Олег Рой

Амальгама счастья

Сидни Шелдон говорил о технике сочинительства:

«Я пытаюсь писать так, чтобы читатель не мог закрыть мои книги…» Подобное можно сказать о писательском кредо Олега Роя. Увлекательнейшие истории, неожиданные сюжетные повороты, яркие образы сильных, незаурядных личностей стали причиной обращения кинематографа к творчеству писателя.

По его романам снимаются фильмы в России, Америке. Характеры персонажей автора раскрыты с удивительной глубиной и психологической точностью. Олег Рой пишет о вечном – о КАПРИЗАХ СУДЬБЫ, которая сегодня может лишить человека всего, что дорого в жизни, а завтра невзначай вернуть радость бытия. Но его герои, оказавшись на распутье, находят шанс, который дает им провидение, и становятся счастливыми. Перелистывая последнюю страницу захватывающего повествования, испытываешь жалость, что книга закончилась.

А. Маринина

Часть I

Глава 1

Дождь шел всю ночь. Он шумел, постукивал и, казалось, выматывал всю душу – осенние дожди, знаете ли… Даше не спалось, она бродила по комнатам, долго и жадно пила на кухне воду – холодную, из-под крана. Потом закуривала на балконе и, замерзнув, выбрасывала маленькую тлеющую ракетку. Вернувшись в комнату, застывала перед своим отражением в небольшом настенном зеркале (господи, осунулась-то как за эти два дня!), с размаху бросалась на кровать, тоскливо ждала сна, который не шел, и знала, чувствовала: вот-вот позвонят.

Телефон зазвонил в четыре утра.

– Одевайся, – сухо сказал знакомый голос. – За тобой придет машина.

– Зачем?

– Она хочет тебя видеть.

Даша задумчиво положила трубку на рычаг. Хочет видеть – это хорошо. Если человек чего-то хочет, значит, еще есть надежда…

В темноте быстро замелькали глянцевые апельсины фонарей, яркие магазинные вывески, знакомые улицы и повороты. Вот и Смоленская площадь, незаметный двухэтажный особнячок, привычная, тяжело-гранитная мемориальная доска: «Здесь жил и работал академик Петр Петрович Плотников». Интересно, думала Даша, надолго ли сохранится этот дом жилым, после того как Веры Николаевны не станет?.. Говорили, что на особняк давно зарится некая могущественная организация (очень уж удобно расположен, уютен, респектабелен), но жильцов до сих пор не трогали – из уважения к более чем девяностолетней вдове именитого ученого. Не в Бутово же ее перевозить вместе с прочей людской мелочью?! Да и ждать, конечно, оставалось недолго: двадцатый век на исходе, а Вера Николаевна, слава богу, родилась в последнем году девятнадцатого.

Пройдя через анфиладу комнат, Даша тихонько постучала в спальню. Привычного «войдите» не услышала, но словно бы почувствовала: скрипнула кровать, шевельнулся воздух. Бледный профиль на подушке, крупный породистый нос и все еще зоркие, хищные, насмешливые глаза – подумайте только, насмешливые!

– Как вы сегодня, Вера Николаевна?

– Слава богу, хоть сейчас отучилась бабушкой называть. – Голос был, как всегда, немного высокомерен. Сухость у этой семейки в крови. – Какая я тебе бабушка?

– И верно, – весело согласилась Даша. – Никакая. Что из меня за родственница? Седьмая вода на киселе, внучатая племянница троюродной сестры… А все же ответьте: самочувствие как?

– Скверно. – Ястребиный глаз требовательно и грустно покосился на Дашу. Да-с, теперь таких не делают, и нынешние – как ни стараются – так не смотрят. Вот и сама Даша, как ни силилась обучиться, никогда не могла смотреть одновременно нахально и нежно, проницательно и наивно. В бабушке же, несмотря на немощность, сохранялись и женская царственность, и какая-то естественная, необидная надменность. Чего ж вы хотите: Серебряный век, дворянская выучка… Порода, одним словом.

А старуха меж тем продолжала:

– Кажется, все, Дашенька. Нажилась. Пора и честь знать. Последние два дня ни есть, ни пить не могу; и ничего не болит – а не спится, все думается…

Тебе не спится, с легким и саму ее удивившим раздражением подумала Даша. Да вокруг тебя последние два дня никто не спит. Недвижимость! Деньги! Вклады! Антиквариат! Картины Рериха, Левитана, Поленова, Серова, и все, заметьте себе, подлинники… А завещания-то и нет. Семья волновалась, подсчитывала, плела интриги. Сама-то Даша, положим, к дележке этого пирога прямого отношения не имела – слишком уж дальняя родня. Да она никогда на бабкины ценности не зарилась – прямых наследников много. Тем не менее и ей последние дни спалось плохо; нервы были натянуты. Во-первых, бабушка ей совсем не чужая: видеть ее при смерти, знать, что расставание неизбежно, было грустно и тягостно. В сущности, в последние годы только она и оставалась для Даши единственным близким человеком, родственной не по статусу, а по сущности. А во-вторых, от истории со всеобщим ожиданием наследства веяло чем-то давно забытым – драмами нелюбимых сыновей, традициями древнего рода, тайнами и проклятиями русских усадеб… И немножко щекотало, дрожало где-то внутри, за пазухой – не то чтоб очень богатства хотелось (что с ним, интересно, делать? На охрану от киллеров тратить?), а любопытно все-таки, забавно, интригующе.

Так думала Даша, а сама машинально говорила то, что обычно говорят умирающим:

– Полно вам. Не так все плохо. Это осень на вас действует. Дождь целый день, и в окнах серо, потому и настроения нет. А выглядите, по-моему, даже лучше обычного…

И осеклась. Тоскливый взгляд старухи заметался по комнате, рука потянулась и цепко ухватилась за Дашино запястье. Нет, плохо, плохо… Не выдюжит Вера Николаевна, сдастся. Жалко ее. Но и права бабка – пора. Ничего не сделаешь.

– Ты присядь, Даша. Хочу с тобой поговорить… Эти, – она неловко повела головой в сторону закрытой двери, – пусть все делят. Не сердись, девочка: фамильные жемчуга пусть в фамилии остаются. Сама понимаешь: даже если б я захотела что-то тебе оставить, по судам бы затаскали, загрызли. Ничего плохого не хочу сказать о своих детях: упорны, настойчивы, но… уж очень своего не упустят. Понимаешь, что я хочу сказать? Заждались моей смерти. Да и то сказать, долго ведь ждали. А все-таки не должны бы так открыто, так явно… Но и я им веселый сюрприз приготовила!

Бабушка закряхтела, заворочалась на высокой постели, и откуда-то из кружевных прошв, из белоснежной кипени подушек и простыней вдруг вынырнул продолговатый узкий сиреневый конверт.

– Это тебе, Даша. Только тебе. – Голос был серьезен и ласков, а глаза смотрели на внучку так пронзительно, что у Даши сжалось сердце. – Ты погоди пока читать. Вот когда все кончится, тогда уж… Клади, клади в сумочку, не смотри на меня так. Спрятала? Ну вот и ладно. Я, признаться, долго раздумывала, не сразу решилась… на такой шаг. Но после поняла, что ты единственная, кто сможет меня заменить… А впрочем, может, я и сама еще сгожусь, а?

Вера Николаевна неожиданно подмигнула девушке и вдруг совсем другим, железным голосом произнесла:

– Нельзя! Ко мне нельзя. Я занята!

Даша вздрогнула, оглянулась на дверь спальни. Та, оказывается, была уже приоткрыта.

– Ты извини, мама, – тихо и вальяжно протянул тот, кто звонил Даше нынешней ночью. – Мы привезли нотариуса, едва сумели уговорить в такую рань. Может быть, начнем?

Вера Николаевна тяжело подняла плохо слушающуюся руку, поправила седые, сбившиеся на подушке волосы. И вдруг, с каким-то обреченным озорством взглянув на Дашу, произнесла:

– Не сегодня, Сережа, прошу тебя. Я не могу сейчас принимать посторонних, тем более мужчин. Я… плохо выгляжу.

* * *

Даже спустя много дней после смерти Веры Николаевны Даша не могла удержаться от улыбки, вспоминая это последнее бабушкино женское кокетство.

Не удержалась, разумеется, в ту вполне драматическую минуту, невольно восхитившись про себя: ну и старуха! И немедленно поплатилась за свой смешок.

– Конечно, конечно, как скажешь. Он подождет. Но, наверное, и Даша тебя уже утомила. Говорил я тебе, не надо было выдергивать ее из дома – еще успеете и навидаться, и наговориться… – жестко прервал их Сергей Петрович.

И уже обнимал Дашу за плечи, уводил, тянул из комнаты, недобро на нее поглядывая и делая вид, что не слышит тихих возражений матери.

В просторной гостиной, там, где матово отсвечивали горки, заполненные старинным фарфором, где хрустальная люстра бросала торжественные блики на огромную дубовую столешницу (как же памятны были Даше нечастые, чинные семейные празднества за этим столом по случаю бабушкиных именин – в те годы, когда она их еще праздновала!), где по стенам разбросаны были мягкими цветовыми пятнами полотна русских передвижников, – так вот, в этой самой гостиной дядя уютно устроился в кожаном кресле и предложил:

– Садись и ты. Домой ведь не поедешь? Конечно, нет, что я спрашиваю… Вы ведь не договорили.

– Нам не дали договорить, – поправила его Даша. Спорить ей не хотелось – да было и не о чем, а хотелось домой, спать. Но в то же время она понимала: нельзя уезжать, не простившись с Верой Николаевной. Это не было с ее стороны простой вежливостью, это было нежеланием расставаться навсегда без последнего слова, взгляда, прикосновения…

– Ты меня осуждаешь, – не вопросительно, а скорее утвердительно произнес Сергей Петрович. – Наверное, правильно. Но только не надо представлять всех нас в виде акул, хищно ждущих последнего маминого вздоха. Все немного иначе, и мы не палачи, а жертвы…

– Бабушкины? – засмеявшись, перебила Даша. Ее собеседник поморщился.

– Да не самой бабушки, а ее неуемной фанаберии, неудержимой склонности к спектаклям и драматическим позам. Ты же знаешь, завещания нет. Что ей мешало, скажи пожалуйста, сделать все достойно и просто, как люди делают, как в нормальных семьях принято? Распорядилась бы сама, без истерик и паники, расписала – что кому; слава богу, есть что расписывать. И тебе бы, между прочим, могло обломиться, если б она и вправду захотела тебя облагодетельствовать… И никаких бы обид, никаких трагедий не было. Так нет же, вбила себе в голову, что, как только составит завещание, тут же за ней и смерть придет. Ну смешно же, право слово!

Даша кивнула. И в самом деле смешно. Об этой фантазии Веры Николаевны вся родня знала, все соседи судачили. И, по большому счету, Сергей Петрович прав. Он часто бывает прав – холеный, ладный, подтянутый, все еще импозантный в свои шестьдесят с хвостиком. И смотреть на него, в общем, приятно: воплощение жизненной удачи, лучащегося здоровья, хорошего воспитания… Господи, да почему же ей так неприятно на него смотреть?

«Может, завидуешь?» – ядовито спросил тоненький внутренний голос. Но Даша одернула его строго и уверенно: не в зависти дело. А в чем же?..

А дядя тем временем продолжал:

– Давай, Дарья, мы не будем с тобой разыгрывать пошлую мизансцену под названием «Бедная родственница у постели умирающей в ожидании наследства». Надеюсь, ты человек здравомыслящий и сама понимаешь: завещания нет и, скорее всего, уже не будет. Я свою мать знаю. А не будет завещания – не будет и родственных благодеяний. По закону все достанется нам, двум сыновьям и прямым наследникам. Ты уж не обессудь: не мы так распорядились… Поэтому давай договоримся жить дальше без взаимной неприязни и необоснованных претензий друг к другу.

Даша кивнула. Прав, прав Сергей Петрович. Претензий у нее и раньше не было, что же касается неприязни, то… А дядя вдруг круто поменял тему и с небрежной, но ощутимой заинтересованностью спросил:

– Кстати, ты внимания не обратила? Шкатулка еще на месте?

Даша рассмеялась, и стало ей почему-то легко, и пропало чувство неловкости перед этим элегантным, уверенным в себе мужчиной.

– На месте, дядя, не волнуйтесь. Все там же, под подушкой, я видела. Целы ваши жемчуга-брильянты.

– Напрасно смеешься, – строго оборвал ее родственник. – И они не мои, они – фамильные, детям и внукам достанутся. Впрочем, тебе этого не понять, у тебя чувства семьи нет и никогда не было – откуда ему взяться?

И правда, кажется, взяться неоткуда. А чувство семьи у Даши все-таки есть и выражается не в стремлении поскорей наложить лапу на наследные драгоценности… Но дискутировать ей по-прежнему не хотелось. Она поднялась, подошла к окну и, отодвинув тяжелые шторы, чуть-чуть приотворила створку. Сырой воздух московского октября ворвался в комнату, тусклый утренний свет как-то сразу обесценил и заставил побледнеть роскошное электрическое освещение, стало ощутимо прохладней, но зато дышалось легче. Чуть поежившись, Даша уткнулась лбом в стекло и застыла.

– Закрой окно, – услышала она недовольный и по-прежнему суховатый голос. – Сама простудишься и дом выхолодишь.

Она вздохнула и вернулась в кресло. Глупая привычка повиноваться осталась в ней с детства. А ведь, казалось бы, уже не девочка – двадцать семь…

Посидели, помолчали. Даша крутила тонкое серебряное колечко на пальце (ей шло серебро, шли легкие, неброские тона и ткани – «акварельная девочка», как звали ее когда-то сокурсники в архитектурном), отбрасывала назад пепельную прядь волос, привычно тянулась за сигаретой – и вспоминала, что нельзя… Ей казалось, в доме стоят все часы и слоится застывший, как слюда, воздух; замерли неподвижные темные занавеси; затуманились, словно побледнели, все зеркала. Дом ждал смерти. И ожидание это, повисшее в воздухе, стало наконец столь ощутимым и тягостным, что Даша не выдержала:

– Можно я загляну еще раз к бабушке? Только попрощаюсь и уйду. Мне ведь сегодня на работу.

– Нельзя, – ответил Сергей Петрович. – У нее в это время обычно бывает медсестра – знаешь, давление померить, витаминчики вколоть… А ты вот что, – громко и немного делано вдруг оживился он, – сходи-ка на кухню, свари кофейку, сообрази что-нибудь на завтрак. Поедим, заглянем вместе к Вере Николаевне, а потом мой шофер тебя подбросит на работу. Годится?

– Не годится, – резче обычного ответила Даша. – Для работы я не одета. Мне нужно привести себя в порядок и хоть немного собраться с мыслями.

– Так ведь еще и семи нет. Не упрямься, пожалуйста…

И тут из спальни раздался легкий вскрик, шум – и сразу же заговорил весь дом, забегали и засуетились люди, заскрипела мебель, разбилась чашка, и тишины больше не стало.

Дом дождался.

* * *

Кофе Даше все-таки пришлось сварить. Она делала это почти машинально: перетирала жесткие зерна в ручной деревянной мельнице, ставила на огонь тяжелый старинный кофейник, искала сахарницу, которой почему-то не оказалось на привычном месте… Бегство на кухню было кстати; ей совсем не хотелось принимать участие в том ритуальном действе, которое разыгрывалось теперь в доме на Смоленке. Хотелось другого: молча посидеть рядом с бабушкой, подержать ее за руку и запомнить тяжеловатое, родное лицо – еще не успевшее измениться… Но этого было нельзя. Даша отлично понимала, что в этой игре, среди шепотков и коротких всхлипываний, ей нет места, и просто ждала, пока пройдет время и кто-нибудь вспомнит: «Ой, где-то здесь я Дашу видела, надо ее позвать попрощаться!»

Позвонив в банк и отпросившись на неопределенное время (постылая работа! надутый, недалекий начальник!), она сидела теперь на кухне и вспоминала, вспоминала… Почему так странно устроены люди? Не столь часто приходила она в последние годы к Вере Николаевне. Но когда узнала, что та почти безнадежна – а умирала бабушка не от какой-то конкретной болезни, а просто «от старости», как говорили все врачи, – стала бывать каждую неделю. Они так никогда и не сделались близки как родственники: Вера Николаевна никого не впускала в свой потаенный внутренний мир. Но при этом интересовалась Дашей и ее жизнью всегда. А поскольку она и в свои девяносто с лишним была умна и небывало остра в суждениях, Даша чувствовала: теперь ей будет страшно не хватать этих неторопливых часов в затемненной спальне, жарких споров обо всем на свете и бабушкиных язвительных «барышня» и «помилуйте-с»…

Дашины родители погибли в автокатастрофе, когда ей было двенадцать. И воспитывалась она у той самой троюродной сестры Веры Николаевны, которая вдруг волею судьбы оказалась самой близкой Дашиной родственницей. Девушка хорошо помнила, как мама Лена (так она звала свою воспитательницу) впервые привела ее в этот особняк на Смоленке, где семья академика занимала целый этаж – немыслимая, вызывающая роскошь по советским временам! И Вера Николаевна, бросив на нее приветливо-равнодушный взгляд, спросила: «Это и есть наша сиротка?» А потом, оглядев Дашу по-внимательней, добавила: «Запомните, барышня, красное не носят с розовым – это слишком отдает кафешантаном…»

Дашу бросило в краску, и с неожиданной для себя дерзостью она возразила:

– Это спорный вопрос – сочетание цветов. Например, у Кандинского…

– Даша! – испуганно зашипела ей в ухо мама Лена.

– Нет, нет, – решительно остановила ее хозяйка дома, – это становится интересным. – И, подняв бровь, снова перевела взгляд на девочку. – Барышня увлекается живописью?..

Даша не просто увлекалась живописью – она рисовала часами, чертила, строила целые замки – на песке и бумаге, запоем читала биографии великих градостроителей и мечтала стать художником по ландшафтам. Она им стала, окончив архитектурный институт и победив на нескольких российских конкурсах. Только вот зарабатывать на жизнь любимым делом оказалось неимоверно трудно. Муниципальные заказы давались только счастливым избранным. И частными клиентами в ее профессии могли быть далеко не все: многим ли в России нужны специалисты по парковой скульптуре и фитодизайну? А способных оценить Дашины идеи среди них оказалось и вовсе немного, большинство предпочитало дачу «как в журнале» или загородный дом «по типу соседа»…

Так и вышло, что в один прекрасный день Даша оказалась скромной сотрудницей довольно известного банка – разумеется, с улицы туда никого не брали, протекцию составил старший сын Веры Николаевны. И теперь у нее были собственная, хоть и небольшая, квартира, вполне достойные средства к существованию и не слишком пылкая личная жизнь. Время от времени она создавала проекты почти фантастических по красоте загородных вилл и городских парков: иногда бесплатно, «по-родственному», иногда – за солидные гонорары. Все вместе давало ей чувство независимости, обустроенности жизни, но не давало ощущения ее полноты и правильности. А боязнь одиночества, все чаще и чаще посещавшая Дашу, делала ее будущее и вовсе непредсказуемым. Давно уже не было на свете мамы Лены, теперь не стало и пережившей ее на несколько лет Веры Николаевны. Это значит, совсем не будет семьи. А что будет?..

В носу у девушки защипало, слезы, подавляемые так долго, наконец заполнили глаза, и она полезла в сумочку за носовым платком. Взгляд ее, затуманенный пеленой, наткнулся на предмет, которого еще недавно здесь не было. Небольшой продолговатый конверт лежал там же, куда она и бросила его во время последнего разговора с бабушкой, – в маленьком внутреннем отделении, рядом с Дашиным портмоне. Наверное, можно было уже прочитать и узнать, что хотела сказать ей Вера Николаевна напоследок, но ни любопытства, ни способности предпринимать какие-то действия сейчас не было: все поглотили апатия, усталость и обреченное чувство конца. Она погладила плотный конверт пальцами, и ей показалось, что от его сиреневой дымки пахнет лесными фиалками – любимым, знакомым ароматом бабушкиных духов…

Даша так глубоко задумалась, что не услышала грузных шагов совсем рядом с собой, и сильно вздрогнула от звука собственного имени, моментально, с обостренным инстинктом самозащиты щелкнув замочком сумочки.

– Дашуня, ну как хорошо, что ты еще здесь! – Жена Сергея Петровича почти шептала, возбужденно озираясь вокруг и прижимая к груди какой-то сверток. – Нам тебя просто бог послал. Вот, возьми, положи за бюстгальтер.

– Куда? – Даше показалось, что она ослышалась.

– За лифчик, говорю. Это так, мелочи, кое-какие украшения – ну, разумеется, не из самых дорогих, но дешевых ведь Вера Николаевна не носила. Завещания-то нет, так что сейчас нотариус начнет описывать имущество. А потом – все пополам, Сереже и брату его… Так ведь что в опись не попадет, то и делить не придется, верно же? Ты нам, конечно, поможешь?

Женщина подмигнула – немолодая, узкогубая, с жидким пучком на затылке, и Даша вдруг почувствовала внезапный приступ тошноты. Вновь появившегося желания бежать отсюда куда глаза глядят…

Не зная, что ответить тетке, как повежливее отказать (а соглашаться на это дикое предложение не было, разумеется, никакой возможности), девушка вдруг припомнила, как про старшую невестку Веры Николаевны в родне шептались, что ее «не принимают». Слишком уж отличалась она от своей свекрови и по воспитанию, и по умению себя держать, и по характеру. Правда, в свое время и брак самой Веры Николаевны с Петрушей Плотниковым – небогатым, неродовитым московским студентом – тоже казался ее родным непростительным мезальянсом. Но Плотников был безумно красив, талантлив, и, как показало время, юная аристократка в нем не ошиблась. Став одним из отцов-основателей советской силикатной промышленности, приобретя огромный авторитет как ученый, он сумел оказаться достойным ее любви, а богатство семьи, умножаясь его заработками, в конце концов значительно превысило стоимость того фамильного серебра и жемчуга, которые Вера Николаевна когда-то принесла в дом мужа.

Все эти воспоминания мгновенно пронеслись в Дашиной голове, и она, решившись наконец (поистине, это был день резких ответов в ее жизни!), проговорила:

– Мне кажется, это невозможно. То есть я имею в виду, что нечестно выносить вещи из дома тайком…

Теткины глаза сузились, и, едва сдерживая негодование, она начала:

– Но это же совсем не то, что ты думаешь. Как ты могла… После всего, что мы для тебя сделали…

Но в этот момент мужской голос перебил ее бесцеремонно и властно:

– Милые дамы, у меня для вас новость.

Женщины разом обернулись. Сергей Петрович, раскачиваясь на приподнятых носках и засунув руки в карманы, стоял на пороге кухни. Переведя насмешливый взгляд с жены на Дашу, дядя сказал:

– А завещание-то, оказывается, все же имеется…

Повисло молчание – наэлектризованное и недоброе, как воздух перед грозой. Насладившись произведенным эффектом, Сергей Петрович продолжал:

– Ну, собственно, завещанием это назвать трудно. Не по форме, не заверено – так, листок простой бумаги, но с ее подписью, здесь все честь по чести. Лежал – где бы вы думали? – в той самой заветной шкатулочке…

– Довольно, – словно опомнившись, вдруг сказала Даша, – я больше в этом безумии участвовать не желаю. Мне ваши семейные тайны неинтересны. Я ухожу.

– А ты не торопись, – проговорил, все так же улыбаясь, дядя. – Дело тебя касается напрямую. Думаю, для того мать тебя и звала сегодня, чтобы самолично объявить свою волю, да вот, видишь, я помешал.

– Судя по вашему отличному настроению, Сергей Петрович, интересы вашей семьи завещанное мне наследство ущемляет несильно, – со всей доступной ей ядовитостью произнесла девушка.

Она вдруг почувствовала себя ужасно усталой. Ей и в самом деле малоинтересны стали грядущие события. Куда лучше было бы, грустно подумала она, если бы вместо какого-нибудь заплесневелого куска кружева бабушка подарила мне последний час своей жизни. Она и хотела, да не вышло… Хорошо хоть на память останется письмо – то самое, с ее последними прощальными словами; предчувствовала, видно, что по-настоящему, с глазу на глаз, проститься не удастся…

– Разумеется, разумеется! Совсем не ущемляет! – громко рассмеялся дядя. – Надеюсь, у тебя хватило ума не надеяться ни на какие революционные идеи со стороны Веры Николаевны? Но, впрочем, обсуждать ее решения нам не подобает… Налей-ка мне кофейку, если еще не совсем остыл.

Сергей Петрович уселся за стол, накрытый Дашей к завтраку час назад, и придвинул к себе белоснежную тонкую чашку. Бабушка признавала только тончайший фарфор светлых оттенков.

– Остыл, – сказала Даша.

– Ну, наливай холодный, не подогревать же его, – поторопил ее дядя. Водрузил на элегантный нос очки, закинул ногу на ногу, вытащил из кармана листок бумаги и, взглянув на хмуро молчавшую все это время жену, снова улыбнулся: – И ты садись тоже, устала за эти дни. Да не нервничай так, на тебе же лица нет!..

Женщина молча повиновалась. А Сергей Петрович, откашлявшись, торжественным тоном начал:

– «Я, Плотникова Вера Николаевна, находясь…» – ну, это неинтересно, тут всякие формальности, а суть… где это?.. да, вот: «завещаю своей родственнице Дарье Александровне Смольниковой зеркало с комодом старинной работы начала девятнадцатого века, находящееся в моей единоличной собственности и не представляющее, помимо художественной, никакой иной ценности – ни материальной, ни исторической…»

Дядя поднял глаза на Дашу и прибавил:

– Тут уж мама погорячилась, наверное. Если есть ценность художественная, стало быть, и материальная есть, так ведь? Но не будем придираться… «Дети мои знают, где это зеркало находится, – продолжал он громко. – Обращаюсь к ним с просьбой: в точности и не откладывая исполнить мою последнюю волю».

Он аккуратно свернул лист и с комическим поклоном вручил его Даше.

– Бабушкино трюмо? – переспросила, не до конца понимая происходящее, девушка. – Но… Конечно, это такая память о ней, только куда же я его поставлю? У меня так тесно, а оно такое огромное…

– Дарья, какие приземленные мысли в столь возвышенный момент! – покачал головой Сергей Петрович. Впрочем, тут же посерьезнел, отхлебнул сразу полчашки холодного кофе и сказал: – Извини, дорогая. На самом деле, конечно, я напрасно ерничаю. Но и ты тоже должна нас понять: такие напряженные были эти дни, столько было маминых капризов… Знаешь, – доверительно понизил он голос, – я просто стараюсь держаться. Эта история с завещанием всех нас немножко напрягла, но и развеселила немало. И скажу тебе откровенно: если бы речь шла не о старом зеркале, а о чем-нибудь посущественнее, может, этот листочек до тебя и не дошел бы… Но, слава богу, не пришлось брать греха на душу. Так ты принимаешь наследство? – почти игривым тоном закончил дядя.

А Даша почти не слушала его. Перед ее глазами стояла сцена одного из последних свиданий с бабушкой – тогда она еще вставала, ходила, и однажды Даша застала ее перед старым трюмо в спальне. Вера Николаевна приблизила к зеркалу лицо, напряженно вглядываясь в свое темное, размытое отражение, и водила по щекам пуховкой, как, должно быть, тысячи раз делала в молодости… «Старая… Совсем старая! – вздохнула она глубоким, прерывистым вздохом и обернулась к девушке: – Дашенька, знаешь ли ты, когда человек становится по-настоящему, отчаянно старым? Только когда на земле уже не остается людей, которые знали его молодым. Больше нет никого, кто бы помнил меня не морщинистой старухой, а девочкой с косичками или молодой красивой барышней… никого. Только это зеркало. Только оно… и в нем – мои отражения…»

– Даша! Да ты не слушаешь меня, что ли?

– Слушаю, дядя, – усилием воли вырвавшись из тенет памяти, проговорила Даша. – Я все слышу. Я возьму его.

* * *

Несколько следующих дней слились для Даши в одну сплошную серую, тоскливую пелену. Она помогала родственникам оформить какие-то необходимые бумаги (Веру Николаевну, по ее собственной просьбе, решено было похоронить на Новодевичьем, рядом с мужем-академиком, а это оказалось непросто и требовало многочисленных усилий и хлопот), звонила дальним знакомым, сообщая им о происшедшем, и еще – набрасывала по дядиной просьбе эскиз памятника. Нужно было встретить в аэропорту Бориса Петровича, старшего бабушкиного сына, который почти безвыездно жил теперь за границей; заказать цветы; продумать меню поминального ужина… ей вообще казалось, что все мыслимые и немыслимые заботы по организации печальных бабушкиных проводов свалились именно на ее, Дашины, плечи.

Ну и, конечно, при этом необходимо было хоть ненадолго показываться на работе и… Что еще? Ах да! Улучить минутку и хоть однажды встретиться с Игорем.

Ему хотелось, разумеется, заехать к ней, но сейчас у Даши не было сил ни для ночных задушевных разговоров, ни тем более для любовных объятий. Поэтому договорились вместе выпить кофе в любимой Дашиной кондитерской – она была сластеной, и Игорь вечно умилялся детской ее способности заедать неприятности шоколадкой. А Даша никогда не объясняла ему, что так может поступать только с мелкими неприятностями – о глубоких своих печалях ей и в голову не приходило ему рассказывать. Таков был установленный им самим стиль отношений между ними – отношений уже пятилетних и при этом легких, необременительных, почти невесомых.

