, с ребенком… Кем мог быть этот неизвестный? Возможно, это был ее любовник или друг, о котором никто и ничего не знает. (Перевалов, этот молодящийся и симпатичный старикан, влюбленный в нее безнадежно, исключается: он дал телефоны всех своих друзей, в обществе которых провел на даче на Волге последние три дня, – после тщательной проверки его алиби не вызывало никаких сомнений.) Может быть, убила подруга? Но у Брагиной тоже алиби: она была на дне рождения своей сестры, и это проверяется… Скорее всего, все подтвердится. Версия номер три. Ей позвонил совершенно неизвестный человек и сообщил ей нечто такое, что не могло заставить Виолетту поступить иначе, и она вышла из дома с ребенком… Что же такое этот «он» мог ей сообщить? К примеру, что случилось несчастье с кем-то из ее близких? Но тогда она бы позвонила родителям… Однако такого тревожного звонка не было. Значит, если кто-то что-то и сказал, то это никоим образом не должна была узнать, к примеру, мать Виолетты, женщина, помешанная на своей ненависти к зятю… Значит, информация по телефону могла касаться Валерия Крупина. И эта информация была настолько серьезной, что Виолетта просто обязана была выйти из дома… Если, к примеру, позвонил какой-нибудь «доброжелатель» с целью сообщить Виолетте, что ее муж ей изменяет… но зачем тогда назначать свидание в парке? Разве что и муж Виолетты тоже в это время находился бы в парке… А почему бы и нет?

В дверь звонили. Марк выскочил из ванны и голый, мокрый побежал открывать.

– Ты дома? – крикнула Марго в глазок.

Марк, услышав ее голос, оцепенел, как и тогда, когда обнаружил в дверях записку. Рита, Рита… Она стояла и возмущалась тем, что ей долго не открывают. А она сама?

Он распахнул дверь, и Рита упала ему в объятия.

– Голый и мокрый, все понятно… Ужасно смешной… И я так рада тебя видеть…

Глаза ее сияли, на розовых щеках золотился отсвет электрической лампы. Судя по одежде, она только что пришла. В руках – полотняная, расшитая бисером сумка, туфли пыльные…

– У тебя горит свет… Я думал, что ты дома… – Марк стоял, прикрыв рукой живот. Он был счастлив, что ошибся, что у Риты дома никого нет.

– Это я нарочно свет оставила, чтобы воры не залезли, – улыбнулась она и посмотрела на него так, что он понял: и она все поняла, а потому праздновала свой маленький женский триумф. – Как-никак мои картины чего-то да стоят… Ладно, не буду тебя мучить. Иду домой, приготовлю что-нибудь на ужин. Думаю, ты захочешь услышать мой рассказ о том, где я была и что видела…

Он успел схватить ее за руку, прежде чем она повернулась. Хотел сказать ей, что ужасно рад ее появлению и тому, что она только что пришла, что ему все это не снится, но промолчал. Лишь притянул к себе и поцеловал в теплую щеку.

– Я приду. Через пять минут…

– Перевалов? Конечно, я с ним знакома. Очень интересный и занятный человек. В прошлом геолог, а сегодня – крупный бизнесмен. У него туристическое агентство плюс мебельные магазины, еще он занимается немецкими сырами и маслом… Ты знаешь, у него дом в Ницце, он сто раз приглашал меня туда, но я так и не собралась… С бизнесом ему помогает внук, тоже порядочный человек, у него семья – жена и четверо детей… А его дочь, честно говоря, спилась… такой вот несчастный случай. Спилась и умерла… Кажется, повесилась…

Перед Марком стояла тарелка с курицей и рисом. Он не понимал, как можно вот так быстро все приготовить. Рита стояла спиной к нему и готовила салат из помидоров. Разговаривала она с ним, то и дело поворачивая голову, между тем как руки ее продолжали резать помидоры и лук.

– Представляю, как ты удивился, когда он пришел… Да любой человек бы удивился…

– Что – я?! Ты не видела лица матери Виолетты, этой Лидии Григорьевны, неприятнейшей, кстати, особы… Ей было как будто бы стыдно за то, что к ее дочери, пусть даже и после ее смерти, заявился мужчина… Ведь она постоянно убеждала меня в том, что ее дочка – ангел и, конечно, жертва, что это зять – исчадие ада, подлец, лжец, изменщик и даже – убийца… И вдруг – этот Перевалов, которому было глубоко наплевать, кого он застанет в квартире! Как только он узнал о смерти своей Виолетты, своей возлюбленной, так сразу же и приехал. Он понятия не имел, что Валерий арестован, значит, вполне мог допустить, что именно муж Виолетты и откроет ему дверь… Но, повторюсь, его это нисколько не волновало. И вообще, он пришел действительно по делу. Во-первых, его в разговоре со мной интересовало одно: чем он мог бы помочь следствию? И второе: он собирался оплатить похороны Виолетты, хотел поставить ей памятник… Вот после этих слов Лидия Григорьевна взглянула на гостя уже иначе. Вроде как пришла в себя, смягчилась и даже расплакалась. Словно превратилась в человека, когда поняла, что, помимо нее с мужем, Виолетту любил кто-то еще… Думаю, в тот момент, когда она поняла это, ее уже не волновала нравственная сторона этого романа. Хотя, как я понял, они, Перевалов и Виолетта, никогда не были любовниками. И думается мне, что именно этот факт и позволил Перевалову вести себя таким вот дерзким образом… Вероятно, он любил ее чистой, платонической любовью.

– Да это потому, что Виолетта ему отказывала. Не смеши меня, Марк… Какая платоническая любовь, когда Перевалов – полный сил и чувств мужик… Ты же видел его. Другое дело – он был несчастен в том, что на его чувства никто не отвечал. И не потому, что он стар, нет, многие женщины хотели бы оказаться на месте Виолетты, быть обожаемыми им, дело в другом… Просто Виолетта обожала своего мужа, любила его безумно. Я это теперь точно знаю.

Она поставила перед Марком салатницу и только после этого села напротив, успокоилась. Подперев кулачками щеки, она смотрела, как он ест, и на лице ее играла довольная улыбка.

– Это тебе Селезнева сказала?

– Да. Она мне вообще о многом рассказала. Понимаешь, сначала я думала, что ошиблась, что на самом деле я заявилась к ней не вовремя, ведь ты только что вышел от нее и она была под впечатлением от вашей встречи… Она была сильно расстроена и никак не могла взять в толк – почему следователь не верит ей? Но потом, когда она уже дала согласие позировать мне, я поняла, что пришла очень кстати, что я стану для нее именно тем, как бы нейтральным человеком, которому можно рассказать все…

– И что же она рассказала?

– Что у них с Валерием – настоящий, серьезный роман. Что рано или поздно он непременно бы развелся с Виолеттой и женился на Берте. Но, как она говорит, это было не принципиально: она рада была их вечерним встречам…

– Думаешь, лукавит?

– Уверена. Ни одна женщина всерьез не станет довольствоваться свиданиями с любимым мужчиной, ей нужен он весь, целиком… Вот взять, к примеру, нас с тобой. Думаешь, я спокойно бы переносила тот факт, что ты женат, что ты от меня идешь домой, к жене, что будешь касаться ее, спать с ней?.. Или ты… Только представь, что я после тебя возвращаюсь домой и ложусь в постель с мужем…

– Рита, ты не садистка, случаем? Я ем, а ты говоришь за столом такие ужасные вещи… Портишь мне аппетит…

– Но ведь таким образом встречаются многие… Но чаще всего все же именно муж тянет волынку, не решается бросить семью, и его можно понять… Как можно понять и Крупина, у которого была маленькая дочка, которую он просто обожал… Как ты понимаешь, я знаю все это лишь со слов Берты.

– Как она тебе вообще?

– Она чувствует себя абсолютно несчастной. И даже не потому, что ты не поверил ей, нет, дело не в этом… Она страдает от бессилия. Не знает, как помочь Валерию. Сейчас, казалось бы, самое время нанимать адвоката, а у нее нет денег… Ни у нее, ни у Валерия. Она в отчаянии.

– И ты только для этого пошла к ней, чтобы убедиться в том, как она страдает?

– Нет, не для этого. У меня есть план, но я пока тебе ничего не расскажу. Хотя объясню, чего именно я добиваюсь. Я хочу выяснить, солгала она тебе или нет. Потому что в зависимости от этого тебе станет ясно: Крупин убийца или нет.

– Хорошо. Действуй. Я уверен, что ты поступаешь правильно. Понятное дело, что никто из моих коллег в прокуратуре не стал бы так долго возиться со свидетелем. К тому же у нас никто не умеет так хорошо рисовать…

– Тебе чай, кофе или пива?

– Пива. Расскажи мне еще о Перевалове.

– Будет лучше, если я с ним встречусь и поговорю. Согласись, что я для них, для всех, кто имеет отношение к семье Крупиных, – нейтральное лицо. Мне можно рассказать если не все, то хотя бы что-то… К тому же он мужик открытый, щедрый, добрый, у него масса ценных качеств… И мне его очень жаль. Представляешь, влюбился мужчина по уши, а его молодая возлюбленная умерла. Да как?! Ее убили. Ночью, в парке, рядом с коляской… Очень циничное убийство…

– Значит, ты поможешь мне, встретишься с ним, поговоришь о Виолетте? Меня интересует абсолютно все, что касается этой бедной женщины. Круг ее знакомых, ее отношения с мужем…

– Марк, я не дура, я все понимаю…

В дверь позвонили. Они оба вздрогнули, как если бы это они были тайными любовниками, а там, за дверями, нервно давящие на звонок – их супруги, оба…

– Это к тебе… Иди открывай, – Марк и не заметил, как произнес это с вызовом. Этот звонок его словно подкосил. Он уже «увидел» молодого парня с букетом роз и связкой апельсинов… «Дались мне эти апельсины…»

Рита встала и решительно направилась к двери. «Вот черт… кого это принесла нелегкая?» – донеслось до Марка. Он слышал, как открылась дверь, как высоким, удивленным голосом заговорила Рита… Она удивилась ночному визиту. И кто же этот визитер?

– Да проходи ты, проходи, раз уж пришла… Конечно, я тебе рада…

Рита втянула в кухню высокую, крупную женщину в черном с белым горошком, костюме. Красные губы, набеленное лицо, темные внимательные глаза.

– Марк Александрович, познакомьтесь, это моя мама, Ксения Илларионовна.

– Очень приятно, – искренне произнес Марк, радуясь в душе, что вместо молодого и пылкого возлюбленного Риты, которого он уже успел придумать, пришла ее мама.

– Вообще-то, Рита, мы знакомы с Марком Александровичем, – мягко заметила Ксения Илларионовна, которая так и не сумела справиться со своим удивлением, встретив ночью в квартире дочери следователя прокуратуры. – Он же допрашивал меня…

Она не сводила взгляда с Садовникова.

– Вы и по ночам работаете? – Она бросила взгляд на тарелку с куриными костями и салатницу с плавающим в масле луком.

– Да, мама, и по ночам работаем. Что поделать, если Марк Александрович заснуть не может, все думает – кто же убил нашего Михаила?..

– И как продвигается расследование?

– Да ты садись, мама, сейчас будем пить чай.

Марк вдруг подумал, что ему лучше уйти, что визит этой дамы в столь поздний час не случаен, что мать хочет поговорить с дочерью, побыть с ней и он, сосед ли, следователь, должен оставить их одних.

– Рита, спасибо за ужин, все было очень вкусно, но я должен идти, у меня, знаете ли, дела…

– Брось, Марк, ты должен остаться. И ты, мама, тоже. Если у тебя какие-то секреты, то мы можем с тобой поговорить на балконе, но мне совершенно не хочется, чтобы Марк уходил.. Тем более что он у меня не в качестве следователя… Это я так сказала… Просто вырвалось.

– А ты думаешь, что твоя мать слепа? – усмехнулась Ксения Илларионовна. – Согласитесь, Марк Александрович, жизнь – удивительна… Кто бы мог подумать, что нашего зятя кто-то отравит и что этим делом будете заниматься вы… И что однажды ночью я встречу вас здесь, у Риты, и что вы будете вести себя как малые дети… Мне надо было бы догадаться…

– Мама, садись. Успокойся и расскажи, что случилось.

– Да ничего не случилось, просто меня мучают кошмары. Я не могу спать. Вижу Михаила, как он слоняется по моей квартире, и лицо у него синее-синее… Настоящий ночной кошмар! Как в кино. Но никогда бы не подумала, что это случится со мной. Ведь я ненавидела Мишу. Грех так говорить, но я хотела, чтобы с ним что-нибудь случилось. И все мои близкие и знакомые знают, как я относилась к своему зятю. Ненависть, скажу я вам, это страшная сила…

– Вот и у Марка сейчас подобное дело… Теща ненавидит зятя и обвиняет его в убийстве своей дочери…

– Что, кого-то еще убили? – Ксения Илларионовна бросила на Марка встревоженный взгляд.

– Убили, – почему-то с виноватым видом произнес Марк, сам до конца не понявший, за что он по-настоящему чувствует свою вину: за убитую Виолетту или за то, что его застали здесь ночью – поедающим ужин у Маргариты.

– Мама, представляешь, – оживилась успевшая немного прийти в себя от столь неожиданного визита матери Рита, – молодая женщина, у которой маленькая дочка, шести месяцев, ждет дома мужа, готовится ко сну, уже умылась, сняла с себя все украшения и, вероятнее всего, легла спать, так и не дождавшись мужа… И вдруг ей кто-то звонит и приглашает ее прийти в парк к десяти часам. Поскольку она не может оставить малышку без присмотра, Виолетта, так зовут эту женщину, быстро собирается и вместе с дочерью, уложив ее в коляску, едет в парк, благо живет она рядом… И вот там, в тихой и пустынной аллее, ее убивают. Камнем по голове. В присутствии шестимесячного ребенка…

– И кто же ее убил?

– Мама! Да кто ж знает-то?! Мы же только что говорили о ненависти, которую питают иногда тещи к своим зятьям… Вот и мать Виолетты обвиняет во всех смертных грехах своего зятя, Валерия… Мы как раз рассуждали на эту тему, когда ты позвонила в дверь…

– А какой ему смысл убивать эту самую Виолетту? Что, после нее останется большое наследство?

– Как будто бы нет… – ответил Марк. – Квартира, конечно, останется… Но и у его любовницы тоже есть квартира, правда, не ее… Стоп! Неужели из-за квартиры?

– Его арестовали, этого Валерия, мужа Виолетты. У него рукава куртки забрызганы кровью жены…

– Рукавами я займусь завтра, – вдруг сказала Рита с задумчивым видом.

– Какими еще рукавами? – не понял Марк.

– Да это я так просто… Марк, еще чаю?

– Да я вроде бы пиво пил…

– Хорошо, тогда еще пива, ледяного. Мама, ты мне что-то хотела сказать?

– Нет. Если честно, я приехала к тебе просто отоспаться. Но я вижу, что не вовремя.

– Я постелю тебе в мастерской на диване, ты как, не против?

– Да ты что, я очень даже рада…

– Тогда пей чай, а я спущусь, все тебе приготовлю… В ванне ты найдешь чистые полотенца, сама знаешь…

Она вышла из-за стола, оставив Марка наедине с матерью.

– Вы не обижайте мою дочь, Марк. Она – очень ранимый человек. Понимаю, что мои слова мало что значат, но все равно… Будьте с ней понежнее, никогда не унижайте ее, не бейте… Я насмотрелась на жизнь Наташи, своей младшей дочери, и в какой-то мере стала понимать и свою старшую дочь, Маргариту, которая вообще отказалась выходить замуж. Во всяком случае, за нее я была всегда спокойна. Она никого не любила, жила одна, много работала… И, главное, ни от кого не зависела. А теперь… я же вижу, какими глазами она на вас смотрит!.. Она попала в зависимость от вас. От своей любви к вам, понимаете? И теперь ее настроение будет связано с вашим отношением к ней. Я это чувствую, и мне ее заранее жаль… Прошу вас, если у вас к Рите нет серьезных чувств (хотя я понимаю, быть может, я тороплю события), оставьте ее в покое…

– Знаете, у вас такая красивая дочь… Я удивился, когда узнал, что она не замужем… – Марк ушел от прямого и, как ему показалось, интимного разговора о чувствах. Это их с Ритой личное дело – как любить, сколько и любить ли вообще. Он знал только, что его жизнь буквально пару дней тому назад изменилась и наполнилась светлым и радостным, щемящим чувством счастья от сознания, что он обладает женщиной, о которой долго мечтал и которая, как ему казалось, была тоже в него влюблена.

– Не лукавьте, вы все прекрасно о ней знали… У вас профессия такая… Да и вообще, вы же соседи.

– Вы правы. Но вы вот говорите о том, что Рита теперь зависит от меня… Это не так. Это мое настроение теперь зависит от Риты. И я обещаю вам, что никогда не разочарую Риту.

– Ладно, все равно это только слова… – вздохнула Ксения Илларионовна. – Хотя, Марк, вы почему-то вызываете у меня доверие.

Вернулась Рита. Принесла небольшой, написанный маслом натюрморт: ромашки, маки, белая эмалевая ваза.

– Мама, это с собой заберешь, в кухне повесишь, у тебя там уже есть один натюрморт с маками…

Ксения Илларионовна обняла дочь, поцеловала.

– Мне нравится этот следователь… Марк, спокойной ночи…

Они слышали, как она спускается по лестнице вниз, как двигается по мастерской, как шумит вода в ванной комнате…

– Раньше с ней этого не случалось… Кошмары. С чего бы это?

– Так смерть же… Покойник… Она – живой человек.

– Я думала, она будет радоваться…

– Рита!

– Все-все, больше не буду! – Она зажала ему рот рукой. – Мы тоже с тобой сейчас ляжем спать, мне рано вставать… Или ты боишься моей мамы?

– Я ничего не боюсь, но все равно, согласись, как-то не так… Может, пойдем ко мне?

– А если мама ночью проснется и будет искать меня?

– Тогда, может, мне лучше уйти?

– Марк, ты сам должен решить… Хотя да, ты прав, тебе лучше уйти. А то вдруг мама поднимется ночью в спальню…

Он понял, что обидел ее, ранил, не подумав, что немного запутался в этой ситуации с неожиданным визитом ее матери. Да пусть хоть все ее родственники и знакомые заявятся сюда, пусть попросятся переночевать – Рита всегда будет с ним и только с ним, что бы ни случилось!.. Ведь он сам так хочет, и она, он чувствовал, тоже.

– Прости меня. – Он обнял ее за талию сзади (она мыла посуду), прижался к ней, поцеловал в шею. – Никогда этого больше не повторится.

Она повернулась и мазнула губами по его щеке.

– Мне только чашки осталось вымыть… Я быстро…

8

Лидия Григорьевна понимала, что поступает вопреки своим правилам, но и упустить возможность хотя бы немного больше узнать о жизни своей погибшей дочери она тоже не могла. Поэтому позвонила Перевалову и назначила ему встречу в центре города, в кафе. Чувствовала, что те, кто ее знает, непременно осудят ее, женщину серьезную и достойную, за то, что она сама напросилась на свидание с близким другом Виолетты, и все равно сделала этот шаг. Долго приводила себя в порядок перед зеркалом и на вопрос мужа, куда она собирается, ответила, что хочет купить новые колготки для Виолетты. Она сказала это так, как если бы ее дочь была жива, как если бы ничего такого не случилось…

– Как же дико теперь это звучит, – с горечью заметил постаревший за эти два дня Павел Дмитриевич. – Лида, ты в порядке?

– Да, Паша, не переживай за меня… ну должен же кто-нибудь в нашей семье быть в полном порядке… И ты тоже не раскисай. Нам надо набраться сил и засадить этого мерзавца на полную катушку… Ведь теперь, когда Виолетты нет в живых, квартира-то достанется ему, и он будет жить в ней со своей любовницей… Я как только представлю себе это, так меня такая злоба душит… убила бы негодяя своими руками!..

– Лида, ты же сказала, что ты в порядке… Успокойся.

– Дашенька спит?

– Спит. Не могу смотреть на нее, маленькую, без слез… Без матери осталась… Хоть бы его посадили, честное слово, тогда бы Даша у нас осталась… А если не посадят, он же сам будет ее воспитывать, и никакие суды не помогут нам ее взять к себе… Горе-то какое, Лида…

Лидия Григорьевна подошла к мужу, поцеловала во влажную от слез щеку:

– Ладно, Паша, мне пора… Пока не раскисла окончательно…

Она доехала до места на троллейбусе, пересекла площадь с фонтаном и сразу же увидела сидящего в кафе под зеленым навесом на плетеном белом стуле красивого старика с белоснежной шевелюрой. Перед Переваловым стоял высокий стакан с пивом. Увидев Лидию Григорьевну, всю в черном, подтянутую, строгую, он даже привстал, отдавая дань ее трауру.

– Вы не представляете себе, Лидия Григорьевна, как я благодарен вам за то, что вы не погнали меня поганой метлой из дома Виолетты… Хотя я готов был ко всему – и к тому, что меня станут оскорблять и даже попытаются ударить… Я же знаю, что представляет собой этот Валерий…

– Вы хотите сказать, что он бил мою дочь?

– Нет, ну что вы…

– Леонид Евгеньевич, хочу сразу пояснить, зачем я к вам пришла, о чем хотела поговорить. Понимаете, с тех пор как моя дочь вышла замуж за этого человека, я перестала ее контролировать. Она замкнулась, закрылась, и я сейчас виню только себя за то, что вовремя не разглядела, что представляет собой этот Крупин. Я должна была как мать вовремя предупредить Виолетту, открыть ей глаза на то, что человек, с которым она живет, – социально опасен… Это же было написано на его лице! Мало того, что он буквально поработил мою дочь, она же нигде не появлялась, он ее никуда не пускал, держал дома, чуть ли не под замком…

– Да помилуйте, Лидия Григорьевна! Откуда у вас такие сведения?

– А разве я ошибаюсь?

– Я боюсь вызвать ваш гнев, но все равно скажу, что Виолетта жила так, как хотела сама… И ни под каким замком ее никто не держал. Она вольна была бывать где угодно, заниматься всем, чем угодно… И дело тут совсем в другом…

– В чем же? Вы что же это, пришли сюда, чтобы защищать Крупина?! Вы на его стороне?

– Упаси меня бог! Нет, выслушайте меня. Дело все в том, что ваша дочь любила Крупина. Сильно любила. Она сходила с ума от ревности, просто умирала… И когда мы познакомились с ней, у нее как раз был очередной приступ… Она была ослеплена своим чувством и делала все так, чтобы еще больше отстранить от себя мужа, отдалить…

– Где и как вы с ней познакомились?! – требовательным тоном спросила Лидия Григорьевна.

– На дне рождения одной общей знакомой. Маши Брагиной, может, слышали?

– У Маши? Конечно, слышала. – Лидия Григорьевна напряглась. – И что вы там делали?

– Ничего особенного. Маша пригласила меня к себе, вот и все…

– Быть может, вы и есть тот самый человек… Господи, даже не знаю, как сказать… Вы случайно не Машин кавалер?

– К счастью, нет. Но, думаю, она стремилась к этому. Но мы же сейчас говорим о вашей дочери… Так вот, мы познакомились у Маши, и я понял, что влюбился. На старости лет, представьте себе!

– Она была одна или с мужем?

– В том-то и дело, что одна, иначе мы не смогли бы так долго проговорить на балконе, так подружиться… Поначалу мы говорили о каких-то пустяках, а потом Виолетта выпила и сказала мне, что несчастна, что муж не любит ее, что он очень много времени проводит на работе…

– Она знала, что у него есть любовница?

– Нет, она толком ничего не знала, но догадывалась.

– А вы? Вы знали?

– Конечно, знал. Я нанял одного человека, который предоставил мне доказательства измены ее мужа… Но я так и не решился рассказать обо всем Виолетте, понимал, что это может ее убить. Представьте себе, я никогда не видел, чтобы женщина так любила своего мужа. Хотя нет, я не прав: мне встречались, конечно, влюбленные пары, но у них была взаимная любовь, а то, что переживала ваша дочь, невозможно описать… Она страдала, она болела своей ревностью. И ничего не могла предпринять, чтобы эту боль погасить… Судя по ее рассказам (а постепенно мы стали встречаться все чаще и чаще, понимаете, ей просто необходим был такой человек, который часами бы ее выслушивал), так вот, судя по тому, что она рассказывала о себе, об их отношениях с мужем, я понял, что она побаивается его.

– То есть?

– Она не может позволить себе расспрашивать его о том, к примеру, как прошел его день, где он был и с кем… Он вел себя с ней как посторонний человек. Жил словно отдельно от нее и позволял себя любить. Нет, он не был с ней груб, никогда не позволял со своей стороны ни оскорблений, ни тем более рукоприкладства, но он был холоден, понимаете? Не позволял ей войти в свою жизнь. И единственное, что, по словам Виолетты, их связывало последнее время, это был дом, где ему нравилось все и где он любил бывать, и, конечно, дочь…

– Как это… дом?.. Я не поняла.

– Виолетта рассказывала, что когда он возвращался с работы уставший, то в первую очередь подолгу принимал ванну, подолгу ужинал, подолгу сидел перед телевизором… Он любил свой дом… Не знаю, она так говорила.

– Свой дом?! Понятно… Да он ни копейки не вложил в ту квартиру… Все, каждая мелочь в этом доме куплена на деньги Павла Дмитриевича… Вот теперь все понятно! Теперь, когда он убил Виолетту, дом, то есть квартира, будет принадлежать ему… Если, конечно, мы не засадим его за решетку… Леонид Евгеньевич, вы ведь поможете мне?!

– Я не знаю, в чем конкретно должна заключаться моя помощь.

– В свидетельских показаниях. Тем более вы мне только что рассказали, что нанимали человека, который следил за Крупиным…

– Ну и что? Теперь-то все знают, что у него есть любовница. Это не секрет.

– А почему вы, такой солидный и опытный человек, не попытались… – Лидия Григорьевна долго подбирала нужное слово, чтобы, с одной стороны, не оскорбить память дочери, с другой – не обидеть собеседника. – Я хотела спросить, неужели вы нисколько не нравились моей дочери как мужчина?

– Думаю, что нет. Хотя как к человеку она относилась ко мне очень хорошо. А в последнее время доверяла мне абсолютно все свои тайны… К примеру, она забеременела, но мужу так ничего и не рассказала.

– Виолетта была беременна?! И я, ее мать, ничего об этом не знала?!

– Она сделала аборт, и я помог ей деньгами, чтобы муж ничего не узнал.

– Но почему же она не оставила ребенка?!

– Не хотела, чтобы Крупин жил с ней исключительно из-за детей. Она сказала, что устала от такой жизни… Кроме того, в последнее время я вообще был у нее в роли психотерапевта… Мне не очень приятно рассказывать вам об этом, но Виолетта поговаривала о самоубийстве… И мне стоило больших усилий… возвращать ее к жизни… Поверьте, было бы куда справедливее, если бы там, в парке, в аллее, нашли тело Крупина… Грех так, конечно, говорить, но это правда. Хотя, по большому счету, каждый человек имеет право выбора… И он, быть может, не виноват в том, что никогда не любил вашу дочь. То был ошибочный брак…

– Мне ли не знать! – Глаза Лидии Григорьевны наполнились слезами. – Господи, ну почему же она мне ничего не рассказывала?! Почему?! Я же ее мать, она всегда раньше доверяла мне…

– Объясняю. Она знала, что стоит вам только узнать что-то о ее жизни, как вы сразу же начнете действовать, и действия ваши будут направлены на то, чтобы их развести… А вот развода бы она точно не пережила. Уверен на все сто… Лидия Григорьевна, вам заказать чего-нибудь?

– Коньяк… – прошептала она, глотая слезы. – И лимон. Какое несчастье… Значит, вы говорите, что она не знала о существовании этой… Селезневой?