Сейчас, глядя на друга, Даша в который уж раз отметила про себя колоритность и броскость его внешности – не случайно сидевшая за соседним столиком немолодая супружеская пара в который уж раз словно ненароком бросала на Игоря любопытные взоры. У него было лицо человека, жадного до всех дозволенных и недозволенных утех, знающего толк в плотских радостях, но при этом умеющего себя смирять по необходимости. Лицо – умное, волевое, немного хищное и сражающее почти наповал четкими, правильными чертами, словно вырубленными из камня резцом мастера, глазами какого-то особенно глубокого чайного цвета и непокорными, жесткими темными волосами. Когда они с Дашей бывали где-нибудь вдвоем, то внимание окружающих в этой паре привлекал скорее мужчина, нежели женщина; если Игорь был черно-белой гравюрой с абстрактными ломаными линиями, то Даша – рисунком в пастельных тонах. Благородство ее внешности, неброское сочетание всех ее красок – прозрачно-зеленоватые глаза, русые волосы, очень светлую, перламутровую кожу – мог оценить не каждый. Но у тех, кому хватало для этого вкуса, надолго оставались в памяти тонкий Дашин профиль, грациозные движения и пленительные, словно удлиненные линии ее тела.

– Так что ты собираешься делать с этой бандурой? – спросил он, внимательно выслушав повествование девушки и закурив очередную сигарету. В этой кофейне разрешалось курить, а для Игоря это было обязательным условием комфортного существования. Даше пачки сигарет хватало чуть не на месяц – для нее это оставалось скорее старой студенческой привычкой или же признаком сильного волнения, нежели насущной необходимостью. И сейчас, мысленно поморщившись (как все-таки невкусно пахнет дым!), она переспросила, не сразу разобравшись в смысле вопроса:

– Бандурой?.. А, ты имеешь в виду бабушкино трюмо. По-моему, вариант всего один: перевезу к себе, втисну в прихожей… Кстати, ты зря так непочтительно отзываешься об этом наследстве: вещь антикварная и даже довольно красивая.

– Эта антикварная и красивая вещь, дорогая, съест все твое жизненное пространство. Если зеркало действительно так велико, как ты говоришь…

– Я ничего не говорила тебе о его размерах, – внимательно посмотрев на друга, проговорила Даша. – Но ты прав: оно действительно огромное.

– И конечно, тебе потребуется грубая мужская сила, чтобы затащить этот подарочек на четвертый этаж, а потом долго двигать по квартире, подбирая подходящее место, – полувопросительно-полуутвердительно протянул Игорь. – Я как раз хотел сказать тебе, что вся следующая неделя у меня совершенно безумная и, боюсь, меня может даже не оказаться в Москве…

– А я как раз хотела тебе сказать, что ты можешь не беспокоиться по поводу моих хлопот с громоздким наследством, – в тон ему ответила Даша. – День перевозки уже назначен, и грузчики заказаны – слава богу, сегодня с этим нет никаких проблем. Можешь спокойно работать.

– Ну, Дашунчик, как ты могла такое подумать? – засмеялся Игорь, шумно задвигавшись, потянувшись к девушке через столик, чтобы обнять ее, и опрокинув при этом высокую узкую вазочку с сухими цветами. Глаза его были искренними, смех – ничуть не извиняющимся, но Даша знала его слишком хорошо, чтобы не уловить в этом смехе нотки облегчения вперемежку с легкой неловкостью.

– Ты помнишь, я просила тебя не называть меня Дашунчиком?.. Но это, конечно, пустяк, к слову. Так что там у тебя такого безумного на следующей неделе? Надеюсь, никаких неприятностей?

– Тьфу-тьфу-тьфу, – выразительно постучал по столешнице Игорь. – Никаких неприятностей, нормальный творческий процесс. Обычная запарка перед сдачей целой лавины текстов. Знаешь…

Даша вполуха слушала, как он принялся подробно и обстоятельно описывать ей свои вечно меняющиеся, но никогда не исчерпывающиеся до конца производственные проблемы. Игорь работал в крупном рекламном агентстве, считался блестящим копирайтером и спичрайтером, с ходу изобретал самые сложные и необычные слоганы и вообще, как говорили, был рекламистом от бога. Энергичный, неуемный, обаятельный, он, казалось, находился одновременно в десятке мест, успевая сделать любое задание втрое быстрее, чем его коллеги, и беспрерывно фонтанируя новыми идеями и замыслами. И когда Даша слышала от общих знакомых намеки на его беспринципность или способность идти по головам ради собственной цели, то она никогда не могла понять: что в этих разговорах правда, а что – отголоски скрытой зависти к удачливому конкуренту. Впрочем, сама Даша давно уже не заблуждалась по поводу характера своего друга, главными чертами которого были абсолютная независимость и нежелание брать на себя проблемы окружающих. Игорь никогда и никому не хотел делать больно – но меньше всего самому себе.

– …Так вот, я и подумал, что тебе, наверное, интересно будет пойти вместе со мной, – ухватила она конец Игоревой фразы и недоуменно подняла на него глаза. Он же, порывшись в кармане своего дорогого костюма, небрежно бросил ей на колени удлиненный конверт с золотым тиснением. В таких обычно рассылают приглашения на торжественные мероприятия, которым гарантирована немалая шумиха в прессе. «Национальная премия „Золотое яблоко“,» – прочла Даша. Разумеется, как она могла забыть… И в глазах ее всплыл другой конверт – узкий, сиреневый, слабо пахнущий фиалкой. Она так и не прочитала письмо Веры Николаевны, как скупец оберегая его даже от себя, отложив до самых худших времен. Она прочитает его потом – потом, когда бабушки совсем не будет на земле, когда закатится солнце ее последнего дня, и тогда Даша сумеет продлить ее земное существование, заново услышав ее голос и поговорив с ней еще раз как с живой…

– И когда состоится церемония награждения? – словно со стороны услышала она свой глухой, отстраненный голос, бросив взгляд на претенциозное название премии. Все яблоки на свете, даже самые раззолоченные, не могли вернуть ей то, чего она была теперь лишена навсегда.

– Ну, Даша, ну завтра же, я тебе об этом целый час толкую, – обиженно развел руками Игорь.

– Завтра хоронят Веру Николаевну, – машинально произнесла она. – Потом поминки. Извини, Игорек…

Его лицо вытянулось, приняло отчужденно-холодное выражение, но он быстро справился с собой и, нагнувшись, поцеловал Даше руку.

– Нет, детка, это ты меня извини. Конечно, важнее пройтись в похоронной процессии, нежели блеснуть в вечернем туалете на самой шикарной тусовке года. А то, что эта тусовка по совместительству должна стать днем триумфа твоего любовника, и вовсе неважно, правда? Кстати, их у тебя много, этих любовников? Может быть, то, что сейчас происходит, просто вежливая форма отставки?

– Если ты надеешься, что я почувствую себя виноватой, то напрасно, – устало проговорила Даша. – Ты же прекрасно понимаешь: дело не в любовниках и не в похоронных процессиях, не в правилах элементарного приличия и даже не в чувстве долга. Просто завтра мне важнее быть с Верой Николаевной, чем с тобой.

Вот и все.

– Как знаешь. И зачем мне такая девушка, у которой вечно свои дела и планы? – Он насмешливо просвистел какую-то оперную фразу (ко всем многообразным Игоревым достоинствам, безусловно, относился и безупречный музыкальный слух) и принялся вылезать из-за хрупкого чайного столика, такой большой и чуть неуклюжий.

Даша молча потянула сигарету из открытой пачки – вот теперь покурить было в самый раз. Она твердо знала, что, если сейчас, прямо в эту минуту, Игорь навсегда ее покинет, это будет неприятно – и только. И он знал это так же твердо. А потому никогда и ни при каких обстоятельствах не намеревался добровольно расставаться с Дашей.

– Я позвоню тебе сегодня! – Он помахал рукой на прощанье, бросил взгляд на часы и поспешно рванулся к выходу, не забыв, впрочем, оставить на столике деньги строго по заранее спрошенному счету. Уже издали, бросив на Дашу взгляд, улыбнулся как ни в чем не бывало и еще раз махнул рукой.

Она оставалась сидеть, откинувшись на спинку гнутого высокого стула и так и не притронувшись к любимому берлинскому пирожному на тарелке. За прозрачными, чисто вымытыми окнами кондитерской снова стучали дождевые капли; Даша видела спешивших прохожих под зонтами, почему-то мрачными и темными как на подбор, и девушке показалось, что она смотрит немое черно-белое кино. Взгляд утыкался в огромные серые здания, заляпанные автомобили, хмурые, почти облетевшие деревья. Промышленный пейзаж, усмехнулась про себя Даша. Городской октябрь… Почему в детстве краски осени всегда казались буйными, яркими? Почему в последние годы из ее жизни напрочь исчезли охра и медь, багрянец и золото?

Даша потянулась за сумкой, подозвала официанта и, расплатившись, медленно побрела к выходу. Впереди была незаконченная работа, отложенные дела, нервно ждущие своего часа, и в конце концов – длинный пустой вечер, который Даша сама захотела видеть длинным и пустым.

Глава 2

Наконец все закончилось. Все позади, тупо повторяла себе Даша, и эта мысль мучила ее в церкви во время отпевания, на Новодевичьем, на молчаливом поминальном ужине и теперь, когда она добралась наконец до дома и осталась одна. Какое счастье, что завтра суббота и обещали ясную погоду! Можно будет поехать куда-нибудь в парк, побродить, подышать свежим воздухом, а главное – помолчать и побыть наедине с собой.

Она бродила по своей квартире словно тень, не находя покоя и почему-то страшась лечь в постель. Как будто незаконченное дело или какая-то ускользающая мысль не отпускали ее, как будто невыполненное обещание давило на сердце. Письмо, вспомнила Даша. Письмо Веры Николаевны. Вот теперь самое время.

Она до сих пор все еще носила его с собой в сумочке. Сиреневый конверт немного затерся за эти дни, потерял свою праздничность и безупречную чистоту, но еле слышный запах фиалок по-прежнему исходил от его плотной бумаги, и на ощупь он оставался все таким же гладким и прохладным. Девушка вытащила из конверта несколько мелко исписанных косым бабушкиным почерком листков и, с трудом разбирая написанное, принялась читать.

«Моя дорогая девочка! (Кстати, а я говорила тебе когда-нибудь, как ты мне дорога?) Надеюсь, ты не плачешь сейчас и не сажаешь на эти листки бессмысленные водянистые кляксы… Предупреждаю: письмо важное, так что ты уж побереги его, ладно? Да и черт с ними, с листками (позволь уж мне чертыхнуться напоследок от души); самое главное – плакать и печалиться не стоит, потому что мне сейчас хорошо. Раз ты читаешь эти строки, значит, я уже свободна, и где бы я теперь ни была, наверняка там нет ни усталости, ни слез, ни боли, которых что-то многовато было в последние месяцы моей жизни. Мне хорошо, Даша, запомни это – и не грусти обо мне, не удерживай меня, тоскуя обо мне.

Так приятно говорить с тобой. Может быть, оттого что это уж в последний раз?.. Прежде чем сказать тебе то, самое важное, ради чего я и заставляю сейчас трудиться свои непослушные пальцы, мне хочется просто всмотреться в тебя, в твое милое лицо и доверчивые глаза. Ох, Даша, какая же славная ты была девчушка! Мне всегда хотелось иметь дочку, да Бог не дал, а ты появилась в моей жизни так поздно, но сумела согреть и заполнить собой все последние годы! Помнишь, я взяла тебя с собой в Швейцарию и ты очаровала там всю нашу родню – ты была совсем подростком, худеньким и грациозным, и в тебе было настоящее достоинство и аристократизм!.. А помнишь наши споры в Москве и походы во МХАТ и Третьяковку, когда я могла еще передвигаться? И твои суждения, всегда точные и острые, и твое постоянное спокойное благородство, и немеркантильное, неподдельное равнодушие, какие бы побрякушки ни рассматривали при тебе мои невестки… Ну кому же, как не тебе, я могла бы еще писать эти последние строчки…»

Даша подняла от письма залитые слезами глаза и неверными, неточными движениями, как слепая, с трудом сложила листки и засунула их обратно в конверт. Зачем, зачем бабушка поет ей эти странные дифирамбы, зачем напоминает ей обо всех счастливых, давних, теплых годах!.. Слишком свежи еще в памяти были потери последних лет, слишком тяжелы впечатления прошедшего дня, и невозможно было читать все это, пока нервы так натянуты, пока в глазах стоит мертвое бабушкино лицо, а в ушах раздаются удары комьев земли по крышке ее гроба… Когда-нибудь потом, после… завтра или послезавтра… А сейчас – спать, спать, спать… И забыть обо всем хотя бы на время!

Конверт остался лежать на ее письменном столе, одинокий и беспомощный, как смятый цветок, а Даша наконец добралась до постели и опустила на подушку гудящую, больную голову. Она думала, что уснет сразу же, но ей снова не спалось, как в последнюю ночь бабушкиной жизни, и вновь почему-то казалось, что вот-вот зазвонит телефон. Игорь не выполнил обещания, она так и не услышала его голоса после прощания с ним в кафе, но девушку это не удивляло и даже уже почти не огорчало. Возможно, ему просто не хотелось омрачать день своего профессионального торжества разговорами о смерти и похоронах, а может быть, элементарно лень было выражать сочувствие и делать над собой усилия, строя приличествующую ситуации мину. Во всяком случае, он не был лицемером – и этого, считала Даша, уже довольно.

Но так было не всегда. Когда-то, безумно влюбленная, она ждала от Игоря пылких эмоций, мечтала о совместной жизни, грезила о вечной страстной любви и взаимной верности. Он никогда не бывал с ней резок, никогда грубо не отвергал ее идиллических намеков и сентиментальных девичьих разговоров. Но однажды, в Крыму, когда им было так хорошо вместе, когда ночи были особенно жаркими, вино на площади – безумно холодным, а море – отчаянно синим, Даша незаметно для себя самой переступила ту грань легкой сдержанности, которую выдерживала всегда и со всеми, и напрямую заговорила о будущем. Ее щека лежала на его груди, чуть соленой от ночного купания, ее русые волосы смешались с его темными прядями, а рука сжимала его сильную ладонь – и казалось, что это единственно правильное место для ее щеки, руки и волос, и так будет всегда, и невозможно ничто иное…

– Давай поженимся. – Она прошептала это так тихо, что на долю секунды сама поверила в то, что ничего не было сказано.

А он, замешкавшись и в ту же секунду ласково сжав ее руку, ответил:

– Ты не вытерпишь меня даже в течение года. А я… если уж говорить начистоту, я не вытерплю никого рядом с собой.

– Почему?

Игорь засмеялся, высвободился из ее объятий и отшутился легко и непринужденно – как делал это потом всегда, если речь заходила о чем-то неприятном или неприемлемом для него:

– Неверная жена мне не нужна, а верная надоест в два счета. Помнишь, у Пушкина про скуку?

И бегала за ним она,

Как тень иль верная жена…

Представляешь, скуку сравнивать с верной и преданной женщиной? Каков прохвост!

Даша тогда послушно засмеялась в ответ, но сердце быстро, униженно забилось и – казалось – едва не остановилось. Разумеется, это был еще не конец, и впереди у них еще оставалось много чудесных часов, и лето было длинным, как никогда в ее жизни. А потом, в Москве, еще была теплая, тягучая, как мед, осень, и звеневшая веселым хрустальным снегом зима, и еще была весна – с охапками гиацинтов, веселыми пирушками с друзьями или наедине, неожиданными совместными путешествиями, когда Игорь вдруг сваливался к ней как снег на голову и говорил: «Ура, подруга! У меня отличная командировка. Едем?!» И Даша, отнекиваясь для начала (работа, начальство, отпуск уже был и прочее), про себя уже знала: конечно, поедет, и все будет здорово – может быть, как никогда прежде…

А потом вдруг все кончилось. То есть Игорь был, и Даша была, но ничего стоящего с ними уже не происходило. Даша уже не заговаривала о будущем, а Игорь, с непривычки немного беспокоясь (все девушки должны хотеть замуж за своих возлюбленных, а если не хотят, значит…), вскоре принял и оценил ее спокойное постоянство, неистеричную дружественность и всегдашнюю готовность прийти на помощь. Однажды он, немного смущаясь, шутливо намекнул, что сам хранит ей почти супружескую верность и почему-то не хочет ни новых впечатлений, ни новых романов – «представляешь, старушка, наверное, отгулял свое», – но Даша приняла его признание равнодушно, и Игорь даже слегка обиделся на нее за это. Впрочем, все быстро вошло в обычную колею, и, привыкнув всегда ценить ее необременительное присутствие рядом с собой, он даже не подозревал, насколько больше она могла бы ему дать и какой малостью была эта ее ровная дружба по сравнению с тем, что он когда-то потерял…

Будильник звенел длинными, отчаянными гудками… почему будильник, разве она его заводила? Ах нет, это же телефон. Даша вскинулась, полусонная (сколько же времени?), схватилась за трубку и, плохо понимая, чего от нее хотят, переназначила какое-то время и согласилась с какой-то вновь названной датой. Уже положив трубку и окончательно стряхнув сон, она сообразила, что разговаривала с бригадиром, который объяснял ей, что выполнить ее заказ в воскресенье никак невозможно, но есть вариант перевезти груз прямо сейчас. Бабушкино зеркало, поняла Даша. Значит, уже сегодня.

Суббота началась, отказав ей в простенькой мечте о парке и одинокой прогулке. Ну и подумаешь. И не такое переживали.

* * *

Оно стояло посреди Дашиной комнаты – тяжелое, овальное, высотой почти в человеческий рост, опираясь на замысловатый комод, кокетливо присевший на четырех гнутых лапках. Выдвижные ящички, разнообразные отделения для всяких милых женскому сердцу пустяков и даже роскошные канделябры по бокам – все это наводило на мысль о греховной прелести тайных романов, припрятанных от ревнивого глаза письмах и наивных ухищрениях кокетства, которые так не нужны вначале, когда тебя любят и без того, и так бесполезны в конце – когда уже бесполезно все на свете.

Какая все-таки немыслимая старина, думала девушка, обходя кругом этого мастодонта, невесть как оказавшегося в ее маленькой квартирке, где все, согласно Дашиному вкусу, было изящным и камерным. Друзья шутили, что Даша, как герой из романа модного нынче Милорада Павича, использовала в своем доме не столько вещи, сколько эстетику пустот и пространств – и правда, мебели здесь было совсем немного, только самое необходимое, зато света, свободы и ощущения легкости – хоть отбавляй… И вот теперь, стоя рядом с бабушкиным подарком, разом изменившим облик ее жилища, она думала о том, какое место займет эта вещь в ее жизни.

Даша проводила пальцами по теплым деревянным изгибам комода, бесцельно выдвигала и трогала ящики, в которых не было ничего, кроме затхлого запаха пыли (а что она, собственно, рассчитывала там найти?), нежно гладила поверхность потускневшего зеркала, кое-где поцарапанного по бокам и с потрескавшейся местами серебряной амальгамой. Все вещи Веры Николаевны, которые она хранила в своем трюмо – старая переписка, девичьи дневники, шкатулочки с памятными вещицами и разными мелочами, игольники, узорные флаконы из-под духов, привезенных обожающим ее мужем из заграничных поездок, – все это было аккуратно и вовремя изъято родственниками, и теперь Даше казалось, что она получила на память от бабушки красивую, но пустую оболочку ее долгой жизни – воспоминание о воспоминаниях, стертое отражение судьбы, несколько неясных, промелькнувших в сонной зеркальной глубине образов…

Девушка припомнила, что когда-то читала о том, что все зеркала на свете обречены навечно хранить облик людей, хотя бы однажды отразившихся в них, все многочисленные отпечатки времени, контуры вещей и событий. Если это так, думала Даша, то бабушка никуда не ушла от нее – она рядом, как и все, кого она любила, с кем встречалась или беседовала возле своего любимого, полученного в приданое трюмо. Эта мысль немножко развеселила Дашу, хотя она тут же посмеялась над своим допотопным мистицизмом и неистребимой склонностью к фантазиям.

Надо было, однако, стряхнуть сонную леность, последствие сегодняшней бессонницы, и заняться наконец накопившимися за неделю делами. Даша что-то готовила на скорую руку, включала стиральную машину, гудела пылесосом, параллельно отвечая на телефонные звонки и подряжаясь на новую интересную работу по оформлению интерьера дачи (у нее уже около года не было стоящих заказов). Поставила любимый диск, полила, пританцовывая под мазурки Шопена, все цветы в доме, обиженные ее недельной небрежностью и невниманием, навела порядок в шкафах… Но что бы она ни делала, ее как магнитом притягивала одинокая вещь в центре ее комнаты – вещь, только что потерявшая хозяйку, привычный угол и размеренное, ясное будущее.

Наконец Даша не выдержала и, уронив то, что держала в этот момент в руках, снова подошла к зеркалу. Трюмо почему-то вызывало в ней жалость, словно было живым и способным чувствовать, будто могло ощущать потерю. Девушка взяла с письменного стола сиреневый конверт с недочитанным письмом и лихо, словно цветок за ухо щеголю, заткнула его за краешек зеркала – и то сразу повеселело, точно ожило от ее внимания. Потом положила руку на гладкую поверхность, и ей почему-то показалось, что она стала чуть теплее, от зеркала уже не веяло недавней смертью. «Когда человек умирает, изменяются его портреты», – вспомнила она известные строчки. Может быть, не только портреты? Может, все, что любил человек, с его смертью обретает иной облик, иные очертания?.. Даша еще раз провела по зеркалу пальцами, чуть погладила, и ей почему-то вдруг показалось, что там, внизу, ничего нет – рука словно нырнула в темную пустоту и тут же испуганно отдернулась. Даша вздрогнула, но тут же успокоилась, улыбнувшись своему отражению и сама себе покачав головой: вот что значат недельный недосып, стресс и разгулявшиеся нервы!

Но неловкое движение ее руки словно привело в действие какой-то непонятный ей механизм; Даше показалось, что зеркало чуть качнулось, накренилось, изменился его наклон, и вообще оно больше не казалось застывшим монолитом – в нем появилась какая-то скрытая грация, словно оно ожило и улыбнулось. Даша чуть нажала на стекло и поняла, в чем таился секрет: зеркало могло вращаться! Неведомые мастера прошлого научили его поворачиваться вокруг горизонтальной оси. Бабушка наверняка знала об этом, но в ее спальне трюмо было прижато к стене, так что поворачивать его не было никакой возможности. Да и зачем, к чему, что за странная прихоть?.. Даша улыбнулась и еще раз, как качель, подтолкнула тяжелую ровную гладь, но, видно, не рассчитала усилие.

Зеркало с неожиданным для нее стремительным размахом качнулось, как маятник, пошло вниз, прямо на Дашу, и девушке показалось, что на нее обрушилась сверху какая-то темная лавина, густое и странное нечто, в котором было трудно дышать. На глаза давила неведомая тяжесть, и почему-то захотелось закрыть их, что Даша и сделала, с облегчением откинув голову назад и наконец отдыхая, как никогда в жизни…

…Даша лежала на прогретой солнцем, пахнущей сотней лесных запахов высокой и мягкой траве. Она буквально утопала в зелени, как в стоге сена; какая-то неведомая травинка щекотала ей ухо, над головой шумела огромная, раскидистая липа (июнь! деревня! ароматы меда и мяты!), а широко распахнутые глаза смотрели на безупречную, ровную голубизну неба.

Разнеженная и одурманенная жарой девушка почти не шевелилась; лениво текли мысли ни о чем – думать не хотелось, как и вставать, и двигаться, и идти куда-то. Слабый ветер едва шевелил оборки ее платья, рядом валялась забытая книга, и было хорошо так – легко и бездумно – отдаваться течению неспешного времени и утопать в полуденном мареве.

В полуденном мареве?.. Под цветущей липой?.. И это сейчас, в октябре, столько дней изводившем ее непрерывными дождями и бесцветными, неулыбчивыми лицами? Опомнившись, очнувшись от своего почти блаженного забытья, Даша резко приподнялась, не в силах справиться с нахлынувшим вдруг страхом. Из волос посыпались застрявшие душистые лепестки, сердце сжала чья-то невидимая рука, в горле пересохло, и ей показалось, что она сходит с ума. Осторожно поднявшись, девушка оперлась о шершавый ствол и повела вокруг испуганным взглядом.

Теперь она стояла рядом с липой на опушке леса. Широкая поляна, вся залитая солнцем, казалось, парила над ближними полями, над рекой, протекавшей совсем неподалеку, и чудесными зелеными холмами, и белой меловой дорогой, причудливо извивавшейся внизу. Звенел от птичьего гомона воздух, шелестела под ветром трава, еле слышно стрекотали кузнечики, и весь этот стрекот, и гомон, и шелест, щедро пересыпанные медвяными запахами, вдруг вселили в Дашу такое немыслимое ощущение радости бытия, такое упоение молодостью и ожиданием счастья, что страх исчез, будто его никогда и не было, и, легко ступая по траве, она направилась прочь – от леса и липы, от книжки, оставшейся нераскрытой лежать на земле, и от себя, зажатой, испуганной, одинокой, забытой в том дождливом октябре вместе с пустолицыми прохожими под черными зонтиками.

Даша сама не знала, куда и зачем она идет, но понятия цели и смысла уже не казались ей такими самодовлеющими, как в обычной, подчиненной законам волевой необходимости жизни. Разве чистая радость и желание вечно идти по этой дороге – не достаточные основания сами по себе? Разве нужно непременно кому-то отчитываться в том, что делаешь, исполняя придуманные другими людьми неписаные правила чужой игры? Разве не заслужила она хоть немножечко счастья?..

Даша шла и шла сквозь зыбкий, дрожащий от жары воздух, мимо речки с белоснежными лилиями и плотно-зелеными, привольно раскинувшимися на воде листьями кувшинок; мимо странных деревьев с неведомыми ей густо-красными плодами; мимо невысоких пригорков, покрытых серебристой травой; мимо причудливых цветников с лиловыми и голубыми ирисами… «Так и хочется вырезать ножницами какую-нибудь из этих картинок, вставить в рамку и повесить на стену», – мимоходом подумала Даша. И тут же улыбнулась собственной нелепой затее: зачем вырезать, в точности повторяя все изгибы пейзажа? Лучше она нарисует его, сама, как умеет – не только то, что видит, но и то, что чувствует в нем: подлинность, искренность и незримое дыхание вечности…

Между тем ноги ее стали уставать – она шла уже так долго, словно со страницы на страницу чудесной книги, где не было ни строчки примитивного человеческого текста, а только иллюстрации, созданные самой Природой. И хоть усталость была даже приятной, но взгляд уже искал места, где можно было бы присесть и отдохнуть. Не успев удивиться немыслимой быстроте исполнения желаний (будто только так и должно было быть), Даша заметила впереди невысокий дом с белыми колоннами, с полукруглой верандой, опоясывающей его по периметру и оплетенной гибкими ветками плюща, со взмывающими в окнах от каждого дуновения ветра кружевными занавесками. На веранде мелькали светлые лица и платья, звенела посуда, и кто-то с громким смехом звал:

– Господа! Чай пить!

Она подошла к веранде почти вплотную, изумленная, что никто из людей, собравшихся там, как будто не замечает ее присутствия, и не то чтобы увидела, а почувствовала: лица знакомы и даже любимы ею. Раскладывала привычный пасьянс на маленьком столике, придвинутом к креслу, Вера Николаевна; озабоченно перетирала и без того безупречные чашки чистейшим полотенцем мама Лена; и счастливые, навечно молодые родители, обнявшись, стояли у мраморной балюстрады, негромко переговариваясь о чем-то. Еще один шаг – и Даша окажется там, с ними, но кто-то тихо назвал ее имя, отчетливее зазвенели голоса птиц, зашумели кроны деревьев, которых как будто и не было рядом, и девушка вдруг ощутила какое-то неприятное, непонятное чувство – словно двоится в глазах, исчезает знакомый пейзаж, и сквозь его размытые контуры проступают незнакомые ей лица и вещи, покрытые паутиной времени.

С сожалением оглянувшись назад и будто давая кому-то неведомое обещание, она проговорила про себя: «Хорошо, ухожу, ухожу…» Симфония лесных звуков, показалось ей, в этот миг зазвучала еще громче, солнце ударило прямо в лицо, будто отраженное невидимым увеличителем, и все завертелось…

* * *

…у Даши в глазах, когда она попыталась сесть, придерживая обеими руками тяжелую, гудящую голову. Обвела ничего не понимающим взглядом комнату, знакомые и привычные вещи, повернула побледневшее лицо к книжным полкам со следами еще не законченной уборки и поразилась, как нечетко видят ее глаза – словно кто-то набросил на них пыльную пелену. Запахи травы… Лепестки в волосах… Золотое, жаркое марево… Господи, что это, откуда? Даша даже застонала от безумного желания продлить, вернуть этот странный, неведомый сон – вернуть звуки, краски, запахи, весь испытанный вкус неизбывного счастья и подлинной, невыдуманной жизни. Какая жалость!..

Обнаружив, что она сидит, опираясь на столешницу бабушкиного трюмо, девушка обернулась, приподнялась и очутилась лицом к лицу со своим отражением в зеркале. Ей казалось, она впервые разглядела себя – впервые разглядела и впервые поразилась своей красоте, о которой когда-то, в ранней юности, ей прожужжали все уши пылкие поклонники. Дашины глаза сияли, словно промытые изнутри, кожа дышала матовой розовостью («Хоть сейчас в рекламный ролик», – усмехнулась девушка), нежные губы раскрылись, как в момент страсти… «Фу, Дарья, что за пошлости!» – остановила она себя, но не могла не признаться, что странное зеркало и в самом деле показало лучший ее портрет и польстило, как никогда никакое другое.

Спасибо вам, бабушка Вера Николаевна! Ох, спасибо за подарочек! Правда, наследство оказалось с сюрпризом, и, похоже, этот сюрприз здорово стукнул Дашу по голове, доведя даже до обморока, но уж очень приятно, оказывается, бывает потерять ненадолго сознание… Прежде с Дашей такого не случалось, и поэтому она не знала, что после обморока бывают головокружение и легкость, но вряд ли возможны четкие, как графический рисунок, воспоминания, чувство радости и сожаление о потерянном мире.

Она ожидала, что ей трудно будет подняться, но вскочила легко, как ни в чем не бывало. Настроение, бывшее с утра минорным и тягостным, теперь не портил даже противный мелкий дождик за окном. Еще вчера Даше казалось, что этот дождь никогда не кончится, а сегодня, сейчас она не имела ничего против – зачем спорить с природой, если она, Даша, все еще ощущает тепло и медовые запахи нагретого солнцем летнего дня, слышит щебетание птиц?

Она быстро заходила по комнате, переделала массу незаконченных дел и, удивляясь собственной энергии, уже почти решила все-таки выйти куда-нибудь подышать воздухом – невзирая на дождь. Однако звонок, а потом и решительный стук в дверь помешали осуществиться ее благому намерению.

Игорь ворвался в дом как тайфун – так бывало всегда. И сегодня, срывая с себя мокрый плащ, целуя ее на ходу и стряхивая крупные капли дождя с зонтика, он, как обычно, засыпал ее вопросами и почти не слушал ответов.

– Где ты была, куда запропастилась? Я заходил часа полтора назад, а перед этим звонил сто раз – молчание, пустота, вакуум! Я и вчера звонил, и позавчера вечером («А вот это уже неправда», – спокойно и отстраненно отметила про себя Даша) – та же история. Знаешь, старушка, я даже испугался – вдруг, думаю, что-то стряслось, ты была такая потерянная эти дни, сама на себя не похожа…

Он говорил быстрее и сбивчивее, чем обычно, в глазах, всегда таких иронично-спокойных, была тревога, и Даша удивленно подумала: «Неужто и в самом деле беспокоился?» Когда-то, давным-давно, было бы приятно это проявление чувства с его стороны, но теперь это не имело почти никакого значения. Даже, пожалуй, неловко, будто заставила волноваться совсем незнакомого человека…

Она отвечала Игорю, привычно ставя на огонь чайник и доставая его любимые чашки – синие с золотом. Она делала это сотни раз, встречая его или провожая утром на работу, и, наверное, будет продолжать делать и дальше… неужели, неужели еще сотни раз?! Вспыхнувший в Даше внутренний протест против привычного течения жизни был столь неожиданно сильным, что она даже вздрогнула и чуть не пролила сливки мимо узкого горлышка молочника.

– Нигде не была, Игорек, никуда не запропастилась. Вчера, ты знаешь, хоронила бабушку (он быстро закивал головой и отвел глаза, в которых девушка уловила едва различимый оттенок сожаления)… А сегодня весь день дома. Возилась по хозяйству, отвечала на звонки, принимала грузчиков с бабушкиным трюмо…

– Уже?! – оживился Игорь, который, пройдя из прихожей прямо на кухню, не успел еще оценить Дашино приобретение. – Ну-ка, посмотрим на твое антикварное чудо…

Даша не пошла за ним в комнату, но слышала, как он громко присвистнул, заходил вокруг зеркала, со скрипом задвигал деревянные ящички. Потом звуки замолкли, в комнате воцарилась тишина и продолжалась так долго, что девушка, неведомо почему, даже забеспокоилась.

– Игорь! – громко крикнула она и, не дождавшись ответа, кинулась в комнату.

Он сидел на диване напротив трюмо, засунув руки в карманы и уставив неподвижный взгляд в сонную зеркальную муть. Даша поразилась, какой неподвижной выглядела его фигура и каким живым, дышащим, почти угрожающим в полутьме комнаты казалось старое бабушкино трюмо.

– С тобой все в порядке? – осторожно спросила девушка, касаясь прохладной руки друга.

Он улыбнулся, чуть виновато взглянул на нее, притянул к себе, прижался щекой к ее волосам:

– Разумеется, все в порядке. Что может случиться?

Он усадил Дашу на колени и задумчиво протянул:

– А вещь и правда красивая. Что-то в нем есть, знаешь, такое… мистическое.

Она почему-то вдруг рассердилась, словно Игорь попытался отнять у нее что-то, принадлежащее только ей. Что-то было не так, что-то изменилось в комнате, но Даша не могла понять что, и это сбивало ее с толку.

– Ничего мистического. На твою тонкую творческую натуру просто действует обаяние старины.

– Да ты никак сердишься? Глупости, Дашунчик! – И, заметив, как она привычно поморщилась на «Дашунчика», поправился: – Извини, Даша. Если не хочешь, не будем больше об этом говорить…

– Не будем. Пойдем за стол, я с утра ничего не ела.

Они сумерничали на кухне, лениво перебрасываясь короткими фразами – так тоже бывало уже много раз, и всегда Даше нравились эти спокойные вечера под мягким светом лампы, приглушенные разговоры, неторопливое чувство пусть не близости, но хотя бы некоторой сопричастности друг другу. Сегодня же она почему-то нервничала, ей хотелось поскорее остаться одной, и она торопливо придумывала предлог, чтобы избавиться от Игорева присутствия. Как назло, ничего путного в голову не приходило – они не были вместе уже так давно, и Игорь, конечно, обидится, если она выставит его за дверь… А впрочем, с несвойственным ей ожесточением вдруг подумала Даша, почему она должна изобретать предлоги и мучиться угрызениями совести? Разве не достаточно того, что она просто хочет побыть одна?

– Я мешаю тебе? – Для Игоря подобная проницательность была просто удивительна.

Девушка облегченно вздохнула и уже открыла было рот, чтобы извиниться и попрощаться, но он не дал ей вымолвить ни слова.

– Я знаю, ты просто устала. Я договорился на вечер с ребятами, они ждут нас. Отвлечешься, развеешься. Эти похоронные дела хоть кого загонят в депрессию… А кстати, если ты уже придумала, в какой угол поставишь свой антиквариат, давай покончим с этим и сбросим с плеч все заботы.

Даша молча смотрела на Игоря. Она не хотела никуда ехать, она не хотела задвигать зеркало в угол, она… да что там, она просто не хотела ни о чем разговаривать. С неожиданным чувством стеснения она вдруг сообразила, что весь этот вечер они беседовали с Игорем о ее делах, ее самочувствии, ее наследстве – и она даже не спросила, как прошла церемония вручения долгожданной премии. А он, для которого это было, уж конечно, неизмеримо важнее любых ее капризов и настроений, сам не обмолвился об этом ни словом.

– Извини, пожалуйста. Я действительно вымоталась. Видишь вот, даже не спрашиваю тебя о твоем «Золотом яблоке»… – Даша вымученно улыбнулась и дотронулась до его руки.

Игорь не поддержал ее улыбки, но ответно сжал Дашину ладонь и тихо ответил:

– Я вижу: все не так. Но мы переживем это, правда? И о премии моей еще поговорим – не надейся, что избежишь подробного отчета о самом торжественном дне моей жизни.

Он еще раз погладил Дашину руку и уже весело закончил:

– Так что собирайся – поедем праздновать. Я хотел заказать столик в «Праге», но ты же знаешь наших приятелей, их невозможно вытащить в свет… Договорились, что подъедем к ним часам к восьми, Светка там колдует над какими-то новыми немыслимыми блюдами. Если не хочешь сейчас заниматься перестановкой, давай оставим это на завтра, все равно я буду с утра у тебя – выходной ведь.

Поток его слов все лился и лился, он уже собирал со стола посуду, подталкивал Дашу к дверям, тянулся к телефону, чтобы набрать привычный номер… А ей вдруг расхотелось спорить. Может быть, Игорь прав и ей действительно надо развеяться? Она быстро оделась, несколькими взмахами щетки причесала волосы и, взяв косметичку, нерешительно подошла к трюмо, так и оставшемуся стоять посреди ее небольшой комнаты. Как когда-то бабушка, Даша легко провела пуховкой по бледным щекам, чуть подкрасила ресницы и губы – она не любила косметики и, занимаясь макияжем, скорее выполняла некий общепринятый ритуал, чем получала от этого искреннее удовольствие, как большинство ее подруг. Из зеркала на Дашу смотрела почти незнакомая женщина: ушедшая в себя, отстраненная, слегка загадочная…

– Какая ты все-таки у меня красавица! – тихо сказал за ее спиной Игорь.

Она улыбнулась, ничего не ответила, но странный внутренний голос, к которому она уже почти начала привыкать, еле слышно возразил в ее душе: «У тебя?..»

И через несколько минут зеркало снова осталось одно, совсем одно в пустой темной комнате – не было больше ни света, ни звуков, ни запахов; не было Даши и ее тихих шагов, не было Игоря с его размашистыми, резкими движениями; и не было больше узкого, продолговатого конверта, словно последнее письмо Веры Николаевны растаяло в сиреневых сумерках, словно голос ее оборвался, не договорив внучке чего-то важного.

Глава 3

– Ну, вот она, девушка наша запропавшая, напугавшая! Игорь тут с ума сходит, мы трезвоним-названиваем, и никакого ответа, никакого привета…

Павел шумел и суетился, как всегда, буквально втаскивая Дашу в свою огромную претенциозную гостиную с электрическим камином. Он говорил без умолку, сыпал рифмами и прибаутками, попутно смахивая с любимого кресла толстого, рыжего, очень похожего на своего хозяина кота Парамона и освобождая место для гостьи. Лучший друг Игоря был полной ему противоположностью, по крайней мере чисто внешне: грузный, часто неопрятный, простоватый на вид и слишком ленивый для активной светской жизни, которой так дорожил Игорь, Павел был тем не менее весьма преуспевающим юристом и имел славу человека, способного выиграть самое безнадежное дело. О его жесткости и изворотливости среди знакомых ходили легенды, и Даша, глядя на него, часто вспоминала расхожую истину о том, что толстые сентиментальные мужчины, обожающие животных, на поверку обыкновенно оказываются безжалостными циниками.

– Ребята, рассаживайтесь, я сейчас! – донесся из кухни Светкин голос, и буквально через минуту она действительно появилась с высоко поднятым подносом, уставленным закусками, и, лавируя между мебелью, быстро и ловко соорудила на низеньком журнальном столике нечто вроде шведского стола.

Даше совсем не хотелось есть, но глаз художника оценил естественную непринужденность и радостность красок натюрморта, где нежная розоватость семги соседствовала со свежей зеленью салата, багровые помидоры восседали рядом с желтоватыми надрезами дорогих сыров, а тускло поблескивающее в бокалах расплавленное золото коньяка словно вбирало в себя и мерцающий огонь зажженной свечи, и краски крутобоких яблок в высокой вазе, и матовую белизну фарфора.

– А какое вас ждет горячее, – закатила глаза Светлана, блестящая кулинарка по призванию и домохозяйка по нынешнему статусу. – М-м-м… пальчики оближете!

– Ладно, ладно, – умерил ее восторги хозяин дома и, широким жестом обведя закуски, предложил: – Начнем, пожалуй. Игорь, за что для начала – за твою премию или?..

– За премию, за премию, – поторопился перебить его гость. – Насчет всего остального – потом.

– А на что же ты ее потратишь, Игорек? – с хрустом разломив горячую булочку, невинно поинтересовалась Светлана. – Говорят, деньги немереные?..

– Немереные для того, кто так говорит, – отшутился Игорь. – А как начнешь их мерить, так и выяснится, что не так уж их и много… Ну, машину поменяю. Съездим с Дашуней отдохнуть… верно, Дашунчик? А может, подарю ей, как самой любимой женщине, бриллианты от Картье…

– Зачем дарить? – подал голос Павел. – Она может сама свои получить, фамильные…

Даша удивленно вскинула глаза. Она ничего не говорила приятелям ни о бабушкином богатстве, ни о ее смерти, и, уж конечно, о том, что в наследстве Веры Николаевны были и немыслимые по красоте и стоимости драгоценности. Да и с какой стати?..

– Ты же знаешь, Паша, – спокойно проговорила она. – Я сирота, воспитывалась у дальней родственницы. Какие у меня могут быть фамильные бриллианты?

Павел, обычно быстро хмелевший, но при этом никогда не терявший контроля над собой, замахал рукою, громко закашлялся, засмеялся:

– Да ладно тебе, знаем, знаем… Эх, Дашуня, что бы ты без нас, без друзей, делала! Кто бы тебе посоветовал…

– Подожди, Павел, – снова остановил его Игорь. – Договорились же: об этом – потом.

Даша быстро посмотрела на него. Ей был неприятен и этот неожиданный разговор, и вскрывшаяся вдруг болтливость Игоря по поводу личных Дашиных дел, и странные, на ее взгляд, намеки Павла. Но Светлана уже исправляла положение, снова разливала коньяк, подавала гостям фрукты и сладости, включала прикосновением тщательно отлакированного ноготка мощную стереосистему.

– Потанцуем? – промурлыкала она и потянула в центр гостиной своего неуклюжего, расплывшегося мужа. – Слоник мой косолапенький…

Даша осталась сидеть в кресле. Опустив голову, она задумчиво водила пальцем по золотистому узору на своей по-прежнему пустой тарелке и даже вздрогнула, когда Игорь положил свою руку на ее, словно напрочь позабыла о его присутствии.

– А ты не хочешь потанцевать? – вкрадчиво спросил он.

– Нет, – коротко ответила Даша.

Но Игорь, обойдя ее кресло, вдруг рывком поднял девушку на ноги, и по его горячему коньячному дыханию на собственном затылке, по непримиримой жесткости рук, словно капканом обхвативших ее, Даша поняла, что и он уже, пожалуй, перебрал и теперь не склонен выслушивать возражений. Даше не хотелось сейчас скандала. Повернувшись и в упор взглянув в его немигающие глаза, она все-таки уступила, позволив вывести себя в центр комнаты.

Пары двигались в медленном, разнеженном танце; мужчины лениво перебрасывались случайными фразами, женщины молчали. Лицо хозяйки дома было грустным; она полузакрыла глаза и словно отрешилась от всего происходящего рядом, будто все это было страшно далеко от нее и не стоило ни внимания, ни усилий, ни доброго слова. Даша и хотела бы поступить так же, но это было невозможно: ей приходилось удерживать Игоря, который буквально падал на нее, отводить в сторону его слишком уж настойчивые руки, отворачиваться от почти грубого прикосновения губ. «Вот они, молодые годы… – нарочито громко шептал где-то рядом Павел, бывший ничуть не старше Игоря. – Вот она, любовь-то, что делает. Цени, Дашуня…»

Ситуация становилась все двусмысленней и гаже, и дело было вовсе не в откровенности Игоревых объятий, а в их нарочитой публичности и клоунской браваде. Он словно демонстрировал право собственности на Дашу, и, не выдержав наконец, она резко высвободилась и отошла в сторону.

– Я – покурить, – бросила она через плечо, не глядя ни на кого, и, аккуратно обойдя хозяйскую пару, скрылась на кухне.

Там, уютно устроившись с ногами на низеньком угловом диванчике, Даша подцепила несколько глянцевых женских журналов, небрежно оставленных на полу, и раскрыла первый попавшийся из них. Курить на самом деле не хотелось, как не хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать. Вечер вообще не задался, и Даша жалела, что поддалась на уговоры и не осталась дома. Ей снова хотелось остаться одной, посидеть в тишине, подойти к бабушкиному трюмо и, может быть… может быть, снова обрести свой негаданный сон, принесший ей такое чувство освобождения и покоя. Неожиданно для себя самой Даша заплакала, не вытирая слез, – и все-таки закурила, ощущая, как осень снова навалилась на нее своей свинцовой тяжестью, не давая вздохнуть полной грудью.

– Ты здесь? – прощебетала Светка, заглядывая в дверь. – Отдыхаешь? Это ты хорошо придумала. Ну их, мужиков, надоели. Кстати, мы им, по-моему, тоже: они там занялись какими-то проблемами, Пашка рисует всякие дурацкие юридические схемы на листочках, а твой Игорь ему что-то с увлечением объясняет. И заладили как попугаи: фонд, фонд… Какой там фонд, зачем, кому?! Как им только не надоест заниматься делами?

Даше вдруг стало смешно. Милой, безалаберной, пустоголовой Светке, конечно, этого не понять – сама-то она делами давным-давно не занималась, потому что дел в социальном смысле этого слова у нее давно никаких не было. И неожиданно для самой себя Даша, исключительно редко вмешивающаяся в чужие дела, сказала:

– Ребенка бы тебе надо, вот что…

– С ума сошла? – Светланина реакция оказалась неожиданно острой, глаза заледенели, а губы резко сжались. – Я только месяц как после аборта.

– Аборта?! Светка, ты же говорила…

– Ну да, уже четвертый. Опасно, конечно, а что сделаешь. Павел ни за что не хочет детей…

– Светочка, милая, ну разве ж так можно? – Даша почему-то разволновалась так сильно, что задрожали руки и упала в пепельницу недокуренная сигарета. – Разве ты не понимаешь? Грех такой, и даже не в церковном смысле, а попросту, по-человечески… Ведь все у вас хорошо – прочная пара, благополучная жизнь… Почему, почему?

– Не знаю… – Светлана вздохнула, и лицо ее как-то разом побледнело и словно даже осунулось. – Павел говорит, дети мешают карьере, делам, спокойной, размеренной жизни. А я не настолько сильно хочу иметь ребенка, чтоб рисковать своими браком и достигнутым уровнем жизни. Понимаешь?..

Даша не понимала. Это была другая жизнь, другая логика, другие правила игры. Но, зная, что самой ей неуютно в этой жизни и этой логике, Даша в то же время видела: Светлана изо всех сил обустраивает свой мирок, личный рай, куда Дашу было бы не затащить никакими коврижками, ищет свою собственную, Светкину, правду… И укорять, выговаривать, мешать ей Даша, конечно же, не могла, потому что никто и никому не должен мешать в этом странном, жестоком человеческом мире. Хотя бы не мешать…

* * *

Они сидели, не глядя друг на друга и не разговаривая. Светланино лицо снова смягчилось, стало беззлобным и безмятежным, как обычно. А Даша, переживая, что невольно огорчила хозяйку дома своим бестактным замечанием, уже придумывала, как бы понезаметней, без лишнего шума ускользнуть отсюда. Может быть, сослаться на головную боль?.. Если Игорь действительно решает там с Павлом какие-то деловые вопросы, то он не сразу хватится ее. А потом, наверняка обидевшись на то, что Даша ушла, не предупредив его, уже не будет пытаться возобновить общение – ни сегодня, ни завтра. Решено, так она и поступит…

Даша быстро поднялась, но в этот момент в кухне появился Павел и слегка капризным тоном, так не вязавшимся с его грузной, солидной фигурой, заявил:

– Мы без вас скучаем. Коньяк разлит, музыка звучит, а дамы сбежали от кавалеров…

– Ладно, давай без твоих вечных шуточек. На самом деле все гораздо серьезней. – Лицо Игоря, выглядывавшее из-за плеча хозяина, действительно было деловым и собранным. – Даша, нужно поговорить. И прошу тебя, отнесись к этому спокойно и здраво.

Когда они снова уселись в гостиной, Павел придвинул к себе какие-то исчерканные листочки и, проведя пухлой рукой по лицу, словно смахивая с него невидимую паутину, торжественно начал:

– Видишь ли, дорогая, дело, конечно, непростое, но шансы на выигрыш, по-моему, очень весомы. Разумеется, ситуацию сильно осложняет то, что ты не являешься близкой родственницей, да к тому же существуют прямые наследники, но если они люди неглупые и поймут, что лучше поделиться, нежели влезать в судебные тяжбы и рисковать своей репутацией, то…

– Подождите, подождите! – почти вскрикнула Даша. – Какое дело, чем делиться?!

– Павел, постой. – Игорь мягко, но настойчиво взял дело в свои руки, остановив приятеля движением руки. От его недавнего опьянения, казалось, не осталось ни малейшего следа. – Давай объясним ей все по порядку. Понимаешь, нам с тобой повезло, что нет официального завещания. Зато есть (и это знают многие, практически вся родня) – неофициальное… А кстати, ты сохранила этот листочек с последней бабушкиной волей, тот, что вручил тебе дядя?

– Нет, – отрезала Даша, глядя на Игоря с раздражением, почти с ненавистью. – Не сохранила, и слава богу! Так что можете сразу распрощаться с вашими грандиозными планами.

– Так это же замечательно, что завещания больше нет! – расхохотался Игорь, обводя всех присутствующих победоносным взглядом. – Это значит, дорогая, что сегодня уже никто не сможет с точностью сказать, что именно там было написано. Может быть, как и уверял Сергей Петрович, бабушка оставила тебе только трюмо. А может быть, кроме него – беккеровский рояль и библиотеку. А может быть… Может быть, там было и словечко по поводу какого-нибудь колье, или браслета, или, на худой конец, пары серег?.. Ты понимаешь, какие это открывает перед нами возможности? Кроме тебя и твоего дяди, текст завещания никто не видел. Помимо этого мы знаем то, что пока, похоже, не знают твои родственнички. И это обстоятельство – когда оно наконец вскроется – скорее всего, тоже заставит их быть посговорчивее. А значит…

– Ты, Игорь, не торопись, – рассудительно остановил Павел. – Пока это еще ничего не значит. Я же тебе говорю, дело непростое. Но попытаться, естественно, стоит. Многого не получим, но с паршивой овцы хоть шерсти клок, так ведь? Если растолковать им, что подобные дела о спорных наследствах могут длиться годами, и при этом они даже не смогут вступить в свои законные права – нужно будет дожидаться окончательного решения суда… О, тут иногда люди способны пойти на самые неожиданные уступки!

– За это следует выпить. – Светлана, сидевшая все это время раскрыв рот, словно оглушенная неожиданно открывшимися перспективами превращения подруги в богатую наследницу, вспомнила о своих обязанностях хозяйки дома и потянулась к бокалам. – Игорь, Паша! Разливайте. Я несу горячее. Дашуня, ты мне поможешь?..

Ничего не говоря, девушка поднялась и, отведя руки потянувшегося было за ней Игоря, вышла из гостиной. Ей казалось, что она чего-то не понимает, что смысл происходящего ускользает от нее и что остановить всю нелепость этого происходящего можно только молчанием – полным, безоговорочным, презрительным. Если начать сейчас спорить, доказывать им, что она никогда не пойдет на подобный подлог, что не станет заниматься сутяжничеством, не будет судиться с родственниками и обманом выуживать у них бабушкины бриллианты, если начать все это объяснять, то у Игоря может сохраниться иллюзия, что рано или поздно он сумеет ее переубедить, уговорить, заставить. Даша прекрасно знала и его настойчивость, и способность долго давить на человека, и извечный кураж во что бы то ни стало настоять на своем… Нет-нет, только не это. Не спорить, ничего сейчас не говорить – молча уйти и никогда, никогда его больше не видеть…

Она уже натягивала в прихожей свое узкое серебристо-серое пальто, заматывала длинный голубой шарф, когда Светлана, запоздало реагируя на ее уход, крикнула из комнаты:

– Даша, ты куда? Тебе что, нехорошо? Ты вернешься?..

Хлопнувшая в тишине входная дверь послужила ей единственным и – как казалось Даше – самым точным ответом.

* * *

Она не стала дожидаться лифта и побежала вниз с шестого этажа, торопясь поскорее вырваться на улицу. Но там, наверху, на площадке, которую девушка только что покинула, снова хлопнула дверь, и кабина лифта все-таки дрогнула и загудела за ее спиной, словно пытаясь догнать и опередить Дашу. Спускаясь к нижнему холлу подъезда, она уже знала, кого увидит внизу.

Игорь действительно стоял, прислонившись спиной к двери и перекрывая ей выход. Его чайные глаза, казалось, еще больше потемнели, стали колючими и раздраженными, в голосе слышались металлические нотки.

– Ты решила выставить меня перед друзьями полным идиотом?

– Это была твоя собственная затея. И за последствия ты отвечаешь сам. Позволь мне пройти. – Даша решительно двинулась на Игоря, но стронуть его с места сейчас было так же легко, как сдвинуть скалу.

– Ты немедленно поднимешься вместе со мной наверх, извинишься, и мы продолжим этот разговор. Это нужно тебе, а не мне, понимаешь? Я все эти дни уговаривал Павла навести кое-какие справки и проконсультироваться со специалистами, я готов сейчас заплатить ему за труды, пока ты сама не способна нести такие расходы. Зато потом, может быть, уже скоро… Неужели тебе не ясно, что подобный случай представляется только раз в жизни! И не каждому, Даша, далеко не каждому!

– Я не буду этого делать.

– Чего – этого? Не пойдешь сейчас со мной наверх? Не станешь извиняться перед ребятами? Ладно, проехали. Все это пустяки, если только…

– Я не хотела ничего объяснять, ничего говорить – зачем, если ты сам не понял? Но раз ты настаиваешь, я не стала бы драться за наследство даже в том случае, если бы в завещании бабушка действительно оставила мне что-то ценное, а родственники не хотели уступить миром. Даже в такой ситуации не было бы и речи о судах и семейных распрях. А уж то, что предлагаешь ты… Это же подло, грязно – сам не чувствуешь? И, между прочим, противозаконно. Или тебя вместе с нашим прославленным другом-юристом такие мелочи не смущают?

– Вы закончили свою обличительную речь, сударыня? – Игорь саркастически хмыкнул и наконец оторвался от двери, не убирая, однако, расставленных перед девушкой рук. – Вы предпочитаете чистоплюйствовать и презирать окружающих, когда эти окружающие предлагают вам помощь? И при этом делаете вид, что не понимаете, о чем идет речь? Конечно, вы выше всех этих грязных меркантильных соображений, ведь вы питаетесь исключительно божьим нектаром и одеваетесь ночным зефиром, который струит… что там? Струит эфир? Ну, это неважно. Во всяком случае, деньги вам ни к чему. Так? И то, что они могли бы пригодиться вашему другу – немало, кстати, на вас потратившему за минувшие годы, – это тоже в расчет не берется, не правда ли?

Дашино терпение истощилось. Видит бог, она не хотела рвать с ним, она все еще была зависима – не от самого Игоря даже, а от нежных воспоминаний, сотнями нитей опутавших ее за пять прошедших лет и привязавших к этому мужчине, как всегда привязывают женщину длительные отношения и послевкусие былой любви. Но это… это уж слишком!

– Ты немедленно уберешь свои руки и выпустишь меня отсюда, – отчеканила она, глядя на него в упор. – Если хочешь, можешь составить счет… включи в него самые крупные расходы. Я постараюсь с тобой расплатиться – так быстро, как только сумею.

Игорь неожиданно отодвинулся в сторону, раскрыл рот, словно собираясь что-то сказать, но девушка, не слушая, не вникая и задыхаясь, как после быстрого бега, выскочила наконец на улицу. Осенняя грязь громко зачавкала под ее ногами, ветер и дождь уже пополам со снегом – ударили в лицо. Она быстро шла, не разбирая дороги; слева от нее отчаянно засигналила какая-то машина, рядом залаяла невидимая в темноте собака, и Даша вдруг сообразила, что уже очень поздно, наверняка не меньше полуночи, и добраться домой из этого престижного, но не слишком близкого к центру района будет непросто.

– Закурить не найдется, дамочка? – услышала она совсем рядом с собой тягучий, нарочито гнусавый молодой голос.

Вздрогнув, Даша обернулась и, сощурив глаза, попыталась сквозь туманную слякотную пелену разглядеть говорившего. Ей удалось это не сразу, но когда удалось – спокойствия не прибавило. Парень был не один; целая компания подвыпивших («А может, и хуже», – пронеслось у Даши в голове) подростков жалась к голым деревьям небольшого скверика, который девушке предстояло пройти.

Она, не отвечая ни слова, пошарила в кармане пальто и бросила ближайшему к ней парню едва начатую пачку хороших сигарет. Тот ловко поймал ее, приблизил к глазам и, разглядев добычу в неверном свете фонаря, одобрительно хмыкнул. Смутные тени остальных приблизились к Даше, и она, испугавшись сильнее прежнего, мысленно взмолилась: «Господи, пусть они оставят меня в покое!..»

Тот, кто заговорил с Дашей, махнул своей компании рукой, и тени расступились.

– Пускай проходит. Нежадная оказалась дамочка… Мы таких не трогаем – верно, парни?

Даша, не дожидаясь их ответа на эти развязные речи и по-прежнему не говоря ни слова (ей казалось, что голос ее непременно задрожит и выдаст панический ужас), быстро двинулась вперед. Сквер она пролетела как стрела; едва переводя дух, выскочила прямо на проезжую часть улицы и отчаянно замахала рукой огонькам такси. Усталый водитель с серым отечным лицом заломил немыслимую цену, но Даше было все равно. И, кивнув несколько раз подряд, будто боясь, что он передумает, она забилась в самый угол сиденья, пряча лицо в свой холодный, намокший, пахнущий осенней сыростью шарф.

Глава 4

Забросив руки за голову, Даша лежала в ванне, наслаждаясь теплом и ароматом воды, мягкостью льнущей к коже жемчужной пены. Она вернулась домой измученная, но, как ни пыталась, не смогла заснуть. В третьем часу этой проклятой ночи она наконец оставила бесплодную погоню за сном… сколько же суток она не спит?.. и перебралась из безжизненной пустоты постели в обитель мерцающих капель, тихих шорохов льющейся воды и свежих запахов хвои. Чувство покоя и безопасности все еще не вернулось полностью, но жизнь уже не казалась такой безнадежно проигранной, как пару часов назад в холодном, пропахшем бензином такси.

В конце концов, ничего еще не потеряно. Светлана с Павлом никогда не были Даше особо близки – их приятельство, их встречи, их общие праздники всегда устраивались Игорем. И теперь, хотя пара эта, в общем, перед Дашей ни в чем не виновата, лучше будет на какое-то время воздержаться от общения, и никто из них при этом не почувствует себя чрезмерно обделенным. Что же касается Игоря… Об этом она подумает завтра, совсем как Скарлетт О'Хара, решила девушка – и невесело усмехнулась тому, как научилась убегать от неприятных мыслей, пользуясь методом не самой любимой своей героини.

Если даже она решит остаться одна, без Игоря, ее жизнь не потеряет своей полноты. Есть дело, которое ей по-настоящему интересно – пускай не в виде профессии, но хотя бы в виде постоянного хобби. Есть работа, дающая ей возможность вполне пристойного, не нищенского существования. Есть старинная институтская компания – сколько же она уже не виделась с девчонками: год, полтора? И есть… ну конечно же, есть еще Вадик. Нелюбимый, всегда отвергаемый в своем обожании, но верный и преданный друг. Она позвонит ему завтра, как только проснется; с ним она никогда не чувствовала себя одинокой, и, может быть, его ровная, постоянная, жертвенная нежность окажется как раз тем, что ей сейчас так необходимо.