– Нет. Догадывалась, но не знала, иначе непременно бы мне рассказала…

– Она что же, слепая была? Ведь когда-то же он встречался со своей любовницей…

– Почти каждый вечер. Но он говорил Виолетте, что задерживается на работе. Поначалу эти встречи были редкими, но потом участились… Да он в последнее время почти жил у Селезневой. Проводил там все вечера… Я уверен, что у него с ней было все серьезно. Это была крепкая связь. И когда он выходил из ее квартиры, а я видел это однажды своими глазами, его было невозможно узнать… Это был совершенно другой человек – счастливый, улыбающийся… Хотя, по словам Виолетты, он был довольно-таки холодным и мрачным…

– А деньги? Она ничего не рассказывала вам про деньги? Не могло ли такое случиться, что он содержал свою любовницу на наши с отцом деньги?

– Не думаю. Во всяком случае, Виолетта мне ничего такого не говорила… Понимаете, Виолетта знала, что стоит ей только намекнуть, что ей нужны деньги, как я сочту за счастье дать их ей, и я предлагал ей, правда, не деньги, но что-то другое, пытался дарить ей дорогие вещи… Но она ничего не принимала, говорила, что если Валера узнает, то убьет ее… Но мне иногда казалось – она хотела, чтобы ее муж хотя бы немного приревновал ее… Хотела – и боялась. Но это свойственно всем женщинам… Меня интересует другое: как она оказалась в парке в столь поздний час, да еще и с коляской, в которой была Дашенька?

– Знать бы… Я думала, может, вы что-нибудь подскажете. Ни я, ни следователь – никто ничего не может предположить хоть сколько-нибудь правдоподобного. Ну не похоже это на Виолетту…

– А я так думаю, что единственным человеком, способным заставить ее выйти из дома, да еще и с ребенком, был сам Крупин.

– Вот и я о том же… К тому же у него рукава в ее крови… Я не понимаю, почему не закрывают дело и не передают в суд, ведь все же ясно! И улики, и мотив…

– У него есть алиби, – напомнил Леонид Евгеньевич.

– Селезнева… И вы туда же… Да они сговорились!

– Я бы поверил в то, что это Крупин, если бы не два обстоятельства. Первое: он не мог позволить себе убить жену в присутствии дочери. По словам Виолетты, он сильно любил девочку. И второе: именно брызги крови… Человек, задумавший такое тяжелое преступление, не мог не понимать, что от куртки следует избавиться. Однако, когда его взяли, на нем была куртка со следами крови убитой жены… Что вы на это скажете?

– Не знаю… Знаю только, что это он, он убил мою девочку… Леонид Евгеньевич, откуда такая информированность? – вдруг словно очнулась Лидия Григорьевна. – И про кровь, и про куртку…

– У меня хорошие связи в городе, – уклончиво ответил Перевалов.

Вдруг лицо его изменилось, оно буквально засветилось улыбкой – к их столику приближалась элегантная рыжеволосая женщина в белом платье и с красной сумкой через плечо. На груди ее трепетал живой мак.

– Маргарита! Душа моя! Как же я рад тебя видеть… – Он привстал, чтобы приветствовать женщину. – Лидия Григорьевна, знакомьтесь, это Маргарита Орлова, художница и просто прелестная женщина…

Женщина поздоровалась кивком головы и села за столик. Было жарко, Рита непринужденно достала из сумки большой носовой платок и промокнула им лицо.

– Извините…

Лидия Григорьевна почему-то сразу же возненавидела эту женщину, эту художницу, такую молодую, здоровую и… живую. Теперь ей Перевалов будет расточать свои комплименты, и, возможно, эта рыжая стерва ответит ему взаимностью… В то время как Виолетта…

– Вы извините, но я оставлю вас, – сказала она, поднимаясь. – Спасибо, Леонид Евгеньевич, что согласились выслушать меня… Я вам еще позвоню, если позволите.

– Обещаю вам, что мы расстаемся ненадолго. Буквально сегодня вечером загляну к вам, чтобы обсудить детали похорон… – Последнее слово он произнес совсем тихо, и уже за это Лидия Григорьевна была ему благодарна.

Она ушла. Перевалов принялся разглядывать Маргариту.

– Марго! Я не видел тебя сто лет… Какая же ты красавица! Ты что будешь: коньяк, водку, лимонад?

– Холодную воду с лимоном. Леня, что, кто-то умер? Ты только что говорил о похоронах…

9

Марк у себя в кабинете за столом перечитывал заключение судебно-медицинской экспертизы. Виолетта Крупина не была беременна, не была больна. Преступник лишил жизни молодую и здоровую женщину, мать маленького ребенка. На теле, за исключением смертельной раны на голове, никаких повреждений, даже царапин, не обнаружено (разве что след инъекции на руке), это свидетельствует о том, что никакой борьбы не было, что преступник, скорее всего, подкрался к ней незаметно или же, что более вероятно, сначала он просто разговаривал с ней, а потом зашел сзади и нанес удар. Возможно, даже не один… Маргарита попросила его узнать, не принимала ли Виолетта перед тем, как выйти из дома, каких-нибудь успокоительных препаратов, снотворного, – она хотела убедиться в том, что Виолетта была буквально сорвана с постели… Марк знал, что Рита вынашивает свой собственный план расследования и действует своими методами, и, относясь к этому с определенной долей иронии, старался делать вид, что одобряет стремление Риты помочь следствию, и тщательно скрывал свое несерьезное к этому отношение. Он понимал, что Рита развлекается, играет в детектив, и его это даже забавляло. Единственное, чего он опасался, – так это чрезмерной увлеченности Риты этим делом и той реальной опасности, которая может возникнуть в том случае, если она вдруг случайно подберется к убийце слишком близко… А такое могло произойти в любой момент: ведь она встречалась и беседовала с людьми, близко знавшими Виолетту, а среди них, вполне возможно, и затаился настоящий убийца. По мере того как продвигалось дело, Марк все больше и больше склонялся к мысли, что все же Крупин здесь ни при чем… Но он мог присутствовать при убийстве, его могли использовать как приманку: только он мог позвонить жене и пригласить в парк… Или же – другая версия. К примеру, Виолетта случайно оказалась свидетельницей преступления. Эта версия – дежурная, она всегда отрабатывается, во всяком случае, не исключается… Это как раз тот случай, когда видимых причин для убийства вроде бы нет, но убийство совершено: значит, жертва кому-то мешала…

На месте преступления было обнаружено великое множество следов – это же парк, общественное место… Но – ни окурка, ни пуговицы, никакой другой мелочи… Все произошло довольно быстро. Убийца и жертва встретились, быть может, перекинулись несколькими фразами, после чего убийца поднял с земли приготовленный заранее камень и ударил Виолетту по голове. Со всего размаху.

Работниками милиции и прокуратуры было опрошено несколько человек из числа постоянно гуляющих в парке в вечернее время. В основном это были люди, живущие в районе парка и предпочитающие проводить вечера на свежем воздухе. Никто не видел женщину с голубой коляской. Никто ничего не запомнил, никто не заметил ничего подозрительного… Да это и не случайно, ведь эта аллея в парке – одна из самых отдаленных от центральных клумб, от концертной площадки. Убийца знал, где назначать встречу…

Раздался звонок. Это была Рита.

– Слушаю тебя, милая, – ожил и тряхнул головой задумавшийся Марк.

– Скажи, результаты судмедэкспертизы у тебя на руках? – важно спросила она.

– Да, у меня, – удивился Марк. – А что тебя интересует? Она не принимала никаких препаратов, ничего такого в ее крови не обнаружено…

– Почитай внимательно… нет ли следов инъекции на руке, понимаешь, о чем я говорю? Нет ли следов укола в вену, проще говоря?

– Есть… Даже небольшое кровоизлияние имеется под кожей…

– Отлично…

– Но я разговаривал с Крупиным, он сказал мне, что Виолетта накануне убийства действительно была у врача, что вроде бы ей назначили какие-то уколы… Но ничего конкретного о болезни, и диагноз он мне не назвал.

– Это могли быть витамины, – после небольшой паузы произнесла Рита. – Как у тебя вообще настроение? Как самочувствие? Ты сегодня утром был какой-то бледный…

– Так жарко же…

– Хорошо, встретимся вечером. Если мне удастся провернуть одно дельце, то буквально через три часа я смогу тебе дать точный ответ, лгала тебе Берта Селезнева или нет.

– Интересно…

Но Рита уже отключила телефон.

Она говорила загадками, она интриговала его, она пыталась ему помочь раскрыть это убийство. Марк улыбнулся.

Заглянул Лева Локотков. Мокрый, взъерошенный.

– Ну и жара! Там пришла Брагина, ты приглашал?

– Да, зови…

В кабинет вошла высокая худощавая шатенка в джинсах в обтяжку и в белой открытой блузке, в вырезе которой блестела от пота смуглая кожа. Коричневые сосцы маленьких, едва наметившихся, но так и не успевших оформиться грудок просвечивали сквозь тонкую ткань. Марк невольно отвел глаза. «Маша Брагина. Проститутка. Нет, не профессиональная, конечно, но мужиков к себе толпами водит…» – вспомнил он меткую и злобную характеристику Лидии Григорьевны.

– Проходите, пожалуйста, садитесь. Как вы понимаете, я пригласил вас, чтобы поговорить о вашей подруге, Виолетте Крупиной. Скажите, Маша, вы хорошо знали вашу подругу?

– Виолетту? Да отлично я ее знала… Она была хорошая девчонка, вот только муж у нее был сволочь порядочная… Но теперь его уж точно посадят… Доигрался! Забылся, совсем сошел с ума от этой своей немки…

– Какой немки?

– Это я так про себя называю его любовницу, Берту Селезневу.

– Когда вы узнали о том, что Крупин изменяет вашей подруге, своей жене?

– Давно. Но Вете я ничего не говорила. Понимала, что ей нельзя об этом рассказывать. У нее была слабая психика, и она постоянно находилась во взвинченном состоянии: бесилась, ревновала, но поделать ничего не могла… Иногда с ней даже случались истерики… Но я думаю, что вы и так обо всем уже знаете. И о ее склонности к суициду: уверена, что ее мать вам все рассказала. И это, к сожалению, правда.

– Она ревновала своего мужа к кому-то конкретно или просто чувствовала, что у него кто-то есть?

– Чувствовала. Но не следила за ним, не пыталась ничего выяснить. Думаю, что в этом случае срабатывал инстинкт самосохранения – она и сама боялась себя, боялась, что когда узнает что-то конкретное, то не выдержит… А у нее же маленькая дочь…

– Неужели ей не хотелось ничего узнать о муже? Почему он задерживается? С кем встречается? Ведь она могла бы нанять, к примеру, человека, который проследил бы за Крупиным…

– Говорю же, она не делала это по двум причинам. Первая – Крупин ей сам запрещал следить за ним, сказал, что, как только он узнает, сразу же бросит ее, не допустит, чтобы его так унижали, – представляете, какой циник! А вторая – говорю же, она боялась собственной реакции…

– Но почему же она тогда не ушла от него, что заставляло ее так мучиться?

– Я тоже задавала себе этот вопрос, и неоднократно… И знаете, что я поняла? Она уже свыклась с этим своим состоянием. Я понимаю, она сильно любила Валеру, но все равно – отбери у нее этот источник постоянной боли, и как она будет жить дальше? Она уже привыкла к этому постоянному ожиданию мужа, она, бедняжка, сидела на кухне за накрытым столом и прислушивалась к шагам на лестнице… Мне думается, что она потихоньку сходила с ума от ревности… Но, знаете… Я не хотела сначала об этом говорить, потому что Веточки больше нет… Вот я рассказала вам сейчас о ней, и у вас сложилась определенная картинка: дурочка-жена сидит на кухне и поджидает своего изменника-мужа… С одной стороны, это так, но была еще и другая сторона… Человек, о котором я вам сейчас расскажу, все равно появится… И на похоронах, да и вообще, мне думается, он откроется, я его знаю… Да, Виолетта любила своего мужа, но иногда с ней происходило то, что и должно было происходить с женщиной в ее положении… Я имею в виду положение обманутой жены. А она чувствовала, что Валера ей изменяет…

Марк поднял глаза и увидел перед собой плоскую коричневую грудь, ему показалось даже, что сквозь кожу просвечивают кости…

– Маша, говорите конкретнее, – не выдержал он, с трудом скрывая свое отвращение к этой костлявой, раскрытой донельзя девице, и поймал себя на мысли, что его отношение к ней сложилось уже давно, еще в квартире Лидии Григорьевны, и что так нельзя: он должен взять себя в руки и попытаться воспринять ее нейтрально. Он не понимал, почему его взгляд так и притягивает это вульгарное декольте… Он вспомнил красивую, округлую грудь Риты, ее белую кожу и почувствовал волнение…

– Хорошо, я скажу. У Виолетты был любовник. Перевалов Леонид Евгеньевич. Старик, но очень богатый, который просто боготворил Виолетту. Поначалу у них были платонические отношения, но потом она позволила себе некоторую слабость… Конечно, она прилично выпила в тот вечер…

– Откуда вам это известно?

– Да Виолетта мне сама рассказала. Причем без отвращения, хотя Перевалову – под семьдесят…

– Однако…

– Скажу больше – я поддержала Виолетту. Конечно, было бы лучше, если бы она завела себе более молодого любовника, но что поделать, если она встретила Леню…

– Леню?

«Живет одна, нигде не работает… Виолетта как-то проговорилась, сказала, что Машку содержит какой-то мужчина, старый, кажется…»

– Маша, а в каких отношениях вы сами были с Переваловым?

– К сожалению, ни в каких. Он был без памяти влюблен в Виолетту… И если поначалу ей просто нужен был человек, которому она могла бы плакаться в жилетку…

– А вы для этой роли ей не подходили?

– Я – это совсем другое…

– Понятно.

– Так вот, это поначалу она воспринимала его просто как друга, которому очень доверяла, а потом – уступила ему… Но предварительно он напоил ее, сознательно… Быть может, это нехорошо – так говорить, но я подумала: а вдруг Крупин каким-то образом узнал об этом и если не сам, то чужими руками убил Виолетту?

– Вы сказали, что сожалеете, что вы с Переваловым не были ни в каких, как вы выразились, отношениях… Вы завидовали Виолетте, что у нее есть такой состоятельный и влюбленный в нее друг?

– Немного… – призналась она. – Но если честно, то меня Перевалов всегда интересовал исключительно с финансовой стороны… У меня так сложилась жизнь, что я всегда без денег, одна, мне тяжело… Хотя и на месте Виолетты с ее неустроенной личной жизнью я бы оказаться не могла… Постойте… Вы задали мне этот вопрос… Это что же, вы подозреваете меня? Вы думаете, что это я могла… убить Виолетту из-за этого старика? Из ревности?!

– Я пока еще ничего не думаю. И даже благодарен вам за то, что вы рассказали об отношениях Виолетты с Переваловым. Хотя он сам утверждает обратное: что между ними никогда ничего не было…

– Так вы все знали?.. – протянула она разочарованно. – А я тут распиналась…

– Думаю, что только Виолетта могла бы ответить на вопрос, какие именно отношения связывали ее с Переваловым…

– Как раз она-то ничего бы и не рассказала… Потому что ей было стыдно: она понимала, что поступает так от отчаяния…

Марк задавал ей еще много вопросов, пытался выяснить, как вела себя перед смертью Виолетта, не угрожал ли ей кто, не рассказывала ли она подруге о каких-то новых знакомых: может, ей кто звонил, о чем-то просил…

– Нет, ничего особенного в ее жизни в последнее время не происходило… Хотя я чувствовала, да и Лидия Григорьевна, ее мама, можете сами спросить у нее, что должно что-то произойти, что долго такая жизнь продолжаться не может и что если Виолетта будет бездействовать, то уж сам Крупин не выдержит… Я лично думала, что он первый уйдет от нее, признается ей в том, что у него есть другая женщина…

– Но он рисковал бы, зная неуравновешенную психику своей жены…

– У него с Бертой – роман. Он собирался жениться на ней.

– А вам откуда это известно?

– У нас хоть и миллионный город, но все равно – многие знакомы друг с другом, мир слухами полнится…

– Вы уходите от ответа.

– Ну, хорошо, я скажу. Мне Перевалов рассказал. Он нанял человека, который выследил Крупина, вот и все.

– Значит, с Крупиным у вас все-таки были какие-то отношения?..

– Я была для него подругой Виолетты. Ему было удобно иметь под рукой такого человека, как я: все знает, все понимает… Кроме того, я помогала им встречаться, звонила Вете от имени Лени, была посредником, помощницей, понимаете?

– Виолетта появлялась с Переваловым в общественных местах, в ресторанах, к примеру?

– В одном и том же ресторане, где бывает постоянная публика, там кабинки… Хотя, конечно, она рисковала…

– Знаете, Маша, как-то не укладывается у меня в голове модель ее поведения. Вроде бы она любила своего мужа, ревновала его сильно, а сама позволяла себе флирт, назовем это так, с Переваловым.

– Она говорила, что ей так легче, что так время летит быстрее и что ей не придется до глубокой ночи ждать возвращения домой мужа…

– А где во время свидания была ее дочка?

– Со мной! Или же она отвозила ее к бабушке, но редко… В основном она просила остаться с Дашей меня. А Перевалов передавал через Виолетту для меня небольшие деньги или подарки… Но это обычное дело.

– Она не говорила вам, что будет, если Крупин узнает о ее связи с Переваловым?

– Как же, мы обсуждали с ней эту проблему… Но она считала, что Крупин сделает вид, что ничего не знает, что ему это будет только на руку…

– И все равно нелогично… Она вела себя нелогично!

Брагина пожала своими смуглыми плечами.

– Все, я могу теперь идти?

– А вот скажите мне, госпожа Брагина, где вы сами были в день убийства?

– Меня уже спрашивали, даже проверяли, я знаю… Я была на дне рождения сестры.

– И никуда не отлучались?

– Нет, никуда. Мы там все, если честно, перепились… Настроение такое было… От сестры парень ушел, все настроение от нее пошло… Да и вообще, нас там было всего трое: Галка, моя сестра, я и Танечка. Посидели, выпили и разошлись.

– И во сколько вы разошлись?

– Понятия не имею… Я-то у Галки осталась ночевать. А когда девчонки ушли – не знаю…

– Понятно. Все, у меня вопросов больше нет.

Брагина поднялась, одернула джинсы, вздохнула:

– Знаете, я вот сейчас говорила тут, что вроде бы Валерка убил Вету… Это я так, сгоряча сказала: уж больно он доставал Виолетту, совсем измучил ее своей нелюбовью, довел до того, что она бросилась в объятия старика… Я вот еще о чем подумала… Недавно вспомнила, как Виолетта сказала – мол, пусть теперь он помучается, поревнует, побесится, если я за Леню выйду… Может, она обещала Перевалову бросить Валеру и выйти за него, а потом кинула? Ленечка, конечно, мужчина благородный, но всякому терпению приходит конец… Мне думается, что он испытывал к Виолетте сильное чувство…

– Вы что же, допускаете мысль, что это Перевалов мог убить Виолетту?

– Если речь идет о сильном чувстве, то почему бы и нет?

– Но за что?

– Знаете, я не удивлюсь, если узнаю, что у Виолетты был кто-то еще…

Так, напустив туману, Брагина вышла из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.

Марк, совершенно сбитый с толку, машинально раскрыл папку с результатами экспертизы. Вспомнил о звонке Риты, ее вопрос об инъекции. Откуда ей было знать, что на руке Крупиной был след от инъекции? И где она вообще, Рита? Он достал телефон и позвонил:

– Рита? Ты где? Не можешь говорить? Хорошо, когда освободишься, перезвони…

Он достал дело Генса, раскрыл его и стал изучать.

10

Берта, закутанная в синюю шаль, сидела на диване, поджав ноги, и задумчиво глядела в окно. Рита, устроившись на стуле с альбомом в руках напротив нее, трудилась над эскизом ее портрета. На этот раз Берта встретила ее уже более спокойно и приветливо. Накормила даже овощным рагу да и вообще вела себя так, словно они с ней были знакомы давно и близко.

– Я ждала вас, – сказала она, накрывая стол. – Все утро думала о том, какая у вас интересная профессия… Интересная и уникальная. Не каждый ведь умеет рисовать, это дар божий… Я вот тоже в детстве рисовала…

Обычный разговор, спокойная обстановка, словно и не было всей этой истории с арестом ее возлюбленного: видно было, что Берта взяла себя в руки. В комнате потемнело, зеленая тополиная листва за окном налилась синевой – приближалась гроза. Рита чувствовала это и ловила ноздрями тот особый предгрозовой запах природы, врывавшийся в раскрытое окно. Трепетали занавески, на кухне порывом ветра захлопнуло форточку, но Берта, казалось, была далеко и от этой комнаты, и от распахнутого окна, и от дождя, что навис над городом… Вероятно, ее мысли были заняты Крупиным…

Рита же вспоминала свой разговор в кафе с Леонидом Переваловым. Утром, провернув одно дело, она освободилась уже в девять часов и позвонила ему домой. Но трубку так никто и не взял. Тогда она решила прогуляться по центру города, сделать кое-какие покупки (купить, к примеру, мужские домашние туфли, зубную щетку, шампунь, большую пивную кружку, штопор), а заодно заглянуть в театральное кафе – место, где Перевалов любил бывать, где он назначал деловые встречи и свидания, обедал или ужинал. И была приятно удивлена, увидев его за столиком беседующим с неизвестной Рите дамой. Судя по всему, особенно если учитывать возраст дамы, встреча носила деловой характер, хотя Леня весь так и светился. Не желая прерывать их беседу, Рита устроилась в кафе, расположенном неподалеку, заказала минеральной воды и стала следить, пытаясь определить: кто эта дама и какое дело она может иметь к Перевалову? Но когда минеральная вода была выпита, ей это занятие надоело, и она решила подойти к Лене. Как она и ожидала, при виде ее дама ретировалась.

– Марго! Я не видел тебя сто лет… Какая же ты красавица! Ты что будешь: коньяк, водку, лимонад? – Леня не спускал с нее глаз.

– Холодную воду с лимоном. Леня, что, кто-то умер? Ты только что говорил о похоронах…

– Да ты садись, садись… Подожди, мы сейчас закажем что-нибудь стоящее… Хочешь семгу или пирог с вишней?

– Нет-нет… Просто пить хочется…

Перевалов сделал заказ и все свое внимание сосредоточил на Рите.

– Похороны? Да, ужасная история. Кто бы подумал, что все это произошло в нашем тихом городе, да еще и с одной моей хорошей приятельницей!.. Представляешь, ее убили в парке… Не знаю уж, что ей понадобилось делать там ночью, да еще и с шестимесячным ребенком в коляске… На нее напали, разбили ей голову камнем, вроде бы ограбили, но это еще вопрос… Один человек, мой друг, работающий в прокуратуре, сказал, что вроде бы ее не ограбили, что вроде бы она вышла из дома без украшений, без денег… Словно ее кто-то вызвал, срочно… Она живет неподалеку от парка. Вот я и думаю – кто бы это мог быть?

– А может, это все-таки ограбление?

– Но убивать-то зачем? Я рассуждаю так. Вот я, к примеру, грабитель, бандит. Мне срочно нужны деньги. Я иду по парку с камнем в руках, ищу жертву… Ну, это я так, грубо, ты понимаешь меня, да? Так вот. Иду я себе, иду… Вижу – навстречу мне или впереди меня идет молодая дама с коляской… Да я ни за что бы не подошел к ней! Во-первых, маловероятно, что у женщины, вышедшей прогуляться по парку с ребенком, есть деньги. Во-вторых, ребенок может заплакать и привлечь внимание людей… И в-третьих, зачем мне убивать, если я могу просто отобрать у нее драгоценности и деньги?.. Мне достаточно надеть на голову черный шлем с прорезями для глаз… Убийство! Зачем такой грех на душу брать? Все это как-то нереально, ты не находишь?

– Ну и историю ты мне рассказал, Ленечка… Мороз по коже! Ты говоришь, она – твоя знакомая?

– Она мне была больше, чем знакомая, – проникновенно сообщил он, склонившись к самому уху Риты. – Я был влюблен в нее… Но она была, естественно, замужем…

– По-моему, Леня, это тебя никогда не останавливало…

– Марго, ну ты прямо принимаешь меня за какого-то плейбоя… – покачал головой Перевалов. – Я действительно влюбился и готов был даже жениться на ней. Ты не представляешь, какая она была красотка… Но в голове – такая каша! Мужа своего любит, постоянно ревнует его, буквально сходит с ума. Мне думается, что она на этой почве была даже немного помешана…

– Он что, давал ей повод для ревности?

– Знаешь, он сволочь, я не отрицаю, он изменял ей, конечно, но разве дело в этом? Зачем так мучиться, если можно жить спокойно и быть любимой? Я знаю, о чем ты подумала. И правильно сделала. Да, она младше меня на целых две жизни, но что с того? Я – здоровый, сильный мужик, не бедный, у меня было все для того, чтобы сделать ее счастливой… Но мне не повезло. Она не хотела воспринимать меня как мужчину. Я столько попыток делал – и все бесполезно. Вот в качестве друга – другое дело…

– Леня, да ты как будто оправдываешься… Бог с ней, с этой девочкой… Сколько ей лет-то было?

– Совсем молодая. Я по твоему взгляду вижу, что ты осуждаешь меня и относишься к тому, что я говорю, несерьезно. И напрасно! Да, у меня такая манера говорить – я вроде бы шучу, смеюсь, но на самом деле я просто еще не осознал до конца, что Виолетты нет…

– Виолетта. Какое красивое имя…

– Да она вообще ангелом была! Чудесная девушка. Я бы мог сделать ее счастливой, если бы она только пожелала… Но – не успел. Мне казалось, что я уже близок к этому, что еще немного, и она мне уступит, а там уже все окажется в моих руках… И вдруг это несчастье…

– Вы что же это, встречались?

– Конечно. Причем в самых людных местах… Я даже стал подозревать, что она нарочно это делает, чтобы ее кто-нибудь увидел и доложил мужу…

– Она хотела вызвать ревность в нем? И использовала тебя?

– Марго, это грубо! – Он положил свою руку на руку Риты. – Но даже если и так… Что с того?

– Так, может быть, муж и узнал, и убил? – Рита невинно посмотрела ему в глаза. – А?

– Убить жену, которой ты изменяешь, да еще и в присутствии собственного ребенка?..

– Ну, тогда я не знаю… – искренне призналась Рита.

– Ты удивишься, когда узнаешь, что и в прокуратуре думают точно так же, как и ты. Тем более что есть одна существенная улика… Представляешь, рукава куртки, в которой в тот вечер ее муж был у своей любовницы, забрызганы кровью Виолетты, моей лапочки…

И тут Рита увидела, как глаза Перевалова наполняются слезами, он быстрым нервным движением достал платок и промокнул им веки, а потом и высморкался. Ей показалось даже, что он постарел буквально за несколько секунд…

– Леня, извини меня. Я действительно не знала, что это так серьезно… Да и ты тоже всегда разговариваешь как-то легко, иронично…

– Я обещал матери Виолетты – это та дама, с которой я сейчас беседовал, – что возьму все расходы похорон на себя. И памятник поставлю. Из белого мрамора. Я вчера весь вечер придумывал эскиз… Она была такая нежная, Веточка, как лилия…

– Леня, но кровь на рукавах – это действительно серьезно… Значит, это все-таки муж?

– Да зачем ему было ее убивать? Ведь это большой риск! Я наводил справки – у него серьезный роман с одной особой. Не думаю, что, для того чтобы сойтись с ней, Крупин должен был убивать свою жену. Он мог просто развестись… Хотя есть здесь одно «но». Виолетта шантажировала его… Я отговаривал ее, как мог, но понимал, что это бесполезно…

– Каким образом она его шантажировала?

– А ты помнишь Фабиолу, оперную певицу?

– Ну?..

– Она же была замужем за одним скульптором. Так вот, она прожила с ним, блудливым котярой, шестнадцать лет, как на пороховой бочке, – тоже шантажировала его, что, если он ее бросит, она покончит с собой. Вот, собственно, и весь шантаж.

– Да, у твоей Виолетты точно были проблемы с психикой…

– Вот именно.

– Ты хочешь сказать, что этот твой… как его…

– Крупин.