Даша почти не отдавала себе отчета, что отчаянно ищет в своей жизни хоть какую-то опору, пытаясь удержаться в пустоте и мраке разочарования, устоять перед одиночеством. Ей казалось, что все случившееся с ней – смерть Веры Николаевны, странное наследство, таинственное бессознательное путешествие, грубая и алчная выходка Игоря, вся эта череда событий – не более чем случайное совпадение осенней депрессии с затянувшейся черной полосой невезения, мелкая прихоть насмешницы-судьбы, случайный каприз природы… Это пройдет, верила девушка, октябрь закончится вместе с надоевшей черной полосой, все отжившее умрет, как умирают и опадают больные листья, и осень отпустит Дашу на свободу. И, улыбаясь почти безмятежно, смывая с себя всю усталость и боль прошедшего вечера, Даша запела старую песенку о любви и о надежде.

Выйдя из ванной, закутанная с головой в уютную махровую простыню, она прошла в комнату и остановилась рядом с бабушкиным трюмо. Тихо и темно было вокруг, ничего не отражалось в старом, помутневшем от времени стекле, и, как напряженно ни вглядывалась Даша в зеркало, она не сумела увидеть там ни зеленой поляны, ни ярких цветников, ни чудесного дома с белыми колоннами…

Легко вздохнув, словно освобождаясь от чудовищного напряжения, девушка присела на край столешницы, чуть касаясь поверхности, и тронула рукой канделябр. Он был неожиданно теплым, как будто только что из него вынули горящие, изнывающие от жаркого воска свечи. И уже почти весело, по-дружески, Даша похлопала рукой по темному боку трюмо.

Похлопала – и замерла с поднятой рукой, непонимающе глядя на зеркало. Письмо!.. Бабушкин конверт! Где он? Не веря самой себе, она внимательно оглядела трюмо, зачем-то проверила все уголки зеркальной поверхности, потом, опустившись на корточки, заглянула под комод, пошарила рядом с тяжелыми гнутыми ножками. Все было тщетно – сиреневого конверта не было ни на зеркале, ни на полу, вообще нигде в комнате.

Даша еще раз быстро и внимательно обвела взглядом полки, письменный стол, диван – может быть, она сама переложила письмо и забыла?.. Нет, девушка хорошо помнила, как, оставив его недочитанным, она весело заткнула конвертик за угол зеркала, словно фиалку, и улыбалась ему целый вечер…

Враз обессилев, Даша уселась на диван и закрыла лицо руками. Что же с ней происходит, если она не в силах вспомнить самые простые вещи и отыскать предметы, которые сама же убрала куда-то? Что за безумие опутывает ее своей паутиной – беспамятство, бессмысленность, бездумность в словах и действиях?..

Да, завтра она позвонит Вадику. Что бы ни случилось, он сумеет успокоить ее, объяснить ей происходящее с ней самой и, может быть… может быть, даже помочь.

* * *

«Каждая девушка в мире должна иметь своего Вадика», – задумчиво изрекла когда-то мама Лена, глядя на огромный ворох тюльпанов, который Даша подняла с аккуратного коврика перед дверью их квартиры. Они возвращались с последнего из Дашиных школьных выпускных экзаменов (мама Лена ни за что не хотела отпускать ее одну и неизменно пополняла ряды «болельщиц», дежуривших в коридорах школы), и, как частенько бывало в последние годы, у входа их поджидало очередное душистое подношение давнего – кажется, лет с десяти? – поклонника. Вадик жил рядом, в соседнем подъезде, учился в соседней школе, и весь дом знал, что с пятого класса «Вадик плюс Даша равняется любовь», хотя мало кто догадывался, что эта любовь не совсем взаимна. Соседки качали головой и шептались, что парень не по себе дерево рубит, но все их симпатии при этом были на стороне верного Вадика, и они хором убеждали его хотя бы не оставлять букетов в подъезде – «мало ли кто стащит, а ты еще и виноват останешься, не принес, мол, сегодня…».

Как давно все это было! Они были друзьями – и только. И, кстати, навсегда остались не более чем друзьями. Все соседи уже мысленно поженили их и теперь только ждали, когда это произойдет в действительности; приятели из дворовой компании гадали, давно ли они спят вместе, – а между тем Даше все еще не хотелось даже целоваться. Может быть, будь Вадик понастойчивей, не обожествляй он свою подругу с таким пылом и преданностью – вполне, кстати, несовременными, – их отношения сложились бы по-другому. Но история не имеет сослагательного наклонения, а любовная история – тем паче…

Они учились в институтах – Даша в архитектурном, Вадим в медицинском, – оба крутили романы, встречались все реже, но при каждой встрече он все так же замирал, получая дежурный дружеский поцелуй в щеку, и все так же, уже почти безнадежно, уговаривал ее выйти за него замуж. А потом вдруг что-то случилось, он перестал ей звонить, и Даша, поначалу нимало не обеспокоенная (его непритязательная любовь уже стала для нее столь же привычной, как чашка кофе по утрам), вскоре услышала разговоры, что он «покатился по наклонной плоскости», бросил институт, начал пить… Старая дружба взыграла в ней, она спохватилась и принялась разыскивать Вадика – дома, у старых друзей, по всем адресам их юности, но телефоны либо молчали, либо равнодушно отзывались почти забытыми голосами: «Мы сто лет его не видели… Ничего о нем не знаем… Он давно не появлялся…» И однажды мать Вадима, не пожелавшая говорить с ней по телефону, встретив Дашу на улице, неприязненно бросила ей: «Это ты сломала ему жизнь! Ты, ты!»

Вадик появился у Даши тем же вечером со словами: «Какая глупость, мама просто расстроена и сама не знает, что говорит, ты не слушай ее…» – «Но что-то же происходит, – настаивала Даша. – Почему ты бросил институт?» – «Это все неважно, так получилось, я скоро восстановлюсь», – отмахивался знакомый с детства, как любимый плюшевый медведь, человек и снова смотрел на девушку преданными глазами, и, как всегда, любовь его не вызывала в Даше ничего, кроме желания погладить его по голове, как старого верного пса.

Он так и не вернулся в институт. Ушел из дома, завербовался куда-то на Север и вернулся совсем чужим – большим, грубым мужиком с испорченными зубами и прокуренным голосом. Даша едва узнала его при встрече, но привычно бросилась ему на шею и потом долго чувствовала себя виноватой – странной, неизъяснимой виной. Она так никогда и не поверила словам его матери, будто это она, Даша, сломала Вадиму жизнь. Она никогда ничего ему не обещала, никогда не лгала, что любит, и при этом никогда не отказывала в своей дружбе – разве не так? И на что еще мог бы претендовать, чего мог требовать нелюбимый мужчина от женщины, бывшей ему всего лишь подругой детства? Но все же, все же…

А потом отношения как-то утряслись, вошли в колею нечастых, необременительных встреч. Для него, возможно, эти дружеские свидания были теплым напоминанием о первой любви и юношеских мечтах. А для нее Вадик навсегда остался своего рода прививкой – от чувства неуверенности в себе, от девичьих комплексов, от боязни остаться одной. Пока на свете был он, Даша чувствовала себя любимой. Даже если это было всего лишь иллюзией…

Она почти никогда не звонила ему сама. Даже телефонного номера не знала наизусть, тем более что каждые полгода он сообщал ей новый. Вадик по-прежнему скитался по каким-то случайным квартирам, но из Москвы больше не уезжал. Вспомнив о своем незаконченном медицинском, он устроился на «Скорую» медбратом; по слухам, едва сводил концы с концами и (тоже по слухам) по-прежнему сильно пил, но никогда не появлялся у Даши небритым, нетрезвым или без привычного букета цветов.

Сняв теперь телефонную трубку и разыскав в старенькой записной книжке очередной набор цифр, Даша медленно нажала нужные кнопки. Долго слушала тягучие сигналы, потом набирала еще и еще раз. Почему-то ей казалось, что он должен быть дома – не может не быть, если он нужен ей, как никогда раньше.

Даша угадала. Злой, сонный голос наконец раздраженно откликнулся на ее призыв.

– Слушаю… Кто там? Алло!

– Вадик, это я, Даша…

Наступившее молчание в трубке и его тяжелое дыхание отчего-то смутили ее, ожидавшую радостного возгласа и привычных нежных шуток.

– Я не вовремя? Помешала?

– Нет-нет, – теперь уже торопливо откликнулся он, и девушке показалось, что там, на другом конце провода, он стремительно приходит в себя, стараясь превратиться в того Вадика, которого она всегда знала. – Слушаю тебя. Что-нибудь случилось?

– Да нет, что могло случиться? – с наигранной беспечностью откликнулась Даша. – Просто отчего-то захотелось поговорить с тобой… или даже увидеться. Может, зайдешь ко мне сегодня вечером?

– Я работаю, – глухо проговорил он. – Сама знаешь, воскресенье для «Скорой» не указ…

Она никак не ожидала отказа и растерялась.

– Конечно, – пробормотала девушка неуверенно, уже сожалея о своем звонке. – Если у тебя работа…

Но он вдруг изменил свое решение.

– Я смогу зайти на час-полтора, только не вечером, а днем, до начала своей смены. Это тебя устроит?

– Разумеется. Давай вместе пообедаем…

– Только не говори: и вспомним старые добрые времена, – хрипло закашляв, вдруг перебил ее Вадим. – Ну, до скорого…

– До скорого… – ответила Даша, но трубка уже взорвалась короткими, равнодушными гудками.

Она села у зеркала и посмотрела на свое отражение так, будто старое бабушкино трюмо теперь должно было давать ответы на все ее вопросы. Она что-то сделала не так? Помешала, отвлекла, оказалась навязчивой?.. Неужели и в Вадике, вечном Вадике, почти надоедливом своим постоянством, произошли перемены? Неужели ничего надежного не осталось в ее мире?

* * *

Он стоял перед ней с неизменными розами, как всегда, худой и высокий и как никогда – чужой. Плохо сбритая щетина, усталые глаза в болезненных красных прожилках, затравленный взгляд неудачника, и во всем облике – печать неустроенной жизни, недовольства судьбой и многодневного пьянства. Человек, которому Даша открыла дверь, был так непохож на друга ее юности, что она неуверенно переспросила:

– Вадик?..

– Он самый. Что, хорош? Нравлюсь?

Даша отступила назад, давая ему пройти, и не смогла заставить себя подойти поближе, обнять, прижаться к его груди, как она это делала почти всегда при нечастых, но таких необходимых им обоим встречах. Он привычно наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, и, заметив, как она еле заметно отстранилась, невесело хмыкнул. А она, кляня себя в душе за грубость, так и не смогла скрыть свое потрясение и нечаянную брезгливость, вызванные его опустившимся видом.

Вадим тем временем скинул видавшую виды, потрепанную куртку, небрежным жестом пригладил жесткие волосы – они-то все еще хороши, механически отметила про себя Даша – и, косолапо ступая, прошел на кухню.

Устроившись он с ходу подцепил вилкой ломоть ветчины с тарелки и, делая вид, будто не замечает потрясенного Дашиного лица, пробормотал с набитым ртом:

– Ну, рассказывай.

– Да, собственно, и рассказывать нечего. – Девушка преувеличенно рьяно взялась исполнять роль хозяйки, подвигая ему приборы, наливая тарелку супа и старательно отводя взгляд от обрюзгшего лица сидящего напротив человека. – Просто замучила осенняя хандра. Всюду слякоть, всюду грязь…

– И в человеческих отношениях тоже, – закончил за нее Вадим.

Нет, что ни говори, а в проницательности ему не откажешь! Но Даша притворно удивилась и наконец взглянула ему в глаза.

– С чего ты взял? В отношениях все тип-топ…

Он поморщился и громко бросил на стол ложку.

– Дарья, не крути. Ты забыла, сколько лет мы с тобой знакомы? Одно твое вульгарное «тип-топ» может навести на мысль, что в твоей жизни что-то не так. Я прав?

– Теоретически – прав, – тихо ответила Даша. – Мы действительно давно с тобой знакомы, и я действительно никогда не говорю «тип-топ»… Но мы видимся с тобой слишком редко, чтоб ты мог делать такие выводы. Может быть, во мне все изменилось.

Вадим медленно и почти аккуратно очистил тарелку, отодвинул ее и, внимательно посмотрев на девушку, сказал:

– Если уж ты позвонила мне и попросила прийти… Последний раз такое случалось, если я не ошибаюсь, в девятом классе? Так что все эти твои отговорки насчет осенней хандры – по-моему, просто женские штучки. Но я не стану настаивать. Я ведь никогда ни на чем не настаивал, верно? Захочешь – расскажешь сама… У тебя по-прежнему можно курить?

Даша рассеянно кивнула:

– Разумеется, можно. А что могло в этом смысле измениться?

– Ну, может, ты беременна, – без тени улыбки ответил Вадик. – Вот и решила поделиться новостью и сомнениями со старым приятелем, обладающим какими-никакими медицинскими познаниями…

Он молча курил, Даша меняла на столе тарелки, раскладывала жаркое, незаметно убирала высокие бокалы, которые поставила было перед его приходом, – в этот раз она почему-то не решилась предложить ему вина, а он сделал вид, что не заметил их пустоты… «Сегодня мы оба только и делаем, что делаем вид, – тоскливо подумала девушка. – И он ведь, похоже, действительно не собирается меня ни о чем расспрашивать… Он никогда не настаивал, это верно, но всегда умел сделать так, что я делилась с ним. А сегодня он не хочет помогать мне. И, наверное, не хочет ничего обо мне знать…»

– Тебе это больше не интересно? – неожиданно для себя самой напрямик спросила Даша, не уточняя, что именно она имеет в виду, будто Вадик мог – да нет, просто обязан был – читать ее мысли.

Он стряхнул пепел в хрустальную пепельницу и спокойно переспросил:

– Ты о своих делах? Ну что ты, разумеется, интересно. Ты же знаешь, меня касается все, что касается тебя.

Даша много раз слышала из его уст эту фразу, и всегда она звучала по-разному – взволнованно, обиженно, даже негодующе, но никогда так заученно и безразлично, как теперь.

– Ты никогда не был таким, – прошептала она почти обвиняюще, хотя тут же мысленно себя одернула: «Остановись. Ты не имеешь права требовать от него сочувствия».

– Ты никогда не видела меня таким, – тихо поправил ее Вадик. – В этом все дело. Не я изменился, просто изменилась ситуация. Я никогда не приходил к тебе в такие периоды своей жизни, как сейчас. Я готовился к встрече с тобой по нескольку месяцев, отказываясь от водки, стараясь выспаться и даже… – он хрипло засмеялся, – посетив парикмахерскую. Представляешь? Мне не хотелось тебя разочаровывать…

– Зачем же сегодня?..

– Ты позвала, – коротко ответил Вадик. – Я не смог отказать. Я думал, тебе нужна помощь.

Он с хрустом потянулся, легко вскочил на ноги и вдруг спросил:

– А телевизор у тебя работает?

– Конечно, – растерялась Даша, – он там, в комнате.

– Ну, этого-то я еще не забыл, – кивнул Вадик. – Я посмотрю немного, можно? Мне уже скоро идти… Ты подумай пока, и если все-таки надумаешь посоветоваться – я готов.

Она, оставив грязную посуду на столе, пошла вслед за ним в комнату, кинула для него на диван удобную подушку, включила телевизор и задернула шторы мягкого винного оттенка. На улице уже начинало темнеть; лиловые сумерки наконец-то добавили новых тонов в серую безжизненность осеннего дня, и Даша, бросив взгляд вниз на мокрые тротуары, в который уже раз за последние дни вспомнила сочную зелень травы и бездонную синеву неба из своего далекого, непонятного сна.

– Откуда у тебя эта штука?

Девушка обернулась и успела уловить кивок, брошенный на бабушкино трюмо.

– В наследство получила, – не вдаваясь в подробности, ответила Даша.

– А-а-а, – без тени интереса в голосе протянул Вадим, и она вдруг поняла, что не скажет ему ни слова. Ни о смерти Веры Николаевны, ни о ссоре с Игорем, ни о пропавшем письме, ни, конечно же, о странном, чудесном своем путешествии во сне – словом, ни о чем из того, что хотела она ему рассказать. Она не скажет, а он не спросит. Может быть, никогда уже не спросит ее ни о чем, что выходило бы за рамки примитивного житейского «как дела?», и канут в Лету их длинные откровенные разговоры, их абсолютное дружеское доверие друг к другу.

Даша тихонько вздохнула и, глядя на Вадика, неподвижно уставившегося в мерцающий экран, вдруг задала вопрос, который вовсе не собиралась задавать ему сегодня:

– Почему ты все-таки бросил тогда институт?

– Это было уже так давно, – лениво и медленно роняя слова, ответил Вадик. – Что ворошить прошлое?..

Она и сама хорошенько не знала, что заставляет ее добиваться ответа, но настойчиво повторила:

– А все-таки?

– Неужели ты и правда не знаешь? – удивленно повернулся к ней гость. – Я думал, тебе все доложили еще тогда, доброжелателей у меня всегда было много. Наркотики – медицинский же вуз, сама знаешь, как это бывает. И приторговывал, и сам немножко баловался… В те годы, кстати, с этим было куда строже, легким испугом отделаться не удалось. Исключили, поставили на учет… бр-р-р, вспомнить противно. Матери, конечно, я не признался, пришлось сочинить для нее какую-то красивую сказочку…

Даша потрясенно молчала. Она не хотела, чтобы он лгал ей, но почему-то ожидала совсем другой правды – не такой скверной, не такой… некрасивой, что ли. А Вадик, по-прежнему глядя в телевизор и даже, кажется, что-то разбирая из происходящего на экране, продолжал:

– Ты, кстати, Даш, извини, я ведь и тебя тогда приплел, но ты же всегда меня понимала… Ну, сказал матери, что, мол, жить без тебя не могу, и оставаться в этом городе не могу, где ты живешь и встречаешься с другими, и учиться сил не хватает – в общем, жизнь без тебя пуста и неинтересна. Вот, мол, и бросаю все, уезжаю в дальние края… Голливудский, знаешь ли, вариант, но мать ничего – проглотила.

– Так вот почему она тогда!.. – не в силах удержаться, вскрикнула Даша. – Зачем же ты так? Ведь она меня до сих пор считает виноватой…

– Но мы-то с тобой знаем правду, верно? – резонно возразил Вадим. – Я, между прочим, думал, что ты действительно в курсе всего происшедшего и покрываешь меня вполне сознательно. Ну, нет так нет, не так уж это было и важно для тебя все эти годы. А матери моей ты все равно тогда не поверила, так ведь? И правильно сделала… Что же касается мамы, то ей легче было пережить такую историю, чем то, что было на самом деле.

– И ты… – Дашин голос вдруг предательски дрогнул и сорвался. – Ты на самом деле никогда не любил меня? Все это было только «голливудским вариантом»?..

Во мгновение ока Вадим оказался рядом с ней. Обнимая и укачивая Дашу, как ребенка, целуя ее волосы и ее зажмуренные глаза, он мягко шептал:

– Ну что ты, девочка, как ты могла подумать? Я всегда любил тебя, только тебя и любил за всю свою жизнь. Просто… ты уж прости, но из-за этой любви я никак не стал бы бросать институт, наоборот – если б не вмешались другие обстоятельства, постарался бы получше его закончить, и стать хорошим врачом, и добиться тебя наконец – если не многолетней любовью, то хотя бы социальным успехом… вот дурак-то, да? У меня ведь была, если помнишь, весьма редкая хирургическая специализация… да нет, ты не помнишь, потому что ты и не знала об этом никогда.

– Ты действительно мог стать хорошим хирургом, – проговорила Даша сквозь слезы. – Я помню, о тебе говорили ребята, что ты талантлив как врач, и у тебя легкая рука, и вообще…

Его лицо изменилось, стало отчужденным, и он сам разомкнул руки, отпуская и словно возвращая Дашу самой себе.

– Ничего этого уже не будет. И виноват я сам, а вовсе не маленькая глупая девочка, так и не сумевшая оценить моей неземной любви. – Он шутливо щелкнул Дашу по носу и нарочито легкомысленным тоном закончил: – Жизнь сложилась так, как сложилась, и, пожалуй, я ни о чем не жалею.

– Даже обо мне? – пытаясь попасть ему в тон, игриво спросила девушка.

– Даша, ты неисправима! – расхохотался Вадим уже естественным, вполне мужским смехом. – Впрочем, как все женщины в мире: любой разговор вы непременно сводите к амурным переживаниям. Если тебе действительно хочется знать правду, то…

Я вас люблю любовью брата

И, может быть, еще сильней… —

пропел он, старательно подражая онегинским оперным интонациям.

А потом, уже почти серьезно, продолжил:

– Пойми, невозможно прожить всю жизнь, держа два пальца в электрической розетке. Я жил так довольно долго, и в самом деле были времена, когда я готов был на любые подвиги, лишь бы ты наконец заметила и полюбила меня. Ну, не удалось. Что же теперь, вешаться? Прости, если разочарую тебя, но на это я не способен: у меня оказался довольно сильный инстинкт самосохранения. Я и сейчас дорожу тобой, как ни одной женщиной в мире. А любовь… Кто это сказал, в какой книге, что даже самая бессмертная любовь имеет обыкновение изнашиваться? – Он внимательно посмотрел на Дашу, сидевшую в уголке дивана, и очень тихо добавил: – И ведь до сегодняшнего дня тебя совсем мало заботило, сохранилось ли мое чувство к тебе, не правда ли? Что же с тобой приключилось, Дашенька?..

* * *

Проводив Вадима и накрепко заперев за ним дверь – словно так она могла отгородиться от всего мира, защититься от вечных иллюзий и боли их исчезновения, – Даша вернулась на кухню, перемыла посуду и уселась за стол с чашкой любимого травяного чая. Она была опустошена и вымотана, хотя вместе с этими ощущениями и жило в ней некое чувство странной справедливости и равновесности происходящего. В самом деле, ну зачем она выдернула человека из дома, чего ждала от встречи, что надеялась получить от него?.. Интеллект девушки был достаточно силен и независим, чтобы она могла честно признаться сама себе: эта попытка разворошить пепел и отыскать под ним тлеющие угли старого чувства была, по сути, обычным стремлением «подпитаться» от душевных сил другого человека, желанием снова почувствовать вкус чужой страсти, пыл и трепет иного человеческого сердца… «Эким я становлюсь энергетическим вампиром», – усмехнулась сама себе Даша, но усмешка эта была невеселой, почти презрительной, самоуничижающей. Она хотела взять у человека то, что ей давно уже не принадлежало, и оказалась справедливо наказана новым разочарованием, новой потерей и привычным чувством одиночества.

Ее грустные размышления прервала мягкая трель телефона. Девушка нехотя подняла трубку.

– Дашунь, ну ты что же, ну как так можно! – услышала она укоризненный, напевный голос Светланы. – Исчезла, испарилась – и без всякого объяснения! Я же беспокоюсь. В конце концов, с Игорем ты можешь выяснять отношения сколько угодно, но мы-то ни при чем. А Павел вообще хотел как лучше, это Игорь его попросил вмешаться в эту твою историю с наследством… Я думала, ты хоть позвонишь, а от тебя ни слуху ни духу.

– Все в порядке, – умудрилась наконец вставить словечко в беспрерывный поток Светкиных излияний Даша. – Не надо обо мне беспокоиться.

– Но мы же подруги! – В голосе звонившей прозвучало столько эмоций под общим названием «благородное негодование», что Даша невольно улыбнулась. – И ничего не в порядке, не надо меня обманывать. Павел со вчерашнего дня не в духе, почти со мной не разговаривает. Игорь с утра мечется, как угорелая кошка, никогда его таким не видела…

– Он у вас? – невежливо перебила приятельницу Даша.

– У нас, у нас, – проворчала Светка. – Хочешь, дам ему трубку?

– Ни в коем случае! – испугалась Даша. К разговору с Игорем – безразлично, стал бы этот разговор примирением или дальнейшим развертыванием ссоры, – она никак не была готова. – Ты вообще не говори ему, что звонила мне, ладно?

– Как же не говорить, если это он послал меня к телефону? Ну вот, сейчас, он уже рядом…

Представив себе, что через минуту в мембране зазвучит голос Игоря, Даша поспешно, почти панически бросила трубку на рычаг. Пусть это плохо, упрямо сказала она себе, пусть это некрасиво, неприлично… все, что хотите… но она не будет с ним разговаривать. Не хотелось ни слышать оправданий, ни отвечать на новые нападки. Ей нужен был тайм-аут в отношениях с человеком, который так и не стал ей мужем и уже практически перестал быть возлюбленным. Полуродным, полублизким, полужеланным собеседникам сейчас не было места в Дашиной жизни.

Нет, с Игорем она говорить не станет. А вот с Иринкой или с Ларочкой, пожалуй, Даша поболтала бы сейчас с удовольствием. Только где ее старая записная книжка, с тех еще, пятилетней давности, институтских времен?.. Девушка присела на корточки перед письменным столом, выдвинула один за другим его ящики, порылась в тетрадях, блокнотах, чертежах. Вот она!

Снова направившись к телефону, Даша обогнула бабушкино зеркало и случайно ударилась коленкой о выгнутую столешницу его комода. Остановившись от резкой боли, она оказалась прямо напротив туманного стекла и невольно заглянула в него. «Сегодня это еще впервые…» – отметила про себя и, не успев подивиться нелепости ведения такой статистики, мысленно ахнула: в зеркале не было ее отражения! Точнее, там не было вообще ничего, кроме угрюмого полумрака, затягивающего взгляд, как воронка. Дрожащей рукой она провела по стеклу, напряженно вглядываясь в него, потом отскочила в сторону, быстро нащупала маленькое бра над изголовьем дивана и, включив его одним резким движением, облегченно вздохнула: словно контуры детской переводной картинки, в зеркале медленно проявились очертания мебели, изломы стен и черты перепуганного лица. «Бред какой-то!» – подумала Даша и, проведя рукой по глазам, словно сгоняя неприятное ощущение страха, отошла в сторону. Но с этого самого момента ей уже никогда не удавалось отделаться от мысли, что зеркало Веры Николаевны живет своей собственной жизнью, никак не связанной с Дашиной, и нуждается в понимании, заботе и бережном отношении точно так же, как и она сама…

Номер за номером набирала Даша старые телефоны подруг из своей забытой записной книжки. Она так редко виделась с девчонками с тех пор, как познакомилась с Игорем! Он годами поглощал все ее время; и его компании, его друзья, его дела, казалось, заполонили всю ее жизнь, будто своих собственных у нее никогда и не было. В результате выяснилось, что Ирина с семьей уже полгода как за границей – муж был перспективным биохимиком, и ему предложили там хороший контракт. Настя, напротив, едва отошла от развода и на Дашино предложение встретиться отреагировала вяло: «Может быть, как-нибудь в выходные… Нет-нет, только не в этом месяце, я пока не смогу…» А Лариса, когда-то самая близкая и милая Дашиному сердцу – ей казалось, что они и не расставались вовсе, что виделись ну буквально только что, пару месяцев назад, хотя на самом деле прошло куда больше времени, – Лариса оказалась в больнице, и, поговорив с ее мамой, ужаснувшись диагнозу, Даша поклялась навестить ее в ближайшее время, мысленно выругав себя при этом за то, что настолько отдалилась от Ларискиной жизни.

Так или иначе, но радости эта новая попытка воскресить прошлое, восстановить давно прерванные связи Даше не принесла. Сама виновата, стучало у нее в висках, слишком замкнулась на Игоре, слишком ушла в себя, слишком мало отдавала друзьям времени и души, и теперь вот ей потребовались их души и их время… Да, теперь они не принадлежали ей – похоже, ей не принадлежало в жизни вообще ничего, кроме старого тусклого зеркала.

Но какой смысл сейчас заниматься самоедством? Даша тряхнула головой, быстро закрутила волосы, так и не убранные с утра, в тяжелый, отливающий золотом узел, натянула джинсы и любимый свитер. Нужно выйти на улицу, пройтись по любимым бульварам, подышать воздухом, может быть, выпить кофе – неважно где, лишь бы среди людей. Она и сама понимала, что впадает в невротические крайности: то ей хотелось спрятаться от всего мира, то неудержимо потянуло на люди… Но рефлексировать по этому поводу Даша сейчас не собиралась. И, убедившись, что замок в квартире защелкнулся крепко и надежно, она оставила дом.

Глава 5

Патриаршие пруды, Бронная и Никитская, памятники и бульвары… Даша кружила по знакомым местам – бездумно, бесцельно, безрадостно. Останавливалась у витрин магазинов; заговаривала с бродячей собакой, которая внимательно слушала ее, подняв большое лохматое ухо; ненадолго присаживалась на парковые скамейки – благо дождик закончился еще днем и они успели слегка подсохнуть. Вечер уже парил над Москвой, как огромная темная птица; в центре зажглись фонари; нарядно одетая публика спешила в театры и рестораны, а Даше казалось, что вся эта жизнь, наполненная естественными заботами и радостями, старательным ручейком огибает ее собственное существование, не имея к ней, Даше, никакого отношения и ничуть не задевая ее своими крылами…

Устав наконец от уличной темноты и сырости, она уже хотела было повернуть в сторону дома, но передумала. На пути ей попался маленький прелестный кофейный магазинчик – из тех немногих, в тесноте которых всегда толпится разношерстная публика, где полки уставлены деревянными мельницами, а стены украшены знаменитыми автографами и где всегда можно выпить кофе из блестяще-коричневых, душистых, только что смолотых зерен. Даша с трудом отыскала свободное местечко у стойки, аккуратно повесила куртку на спинку стула и, дождавшись своей чашки, едва не обожглась ароматным горячим напитком.

Воспоминания теснились в душе, набегали одно на другое, как волны на песчаный берег, роились и путались, как котята, копошащиеся в корзинке и опрокидывающие друг друга на спину. Странно: в этих воспоминаниях сейчас было только хорошее – полузабытые, давние, но такие теплые нюансы отношений с людьми, которые были ей дороги и которые сейчас, будто сговорившись, оставили Дашу одну.

Она словно воочию видела маму Лену – такую родную и уютную, каждое утро будившую Дашу в школу (а просыпаться рано она до сих пор ужасно не любила) с веселыми шутками и выдумками, так что целый день после этого у Даши было хорошо на душе и испортить ей настроение могла только действительно крупная неприятность. Видела бабушку Веру Николаевну в ее любимом кресле – строгую, всегда подтянутую, обычно чуть язвительную, но при этом драгоценно внимательную ко всем ее делам: «Ты все еще встречаешься со своим соседским приятелем? Ну конечно, это не мое дело, но ты же не можешь не замечать: вы слишком разные… Брак, деточка, подразумевает равенство – о нет, не обязательно социальное, хотя и это неплохо, но равенство душевных величин и соразмерность внутреннего строения…»

Да, они с Вадиком и впрямь были устроены по-разному, и Даша чувствовала это всегда – бабушка только помогла в свое время облечь это чувство в точные слова. Но что с того, что с Игорем они были во многом похожи и, как сказала бы Вера Николаевна, соразмерны (она, кстати, так почему-то никогда и не познакомила бабушку со своей любовью; о Вадике та знала все, а об Игоре – практически ничего). Сделал ли он для нее хоть сотую долю того, что всегда делал верный, незаметный и нелюбимый Вадик?..

Девушка снова унеслась мыслями в далекое прошлое и вспомнила: третий курс, красивый чужой город, первая в ее жизни самостоятельная практика и грипп, вдруг ни с того ни с сего сваливший ее в середине лета… Даша всего лишь написала тогда старому другу коротенькое невеселое письмо, ни словом не упомянув о болезни. Но уже через три дня он был у нее, с трудом разыскав в этом городе московскую практикантку, не удосужившуюся даже поставить на конверте точный обратный адрес. Вадим нашел ее уже почти выздоровевшей, неподдельно изумившейся его приезду: «Откуда ты здесь взялся?!» – «По-моему, ты писала мне письмо с высокой температурой. У тебя все в порядке?» Пробыв у нее пару часов, он уехал на вокзал, чтобы попытаться попасть на обратный московский поезд, и сейчас Даша с запоздалым раскаянием вдруг сообразила, что так и не знает до сих пор (никогда не удосужилась поинтересоваться), удалось ли ему тогда добыть билеты и не пришлось ли в ту ночь ночевать на холодном чужом вокзале…

Она вспоминала чудесные студенческие компании, поездки в Абрамцево и Ясную Поляну, рождественские гадания с подружками у зеркала, первые институтские свадьбы и первые любовные разочарования. Вспоминала появление Игоря – у нее и сейчас еще екало сердце, когда перед мысленным взором вставала их первая встреча, все то радостное, светлое, томительно-нежное, что связывало ее с этим человеком, – и не хотела думать об Игоре последних лет, Игоре вчерашнего дня… Кофе давно был выпит, темная гуща разлилась по дну чашечки причудливыми узорами, и Даша силилась разглядеть в этих узорах если не обещание счастья, то хотя бы какой-нибудь знак, дающий надежду на то, что все еще будет хорошо.

Собственная жизнь лежала перед ней как рассыпавшаяся мозаика, разноцветные, никак не желающие соединяться друг с другом в осмысленное полотно кусочки стекла. «Ничего не случилось, – тупо твердила она про себя, – ничего не произошло, ничего не потеряно». Но мозг отказывался слушаться, и воображение услужливо рисовало ей долгие невыразительные дни среди постылых рабочих будней, не приносящих творческого удовлетворения, и одинокие ночи – серые, холодные, одинаковые, как приютские одеяла.

Девушку вдруг потянуло прочь отсюда. Домой, к родным вещам, где все выбрано и с любовью устроено ею, где все утверждает ее как личность, где каждая деталь словно кричит: «Даша есть! Даша существует!..» Она быстро шла по позднему городу – благо в центре, где клубился народ, можно было не опасаться повторения вчерашней опасной встречи, – легко отсчитывала знакомые повороты, срезала дорогу тропинками, выученными наизусть с детства. Взлетела по лестнице на свой этаж, звякнула в тишине ключами, доведенным до автоматизма движением распахнула дверь – и не успела даже испугаться от неожиданности.

Кто-то уже обнимал ее в темноте, больно впивался в губы, стаскивал с нее одежду, дышал нетерпеливо и безжалостно. Руки были знакомыми, и губы тоже; аромат одеколона был привычен, как запах собственных любимых духов, – но непривычно и отчаянно неприятно было подвергнуться такому любовному нападению в собственном доме, в квартире, где она привыкла ощущать себя в безопасности. «Господи боже мой, – пронеслось у нее в голове. – Я же сама сто лет назад дала ему ключи, но он никогда ими не пользовался, никогда не появлялся ночью, без предупреждения… Он просто сошел с ума!»

Даша не была напугана, но чувствовала себя словно раздавленной. И это ощущение, заставляя ее отчаянно бороться, в то же время лишало ее сил. Растерянная, обескураженная, она наконец дотянулась до выключателя, люстра залила безжалостным светом сцену нелепой ночной борьбы, и Игорь опустил руки – встрепанный, раскрасневшийся, закусивший нижнюю губу, проигравший свой последний раунд. Даша резко отпрянула от него, когда он попытался было погладить ее по плечу, и отчеканила, словно отрезала: «Убирайся вон!»

И тогда началась самая смутная, самая тяжелая ночь в ее жизни.

* * *

Разумеется, он не ушел. Игорь не был бы Игорем, если бы сдался так быстро. Он оплетал ее объятиями, как спрут, и, когда она снова и снова отталкивала его, говорил «прости», и ей нечего было возразить на его раскаяние. Он обволакивал ее словами, дурманившими сознание, убеждал и укорял, повторяя «я же люблю тебя», и Даша, безумно хотевшая быть любимой в эту ночь, переставала возражать ему и пыталась поверить. Она сама не понимала себя, и диалоги прокручивались в ее усталой голове, опять и опять возвращаясь к началу, перепутываясь с таинственным шепотом, древним как мир искусством обольщения и извечной попыткой мужчины победить женщину в схватке за право на личный опыт и самостоятельное решение.

– Дашенька, – говорил он, и ей хотелось его слушать, – ты же понимаешь, нам не из-за чего ссориться, у нас все прекрасно. Я просто хотел сделать как лучше. Ты же такая непрактичная, ты прекрасная, ты бессребреница, но мы живем с тобой в реальном мире, и тебя никто не поймет в твоем решении – даже я… Твои родственники, которых ты не хочешь обижать, над тобой просто смеются!.. И ведь ты теперь сильна как никогда, все в твоих руках, ты все можешь…

– Не надо об этом, – прерывала Даша, не желая слушать и плохо понимая его. – Здесь мы никогда не договоримся, этого не будет.

– Ну конечно, конечно, не будет; будет только то, чего захочешь ты. – Он целовал ее, он был с ней рядом, повсюду; он хотел заполнить собою все вокруг, и самою Дашу тоже, но не это ей сейчас было нужно, и она сопротивлялась, повторяя свое упрямое «не надо…».

– Глупышка, я же люблю тебя, ты это знаешь. Мы столько лет вместе, мы знаем друг друга назубок… Нет, женщину назубок выучить невозможно, ты – тайна, ты загадка, ты…

– Остановись, – просила Даша, почти звериным инстинктом почуяв опасность. Фальшь и коварство бродили где-то рядом, подкрадываясь к ней в темноте, и она пыталась укрыться от них единственным возможным теперь способом – отталкивая его руки. А он по-прежнему старался освободить ее от одежды, шептал «ты устала, приляг», затягивая ее в омут интимных прикосновений, остро вспыхивающих желаний, неисполнимых надежд. Даша никогда не была холодной и сильной, напротив – всегда отличалась слабостью, мягкостью, истовой женственностью. Она была женщиной до мозга костей, что, впрочем, отнюдь не отнимало у нее ни остроты ума, ни ясности взгляда на мир; но резкость, твердость – это было не про нее. И теперь ей трудно, почти невозможно было устоять перед человеком, пусть много раз разочаровывавшим ее, но столько лет занимавшим все ее мысли и делившим с ней постель.

А все-таки устоять было надо. Она мягко высвобождалась из его рук, отходила в сторону, пыталась задавать какие-то вопросы и снова попадала в круговерть его объятий, не дающих ей сосредоточиться, собраться и хоть немного прийти в себя.

– Я люблю тебя, – повторял он, и Даша, уже почти готовая сдаться, изумленно прислушивалась сама к себе: почему, почему ее тело так сопротивляется этой близости? Если бы сопротивлялся разум, сознание, это можно было бы понять, но бунтовало тело, такое нежное, так послушно всегда откликающееся на его ласку, такое истосковавшееся по любви… «Почему?» – спрашивала она себя и не находила ответа.

А Игоря ответ не интересовал. Он до такой степени не привык к сопротивлению со стороны женщин вообще и Даши в частности, что, кажется, даже не понял, какую совершает ошибку, когда против ее воли, почти силой усадил ее на диван и жестом собственника, наконец-то добившегося исполнения своих законных прав, рванул «молнию» на ее джинсах. Этот жест словно отрезвил девушку, и на смену безволию и растерянности наконец-то пришли злость и решимость, сделавшие жестким ее лицо и почти презрительным взгляд.

– Все, довольно! – Она оттолкнула Игоря стремительно, даже грубо и, отвернувшись в сторону, принялась поправлять рассыпавшиеся волосы. Чувство отвращения, возникшее в ней, было сейчас настолько велико, что она даже не побоялась повернуться к нему спиной. Все остальные эмоции, кроме гнева, словно отключились, и девушке показалось, что она осталась одна в квартире – такая тишина воцарилась вокруг.

Когда затянувшееся молчание побудило Дашу наконец обернуться, она обнаружила его сидящим в кресле. Опустив красивую темноволосую голову, он, похоже, рассматривал узоры на Дашином ковре, который видел уже сотни раз. Однако в то же мгновение Игорь вскинул лицо, и на Дашу в упор взглянули два прищуренных, полыхнувших огнем глаза.

– Браво! – первым прервал он возникшую паузу. – Можно подумать, мы присутствуем при сцене соблазнения невинной девушки отъявленным донжуаном. Вообще-то ты молодец, Дашунчик, если решила таким вот образом освежить наши затухающие чувства и наш многолетний интим, ставший давно банально-супружеским. Да уж, скука в постели с тобой мне не грозит. – Он усмехнулся. Потом, закинув руки за голову и выразительно потянувшись, продолжил: – Я не в обиде. Хотя, признаться, рассчитывал сегодня получить более благодарный отклик.

– Близость должна быть обоюдной, ты не забыл? – с облегчением откликнулась Даша, уже понимая, что самый острый момент прошел и даже почти сожалея о его недавних страстных прикосновениях.

– Так куда же подевалась твоя? – насмешливо поинтересовался гость. – Или она испарилась с той самой минуты, когда ты решила, что я тебе больше не пара?

– Ну что ты болтаешь, право, что за глупости? – устало спросила девушка, совсем не желая нового раунда споров и пререканий по какому бы то ни было поводу.

– Ничего себе глупости! Богачка, наследница, распорядительница зарубежного фонда – и вдруг какой-то презренный писака рядом. Не так ли? – Игорь резко сощурил глаза, и вся его нарочитая добродушная насмешливость, как неудачная маска, сползла с жесткого лица.

Даша смотрела на него, не понимая, и в облике ее было столько искреннего недоумения, что он осекся и, пытаясь выиграть время, чтобы разобраться в происходящем, принялся закуривать сигарету. Может ли быть, чтобы?..

– Богачка? – медленно повторила она, пристально глядя на Игоря. – Наследница?.. Фонд?..

– Прекрати, – не выдержал он этого поединка, дав наконец выход давно копившейся в нем злости. – Перестань прикидываться божьей овечкой. Не хочешь же ты убедить меня, что не читала бабкиного письма?

Слово наконец было сказано, и Даша замерла, осознавая услышанное. Письмо?.. Ну конечно же! Сиреневый прямоугольник за зеркалом, сразу бросавшийся в глаза при входе в комнату… Игорь?.. Вчера разглядывал бабушкино наследство… Его руки, засунутые в карманы брюк, когда она неожиданно вылетела из кухни, обеспокоенная его молчанием… И этот виноватый, даже вороватый взгляд исподлобья… И эта неожиданная активность в гостях у Павла… Ну конечно же, письмо! Позже она не могла найти его и упрекала себя в рассеянности, даже в безумии. А все было так просто.

Игорь украл письмо.

* * *

Они молча смотрели друг на друга, пока наконец Даша не произнесла с трудом:

– Расскажи, пожалуйста, что там было… в этом письме.

– Оно было распечатано, – огрызнулся Игорь. – Ты наверняка знаешь, что там было.

– Я не успела его дочитать, – так же трудно ставя слова одно на другое, точно пытаясь решить хитроумную головоломку, отозвалась девушка. – Пожалуйста, скажи. Ты ведь все равно не вернешь его.

– Твоя Вера Николаевна писала там, что довольно давно организовала в Швейцарии крупный благотворительный фонд, – нехотя, как бы взвешивая звуки и цедя их сквозь зубы, проговорил Игорь. – Там ведь у вас есть родственники в Швейцарии, верно?.. Вот с их помощью она все и устроила. Средства из этого фонда имели целевое назначение – помощь сверходаренным российским детям и их обучение за рубежом. Бабка твоя, такая же ненормальная, как и ты, видишь ли, не хотела, чтобы все ее состояние пошло прахом и было разбазарено сыночками-наследниками. Увековечить себя захотела… Пишет, кстати, что многим успела действительно помочь – может, врет, не знаю. А теперь вот решила сделать единственным распорядителем фонда… с немаленькой зарплатой, кстати, и большими правами… тебя.

– Там был какой-то документ, в письме? – тихо спросила Даша.

– Нет, – так же тихо и нехотя ответил Игорь. – Документы все у адвокатов, в Швейцарии. Они все знают и ждут твоих распоряжений. А письмом она просто уведомляла тебя об этом решении. И объясняла, что ты единственный человек, который… А, да что там, и так все понятно. В общем, грабануть фонд мы с тобой, конечно, не сможем, но возможностями грех не попользоваться… А еще лучше – попросить у наследничков деньги за сокрытие этого интересного фактика. А, Дашунь? – Он оживился, с явным восторгом обдумывая новую идею. – Ты представляешь, какая это моральная пощечина всей семье? Тайный фонд, выведенные из-под влияния семьи огромные средства, и распорядителем – ты, Дашуня… Подумай только, как мы всем этим можем грамотно распорядиться!

– Мы с тобой, во всяком случае, ничем этим распоряжаться не будем. Мы с тобой уже попросту не существуем…

– Ну да, – обреченно кивнул головой Игорь. – Я тебе про это и говорил: не пара я тебе больше, да, детка? Большие деньги кого хочешь с ума сведут… Но ты все же, Дарья, меня со счетов не сбрасывай. Письмо-то по-прежнему у меня. Все адреса, имена адвокатов, все финансовые реквизиты – тоже там, в этом конвертике. И если только ты не врешь, что письмо не дочитала… Ох, Даша, уже оказалась один раз дурочкой, так дальше-то хоть не глупи! Не ссорься со мной, прошу тебя!

– Уходи, Игорь. – Даша вздохнула. – Кажется, за последнее время мне уже не раз приходилось тебе это говорить, да? Ну, так тому и быть. Уходи. А с наследством… с фондом я разберусь, хоть, видит бог, меня эта новая забота совсем не радует. Пожалуйста, иди.

– А может, я еще исправлюсь? – игриво заглядывая ей в глаза, спросил мужчина. – Может, раскаюсь и приползу на коленях, с письмом в зубах. Тогда примешь в долю?

Даша поморщилась:

– Что за жаргон, прости господи! И замашки, и тон – как из зоны. Что с тобой случилось, Игорь? Неужели, как деньгами запахло, совсем разум потерял и человеческий облик с ним вместе? Иди, прошу тебя. Принесешь письмо – тогда поговорим. А сейчас ты мне… извини, сейчас ты мне… очень неприятен.

Игорь, насвистывая, вышел в ванную, и девушка слышала, как он открыл там воду, заплескавшись, точно утка, и зафыркав. Она хорошо знала эту его привычку плескать себе в лицо ледяной водой, если нужно было быстро привести себя в чувство, охладить разгоряченные эмоции и принять важное решение. Размышляя о том, что через минуту Игорь покинет ее дом – о, разумеется, не навсегда, с презрением подумала Даша, ведь он с присущей ему бережливостью в делах позаботился о том, чтобы их постыдная ссора не стала окончательным разрывом, – она притушила везде свет и подошла к зеркалу. Тревогой и холодом повеяло на нее от темного стекла, словно какое-то неведомое предостережение прозвучало в тишине квартиры, как Божий глас, как незримый колокол…

Все дальнейшее произошло во мгновение ока.

Сзади на Дашу обрушился вес натренированного мужского тела, одним грубым ударом она была сбита с ног, несколькими рывками разорвана одежда. Она боролась отчаянно, но на его стороне были и сила, и неожиданность нападения, и расчет на ее потрясение – потрясение женщины, которая до сих пор знала только нежность и любовь, только бережную ласку, только доверие к мужчине.

Его резкие движения, точно раздиравшие ее на куски, тяжесть и жесткость его тела, неудобно заломленная вниз рука, локоть, зажавший ей рот, зацепившиеся за пуговицу на его рукаве, натянутые до предела волосы – все причиняло Даше неимоверную, безумную боль. Но во сто крат хуже этой физической боли была невозможность понять что-либо, отчаянные попытки плывущего сознания справиться с происходящим и его слова, которые, как гвозди, кто-то забивал ей в голову: «Ты моя… Я хочу на тебе жениться… Все будет хорошо…»

Жениться… Даша помнила, она очень хотела этого. Крым, синева моря и неба… Зеленая трава на лугу… Нет, трава была где-то в другом месте. Вадик всегда хотел на ней жениться. Но она выйдет за Игоря – это же его голос звучит где-то рядом? Почему же так больно?..

Тени заметались на потолке, тени от пламени – откуда здесь пламя? Комната качалась и плыла, стены сдвигались и рушились, но Даше было все равно. Ничего не случится, все будет хорошо – кто-то только что произнес рядом эти слова, и она не стала спорить, даже обрадовалась обещанию. Может быть, эта качка, это падение наконец закончатся, и она сможет уснуть.

Вот ее несут куда-то. Как хочется спать! Почему она была на полу, она упала? Игорь рядом, но почему-то с ним страшно. Он так странно на нее смотрит. Он хочет на ней жениться? Но ведь раньше он никогда не говорил этого. Даша рада, правда рада, только нужно сказать Вере Николаевне. Игорь понравится ей, Даша знает. «Я выхожу замуж, бабушка!» – «Ты все-таки решила выйти за своего Вадика?» – «Да нет же, я люблю совсем другого человека. Вот он, рядом…» Почему у бабушки на лице такая брезгливость? «Но, дорогая, ты, наверное, шутишь? Разве ты можешь, после всего, что он сделал…»

А что он сделал? Игорь, что ты сделал со мной?..

Кажется, последнюю фразу она прокричала – громко, вслух. Дашин голос прорезал тишину квартиры, глаза широко распахнулись – навстречу сознанию, слезам, памяти, всему, что возвратило ее в этот мир и навсегда отрезало от Игоря. Он был рядом с ней на диване, он целовал и уговаривал ее: «Ты моя… Я хочу на тебе жениться… Все будет хорошо…», а ее трясло как в лихорадке, и, кажется, она правда была больна. Даша не могла говорить, не могла думать, от нее сохранились только боль и слезы, и не было никого во всем мире, кто мог бы сейчас утешить и пожалеть ее.

Человек, находившийся рядом, был, разумеется, не в счет. У него больше не было ни имени, которым она могла бы его окликнуть, ни лица, которое она могла бы любить, ни рук, чтобы защитить ее в минуту опасности. И, посмотрев на пустоту, которая была рядом с ней, и вокруг нее, и внутри, и везде в целом мире, Даша Смольникова сумела наконец заплакать.

* * *

Рассвет уже пробивался сквозь шторы; воздух в комнате из плотного и густого стал нежным, светлым, рассыпчатым; медленно тикали часы, отмеряя короткое утро понедельника, а Игорь все говорил и говорил, старательно делая вид, что не замечает ни Дашиного молчания, ни ее посеревшего лица, ни остановившегося взгляда.

– Мы действительно можем пожениться. Почему нет?.. Мы так давно знаем друг друга. Кстати, у меня отличные перспективы, появилась даже возможность открыть собственное агентство с широким спектром услуг… Но, разумеется, если удастся найти начальный капитал в необходимых размерах. Кое-что у меня есть, а в остальном, я думаю, ты поможешь? Нет-нет, не бойся, тебе самой ничего не нужно будет делать, всем займемся мы с Павликом. А потом мы сможем поехать отдохнуть… хочешь в Париж? Я знаю, ты всегда хотела побывать в Париже. Надо же, как глупо, мы бывали с тобой в тысяче мест, а до Парижа почему-то так и не доехали!

Он поворачивался к девушке, обнимал ее, но в руках Игоря вместо Даши была неподвижная, безвольная кукла. Он устраивал эту куклу поудобнее на подушке, натягивал на голое плечо диванный плед и говорил, говорил, говорил…

– Почему ты молчишь? Ты не выспалась сегодня, бедняжка. Ну хочешь, я позвоню тебе на работу и скажу, что ты заболела? Похоже, что так оно и есть. Надо бы померить температуру… У тебя есть градусник?

Он ходил по комнате, заглядывал в ящики шкафов и, не найдя того, что искал (а что он искал? неужели действительно градусник?), снова подходил к Даше, затем принимался одеваться, преувеличенно озабоченно поглядывая на будильник и бормоча:

– Знаешь, оказывается, уже почти восемь. Мне надо идти. Так мне предупредить твое банковское начальство?.. Почему ты молчишь? Тебе плохо? – В голосе его уже проглядывали истерические нотки, но он еще держался, не допуская и мысли о том, что уже твердо и безоговорочно знала Даша. – Тебе сварить кофе? Я сам не буду. А может, сделать тебе яичницу или поджарить тосты? Ты любишь поджаренный хлеб, я знаю. Я могу принести тебе завтрак в комнату и посидеть с тобой, пока ты будешь есть…

Слова Игоря лились непрекращающимся потоком, он с ужасом чувствовал, что никак не может остановиться, и старательно уговаривал Дашу поесть, хотя у него самого мысль о еде вызывала сейчас только приступы тошноты. Какой там завтрак, он не знал теперь, как побыстрей унести ноги из этого кошмарного дома, от этой чужой женщины с запавшими глазами и накрепко сжатым ртом, которая следила за каждым его движением внимательным взглядом, наполненным одновременно и ненавистью, и пустотой. Игорь и сам хорошенько не понимал, чего ради он затеял всю эту ночную историю – может быть, все дело было в том, что, затевая ее, он никакой особенной «истории» и не предполагал. Ему казалось, что, утверждая свою власть над Дашей самым древним мужским способом, он попросту приводит в чувство эту вдруг взбунтовавшуюся девчонку, напоминает женщине, давным-давно принадлежащей ему, кто ее настоящий хозяин. Привыкнув к вечной Дашиной мягкости и уступчивости, он не мог и не хотел смириться с тем, что в единственной ситуации, когда ее решение было ему действительно небезразлично, она пытается проявить самостоятельность и поступить по-своему, против его, Игоревой, воли. И пусть бы речь шла о чем угодно другом, но – наследство! Деньги! Зарубежный фонд! Неограниченные, фантастические возможности – да с этим письмом, с этим фондом можно горы свернуть в России! И что там в России – в Швейцарии… Настоящая, редкостная удача! И не побороться за нее, отпустить на волю эту синюю птицу, на минутку присевшую на осенний подоконник, забрызганный серым дождем?! Не попытаться ухватить ее за хвост? Упустить единственный шанс вырваться с ее помощью на просторы настоящей, вольной и безбедной жизни?..

Игорь вовсе, и совершенно искренне, не считал себя ни корыстным, ни жадным, ни склочным человеком – деньги, по его разумению, нужны были для того, чтобы ощущать творческую свободу, не стесненную никакими материальными затруднениями, заниматься исключительно любимым делом (между прочим, это, насколько он знал, было важно и для самой Даши тоже), путешествовать по миру, открывая для себя попутно все его земные радости… И неужто допустить, чтобы эта дурочка отказалась по доброй воле не только от своей, но и от его, Игоревой, удачи? Неужели не попытаться наложить лапу на то, что воплощало в себе власть, деньги и даже славу?!

Впрочем, глядя теперь на неподвижную фигурку среди диванных подушек, он смутно чувствовал, что сделал что-то не то и не так, нарушил некий запрет, что его поступок пошатнул незримое, но важное равновесие жизни и навсегда изменил внутренний мир. И, вздохнув, Игорь с унынием решил, что, пожалуй, своими стараниями он не приблизился к собственной заветной цели, а, напротив, удалился от нее на немыслимое расстояние…

Не в силах сейчас разобраться в происшедшем, он тряхнул головой, отгоняя свой испуг, неуверенность в собственной правоте и желание… как странно… попросить у нее прощения. «Только не извиняться! – решил он. – Признай однажды свою вину, и потом будешь объясняться каждый раз, по всякому незначительному поводу!» Никакой внутренний голос не подсказал ему, что Даша больше не станет спрашивать у него никаких объяснений и что пора извинений для него прошла.

– Я ухожу! – крикнул он уже из прихожей. – Не вставай, я запру дверь своим ключом, а вечером загляну навестить тебя.

Дрожь, пробежавшая по Дашиному телу после этих его слов, была первой невынужденной, живой реакцией девушки за целое утро. Своим ключом?.. Зайдет навестить?.. Она резко поднялась, чтобы окликнуть его и попросить вернуть ключ, но не смогла сообразить, как нужно обратиться к этому мужчине. А громко хлопнувшая дверь подсказала ей, что она опоздала.

Ей было холодно, и она встала, чтобы одеться как следует. Одежду, которая вчера называлась ее любимыми джинсами и свитером, придется выбросить. Она медленно скинула то, что еще оставалось на ней после этой ночи, закуталась в старенький теплый халатик и подошла к телефону. Подняла трубку, услышала длинный гудок… Кажется, ей нужно было позвонить? Даша нетерпеливо наморщила лоб, но никакое воспоминание, никакая мысль не зацепили ее сознания. Она положила трубку на рычаг и повернулась к зеркалу.

Пожалуйста, пусть это снова произойдет. Пусть это случится сегодня, прямо сейчас, сию минуту. Даша медленно подошла к бабушкиному трюмо и положила руки на канделябры, словно приникая к старому, надежному другу. Упала разгоряченным лбом на стекло, надеясь ощутить его успокаивающую прохладу. Но зеркало снова оказалось теплым, пальцы ее соскользнули в туманную пропасть, голова закружилась, и, облегченно вздохнув, Даша шагнула в сонную темную глубину…

…ощутила обволакивающую ее тело мягкую прохладу и поплыла – сначала задевая пальцами ног илистое дно и круглые гладкие камушки, потом все свободнее и свободнее – туда, вдаль, за серебристой лунной дорожкой, за неведомым счастьем, за дальней мечтой. Соленые морские брызги освежали лицо, легкий бриз, дувший, кажется, прямо в сердце, прояснял усталые мысли, и Даше казалось, что она сможет плыть так долго-долго, до конца жизни, не сожалея о прошлом и не тоскуя ни по ком из оставшихся в той жизни друзей.

Какая жизнь! Какие друзья?.. Ах, не было ничего, ничего, кроме Даши, и ветра, и неги – ничего, кроме великолепного, всепоглощающего одиночества. Впереди мелькали огни маяка, покачивались на волнах разноцветные буйки, и она вдруг поразилась тому, как отчетливо и ясно – кажется, на много миль вокруг – видит она окружающее пространство. Ночь и море поглотили ее, но в них не было ничего устрашающего, ничего мрачного – напротив, они были прозрачны и прохладны, словно Дашино любимое платье из органзы, подаренное когда-то Верой Николаевной. Вода глубокого чернильного цвета и воздух, сгустившийся до субстанции лепестков сирени, смывали с ее лица и тела всю боль и напряженность, все родившиеся за двадцать семь прожитых лет и еще не проявившиеся на гладкой коже морщины, все умершие надежды, и печальные отголоски памяти, и едва слышимый, едва различимый стон ее сердца, раздавшийся когда-то давно, в ту самую минуту, когда она в последний раз назвала по имени некогда дорогого и любимого человека…

Как хорошо! Даша глубоко вздохнула и перевернулась на спину. Словно всполохи молний, в небе чертили крылом белоснежные чайки – откуда они взялись здесь ночью? – точно бабушкины бриллианты в ее любимой черной шкатулке мерцали сквозь его бархатистую черноту россыпи звезд. Гремели цикады. Она не помнила, чтобы поворачивала назад, к берегу, но в эту минуту вдруг почувствовала, как ее тело мягко коснулось отмели. Даша села на песок, поджав под себя ноги и наслаждаясь звуками, и запахами, и цветом, и всеми забытыми ощущениями короткой южной ночи.

Волны набегали на берег, заигрывали с Дашиным телом кошачьими, нежными прикосновениями, и она неожиданно для самой себя заметила, что совершенно раздета. Девушка плавно поднялась на ноги, привстала на цыпочки, выгнулась, потянулась – как дикая пантера, гладкая и прекрасная, опасная своей бесстыдной естественностью, хищными инстинктами и абсолютной любовью к свободе. Потом она побрела по песчаным дюнам – сквозь ветер, сквозь ночь, сквозь обнаженную простоту происходящего – просто Женщина, такая же вечная, как Природа. Ничья пленница, не заложница собственного пола, не раба человеческих условностей, не жертва… Женщина шла по пустынному пляжу, шумело море, пахло солью и йодом.