– Что Крупин, если бы он ушел от жены, стал бы причиной ее самоубийства и вся его оставшаяся жизнь была бы отравлена чувством вины за смерть Виолетты?.. Но тогда он тем более не мог ее убить…

– Психика человека – сложный механизм, согласись. Но, с другой стороны, как мне думается, только он мог вызвать ее ночью из дома… Возможно, ему и в голову не могло прийти, что она заявится с коляской… Скорее всего, так оно и было… А она не смогла оставить малышку дома, побоялась, что та проснется – а дома никого нет…

– А муж уже настроился на убийство… Леня, какой кошмар!.. Мы вот с тобой сидим, жизнью наслаждаемся, природой любуемся, а кто-то вынашивает план убийства…

– После смерти Виолетты, между прочим, Крупину остается квартира в центре города, рядом с парком… У его невесты-то жилья собственного нет, она живет в квартире сестры, которая вышла замуж в Испании…

– Вот и мотив… Но тогда непонятно, как же он мог допустить, что его куртка… в крови… Он что же, не понимал, что делал? Не проверил одежду?

– Может, пьяный был?.. Или в шоке… Вот такие у меня дела… И все равно, я вот разговариваю с тобой сейчас об этом убийстве, но мне не верится, что Веты нет в живых… Быть может, это потому, что я не видел ее мертвой… Думаю, что похороны ее будут для меня настоящим испытанием… Я сегодня же позвоню Лидии Григорьевне, скажу, чтобы она заказала грим… Пусть Виолетта и в гробу смотрится как живая! А какие у нее были волосы – роскошные русые локоны… Высокая, тоненькая… Как девочка…

…Берта наконец очнулась:

– Дождь начался… Я задумалась… Вы не будете возражать, если я закрою окно?

Рита сделала вид, что очень занята работой, и лишь кивнула головой. Пальцы ее почернели от угля, однако на бумаге получался портрет совершенно другой женщины… «Портрет – это явно не самая сильная сторона моего творчества».

– Может, кофе? – спросила Берта.

– Неплохо было бы… Берта… Знаете, я сегодня не спала всю ночь, думала о вас, о вашем деле…

– Да? Стоило ли?..

– Вы меня не так поняли… Я думала не столько даже о вас, сколько о себе… У меня есть к вам одно предложение, но перед тем как я его озвучу, я должна взять с вас слово, что этот разговор останется между нами даже в том случае, если вы не согласитесь…

– Заинтриговали, ничего не скажешь… Идемте на кухню… Только сразу скажу – в долг у вас я не возьму, если вы о деньгах… Отдавать мне все равно нечем…

Пошел дождь – как прорвало, он зашумел в листве, залил стекла, стало совсем темно… Берта включила свет на кухне, долила воды в электрический чайник. Достала банку с кофе, чашки…

– Говорите. Я вас слушаю. – Она села с отсутствующим видом, как человек, который наперед знает, что ничего стоящего ему все равно не скажут. – Хотите, я сделаю вам бутерброд?

– Нет, спасибо. Да и аппетита у меня нет… И вы сейчас поймете почему… – Рита сделала паузу, словно собираясь с духом. – Берта, у меня есть к вам предложение…

– Я слушаю вас, ну же! – Она повернулась и посмотрела на Риту в упор. – У вас есть знакомый мужчина, с которым мне надо переспать?

– Господи, ну что такое творится в вашей голове?! Совсем не то, хотя речь действительно пойдет о деньгах… Берта, вы можете купить у меня алиби для вашего Валерия.

– Купить?! Как это, я ничего не понимаю…

– Очень просто. Я могу прийти в прокуратуру и заявить, что в тот вечер, когда произошло убийство, мы были у вас… втроем… Нет, не подумайте ничего плохого! Просто сначала к вам пришел Валерий, а потом заглянула я… У нас с вами была договоренность – я пишу ваш портрет, потом мы втроем выпили, я почувствовала себя плохо, и вы оставили меня у себя ночевать… Таким образом я смогу подтвердить, что Валерий в десять часов вечера никуда не отлучался, что он был все время здесь, в этой квартире… Вот, собственно, и весь план.

– Интересное предложение… – замерла Берта, обдумывая услышанное. – Постойте, но вы сказали, что можете продать мне алиби… Вы хотите денег?

– В том-то и дело, что нет.

– Тогда я вообще ничего не понимаю… Говорите яснее!

– Я обеспечу алиби вашему другу в обмен на мое алиби…

– Вам тоже понадобилось алиби?

– Да. Но я еще не решила, когда я это сделаю… Я говорила вам о своем муже… Помните, когда я была у вас, я сказала, что сбежала из дома… Но это же не может продолжаться всю жизнь… Надо решиться…

– Вы собираетесь развестись с мужем? И вам нужно алиби? Но я не понимаю…

– То, о чем я вас сейчас попрошу, – дело весьма серьезное. И прежде чем это сделать, я должна быть в вас уверена… Иначе… – она нервно хохотнула, – меня ждет тюрьма…

И Рита скрестила пальцы обеих рук, изображая решетку.

– Вы что же это хотите сказать?.. Постойте, может, я вас неправильно поняла?..

– Десять тысяч долларов я могу дать вам прямо сейчас.

– Вообще запуталась!

– Вам нужны деньги, так? На адвоката.

– Да… Очень нужны.

– Я предлагаю вам десять тысяч долларов плюс свое участие. Я скажу, что Валера на момент убийства своей жены был у вас. Таким образом, алиби его будет обеспечено, и его выпустят на свободу… Взамен же я прошу помочь мне организовать алиби на то время, когда будет… убит мой муж. Валера-то свою жену не убивал, поэтому ваше алиби стоит дешевле моего… Вот и получается, что вы получите и десять тысяч долларов, и Валеру. А я, когда мне представится такая возможность, избавлюсь от тирана-мужа, от человека, от которого уже много лет завишу и который отравляет мне все мое существование…

Берта встала. Лицо ее стало белым, а глаза потемнели.

– Рита, вы должны немедленно покинуть мою квартиру… – Она смотрела на Риту широко раскрытыми глазами, грудь ее вздымалась, а ноздри ритмично подрагивали, губы были плотно сжаты. – Валера ни в чем не виноват, и его не посадят. И мне не нужны ваши деньги, как и вы сами… Да как вы посмели вообще предлагать мне такое?! Не означает ли ваше предложение, что вы поставили меня и себя – женщину, готовую убить своего мужа, – на одну ступень? Я понимаю, я виновата перед Виолеттой в том, что полюбила ее мужа и что он полюбил меня, но я не преступница, понимаете? И считайте, что мы не встречались… Забирайте ваши карандаши, или… что там у вас, и убирайтесь!

Рита стояла посреди кухни – красная, обиженная так, как если бы она и на самом деле собиралась убить своего несуществующего мужа. Однако реакцией Берты на свое смелое и отчаянное предложение она была довольна: она не ошиблась в этой женщине – Берта не покрывала своего любовника. А это означало одно: Крупин не убивал свою жену! И не вызывал ее в парк. Доказательство же того, что кровь на рукавах его джинсовой куртки могла быть и другого происхождения, у нее тоже имелось, и Рита в предвкушении вечернего спектакля покрылась мурашками…

Собрав все свои вещи и уложив их в сумку, Рита, не проронив больше ни слова, буквально выбежала из квартиры Селезневой. Села в машину и поехала домой. Она спешила: по пути ей надо было заехать на рынок…

11

– Наточка, ты очень скучаешь по своему мужу? – Ксения Илларионовна защипала края пирога с капустой и сунула противень в горячую духовку. Наталия, ее младшая дочь, такая же рыжеволосая, как и Рита, невысокая, с аппетитными формами молодая женщина в черном платье и с черной шелковой лентой в волосах, убирала черным газом зеркала и, забывшись, напевала мотивчик известного шлягера.

– Да как тебе сказать, мама… С одной стороны, скучаю, а с другой – сама знаешь… У меня такое странное чувство, будто бы я вышла из тюрьмы! Никогда ведь не сидела (не дай бог, прости меня, господи), а чувство – именно такое. И никаких страхов! Я всегда думала, что буду бояться покойников, что спать перестану, а у меня почему-то все наоборот – после смерти Миши я наконец-то выспалась. Никто ко мне не приставал, ничего не просил, не дергал меня… Ой, мам, извини… Но он совсем извел меня, я уже и не знала, куда от него деваться. Ты вот спросила меня сейчас, скучаю ли я по Мише. Зачем спросила? Пристыдить хочешь? Нет, не скучаю. Я отдыхаю от него, вот такие дела… Видишь, зеркала закрываю черным, ты пироги печешь к поминальному обеду, а у меня такое чувство, что вот сейчас раздастся звонок в передней, я открою, а там стоит он, Миша: пьяный, в помятом костюме, размякший, как промокашка, и противный… Жил себе человек, радовался жизни, как мог. Чего я только от него не натерпелась, в каком только виде его не видела!.. Он ведь своих баб в обеденный перерыв к нам домой, сюда вот, водил… Однажды я пришла домой рано, была в поликлинике, словом, неважно себя почувствовала и не пошла на работу, отпросилась… Так вот, открываю дверь, вхожу – и сразу вижу на коврике под вешалкой туфли. Красные, на шпильках. Рядом – растоптанные башмаки моего благоверного. Я разуваюсь и тихонько так на цыпочках иду дальше… Дохожу до кухни, и что же я там вижу?! Сидит голая девица прямо на кухонном столе, между коленями у нее – голова Миши, и она вцепилась пальцами в его волосы, того и гляди выдернет, и стонет… На подоконнике бутылка коньяку, тарелка с квашеной капустой… Представляешь?! Они коньяк капустой закусывали!.. Девица эта увидела меня и чуть не задушила бедрами Мишку… Спрыгнула со стола и босиком – в спальню, где они раздевались… Миша же поднялся с колен, посмотрел на меня мутным взглядом и отправился вслед за своей шлюхой – одеваться… Я в этот же день предложила ему развестись, но вместо нормального, цивилизованного разговора получила пощечину… Он же, когда был пьяный, ничего не соображал…

– Я говорила тебе, что нечего тянуть с разводом… Дотянулась!.. – Ксения Илларионовна раскатала еще один пласт упругого белого теста и уложила его в круглую форму, засыпала резаными яблоками с сахаром. – Я об одном переживаю… Ведь он выпил минеральной воды, которую взял в холодильнике… Значит, ее кто-то отравил! А если бы в этот день ты была дома и выпила эту воду…

– Мама, ты же знаешь, что я не пью ни «Ессентуки», ни «Боржоми», потому что знаю – все это ненастоящее, фальшивое, с добавлением соды, соли и еще какой-то гадости… Я и Мише говорила… Вот австрийские сиропы – это другое дело, я разбавляю их водой… Сама знаешь… Кстати, хочешь, я разведу тебе черничный сироп?

– Хочу. И положи побольше льда. Хоть и дождь на улице, а здесь у нас – Бухара. Всегда, когда печешь, жарко… Корицу положить?

– Куда?

– В яблочный пирог.

– Конечно, положи.

– Твой благоверный любил яблочный пирог…

– Мам…

– Ладно, не буду.

– Говоришь, ты у Риты ночевала? Чего так?

– Страхи мучают. Бессонница. Закрываю глаза – и вижу Мишу.

– А почему ко мне не пришла?

– Подумала, что и тебе спать не дам… А у Риты все-таки места много, мастерская…

– Как она там? Работает?

– Наташа, я должна тебе что-то сказать… Яйцом смазывать будем?

– Мама, ты что?!

– Я спрашиваю, пирог желтком смазывать будем?

– Ты про пирог… Что ты хотела мне сказать? Все зеркала я закрыла… Сейчас тебе сироп разведу… Ну?!

Она остановилась, чтобы посмотреть, как мать будет украшать пирог лепестками из теста.

– У Риты – беда… Она влюбилась. Я так боялась этого, так боялась!.. Жила себе девочка спокойно, работала, делала что хотела, покупала что хотела, ездила куда хотела… Она была свободна… И тут вдруг – мужчина…

– Мам, как будто бы у нее раньше мужчин не было…

– Это не тот случай. Уж поверь мне. Открой духовку, посмотри, как там, подрумянился?

– Не переживай раньше времени. Просто ты у Риты редко бываешь. Я вот, к примеру, как к ней ни приду, у нее обязательно кто-то есть… Сидит себе какой-нибудь роскошный мужик в кресле, а она делает вид, что его рисует, а ведь с портретами у нее проблема… Что-то она недотягивает, не улавливает сходства… Ты помнишь, как она твой портрет рисовала, на даче? Все похоже – и глаза, и губы, и даже красные бусы, но все вместе – не ты.

– Думаешь, она портретами их к себе заманивает? А мне кажется, что она просто-напросто издевается над ними, потешается, развлекается, если хочешь… От скуки. От одиночества…

– И так плохо, и эдак… Что-то я тебя, мам, не пойму…

– Да боюсь я за нее, понимаешь?!

– А что за мужчина-то?

– Скажу – упадешь. Ты сядь на стул, тогда и скажу.

– Неужели губернатор?

– Не смешно. Его зовут Марк. Тебе это имя что-нибудь говорит?

– Марк Аврелий, Марк Рудинштейн… Марк Александрович Садовников… Садовников? Неужели?!

– Следователь…

– Они же соседи…

– Но плотно познакомились они только после смерти Миши. Так сказать, он их и свел.

– Хоть одно хорошее дело сделал… – Ната взяла со стола обрывок теста и съела его. – Сдобное…

– Ты находишь?

– Пирог еще не зарумянился… Так что не переживай. Тебе сколько кубиков льда?

– Два… Смотри, как небо потемнело. Гроза будет… Поди, Наточка, закрой балконную дверь…

– Мама…

– Что? – Ксения Илларионовна испуганно взглянула на дочь. – Ната, ну что ты так на меня смотришь?.. Да, я напугана!.. Мне страшно, нервы мои на пределе… К Рите я уже сегодня не пойду. Этот Марк, быть может, и воспитанный человек, но своего не упустит… Представляешь, Натка, он не ушел к себе, а остался с Ритой… а мне постелили внизу, в мастерской. Но я не в претензии, нет, просто я не помню, чтобы Рита вела себя так легкомысленно или, наоборот, – так серьезно… Они друг с друга глаз не сводят. А ведь познакомились всего пару дней тому назад!.. Как ты думаешь, следователи прокуратуры – такие же мерзавцы, как и все остальные?

– Нет, не думаю.

– Почему?

– У них времени мало на мерзость. Совсем мало. У них не то что на любовниц, на жену-то времени и сил не хватит… Но пьют они много, мне кто-то рассказывал… Работа тяжелая, нервная…

– Посмотри пирог… Да, ты права, работа нервная. Знаешь, когда я пришла, они как раз обсуждали последнее его дело… об убийстве. Убили молодую женщину, в парке…

– Он еще убийцу Миши не нашел, а ему уже следующее дело подсунули, – вздохнула Наташа и снова открыла духовку.

– Ната, гроза, молния… Видела, как небо разрезала? Поди закрой балконную дверь… И так покоя нет, а тут еще гроза… Что-то совсем нервы расшатались…

– Мне думается, что огонь надо убавить… Мама, подожди, посмотри на меня… А что, если бы это я на самом деле выпила ту воду?..

12

Рита стояла у окна своей мастерской и смотрела, как дождь заливает город. Улица с деревьями, газонами и мутными леденцово-оранжевыми окнами напоминала гигантский аквариум. Время застряло между вечером и ночью, серо-фиолетовый раствор грозы вызвал в Рите какую-то смутную тревогу и даже страх… Последние дни, которые она провела в любви, страсти и нежности, сделали ее слабой и одновременно какой-то отчаянно решительной. Сейчас, когда она была одна и в квартиру вернулась будничная тишина, что позволило ей на время стать прежней Ритой Орловой, ей вдруг показалось, что она ведет себя вызывающе легкомысленно, что она заболела своей влюбленностью и стала уязвимой, как никогда… Теперь она будет вести себя примерно так же, как и Виолетта Крупина, поджидавшая своего мужа чуть ли не у двери и сгоравшая от ревности до помутнения рассудка… И это после стольких лет спокойной, ни от кого не зависящей жизни? Где вот сейчас Марк? Что делает? Кого допрашивает? Он слишком красив для такой грязной работы… Он вообще должен нигде не работать или, в крайнем случае, заниматься умственным трудом, сидя в комфортном кабинете за дорогим столом с большой красивой лампой, а не выезжать на места преступлений вот в такую, к примеру, непогоду… Это были ее тайные мысли – она по-прежнему воспринимала Марка как драгоценность, как талантливо сотворенное произведение природы, как пока еще не принадлежащую ей собственность… Но что делать, чтобы он всегда был с ней, при ней, чтобы он спал и видел только ее, чтобы ему хотелось находиться всегда здесь, в придуманном ею мирке, – этого она пока еще не знала… И боялась, что он может прочесть в ее глазах желание стать ее собственностью. Сейчас ее попытки войти в его жизнь посредством участия в расследовании преступления казались ей не только смешными, нелепыми, но и опасными… Она до сих пор не могла понять – как она осмелилась пойти на контакт со свидетелем? Как отнесется Марк к ее рассказу о том, каким образом она пришла к выводу, что Берта Селезнева достойна доверия и что она не склонна ко лжи даже в том случае, когда ее возлюбленному грозит реальная опасность? Быть может, внешне он и сделает вид, что верит ей и согласен с ее выводами, но в душе он может принять ее просто за сумасшедшую… Где это видано, чтобы таким вот грубым, примитивным способом выясняли личность свидетеля? Теперь, когда она все это сделала, ей и самой показалось, что она просто валяла дурака, выдавая себя за потенциальную преступницу… А ее утренняя забава? Как он отнесется к тому, что она проделала с его рубашкой, которую он оставил ей (после ее долгих уговоров) для стирки? Не слишком ли она форсирует их отношения, не выставляет ли она себя наиглупейшим образом? И не лучше ли было бы, если бы она, вместо того чтобы встречаться с Леней Переваловым, просто написала натюрморт со сливами? Сливы, гранаты, букеты… Вместо того чтобы покупать на рынке все эти натюрмортные предметы, она купила домашние туфли для Марка, пивную, бледно-янтарного стекла, кружку… А вдруг он больше не придет к ней? Провел с ней пару ночей – и довольно…

Она поднялась наверх, выключила огонь под тушенной в сметане печенкой, приготовила салат из помидоров, села за стол и стала прислушиваться к звукам за дверью. Хлопанье дверей, шаги на лестнице… Кто это идет, не Марк ли? Вот шаги стихли, и раздался оглушительный, до рези в ушах, звонок… Она сорвалась с места, кинулась к двери…

– Рита, милая, как же я соскучился по тебе… Думал, что этот день никогда не кончится…

Марк стиснул ее в своих объятиях, поцеловал куда-то в ухо, в шею, уткнулся в щеку, замер…

– Марк, я хотела тебе сказать…

– Я ужасно устал, ты даже представить себе не можешь, как я устал…

– Так проходи, отдыхай…

– Ты не поняла меня. Я устал без тебя! Считал минуты, когда смогу наконец вырваться домой… Ехал домой и думал: а что, если я тебе уже надоел и ты не знаешь, как от меня избавиться?.. Я тут курицу купил, а то все ем у тебя…

– Марк! Ну что ты такое говоришь?!

– Провожу у тебя все вечера, даже некогда прибраться в квартире… Не могу тебя пригласить, потому что у меня там такой бардак… Знаю, что мне нет никакого оправдания…

– Прекрати.

Он наконец отпустил ее, вручил ей в руки сверток с холодной курицей и машинально сунул ноги в новые тапочки, словно проделывал это каждый вечер. Не заметил, что они новые, – не помнил, что все вечера проводил у нее босиком, в одних носках.

– Ты печенку любишь?

– Я все люблю, что ты приготовишь.

– Тогда иди мой руки…

Он послушно отправился в ванную комнату, а когда вернулся, стол уже был накрыт. В корзинке его поджидали теплые булочки, посыпанные кунжутным семенем, на красивой, вручную расписанной подсолнухами тарелке – печенка с картошкой, в центре стола – салат…

– Марк, ты ешь, а я пока тебе кое-что расскажу… Ты знаешь, я встречалась с Леней Переваловым, была у Селезневой…

И она, сложив руки на столе и не притрагиваясь к еде, принялась ему рассказывать все, что успела собрать и услышать от свидетелей. Марк молча слушал и ел. Время от времени, правда, он поднимал голову и смотрел на нее с удивлением. Когда она закончила, он тихо сказал:

– Браво!

– Как ты думаешь, после того, что я тебе рассказала про Селезневу, ты по-прежнему будешь подозревать Крупина?

– Рита, я и понятия не имел, что ты способна на такое… Говоришь, она выставила тебя вон?

– Да. Не очень-то приятно было, признаюсь, зато я сделала важный вывод…

– Интересный подход, ничего не скажешь! А ты не думала о том, что она разгадала тебя и поняла, что ты провоцируешь ее?

– Нет, не думала. Она показалась мне вообще очень искренним и порядочным человеком. К тому же она не могла знать, что мы с тобой знакомы и что я действую в интересах следствия. Хочешь пива? Холодного?

– Не откажусь… Рита, ты что, решила взять меня к себе на содержание? Ты не боишься, что я тебя разорю? У меня скоро зарплата…

– Марк, я все понимаю, но мне не нравится говорить о деньгах. Это так плохо на меня действует… Представляешь, я сегодня целый день провела в городе – сначала по магазинам ходила, потом вот с Леней встретилась, у Берты была, на рынок заезжала… Знаешь, совершенно забыла про твою рубашку… И еще… хотела тебя спросить… Ты что, с кем-то дрался?

– Я? Дрался?

– Ну, не знаю, может, ты выбивал таким образом из кого-то показания? Сразу прошу меня простить, если я допускаю бестактность, но следователи ведь бывают разными…

– Нет, конечно, бывает, очень хочется врезать, чтобы привести человека в чувство и заставить его понять, где он находится… У меня такое случается, но что-то не припомню, чтобы в последнее время я кому-то… А в чем, собственно, дело? Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Сейчас покажу…

И Рита, весь вечер репетировавшая эту сцену, с невинным видом принесла из ванной грязную рубашку.

– Вот смотри, манжеты в крови… Да так сильно…

– Не понял… – Марк даже отодвинул от себя новую кружку с ледяным пивом и уставился на рубашку так, словно видел ее впервые. – Рита, я что-то не понял… Может, это не моя рубашка?

– Во всяком случае, я ее с тебя сняла вчера, если ты помнишь, и сказала, что невозможно в таком виде ходить на работу… А ты еще отказывался, стеснялся…

– Да я все отлично помню. Но на ней не было крови, я, во всяком случае, не припоминаю… Откуда она, да еще и на двух манжетах? Я же не боксировал… двумя руками…

– А хочешь, я скажу тебе, чья кровь на твоей рубашке?

– Рита, ты меня пугаешь…

– Ее зовут Ирина Кордюкова.

– Какая еще Ирина Кордюкова?! Я не знаю женщины с такой фамилией… Рита, в чем дело?.. Откуда эта кровь?!

Рита задрала рукав своей трикотажной кофты и показала небольшое кровоизлияние на сгибе локтя.

– Вот, видишь?

– Что это?

– Сегодня утром я была в частной клинике, сдавала кровь на анализ… У меня плохие вены, вот мне и расковыряли, кровь натекла под кожу… А передо мной там была гражданка Кордюкова Ирина Васильевна, так, во всяком случае, было написано в журнале рукой медсестры… Когда у меня брали кровь, я притворилась, что мне плохо, даже соскользнула на пол, вроде бы упала в обморок… Медсестра испугалась, засуетилась, бросилась из кабинета за кем-нибудь, кто бы помог ей поднять меня с пола и уложить на кушетку… И в это время я заменила пробирку с кровью моей предшественницы на принесенную мною в сумке пробирку с лаком для ногтей, понимаешь? Сунула ее в сумку и снова улеглась на пол. На это у меня ушло всего несколько секунд. Ты не догадываешься, зачем я это сделала?

– Догадываюсь, – усмехнулся Марк. – Думаешь, таким же образом кто-то раздобыл кровь Виолетты, чтобы забрызгать куртку Крупина?

– Вот именно! Ведь кровь на рукавах – это единственная серьезная улика! Вот я и решила доказать, что эта кровь могла появиться на куртке Крупина не в момент убийства, а, скажем, уже на следующий день… У кого-то мог быть ключ от квартиры Крупиных, и этот кто-то пришел туда с емкостью, в которой было немного крови Виолетты, и испачкал его куртку… Понимаешь, вы все зациклились на этом Крупине, даже задержали его по подозрению в убийстве, а я после общения с Бертой считаю, что он здесь вообще ни при чем… Вот и получается, что его подставили! Причем сделать это могли по двум причинам. Первая: чтобы снять с себя подозрения; вторая – намеренно подставить Крупина… а смерть Виолетты – не самоцель, понимаешь? У Крупина есть враги, и Виолетта просто стала жертвой какой-нибудь мести, к примеру…

– Рита, ты удивляешь меня! – Марк комкал в руках рубашку с окровавленными рукавами. – Ну надо же до такого додуматься! И ты специально для этого пошла сдавать кровь?! И разыграла обморок? Да тебе цены нет!

– Ты правда так считаешь? – Рита еще не поняла, всерьез он это говорит или нет. Она даже вся напряглась, ожидая дальнейшей реакции Марка.

– Да серьезно! Только как же быть с кровью этой… как ее…

– Кордюковой? Еще раз сдаст кровь. Пусть пожертвует собой ради справедливости, как и я…

– Но это же не бесплатная процедура.

– Марк, о чем ты только думаешь?!

– Действительно. Рита, я так удивлен… Даже не знаю, что тебе сказать… Ты сегодня превзошла все мои самые смелые ожидания! Но у меня сложилось такое впечатление, будто бы ты взяла на себя функцию адвоката и бесплатно защищаешь Крупина.

– Да никого я не защищаю. Просто хочу, чтобы поскорее нашли настоящего убийцу Виолетты, вот и все! Понимаешь, такое циничное убийство… И этот изверг где-то рядом, я просто уверена, что он знаком с семьей Крупиных, что у него были отношения или с Виолеттой, или с Валерием. Ведь чтобы пойти на такое преступление, нужна основательная причина…

Ей не дал договорить звонок.

– Это снова твоя мама? – спросил Марк, уже и не зная, как реагировать на столь поздний визит. Прошедшая ночь убедила его в том, что ночевать с Ритиной мамой в одной квартире, даже если она и спит внизу, в мастерской, – не самое приятное занятие. Они с Ритой вынуждены были постелить на полу, рядом с кроватью, чтобы только Ксения Илларионовна, склонная к бессоннице, не услышала ни скрипа, ни шороха… Так и уснули, обнявшись, прижавшись к ножкам кровати…

– Понятия не имею. Это может быть кто угодно… – Рита пошла открывать. И вскоре Марк услышал ее удивленное: – Ната? Ты? Что-нибудь с мамой?!

В кухню вошла смущенная Наталья Генс. На ней по-прежнему было черное платье, а на голове – шелковая повязка. Марк отметил про себя, что сестры чем-то похожи, но Рита, безусловно, была привлекательнее, ярче, соблазнительнее.

– Марк, думаю, что мою сестру тебе тоже не надо представлять… Вот, Наташа… Ты поужинаешь с нами? – Она вдруг, спохватившись, унесла грязную рубашку Марка в ванную. Вернулась и усадила несколько растерянную сестру за стол. – Да что с тобой? Тебя тоже кошмары мучают?

– Да нет… просто не могла одна оставаться дома… Мне кажется, что по квартире кто-то ходит…

– Ната! Ну ладно мама – у нее все-таки возраст… А ты? Ладно, не стесняйся, оставайся и живи у меня, сколько хочешь…

– Завтра похороны, не забыла? – еще более смущаясь, пролепетала покрасневшая Ната. – Ой, у тебя печенка… Отлично. Покорми меня, сестренка! Можешь и водочки налить. Я вижу, вы тут пивом увлекаетесь…

– Нет, это только я, – извиняющимся тоном пробормотал Марк, обнимая ладонью хрустальную кружку. Ему вдруг показалось, что визит Наташи – как бы продолжение смотрин… Сначала матушка познакомилась с ним, теперь вот сестра…

– Я знаю про похороны… Ната, так ты пришла мне напомнить?

– Да. Думаю, вдруг ты забыла?

Рита сразу поняла – что-то случилось. Иначе Ната бы ни за что не приехала. Во-первых, она отлично знает от мамы, что у нее ужинает и ночует Марк, во-вторых, завтра похороны и поминки и в доме полно дел: надо сварить щи, испечь пироги… Людей будет мало, поэтому поминальный обед решили устроить дома, скромно.

– Девушки, вы посекретничайте тут, а я – к себе… У меня столько дел накопилось… Я, как все сделаю, вернусь…

Марк скомкал фразу, встал и направился к выходу. Рита смотрела ему в спину молча. Он повернулся:

– Наташа, а вы знали, что ваш муж серьезно болен?

– Миша? Нет… А что с ним было?

– Вот пойду сейчас, покопаюсь в документах и сообщу вам диагноз, используя медицинские термины…

– Марк, куда ты? – не выдержала заинтригованная Рита. – Ну, скажи!

– Понимаете, барышни, я сейчас не на работе, неофициальное лицо, а потому могу вести себя так, как считаю необходимым в данной ситуации… Кроме всего прочего, я отлично знаю, как вы все, вся ваша семья, относились к Генсу… Вот исходя из сказанного и учитывая мужскую солидарность, я и сообщу вам диагноз чуть позже…

– Марк!

Но Марк уже ушел.

– Ната, что случилось? Уже ночь… Ты что, не могла подождать до утра? Не знала, что у меня Марк?

– Знала, поэтому-то и пришла. Торопилась. Рита, ты должна с ним расстаться – и немедленно!..

Когда Марк вернулся, Наташи уже не было. Рита перемыла посуду и теперь заваривала чай. Ему показалось, что она была бледнее, чем обычно.

– Куда ты ее дела? Отправила домой?

– Она сама уехала… Завтра поминки, а у нее еще селедка не разделана, кутья не сварена… Она извелась вся с этими похоронами, и это при том, что ей мама помогает…

– Ты не хочешь мне ничего рассказать? – Марк сел за стол и притянул ее к себе, усадил на колени. – Нет?

– Марк, ты так резко ушел, наговорил о какой-то болезни Миши… Какая разница теперь, когда его нет, что с ним было… К тому же в морге нам никто ничего не сказал.

– Это я распорядился… Я запретил судмедэксперту давать вам заключение… Временно…

– Марк!

– Думаешь, только ты способна меня удивлять? Или ты предполагаешь, что я не догадался, зачем к тебе принеслась на ночь глядя твоя сестра? Молодая вдова?

– Марк!

– Спорим, она сказала тебе, чтобы ты рассталась со мной. Чтобы ты гнала меня в шею…

– Да ты что?! Ничего такого не было! – И вдруг она схватила его за плечи и с силой сжала. – Ты что, оставил здесь подслушивающее устройство?

– Ну, а что я говорил?! Никакого устройства. Все мое устройство находится здесь, – он постучал себя по голове. – Она пришла сказать тебе, что подозревает в убийстве своего мужа… вашу мать, Ксению Илларионовну… Я понял это с самого начала, да только не знал, как бы поделикатнее это тебе сообщить… К тому же я понимал, что если я арестую твою маму, Рита, то ты меня сразу бросишь. Вот я и маялся… просто с ума сходил, не знал – как мне лучше поступить? Вызвать ее на допрос – тоже опасно… В любом случае я бы тебя потерял. Но и не разговаривать с ней я тоже не мог – мы же должны найти убийцу вашего зятя…

– Значит, и ты тоже догадывался, что Мишу отравила моя мама? И что ты теперь намерен делать?

– Как скажешь, так я и поступлю. Тем более что ты сама только что призналась в том, что твоя мать – убийца… Рита, а как бы ты сама поступила на моем месте, если бы была следователем? Сделала бы вид, что ничего не знаешь? Или же сделала бы, как велит долг?

– Марк!

– Да, меня зовут Марк. Так что мне делать?

– Но с чего вы взяли, что это – она?! Она же ни в чем не призналась!

– Она – взрослая и умная женщина и не хочет последние дни своей жизни провести в тюрьме. Поверь, тюрьма – это не самое лучшее место для такой благородной дамы, как Ксения Илларионовна…

– Но, если ты ее арестуешь, я не знаю, как у нас с тобой будет… Марк, что-то мне стало так страшно…

– Понимаешь, у нее был мотив. Она ненавидела своего зятя и страдала, глядя, как мучается в браке твоя сестра. И однажды ее терпение лопнуло. Она увидела, как Генс ударил ее по лицу, и это – спустя пару часов после того, как Наташа вернулась из больницы, где у нее случился выкидыш… Да и сосед ваш тоже все видел… Сначала я прорабатывал его, но потом понял, что он не способен на такой поступок… Он из категории воздыхателей и наблюдателей… А вот твоя мама – другое дело. Она – человек действия! Она знала, что Наташа не пьет минеральную воду, Наташа мне сама на допросе рассказала, поэтому ваша мама рискнула и всыпала в бутылку яд… Было жарко, Генс открыл холодильник, схватил бутылку и выпил… Все. Что тебе рассказала сейчас твоя сестра? Что мама призналась во всем?

– Нет, просто Ната сама как-то сопоставила все факты, вспомнила все ее слова, намеки, разговоры… А сегодня мама ей сказала… Сейчас повторю в точности: «Я об одном переживаю… Ведь он выпил минеральной воды, которую взял в холодильнике… Значит, ее кто-то отравил. А если бы в этот день ты была дома и выпила эту воду?..» Обычная фраза, ни о чем не говорящая, разве что о том, что мать задним числом переживает о том, что отравлена могла быть Наташа. И все же…

– И только из-за этой фразы сестра и приехала к тебе ночью? Какая впечатлительная женщина!

– Марк! Прекрати! Речь идет о моей матери!

– Тогда иди и звони своей сестре, успокой ее… У Генса была опухоль мозга, и он отлично знал об этом… Я встречался с его врачом… Он очень боялся превратиться в идиота, как говорит врач, и постоянно твердил, что надо срочно что-то предпринимать… Что Генс не допустит того, чтобы он стал посмешищем в глазах окружающих его людей… В детстве он жил в коммунальной квартире, где в одной из комнат содержался такой же больной… И это зрелище произвело на вашего зятя еще тогда, давно, очень тяжелое впечатление… А накануне смерти он позвонил Суворову, это фамилия врача, и попрощался… Сказал, что улетает в далекое путешествие… В этот же день его не стало. Вот, собственно, и вся история.

– Марк, я не хочу тебя видеть… – Рита резко поднялась с его колен и отошла к окну. – Ты все знал и намеренно мучил меня? Уходи…

– Я узнал обо всем буквально сегодня! Я и задержался так, потому что ездил на дачу к Суворову… Прости меня. Да, я был жесток, но я хотел узнать правду: ты действительно любишь меня и веришь мне или же…

– А ты мог бы посадить мою мать?

– Никогда. Слышишь, никогда! Даже если бы она убила семерых зятьев… Я серьезно.

– Значит, ты плохой следователь. И тебе нельзя доверять.

– Нельзя.

Она слышала, как он вышел, но ничего не могла с собой поделать. Он ушел, и это правильно: она должна была какое-то время побыть одна. Мама! Рита подозревала ее, но гнала от себя эти мысли. Страшно было представить ее в камере… Однако Рита отлично представляла себе ее с бутылкой минеральной воды в одной руке и пакетиком с ядовитым порошком – в другой… Мать так ненавидела Генса, что действительно могла это сделать. Отомстить за все страдания дочери. Она была в состоянии пожертвовать собой ради своих детей. В этом была вся мама. Сильная, волевая женщина, она не могла допустить, чтобы Ната всю жизнь терпела пьянки и измены мужа. А уж после того, как Миша ударил Нату…

Трясущейся рукой Рита позвонила сестре.

– Ната? Ты еще не спишь? Селедку разделываешь? Ты не боишься, что твой телефон будет теперь пахнуть селедкой? – Голос ее дрожал, как и она сама. Вот только причину этого озноба она еще не поняла: то ли она так переживала уход Марка, то ли ее так разволновали последние новости, связанные со смертью Миши… – Ната, слушай меня внимательно и не говори, что не слышала… Тебе фамилия Суворов о чем-нибудь говорит?

13

Утром Марк проснулся от ощущения образовавшейся где-то, в глубинной части его сознания, утраты, пустоты. Натянув на голову одеяло, он прислушивался к шуму дождя за окном и спрашивал себя – как мог он, забывшись, поступить с Ритой так же, как поступил бы с любой другой женщиной, имевшей отношение к расследованию преступления: ведь она продолжала оставаться родственницей убитого Генса… Он сначала заманил ее в ловушку, причем ему это удалось с завидной легкостью: она сама проговорилась, что подозревала собственную мать… «Значит, и ты тоже догадывался, что Мишу отравила моя мать?» Она так легко попалась только по одной причине: она воспринимала его как близкого человека и меньше всего в ту минуту думала о том, что он – следователь, который ведет дело Генса. И он воспользовался этим, нисколько не задумываясь о последствиях. Получалось, что он просто позабавился образовавшейся ситуацией, помучил ее, прежде чем рассеять ее подозрения и успокоить. Не подумал о том, что она, быть может, подозревая свою мать, и без того ожидала чего-то подобного и боялась ему в этом признаться. И как бы все это выглядело, если бы Ксения Илларионовна на самом деле оказалась убийцей собственного зятя? Как он сообщил бы Рите об этом и, главное, успел ли бы он уверить ее в том, что, будь ее мать даже самой опасной преступницей на свете, он все равно бы сделал все возможное, чтобы покрыть ее? Но тогда в их отношениях возникли бы новые сложности: Рита никогда бы не забывала о том, что обязана ему за его молчание… Но теперь, когда выяснилось, что ее мать ни при чем (хотя Ксения Илларионовна явно была склонна к тому, чтобы каким-нибудь образом наказать зарвавшегося зятя), надо бы радоваться… так нет же, он сам все испортил, сначала напугав до смерти Риту своей уверенностью в том, что ее мать – преступница, а потом, как идиот, раскрыв тайну самоубийства Генса… А как он был горд своим открытием, своей догадкой о самоубийстве Генса, когда ему на стол легло заключение судмедэкспертизы и он узнал, что, помимо того, что в крови жертвы находится лошадиная доза рицина, у него в голове обнаружилась огромная, неоперабельная, окаянная опухоль… Он сразу же принялся искать его лечащего врача… А когда тайна смерти Генса раскрылась, он почувствовал себя настоящим профессионалом, человеком, способным удивить, потрясти такую женщину, как Рита, – да только не смог достойно преподнести ей эту правду, все испортил…

Однако наступил новый день, пора было идти на работу: в дождь, в новые проблемы, в новый, опустевший без Риты день…

Он встал, оглянулся, обошел квартиру и понял, что так дальше жить нельзя, что еще немного – и по его квартире будут бегать крысы… Он позвонил Татьяне, а через несколько минут раздался звонок по домашнему телефону. Очередное убийство, ему надо срочно выезжать, машина будет с минуты на минуту…

14

Рита утром собиралась на похороны, надела все черное, глухое. По дороге к сестре заехала на заправку, залила полный бак. В машине, наслаиваясь на струнный концерт ненавязчивого, жизнерадостного Моцарта, прозвучал отрезвляющий телефонный звонок. Это был Перевалов. Он просил о встрече.

– Леня, я никак не могу, – со вздохом ответила она, – у меня же зять умер, я тебе не сказала? Еду на похороны. Часа в три только освобожусь. Что-нибудь случилось?

– Да нет… Хотя случилось, конечно, я же говорил тебе… Просто встретиться захотел, посоветоваться… А заодно попросить у тебя помощи…

– Я позвоню тебе, как смогу…

Всю оставшуюся дорогу она старалась думать о Перевалове, о том, что случилось с его возлюбленной, и гнала от себя мысли о Марке. То, что произошло ночью, разрушило в ней тот мир, который она с такой любовью начала строить, и она во всем винила только себя… Пыталась поставить себя на место Марка, задавая себе один и тот же вопрос: как поступила бы она сама, если бы с близким человеком произошла такая история? Каким образом сообщила бы она ему о своем открытии, как начала бы разговор? И, думая об этом все больше и больше, Рита запутывалась, вновь и вновь забредая в безжизненный тупик. В сущности, она была благодарна Марку за то, что он вышел на Суворова и выяснил, что Генс покончил с собой. Но, с другой стороны, прежде чем он сообщил ей об этом, ему пришлось изрядно потрепать ей нервы, даже заставить ее поверить в то, что ее собственная мать – убийца. Не слишком ли жестоко он с ней поступил? Или же ему, профессиональному следователю, показалось, что он сделал все возможное, чтобы как можно мягче, деликатнее, чуть ли не со смехом рассказать ей всю правду о смерти зятя? Конечно, она оправдывала его поступок, как готова была оправдать и все то, что, по ее мнению, и в отношении других людей показалось бы жестоким или даже чудовищным; она готова была оправдать его заранее за все его проступки и даже преступления, и, понимая это, Рита злилась одновременно и на него, и на себя. Она была в бешенстве от того, что находилась в том самом опасном для женщины состоянии, когда не знаешь, как поступить, как думать и вообще – как жить дальше? Одно она знала наверняка: она полюбила Марка, и жизнь без него казалась ей пустой, бесцельной, невыносимой. Но она же сама прогнала его, выставила за дверь, и это вместо того, чтобы поблагодарить его за проделанную работу, причем проделанную с блеском и за короткий срок. И что ей теперь делать? Да, конечно, она попросит у него прощения, и он, скорее всего, сделает вид, что простил, но как сложатся их отношения дальше? Сохранятся ли их совместные ужины, его любовь, их нежные, пылкие ночи? Марк и без того воспринимал ее прежде как легкомысленную особу, водящую к себе мужчин (один бог знает, что он думал о ней, прежде чем они познакомились и он начал ее узнавать). И в какой-то мере он был прав. Не все мужчины, портреты которых она писала (портреты, кстати, отвратительные!), уходили от нее – некоторым было позволено остаться… И в этом она чувствовала свою силу: она сама выбирала, кого оставить, кого приласкать… Но это случалось настолько редко, что Марк, если бы он знал подробности, не придал бы этому значения; однако ему никто не мог помешать домыслить ее личную, скрытую стенами и дверями жизнь, опошлить ее встречи с мужчинами и превратить ее в обыкновенную, правда, с придурью, шлюху… Вероятно, теперь, когда она выставила его за дверь, он подумал, что настала и его очередь быть покинутым, брошенным… Что она, быть может, только и ждала удобного случая, чтобы вернуть себе прежний образ жизни, не обремененный любовью и постоянным любовником, не говоря уж о возлюбленном. И что теперь делать? Да ничего не делать! Постараться вечером быть дома и спокойно ждать его звонка в дверь. Если он любит, то придет, не сможет не прийти… А пока что – жить как обычно, отправиться на похороны, затем встретиться с Переваловым, выслушать его, ведь когда-то они были хорошими, близкими друзьями и он охотно вникал в ее переживания, помогал ей советом, деньгами… Да, все это было в ее жизни… И теперь она просто не имеет права не откликнуться на его просьбу о встрече. Тем более что вчера она узнала о постигшей его трагедии.

Наташа встретила ее с заплаканным лицом. Гроб с телом Генса стоял в столовой, куда набилось, к удивлению Риты, довольно много людей. В квартире пахло горящими свечами, которые пылали в изголовье у покойника, цветами, духами и тем нехорошим, трупным душком, что змеился по комнатам и напоминал всем, что это все же похороны, что на одного человека из этой сборной, как солянка, случайной компании стало меньше.

– Рита, здесь все его бабы… Я знаю это, чувствую… С работы приперлись… Вон та, видишь, в углу шмыгает носом? Это та самая девица, которую я застукала в кухне, помнишь, я тебе рассказывала? Только теперь она не голая… Ты посмотри только – одни бабы!.. Что же это получается: он, узнав о своей скорой смерти, решил оторваться напоследок по полной программе, перетрахать всю свою контору?

– Да ладно тебе, Ната, не бери в голову… Пожалей лучше его… Вы все успели?

– Соседка помогла с кутьей и компотом. Знаешь, я вот сегодня первую ночь после его смерти не спала. Все думала о том, как же ему было тяжело все это время… А еще я поняла, что он меня никогда не любил, понимаешь, не считал близким человеком, раз ничего не рассказал мне о своей болезни…

– Дура ты, Натка, все как раз наоборот. Он знал, но не сказал тебе, чтобы ты не переживала, не страдала… Он избавил тебя от этого кошмара. И то, что он сам ушел из жизни, что не взвалил на твои плечи уход за идиотом…

– Рита, ну какая же ты бессердечная!

Рита была удивлена – откуда у сестры вдруг появились эти теплые чувства по отношению к мужу? Неужели для того, чтобы она вспомнила о своей любви к нему, ему потребовалось умереть?!

В кухню, где они шептались, заглянул молодой человек в черном костюме, с бородкой и в безрамных дорогих очках:

– Натонька, там хлеб привезли, еще что-то… Тебя зовут…

– Миша, ну так пойди, прими и расплатись… Это соседи все на машине привезли – и хлеб, и помидоры… – повернулась она к Рите и почему-то покраснела.

Очкарик ушел, Рита молча, но выразительно посмотрела на сестру:

– Это у нас кто?

– Миша.

– Но я его не знаю…

– Я ничего тебе не говорила, боялась… Рита, это мой любовник. – Она поперхнулась на последнем слове, и Рита вдруг поняла, что совсем не знает своей сестры. И тут вдруг страшная догадка усугубила ее и без того тяжелое, мрачное настроение:

– Ната, скажи… Генс… Он тебя тогда ударил… Ты что, была беременна от этого… Миши? Твой муж знал об этом? И ты сделала от него аборт?!

– Да никакого аборта я не делала… – отмахнулась Ната от невидимой мухи. – И Мишка, в смысле Генс, об этом отлично знал. Просто угроза выкидыша была, у меня боли начались… Но бог миловал…

– Да как же это так?! И мне ничего не сказала… А я так переживала за тебя… И мама… А мама, кстати, знает?

– Да ничего она не знает. Ни к чему ей это…

– А если бы это она… Генса… – прошептала, прикрывая ладонью рот, Рита. – Ты представляешь, что было бы?!

– Я всю ночь думала о том, что ты мне сказала… И знаешь, что я поняла? Она не смогла бы. Да, она ненавидела Мишу, но чтобы отравить – она не решилась бы… Одними разговорами и ограничилась. Она же нормальный человек! Просто все сошлось, совпало… Мишка меня ударил, она увидела, знала, что я в гинекологии лежала… Ната, ну посуди сама, разве могла я так дальше жить? Откуда мне было знать, что Миша болен, что он одной ногой в могиле… Что хочет надышаться перед смертью… А этот, тоже, кстати, Миша… Какое совпадение, да? У нас одна женщина на работе трижды была замужем, так у нее все мужья Анатолии были, представляешь?! Так вот, этот Миша… «Миша номер два» – такой обходительный, ласковый, совершенно не похож на Генса… И любит меня, так ждет этого ребенка…

– Ната, а если бы Генс не умер?

– Я развелась бы. Все к тому и шло. Просто мне решиться надо было… Знаешь, я боялась Мишу… Он же и до этого руки распускал, вот я и боялась признаться ему в том, что хочу развода, что у меня есть другой… Тебе-то хорошо, тебя никто никогда не бил, ты, слава богу, не испытала этого… Ну ладно, мне надо к людям, а то неудобно… Нет, ты видела, сколько баб пришло? Такой вроде бы невзрачный, никчемный мужик, а поди ж ты, целый гарем развел…

Ната выпрямилась, оттопырив задок, грациозным, привычным, кокетливо-неосознанным движением приподняла, словно укладывая на место, свою пышную грудь, взбила черные кружева в глубоком вырезе, одернула черное эластичное платье и пригладила и без того безукоризненно уложенные, стянутые черной бархатной лентой волосы и отправилась в комнату – попрощаться с мужем. Насовсем.

В кухню вошел «Миша номер два» с большими пакетами в руках.

– Вот принимайте… Здесь – хлеб, а в этом пакете – помидоры…

…На кладбище было солнечно, в кустах сирени пели птицы, которые словно недоумевали, глядя с веток на похоронную процессию, – почему это все люди в черном, словно стая гигантских ворон? Какой-то маленький человек в костюме сказал несколько слов о покойном, потом гроб как-то быстро опустили, присыпали землей. Ксения Илларионовна, широко раскрыв глаза, смотрела, как «Миша номер два» поддерживает под локоток безутешную, без единой слезинки на щеке вдовушку. Не выдержала, подошла к Рите:

– Маргарита, кто этот хлыщ? Я впервые его вижу… К Нате обращаться с этим вопросом я не решилась, все-таки такой день…

– Понятия не имею, – солгала Рита. – Я бы тоже хотела знать. Думаю, это кто-то с ее работы.

– Он явно младше ее… Поматросит и бросит. Ну надо же! Не успела мужа в землю зарыть, как собирается снова это ярмо на себя повесить… Ты посмотри только, как он пожирает ее глазами!.. А она тоже хороша – надела на себя это платье, грудь того и гляди вывалится… Нет, у этой парочки явно не похоронное настроение…

– Мама, да успокойся ты. Я бы на твоем месте радовалась, что она не бьется в истерике, не рыдает…

– Ладно, детка, поехали… – вздохнула Ксения Илларионовна с задумчивым видом. – Надеюсь, что там уже все убрали, помыли полы, накрыли столы… У Наты золотые соседи… А у меня, представляешь, что ночью случилось? Ты же знаешь мою соседку, Аллочку?! Она снова напилась и выбросилась из окна… Уже в третий раз! Но у нас под окнами деревья, вишни, рябина… Словом, она вся ободралась и упала, даже ничего себе не сломав… И все почему – потому что пьяная вдрызг…Ох, Ритуля, если бы ты только знала, как же мне надоели эти ночные концерты, эти пьянки…

Рита нашла Перевалова все в том же кафе. Увидев ее, он, как ей показалось, вздохнул с облегчением:

– Ритуля, как же я рад, что дождался тебя! Садись, уж теперь ты точно не отвертишься от семги…

– Я не откажусь, тем более что с поминок сбежала… Там и так народу – не протолкнуться… Мой зять хоть и был сволочью…

– Рита!

– Говорю чистую правду, но друзей и подружек у него, оказывается, было предостаточно… Тем более мама испекла такие пироги… А водки – целый ящик. Леня, что у тебя случилось? Я целый день думаю о тебе…

– Знаешь, ничего особенного не случилось, просто я себе места не нахожу. Милочка, принеси нам семгу, ветчинки и вина… Рита, ты какое будешь – красное или белое?

– Минеральной… Хотя подожди, лучше вина, красного… Мой зять отравился минералкой… Мне потребуется время, чтобы прийти в себя…

– Вы, люди творчества, такие впечатлительные! Сейчас жара, и каждый второй пьет минеральную воду… Так вот, Рита. Слушай, какое у тебя упругое, свежее, розовое имя…

– Леня… что произошло?

– Ладно. Слушай. Я вот что подумал. Кровь на рукавах куртки… Серьезная улика, ты не находишь?

– Уже не нахожу.

– Вот и я об этом же. Я рассуждал следующим образом. Вот если бы я, к примеру, решил убить Виолетту… Разве я остался бы в этой куртке? Разве не постарался бы от нее избавиться? Я и Лидии Григорьевне об этом сказал. Но она уперлась – Валера убил, и точка. Обычное заблуждение тещи, которая терпеть не может своего зятя…

– Вот и моя мать тоже терпеть не могла Генса, мужа моей сестры, которого мы только что схоронили. Она так откровенно это выказывала, что мы с сестрой чуть было не подумали, будто это она отравила его… А оказалось, что он сам принял яд, когда узнал, что тяжело болен…

– Рита, какая же я свинья! Ты только что с похорон, а я даже ни о чем тебя не расспрашиваю… Словно мы только и делаем каждый день, что кого-нибудь хороним…

– Да ладно, Леня, у тебя сейчас такое горе…

– Знаешь, о чем я подумал? Что рано или поздно Виолетта согласилась бы стать моей женой. Все к этому шло… Она стала еще больше доверять мне и даже позволяла иногда поцеловать себя… Я понимал, конечно, что она это делает из жалости ко мне, но вполне возможно, что ей требовалась мужская ласка… Да, я знаю, о чем ты сейчас подумала: что я – самонадеянный дурак…

– Леня!

– Но я на самом деле не чувствую свои годы. И я так много мог бы дать этой девочке… Я приглашал ее во Францию, знал, что она ужасно хочет туда, но не может из-за мужа… Даже если бы я все оплатил… Крупин никогда не отпустил бы ее одну…

– Леня, я вот все слушаю про эту Виолетту и не понимаю: она что, была… как бы это помягче выразиться… не в себе? У нее что, и радостей никаких не было? Желаний? Она просто сохла от ревности, и все? Но у нее ведь была дочь…

– Да, ты права, сейчас о ней все говорят именно в таком ключе, но на самом деле она была увлекающимся человеком… Дочь свою очень любила, практически никогда с ней не расставалась… Мне думается, что еще немного – и она бы изменилась, с моей помощью, конечно… Взглянула бы на себя со стороны… Ведь она была очень красива…

– Мне представляется молодая женщина в домашнем платье, в фартуке…

– Нет, это не так. Она любила красиво одеваться, наряжаться…

И Рита вдруг поняла, зачем ее пригласил сюда Перевалов. Ему просто не с кем было поговорить о своей боли, о своей потере. И он выбрал ее, Риту… А с кем поделиться ей? С Леней? Рассказать о Марке, о том, как она выгнала его ночью, спросить совета? Битый небитого везет…

– Она очень любила украшения, но терпеть не могла бижутерию. Это у нее от матери, та всегда говорила ей: Веточка, покупай только золото и брильянты, не трать деньги на побрякушки… Поэтому когда я узнал, что ее убили, да еще и в парке, то сразу подумал почему-то про ограбление… Она носила очень красивые и дорогие вещи. Я только жалею, что она не принимала от меня никаких подарков…

– Но, согласись, ей было бы сложно принимать от тебя подарки… Все-таки она была замужем. – Рита старалась поддерживать разговор, хотя мысли ее были далеко: она мысленно обнимала Марка и просила у него прощения. – Что сказал бы муж, увидев на ней, скажем, новые серьги или кольцо?

– Она могла бы договориться с матерью…

– Но тогда ей пришлось бы рассказать матери о тебе…

– Вот я и говорю, что о многом жалею: что с матерью ее не познакомился, она, между прочим, чудная женщина… И она бы наверняка посодействовала нашему роману, я это только сейчас понял… Она же терпеть не может Крупина… Еще жалею, что не поговорил с Крупиным по-мужски… Думаю, если бы я что-нибудь предпринял, он сам бы сказал мне «спасибо»: ведь он тоже не собирался жить с Виолеттой, у него был серьезный роман…

– Леня, не терзай себя… Теперь уже все равно ничего не изменишь. Виолетты нет… Поверь, мне очень хочется помочь тебе найти убийцу… Скажи, что я могу для тебя сделать?

– Рита, я понимаю, что прошу тебя о невозможном… Но я тут случайно узнал, что твой сосед – следователь прокуратуры, Марк Садовников. Он – хороший следователь, порядочный человек, но очень принципиальный… Это он ведет дело Виолетты. Ты в каких с ним отношениях?

– Леня…

– Рита, а что мне еще остается делать?! Может, ты попытаешься выяснить, как идет следствие? Кого он подозревает? Я с ума схожу от неизвестности!

– Но я-то чем могу помочь?

– Зайди к нему просто как соседка, спроси соли, начни разговор об этом убийстве, скажи, что знала Виолетту…

– И что?

– Ничего. Быть может, он тебе что-нибудь да расскажет…

– Леня, но это невозможно!

Вот теперь наконец все встало на свои места, и она знает, зачем Леня пригласил ее. Ему нужна информация!

– Хорошо. Я постараюсь, – ответила она слишком поспешно и испугалась, что Леня поймет, что таким образом она хочет поскорее от него избавиться.