Его фигуру на берегу она заметила не сразу. Даша брела, полузакрыв глаза, и потому почти натолкнулась на него, опустившегося на корточки и что-то чертившего на песке свободными, размашистыми линиями. Он поднял голову, и она, конечно же, сразу узнала это лицо (вот только где она его видела? явно недавно и явно недолго, но где?..) – умное, сильное, волевое и при этом странно, задумчиво нежное. Девушка не могла вспомнить ни времени, ни обстоятельств их знакомства, ни даже его имени, но твердо знала, что мужчина, поднявшийся во весь рост и стоявший теперь перед ней, ей знаком.

– Вот и ты, carissima, – спокойно и даже буднично сказал он, будто ждал ее здесь, на берегу, целую вечность и наконец дождался. – Ты совсем замерзла.

Он накинул ей на плечи невесть откуда взявшуюся накидку, теплую и просторную, и она мягко охватила Дашино тело, на глазах превращаясь в подобие туники, какие носили женщины Древней Эллады. А вот его одежду Даша, неплохо разбиравшаяся в истории костюма, определить бы, пожалуй, не смогла – нечто струящееся, легкое, не скрывающее ни единой линии мужского тела и в то же время неопределенное в деталях, крое и даже длине… Впрочем, это было неважно – важным, существенным девушке показалось его уверенное объятие, твердо поданная ей рука и дружеский взгляд: глаза в глаза, душа в душу.

– Мы знакомы? – ничуть не сомневаясь в этом, но все-таки желая большей определенности, спросила Даша.

– Ты обязательно вспомнишь меня, – ответил мужчина, помогая ей отряхнуть со ступней царапающие, острые песчинки и выводя девушку на широкую дорогу. Звуки моря погасли вдали, будто его и не было рядом, растаяли в воздухе терпкие южные запахи, и Даша вдруг с изумлением заметила, как поменялся пейзаж. Горизонты ночного пляжа, словно при смене театральных декораций, уступили место утренней равнине; справа и слева теперь простирались поля, свежей весенней дымкой зеленел в отдалении лес, а прямо у Дашиных ног начинались мраморные ступени уже знакомого ей дома с колоннами. Обрадованная, она вскинула глаза на веранду, но теперь на ней было пусто и тихо, только едва заметно шелестели листья плюща, обвивающие перила, да тихо шевелились от ветра кружевные занавеси в окнах.

Даша обернулась к своему спутнику, и уже готовый прозвучать вопрос замер на ее губах: никого не было рядом с ней, никто больше не держал ее за руку. Почему-то не почувствовав ни неуверенности, ни огорчения, ни тем более страха, девушка поднялась по ступеням и вошла в здание.

Перед ней расстилалась длинная галерея комнат, странных и непохожих как одна на другую, так и на все помещения, которые она видела в своей жизни. Явно не созданные для рядовой человеческой жизни, слишком красивые для повседневного быта, они тем не менее были заполнены людьми, словно пришедшими в гости на какой-то немыслимый раут – вечный, постоянный, неизменно меняющий лица и обстановку, но не условия существования.

Девушка, будто сошедшая с картин Борисова-Мусатова, сидела у рояля, небрежно подбирая одной рукой незамысловатую мелодию и время от времени взглядывая на стоящую рядом величественную, серебряно-седую даму. Та кивала одобрительно и строго, подсказывая ей верные ноты то жестом, то кивком, то легким движением суховатой ладони. Шаль сползала с ее плеча, и она поправляла ее едва уловимым поворотом корпуса, как когда-то делала мама Лена.

Чуть поодаль целая компания молодых людей наклонилась над мольбертами, и, взглянув на то, что они рисовали, Даша невольно замедлила шаг. Это были совсем разные работы – от примитивных, наивно-детских рисунков до уверенных движений кисти с почти брюлловской точностью и размахом. Однако никто из художников, казалось, не смущался уровнем и качеством своих картин, видимым неравенством талантов – они весело переговаривались, подшучивая друг над другом, и явно получали одинаковое удовольствие от своего занятия.

Даша видела старика, разговаривающего со щенком; и детей, кормящих птиц в круглой невысокой зале с муслиновыми драпировками; и пожилых женщин, мирно беседующих за столом, на котором стояли чашки дымящегося чая и корзинки с печеньем и сладостями; и респектабельных господ, погруженных в неспешную беседу. Она слышала смех, танцевальную музыку из соседней гостиной, приглушенный звук поцелуя, летящие шаги за окном, шелест шелка, шуршанье травы… И все это время девушку не покидало странное чувство ирреальности происходящего – словно все, что она видела и слышала воочию, на самом деле было вторым, параллельным ее собственному существованию миром.

Однако мир этот был так хорош (слишком хорош, казалось Даше), что она, уступая нестерпимому желанию почувствовать себя его частью, решительно подошла к одному из мольбертов, который показался ей незанятым, и подняла кисть, оставленную рядом как будто специально для нее. Она так давно не писала акварелью, что сейчас погрузилась в любимое занятие нетерпеливо и радостно, как ребенок, не думая ни о чем, кроме удовольствия самовыражения, и не испытывая привычных сомнений, которые знакомы всем творческим натурам, так или иначе ожидающим оценки своего труда. Краски ложились уверенными мазками, Дашина кисть свободно и легко передавала ее настроение, и девушка сама поразилась тому, как, оказывается, хорошо может работаться, если нет напряжения, страха и гнетущей неуверенности в собственных силах…

Она очнулась, почувствовав вдруг, что рядом с ней кто-то стоит. Нервный, вертлявый юноша оказался стоящим к Даше почти вплотную, и она невольно отшатнулась, давая ему место у мольберта, на которое он, видимо, по-хозяйски претендовал. Девушка почти рассердилась на явную небрежность его поведения, однако то, что произошло дальше, остановило все ее недовольные возгласы. Молодой человек, небрежно наклонившись, поднял кисть с пола – с того самого места, где взяла ее получасом раньше Даша, – и она растерянно обнаружила, что в руках у нее больше ничего нет. Несколько взмахов, и на холсте, где только что воплощались в жизнь самые прекрасные Дашины видения, появились чужие линии и резкие, слишком кричащие, на ее вкус, цветовые пятна.

– Что вы делаете!.. – невольно воскликнула она, протянув руку и дотронувшись до плеча незнакомца, так грубо вторгшегося в ее занятия. Но рука ее соскользнула вниз, будто пройдя сквозь человеческую плоть, и юноша даже не заметил Дашиного прикосновения. Весело посвистывая, он продолжал свое дело, а Даша, с изумлением уставившись на мольберт, не нашла там никаких следов своего рисунка – словно он, существуя в ее, Дашином, измерении, никак не пересекался с реальностью белого дома с мраморными колоннами…

Разочарование, испытанное ею в этот момент, было таким неожиданно сильным, таким горьким, что она, едва сдерживая слезы, вихрем ринулась прочь отсюда – мимо старика со щенком и девушки у рояля, мимо детей, распевающих под щебет птиц, и женщин у чайного стола. Мимо картин на стенах, звуков Вивальди, мимо целующихся парочек и чайных роз в стеклянных бокалах… Мимо, мимо – и, выскочив на широкую террасу, Даша уселась на ступени, опустив русую голову на руки.

Солнечный зайчик лег у ее ног, тени узорной листвы заплясали на мраморном полу, и знакомый голос позвал:

– Где ты, carissima?

Девушка счастливо встрепенулась и взглянула на человека, сидящего рядом, так же, как он на нее недавно, на морском берегу, – глаза в глаза, душа в душу. Прямой его взгляд был странно рассеянным, он смотрел точно сквозь нее.

– Я здесь, – тихо откликнулась она, чувствуя, кроме радости, замешательство и обиду. – Почему они меня не замечают?

– Они не видят тебя, – так же тихо ответил мужчина. – Ты все еще принадлежишь другому миру, твое тело для них – только пылинка, почти неразличимая в снопе солнечного света.

– А ты? Ты же видишь, и слышишь, и чувствуешь. – И, словно в доказательство своих слов, она нежно провела тыльной стороной ладони по его щеке.

Он улыбнулся:

– Это совсем другое дело. Я тоже пока чужой для них, но все-таки ближе – да, странно ближе и им, и тебе…

– Я хотела бы жить здесь всегда, – сказала Даша, ничего еще не понимая и имея в виду только странную негу, и радость, и свет, рассеянные в воздухе и дарящие ей непривычную легкость бытия.

Его лицо исказилось мимолетным движением мускулов, а потом так быстро стало прежним, что она не успела понять, было ли это его чувство страхом, неприязнью или какой-то другой, неведомой для нее эмоцией.

– Подожди, – медленно проговорил он, – ты еще успеешь принять это решение. Я надеюсь, это случится не скоро…

Он погладил Дашину руку, поднялся на ноги и шагнул прочь от веранды – и от девушки, оставшейся на ступенях.

– Ты уходишь? – испуганно спросила она.

– Нет. – Краешки его губ дрогнули, но это больше не было улыбкой, которую она уже знала и любила на его лице. – Это ты уходишь.

– Ухожу? – с сожалением, но и с каким-то странным облегчением переспросила Даша и, точно пробуя на вкус это слово, повторила: – Ухожу, ухожу…

Блеск солнца сделался почти нестерпимым, мир завертелся и сузился до размеров улыбки, которая все же засияла на его лице, и Даша, протянув ему руку и наткнувшись вдруг на какой-то прохладный и твердый предмет, вышла из своего ослепительного забытья…

* * *

Даша вышла из своего ослепительного забытья быстро, стремительно и на сей раз вполне легко. Не было ни головокружения, ни тумана в сознании, ни нечетких, расплывчатых линий окружающего мира в глазах. Зато теперь был испуг – испуг человека, всегда считавшего себя абсолютно устойчивым в психическом отношении. Даша была из тех девушек, кого друзья на курсе в шутку поддразнивали «безнадежно нормальными»; ей не свойственны были ни излишне резкие перепады настроения и поступков, ни амбициозно-протестные подростковые выходки… Словом, она представляла собой уже почти редкий сегодня тип женщин, спокойных без равнодушия, нежных без натуги, страстных без надлома, любящих без истерики…

И вот теперь – снова, опять, во второй раз – непонятное путешествие, которое на сей раз Даша уже не могла считать ни последствием травмы, ни обмороком, ни случайным провалом в памяти. Более того, это было путешествие, которого девушка ждала и жаждала всем своим сердцем, на котором настаивали ее мозг, ее чувственность, ее тело и которое она сама сумела вызвать из небытия одним только страстным напряжением воли. А облегчение и спокойствие, царящие сейчас в Дашиной душе, доказывали, что она права была в своем стремлении в таинственный мир Зазеркалья и что именно это оказалось для нее самым нужным в минуту душевного потрясения и сильного разочарования.

Даша задумчиво прошлась по комнате, мимоходом тронула свежие листья лимонного деревца, уютно примостившегося на широком подоконнике, провела ладонью по разноцветным корешкам книг и снова вернулась к зеркалу. Оно притягивало ее какой-то неведомой силой, не отпускало ни на минуту, манило, трогало, ослепляло…

Когда-то давным-давно, в детстве, у нее была любимая книжка итальянских сказок, полная на редкость поэтичных и к тому же незатасканных, малоизвестных волшебных сюжетов. В какой-то из этих сказок – память тут же услужливо подбросила ей позабытое было название: «Сны Гуалтьеро» – герой, путешествуя по королевству сновидений, забирает с собой в реальный мир то драгоценный меч, то горячего скакуна, то прекрасную девушку… Для этого ему только и надо было, что произнести заклинание:

То, что я вижу, – я вижу во сне,

Но ты наяву приходи ко мне!..

Вот если бы и она, Даша, могла взять с собой из Зазеркалья в реальный мир все испытанные ею светлые и яркие ощущения! Если бы можно было разрисовать действительность радостными красками чудесного сна! Только, только… было ли все это сном?

И она принялась вспоминать все, что когда-либо знала, читала или слышала о зеркалах и их таинственном влиянии на жизнь человека. Сначала простое, банальное – то, что лежало на поверхности и мгновенно всплывало в памяти: Алиса в Зазеркалье, Светлана, гадающая перед зеркалом в балладе Жуковского, Королевство кривых зеркал с его перевертышами… После на ум пришла прочитанная где-то старинная китайская легенда о зазеркальном мире, населенном фантастическими существами: сначала они дружили с людьми, а потом пошли на них войной и погубили бы землю, если бы не вмешался Властитель Неба. Он запер эти существа по ту сторону зеркала и запретил им покидать Зазеркалье. И теперь люди только иногда – да и то лишь избранные – могли уловить в зеркале отголосок, отблеск того волшебного мира, который совсем недавно был доступен: слабое отражение зверей и птиц, растений и чудовищ, бывших некогда друзьями земного мира, а затем его побежденными, затаившимися, ждущими реванша недругами…

Зеркало и тайна. Зеркало и перевертыши.

Зеркало и смерть… Дашин мозг лихорадочно работал, связывая воедино увиденное ею по ту сторону зеркала, услышанное или прочитанное когда-то, испытанные чувства, мелькнувшие и тут же исчезнувшие, как вспугнутый зверь, мысли. Но сколько бы интеллектуальных усилий ни прилагала она, стараясь определить хотя бы суть своего бессознательного путешествия – сон? явь? болезнь? чудо? – загадка оставалась загадкой, и девушка ни на шаг не приблизилась к ее решению.

А впрочем, решила наконец Даша, может быть, это не так уж и важно. Важным было другое: чего бы ей это ни стоило, как бы ни было трудно, больно или опасно – она всегда будет стремиться туда. К теплому морю, сочной изумрудной траве, к тающим в опаловой дымке пейзажам, к странному дому с белыми колоннами и бьющимися в окнах кружевными занавесками, к людям, не живущим, а словно играющим в жизнь, как беспечные дети… И было еще одно. Еще одно обстоятельство, заставлявшее Дашино сердце биться быстрее, делавшее будущие возвращения в зазеркальный мир еще желаннее и необходимее для нее. Человек, встреченный на том берегу. Мужчина с почти родным лицом…

Где же она видела его раньше? Смутные воспоминания носились в ее голове, но ни одно из них не пожелало остановиться, обрести уверенные черты, стать зримым и узнаваемым. Даша тряхнула головой, прогоняя сотни ненужных ассоциаций, и достала с верхней полки книжного стеллажа большой тяжелый альбом, помнивший еще маму Лену. Фотографии лежали в нем вперемежку: она вытряхнула их на диван, и руки зарылись в их желтоватый ворох, как в тонкие осенние листья. Пальцы нетерпеливо перебирали карточки со знакомыми лицами – молодыми и старыми, близкими и не очень, полузабытыми и вечно дорогими. Но все оказалось напрасно. Шарада не поддавалась разгадке, и Даша, вздохнув, уже собиралась было закрыть альбом, когда зазвонивший телефон вырвал ее из сомнамбулической погруженности в собственные мысли.

Этот земной звук, казалось, подвел безжалостную черту под ее прекраснодушными размышлениями, не имевшими ничего общего с действительностью, и незримыми путами снова приковал ее к сегодняшнему дню – жесткому, реальному, требующему сложных и малоприятных решений… Она не торопилась поднимать трубку, но телефон не унимался, и в конце концов, нетерпеливо пожав плечами, Даша все-таки произнесла слово, которого так ждал ее невидимый абонент:

– Алло…

– Дашенька, это я. Как ты себя чувствуешь?

На какую-то сотую долю секунды она засомневалась. Нежное «Дашенька» сбило ее с толку – Игорь ведь никогда не называл ее так. Может быть, кто-то другой, бывают же похожие голоса, а телефонная связь к тому же так искажает тембр… Но собеседник ее продолжал: «Я так беспокоился, утром ты была сама не своя», – и все сомнения отпали сами собой. Не отвечая ни слова, она бережно, с почти ювелирной точностью положила трубку и тут же снова подняла ее, набирая привычный номер.

– Катюша? Здравствуй, это я, Даша. Да, неважно чувствовала себя сегодня. Откуда ты знаешь?.. Ах, Игорь звонил, предупредил… И какова была реакция?

– Начальство в бешенстве, – зачирикала в трубку хорошенькая Катя из их отдела. – Ты же знаешь, мы не любим-с, когда сотрудники болеют. Так что позаботься о бюллетене.

– Конечно, я как раз собираюсь в поликлинику…

Катя фыркнула и дружески посоветовала:

– В окошко выгляни. Начало восьмого, какая поликлиника? Ты вообще-то в себе, Дарья?

Даша мысленно ахнула. Не удосужившись даже взглянуть на часы после своего чудесного возвращения, она понятия не имела, который теперь час. И надо же, так глупо попасться в разговоре!..

– Ты права, – виновато проговорила она. – Знаешь, температурю, долго спала и потеряла счет времени.

– А завтра ты выйдешь? – полюбопытствовала сотрудница. – Что шефу сказать?

– Пока ничего. Я позвоню сама, ладно? Счастливо тебе.

Счастливо, счастливо… Какое оно, счастье? Может быть, это пустынный пляж, и чернильная волна, и медленный голос – где ты, carissima?..

Даша с силой стиснула ладони, словно отгоняя наваждение. Завтра будет новый день. Завтра она подумает о том, что делать с бабушкиным письмом. Завтра она пойдет на работу, и все будет как всегда, и, может быть, даже лучше прежнего…

Завтра она постарается вспомнить.

Часть II

Глава 6

– Смольникова, зайди к Никите Юрьевичу!

Голос секретарши шефа, в котором дежурная бархатная ласка вдруг сменилась металлическими нотками, неожиданно жесткий и вдобавок многократно усиленный микрофоном внутренней связи, неприятно резанул слух. Ну вот, вздохнула девушка. Началось…

Торопливо пробегая по одному из бесчисленных банковских коридоров (белая шелковая блузка, сидящая без единой ненужной складочки юбка, безупречный макияж – воплощение корпоративной элегантности, да и только!), Даша в который раз подивилась про себя гибкости человеческой психики вообще и собственной в частности. Еще вчера в ее душе, как в адском котле, кипели противоречивые страсти, ее раздирали на части страх перед будущим и благоговение перед тайной бабушкиного зеркала, потрясение из-за обнаружившейся двойной, скрытой жизни Веры Николаевны и испуг, вызванный ее решением, боль разочарования и любопытство, одиночество и восторг, а сегодня – на вот тебе! – одни банальные и плоские чувства: нежелание заниматься работой, мелкая неприязнь к начальнику и детское стремление избежать выговора… Ничего не попишешь: если дело, которым ты занимаешься, вызывает у тебя только внутренний дискомфорт, – будь готов к производственным неприятностям.

Секретарша Алла, полировавшая розовые ноготки у входа в святилище, умеренно сочувственно вскинула на Дашу внимательные глаза:

– Готовься к буре. Похоже, последний проект оказался полностью провальным.

Девушка глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, и решительно отворила массивную дверь в кабинет.

– Можно?

– Да, да. Заходите… Дарья Александровна.

Оглянувшись мельком на изумленную Аллу (шеф – по имени-отчеству?! Смольникову?..), Даша шагнула вперед и очутилась лицом к лицу с Великим и Всемогущим. Это прозвище не случайно закрепилось среди работников Дашиного отдела за Никитой Юрьевичем Клоновым – молодым (вряд ли намного старше самой Даши), хватким и предприимчивым знатоком множества полезных разностей, которые небольшой, но не бедный банк вверил в его полное управление. Он умело занимался персоналом и мог раскрутить между рядовыми сотрудниками самые неожиданные, но всегда полезные начальству слухи. Он обладал неисчислимыми связями и имел мощный талант подхода к чиновникам любого ранга, так что большинство неприятных российских неожиданностей аккуратно обходили банк стороной. Он мог провести любые, даже самые невыгодные в начальной позиции, переговоры с максимально выигрышным результатом… Словом, Никита Клонов был для банка палочкой-выручалочкой во всем, что касалось работы с людьми, независимо от того, были ли эти люди собственными мелкими клерками или представителями самой широкой общественности. При этом его власть не была властью интеллекта или обаяния; он вряд ли мог нравиться, его вряд ли могли искренне любить, и влияние его держалось на совсем иных механизмах – механизмах денег, знакомств, клановой солидарности. И, между прочим, это именно Никита Клонов привел когда-то на корпоративную вечеринку другого гения рекламы и пиара – того самого, имени которого Даша сейчас не хотела произносить даже мысленно…

– Ну-с, так что же вы имеете мне сказать? – И шеф красивым жестом выложил на стол перед девушкой глянцевый, яркий журнал – один из авторитетных в стране деловых еженедельников.

Она терпеть не могла беспредметной игры в кошки-мышки, которую Клонов умел вести виртуозно, и потому спокойно спросила, глядя начальнику прямо в глаза:

– Вы о чем, Никита Юрьевич?

И вздохнула про себя. В общем-то Даша примерно представляла себе предмет «вызова на ковер» – последняя пятничная пресс-конференция, подготовка сценария которой была полностью поручена ей, не оправдала надежд: слишком много неожиданных и острых вопросов задали журналисты ее коллегам по поводу послекризисной работы банка с частными вкладами. А поскольку ответы на эти вопросы менеджер Смольникова не предусмотрела, да к тому же в понедельник не появилась на работе, то… одним словом, причины возможного недовольства шефа были более чем ясны. Но неужели вся эта история уже успела попасть в глянцевую прессу?!

– А вы еще не знаете? – удивился Клонов. Впрочем, может быть, только сделал вид, что удивился. – Полюбуйтесь-ка. Лично я любуюсь целое утро.

И, развернув журнал, он подтолкнул его поближе к Даше. С разворота ей улыбалось ее собственное лицо – молодое, ясное, счастливое. Крупный подзаголовок под статьей гласил: «Дарья Смольникова, самый обаятельный в России специалист по связям с общественностью, подкупает журналистов искренностью и открытостью, так мало свойственными людям ее профессии».

Открыв рот, девушка смотрела на журнальные страницы. Неожиданность была тем сильнее, что Даша не только готовилась в данный момент исключительно к неприятным служебным новостям, но и никогда не рассчитывала на профессиональное признание и успех в том деле, которым занималась по необходимости, а не по призванию. Конечно, она сразу узнала снимок: он был сделан давно, еще летом, на какой-то банковской тусовке, которые Даша не любила, но на которых вынуждена была появляться время от времени. И короткий разговор за коктейлем со знакомыми ребятами из агентства, активно сотрудничавшего с Игорем, носил скорее частный, чем деловой характер. Тогда Игорь еще много значил в ее жизни, и была жива бабушка, и не было осени с ее оглушающим мелким дождем… И Даша тогда еще улыбалась – вот так открыто, ясно и радостно. А теперь…

Слезы неожиданно вскипели в ее глазах, и, подавив их чудовищным усилием воли, она обернулась к начальнику с вежливой полуулыбой:

– Этой фотографии уже несколько месяцев, и никакого официального интервью я не давала. Тем не менее на имидж банка, я думаю, это повлияет хорошо.

– Хорошо?! – взревел Клонов, всплеснув руками. – Да это просто великолепно, драгоценная моя Дарья Александровна! Вот, смотрите, в тексте… где это… а, вот: «Банк, умеющий рассказать о себе людям так просто, откровенно и порой даже самокритично, как делается это устами Дарьи Смольниковой, безусловно, заслуживает уважения и имеет большое будущее». Каково, а? И это перед встречей нашего президента с премьер-министром!.. Признайтесь, Даша, – голос шефа вдруг стал интимно-деловым, – во сколько вам обошлась эта публикация? Я не сумел найти в смете расходов за последний месяц суммы, выделенной этому журналу…

– Вы не нашли ее просто потому, что этой суммы не существует в природе. Мы ничего не платили еженедельнику. Это была их личная инициатива.

– Вы хотите сказать, что они написали о нас… то есть о вас… бесплатно? – В интонациях Клонова прозвучало неподдельное изумление.

– Никита Юрьевич, если хотите, я могу выяснить, кто стал инициатором этого материала. Но не думаю, что…

– Нет-нет. Не хочу, – быстро возразил шеф. – Это хорошо, что непроплаченные журналистские тексты еще существуют в природе. Вы молодец, Даша. Продолжайте в том же духе… А кстати, почему вы вчера не вышли на работу?

«Ну вот, так-то лучше, – усмехнулась про себя девушка. – По крайней мере, привычнее». Она уже открыла рот, чтобы произнести заготовленное объяснение, но шеф перебил:

– Впрочем, это неважно… на сегодня. Победителей не судят. Но в следующий раз извольте присылать объяснительную записку или бюллетень. И желательно, разумеется, чтобы этих бюллетеней не было вовсе и объяснительные не требовались.

Он вышел из-за стола – маленький, коротконогий, крутолобый, похожий на молодого упрямого бычка, – и, взяв Дашину руку, наклонился, чтобы припасть к ней вполне ведомственным поцелуем. Ничего, кроме начальственной вежливости, не было в этом жесте, но почему-то Даша вздрогнула и едва удержалась, чтобы не отстраниться – всякое мужское прикосновение казалось ей сейчас почти кощунствен-ным. И, словно почувствовав ее подавленную эмоцию, Клонов резко вскинул голову и спросил:

– А как поживает Игорек? Я видел его на «Золотом яблоке», но не было времени пообщаться. Что-то он показался мне нерадостным… и это в такой-то день!

– Я не знаю, о ком вы говорите, – сказала Даша очень чистым и ясным голосом, спокойно глядя шефу прямо в глаза. – Я могу идти?

– Разумеется, разумеется… – пробормотал тот, отпуская Дашину руку. – Я распоряжусь, чтобы вам выписали премию…

– Спасибо. – И, пройдя мимо ошарашенной секретарши, которая, конечно же, имела возможность подслушать всю их небезынтересную беседу, девушка вышла в коридор.

* * *

Даша сидела в своем отделе, заваленная ворохом бумаг, которые сыпались на нее бесконечно. Знакомый журналист из «Ведомостей» ждал обещанного пресс-релиза, из которого можно было бы настрогать приличную информацию для следующего номера; на ежегодной выставке банковских услуг, к которой они готовились весь предыдущий месяц, их стенд не вызвал ожидаемого внимания посетителей, и нужно было срочно придумать, как выправить положение; а кроме того, ей было поручено набросать основные тезисы очередного выступления председателя совета директоров в Московском банковском клубе… Последнее вообще-то не входило в прямые Дашины обязанности, но на этот раз, в виде особой милости судьбы, тоже упало на ее плечи.

День скакал, как безумный кенгуру – от звонка к беседе, от беседы к редакторской правке текста, от текста к обсуждению новых проектов. Даша уже задыхалась под тяжестью своих обязанностей: все они, несмотря на их разнообразие, требовали проведения многочисленных переговоров, а ей больше всего на свете хотелось сейчас уйти в себя или хотя бы просто помолчать. Улыбка уже казалась ей приклеенной к собственному лицу, а необходимость реагировать на вновь и вновь возникающие проблемы набила душевную и физическую оскомину. Немного спасала положение лишь мелькавшая то и дело перед глазами соседка по отделу Катя – живая как ртуть, быстрая и рыжеволосая, как маленький огонек, неизменно заряжающая Дашу беспечным настроением и неподдельной веселостью.

– Ты совсем скисла, – с комической заботливостью говорила она, – пресс-релиз получится похожим по вкусу на кефир, а не на коньячок, как предпочитает Клонов.

И через минуту:

– Дарья, приди в себя! У тебя совершенно опрокинутое лицо и глаза, повернутые внутрь…

Даша машинально процитировала хрестоматийное:

– «Ты повернул глаза зрачками в душу…»

– А некоторые, не будем показывать пальцем, все умничают, хочут свою образованность показать, – моментально среагировала Катюша цитатой на цитату. И невинно поинтересовалась: – Это из Бодлера?

– Почему из Бодлера? – удивилась Даша. – Это же Шекспир, «Гамлет». Совсем другой стиль, страна, эпоха.

– Неважно, – махнула рукой Катя. – Главное, как только слышишь что-нибудь явно стихотворное, назвать имя позаковыристей, понеизвестней. Все сразу: «О! Она читает Бодлера!..»

– А ты его действительно читаешь? – насмешливо поинтересовалась Даша.

– Еще чего! – фыркнула в ответ ее собеседница. – Делать мне нечего? Просто фамилия понравилась. Между прочим, моя метода очень удобна во всех случаях жизни. Слышишь музыкальную фразу – с умным видом спрашиваешь: «Стравинский?», видишь какое-нибудь живописное полотно – с мечтательным взглядом произносишь: «Это напоминает мне раннего Моне»… Главное, чтобы имена были красивые и не совсем затертые. А то будешь все подряд приписывать Чайковскому, которого вроде все обязаны знать, – и вместо умницы прослывешь идиоткой…

Даша невольно рассмеялась и, пожалуй, и дальше бы послушала, как Катя развивает свои оригинальные теории, но в этот момент ей принесли очередную бумагу, и дела снова завертелись, как в цветном калейдоскопе.