– Вот и отлично. А я не останусь в долгу. У меня есть для тебя хороший покупатель. Немец. Композитор. Он сейчас находится в городе, ходит по выставкам, скупает полотна твоих коллег…

– Ты, наверное, забыл, что я не профессионал?

– Не прибедняйся, я многое о тебе знаю… Когда к тебе можно прийти? Ты не капризничай и соглашайся. Ничего, если я приведу его к тебе уже сегодня вечером? Но это будет не раньше десяти часов…

– Хорошо… – Она подумала – У меня есть несколько новых работ… Натюрморты…

– Между прочим, все, кто бывает у меня и видит твои синие цветы, спрашивают, кто это написал… Чудесная работа! У меня хотели купить этот натюрморт за две тысячи долларов – я не согласился…

– Не такие уж и большие деньги, – поддела его Рита.

– Согласен. Но сегодня, я думаю, ты сама будешь назначать цену твоим работам… Только не забудь… И вот еще что: не вздумай прятаться от нас… Знаю я твою манеру не открывать дверь… Все окна распахнуты, светятся, видно даже тебя, скользящую по комнатам, а ты никак не реагируешь на звонки… Обидно, между прочим!

– Это может означать только одно…

– Что у тебя мужчина. – Перевалов нежно пожал ее тонкую горячую руку.

– Нет, это означает, что я работаю… – Она выдернула руку и погрозила Перевалову пальцем. – Не суди по себе, Леня!

15

– Лидия Григорьевна, я вынужден вновь обратиться к вам с просьбой хорошенько подумать: кто из окружения вашей дочери мог бы заставить ее выйти из квартиры в столь позднее время, да еще и с ребенком?.. Я понимаю ваше состояние и боль утраты, но и вы ведь хотите, как мне думается, найти убийцу Виолетты…

Марк находился в мрачном расположении духа и с трудом подавлял в себе желание вернуться домой и позвонить в соседнюю дверь. О чем бы он ни думал, что бы ни говорил, с кем бы ни встречался, где-то совсем рядом с ним была Рита – обиженная, оскорбленная, брошенная им, разочарованная… Вот и сейчас он поймал себя на том, что ему меньше всего хочется трепать нервы этой пожилой и убитой горем женщины. Но он работал, он хоть и медленно, но все равно продвигался в своем расследовании: во все лаборатории поликлиник, больниц, стационаров были посланы запросы о возможной подмене или исчезновении крови. Рита оказалась права, интуиция и логика ее не подвели: действительно, в частной лаборатории на улице Лермонтова вместо пробирки, где должна была, в соответствии с записью в журнале, находиться кровь гражданки Федоровой Аллы Николаевны, медсестрой была обнаружена красная гуашь, и что характерно – это случилось в день убийства Виолетты Крупиной! Тремя днями позже в этой же клинике (Марк вдруг понял, почему Рита выбрала именно эту частную клинику – она же располагалась через два квартала от дома Крупиных, и вероятность, что Виолетта выберет именно ее, была довольно велика) снова случилась подмена: на этот раз вместо крови гражданки Кордюковой Ирины Васильевны в пробирке оказался красный лак для ногтей (это был лак, которым пользовалась Рита…). Учитывая, что Рита подменила кровь Кордюковой, то есть она, Рита, была следующая на очереди сдавать кровь, то, по аналогии, человек, сдавший свою кровь сразу после Федоровой Аллы Николаевны, и мог быть тем, кому понадобилось подменить пробирку! И он, потенциальный убийца, не мог ошибиться, поэтому он пошел по пути наименьшего сопротивления: чтобы не перепутать пробирки, он пропустил перед собой Виолетту, а когда сам зашел в кабинет, каким-то образом отвлек медсестру и заменил последнюю пробирку, в которой находилась ее кровь, на фальшивую… Очень простая, если не примитивная, схема добывания нужной крови. Но ведь Виолетту надо было еще заставить сдать кровь… Однако фамилии Крупиной в журналах этой лаборатории нигде не встретилось. Марк поручил своему работнику допросить медсестру, во время чьего дежурства и произошел этот инцидент. Быть может, она вспомнит – при каких обстоятельствах могли подменить пробирку, не было ли разыграно какого-нибудь спектакля с обмороком или случайным звонком? И, главное, как выглядела женщина, некая Маркелова Анна Андреевна, сдававшая кровь сразу после Федоровой Аллы Николаевны? Марк был уверен, что обе эти фамилии вымышлены, тем более что при обращении в платную лабораторию не всегда спрашивают паспорт. Вот и получается, что показания медсестры, видевшей обеих женщин, могут быть крайне важными для следствия.

… Лидия Григорьевна поставила перед Марком чашку кофе и сахарницу.

– Знаете, я тоже думала над этим вопросом и даже набросала список… Он получился совсем маленьким. Вот посмотрите сами…

Фиолетовыми чернилами на листке бумаги было написано несколько фамилий в столбик:

1. Крупин

2. Брагина

3. Перевалов

4. Вакуленко Л.Г.

5. Вакуленко П.Д.

– Как видите, нас с отцом я тоже записала, чтобы вам наглядно было видно, насколько узкий круг знакомых был у Виолетты… Да и то – Перевалов объявился, сами знаете, недавно… Но Леонид Евгеньевич показался мне порядочным человеком, вот уж чего никак не ожидала от себя, так это своей же собственной реакции на это открытие… Конечно, это грех – иметь любовника, но сейчас, когда Веточки нет, я могу сказать прямо: мне жаль, что между ней и Переваловым ничего не было, что он не сумел ей внушить страсть… А я была бы просто счастлива иметь такого зятя… Вы только представьте себе: Крупин, этот сердцеед, – и с рогами!..

Она нервно засмеялась, ее янтарные глаза при этом зло сверкнули. Марк подумал, что тема ненависти тещ к зятьям еще не изучена, и, быть может, немалое количество убийств, считавшихся нераскрытыми, на самом деле самые раскрытые на свете – просто никому и в голову не приходило, что, скажем, теща может отравить зятя, застрелить его или просто подставить…

– Зачем вы вписали в этот список себя, если ни вы, ни ваш муж не вызывали Виолетту в парк? – спросил Марк сухо. Ему вдруг надоело изображать из себя хронически соболезнующего.

– Вы сами просили… – ответила, словно выплюнула, Вакуленко.

– Я понимаю, нервы ваши на пределе, но я же просил вас посерьезнее отнестись к моей просьбе… Вы вот вписали и Брагину… Ну что такого она могла сказать Виолетте, чтобы та вышла из дома? Что ее грабят, убивают, насилуют в парке?! Тем более что эта особа, как мы с вами знаем, в этот вечер была на дне рождения…

– Вот и получается, что Виолетту вызвал из дома, вырвал, можно сказать, из теплой постели кто-то чужой, посторонний, – низким голосом поведала Лидия Григорьевна. – Или же кто-то настолько родной и близкий, что даже я, ее мать, ничего не знала… Вы понимаете, о чем я?

– Еще один любовник? – усмехнулся Марк.

– А почему бы и нет?! Во всяком случае, теперь мне стало ясно, почему она так редко бывала у нас дома и почему ничего не рассказывала… Она была, как и всякая нормальная женщина, переполнена тайнами…

Марк подумал, что женщине требуется психологическая помощь. Она явно была не в себе и несла бог знает что.

– А вот у меня есть сведения, что ваша дочь была любовницей Перевалова, а это меняет дело, понимаете? Крупин мог узнать об этом и убить ее. Но не сам, а наняв кого-нибудь… Вот и получается, что он звонит своей жене, назначает ей встречу в парке, говорит, что это очень важно, и после этого спокойно себе едет к Селезневой… Виолетта приходит в парк, и убийца делает свое черное дело… Крупин просто не знал, что Виолетта придет в парк с ребенком…

Он сделал еще один холостой круг и столкнулся с тем, с чего начал: кто же убил Виолетту Крупину? И как ему вернуть Риту? Купить огромный букет роз, пять килограммов апельсинов (но летом они такие невкусные, сухие…), позвонить ей в дверь и сделать предложение? Стоп! Розы, апельсины… А если кольцо? Золотое! Надо будет заглянуть в банк, снять деньги и зайти в самый лучший ювелирный магазин. Но что приличного он может купить на свои сбережения? Ведь Рита – состоятельная женщина и может позволить себе дорогие украшения… Но все равно, она же понимает, что он – следователь прокуратуры, а потому его средства ограничены. Если она любит его, то оценит сам порыв, не говоря уже о кольце… С другой стороны, не покажется ли он ей легкомысленным: прошло всего несколько дней, а он уже делает ей предложение? Не поднимет ли она его на смех? Пусть поднимет… Да пусть делает с ним что угодно! Лишь бы приняла, не захлопнула перед носом дверь… А что делать с Виолеттой? Кому понадобилось убивать эту девчонку? Кому она что плохого сделала? Помешала мужу? А кровь? Кому понадобилась чужая кровь? Ни-ко-му! И Федорова Алла Николаевна, скорее всего, и есть Крупина Виолетта Павловна. Ну не верил он в такие дичайшие совпадения… Но тогда получается, что убийца – женщина! Или же особа, выкравшая кровь, – сообщница настоящего убийцы. Кто-то из них проник в дом к Крупину и испачкал рукава его куртки кровью…

– Лидия Григорьевна, вы уже несколько дней живете в квартире вашей дочери… Вы не замечали здесь случайно… пробирку?

– Пробирку? Нет, не замечала… – очнулась Вакуленко. – А в чем дело? О какой пробирке идет речь?

– А мусор когда в последний раз выбрасывали?

– Сегодня утром… Но там не было пробирки… Я точно знаю, потому что сама вложила в ведро чистый пакет… А то, что было до моего появления, – это пустая консервная банка из-под шпротов, окурки… Я еще подумала тогда, что этот урод даже не мог приготовить себе нормального завтрака… Прямо так и представила, как он, убив Веточку, поехал к своей любовнице, вернулся от нее домой сюда, рано утром, достал консервы, позавтракал, выпил кофе, покурил и стал ждать приятных известий… о смерти жены!

Марк, будучи не в силах больше выносить весь этот бред, распрощался и ушел. Вышел из подъезда, завернул за угол дома и принялся искать в траве пробирку…

В кабинете было душно. Марк распахнул окно, достал из холодильника лимонный чай, плеснул себе в стакан, бросил два кубика льда.

– Тут Крупин к тебе рвется, – заглянул в кабинет Лева Локотков. – Видно, надоело ему молчать, наверное, признание хочет сделать…

– Если бы… – вздохнул Садовников. – Скажи, чтобы привели. Может, что интересное расскажет? Или просто шок прошел…

– А я так думаю, что он курить хочет, – хохотнул Локотков.

Крупин выглядел болезненно, он почернел и от свалившегося на него горя, и от густой темной щетины. Под глазами его залегли фиолетовые круги. В нем не осталось уже ничего от прежнего красавца-сердцееда, каким его представляла Садовникову теща.

– Вы хотите мне что-то сказать?

– Хочу. У вас курить не найдется?

Садовников протянул ему сигареты.

– Вы хотите сделать признание?

– Какое еще признание? Я никого не убивал! И вам отлично это известно… Вы же были у Берты? Были?

– Был, и она действительно подтвердила ваше алиби, – произнес Садовников скучным голосом. – Но она – ваша любовница, Крупин, это во-первых, а во-вторых, как вы объясните, что рукава вашей куртки, в которой вы были в ночь убийства, в крови вашей жены?

– Понятия не имею! Я хотел сказать вам, что у моей жены был любовник. Перевалов Леонид… отчества не знаю… Я не хотел прежде вам об этом говорить, потому что вообще не знал, что со мной происходит… Мне было очень тяжело, когда я узнал о смерти Виолетты…

– Скажите, Крупин, вы же достаточно хорошо знали вашу жену: кто мог ей позвонить и назначить встречу в парке?

– Да никто! Вета была хорошей матерью, и она ни за что не отправилась бы в парк так поздно, да еще и с Дашей. Может, она возвращалась откуда-нибудь… со свидания?

– Что вам известно об отношениях вашей жены и Перевалова?

– Только то, что они встречались. Причем Виолетта, с виду вроде бы такая тихая и добропорядочная женщина, ходила с ним, с этим старым козлом, в рестораны… Оставляла ребенка у нашей знакомой, Маши Брагиной, и проводила вечера в обществе этого… мерзавца… Я уверен, что она делала это нарочно, причем рестораны выбирала таким образом, чтобы ее наверняка там увидели и доложили мне… Я понимаю, она не могла любить Перевалова и поступала так специально, чтобы досадить мне и вызвать ревность. Но ревности не было. Были только недоумение и злость… Вот я и подумал: а что, если она так поздно возвращалась именно от Перевалова? Он мог ее подвезти, скажем, до парка, а остальной путь она решила пройти одна, для конспирации, например… Вот по дороге ее и убили. Совершенно посторонний человек! Или же – Перевалов… Что, если она с ним поссорилась? Она же водила его за нос, использовала его, чтобы позлить меня, и ему это, предположим, надоело. Он решил затащить ее в постель, она отказалась, он оскорбил ее, отказался провожать, и вот она вместе с Дашей возвращалась домой… или же он вызвался ее проводить и убил… из ревности ко мне. И такое могло случиться! Да вариантов с Переваловым может быть сколько угодно! Он – человек не бедный, мог нанять человека, который убил бы ее…

– Но вряд ли она пошла бы на свидание в домашних брюках и майке, без косметики и украшений, которые, по словам близких, она очень любила…

– А откуда вам известно, какие именно украшения у нее имеются? Разве тот факт, что она была без них, указывает лишь на то, что она сама сняла их перед тем, как выйти? Какая глупость! Да у нее этих побрякушек – миллион! И никто, кроме нее самой, не может определить, что именно пропало…

– Ее мать, Лидия Григорьевна…

– Да перестаньте! Откуда она могла все знать, если они в последнее время практически не общались? Вета постоянно что-то покупала, какие-то колечки, браслеты… Я-то не мог дать ей денег на золото, но родители постоянно подкидывали… Вы сходите в ювелирный магазин или на Вольскую в антикварный, там ее хорошо знают… Она была помешана на украшениях, вот и Машка подтвердит…

– Значит, вы все-таки предполагаете, что ее убили с целью ограбления?

– Уверен! Она никогда не вышла бы из дома без украшений, она считала, что это все равно что выйти на улицу голой… Да вы спросите Машку, спросите…

– Почему вы решили рассказать о Перевалове и почему молчали до сих пор?

– Знаете, не очень-то приятно рассказывать о любовниках своей жены… к тому же жены, которая только что умерла… А мне какой резон сидеть за кого-то? У него нервы сдали, он прибил ее в парке во время ссоры, к примеру, а мне, ее мужу, отдуваться? Лишь только потому, что я ее муж? И что у меня была любовница? Нет уж, дудки… Пусть отвечает тот, кто это сделал… А со мной вы только тратите время… И вам, Садовников, будет потом, когда вы найдете настоящего убийцу, стыдно… Вы сделали самое простое – арестовали меня… Подумаешь, кровь на рукаве! Да мало ли чья кровь там может оказаться? Я-то ее не проверял…

– Но мы проверили: это кровь вашей жены…

– Ваши эксперты тоже могут ошибаться. Я никогда не бил Виолетту, поэтому даже предположить, что я днем раньше избивал ее, невозможно… Я и сам ума не приложу – откуда на куртке может быть ее кровь?.. Но поскольку я-то отлично знаю, что этой крови там быть не должно, вот я и решил, что ваши эксперты напутали…

– И чья же, по-вашему, это может быть кровь?

– У меня редко когда из носа идет кровь… Я ни с кем не дрался… Не знаю! Не знаю!!! Может, кто-то пришел и нарочно, чтобы подставить меня, вымазал рукава куртки кровью… Но все равно это не может быть Виолеттина кровь… Откуда ей там взяться?!

– Если это так и кто-то решил вас подставить, то вы очень хорошо должны знать этого человека… Ведь он должен был приблизиться к вам настолько, чтобы все это проделать, причем так, чтобы вы этого не заметили…

– Ко мне никто не приближался…

– Вы уверены? А ваша любовница, Берта?..

– Берта? Да вы что?.. – Он побледнел.

– Подумайте. Вы пришли к ней… она вас чем-нибудь угостила?

– Угостила? – Крупин задумался, припоминая их последнее свидание. – Ну да… Мы выпили вина, красного… Берта испекла яблочный пирог… Была еще какая-то легкая закуска… Точно, я пил вино. А потом уснул. Мне вдруг стало так хорошо, так спокойно… Я совершенно расслабился…

– Так, может, вино было не простым?.. Она могла добавить туда снотворного, после чего, убедившись в том, что вы спите, выйти из дома, позвонить вашей жене и сказать ей… Господи, как же я сам не догадался?! Я искал среди ее окружения близкого ей человека, по зову которого она могла бы выйти в парк, и не подумал о том, что это могла быть ее соперница! Берта…

– Она не могла… – прошептал начавший терять решительность Крупин.

– Смотрите! Она звонит вашей жене и говорит ей, что хочет с ней побеседовать… Что это очень важно, что речь идет о вас, о ваших отношениях… Словом, она хочет разобраться во всем… Думаете, Виолетта, которая вас так любила, отказалась бы встретиться со своей соперницей, чтобы поставить все точки над «i»?

– Но это невозможно… Вы же совершенно не знаете Берту! Она – чистый, порядочный и очень добрый человек. Она не могла убить Виолетту… То, что вы сейчас говорите, – полный бред!!!

– Вы не знаете женщин, Крупин. Думаете, Берту устраивала такая неопределенность? Да любая женщина, являющаяся любовницей женатого человека, только и мечтает о том, как бы избавиться от соперницы и занять ее место… Это она вам могла говорить все, что угодно, – что она якобы довольствуется ролью любовницы и живет только этим… Не верьте ей! Она вынуждена была так говорить, чтобы не раздражать вас своими постоянными упреками и ожиданием…

– Послушайте, я хотел поговорить с вами совершенно о другом. О Перевалове… а вы теперь решили приняться за Берту? Говорю же, вы на ложном пути…

– Хотел бы я посмотреть на убийцу, который давал бы показания против себя и своей сообщницы… – проворчал Марк, вспомнив вдруг, как он не так давно чуть ли не ползал вокруг дома Крупиных в поисках пробирки. Теперь уже почему-то эта идея с подбрасыванием или, точнее, с разбрызгиванием улики – крови Виолетты – показалась ему несостоятельной. Однако он решил проверить и эту версию. – Скажите, Крупин, после того как вы покинули квартиру гражданки Селезневой, вы сразу же направились домой?

– Разумеется…

– Насколько я помню, это случилось в третьем часу ночи, так?

– Так.

– И часто вы возвращались домой так поздно?

– Нет, не часто…

– Вы знали, что ваша жена не спит и ждет вас, что она сходит с ума от ревности?

– Да, знал. – Крупин отвернулся. – Как знал и то, что рано или поздно все это должно кончиться: я собирался поговорить с ней и все объяснить, попросить развода…

– Давайте вернемся к той ночи. Вы пришли домой в третьем часу. Кто был дома?

– В том-то и дело, что никого… Даже Даши.

– Что вы подумали?

– Я, честно говоря, не знал, что и думать. На всякий случай осмотрел спальню, подумал – вдруг Виолетта ушла от меня?..

– Что значит – осмотрели спальню?

– Шкафы. Ну, знаете, как в кино… Муж возвращается, а в шкафу – пустые вешалки…

– Понятно. И что же вы обнаружили?

– Что все в порядке. Тогда я подумал о том, что она, не дождавшись меня, вспылила, разозлилась и уехала с дочерью ночевать к матери…

– И как часто она это проделывала?

– Ни разу.

– Почему же вы так подумали?

– А куда она еще могла пойти с маленьким ребенком?

– И что потом?

– Я сидел, курил и думал, как мне следует поступить, чтобы не мучить ни Виолетту, ни себя, ни Берту… А потом вдруг вспомнил про Перевалова. Подумал: а вдруг она пошла к нему? Не знаю, откуда у меня взялась эта мысль. Скажу сразу – этот поступок меня удивил бы… И знаете почему? Потому что я хорошо знал свою жену, и дело не в том, что она нерешительная, нет: просто она не посмела бы, она побоялась бы этим своим уходом к Перевалову потерять меня навсегда… Хотя я думаю, что она все равно готовилась к этому, знала, что мы расстанемся… И я не уходил, потому что боялся, что она что-то сделает с собой…

– Крупин, вы так издевались над своей женой…

– Не больше, чем другие… – вдруг ледяным тоном произнес он. – Вот только не надо навешивать на меня собак! Вы уже, я чувствую, готовы меня с грязью смешать… Как будто бы другие мужики – ангелы…

– Хорошо. Оставим это. Что было потом? Вы сидели, курили… Вам не хотелось позвонить жене, узнать, где она, что с ней?

Садовников вдруг подумал, что тот факт, что до сих пор никто так и не обнаружил телефона Виолетты, тоже не случаен… Видимо, убийца побеспокоился о том, чтобы не всплыли ее последние звонки…

– Я звонил, звонил… Честное слово! Вы что же, не нашли ее телефон? Вот вы подумайте сами, Марк Александрович, – у него уже был другой, похожий на просительный, тон, – если преступник, который убил мою жену, позаботился о том, чтобы не нашли ее телефон, неужели бы он не избавился от куртки со следами ее крови? Ведь кровь – важная улика…

– Все это так, но кровь-то обнаружили на вашей куртке…

– Вот именно! После того как мне позвонили и сообщили о смерти Виолетты, я сидел дома и спокойно ждал вашего приезда… Я был в шоке, мне было вообще дурно, ведь моей дочери тоже грозила реальная опасность… Если бы это сделал я, неужели бы я сидел в этой злополучной куртке и ждал, когда меня арестуют?..

– Скажите, Крупин, вы звонили ее родителям? Подругам…

– Нет, не звонил…

– Но почему?.. Вам не кажется, что вы вели себя неестественно? Словно знали, где ваша жена…

– Я знал, знал! – вдруг крикнул он и даже вскочил со стула. Садовников напрягся. – Конечно, я знал, что она у Перевалова, иначе бы на самом деле позвонил и ее родителям, и всем, кому только было возможно…

– Кто вам сказал об этом?

– Можно еще одну сигарету?..

16

Вернувшись домой, Рита уже сто раз пожалела о том, что согласилась принять у себя вечером Перевалова с его знакомым композитором. Не самое лучшее время для встречи, если учесть, что она должна для начала выяснить отношения с Марком. Вдруг он решит зайти к ней, а у нее гости? Он, конечно, подумает, что она нисколько не расстроилась из-за его ухода, больше того, вернувшись к своей прежней жизни, она спокойно принимает у себя гостей, продает картины… Но дело сделано – надо подготовиться к визиту, выставить работы, приготовить что-нибудь к чаю… Да и прибраться не помешало бы…

Натянув тонкие перчатки (две сотни которых она хранила в специальной коробке в кладовке), Рита принялась за уборку. Распахнула окна, поставила вальсы Штрауса… Устроила в квартире такой шум, что, даже если бы захотела, не услышала бы собственного голоса – на мелодии Штрауса наложился дикий рев пылесоса… С небольшим пластиковым ведром и шваброй она вышла на лестничную клетку, вымыть лестницу, и тут же обомлела: из квартиры Марка точно в это же самое время вышла женщина, и в руках у нее было ведро, из которого торчали горлышки пластиковых бутылок… Не обращая внимания на Риту, она спокойно прошла мимо нее – отправилась во двор выносить мусор… Примерно такого же возраста, что и Рита, только брюнетка. С фигурой балерины, стройная, подтянутая, в темных брюках и белой открытой трикотажной кофточке. Волосы стянуты на затылке тугим блестящим узлом… Бывшая жена? Бывшая любовница? Явно кто-то из бывших, потому что новая подружка вряд ли сразу же принялась бы за уборку, да и времени у Марка, чтобы подцепить кого-то, было слишком мало…

Рита мыла лестницу с каким-то остервенением. Мыла, щедро заливая лестницу водой, представляя себе, как балерина, вернувшись, поскользнется и растянется на ступенях, покалечится… Она так явственно увидела перед собой эту картинку (разбитое, в крови, сморщенное от боли, а потому некрасивое лицо, выгнутую спину, затылок с тугим узлом волос и длинной лебяжьей шеей), что принялась тотчас собирать воду…

Женщина вернулась, она шла по лестнице, осторожно ступая, словно каждым движением извиняясь за то, что ей приходится идти по свежевымытым ступеням. И вошла в его квартиру…

Вот и хорошо, что к ней придет сегодня Перевалов с композитором! У Марка – своя жизнь, полная балерин и прочих «бывших», а у нее – важные, связанные с творчеством встречи… Жизнь продолжается!

Рита вернулась домой, зло хлопнув дверью, вымыла ведро, отжала тряпку, отнесла швабру в кладовку, закрыла шумно, с грохотом, все окна и выключила Штрауса… В квартире стало чисто, тихо и как-то мертво. Рита разочарованно смотрела на дверь, за которой в нескольких шагах жила жизнью Марка какая-то другая, не очень красивая и не очень молодая женщина… Глаза ее стали наполняться теплыми слезами…

Она не станет печь пирог для композитора, пусть пьет чай с сухим печеньем! Натюрморт с фиалками в корзинке она оценит в три тысячи евро. С зелеными яблоками и веткой жасмина на белой скатерти – в пять. Все равно не купят. Зато там, в Европе, будут знать, что русские художники задешево не продаются… А если этот композитор захочет посмотреть другие ее работы, то вот пожалуйста: фантазия на тему одиночества – молодая женщина с длинными глазами и длинными руками сидит возле окна, освещенная яркой оранжевой лампой, и грустит… Работа большая, потянет на десять тысяч… Или – дождь. Все размыто: и улица, и окна домов… Все люди с зонтами, в теплой одежде, и среди них – тоненькая фигурка обнаженной девушки… Тело – бело-розовое, но скоро уже посинеет от холода. Работа называется «Одиночество». Не меньше пятнадцати тысяч! Для начала хватит. Но она знала, чувствовала, что на фиалках композитор потеряет к картинам всякий интерес, непременно скажет, что дорого… А Перевалов посмотрит на нее с непреодолимым желанием покрутить у виска: ты что, мать, с ума сошла? Ну и пусть крутит! Она огорчит его еще больше, когда скажет, что поссорилась с соседом и что ничем ему, Перевалову, помочь не сможет…

Рита так хорошо себе все это представила, что сразу же потеряла всякий интерес к предстоящему визиту. Сварила себе кофе, сделала бутерброд с сыром и устроилась в кресле перед телевизором: канал «Культура» начал транслировать «Тоску» в Ла Скала… Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть так, что она расплескала кофе на малиновую узорчатую обивку кресла. Марк? Неужели это он?! Так рано?

Она буквально пролетела через всю квартиру и замерла перед дверью. В глазке переливался солнечными бликами господин Перевалов. Собственной персоной. Рита подавила стон разочарования.

– Привет, Ленечка, заходи… Ты один?

– Пока один. Но вечерний визит не отменяется. Просто мне надо с тобой еще раз поговорить… Мне стыдно, конечно, что я отрываю тебя от твоих дел, но когда ты выслушаешь меня, то поймешь, что я не мог к тебе не прийти…

– Леня, успокойся. Проходи…

– У тебя так чисто… Нет, ничего мне не предлагай, я так, в носках… – и Леня в темных прозрачных носках, едва касаясь паркета, двинулся в сторону гостиной. На нем были бархатные темные брюки, желтая шелковая рубашка. Пижонище!

Рита выключила телевизор, усадила гостя за стол:

– Ты пока соберись с мыслями, а я приготовлю тебе кофе…

– Ритуля, у тебя так красиво… Ты извини, что я без цветов, я знаю, что ты любишь бархотки… В следующий раз, хорошо?

– Леня, хочешь, я сделаю тебе бутерброд?..

– Не откажусь. Если честно, то я в последнее время так нервничаю, что иногда забываю поесть… Я же теперь прописался у Лидии Григорьевны…

– В смысле?