Под конец дня она уже ног не чуяла от усталости, но настроение ее странным образом совершенно преобразилось. Словно уравновесилось все то, что было в ней нервным и натянутым, словно с пуантов, на которых она балансировала над пропастью, Даша наконец встала на удобную мягкую подошву – ее «отпустило», как говаривала когда-то Вера Николаевна, и девушка смогла наконец привести в порядок разрозненно мечущиеся мысли. Все то, что случилось в выходные – Вадик и Игорь, Света и Павел, ночная шайка под качающимся светом фонарей и бесконечно одинокий кофе в тесной, забитой людьми кофейне, – все это каким-то волшебным способом утратило трагические черты и стало казаться просто нелепыми ошибками, в которых Даша, конечно же, виновата сама. А ошибки, как известно, существуют для того, чтобы их исправлять. И девушка даже знала, как это сделать – у нее в руках был чудесный золотой ключик от страны, где веселье чуть-чуть горчит, а печаль светла и поэтична…

Даже смерть бабушки больше не казалась ей горем – ведь Вера Николаевна оставила ей свое дело (с которым Даша, конечно же, рано или поздно придумает, как справиться) и свое любимое зеркало. А своим уходом она словно приоткрыла для Даши дверцу в тот таинственный мир, куда раньше ей не было доступа. Вот если бы еще вспомнить, вспомнить… Ну не может же быть, чтобы ей только показалось знакомым это лицо! И он ведь сам сказал: «Ты еще вспомнишь меня…»

– Господи, Даша! – донесся вдруг до нее откуда-то из неизбывного далека Катюшин голос. Девушка очнулась и увидела, что коллега смотрит на нее словно зачарованная, не в силах оторвать глаз от ее лица. – Ты сейчас такая красивая! Я никогда тебя раньше такой не видела…

– Какие глупости! – с неудовольствием отозвалась Даша, но, как истая женщина, не сумела удержаться от соблазна бросить взгляд в маленькое зеркальце, всегда хранившееся в боковом карманчике ее сумки. Если бы она была сейчас в отделе одна, то, пожалуй, громко бы ахнула, не в силах сдержать удивление. Волшебство действительно продолжалось: из зеркала на девушку смотрела та самая незнакомка, с которой она недавно встретилась взглядом в бабушкином трюмо после первого возвращения из Зазеркалья. Отстраненно, как совсем чужую женщину, разглядывала Даша себя в своем собственном отражении. Смотрела и оценивала, точно со стороны, и мерцающую бездонную зелень глаз, и прихотливо изогнутые высокие дуги бровей, и рот, словно напрашивающийся на поцелуи, и небрежную светлую волну волос – она обегала лоб так плотно и гладко, как это обычно бывает только у брюнеток, а между тем Дашины волосы не просто остались русыми, но приобрели какой-то особенный, золотисто-опаловый оттенок… Право же, ей есть чем гордиться, подумала Даша о женщине в зеркале, никак не связывая это отражение с самой собой.

Она посмотрела на Катю, все еще молча разглядывающую соседку по отделу, потом бросила быстрый взгляд на ручные часики и преувеличенно бодро воскликнула:

– Катерина! Или я ошиблась и ты не клялась сегодня по телефону, что ровно в семь будешь на свидании?!

– Не ошиблась, не ошиблась, – проворчала Катюша, поспешно меняя туфельки на изящные сапожки и хватая со стула сумку. – Вчера сидели допоздна, пока ты дома болезни симулировала, так что сегодня не грех и пораньше исчезнуть. Ты не уходишь пока? Прикроешь меня, если что?

Даша кивнула. Ей не терпелось остаться одной. Как только за Катей закрылась дверь, она подошла к шкафу, где на одной из полок хранились рабочие архивы – блокноты, фотографии, текстовые материалы, еженедельники за минувшие годы, – и вытащила несколько папок. Перебирая за столом их содержимое, девушка нервно отбрасывала в сторону неперспективные, с ее точки зрения, бумаги и внимательно листала все то, что могло хоть как-то навести ее поиски на верный путь. Снимки с коллегами на московских тусовках… Мимо. Конференции в Праге, Брюсселе и Лондоне – тоже с коллективными фотографиями. Даша пристально вглядывалась в лица на карточках, пытаясь уловить хоть что-то общее с образом, сводившим ее с ума и не дававшим покоя. Опять мимо… Несколько случайных дружеских писем, попавших в ее рабочие архивы, – ни одно имя не блеснуло догадкой или воспоминанием в ее мозгу. Что еще? Тексты интервью и снимки их героев… Корпоративные попойки в банке… Деловые застывшие физиономии важного начальства на пресс-конференциях…

Даша раздраженно смела все бумаги со стола на пол – одним широким и резким движением ладони. Она смотрела, как кружатся в воздухе, плавно опадая вниз, белые листки и разноцветные фотографии. Смотрела, понемногу остывая и внутренне поражаясь бессмысленности своего поступка – подбирать-то все равно придется… Той Даше, которую она знала все годы своей осмысленной жизни, совсем не свойственны были резкий запал, нервные выплески эмоций и беспредметная злоба. Но этой Даше все было уже неважно – все, кроме одного-единственного.

И это единственное не давалось ей в руки, дразня и мучая неопределенными смыслами и ассоциациями, задавая вопросы, на которые не было ответов.

* * *

– А может быть, тебе стоит посоветоваться с каким-нибудь хорошим врачом?

Низкий грудной голос, глубоко запавшие глаза, обведенные черными кругами, и лицо – белое, словно присыпанное мукой… Если бы Даша точно не знала, с кем она разговаривает в этой больничной палате, если бы встретилась с этой женщиной случайно, на улице, то, пожалуй, ни за что не узнала бы Ларису – самую близкую подругу институтских дней, девчонку, с которой были накрепко связаны и ранние годы чудесной студенческой вольницы, и девичьи перешептывания о любви, и маленькие секреты юности…

Она выполнила свое обещание, данное Ларисиной матери, и в первый же свободный вечер приехала на Каширку, в тот самый онкологический научный центр, который одним своим названием наводит суеверный ужас на большинство москвичей. Конечно же, было уже поздновато для посещения, но Даше все же удалось упросить дежурного врача. И сейчас, глядя на старинную институтскую подругу, она невольно ощущала, что ведет разговор с призраком: таким неземным, далеким от мелочных чувств, очищенным от всего случайного, лишнего, наносного казался ей теперь облик Ларисы.

Мучительно стараясь не выдать своей растерянности и того странного чувства вины, которое всегда овладевает людьми у постели молодых, смертельно больных близких, девушка говорила об общих знакомых, о том, что дождь за окном, видно, так никогда и не кончится, и о сотне других ненужных вещей. А потом сама не заметила, как слово за слово стала рассказывать о Зеркале – именно так, с большой буквы, теперь именовалось для нее старое, выброшенное из родного ему, привычного дома бабушкино трюмо. Даше захотелось, чтобы Лариса непременно увидела это сказочное зеркало, прониклась его магией. Она даже подумала, что сделает специально для Ларисы фотографию трюмо и в следующий раз принесет ей показать. Может быть, эта откровенность была вызвана тем, что как-то стыдно было казаться совсем благополучной рядом с больничной постелью, с которой Лариса вряд ли уже поднимется. А может быть, грустные и мудрые Ларискины глаза дали Даше понять, что о сохранении тайны можно не беспокоиться, и не только потому, что они подруги…

Лариса, внимательно выслушав ее, произнесла наконец ту самую фразу, которая при ином раскладе была бы более уместна в этой палате для Дашиных губ: может быть, стоит посоветоваться с хорошим врачом? Даша в ответ пожала было плечами, но после с удивившей ее саму силой ухватилась за эту идею. С хорошим врачом?.. Не раскрываясь до конца, выдав только то, что можно и нужно знать грамотному психоаналитику… А почему бы и нет!

Подруга меж тем, удобнее устраиваясь на жестких казенных подушках и едва заметно морщась от боли, продолжала:

– Я даже думаю, что сама смогу тебе помочь. У меня есть как раз то, что тебе нужно. Помнишь, на моем дне рождения, на четвертом курсе – знатная была компания, человек двадцать собралось…

– И там была твоя одноклассница, про которую ты еще тогда успела мне шепнуть: «Гениальным доктором будет», – закончила за нее Даша полувопросительным-полуутвердительным тоном.

– Ну, теперь бы я насчет гениальности выражалась осторожней, – засмеялась Лариса немножко хриплым, надтреснутым смехом. – Это в юности, знаешь, легко раздаешь авансы. Но тем не менее она действительно стала талантливым врачом, очень известна в определенных кругах как психотерапевт, имеет свой кабинет и большую частную практику. Жаль только, не по моему профилю – уж она-то меня бы вылечила по старой дружбе…

Шутка получилась столь натянутой и вымученной, что у Даши больно сжалось сердце, и вдруг вскипела в душе бессмысленная, злая обида на жизнь, которая почему-то взялась показать ей за одну неделю все тяжелые стороны человеческого бытия: смерть, предательство, разочарование, разрушительные страсти и крушение иллюзий, неизлечимые болезни и неисполнимые желания… Как гадко устроены люди, подумала она вдруг, ощутив смутное недовольство собой: даже в этой ситуации находишь причину пожалеть себя, любимого, а не другого человека, которому, уж конечно, неизмеримо тяжелее твоего…

И, стараясь поскорее увести разговор в сторону от Ларисиного состояния, девушка бодрым тоном попросила:

– А телефончик знакомой пожалуете?

– У мамы… в моей старой записной книжке. Она знает.

Глаза Ларисы, кажется, ввалились еще больше, она выглядела совсем обессиленной, и Даша поняла, что пора уходить. Чувствуя, как облетают условности, словно ненужная шелуха, она тихо спросила:

– Я могу предложить твоей маме… помощь? Она не обидится?

– Нет, – чуть помедлив, отозвалась Лариса. – Это будет действительно кстати. Спасибо тебе.

Покатились по полу тугие оранжевые апельсины из сумки, принесенной Дашей и случайно опрокинутой неловким движением, затрепетали черные Ларисины ресницы, над которыми подруга наклонилась низко-низко, чтобы поцеловать их на прощание, застыл в палате густой, непрозрачный воздух московских сумерек, и медленно качнулся маятник чьей-то судьбы, отсчитывая то, что еще осталось: минуты, часы, дни или месяцы – кому дано это знать?..

Даша вернулась домой совсем поздно, опустошенная и вымотанная – слишком длинным был день. Встала под душ, наскоро вытерлась, съела что-то из холодильника, даже не почувствовав вкуса, и усмехнулась тому, как зримо меняются ее привычки: вообще-то она была лакомкой и еще неделю назад предпочла бы остаться голодной, нежели прожевать на ночь невыразительный черствый бутерброд. А вот поди ж ты – теперь и прожевала, и не почувствовала никаких угрызений совести по этому поводу. Все дело в шкале ценностей, не правда ли, мысленно сконструировала Даша подходящую для очередного пресс-релиза фразу и быстрыми шагами направилась в комнату.

Проходя мимо Зеркала, она не остановилась, не заглянула в него даже мельком, а только легко похлопала по коричневому боку, словно старого верного друга. Утром, отправляясь на работу, девушка включила автоответчик и теперь торопилась прослушать оставленные за день сообщения.

«Дарья Александровна, это Можаров. Мы разговаривали с вами в выходные. Я принял решение, готов работать с вами и прошу вас позвонить мне. У меня много идей и достаточно обширные планы; мне кажется, все должно получиться».

Новый заказчик, вспомнила Даша. Работа действительно обещала быть интересной (речь шла о сложном проекте большого загородного дома), и, в общем-то, новость была отличной. Но сейчас архитектурное творчество интересовало ее куда меньше, чем обычно…

«Даша, это Вадим. Я беспокоюсь, что наговорил в воскресенье много лишнего. Мы по-прежнему друзья?»

Девушка улыбнулась. Вечный Вадик так и останется вечным. Наверное, с той лишь разницей, что теперь уже не столько вечным другом, сколько вечным никем.

«Дашунчик, надеюсь, ты на меня не сердишься…»

Услышав этот голос, она моментально приглушила звук магнитофонной ленты. Без комментариев.

«Дарья, это Сергей Петрович. Ты не забыла, что послезавтра девятый день по Вере Николаевне?.. Я думаю, ты должна быть. Приглашаем почтить ее память в семнадцать часов, по известному тебе адресу – на Смоленке».

Услышав этот старчески сухой, как ломкий осенний стебелек, голос, Даша оцепенела. Конечно, она не забыла. Просто не ожидала получить от семьи, которую привыкла считать почти своею, такое официальное приглашение. Неужели голос дяди был еще суше, еще неприветливей обычного? Может быть, они уже знают о Фонде? А если нет – как сказать им, как признаться?..

Даша тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли. В конце концов, она перед ними ни в чем не виновата. Это бабушкина воля, бабушкино решение, и не уважать его они не смогут. Да и, наверное, не такие уж злобно-меркантильные они люди. Поймут и даже, быть может, помогут. Во всяком случае, Даша очень на это надеялась…

Однако было еще что-то странное, пугающее в этом звонке – почему? Интуитивно девушка почувствовала, что грядущий памятный день может стать поворотным в ее судьбе, что там, на Смоленской площади, возможно, ее ждет разгадка нестерпимо желанной тайны, и лицо человека на берегу обретет наконец законченные черты и единственное на свете имя.

Даша обернулась, потом приблизилась к бабушкиному трюмо так близко, как только было возможно. Огромные глаза ее в темном поцарапанном стекле излучали тревогу и жадный, причудливый блеск. Нетерпеливое желание поднималось в Дашиной груди, оно росло и крепло, и, не желая поддаваться ему, она крепко ухватилась за медный канделябр. Сила испытываемых девушкой чувств была настолько велика, что она снова испугалась за собственный разум и откачнулась назад, отворачиваясь от собственного отражения и зажмуривая глаза.

Да, послезавтра она пойдет к Плотниковым. А завтра… если получится, завтра она попробует договориться с одноклассницей Ларисы о встрече. Пора.

Глава 7

– Устраивайтесь поудобнее, – с профессиональной приветливостью произнесла Надежда Васильевна. Она была примерно Дашиного возраста, но монументальная фигура, важное выражение лица и по-врачебному авторитетный взгляд из-под очков делали ее зрительно намного старше, солиднее. – Сюда, на кушетку, пожалуйста. Я слушаю вас очень внимательно, и вы можете рассказать все без утайки.

– Вы, возможно, не поняли, – розовея от смущения и непривычной ситуации, откликнулась Даша. – Я пока не представляю себя вашим пациентом. Мне просто нужно, чтобы вы меня выслушали… как хорошая знакомая. Или, если хотите, как священник на исповеди, – добавила она с нарочитой шутливостью, чтобы немного снять собственное напряжение.

– Моя работа как раз и заключается в том, чтобы выслушивать своих пациентов… Прошу вас. Итак, ваша проблема…

– У меня нет серьезных проблем, – поторопилась ответить Даша. – То есть, разумеется, есть, как у любого нормального человека, но я пришла к вам не поэтому.

Врач молча приподняла брови, всем своим видом выражая повышенное внимание. Девушка почувствовала раздражение, вызванное неестественностью, как ей казалось, всего происходящего, и ей захотелось немедленно уйти отсюда.

– Я, вероятно, поторопилась с визитом, – сказала она сухо (браво, Сергей Петрович! Обучил-таки племянницу нужным интонациям) и поднялась с места. – Пожалуй, мне нужно еще подумать…

Голос Надежды Васильевны прозвучал в ответ мягко, но решительно.

– Вас, разумеется, никто не задерживает. Вы должны сами захотеть сотрудничать со мной, только в этом случае мы сможем разобраться в том, что вас беспокоит. Мне жаль, что вы напрасно потеряли деньги, оплатив консультацию и не пожелав воспользоваться моими услугами. В следующий раз вы можете рассчитывать на скидку. Всего доброго.

Она поднялась с места, всем своим видом показывая, что разговор окончен. А Дашей, послушно было поднявшейся вслед за хозяйкой кабинета, вдруг овладели какое-то озорство и немного хулиганская решимость. Черта с два она подарит свои кровные просто так!

Она снова уселась в большое удобное кресло и весело заявила:

– Я передумала. Давайте начнем беседу.

Показалось ей это или в глазах Надежды Васильевны мелькнули профессиональное удовлетворение и лукавая гордость? Так или иначе, женщина ничем не выдала своих чувств и, вернувшись на место, спокойно спросила:

– Так что же вас беспокоит?

Даша молча обдумывала – обдумывала так долго, что ей самой тишина в комнате стала казаться почти звенящей. Но собеседница, ничем не выдавая своего нетерпения, смотрела на нее все так же приветливо, как и в первые минуты встречи. Наконец, решившись, путаясь в словах и останавливаясь после каждой фразы, девушка за три минуты рассказала о главном: неожиданный подарок, странное Зеркало и путешествия – призрачные, словно сон, нежные, как дымка ранней весны, и притягательные, как мечта… И, словно услышав себя со стороны, трезво оценив тот поток сознания, который она вылила на голову совершенно постороннему человеку, Даша резко оборвала свое повествование и закрыла лицо руками.

Теперь она чувствовала себя голой. Ей необходимо было услышать от собеседницы хоть что-нибудь, хоть какое-то слово участия и поддержки, а еще лучше – одну только фразу: «Вы совершенно нормальны. Это случается со многими…» И она услышала голос Надежды Васильевны, но этот голос произнес нечто совсем неожиданное для Даши.

– Как вы относитесь к гипнозу?

Девушка широко раскрыла глаза. К гипнозу?.. Зачем ей гипноз? А врач, словно прочитав ее мысли, спокойно пояснила:

– Вы зажаты, зашорены сейчас, закрыты не только от меня, но и от себя самой. Есть что-то, что мучает вас и не дает покоя. Но то, что вы сейчас рассказали, явно только вершина айсберга, причем я не уверена, что вы сами способны измерить всю его истинную глубину. Гипноз мы предлагаем сегодня многим пациентам – не только для того, чтобы раскрепостить человека, но и чтобы помочь ему справиться со стрессом, вернуться в реальную жизнь…

– Значит, вы считаете… что я действительно нуждаюсь в помощи психиатра? – с трудом произнесла Даша.

Глаза ее собеседницы весело блеснули из-под толстых стекол очков, и она ненавязчиво поправила собеседницу:

– Психоаналитика. Это, знаете ли, не всегда одно и то же. Вы ведь сами пришли ко мне, верно? Значит, сами ощущаете необходимость вмешательства.

– Вы опять не понимаете, – заговорила девушка с горячностью, удивившей ее самое. – Я не ощущаю необходимости вмешательства, в том-то и дело. Как раз наоборот, я чувствую, что сойду с ума, если у меня отнимут все это. Мне необходимы эти странствия, эти редкие праздники – это поле, и море, и дом с кружевными занавесками, и тот человек… И я хотела бы, чтобы так было всегда! Только я не уверена, что это правильно и что мне всегда удастся…

Спохватившись, что сказала лишнее, Даша умолкла. Но Надежда Васильевна, сделав вид, что не заметила ее оговорки, с преувеличенным вниманием принялась разбирать на столе какие-то бумаги. Она давала собеседнице время либо закончить мысль, либо исправить свою оплошность, но, не дождавшись ни того, ни другого, снова подняла на девушку пристальный взгляд.

– Так как насчет гипноза? – буднично, как о чем-то уже решенном, переспросила она.

– Вы думаете, я… это болезнь?

– Я ничего не говорила вам о болезни. – Голос врача сделался серьезным, и девушка почти физически почувствовала, как изменилась аура в комнате, став более насыщенной и опасной. – Послушайте меня, Дарья Александровна. Я скажу вам очень банальную вещь, но самые банальные истины зачастую оказываются единственно правильными. Люди очень разные. А наша жизнь – вещь коварная и непредсказуемая. Часто она наносит удар исподтишка, в самый неподходящий момент. Но большинство людей, устойчивых к этим ударам, давно и хорошо усвоили простой урок судьбы: вещи не всегда таковы, каковыми они кажутся в данный момент, и то, что сегодня печалит нас, завтра может неожиданно обернуться утешением… Однако есть среди нас и другие. Мы мало знаем о них, потому что те, кто не научился гибким договоренностям с жизнью, кто не может приспособиться к тому, что именуется социальными условиями, кризисными ситуациями или – литературно – ударами судьбы, чаще всего кончают жизнь самоубийством, попадают в психиатрические лечебницы или уходят в ирреальный, вымышленный мир… примерно так, как пытаетесь сделать вы. Эти люди не на виду у общества, о них говорят редко или вообще умалчивают, в их судьбе принимают участие лишь специалисты, но, поверьте мне, вы попали не в самую плохую компанию – в компанию тонко организованных натур, честных интеллектуалов, эмоционально и душевно богатых личностей…

– Превосходное описание шизофреника, – зло перебила собеседницу Даша. Ее лицо пылало. Но врач, сделав вид, что не заметила ее возбуждения, отпустила легкий ироничный полупоклон.

– Благодарю за комплимент, хотя он и не совсем правомерен – я имею в виду ссылку на шизофреников. – Голос Надежды Васильевны вновь посерьезнел, и она с мягкой настойчивостью продолжила: – Дорогая моя, доверьтесь мне. Вам необходима моя помощь. Вы же не хотите всю жизнь провести в Зазеркалье?

«Хочу, и еще как!» – едва не крикнула в ответ Даша, но вовремя остановилась. Мысль ее лихорадочно работала. Помешать ей эта женщина все равно не сумеет… Зеркало дома и ждет Дашу, и там на берегу ждет ее тот, кто… Впрочем, сейчас не об этом. И, может быть, если она согласится на гипноз, то вслух проговорит, откроет этой женщине то, что отказывалась раскрыть ее собственная память. Почему нет? Разве она чем-то рискует?

Чувствуя сама, какого нервного напряжения стоит ей весь этот разговор, и желая побыстрее прийти к какому-то результату, девушка вскинула на собеседницу глаза и глухо сказала:

– Я согласна.

* * *

– Вы позволите включить магнитофон? Сделанные во время гипноза записи иногда очень помогают в работе, – Надежда Васильевна спросила об этом, как о чем-то вполне естественном, и Даша, плохо понимая от возбуждения, о чем идет речь, несколько раз кивнула головой.

Кушетка была удобной и мягкой, прямо перед Дашиными глазами на противоположной стене оказался замечательно выполненный пейзаж (уж в этом-то она разбиралась!), глаза ее утонули в теплой зелени красок, и девушка мало-помалу начала успокаиваться. Она слышала голос врача, и он убаюкивал Дашу, но не усыплял – о нет! Та говорила ей о синем небе и белых облаках – легких, пушистых, словно вата; девушке было обещано, что она поплывет на самом пушистом облачке, и это случилось на самом деле, и Даша закачалась, понеслась среди широких небесных пространств, утопая в чудесной белизне…

Смутные слова прорывались сквозь ее сознание, звали вперед, обещая легкость и негу, и все сбывалось чудесным образом – каждое слово, каждая фраза. Девушка не знала, откуда брались эти слова – может быть, они вырастали сами собой, как цветы на лугу, а может быть, облака были словами и несли Дашу, укачивая, словно в колыбели. Самое забавное было, когда она поняла, что на мелких облачках, которые плыли внизу, можно оставить все, что печалило и давило Дашу в последнее время. Просто посадить на облачко Игоря, легонько подуть – беззлобно, немстительно, – и он уплывет, умчится, исчезнет навсегда и никогда не потревожит ее грустным воспоминанием. Ей стало весело, и она, как белые кораблики в огромный океан, начала запускать, оставлять позади себя облачка с важным Клоповым; толстым Павлом – он едва удержался на облаке, прогнувшемся под его тяжестью; надутой женой Сергея Петровича, прижимающей к груди огромное аметистовое ожерелье… Даша на мгновение заколебалась, вспомнив о Вадике, но в конце концов, сбросив с себя все сомнения, и ему лукаво помахала ладошкой, а он простирал к ней руки и смешно взывал: «Даша! Даша!»

Нет, это был уже не Вадик. Даше стало вдруг холодно; что-то тяжелое сдавило грудь. Неприятный голос врывался в ее сознание, предлагая оставить на облачке Зеркало… ее Зеркало! Оно мешает тебе, внушал кто-то, и девушка слушала с отвращением, не в силах, однако, противиться настойчивому бестактному советчику. А голос все давил: «Ты должна вернуться. Ты должна научиться жить здесь, а не там. Здесь, на земле, твое место…» Сердце дало сбой, заболело и чуть не остановилось. А Даша услышала свой собственный вскрик и вдруг обнаружила себя сидящей на кушетке в кабинете Надежды Васильевны.

Та смотрела на нее почему-то чуть виновато. «Это серьезнее, чем я думала», – уловила девушка обрывок фразы, но не поняла, не смогла угадать, о чем идет речь – ее все еще чуть покачивало на облаках. А врач как ни в чем не бывало попросила ее посидеть спокойно, чтобы окончательно прийти в себя.

– Что-нибудь получилось? – спросила Даша, уже вполне осознавая, где находится. Ей почему-то не очень приятно было смотреть на Надежду Васильевну – от этой женщины исходила какая-то непонятная угроза ей, Даше, смутная, но жестокая. Девушка не могла сформулировать свои ощущения четко, но от этого они были не менее яркими.

– Что-то всегда получается, – туманно ответила врач. – Мне кажется, нам стоит еще повстречаться…

– Ну нет! – звонко откликнулась ее непонятная пациентка. – Мне кажется, мы все уже сказали друг другу.

Надежда Васильевна, впервые забеспокоившись вполне зримо, начала было:

– Послушайте, мне нужно…

– Вам. Вот именно – вам. Это нужно вам, а не мне, – жестко перебила Даша. Ей самой стало неловко от своей резкости, но почему-то ею владело внутреннее ощущение своей правоты. Она поблагодарила врача несколькими расхожими и не очень искренними фразами и вышла в коридор. Узкая раздевалка, прихожая, лестница… Слава богу, наконец! Даша полной грудью вздохнула влажный, уже пахнущий первым морозцем воздух, пробежалась по ярко освещенной Таганской площади и у театра подняла руку, останавливая такси.

Не прошло и получаса, как она была уже дома. Первым делом, еще не раздевшись, она вытряхнула на невысокий столик в прихожей все содержимое сумочки. Ее обуяло какое-то лихорадочное веселье, и, насвистывая бравурную песенку, она принялась рыться в визитках, записках, клочках бумаги с какими-то старыми заметками… О, эти женские сумочки!.. Ну где же, где это? Ага! И с легким криком торжества Даша выхватила из груды мелких вещичек белый листок с наспех набросанным номером телефона. Оказывается, эта хитрая Надежда Васильевна притаилась между пудреницей и любимым кожаным блокнотом. Прочь ее! Вон отсюда!

Держа записку двумя пальцами, как маленькую змейку, Даша отправилась на кухню и торжественно опустила листок туда, где он неизбежно должен был найти безвременную кончину. Прощайте, Надежда Васильевна! Вы слишком поторопились записать Дашу в свои пациентки!..

Потом она долго стояла у ночного окна, слушая музыку и наслаждаясь последней за день сигаретой. Странное дело: ей было хорошо. На смену буйному веселью пришла освобождающая, легкая грусть. Ей ведь почти удалось вспомнить – там, в те минуты, плывя на белых мягких облаках… Что-то было, мелькнуло, растаяло. Почти вспомнила! Ах, если бы не вмешалась врач, закончив сеанс непозволительно рано, грубо и резко оборвав нить Дашиных воспоминаний! Если бы, если бы…

Но ведь ничего еще не потеряно – не правда ли?

* * *

Даша молча сидела в огромном уютном кресле в комнате, еще недавно бывшей бабушкиной спальней. Там все оставалось по-прежнему, как при ней: высокая кровать под белоснежным вышитым покрывалом, свежие цветы в старинной вазе на туалетном столике и фотографии в рамках, разбросанные по стенам… Форточка была широко открыта; крупные снежинки залетали в спальню и оседали на пол в медленном, торжественном танце. Москва наконец вздохнула с облегчением, приняв первый снег, словно сменив серое потрепанное рубище дождя на долгожданное подвенечное платье, и теперь легкая кружевная круговерть за окном наполняла и бабушкину комнату, и Дашину душу светом и надеждой. Ей казалось, что вместе с бесконечным дождем кончилась и осень с ее разочарованиями и потерями и что так – чисто, бело и празднично – теперь будет всегда.

Гости чинно переговаривались за столом в гостиной, поминая бывшую хозяйку дома, как водится, добрыми словами; передавали друг другу огромные куски пирога – фирменной кулебяки Веры Николаевны, которую, уж конечно, без нее не смогли приготовить такой восхитительно воздушной; задавали наследникам вопросы со скрытым, потайным смыслом («А я помню, у Верочки была такая чудная камея, очень дорогая, старинная; но последние месяцы я что-то ее не видела – вы не знаете, может, подарила кому?.. Между прочим, когда-то она обещала ее мне, на память, но, разумеется, кто же теперь вспомнит об этом ее обещании»)… Разговор переливался, как перламутровые бусинки на любимом бабушкином ожерелье, которое теперь гордо красовалось на могучей груди жены Сергея Петровича, и Даше почему-то больно было видеть это, как больно было слушать «намекающие» разговоры и суетные воспоминания о бабушкиной жизни. Она быстро вышла из-за стола, пробормотав что-то в свое оправдание (хотя, впрочем, никто особо и не интересовался присутствием или отсутствием дальней родственницы), и теперь коротала время в спальне, думая о своем и перебирая в памяти прошлое.

Внезапно ей захотелось глотнуть этого прошлого, как крепкого, доброго вина, ощутить его вкус и запах, неповторимую терпкость, подержать во рту, как это делают с коньяком знатоки янтарных напитков, и навсегда запомнить после-вкусие. Она поднялась, перешла к резному угловому шкафчику, притаившемуся в уголке спальни (напротив, в другом углу, еще недавно стояло бабушкино трюмо), и достала с верхней полки тяжелый альбом в бархатном вишневом переплете. Он был так стар, что пергаментная бумага, бережно прослаивающая его странички, давно пожелтела, а многие фотографии покрылись мелкими трещинками. Зато лица на снимках большей частью были молоды, счастливы, веселы. Даже на фотографиях последних лет, где рядом с Верой Николаевной то и дело оказывалась Даша, бабушка почему-то не выглядела древней старухой.