– Да нет, ты не так поняла… Просто провожу у них много времени. Знаешь, такие милые люди… Я так жалею, что не познакомился с ними раньше… Честное слово, если бы мать повлияла на Виолетту, я был бы сейчас самым счастливым человеком на свете…

– Леня, ты пришел ко мне, чтобы поговорить о том, какие прекрасные люди твои несостоявшиеся теща и тесть? – холодновато осадила его Рита. – Избавь меня, пожалуйста, от этого…

– Не злись, тебе это не идет, – попытался рассмешить ее, состроив смешную гримасу, Перевалов. – У тебя, я вижу, тоже настроение не очень-то…

– Леня, что случилось? О чем ты хотел со мной поговорить? Чтобы я не поднимала слишком высоко цены на свои работы? Я не задрала цены, они скромные: от пяти до пятнадцати тысяч евро…

– Нормально, – равнодушно махнул рукой Перевалов. – Я к тебе совершенно по другому поводу. Виолетта… Ее нет, но она продолжает жить со мной… Понимаешь, я не говорил этого раньше, потому что боялся, что об этом узнают ее родители и подумают, будто бы я хочу вернуть себе эти деньги… Значит, так, объясняю. Незадолго до ее смерти она одолжила у меня две тысячи долларов. До этого времени она ничего у меня не принимала, не просила, а тут вдруг позвонила, попросила о встрече, а когда мы встретились, сказала, что ей понадобились деньги… Если бы я тогда знал, что ее скоро не станет, то дал бы ей больше… И что примечательно! Она вела себя так, как ведут себя все женщины, которым понадобились деньги для какой-нибудь чепухи вроде платья, пальто, понимаешь? То есть глаза ее горели, и она даже показалась мне счастливой… Я анализирую это сейчас, вспоминаю выражение ее лица, чтобы понять, для чего именно могли ей понадобиться деньги…

– Леня!

– Объясняю. Если бы она, к примеру, влипла в какую-нибудь историю, то выражение ее лица было бы другим… Понимаешь?

– Вот теперь понимаю. И даже догадываюсь, о чем ты хочешь со мной поговорить, посоветоваться… Ты не знаешь, говорить ли об этом Марку?.. В смысле Садовникову, или нет, так? Другими словами, ее могли убить из-за этих денег?

– Вот именно! – просиял Леня. – Я знал, что ты меня поймешь. Насколько я понял, активное участие в расследовании принимает Лидия Григорьевна… Она сказала Садовникову, будто бы у Веточки ничего не пропало из украшений… Возможно, она и права. Но деньги! Никто мог и не знать о наличии у нее этих денег! Виолетта могла это скрыть и от мужа, и от родителей… Когда она брала эти деньги, то говорила, что будет отдавать мне их постепенно, по мере того, как ей будут подкидывать родители… Знаешь, я, дурак, слушая ее, так и представлял, как ее родители стоят и подкидывают вверх деньги… Такая вот картинка получилась. Идиотская! Поэтому я и запомнил ее слова. Из этого следует – что?

– …Что родители об этих деньгах могли и не знать… Муж – наверняка тоже. Но зачем ей потребовалась такая приличная сумма?

– Понимаешь, обычно женщины хотят шубу… И я в свое время… предлагал Виолетте шубку из рыси… Мы с ней прогуливались как-то, зашли в магазин, я предложил ей примерить… И она тогда сказала мне, что у нее целых три шубы, и почти все – новые… Машина у нее тоже была – ей отец подарил.

– Может, она ремонт хотела сделать? – предположила Рита первое, что пришло в голову, вспомнив, сколько денег она потратила сама, чтобы привести в божеский вид свою квартиру и мастерскую.

– У нее муж есть… К тому же это невозможно скрыть… Понимаешь, у нее так глаза горели…

– Значит, что-нибудь из одежды.

– Я с этим к тебе и пришел… Ты – женщина, причем самая настоящая женщина… В каких случаях у тебя горят глаза?

– В последнее время – когда я вижу полки с хорошими дорогими красками или в книжном – альбомы с репродукциями… Еще – брильянты…

– Вот! Попала в самую точку. Я тоже подумал о брильянтах! Но существует одно весьма существенное «но». Она любила мужа. Вот я и подумал: а что, если это ему понадобились деньги и она каким-то образом решила выручить его?.. Он же бухгалтер, понимаешь? Может, недостача какая или еще что…

– И такое может быть…

– Она же боялась его потерять, так? Поэтому я и решил… Ты расскажи Садовникову об этих деньгах, пусть он знает. Пусть, в конце концов, поищет… Вдруг они лежат у нее где-нибудь в ящике для белья?.. Нужно все перерыть и попытаться их найти. И если вдруг их не окажется, тогда можно будет предположить, что ее ограбили… Я вот что еще подумал. Все ломают голову над тем, кто бы мог ее вытащить из дома в парк ночью… Да кто угодно, кому понадобилась ее помощь! Она была девочка очень впечатлительная, добрая… Кто-то мог попасть в сложную ситуацию, где требовались большие деньги.. Может, кто из подружек решил сбежать из дома, от мужа… Да мало ли что! И Виолетта не отказалась бы помочь этому человеку и вышла бы из дома буквально на пару минут, чтобы передать деньги… Обычное дело…

Рита уже устала слушать Перевалова. Ей вдруг показалось, что Виолетта жива, что она находится где-то рядом с ними и морочит им головы…

– Так ты скажешь ему? Обещаешь?

– Леня, а сам-то ты почему не хочешь с ним встретиться, поговорить? Рассказать о деньгах? Чего ты боишься?

– Повторяю: Рита, я бы очень не хотел, чтобы эта информация дошла до родителей Виолетты, понимаешь?

– Нет, не понимаю. При чем здесь вообще ее родители? Хотя, конечно, ты прав. Узнав о том, что Виолетта брала у тебя в долг деньги…

– Да какой там долг, ты-то понимаешь, что я никогда бы не принял их обратно! – всплеснул руками Перевалов.

– Так вот, узнав об этом, Садовников непременно сообщит все ее родителям, чтобы выяснить – не говорила ли она им об этих деньгах, не знают ли они что-нибудь о них… Только непонятно, какую роль во всем этом должна сыграть я? Садовников в любом случае поведет себя так, как ему подскажет его профессиональная интуиция… И вообще, Ленечка, ты меня окончательно запутал… Скажи лучше, что ты не желаешь по каким-то причинам видеть следователя… Но, подумай сам, как же я сообщу ему об этих деньгах: спрашивается, откуда мне-то о них известно? Я просто вынуждена буду рассказать о тебе…

И она вдруг поняла, зачем к ней пришел Перевалов. Ему нужна ее поддержка. Он, прекрасно понимая, что она в любом случае расскажет Садовникову о его визите, а тот, в свою очередь, его непременно вызовет как свидетеля, пришел к ней как к человеку, с которым можно поговорить обо всем этом, вспомнить Виолетту и вместе с Ритой подумать о том, как найти убийцу… Он страдал от чувства вины, и это проступало в его желании оправдаться хотя бы перед Ритой. Вероятно, он все же предполагал, что смерть Виолетты каким-то образом связана с их романом… Только вот как далеко зашли их отношения – Леня все равно не признается. Если далеко, то в ее смерти действительно мог быть замешан Крупин… Хотя эта версия уже давно перестала быть актуальной. А сейчас перед Ритой сидел благородный старик, оплакивающий свою несостоявшуюся невесту, и очень одинокий…

– Леня, – она прервала образовавшуюся печальную тишину нерешительным голосом, – Леня, я тоже должна тебе рассказать кое о чем, и это, скорее всего, расстроит тебя…

Перевалов поднял голову и посмотрел на нее с любопытством.

– Рита… Только не говори мне, что это ты замешана в убийстве, – мрачно пошутил он. – А то сердце мое не выдержит и разорвется на части…

– У меня роман с Марком. И надо же было такому случиться, что именно он вел дело моего зятя… Помнишь, я тебе рассказывала?

– Его, кажется, отравили?..

– Все оказалось не так, как все мы думали… – И Рита коротко рассказала ему о ссоре с Садовниковым.

Перевалов съел бутерброд, вздохнул и покачал головой:

– У тебя проблемы, а я тут со своими просьбами… Хотя знаешь что я тебе скажу? Он вернется. Понимаешь, вы попали в столь нестандартную, сложную психологическую ситуацию, да еще так не вовремя, что разрешение ее должно быть тоже оригинальным… Предоставь все времени и случаю – они в этом деле лучшие помощники… И постарайся не рисовать себе картин, усугубляющих и без того твое плохое настроение. Думай о чем угодно, только не об этом. Не надо форсировать события, понимаешь? И не вздумай просить у него прощения. Если он неглупый человек, то должен понимать, что в том состоянии, в котором ты тогда оказалась, узнав, что никакого убийства не произошло и твой зять сам принял решение уйти из жизни, любой человек на твоем месте повел бы себя точно так же… Подумаешь, ты попросила его оставить тебя одну… Это не повод для расставания.

Искаженный до неузнаваемости до-диез-минорный вальс Шопена прервал его вдохновенную речь – так звонил телефон Перевалова. Леня нервным движением схватил телефон, поднес к уху и после некоторого времени, с довольным видом поглядывая на Риту, закивал головой.

– Ну вот и все! Он свободен и ждет меня, чтобы мы отправились к тебе в гости… Так что ты уж извини меня за то, что я вынужден кормить тебя собой такими большими порциями, но через минут сорок, от силы через час мы с Михаэлем будем у тебя… Надеюсь, ты готова?

– Леня, я не стану задешево продавать свои картины твоим друзьям, – снова напомнила она, чтобы отбить у Перевалова охоту впредь водить к ней любителей живописи.

– Рита, это уже не мое дело… Михаэль разбирается в живописи, он коллекционирует русских художников и свято верит в то, что правильно вкладывает деньги… Да и вообще, Ритуля, после того, что ты рассказала мне о своем романе с Садовниковым, тебе не помешает развеяться, отвлечься…

Он ушел, а она пожалела о том, что не рассказала ему о самом главном: ведь у Марка в квартире уже поселилась другая женщина… Леня бы посоветовал ей, как поступить…

17

После разговора с Валерием Крупиным, все еще находясь под впечатлением от услышанного, Марк все же нашел в себе силы доехать до рынка и купить большой букет роз, пять килограммов апельсинов, потом заскочил в ювелирный и выбрал золотое кольцо с розовым александритом. И только после этого, устроившись в своем кабинете за чашкой кофе с бисквитом, принялся набрасывать в блокнот то, что показалось ему наиболее важным из разговора с Крупиным. Муж Виолетты оказался не так глуп, а потому понимал, что если он отныне и дальше будет лгать, то окончательно запутается, но, что самое главное, ему не станут верить даже в том случае, если он будет говорить чистую правду. К тому же ему с самого начала не было никакого смысла обманывать следствие…

Он начал говорить сразу после того, как Садовников удивился тому обстоятельству, что, вернувшись домой от любовницы и не обнаружив жены и ребенка, Крупин не позвонил родителям Виолетты. Вот это выглядело неестественным… Так мог поступить лишь человек, который точно знал, где искать жену…

– Я знал, знал! Конечно, я знал, что она у Перевалова, иначе бы на самом деле позвонил и ее родителям, и всем, кому только было возможно…

Крупин рассказал, что первым человеком, которому он позвонил в ту ночь, была Маша Брагина.

– Она ведь ее самая близкая подруга, и я знал, что когда Виолетта делала вид, что у нее свидание с Переваловым…

– Почему – делала вид? Разве она не встречалась с ним?

– Встречалась, да только все равно делала вид, что у нее с ним роман, неужели не понятно? Я же вам только что рассказывал об этом!

– Успокойтесь, Крупин, и объясните – кто вам сказал о том, что она у Перевалова?

– Машка… – Крупин стиснул зубы и отвернулся. – Я позвонил ей первой, она спала, я разбудил ее… Она сказала, что осталась ночевать у Галки, сестры… Честно говоря, она едва ворочала языком: пробормотала, что они делали какие-то коктейли и напились… Я спросил ее – не знает ли она, где Виолетта, и тогда Машка мне все и рассказала… Что, мол, она ждала меня, звонила Машке, плакала, словом, женские сопли…

– Но у нее были на то основания, – мягко заметил Марк. – Как-никак вы были у своей любовницы… Какой жене понравится, что ее муж не ночует дома?

– Не надо читать мне мораль. К тому же вас мои отношения с Виолеттой касаются меньше всего…

– Не советую вам огрызаться, Крупин…

– Ладно. Проехали. Ну, и после Машка сказала, что моя жена ушла к Перевалову.

– И дочку прихватила?..

– А с дочкой отдельная история! Виолетта, по словам Машки, просила Брагину присмотреть за Дашей, но Машка-то собралась на день рождения сестры, вот и отказала ей… И тогда Виолетта заявила: мол, если я нужна Перевалову, то пусть принимает меня с моим ребенком. Еще Машка сказала, что Виолетта была вроде бы не в себе… И что Машка якобы отговаривала ее идти к Перевалову, говорила, что я уже никогда не приму ее обратно… И все в таком духе. И я верю Машке: она знала, что говорила… Хотя где-то в глубине души я даже обрадовался, что у меня теперь будет такой мощный козырь для развода, как измена жены…

– Что было потом?

– А потом я действовал так, как и должен был действовать муж… Узнал у Машки адрес этого Перевалова и поехал к нему… Стучал, звонил, но мне так никто и не открыл…

– Его и не могло быть дома. У Перевалова на тот вечер стопроцентное алиби – он проводил время с друзьями за городом, на Волге… Мы проверили… И он, кстати, был один…

– Потом я вернулся домой, что-то ел, кажется… Курил. Очень хотелось спать. Я же тогда и предположить не мог, что Виолетты уже нет в живых!..

– Родителям ее вы так и не позвонили…

– Зачем им знать, что их дочка загуляла… Это я сейчас от вас узнал, что Перевалова не было дома, я-то тогда думал, что они где-то вместе… Возможно, у него на даче или на другой квартире, у Перевалова и дом есть где-то, Машка говорила…

– Скажите, Крупин, почему вы молчали?

– Да говорю же вам – не хотел, чтобы про Виолетту плохо думали!.. Я же и так виноват перед ней, так зачем же еще полоскать ее имя после смерти?.. Но когда понял, что меня могут посадить из-за какой-то крови на куртке…

– Кстати, о крови. Вы не знакомы с Федоровой Аллой Николаевной?

– Нет, никогда не слышал…

– Крупин, ответьте мне на последний вопрос: к вам, после того как вы покинули квартиру гражданки Селезневой, никто близко не подходил? Никто не мог испачкать вашу куртку кровью?

– Нет! Я постоянно был один, и куртка была на мне. К Перевалову я ездил на своей машине, никого не подвозил…

– Но тогда попытайтесь сами объяснить наличие следов крови… – Марк снова зашел в тупик.

… Он доел бутерброд, допил кофе, и ему доложили, что его хочет видеть Мария Николаевна Брагина. Вот уж кого не ожидал еще раз увидеть Садовников, так это Брагину. На этот раз на ней было белое, в красных маках короткое платье с широкой юбкой и глубоким вырезом. В ушах болтались длинные красные, имитирующие мак серьги. Худую смуглую руку стягивал красный же браслет. Алая лакированная сумочка помимо воли притягивала себе внимание; ни разу в кабинете Марка не было еще такой яркой, броской и вульгарной женщины.

– Здравствуйте, Марк Александрович. – Брагина уселась на жесткий стул и закинула ногу на ногу, демонстрируя сверкающие узкие белые туфли, затем протянула ему свою надушенную руку, и Марк чихнул.

– Привет, садись. – Он решил больше с ней не церемониться. – Что у тебя на этот раз? Еще один рассказ о любовнике Виолетты?

– Нет. На этот раз совершенный пустяк… – кокетливо проговорила она, рассматривая Марка чисто женским, пытливым и оценивающим взглядом.

– Вот скажи мне, подруга, зачем ты рассказала Крупину в ночь убийства Виолетты, что она ушла к Перевалову? Зачем подлила масла в огонь?

– А… Понятно, это он вам рассказал. Сначала в молчанку играл, а потом заговорил… Вы пытали его, что ли? – усмехнулась она, раздвигая в ухмылке густо накрашенные блестящей, морковного цвета помадой губы. Густые черные ресницы ее затрепетали. – А что мне оставалось делать?! Если бы я не сказала, он начал бы звонить Лидии Григорьевне…

– Вы что, придумали эту историю или как?

– Или как, – бросила она. – И при чем здесь вообще я? Виолетта собралась к Перевалову, попросила меня присмотреть за Дашуней, но я же уже ехала на день рождения Галки… Я и так достаточно часто нянчилась с девочкой, помогала подружке… Но в тот вечер я не могла, отказала… А когда узнала, что Вета собирается идти к Перевалову с ночевкой, то есть что она приняла решение уйти к нему, я даже испугалась за нее, за ее будущее… Представила, что будет с Крупиным, когда он узнает…

– И сама же сказала…

– Понимаете, я была пьяна, это во-первых. Во-вторых, после звонка Крупина и всего, что я ему наговорила, я вдруг подумала, что поступила совершенно правильно. Пусть он застанет их вместе, пусть узнает из первых рук, что он – рогоносец в конце-то концов, и сам освободится! Они разведутся, он женится на Берте, а она – выйдет замуж за богатенького Перевалова. Все отлично складывалось!

– Ты же подставила свою подружку…

– Ничего и не подставила!.. Я просто ускорила развязку, вот и все. – Она невинно сложила на коленях руки и закатила глаза.

– Ты что-то хотела рассказать?

– Да, и не только рассказать, но и показать, и даже отдать вам в руки, Марк Александрович. Понимаете, речь идет о том, что Виолетту могли ограбить… Вот я и подумала. Пока не хватились некоторых ее вещей, надо бы вернуть их ее матери, Валерке – не стоит… А то будете искать… Сущая безделица… Сережки с изумрудами, совсем крошечные, кольцо из платины с маленьким брильянтом… Она иногда давала мне их поносить, когда у меня бывали ответственные свидания… Ну, чтобы я могла произвести впечатление на парня. Причем я всегда брала у Виолетты что-то очень с виду скромное, но изысканное… Вот отдайте Лидии Григорьевне… А еще, только вы не удивляйтесь… – Она достала из сумки, помимо коробки с украшениями, прозрачный пакетик с чем-то розово-кружевным, интимным. – Пеньюар. Тоже Виолеттин. Внутрь я вложила тапочки, отороченные лебяжьим пухом…

– Понятно, – Марк положил вещи на край стола и достал лист бумаги, чтобы составить опись. Ему вдруг представилась Маша Брагина, полуголая, в розовом прозрачном пеньюаре, в пушистых тапочках, в ушах сверкают сережки… Кого это, интересно, она собиралась соблазнить в таком наряде?

– Ну и как, – прокашлялся он, – как прошла встреча? Вам пригодился этот… халатик?

– Нет. Мужик оказался – сволочь и хамло, а еще – жмот. Терпеть не могу таких… Знаете, мне даже шампуня было жалко, которым я мыла голову перед его приходом… Вот так-то!

– И давно у Виолетты это кольцо, сережки? – спросил он, записывая украшения под пунктами «1» и «2».

– Не знаю, кажется, давно… Ей же мать все покупала, отец денежки подкидывал… да и вообще с деньгами у нее никогда проблем не было…

– У тебя – все?

– Все. Вы так и не выяснили, кто ее убил? – Она вдруг заговорила совершенно другим голосом, у нее и лицо приняло другое, холодновато-мстительное выражение.

– Пока нет, – развел руками Марк. – Распишись, что передала мне эти вещи…

Он выписал пропуск, и Маша ушла. Садовников позвонил Вакуленко и сказал, что им необходимо встретиться, что заедет к ним на следующее утро, в девять. Он думал о Рите, о том, как она встретит его – с букетом цветов, с кольцом, не поднимет ли на смех…

Подъехав к дому, он увидел, что все окна ее двухэтажной квартиры освещены. За зеленоватыми занавесками двигались силуэты, звучала музыка, смех… Рита веселилась, отмечала свое освобождение после недолгого и, как думалось Марку, приятного, но обременительного для нее мужского плена. Она же не хотела зависимости от любви, от мужчины, вот и получила свободу. Как же кстати Марк затеял этот разговор о Генсе, он словно сам спровоцировал ее на разрыв, хотя, если разобраться, ничего особенного не произошло: просто эмоциональный всплеск, во время которого все кажется таким мрачным и все чувства приобретают трагический оттенок. Марк с букетом роз и пакетом апельсинов в руках и невесомым золотым кольцом в кармане показался сам себе полным идиотом… Он поднялся, постоял некоторое время перед дверью Риты, прислушиваясь к раздающимся из ее квартиры звукам, но так и не решился позвонить. Она, эта рыжеволосая красавица, вновь показалась ему недосягаемой, чужой, переполненной тайнами… Но и входить в свою квартиру с цветами он тоже не хотел – это означало бы его полное фиаско… Почему он не может ей позвонить? Что, разве так сложно – взять и нажать на кнопку звонка и разорвать своим присутствием плавное и веселое течение жизни за этими дверями? Пусть все, кто находится там, видят, что у Риты есть мужчина, что он обожает ее, что не может без нее жить и что он готов каждый день дарить ей цветы и апельсины… И вот, не помня себя от какого-то неприятного чувства, похожего на страх, и стыдясь этого, Марк глубоко вздохнул и коснулся пальцем черной кнопки звонка… Он ждал, что после этого действия кто-то там, наверху, оценит этот его решительный порыв и что-то изменится в этом мире, что-то сдвинется в лучшую сторону – хотя бы станет тише за дверью и Рита почувствует его близкое присутствие… Но ничего не произошло. Ему даже показалось, что музыка, легкий джаз, стала звучать громче, словно издеваясь над его чувствами.

И тут вдруг дверь распахнулась, и он увидел Риту – в открытом розовом платье, такую нежную и воздушную, что у него перехватило дыхание. Глаза их встретились, он рванул к ней и сунул ей в руку пакет с апельсинами:

– Рита, вот это тебе… И розы… Пригласи меня к себе, я сегодня целый день думал только о тебе, я схожу с ума…

Но она не дала ему договорить, поцеловала его и зашептала в ухо:

– Я ждала твоего звонка, боялась, что не услышу… У меня покупатель, немец… Хочет купить мои картины… Его Перевалов привел… Ты его отлично знаешь… Ну же, пойдем… Хотя подожди. – Она вдруг остановилась и даже, как показалось Марку, отпрянула от него, и брови ее нахмурились. – Что это за балерина торчала у тебя весь день и недавно только ушла?

– Это Таня, она домработница одного моего товарища, я попросил, чтобы он уступил мне ее на день… Не мог пригласить тебя в свою берлогу, понимаешь? А ты что подумала? Приревновала меня?

– Хотела бы я сказать «нет», но не скажу…

Они торопливо, шепотом сообщали друг другу все самое важное, что могло бы их успокоить и вернуть им то благостное состояние, в котором они пребывали до того рокового вечера… И, лишь все выяснив, Рита ввела Марка в переднюю, приняла из его рук розы…

– Леня, Михаэль, познакомьтесь с моим другом… Марк, это Михаэль…

Марк увидел высокого крупного мужчину с длинными светлыми волосами, в сером костюме и оранжевых летних туфлях. Лицо его было красным и влажным. Марк отметил про себя, что он не мог бы понравиться эстетке Рите, и с удовольствием пожал его липкую теплую руку. Сдержанно поздоровался с Переваловым. Рита налила ему вина, оторвала кисть винограда, всунула в его руку…

Около часа немец восторженно на свой лад, коверкая русские слова, отзывался о картинах «Маргерит Орлофф», после чего не без помощи отчего-то нервного, с суетливыми движениями Перевалова стал упаковывать их в холщовые мешки. Марк, сообразив, что пора бы и ему принять участие в сделке, взял у Риты бечевку и принялся обвязывать картины. Судя по выражению лица Риты, она получила за свои работы неплохие деньги, и Марк искренне за нее порадовался, приняв, однако, к вниманию тот факт, что его возлюбленная, помимо того что она – прекрасная женщина, еще и художница и что рисование кормит ее, следовательно, в ее жизни время от времени будут возникать и зрители, и поклонники ее творчества, и, само собой, потенциальные покупатели. И что часть Ритиной жизни будет, как это ни печально, принадлежать им.

В узкой и темной передней получилось столпотворение: все прощались, жали друг другу руки, и до Марка, стоящего поодаль, донеслась брошенная Рите фраза Перевалова:

– Мне остаться или ты сама?

– Иди уже, Леня, сколько можно…

Рита проводила своих гостей до машины, помахала им рукой и вернулась домой, к Марку. Дала себя обнять и некоторое время простояла неподвижно, словно вновь привыкая к нему и к тому состоянию восторга и тихого счастья, которое она едва не потеряла. Несколько минут они объяснялись, пытались разобраться, как же так случилось, что они потеряли целый день, что каждый в отдельности сходил с ума, предполагая самое худшее; пытались проанализировать каждое слово, каждое ощущение того злополучного вечера, когда Рита попросила оставить ее одну, с тем чтобы подобное больше никогда не повторилось, и, умиротворенные, вернулись в гостиную, выпили еще вина, и Марк утянул ее за собой в спальню. Он был так настойчив и ласков, что Рита, слегка пьяненькая, разгоряченная и взволнованная примирением, не стала сопротивляться…

В ванной, где они мыли друг друга, Марк напомнил ей фразу, брошенную Переваловым. Рита, сплевывая душистую пену и скользя руками по плечам и животу Марка, рассказала ему о двух тысячах долларов, одолженных Виолетте ее престарелым любовником. Марк же рассказал ей о визите Брагиной.

– Надо срочно звонить ее родителям, поговорить, задать вопросы… Может, ее на самом деле ограбили, украли в парке деньги, а мы подозреваем Крупина, держим его…

Он улыбнулся ее манере выражаться: «мы» подозреваем, «мы» держим… Какая же она была милая, нежная, голенькая и чистая, мокрая, сладкая…

– Не слизывай пену, отравишься. – Рита закуталась в полосатое «зебристое» полотенце и протянула Марку такое же большое, голубое. – Дело-то важное, зачем медлить? Предлагаю выпить чаю и отправиться к этим Вакуленко… Только сначала выясни, где именно они теперь живут – в квартире Крупиных или у себя?.. Но в любом случае у Лидии Григорьевны была возможность покопаться в вещах своей покойной дочери… И если деньги не были растрачены, то они вполне могли быть спрятаны где-то среди ее вещей… Вряд ли она заняла деньги у Перевалова, чтобы положить их в банк.

Марк подумал, что надо бы заехать на работу, взять из сейфа вещи, которые принесла ему сегодня Брагина.

18

Лидия Григорьевна встретила их со смущенной улыбкой на лице:

– Проходите, Марк Александрович…

– Это моя коллега, – коротко объяснил Марк присутствие Маргариты.

– А мы вот тут пока живем, здесь и кроватка для Дашеньки, да и вообще, Валеры-то нет, хочется побыть здесь, где жила Виолетта… – Марку показалось, что у нее не получилось всхлипнуть, и она произвела носом какой-то трубный, нелепый всхрап. – Вы бы сразу спросили меня про деньги… Я вам и по телефону сейчас сказала, и повторю: да, деньги я нашла, в шкафу, под постельным бельем… Полторы тысячи долларов. Еще в шкатулке – около десяти тысяч рублей… А это так важно? Понимаете, мы все делали для того, чтобы наша дочь ни в чем не нуждалась… Хотя, сами понимаете, на личные расходы… такие деньги… После вашего звонка я прижала Павла Дмитриевича, и он признался, что Виолетта просила у него денег… не конкретную сумму, а просто сказала – мол, дай сколько не жалко… Хотите чаю?

– Можно…

Павел Дмитриевич, молчавший до этого времени, подсел за стол к Марку:

– Вы понимаете, она время от времени просила у меня деньги, но это же нормально… Она – единственная дочь, и мне для нее ничего не было жалко…

– Вы знали, на что ей понадобились деньги?

– Конечно, знал! Она сказала, что ей надо немного обновить гардероб… Сейчас же цены сами знаете какие… Виолетта присмотрела себе сумку какую-то, итальянскую, она мне так и сказала, моя девочка… – Его глаза, розовые от постоянных слез, наполнились влагой. – Еще что-то про туфли говорила, а я слушал и думал: хорошо, что она хотя бы немного отвлекается, что у нее, помимо этой ее убийственной ревности, есть еще и нормальные женские желания…

– Сколько она попросила денег?

– Она сказала, что ей отложили вещей в салоне на крупную сумму, но она купит только на ту, что я ей дам… Я неплохо зарабатываю и знаю, что Лидия только радуется тому, что Виолетта старается хорошо выглядеть…

– Это правда. Я всегда знала, что рано или поздно она встретит другого мужчину, а для того чтобы произвести на него впечатление, надо хорошо выглядеть… Я сама советовала ей всегда одеваться так, словно идешь на свидание… Вот только она ничего, видимо, не успела купить, раз деньги здесь…

– Так сколько вы ей дали?

– Около двух тысяч долларов…

– Когда это случилось?

– Примерно неделю тому назад…

Марк подумал: если бы Виолетта, предположим, влипла в какую-нибудь историю и ей понадобились бы деньги, то она потратила бы их уже давно, не стала бы хранить в бельевом шкафу. Или, если бы Крупину нужны были деньги, она тоже отдала бы их мужу немедленно… Но, может, она так и сделала, взяв две тысячи долларов у Перевалова? Одно Марку было ясно: в парке ее убили не из-за денег.

– Лидия Григорьевна, взгляните, пожалуйста, на эти вещи… Вы узнаете это кольцо? Сережки?

Лидия Григорьевна выглядела явно растерянной.

– Даже не знаю, что вам и сказать… Я и тогда хотела признаться вам в том, что я знаю далеко не все украшения своей дочери… Это раньше, когда мы жили вместе, я знала наперечет все ее браслеты, цепочки, кольца… Вот, пожалуйста, вы говорите, что это ее вещи… Вполне возможно! Мне кажется, что я видела ее в этих серьгах… но могу и ошибаться… А где вы все это взяли?

– Потом объясню. А этот пеньюар? Там внутри – тапочки…

– Ну, конечно! Это ее вещи! Мы с ней покупали это еще перед ее свадьбой, в салоне для новобрачных… Так откуда это у вас? – Она встревожилась и даже как-то сжалась, словно в ожидании нехороших новостей.

– Лидочка, успокойся… – Павел Дмитриевич положил свою руку на кисть жены.

– Это она давала поносить Маше Брагиной… Маша мне и принесла сегодня вещи, сказала, что Виолетта дала ей это для какого-то свидания…

– Узнаю Машку! Вот ругаю ее, обзываю по-всякому, а девчонка-то она неплохая, честная, видите? Да и к Виолетте была привязана… Помогала ей… Вы же понимаете, как сложно молодой матери ходить на свидание…

– Лида! – неожиданно прикрикнул на нее муж. – Услышу еще раз об этом типе…

– Мой муж невзлюбил Леонида в первый же день… – извиняющимся тоном объяснила Марку Лидия Григорьевна. – А мне он нравится. И я жалею, что Виолетта так и не решилась или просто не успела к нему уйти…

– Да он старше меня почти на двадцать лет! Старик!

– Помолчи, Паша. С молодым-то у нее сам знаешь как было… Муж нужен не только для постели… Да и Валерка этот не баловал ее своим мужским вниманием, уж я-то знаю… Кобель! Всю ласку растрачивал в чужой постели, ненавижу…

В машине Рита спросила о медсестре из лаборатории: вспомнила ли она, как выглядела Федорова Алла или Маркелова Анна Андреевна – женщины, сдававшие в этот день кровь. Марк вспомнил, что рассказал ему Локотков: нет, ничего эта медсестра не вспомнила.

– Не вспомнила женщину, которая украла у нее кровь?! Да не может такого быть… Вот ты поди к ней с моей фотографией и покажи, спроси – помнит ли она меня? И я уверена, что она ответит положительно: как можно не запомнить человека, который у тебя в кабинете грохнулся в обморок? Это просто невозможно!

– Ты предлагаешь принести ей фотографии всех тех, кого мы подозреваем? Но кого мы подозреваем? Какую женщину?

– Понятия не имею… Но ведь кто-то подменил кровь…

– Тогда напрашивается один вывод: эта медсестра лжет!.. В твоем случае она наверняка скажет правду, потому что ты ни в чем не замешана, больше того, она будет возмущаться тем, что кровь подменили, что вместо пробирки с кровью в лаборатории оказалась пробирка с лаком для ногтей… А вот в другом случае, в том, где замешано преступление, она будет молчать… И не из страха! Откуда ей, предположим, знать – имеешь ли ты отношение к убийству Крупиной или нет?..

– Думаешь, ей заплатили?

– Понимаешь, если бы она была соучастницей, то не стала бы так все усложнять и сделала бы все возможное, чтобы только не поднялся шум и чтобы никто не узнал о подмене крови…

– Предположим, она сама бы взяла у себя кровь после Виолетты… Тогда и жаловаться никто бы не стал… Но эта медсестра и понятия не имела, зачем кому-то понадобилась кровь Крупиной… Возможно, к ней кто-то пришел и попросил подменить кровь якобы для анализа ДНК или еще для чего-то важного – связанного с беременностью, да мало ли… В любом случае она не знала, что помогает убийце… Ей заплатили неплохие деньги, и она пошла на подлог… Но когда в лаборатории вскрылось, что вместо крови Федоровой в пробирке – красная гуашь…

– Постой, но если эта медсестра получила деньги за подлог, то она должна была расстараться так, чтобы никто об этом не узнал…

– Вероятно, у нее не получилось: она могла просто не успеть, и контейнер с пробирками уже унесли в лабораторию… А когда произошла еще одна замена и вместо крови Кордюковой в пробирке обнаружился лак для ногтей, вот тут эта медсестра по-настоящему испугалась… В любом случае согласись, что она ведет себя неестественно: не помнит человека, который каким-то образом отвлек ее… Она не хочет помнить! Она – маленький человек, решила подработать… Но ты должен вызвать ее к себе и допросить. Она может знать в лицо ту, что подменила кровь…

– Главное, Локотков выяснил: эта медсестра работала и в то время, когда заменили кровь Федоровой – предположительно Крупиной – и когда там была ты…

– Мы вот с тобой все рассуждаем, а ведь никто еще не доказал, что Федорова и Крупина – одно и то же лицо… И кровь на самом деле могли выкрасть по каким-то другим, нас не касающимся причинам… Это же все я воду замутила, вернее, кровь… Я все это выдумала, и мы за это зацепились… А ведь кровь могли у Виолетты взять совершенно в другом месте!.. Или же – Крупин убийца… Марк, ну и работка у тебя, голову сломать можно! То ли дело у меня – сиди себе спокойно и рисуй… Всю жизнь к этому шла… Между прочим, я сегодня очень выгодно продала свои картины… Правда! Денег мне пока не дали, а картины взяли…

– Рита, ты что, с ума сошла?!

– Но не может же человек ходить по улицам с такими крупными деньгами?.. Ему нужно дождаться, пока его деньги переведут в Россию… Но я верю Перевалову, он выступил гарантом, к тому же картины, до тех пор пока этот Михаэль не получит деньги, будут находиться у него дома. Я сама этого хотела, чтобы меня больше не тревожили визитами…

– Но тогда нельзя считать сделку состоявшейся, Рита, как ты не понимаешь этого?

– А я верю Лене, он знает, что делает… Кроме того, я пообещала ему десять процентов от гонорара… Он, правда, отказывается, но я-то его знаю: деньги никому не помешают… Марк, спасибо тебе за все. – Рита вдруг положила ему голову на плечо, и Марк чуть не выпустил руль. – Ты такой хороший… Я так соскучилась по тебе…

– Рита, ты любишь розовые александриты?

19

Перевалов так устал за целый день: он перенервничал, когда был у Риты (морочил ей голову, отнимал время – и только лишь для того, чтобы хотя бы с кем-то поговорить о Виолетте), общался с Михаэлем, возился с картинами, поднимая их к себе и укладывая в спальне вдоль стены, что, когда наконец все закончилось и он остался дома один, единственным желанием его было завалиться в постель и выспаться. Что он, собственно, и сделал. Раскинулся на кровати, закрыл глаза, но уснуть почему-то не мог: вспоминал прожитый день, Виолетту, Садовникова, оказавшегося близким другом Риты, представил себе, как они с Ритой встречаются у нее дома, как она кормит его (восхитительная женщина, жаль, что в свое время он так и не смог произвести на нее впечатления…), как она целует его красивую голову, склонившись над ним… Она любит все красивое, этого у нее не отнять… А Марк – настоящий красавец, к тому же он молодой, сильный… Всем женщинам подавай молодых мужчин, и Виолетта не была исключением, хотя и старалась при каждом удобном случае продемонстрировать Перевалову свое восхищение… Она обманывала в первую очередь себя и играла с ним, разыгрывала назревающие любовь и страсть, в душе желая, чтобы ее муж, ее ускользающий и неверный муж, застал ее в объятиях другого мужчины… Хотя Перевалов не исключал возможности брака с Виолеттой – уж слишком она страдала в своем подгнившем супружестве. Но какой брак может быть без супружеских отношений? Однажды он коварно напоил Виолетту, как проделывал в своей жизни не раз, чтобы уложить женщину в постель, и она размякла, сделалась уступчивой, храброй, даже сняла с себя юбку и блузку и откинулась на подушки (они уже добрались из ресторана к нему домой, расположились в спальне, на черных шелковых простынях; за окнами бушевала гроза, синие тени обезумевших от непогоды деревьев плясали на стенах, Виолетта, пьяненькая, уткнувшись горячими губами в его плечо, говорила что-то о шаровых молниях, а лицо ее было влажным от слез), но в последний момент Леня вдруг понял, что их отношения с этой красивой и запутавшейся в жизни девочкой обречены оставаться такими, какими они были до этой ночи, до этой слабости, до этого приторного крепкого вина, до этой смертельно опасной игры во вседозволенность… Где гарантия, что утром, обнаружив себя в объятиях старика, она не закричит от ужаса или, того хуже, не вспорет себе вены?

Сейчас он жалел о своей тогдашней нерешительности, страдал от незавершенности своей любви и от той невосполнимой потери, думал о необратимых днях и вечерах, проведенных с Виолеттой – украдкой от самих же себя…

Еще он жалел, что рассказал Рите о деньгах. Теперь родители Виолетты будут считать себя обязанными вернуть ему долг. Надо будет не откладывая, завтра же утром позвонить им и предупредить о том, что эти деньги он Виолетте не одалживал, а подарил, ведь это же и так понятно… Но поиграть в порядочность и честность – они не откажут себе в этом удовольствии, тем более что отлично знают, какова будет его реакция – на их реакцию.

Он уже задремал, когда в дверь позвонили. Какое-то нехорошее, тошнотворное чувство заставило его подняться с кровати и спросить себя: стоит ли подходить к двери в столь поздний час – светящийся циферблат японских часов, лежащих на ночном столике, показывал половину второго ночи. Но звонок был настойчивым, дерзким… Леня набросил на плечи халат и медленно, словно через силу, двинулся в переднюю…

Остановился перед дверью, взглянул в глазок и, облегченно вздохнув, распахнул дверь:

– Входи…

20

Рита кормила Садовникова завтраком. На столе стояла ваза с розами, в чашках дымился кофе, в распахнутое окно врывался свежий, влажный после дождя воздух, пели птицы…

– Если бы я умела хорошо рисовать, то непременно написала бы это утро, и все, кто увидел бы эту картину, почувствовали бы аромат роз и кофе…

– А еще – твоих духов. – Марк положил руку на ее ладонь, взял за кисть и поднес ее пальцы к губам. – Рита, поверь мне, я еще никогда не был так счастлив…

Рита, в наброшенной на плечи мужской рубашке, поцеловала его в бледную после бритья щеку:

– Ты мне кое-что обещал ночью…

– Что именно: остров в океане? Звезду с неба?

– Марк, это пошло. Ты обещал назвать мне фамилии людей, которые сдавали кровь до Аллы Николаевны Федоровой и после Маркеловой Анны Андреевны…

– Ну и что ты с ними будешь делать? Я же сказал тебе, что сам лично займусь этой медсестрой…

– Знаешь что, Марк, я вот тут подумала и вот к какому выводу пришла… Представила себя этой медсестрой! Вот я вляпалась в эту дурацкую историю с кровью, получила какие-то деньги, и теперь эта авантюра вот-вот вскроется, этими подменами заинтересовались уже и в прокуратуре… Как ты думаешь, что я сделаю?

– Все расскажешь?

– Ничего подобного! Я просто-напросто возьму отпуск и куда-нибудь уеду. Ведь в этом ничего преступного нет? Чтобы не связываться с теми, кто заплатил мне деньги, и чтобы не подвергать себя допросам со стороны работников прокуратуры (а я знаю, что эта контора мелочами не занимается), я предпочту скрыться, выждать время… Конечно! Я сломаю голову, думая – зачем это кому-то понадобилось подменять пробирки с кровью, и вряд ли додумаюсь до того, что преступник или преступница использовали эту кровь, чтобы подставить кого-то вместо себя, чтобы сотворить неопровержимую улику…

– Рита, тебе самой не скучно с самого утра, в такую рань, думать об убийстве?

– Да нет же! Мне нравится копаться в этом деле, строить предположения, выстраивать ход расследования… К тому же я и сама от себя не ожидала, что смогу вот так легко входить в контакт с совершенно незнакомыми мне людьми… Так что я очень тебя прошу, Марк: узнай фамилии этих людей, и я попытаюсь встретиться с ними и расспросить их о Виолетте… Судя по вашим рассказам, Виолетта была яркой, красивой молодой женщиной…

– У меня есть ее фото, можешь взять с собой, – смилостивился Марк.

– Ура! – Рита подарила ему еще один волнующий поцелуй. – И ты молчал?

– Так ты не спрашивала…

– Так вот. Я сужу по себе. В поликлинике, когда сдаешь анализы, как правило, всегда очередь… Будем надеяться, что это, хотя бы в малой степени, распространяется и на частную клинику… Так вот, люди в этой очереди от нечего делать рассматривают друг друга, иногда даже разговаривают… Может, повезет, и мне скажут, что в тот день, в день убийства, сдавала кровь и девушка с фотографии? И, главное, с кем она была? С кем разговаривала? Как выглядела та, другая женщина… И, если все пройдет гладко, свидетели смогут помочь вашим профессионалам составить фоторобот…

– Хорошо, действуй… Но учти, что никакой ксивы я тебе дать не смогу, понимаешь?

– Да мне ничего и не понадобится. Главное, я буду чувствовать твою психологическую поддержку… И вообще, Марк, я так старалась, работала с Селезневой, выяснила, что она не склонна ко лжи и что она не покрывала Крупина, но вы его так и не отпустили. Почему?

– Как? Разве я тебе не сказал? Крупина отпустили вчера вечером под подписку о невыезде, – улыбнулся Марк, намазывая на гренку масло. – Рита, все, спасибо, мне пора…

Рита проводила Марка, вернулась в кухню, перемыла посуду, села за стол и уставилась на букет. Розы распустились и благоухали. Она вспомнила смущенное лицо Марка в тот момент, когда он дарил ей кольцо… Как это мило! Они поклялись никогда не бросать друг друга и пытаться до последнего понять и простить… Клятвы… Никогда прежде она не обращала на них внимания, теперь же каждое слово, произнесенное Марком, имело особую ценность.

Рита надела простое полотняное платье, украшенное лентами и кружевами по низу юбки, коралловые бусы; подняла, открыв затылок, волосы, брызнула на себя духами и, подхватив плетеную легкую сумку, вышла из дома. В машине переобулась в спортивные тапочки, поправила зеркало заднего вида и тронулась в сторону Астраханского бульвара. Она ехала медленно, наслаждаясь ездой и ярким в это солнечное влажное утро городским пейзажем: деревья с зеленой, промытой дождем листвой, сверкающие витрины магазинов, нарядно, по-летнему одетые и куда-то спешащие прохожие, чистые машины, веселые светофоры, трепещущие на легком ветерке тенты летних кафе с плетеными стульями и накрытыми для посетителей столами – яркие скатерти, вазочки с цветами, салфетки… Город жил утренней, бодрой и полной сил жизнью…

Марк позвонил ей, когда она, выйдя из машины в ожидании этого звонка, пила кофе в одном из кафе.

– Записывай, Шерлок Холмс: Конобеева Валентина Петровна, улица Марины Расковой, дом пятнадцать, квартира двадцать семь… Христенко Валерия Владимировна, улица Пушкина…

– Марк, я тебя люблю! – Она поцеловала трубку, допила кофе, расплатилась и побежала к машине…

Конобеева Валентина Петровна как раз запирала свою квартиру, когда Рита вышла из лифта. Искусственная блондинка лет пятидесяти, ухоженная, в светлом открытом платье и с сигаретой в зубах, она поправляла на шее розовый газовый шарфик, как вдруг услышала:

– Вы – Валентина Петровна Конобеева?

– Я… А в чем дело? – Лицо ее почему-то показалось Рите испуганным. – Вы кто и откуда?

– Да вы не нервничайте так… У меня к вам пара вопросов. Дело в том, что несколько дней тому назад моя племянница сдавала кровь на анализ. Она была со своей подругой, и кровь они сдавали вместе… Но с какой именно подругой, она мне не говорит… На это есть свои причины… Понимаете, это сложное семейное дело, связанное с одним молодым человеком…

– Что вам от меня надо? – довольно-таки грубо спросила Конобеева, осматривая Риту оценивающим взглядом начавшей стареть женщины.

– Вы не могли бы вспомнить, как выглядела женщина, которая находилась в это время в поликлинике на улице Лермонтова?.. Она была с моей племянницей, вот ее фотография…

– А как вы узнали, что я сдавала кровь? – Конобеева подозрительно взглянула на Риту.

– Спросила в поликлинике…

– И что же, вам там и адрес дали? Небось вы заплатили? – Она сощурила свои по-лисьи подведенные глаза и ухмыльнулась. – Где ваша фотография?

Рита протянула ей фотографию Виолетты. Конобеева несколько минут рассматривала снимок, после чего молча достала из сумки связку ключей:

– Зайдите, мне есть что вам рассказать…

Рита не поверила своим ушам: сработало! Если эта женщина узнала Виолетту, значит, ее, Ритино, предположение, что кровь Крупиной была украдена из поликлиники для того, чтобы использовать против Валерия Крупина, верное! Вот и получается, что она своими действиями, причем как бы шутя, с единственной целью быть поближе к Марку, спасла человека от тюрьмы!

Конобеева быстрым шагом прошла в свою пахнущую кислой капустой квартиру, увлекая за собой Риту, усадила ее за стол, быстрым, отточенным движением вынула изо рта погасшую сигарету и раздавила ее в чистой стеклянной пепельнице. Прокашлялась.

– Хотите чаю? Я утром заваривала…

Рита отказалась.

– Валентина Петровна, расскажите мне, что вам известно об этой девушке…

– О вашей племяннице-то? – Тетка буквально впилась взглядом в фотографию. – Красотка, какую поискать! Но я сразу почувствовала, что она чего-то боится… Возможно, она была больна, раз пришла сдавать кровь, или у нее просто было плохое настроение. Она на самом деле была с подругой, с девицей «оторви и выброси». Но эта, вторая, так заботилась о вашей племяннице, что-то шептала ей на ухо, словно успокаивала.

– Как она выглядела?

– Высокая, худая и плоская, как доска. Но я сразу заметила, что здесь дело не чистое… Нехорошее лицо было у этой, второй… Понимаете, я ждала своей очереди, я же перед вашей племянницей была, ждала и представляла себе – кто эти девушки, в каких они отношениях, из каких семей, чем занимаются?.. Это у меня развлечение такое, я давно изучаю людей… Думаю, мне надо было стать профессиональным психологом, а я вот в магазине рыбном работаю… Кстати, от меня не пахнет рыбой? Я ведь каждый вечер лимоном руки протираю, вы не представляете себе, сколько я лимонов перевожу, сколько денег на них трачу…

– Вы сразу ушли, после того как кровь сдали?

– Нет, мне потом надо было еще одно обследование пройти, а кабинет находится неподалеку от лаборатории, где сдают кровь… И я видела. Я все видела!

– Что вы видели?

– Ваша племянница вышла из кабинета и села на стульчик – ждать, пока возьмут кровь у ее подруги…

– Не понимаю, что вас так удивило…

– Та, другая, ее подруга, – продолжила Конобеева зловещим тоном, – вышла из кабинета вся красная… И знаете, что я сразу подумала? Что та, вторая, которая вас интересует, – любовница мужа вашей племянницы… И что они обе пришли сдавать кровь на СПИД или на какой-нибудь сифилис… Вот такую историю я себе придумала, пока ждала своей очереди… Скажите, я угадала?

– Да, почти… Спасибо вам большое. А теперь послушайте меня… Я обманула вас! И девушка на снимке – не моя племянница. Я никогда не была с ней знакома… Так вот. Ее убили. В парке несколько дней тому назад, ночью…

– А… В парке?! Я… слышала об этом! Неужели убили вот эту девушку? – И Конобеева буквально вырвала из Ритиных рук снимок. – За что? Кто?!

– Я работаю в прокуратуре помощником следователя. Так вот, по подозрению в убийстве арестовали мужа Виолетты – так зовут эту девушку. И хотя у него есть алиби, его все равно задержали… И знаете почему? Да потому, что рукава его куртки были в крови жены… Ее же убили камнем по голове… Вот я и подумала…

– Что его могли подставить… Какая же вы умная… Ну, точно!

– И та девушка, что была с Виолеттой в поликлинике, скорее всего, заставила ее сдать эту кровь, внушив – у нее какая-то болезнь или, как вы сказали, подозрение на венерическое заболевание… А потом она подменила пробирки…

– А зачем же вы мне это все рассказываете? – шепотом спросила Валентина Петровна, искренне расположившись к Рите.

– Да затем, что мне нужна будет ваша помощь. Вы не смогли бы помочь нам составить фоторобот? Вы знаете, что это такое?

– Да не в лесу же я росла! Конечно, помогу… У меня прямо сейчас есть свободное время… Я же посменно работаю, а сегодня у меня – выходной! Надо же, убили, такую молодую…

– Вы подождите, я позвоню следователю и скажу, что вы готовы дать свидетельские показания и описать внешность спутницы Крупиной…

– Крупиной?

– Виолетта Крупина, так звали эту девушку.

– Ну и страсть вы мне рассказали… Может, по сто грамм? За упокой ее души?

– Нет… Спасибо…

– А муж ее так и сидит?

– Нет, его вчера отпустили, – сказала Рита не без гордости.

Рита набрала номер Марка, радуясь результатам своей работы, своей интуиции. Но телефон оказался занятым. Она несколько раз повторила набор и только с пятой попытки услышала сухой и словно незнакомый голос:

– Да, Рита, я слушаю тебя… Как дела?

– Марк, что с тобой, что с твоим голосом? Случилось что-то? – Где-то под ребрами возникло неприятное ощущение.

– Рита, ты можешь подъехать к дому Перевалова?

– Ты сейчас там? Конечно, без проблем… Отлично, – заливалась она, – заодно я расскажу тебе кое-что очень важное, ты будешь удивлен… Марк, ты слышишь меня? Я могу взять с собой важного свидетеля! Ее зовут Конобеева Валентина Петровна. Она поможет нам составить фоторобот преступницы!!!

– Рита, Леня погиб… Выбросился из окна. Приезжай одна, а этой женщине скажи, чтобы она приехала в прокуратуру к четырем часам и нашла Шишкина Андрея Васильевича, он – наш специалист по части фотороботов… Я ему сейчас позвоню…

Рита отключила телефон. Подняла взгляд на раскрасневшуюся от волнения Конобееву. Какая же вульгарная, отвратительная тетка! Волосы не прокрашены, зубы желтые, глаза подведены неровно, кожа на ногах почти черная, в синих выпуклых жилах… И пахнет от нее дешевыми духами, кислой капустой и еще… рыбой… Никакие лимоны ей уже не помогут…

Она не помнила, как объясняла Конобеевой, куда ей подъехать и кого спросить. В голове был только Леня. Как это – погиб?! Как это – выбросился из окна?! Неужели ему было так худо, так тяжело, что он не захотел больше жить? И не она ли виновата в том, что он так и не нашел в ней поддержки, что не сумел выговориться, излить свою боль?…

В машине она, оставшись одна, разрыдалась. Она представляла себе Леню, лежащего лицом вниз на траве возле дома, с разбитой головой – на белых седых волосах запеклась кровь… Значит, у него разбито лицо… Интересно, Михаэль уже знает о его смерти? Ведь у Лени в квартире ее работы… О чем она думает? Как можно сейчас думать о Михаэле, о картинах? Леня, такой добрый, сердечный человек, романтик… Рита только сейчас вспомнила, что у Перевалова были жены, кажется, две, и дети, и внуки, что он сделал для них так много и распорядился своим богатством так щедро, что они оставили его наконец в покое. Он сполна заплатил за свою свободу и последние годы жил совершенно один. Она слышала, что он не раз увлекался женщинами, но всякий раз его роман заканчивался печально: обычная, отдающая пошлостью и нафталином история – их интересовали только его деньги… И вдруг – совсем юная женщина, Виолетта, которой нужен был он сам, пусть не в качестве пылкого любовника, но надежного друга… И которую, кстати, не интересовали его деньги. Что же случилось с ним такого в эту ночь, что подтолкнуло его к окну?.. Нет, этого не может быть!.. Она сейчас приедет к нему, позвонит в дверь, и он распахнет ее, его лицо засветится радостью, теплые губы коснутся ее виска, он прижмет ее к себе большими уютными руками и скажет что-то щемяще-ласковое, что придаст ей силы забыть наваждение, связанное со звонком Марка. Да не может быть такого, чтобы он уже не дышал, не жил, не думал о своей погибшей девочке…

Рита прибавила скорость, и уже через четверть часа ее машина въезжала во внутренний зеленый двор дома, где жил Перевалов. Она успела заметить с другой стороны дома безмятежно-ленивое кафе с такими же безмятежно-ленивыми посетителями… Солнце играло на ярко-зеленом его шатре… хотелось выпить холодного лимонада и выкурить хорошую сигарету…

Машины с казенными номерами, тело, прикрытое белой простыней, на выщербленном сером асфальте возле ухоженной, в оранжевых цветах календулы клумбы. Значит, это не наваждение, а тело, окруженное приехавшими посторонними людьми с красными корочками в карманах и чемоданчиками с препаратами (эксперты, мать их!), – это Леня…

Марка она увидела позже: он вышел из подъезда, мрачный, серый, словно запыленный, с сигаретой в тонких пальцах. Она поймала его взгляд, глазами притянула его к себе, и он, ручной, подошел и едва сдержался (она это поняла), чтобы не обнять ее. Перед лицом смерти они оба почувствовали особую свою значимость друг для друга. У Риты в глазах блестели слезы.

– Как же это так? – прошептала она, слизывая их с губ. – Все же так хорошо было… Мы вместе провели вечер, он забрал мои картины, они вышли вместе с Михаэлем… Марк, не молчи, пожалуйста, скажи что-нибудь…

– Его убили, Ритуля. Кто-то позвонил в дверь, он открыл, ему брызнули в лицо из газового баллончика, а потом подтянули к окну и выбросили наружу… Вот я и думаю: кому это было нужно?

– Михаэль знает?

– Его ищут. По нашим сведениям, он остановился в гостинице «Москва». Солидное, хотя и грязненькое заведение. Но иностранцы почему-то любят эти просторные, запущенные номера, пальмы в кадках на этажах, тусклые краны в ванных комнатах…

– Марк, что ты несешь? При чем здесь пальмы в кадках? – Она затеребила его за рукав. Он осторожно высвободился и взглядом показал, что так нельзя, что так можно было бы, если их здесь было только двое, в крайнем случае, трое: она, он и мертвый Леня.

– Следов много на полу, словно табун прошел… Уверен, что среди них – и следы Михаэля, но он-то ни при чем… Зачем солидному иностранному музыканту, человеку явно небедному, убивать пенсионера?

Рита с ужасом подумала, что ведь Леня действительно был пенсионер. Как странно, кто же это придумал, что после определенного возраста всех людей, которые были инженерами, учителями, врачами, смотрителями музеев, библиотекарями, балетмейстерами, художниками, вдруг стали называть одинаково унизительным словом – «пенсионер»? Леня – и пенсионер? Со смеху можно умереть!.. Всегда стройный, подтянутый, румяный, красивый, бодрый, с веселыми, умными глазами… Это не обкуренный вялый студент, которому на все наплевать… Он хоть и молод, но внутри – пустота, зияющая темень…

– Рита, поезжай домой. Тебе нечего здесь делать.

– Марк, неужели это Леня?

– Да, он…

– Мне даже наверх подняться нельзя, посмотреть?..

– Все твои картины на месте. Но забрать я их пока не имею права… Потерпи немного… Думаю, что, когда у Михаэля появятся реальные деньги, он сможет их взять… И не плачь, Рита. Все равно Лене уже не помочь…

– Как ты думаешь, его смерть как-то связана со смертью…

– …Виолетты? Уверен! Понимаешь, я долго думал на эту тему… Девушку убили ни за что. Не ограбили, не изнасиловали… Возможно, она что-то знала, как знал это и Леня. Я не удивлюсь даже, если они случайно оказались свидетелями какого-нибудь неизвестного нам преступления… Поезжай домой. Ты как себя чувствуешь, сможешь вести машину?

– Я смогу.

Она повернулась и маленькими шагами, словно нехотя побрела к своей машине. Но, дойдя до нее, вдруг вернулась к Марку:

– Скажи, ты знаешь из окружения Виолетты какую-нибудь девушку – худую, высокую и совершенно плоскую, у которой почти нет груди и про которую можно сказать примерно так: «оторви и выброси»?

– Да, знаю, – устало проговорил Марк, вспоминая маки на белом платье. – Это Маша Брагина.

– Значит, это она подменила кровь! Так что, возможно, и не потребуется никакой фоторобот… Просто покажите этой Конобеевой Машу или ее фотографию…

– Значит, она все-таки сдавала кровь… – очнулся Садовников. – Я рад, что ты не ошиблась… Ты здорово мне помогла!

Она отмахнулась рукой: мол, не стоит, и уже быстрым шагом направилась к машине.

И вдруг услышала:

– Так это она, она? Брагина?!

21

Рита не поехала домой – не могла. Она понимала, что Марк будет занят делом об убийстве Перевалова и что всю ту информацию, которую она ему добыла сегодня утром, он проверит еще не скоро. Надо было действовать. Но интуиция ей подсказывала, что одной ей не справиться. Кроме того, надо было все обдумать… Если бы она спросила у Марка адрес Брагиной, то он бы все понял и запретил бы Рите встречаться с ней. Поэтому она решила выяснить адрес через Лидию Григорьевну. Она позвонила и сбивчиво объяснила ей, что действует от имени Садовникова, что она всего лишь – курьер и что у нее нет адреса Брагиной, а ей поручено отнести ей вызов в прокуратуру. Она лгала так бездарно, что, не будь Лидия Григорьевна так занята приготовлениями к похоронам дочери и не находись она в тяжелом психическом состоянии, Ритина ложь была бы раскрыта. Но Мать Виолетты спокойно, вероятно помня его наизусть, продиктовала телефон и адрес подруги своей покойной дочери. Рита, сгорая от стыда, отключила телефон. После этого она без предупреждения приехала к своей несостоявшейся подруге – Берте Селезневой. Та распахнула дверь, даже не спросив, кто звонит. Она встала на пороге, бледная, с опухшим от слез лицом, и, икая, жестом пригласила Риту войти. Меньше всего Рита ожидала увидеть ее в таком плачевном виде, ведь ее возлюбленного Валерия отпустили…

Прижимая к губам скомканный мокрый платок, Берта взяла Риту за руку и привела ее на кухню, усадила на стул.

– Ты и на этот раз хочешь написать мой портрет? – прошептала она, давясь слезами. – Или, может, ты снова хочешь продать мне алиби?

– Берта, выпей воды и успокойся. Хоть я и художница, но приходила к тебе совсем для другого… Я – подруга следователя Садовникова, который ведет дело об убийстве Виолетты Крупиной. Понимаешь, я поставила перед собой цель – выяснить, можно ли тебя купить, склонна ли ты ко лжи?.. И получилось, что это я завралась… Прости меня. Но я рассказала Марку о тебе, о том, что ты не могла покрывать Крупина… И то, что его отпустили, – в этом есть и моя заслуга тоже…

Берта смотрела на нее и качала головой: она не верила тому, что слышала.

– Да что случилось-то? Почему ты плачешь?

– Валеру забрали… Сегодня утром. Так грубо, заломив руки!.. Понимаешь… Все повторяется… И снова никто не верит, что он был со мной… Убили какого-то человека, и почему-то решили, что это сделал именно Валера. Но он, как только его отпустили, сразу же приехал ко мне. А как же иначе? Не мог же он поехать к себе, когда там живут люди, которые ненавидят его… Конечно, он скучает по Даше, и рано или поздно он бы поехал туда, но вчера он был у меня… Я рассказывала ему о твоем визите, он был очень удивлен…

– Представь себе, как было трудно мне, когда я все это сочиняла на ходу… Но я с самого начала не верила в то, что Крупин причастен к убийству своей жены.

Берта вдруг словно очнулась и попросила Риту рассказать все с самого начала и в подробностях. Она слушала молча и лишь качала головой.

– Значит, ты мне просто морочила голову?

– Значит, – вздохнула Рита. – Но, как оказалось, напрасно, раз Крупина снова взяли под стражу… Понимаешь, убит Перевалов, один мой очень хороший знакомый… Но почему арестовали Валерия – не понимаю… А я сама это только что от тебя узнала…

– Рита, зачем ты пришла на этот раз?

– Мне кажется, я знаю, кто замешан в убийстве Виолетты… – И она рассказала Берте о своей версии, связанной с добыванием необходимого количества крови, чтобы подставить Крупина. – Вот только всех деталей я не знаю… Я приехала к тебе, чтобы попросить тебя поехать вместе со мной…

– Куда?

– Да к Брагиной, к кому же еще!

– К самой близкой подруге Виолетты?

– Да, именно. Следствие почему-то решило, что ее алиби – более серьезное, чем алиби Крупина, хотя она была на дне рождения своей родной сестры, во-первых, а во-вторых, она же сама сказала, что все гости были пьяные и быстро уснули… Кто мешал ей позвонить Виолетте, назначить встречу в парке, а потом и убить ее?.. Вот только что могло подтолкнуть Брагину к столь чудовищному поступку – понятия не имею… Ты хочешь помочь своему другу?

– Хочу… Конечно, поедем!.. Тем более что, как ты рассказываешь, это она сопровождала Виолетту в лабораторию… И она могла подменить пробирки…

– И вообще, Берта, держи себя в руках… Вместо того чтобы хлюпать носом, надо действовать, понимаешь? Собирайся…

Через полчаса они уже поднимались по лестнице и звонили в дверь квартиры Маши Брагиной. Рита под впечатлением собственных, прокручивающихся в ее сознании картин убийства Крупиной забыла об опасности, которая могла исходить от подруги покойной Виолетты. И кто знает, может быть, и убийство Лени – тоже дело ее рук?

– Рита, да никого же нет дома… Мы уже сколько звоним…

Берта в отчаянии схватилась за ручку двери, и она открылась.

…Они нашли ее в ванной комнате. Ванна была полна теплой, окрашенной кровью воды, и в ней лежала одетая в яркое платье с красными маками молодая женщина. Было жарко, душно, пахло кровью и духами. На полочке стоял стакан (Рита пробормотала: «Водка»), рядом – окровавленная опасная бритва…

– У нее и правда нет груди… – сказала зачем-то Рита, не в силах оторвать взгляда от красных маков, которыми было расписано платье Брагиной.

– Сердца у нее нет, это точно!.. Жаль только, что мы так и не узнаем, за что она убила Виолетту…

– … и Ленечку… Думаю, что он догадался, кто убил его возлюбленную, возможно, позвонил ей и пригласил к себе… Разве он мог предположить, что она избавится и от него?..

– Мы с тобой всю квартиру обошли – никакого предсмертного письма… Ты будешь звонить своему Марку?

– Конечно. Вот будет ему сюрприз… Какой тяжелый день, второй труп…

Берта подошла к Рите поближе и сжала ее руку:

– Знаешь, а ведь я нашла тебя в Интернете, посмотрела твои работы… Ты на самом деле талантливая художница… И я рада, что с тобой познакомилась. Когда Валеру отпустят, мы обязательно пригласим вас с Марком к себе в гости…

– Берта, посмотри на нее внимательно: ты ничего не замечаешь? Тебе не кажется странным, что она так нарядно одета? А какие на ней украшения? Подожди… Мне кажется, я эти серьги уже где-то видела…

Она вышла из ванной комнаты, подошла к окну и набрала номер Бориса Липкина, хозяина антикварного магазина:

– Боря? Это Рита Орлова… Скажи, ты был вчера вечером у Лени Перевалова? Заходил к нему? Боря, ответь мне, потому что это очень важно…

22

Когда Марк вернулся к себе, в коридоре его встретила девушка. Высокая, худенькая блондинка, волосы узлом подобраны на макушке. Узкие джинсы, узкая красная кофточка. Лицо живое, румяное, глаза блестят, напугана.

– Вы – следователь Садовников?

– Да. Что вам надо?

– Моя фамилия Брагина. Я – сестра Маши. Я знаю, кто убил Виолетту Крупину, Перевалова… Это сделала моя сестра!

Марк обомлел.

– Входите.

Движения ее были порывисты, нервны, решительны.

– Вы готовы давать показания? Вы позволите, я включу диктофон?

– Да хоть сто диктофонов! Маше-то все равно уже не поможешь… Она умерла. Вскрыла себе вены. Не выдержала. Запуталась: все-таки две смерти на ее счету… Испугалась… Скажите, меня не посадят за то, что я знала и молчала? Поймите, это же была моя сестра, родная…

Марк ничего не ответил. Он вспомнил Машу Брагину, всю ее длинную нескладную фигуру, аляповатое платье, дешевые туфли…

– Вы не ответили мне…

Голос девушки сорвался, она захрипела, и Марк понял, что этот визит ей дался с кровью.

– Как вы не понимаете, я же пришла к вам сама, чтобы все рассказать… Вот вы бы предали своего брата, если бы он…

– Говорите… Как вас зовут?

– Галя. У вас можно курить?

– Курите.

Она достала из сумочки пачку сигарет, закурила.

– Они дружили со школы. И то чувство, которое испытывала моя сестра к Виолетте Вакуленко, не было оригинальным: зависть! Этим чувством были пропитаны долгие годы их так называемой дружбы. Я бы могла многое рассказать, чтобы вы поняли, как все это начиналось… Мы с сестрой всегда были плохо одеты, наши родители были простые люди и не могли дать нам всего того, что было нам положено по возрасту… Все донашивалось, перелицовывалось, перешивалось… У нас была хорошая, добрая соседка, которая всегда отдавала нам свои ношеные вещи, а мама из кожи вон лезла, чтобы сшить нам с Машей что-нибудь модное, красивое… Маша и Виолетта сидели вместе за одной партой, вот и подружились. Но Виолетта была девочка красивая, всегда нарядно одетая, капризная, она хорошо училась, кстати, и даже учеба давалась ей легко… Ну, легко жила девочка, понимаете? И это бросалось в глаза. Она же всегда была яркая, какая-то воздушная, как бабочка… Когда у нас (а мы с Машей были погодками) началось половое созревание, мы стали как-то внешне оформляться, а Виолетта и вовсе расцвела: у нее появилась красивая полная грудь… И все мальчишки просто с ума по ней сходили. У Маши же, как вы могли заметить, грудь так и не выросла. Она была симпатичной, но ужасно долговязой, как и я, девчонкой… таким гадким утенком. Чем мы только не мазали свои груди, даже птичьим пометом, делали компрессы из капустных листьев… Вы не смотрите на меня так, словно это не имеет значения. Очень даже имеет! У Маши, в отличие от меня, скажем, развился самый настоящий комплекс из-за этой самой груди. Она так страдала, что, даже когда с ней хотел познакомиться какой-нибудь молодой человек, она сама отказывала ему из страха быть отвергнутой и высмеянной… Это сейчас у нас, у взрослых женщин, отношение к этой проблеме стоит не так остро… Хотя тоже – у кого как. И моя сестра никак не могла взять в толк: почему же кому-то природой отпущено все: и красота, и ум, и прекрасные физические данные, а некоторым – уродство, отсутствие ума, вкуса… Но заставить себя не встречаться с Виолеттой, чтобы не видеть ее, моя сестра тоже не могла. Она словно подпитывалась ею, любовалась – и одновременно ненавидела. Я вот сейчас сказала это слово, а ведь оно неверное… Не совсем точное. Это была не ненависть, а скорее какое-то злое недоумение: как так получается, что Виолетте дается все с такой легкостью?.. Основные же проблемы начались, когда Маша влюбилась. И знаете в кого?

– Догадываюсь, – мрачно проговорил Марк. – В Крупина.

– Правильно! Они познакомились на танцах и даже начали встречаться… Надо ли говорить, что случилось, когда Крупин увидел Виолетту?.. Как-то раз, вечером, когда Маша с Крупиным были у нее дома, к ней зашла Виолетта. Маша познакомила ее с Крупиным, не без гордости, конечно… У нас есть погреб, рядом с домом, там в бочках мама засаливала помидоры, огурцы, а у Виолетты ничего такого не было… Она предложила почистить картошку, а Маша ушла в погреб за соленостями… Вот и представьте себе, что она испытала, когда, вернувшись, застала своего парня, целующегося с Виолеттой… Была крупная ссора. Виолетта осталась с Крупиным, вышла за него замуж. Маша на свадьбу не пришла – не смогла. Весь день проревела у себя в комнате. А потом ее и вовсе заклинило… Она стала встречаться со всеми подряд, кто только положит на нее глаз… Ей было важно понравиться мужчине, она все еще страдала по Крупину, а потом я узнала, что она с ним встречается. Не часто, но время от времени. Я отговаривала ее от этих свиданий, говорила, что все это ни к чему хорошему не приведет, что Виолетта ждет ребенка… И вот когда родилась Дашка, Маша с Виолеттой помирились. Стали ходить друг к другу в гости. Уже тогда Виолетта поняла, что ее муж – не подарок, что он кобель, любит спать в чужих постелях, и Машка для нее стала просто отдушиной, тем единственным человеком, с которым она могла бы поделиться своими переживаниями… Эти разговоры стали для Виолетты чем-то вроде наркотиков. Она стала приходить к нам почти каждый день и рассказывать в подробностях о своих переживаниях… Это вошло у нее в привычку, и Крупин, конечно же, знал об этом. Но ему было все равно: он уже тогда начал встречаться с Бертой Селезневой. В отличие от Виолетты, Берта – женщина более зрелая, что ли, и дело тут не в возрасте, а во внутреннем ощущении жизни: они с Крупиным совпали, полюбили друг друга… Но Виолетта ничего этого не знала. Я тогда поражалась своей сестре: ведь она все знала и могла бы рассказать Виолетте о ее муже, но она оберегала ее от этого знания… Жалела ее, вероятно. Да и вообще, она всегда испытывала к своей подруге сложные, подчас необъяснимые чувства… Мне не очень-то приятно об этом говорить, но, кажется, Маша получала какое-то садистское удовольствие от этих визитов Виолетты… Семья их рушилась – это было очевидно… Виолетта же, в свою очередь, теперь была не так благополучна, как прежде. У нее начались проблемы с психикой. Однажды она чуть не покончила с собой. Но внешне она по-прежнему выглядела потрясающе… И я, честно говоря, не могла понять, как может муж к ней так по-свински относиться… Но это уже их дело… У вас не найдется немного воды? А то в горле пересохло…

Марк бросил взгляд на диктофон: пора заменить кассету… Он вызвал дежурного и попросил принести чаю и купить пачку сигарет.

– Я успокоилась, глядя на то, с какой нежностью подруги стали относиться друг к другу. Маша перестала видеть в Виолетте соперницу – ее редкие свидания с Крупиным сделали ее в собственных же глазах сильнее, понимаете? Остудили ее, привели в чувство… То, что у Крупина появилась постоянная любовница, Машу уже не волновало. Виолетта же, в свою очередь, почувствовала в Маше родственную душу, настоящую преданную подругу и всячески старалась тоже чем-то помочь ей: давала деньги в долг, позволяла поносить свои вещи, золото, дарила ей хорошую косметику… И тут на горизонте появился Леонид Перевалов, старикан, как говорила Маша, душка. Добрый, ласковый, щедрый и богатый!.. Машка закрутила с ним роман. Он купил ей много вещей, словом, одел ее, пообещал подарить к зиме дубленку или шубу… Знаете же, о чем мечтает каждая женщина… И тут между ними снова встает Виолетта! Маша с Переваловым ехали на машине, а Виолетта с Дашей переходили дорогу (причем в прямом смысле этого слова!!!), возле парка… Ненавижу теперь этот парк… И Виолетта увидела Машу, сидящую в машине, помахала ей рукой… И все. Перевалов увидел Виолетту, оценил ее взглядом опытного донжуана, и одной этой минуты было достаточно, чтобы потом, через знакомых, он сумел выяснить, кто она такая, где живет… И надо же было такому случиться, что накануне уже официального знакомства Виолетты с Леней, которое было подстроено им как случайное (вот уж, поистине, какой-то рок!), Маша с Переваловым присмотрели ей, как бы в подарок к дню рождения, очень красивые дорогие серьги… Перевалов обещал подумать, потому что подарок этот тянул все-таки на две тысячи долларов. Машка потащила меня в антикварный магазин, чтобы показать эти серьги. Знаете, жизнь сделала мою сестру довольно-таки циничной особой. Она никогда не верила в любовь к ней Перевалова, чувствовала, что старик просто увлекся молоденькой женщиной, а потому старалась за время их романа вытянуть из него как можно больше… Уверена, что и Леня это понимал. Серьги… Это все из-за них… И надо же было такому случиться, что эти серьги в конечном счете оказались у Виолетты… Но здесь надо рассказать поподробнее…

Галина перевела дух, Марк заменил кассету.

– Виолетта и без этого была частым гостем в том магазинчике, ее там знали… И она тоже положила глаз на эти серьги… Знаете, похоже, что они старинные, с изумрудами, очень изящные, усыпанные брильянтиками… Удивительно, что Липкин выставил такую скромную цену, по словам Маши (а ей сказал, в свою очередь, Перевалов), они стоят намного дороже… Так вот. Пока Виолетта думала, где бы ей собрать такую крупную сумму и выкупить серьги, Маша пыталась обработать Перевалова. И тут он с ней расстается. Вежливо так, тихо. Дарит ей скромное колечко, сережки и… все… Маша вся, простите, в слезах и соплях, и тут к ней приходит Виолетта и просит ее об одном одолжении… Она, не скрываясь, рассказывает ей, как бы между прочим, о своем платоническом романе с Переваловым (она и не подозревала, что Перевалов – любовник подруги, у Маши, помимо Лени, и так было много мужчин), о том, что она посмела занять у него денег на серьги, и ведет Машу в магазин, к Липкину… Смотри, говорит, какая роскошь, и всего-то две тысячи баксов… Маша, конечно, в бешенстве. А Виолетта, ничего не подозревая, говорит, что ей не хочется светиться перед мужем, который и так недоволен тем, что она много денег тратит на золото (Маша как-то раз упомянула, что Борис Липкин, хозяин этого магазина, в приятельских отношениях с Крупиным, поэтому скрыть такую крупную покупку от мужа, по мнению Виолетты, будет невозможно). Словом, она просит, чтобы Маша купила ей эти серьги, а потом, в удобный момент, отдала их ей… Кажется, она собиралась сказать Валере, что это подарок родителей… Вот такая простая конспирация.

Представляете, что стало с моей бедной сестрой? Мало того, что Перевалов бросил ее и теперь охмуряет Виолетту, так еще и эти серьги…

– Неужели она убила ее из-за сережек?!

– Да. В этом-то весь и ужас… Это случилось в день моего рождения. Но накануне Машка зачем-то отправилась в поликлинику… Это потом, когда она напилась, рассказала о том, что заставила Виолетту сдать кровь на биохимию, вроде бы за компанию, целую лекцию ей прочла, что надо контролировать свое здоровье, проверяться, к тому же никто из них не знал свою группу крови… А Виолетту долго уговаривать не пришлось – она была человеком мнительным и больше всего боялась заболеть… Словом, Маше удалось подкупить медсестру чуть ли не коробкой конфет и заменить Виолеттину кровь на гуашь… Не представляю, как она ей все объяснила, да разве в этом дело… Вечером мы собрались у меня, я теперь живу отдельно, пришла еще одна наша подруга… Словом, мы напились. Это правда. И я уснула. А когда проснулась, то поняла, что Машки нет. Я позвонила ей, но она не ответила, зато почти сразу же вернулась. И прямо в прихожей, схватив меня за руку, сказала в самое мое ухо, что она убила Виолетту. Камнем. Что все спланировала заранее! Что она больше не могла терпеть, чтобы ей всегда, всю жизнь переходили дорогу! Потом она еще крепко выпила, сказала, что арестуют и посадят вместо нее Крупина, что она испачкала кровью Виолетты его куртку… Подробности следующие. Она действительно купила эти проклятые серьги! Позвонила Виолетте и сказала, что купила серьги и готова ей их сейчас отдать, но, самое главное, она находится сейчас в парке и видит, как Крупин целуется на скамейке с какой-то женщиной… Виолетта, которая уже собиралась лечь спать, выбежала из дома с Дашкой, потому что не могла ее оставить одну… Она очень хотела взглянуть на свою соперницу… Скорее всего, она даже была не в себе от услышанного… Иначе не взяла бы, конечно, ребенка…

Марк вспомнил, что Виолетта вышла из дома с сумкой. Так вот для чего она ей понадобилась – чтобы положить туда серьги, а паспорт оказался там, вероятно, случайно… Или же и на самом деле, как сказала ее мать, она подцепила сумку автоматически…

– … Уверена, что Виолетта тогда меньше всего думала о серьгах… Они встретились в условленном месте… Знаете, что сказала мне сестра? Что Виолетта даже без косметики, в домашней одежде выглядела как королева… И я поняла тогда, что моя сестра больна… Что она неадекватна. Что она просто сходит с ума… Ей требуется лечение…

– А Перевалов? Это тоже… она?

– Леня очень тяжело переживал смерть Виолетты, он был влюблен в нее по-настоящему… Думаю, все, кто его знал, могли бы это подтвердить. А вчера вечером к нему пришел Борис Липкин и рассказал об этих серьгах – о том, кто их купил. Когда Липкин узнал, что Виолетту убили в парке, да еще и ограбили, он сразу вспомнил про серьги… Хотя серьги покупала Маша, он не мог не догадаться, кто настоящий покупатель, кому они предназначались… Уверена, что, хотя Виолетта и пыталась скрыть от мужа свою покупку с помощью Маши, она осознавала, что Липкин все поймет… Да и вообще, непонятно, зачем ей было поручать Машке покупать эти серьги, когда Липкину не было никакого резона докладывать Крупину о покупках жены… Разве что Виолетта все знала… – Галина затянулась сигаретой так сильно, что закашлялась.

– Что именно?

– Я долго думала над этим и знаете к какому выводу пришла? Что Виолетта только делала вид, что она ничего не знает о Машке, о ее связи с Валеркой, во-первых, и о романе с Переваловым, во-вторых; и просто решила отомстить – сделать так, чтобы Машке было больно… Так вот, о Липкине. Он не мог не рассказать Лене, своему приятелю, об этих серьгах, тем более что в материалах дела о них ведь нет ни слова, не так ли? Правильно! Потому что к Виолетте они так и не попали… Это было самое настоящее убийство с целью грабежа. И тогда только Леня понял, кто причастен к убийству Виолетты… Он сразу после ухода Липкина позвонил Маше. И это было его ошибкой. Думаю, он хотел разоблачить ее, вот только недооценил ее вероломство…

– Это вам Маша рассказала?

– Да. Сегодня утром. Словом, он позвонил и пригласил ее к себе, и она сразу поняла, что произошло… Она сказала, что он разговаривал с ней «нехорошим» тоном. Она взяла газовый баллончик и поехала. А я осталась дома и молилась за нее… Я не знала, что будет дальше… Но и в милицию позвонить тоже не могла… Я надеялась все же, что она остановится. Он, по ее словам, открыл дверь, она сразу брызнула ему в лицо… А потом… вы сами все знаете… Была глубокая ночь, Маша подтащила его, находящегося в отключке, к окну и перекинула через подоконник… Знаете, если бы я пришла к вам раньше, Перевалов был бы жив… Но я думала, что со смертью Виолетты все прекратится…

– Каким образом ваша сестра оказалась в квартире Крупиных в ночь убийства?

– Да у нее же ключи были, запасные! Она наплела Крупину, когда он вернулся домой и не обнаружил там ни своей жены, ни дочери, что она ушла к Перевалову. Валерка бросился к Лене домой, а Машка поехала к нему, открыла дверь своими ключами и затаилась там… Крупин вернулся и очень скоро лег спать… Вот тогда-то она и брызнула ему на рукава куртки кровью… Пробирку выбросила в одну из парковых урн, когда возвращалась ко мне…

Раздался звонок. Марк вздрогнул – это была Рита. Она коротко, словно боясь, что ее прервут, сказала, что находится в квартире Брагиной…

– Марк, прошу тебя, отпустите Крупина, рядом со мной Берта… Ну нельзя же так издеваться над человеком…

– Рита, пойми и ты меня, ведь Перевалова убили, когда Крупина выпустили на свободу… Так нехорошо все совпало…

Он вдруг подумал о том, что слишком уж тесно переплелись его работа и личная жизнь, что Рита чрезмерно увлеклась и что она могла бы стать следующей жертвой Брагиной…

– Немедленно поезжай домой, слышишь? И прекрати свою самодеятельность… Я тебе перезвоню!

Галина Брагина смотрела на него широко раскрытыми, полными слез глазами.

Вечером Марк привез все работы Риты и аккуратно сложил их у нее в гостиной.

– Мы нашли твоего Михаэля, он приедет в девять часов и расплатится с тобой сполна. Знаешь, я виделся с ним, он принял так близко к сердцу смерть Перевалова… Почему все так убиваются по нему? Неужели он был таким уж хорошим человеком?

– А ты думаешь, если мужчина, которому под семьдесят, позволил себе влюбиться, то он уже легкомысленный человек и достоин лишь презрения?

Марк снова ушел и вернулся с бутылкой виски.

– Я хочу выпить, Рита. Согласись, что сегодня был тяжелый день…

– Мне говорили, что в прокуратуре все пьют, как лошади, – сказала она, доставая из духовки запеченную рыбу. – Пей. Кто я такая, чтобы тебе что-то запрещать?..

Он подошел к ней сзади, обнял ее и легко коснулся губами ее волос.

– Рита, ты хотя бы понимаешь, что это ты распутала дело? Как бы между прочим, легко, изящно… Как тебе это удалось?

– Просто я хотела тебе понравиться.

– Да я и так с ума по тебе схожу!..

Она повернулась к нему:

– Марк, я видела ее там… в ванне… Она надела на себя все самое лучшее… Даже серьги… Последовала за подругой… ненавидела и одновременно не могла жить без нее…

– Рита, не плачь, она была больным человеком… Если ты собираешься быть женой следователя, тебе нельзя все так близко принимать к сердцу…

– Я плачу по Лене. Я не хотела тебе говорить, но в ту ночь, когда все это происходило… у него в квартире, когда его убивали… мы с тобой спали, крепко обнявшись… Я услышала телефонный звонок, короткий, словно нерешительный… Он словно завис между сном и явью… Но мне так было хорошо на твоем плече, так тепло, я уже засыпала… Словом, я предпочла сон… А ведь он звонил мне, вероятно, хотел сказать что-то важное… Его звонок оказался непринятым… Он звонил за несколько минут до смерти…

– Я тоже его слышал и тоже мог подняться. – Марк нежно поцеловал Риту. – Но ведь ты же спала на моем плече…

Content

Анна Данилова
Самый близкий демон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22