Девушка лениво листала альбом, улыбаясь знакомым людям, жившим в нем собственной жизнью, и вдруг рука ее замерла над очередной страницей. Пальцы задрожали, с ястребиной хищностью впились в снимок, небрежно засунутый за паспарту другой фотографии, и Даша почувствовала, что почти не может дышать. Когда безжалостная рука, перехватившая сердце, чуть-чуть ослабила хватку, девушка смогла перевести дыхание, замеревшие зрачки восстановили способность четко видеть, а мозг снова смог контролировать и понимать происходящее, она поняла, что лицо, которое она видит на снимке, – то самое лицо, которое она видела в Зазеркалье и которое теперь всегда хотела бы видеть рядом с собой…

Молодой мужчина широко обнимал их обеими руками – ее, Дашу, и бабушку, – и все трое хохотали прямо в объектив. Даша была совсем подростком, и он выглядел много юнее, чем там, на далеком и загадочном морском берегу, и острое, жаркое воспоминание наконец коснулось Дашиного сознания и медленно распустилось там как цветок, поочередно раскрывая нежные лепестки…

– Ты здесь, Даша? Что ты здесь делаешь?..

Голос Сергея Петровича, неожиданно недовольный и привычно строгий, вырвал девушку из забытья, и она встрепенулась, уже почти все понимая и жаждая получить подтверждение своей догадке. Слегка дрожащим от волнения голосом, скрывая собственные чувства, она ответила:

– Мне хотелось побыть одной, дядя. Хотелось вспомнить… у меня ведь так много связано с этой комнатой! Теперь, вероятно, я редко буду бывать здесь.

Она сказала это почти машинально, неосознанно рассчитывая на вежливые протесты и уверения Сергея Петровича, что Даша, конечно же, член семьи и все останется по-прежнему, и она снова и снова сможет приходить сюда, если только квартиру оставят в их распоряжении… Но пока она мысленно конструировала его возможный ответ, стало вдруг ясно, что пауза затянулась, и Даша с грустью поняла, что вежливых возражений не будет – вообще не будет возражений…

Впрочем, сейчас ей было все равно. Она подошла к дяде и, подавая ему раскрытый альбом, осторожно спросила:

– Кто это здесь, рядом с нами? Лицо очень знакомое, но что-то никак не могу вспомнить…

Она нахмурила брови, пытаясь изобразить лихорадочное напряжение мысли, но тут же интуитивно почувствовала, что переигрывает, что голос и взгляд выдают ее, – и замерла от ужаса, испугавшись, что дядя заподозрит ее в чем-нибудь, сочтет ее любопытство почему-либо неестественным или неблаговидным и она так и не получит ответа на свой вопрос. Но Сергей Петрович, рассеянно взглянув на снимок, скороговоркой пробормотал:

– Да-да, конечно, ты должна его помнить… Ужасное несчастье, ужасное…

Даша похолодела, а дядя уже уходил, бросив ей через плечо: «Не засиживайся здесь одна. Будь с гостями», и она кинулась за ним следом, чуть не запнувшись за роскошный бабушкин ковер.

– Вы так и не ответили, – улыбнулась она Сергею Петровичу одними уголками губ, ухватив его за рукав и стараясь не выдать своих эмоций. – А меня просто любопытство раздирает. Так это…

Дядя изумленно глянул на Дашу, позволившую себе такую не совсем приличную выходку с догонялками, и сухо сказал:

– Это твой дальний родственник, из той ветви нашей семьи, которая еще во время революции уехала в Швейцарию. Родная бабушкина сестра и все ее чада и домочадцы… Вера Николаевна возила тебя к ним, когда тебе было лет пятнадцать – это, кажется, был последний раз, когда мама смогла выбраться за границу, позже уже не позволяло здоровье. Неужели ты сама не можешь вспомнить, Дарья? В твоем возрасте память должна быть более цепкой!

– А почему вы сказали «несчастье»? – не унималась Даша, отмахнувшись мысленно от нелестного дядиного замечания по поводу ее памяти.

– Потому что он практически мертвец, – нетерпеливо объяснил Сергей Петрович, снова направляясь к двери и явно торопясь вернуться к исполнению обязанностей хозяина дома. – Было какое-то уличное происшествие, я толком не знаю, да это, в сущности, и неважно. Важно то, что вот уже практически полгода он в коме, держится только на аппаратах искусственного дыхания, никого не узнает… одним словом, овощ – так это, кажется, сейчас называют? У семьи есть возможность держать его в лучшей клинике, и вот они день за днем продлевают эту агонию… Ужасно.

Дядя передернул плечами и уже как будто не Даше, а самому себе тихо сказал:

– Я бы, конечно, не стал… Тем более что врачи говорят: никаких шансов, никаких перспектив. Зачем спорить с богом?

И он вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь и оставив племянницу в состоянии полушока. Воспоминания нахлынули на нее, захлестнули с головой, и длинная лента памяти с устрашающей скоростью развернула перед ней свои гигантские кольца…

* * *

Ах, какое лето стояло в тот год над Женевой! Теплое, сияющее, полное отблесков солнечного огня и мерцания озерной глади, пронзительно светящееся небесной синевой и всеми оттенками зелени городских парков… После бешеного ритма Москвы спокойствие женевской жизни, ее размеренные, неспешные дни и устоявшиеся привычки поразили Дашу, для которой это была первая в жизни дальняя поездка, первая возможность окунуться в западную культуру и иной образ мыслей. К счастью, ни по рождению, ни по воспитанию, при всей скромности ее московского быта, она не была ребенком коммунальных кухонь, не знала бессмысленных, бесконечных свар, свойственных многим семьям, зажатым в тиски скаредного быта, – и все же в свои пятнадцать она вряд ли еще могла в полной мере оценить то редкое радушие, подлинно аристократическую простоту приема, который оказали им с Верой Николаевной родственники, ту доброжелательность и искренность чувств, которые царили в этой семье. Тем не менее ощущение естественной прелести и невынужденной приветливости дома, где ей довелось прожить месяц вместе с бабушкой и где в богатстве убранства невозможно было найти ни одной ноты кричащего дурного вкуса, навсегда осталось в ее душе.

Родной бабушкиной сестры, Ольги Николаевны, которая когда-то оказалась в Швейцарии еще с первой волной русской эмиграции, уже давно не было в живых. Но ее дети и внуки сохранили в своем доме ту величественную простоту быта, те обычаи и привычки, которые были так свойственны старинным русским дворянским семьям, обычаи, которые, к сожалению, оказались так быстро утеряны в водовороте войн и революций, закруживших и опрокинувших Россию в двадцатом веке. Русская кровь смешалась во внуках и правнуках и с французской, и с немецкой, и с итальянской – дочери Ольги Николаевны умудрились своими браками создать в семье своеобразный интернационал; и теперь смешение в одном доме языков, темпераментов и традиций создавало столь причудливый и прекрасный орнамент быта, что не залюбоваться им было попросту невозможно. При этом Вера Николаевна могла сказать «а помнишь?..» даже самой молодой из своих женевских племянниц, с которыми, казалось бы, ее уже не могли связывать общие воспоминания – но общность семейных незримых уз оставалась так велика, что они понимали друг друга с полуслова. И Даше безумно нравилась эта общность, к которой она чувствовала себя причастной.

Она часами бродила по улочкам старого города; заходила в маленькие антикварные лавочки, нарочитая скромность и пыльный полумрак которых были обманчивы – безделушки здесь стоили целое состояние; пила кофе с домашними сливками на широких террасах, украшенных цветами; каталась на лодке по озеру… О, разумеется, не в одиночестве: Вера Николаевна считала Дашу слишком юной и неопытной, чтобы отпустить одну в незнакомый мир. И ждать бы девушке у моря погоды, если бы… Если бы не Марио!

Однажды они с ним с утра принялись высчитывать ту степень родства, которая могла бы связывать их, и к полудню бросили эту затею, раздосадованные решительной невозможностью свести концы с концами в хитроумных сплетениях генеалогического древа. Впрочем, был ли двадцатидвухлетний Марио Даше кузеном или дядей, связывало их семиюродное или десятиюродное родство – это было неважно; важной же оказалась для них их взаимная, неожиданно вспыхнувшая симпатия, радость лучших дней молодости, которую они разделили друг с другом, еще не подозревая, как коротки эти дни, их шутки и игры, легкое подтрунивание друг над другом и острое ощущение неповторимости происходящего с ними, недооцененное ими до конца и не получившее выражения в словах…

– Ты не влюбилась ли часом? – спрашивала ее Вера Николаевна, бросая на Дашу пристальный взгляд сквозь очки поверх кофейной чашки. Девушка с аппетитом намазывала неизменный утренний рогалик джемом, хватала из вазы, достойной стать образцом для какого-нибудь голландского натюрморта, безупречно гладкое яблоко и, уже выскакивая из-за стола, на ходу отвечала:

– Бог с тобой, бабушка! У меня же здесь нет никаких знакомых, кроме Марио!

– Я как раз про него и спрашиваю, – с деланой терпеливостью вздыхала зловредная старуха и прибавляла: – Учти, он никогда на тебе не женится. Это слишком неравный брак! И у него, надеюсь, достаточно вкуса, чтобы не преподносить своим родителям сюрпризов и не устраивать мезальянсов…

Даша смеялась в ответ, махала рукой и мчалась к тому единственному, кто, неосознанно для нее самой, уже занимал все ее мысли…

А вечером все начиналось сначала. Вера Николаевна заходила к девушке в спальню и, удобно усевшись с пасьянсом за маленьким инкрустированным столиком, принималась перечислять достоинства молодого человека.

– Он умен и образован, – размеренно говорила она, зорко поглядывая на карты, – его ждет, судя по возможностям семьи и его собственным дарованиям, великолепное будущее. Он из тех людей, которым воспитание позволяет чувствовать себя своим в любом, самом высокопоставленном окружении, а его врожденный аристократизм и чувство меры делают его появление уместным в лучшем обществе Парижа, Рима, Нью-Йорка или Токио – безразлично… Он очень увлечен своей карьерой адвоката, и, кстати, говорят, у него десяток любовниц…

– Мне нет дела до его карьеры и его любовниц, бабушка! – отвечала Даша. Может быть, в этот момент в глазах ее загорался бесовский зеленый огонек, или чуть резче обычного изгибались уголки губ, или рука застывала со щеткой над копной льющихся платиной волос – кто знает?.. Кто может знать, что творится в уме, в душе у пятнадцатилетней девчонки, упрямой и испуганной, озадаченной пробуждением первых чувств, ни в чем не сознающейся себе самой – и, уж конечно, тем более окружающим?..

Похоже, однако, что Дашины чувства и молниеносное развитие ее отношений с Марио беспокоили только Веру Николаевну. Родители юноши, напротив, всячески поощряли его общение с красивой девочкой из России – страны, которую они привыкли считать своей исконной родиной. К тому же они видели в Даше именно родственницу и, пожалуй, совершенно не были склонны драматизировать ситуацию или вообще придавать ей серьезное значение, не усматривая в девушке никакой опасности, а тем более – матримониальных намерений, которых не смогли бы одобрить.

Благодаря бабушке Даша неплохо объяснялась по-французски, а Марио, как и все в этой семье, получал в детстве уроки русского языка, и их смешное, чуть неуклюжее двуязычие в общении служило для них самих предметом постоянных шуток, милых двусмысленностей и забавного пикирования. Он первым помог ей научиться ценить оперу, заставив высидеть несколько скучных для нее поначалу вечеров в Гранд-Театре, а она уговорила его повезти ее в Монтре, на джазовый фестиваль, которым бредила и о котором страстно мечтала еще дома, в Москве. Он научил ее лакомиться той восхитительной смесью вина и сыра, которой по праву гордятся швейцарские гурманы, а она сделала из него, заядлого кофемана, ценителя чая с мятой и душицей – без тканевого полосатого мешочка с этими сушеными травами бабушка Вера Николаевна никогда не отправлялась в путешествие, будь то некогда дача в Крыму или теперь – Швейцария. Марио привел Дашу в русскую церковь, где когда-то крестили дочь Достоевского, и она долго молча стояла перед византийскими росписями, вдыхая пыль веков и аромат величия, так свойственный православным храмам, где бы они ни находились. В свою очередь, девушка открыла для друга наслаждение живописью, к которой в отличие от музыки он считал себя достаточно равнодушным, и была неутомима в совместных походах по женевским галереям, где с увлечением объясняла ему разницу между мировосприятием Сезанна и Ренуара…

Ни он, ни она не называли то, что происходило между ними, любовью или даже влюбленностью. Просто Женева была очаровательным праздником – и Марио дарил милой русской девочке с чуть удивленными светлыми глазами этот праздник легко и щедро, не задумываясь о том, как много дарит ему сама Даша. Просто стоял июль, и уже начинали падать звезды, и город одурманивающе благоухал озерной водой и пряной зеленью трав, и красивые люди шли по красивым улицам, наслаждаясь вечной музыкой старого города…

Однажды, уже перед самым Дашиным отъездом, они сидели в маленьком ресторанчике неподалеку от ратуши. Марио заказал чудесную озерную рыбу – Даша никогда и нигде потом не пробовала ничего подобного – и легкое холодное вино из местных виноградников. Время шло, падали минуты, пели птицы, и девушке казалось, что это никогда не кончится, что мир остановился и замер, словно повиновавшись властному щелчку фотографа. Чуть опьянев от выпитого вина, порозовев от счастья, она неотрывно смотрела в его синие, как будто озерные глаза. Его взгляд нежно скользил по ее губам, ее груди под распахнутым вырезом легкого голубого платья, ее левой руке, уроненной на стол и играющей складками скатерти… Подошел официант, Марио глянул на него изумленно, будто вопрошая, откуда тот взялся в самый неподходящий момент, Даша засмеялась, разрывая заколдованный круг молчания, и все стало, как бывало прежде, они заторопились, задвигались, и то великое, нежное, что только начиналось еще между ними, умолкло и стихло, не названное по имени, и больше уже не вернулось, забытое под ворохом предотъездных хлопот и бабушкиного ворчания…

После, дома, в Москве, Даша окунулась в привычную жизнь и обычные школьные заботы, и Марио мало-помалу занял в ее душе то место, которое юные девушки отводят романтическим, кратковременным, случайным поклонникам, – он стал для нее всего лишь поводом для таинственного шепота с подружками, героем короткого сладкого сна, причиной для случайного вздоха… Даша никогда не забывала своего мимолетного друга – и никогда не помнила его по-настоящему. Пока жизнь не предъявила ей свою грустную правду во всей ее полноте и неприкрытости.

Глава 8

– Ты все еще здесь, Дарья? Я ведь просил тебя вернуться к гостям.

Девушка вздрогнула и обернулась. В голосе Сергея Петровича, резко оборвавшем ее воспоминания, вырвавшем ее из состояния полузабытья, звучала неприкрытая злость. Это было так странно, непонятно, так ничем не оправдано. Даша растерялась и не сразу смогла найти слова для оправдания. Да и в чем, собственно говоря, ей было оправдываться?..

– Извините меня, дядя. Я не думала, что вам это неприятно… что мое присутствие в этой комнате нежелательно для вас.

Надо бы рассказать ему о бабушкином письме, о Фонде, мелькнуло у нее в голове. Но как расскажешь, если она и сама толком ничего не знает, не видела бабушкиных распоряжений, если до сих пор нет у нее в руках никаких документов?.. А Сергей Петрович тем временем уже отвечал на ее фразу, еще суше и сдержанней, чем когда бы то ни было:

– Присутствие действительно неприятно. Но не только твое, а вообще чье угодно. Не забывай, пожалуйста, что здесь до сих пор хранятся все ценности матери – не только в закрытом сейфе, но и открыто, на виду… Ты же не хочешь никаких осложнений? Не хочешь оказаться под подозрением, если вдруг что-то пропадет?

Даша, в это время рассеянно убиравшая бархатный альбом на место, решила было, что он шутит, и с готовностью к улыбке вскинула на дядю свои огромные прозрачные глаза; но лицо его было абсолютно серьезным. Сочтя за благо не задавать больше никаких вопросов, девушка молча выскользнула из комнаты и, пройдя мимо роскошного стола в гостиной, попрощавшись с кем-то кивком, а с кем-то короткой отрывочной фразой, покинула дом на Смоленской площади. Она не знала еще, что покидает его навсегда, но сердце сжалось, когда она в последний раз бросила взгляд на знакомые окна. Ей показалось, будто она видит там, наверху, в полуосвещенной спальне, бабушкин силуэт – та всегда провожала Дашу, стоя у окна, придерживая руками тяжелые шторы. И в этот раз силуэт приник к стеклу, привычно махнул рукой и навсегда растаял в матовом свете уличного освещения.

Дома, устало и небрежно бросив одежду на кресло, она подошла к зеркалу и приникла к нему так же тяжело, как, ей казалось, сделала это только что бабушка у окна своей комнаты. Теперь шаг в Зазеркалье казался девушке шагом в знание, обрушившееся на нее несколько часов назад, донесшее истину, которую она так долго и так старательно пыталась скрыть от самой себя. Там, за зеркалом, иная реальность, неподвластная законам сна и правилам человеческой игры. Там иной мир, завеса в который приоткрылась перед ней лишь благодаря какой-то неведомой, чудесной случайности; туда нет доступа живым людям, слишком мелким и суетным для царства гармонии; и там… только там она может видеться с Марио – уже умеющим видеть и слышать для величественного спокойствия смерти.

Как странно поступила с ней судьба! Она способна свернуть горы, добиться от Игоря возвращения письма – на любых, самых невозможных дотоле условиях, – и добраться до Швейцарии: у нее есть для этого и реальная необходимость, и возможность, и все оправдания. Она вправе напомнить о себе родителям Марио и даже, наверное, сможет увидеть его в больнице – только зачем, если он никого не узнает?.. И что ей тогда делать в Швейцарии?

Если же свершится чудо и врачи смогут вернуть из небытия ее далекого, почти забытого друга – они вряд ли еще когда-нибудь встретятся в Зазеркалье, зато в реальном мире могут оказаться вовсе не так нужны друг другу, как там, по ту сторону. А если он погибнет?.. Если он погибнет, она увидит его там, но Марио уже не увидит Дашу, как не видели ее люди в чудесном доме с мраморными колоннами, как не замечали ее Вера Николаевна, мама Лена и веселые молодые родители…

Получалось, что выхода нет. Нет действенного выхода; единственная возможность – оставить все так, как есть, и не пытаться выиграть в этой странной игре, не стараться подольститься к высшим силам, распоряжающимся Дашиной жизнью, не угадывать, сколько еще им с Марио отмерено встреч, а просто принять неизбежное. Плыть по течению, подчиниться судьбе… Ей хотелось поспорить с этим, но никто не предлагал ей спора и не спрашивал ее мнения…

Девушка сжала пальцами виски и плотно зажмурила глаза. Она сидела на краю комода в позе, уже привычной для своих поздних возвращений домой, – едва касаясь столешницы, чтобы вскочить и умчаться в любой момент. Зыбкое, неудобное положение тела, огненные круги перед глазами и тупая головная боль причиняли ей странный дискомфорт, от которого почему-то не хотелось избавляться. Как хорошо бы сейчас выпить чаю, укрыться пушистым пледом, включить негромкую музыку… Все эти простые и такие обычные действия вполне способны были быстро помочь Даше и снять с нее давящее ощущение беды и потери. Но в том-то и крылась, пожалуй, главная беда, что ей не хотелось отказываться от своих чувств… Не хотелось потому, что только они способны были вновь привести ее в Зазеркалье.

Она глянула в бабушкино трюмо – в упор, широко открытыми утомленными глазами, и ей, как однажды уже случалось, опять показалось, что в зеркале никого нет. Но на сей раз она не испугалась, не удивилась – лишь придвинулась ближе к темному гладкому стеклу, каждая царапинка на котором была ей уже знакома, как морщинка на родном лице. Пожалуйста, мысленно попросила Даша. Пожалуйста, жалобно повторяла она снова и снова, но зеркало молчало и сонная глубина его оставалась все такой же неподвижной и безжизненной. Шалишь, словно услышала она издалека надтреснутый старческий голос. Шалишь, прикидываешься. Еще не время…

Даша вздохнула и направилась в ванную за халатом. Уже в прихожей она вдруг замерла, словно пригвожденная к стене резким, показавшимся почему-то совсем незнакомым звуком: в дверь позвонили. Она стояла, затаив дыхание, не желая ни откликаться, ни обнаруживать свое присутствие, смутно надеясь на то, что непрошеный гость, кто бы он ни был, отчается и уйдет. Но трель раздавалась снова и снова, и наконец к ней прибавился звук, заставивший Дашу сжаться от ужаса. В замок вставили ключ.

Объяснение этому могло быть только одно, и это объяснение никак не устраивало девушку. Разумом она понимала, что рано или поздно ей придется поговорить с Игорем, выяснить судьбу бабушкиного письма, заняться, наконец, всеми неотложными делами Фонда, обсудить все с родственниками – и вообще, что называется, «закрыть тему», что следовало сделать уже давно… Но все ее эмоции, все достоинство, вся гордость оскорбленной женщины восставали против этого разговора, не слушаясь голоса рассудка и не соглашаясь с доводами логики. Только не сейчас, в который уже раз подумала Даша, и эта мысль заставила ее тенью метнуться к двери и накинуть на нее тяжелую металлическую цепочку.

Шорох и звяканье металла выдали ее, и человек за дверью на мгновение остановился. Ключ замер. Тишина воцарилась в доме, застыла – и разом оборвалась, обрушившись на девушку голосом Игоря.

– Даша, открой, пожалуйста. Я знаю, что ты дома.

Она отчаянно замотала головой, как будто бы он мог ее видеть сквозь дверь, и еще плотнее прижалась к стене.

– Открой, – продолжал уговаривать тот, кто стоял сейчас в нескольких сантиметрах от нее и был при этом так далек, словно взывал к ней из Антарктиды. – Нам необходимо поговорить. Ты же разумная женщина, ты должна понимать, что мы нужны друг другу. Неужели ты на самом деле обиделась на то… на ту ночь? Это же несерьезно, Даша, просто детский сад какой-то. Ну хочешь, я пообещаю, что больше не дотронусь до тебя… если уж я тебе так неприятен и ты мне не доверяешь.

Если бы он увидел сейчас насмешку, искривившую Дашины губы, она наверняка показалась бы ему злобным звериным оскалом. Доверие, он говорит о доверии?! Но Игорь не мог ее видеть, и потому раз за разом возобновлял свои безнадежные попытки.

– Вот послушай, – говорил он, и, следуя какому-то странному закону противоречия, девушка зажимала уши и дальше уже воспринимала его голос как сплошной тихий бессмысленный гул. – Твоя Вера Николаевна не только сделала тебя распорядителем своего Фонда, она записала на твое имя особняк в Женеве, в котором располагается вся эта чертова организация, и предоставила в твою личную собственность все художественные ценности, находящиеся в нем. Ты теперь не только влиятельная, но и богатая женщина, ты понимаешь? Ты же не справишься со всем этим одна, тебе нужна помощь, и кто, как не я, сможет тебе ее оказать?.. Не дури, детка, давай же договоримся!

Она по-прежнему молчала, так и не произнеся в ответ ни единого слова. И мужчина за дверью начал терять терпение.

– Почему ты упрямишься? Зачем тебе эта вражда? Ты что, хочешь, чтобы я взялся за тебя всерьез?! Ты еще не знаешь, на что я способен, ты у меня дождешься… Открой же, черт бы тебя побрал! Поговори со мной! Открой, стерва!

Игорь изо всех сил налег на уже отпертую им снаружи дверь, и она резко и громко ударилась о предусмотрительно накинутую Дашей цепочку. Лязгнул металл, завибрировал воздух. Девушка, поневоле отнявшая руки от головы, снова обрела способность слышать и, оказавшись почти лицом к лицу с человеком за дверью, ужаснулась его виду. Налитые кровью глаза, крепко сжатые губы и выражение остервенелой готовности на все, исказившее так хорошо знакомый ей образ почти до неузнаваемости… Какая идиотка, с неожиданным и обреченным спокойствием подумала о себе самой Даша. Ведь можно было поменять замок. Она же знала, что у Игоря остался ключ, и опасалась его визитов, и не хотела разговаривать с ним – почему же, почему не подумала об этом? Почему такое простое решение не пришло ей в голову?

Она смотрела ему прямо в глаза сквозь неширокую дверную щель, слушала его тяжелое дыхание и понимала, что если Игорь захочет выломать цепочку, то, наверное, сделает это. Она не в силах ему помешать. Никто не в силах. И никто не поможет ей, никто… А он тем временем снова заговорил, глядя уже почти с ненавистью:

– Ты не хочешь заниматься этим? Ты всегда была ненормальной. Хорошо, я все сделаю сам. Если ты такая бессребреница, какой хочешь казаться, если дело не в том, что ты просто-напросто не желаешь со мной делиться, – дай мне доверенность на управление всеми твоими делами и всем имуществом. Я обойдусь и без тебя… Послушай, я даже готов выплатить тебе какую-то сумму, что-то вроде отступного – потом, разумеется, когда эта бабкина идея принесет мне хоть какой-нибудь доход. О господи, ты же ни за что не справишься с делом самостоятельно! Ну почему, почему ты упрямишься?!

И он снова изо всех сил ударил дверью по цепочке – может быть, ничуть не надеясь ее порвать, просто давая выход бессмысленной злобе и болезненному разочарованию. А Даша, не в состоянии больше выслушивать все это, смотреть в искаженное ненавистью лицо, повернулась и опрометью бросилась в комнату. Пусть он делает что хочет, пусть ломает дверь и забирает все, что ему нужно… а что, что ему от нее нужно?.. она больше не может, не хочет, не будет его слушать! Ей в спину неслись еще какие-то слова, Игорь кричал что-то о Сергее Петровиче и о том, что он отплатит ей, что Даша пожалеет обо всем… ей было все равно.

Она с размаху ворвалась в комнату, роняя по пути вещи, что-то разбивая и задевая руками. Наступила ногой на острый, невесть откуда взявшийся осколок, но, почувствовав внезапную боль, не остановилась, а еще упорнее ринулась вперед, прорываясь сквозь полумрак комнаты, как сквозь невидимую, но преодолимую преграду. Только перед зеркалом Веры Николаевны она остановилась, глубоко вздохнула и со странным, вполне сознательным, отчаянным расчетом ударилась головой о гладкое стекло. Все закружилось у нее в голове, и в глазах у Даши вспыхнули тысячи алых солнц…

…она засмеялась, закинула руки за голову и, не поднимая опущенных век, потянулась, подалась к Марио всем телом. Тот накрыл Дашины ресницы длинными прохладными пальцами, нашел ее губы и прошептал так тихо – из уст в уста, от сердца к сердцу, – что она едва смогла расслышать его:

– Нельзя так долго смотреть на солнце. Ослепнешь…

– У меня же глаза закрыты, – возразила Даша.

– Все равно. Ты же видишь яркий свет, правда? И, наверное, пестрые круги и блики перед глазами… Видишь?

– Да, – созналась она. – И тебя тоже вижу – мысленно, конечно…

И тут же, приподнявшись на локте среди пахучего, пряного, чуть покалывающего кожу сена, на котором они лежали так беззаботно и привольно, она с каким-то болезненным, ревнивым любопытством спросила:

– А ты, Марио? Ты видишь меня? – и со страхом ожидала ответа, боясь признаться даже себе самой, насколько важен для нее этот ответ.

Он улыбнулся и притянул ее к себе – еще ближе, еще крепче.

– Я всегда тебя видел. Еще тогда, в Женеве, когда ты смотрела почти что сквозь меня, разглядывая одни только зарубежные чудеса на моем фоне – кем я был для тебя? случайным гидом, не правда ли? – еще тогда я видел тебя, ясно и отчетливо. И любовался тобой, и сходил с ума от любви…

Дашино сердце забилось быстрей, но тут же она заспорила с ним с искусственной строгостью:

– Это неправда. Мы не были влюблены друг в друга.

– Это правда. Мы просто не говорили об этом вслух. Мы еще не знали, как это называется… Я называл любовью совсем другие вещи, а ты… ты и вовсе не употребляла этого слова.

Девушка посмотрела ему прямо в глаза – синие, блестящие, упорные – и с облегчением увидела в них действительно правду. Ту правду, о которой он сказал, и еще то, о чем он пока умалчивал, и даже многое другое, о чем и не помышлял до сих пор этот мужчина, что было скрыто от него и что она, Даша, чувствовала глубоким, вечным инстинктом женщины, когда-то давным-давно отдавшей другому человеку свое сердце. Его лицо было так близко, склоненное над ней с глубокой, чуть собственнической нежностью, его рука так твердо и так легко удерживала ее почти на весу, изогнувшуюся дугой в его объятиях, что она вздохнула светло и радостно, принимая все сказанное им и доверяя ему, как никому раньше. А потом, уже не желая спорить, проговорила из чистого кокетства, в наивной жажде быть поскорее разуверенной им:

– То лето закончилось так быстро. И ты никогда больше не напоминал о себе – ни письмом, ни открыткой…

– Разве ты забыла и это? – Его голос был медлительно-спокойным и чуть удивленным. – Письма были – наверное, с дюжину… Ты не ответила ни на одно, и я не стал настаивать. Я писал на адрес Веры Николаевны, но и она не упомянула о тебе больше ни словом. Ни в одном из своих посланий.

Даша онемела, остолбенела, замерла. Неужели бабушка?.. Ох, и кремень же была старуха! Сказала – он тебе не подходит, и ни разу не проговорилась об этих письмах… А Марио тем временем продолжал, задумчиво вертя у губ, от которых девушка не могла оторвать глаз, колючую соломинку:

– Собственно, я ведь и не надеялся ни на что, и сам не был уверен в своих чувствах – так, летнее умопомрачение, аромат новизны и невинности, так свойственный тебе в тот год, феерия вспыхнувшей и подавленной чувственности… Это уже потом, вспоминая и переживая те дни в памяти заново, я что-то понял, и оценил, и почувствовал. А тогда…

Он говорил еще что-то, но голос его вдруг слился в Дашиных ушах с гулом пчел над медвяным покосом, со свежими и острыми запахами трав, с пронзительно чистым вкусом воздуха, который она пила большими глотками. «Сельская идиллия, да и только», – усмехнулась было она про себя и тут же мысленно одернула себя. Эта ирония была ненужной, и ей совсем не хотелось теперь ни иронизировать, ни размышлять о старых историях, давно ушедших в небытие, и о тех людях, которыми они сами были когда-то, двенадцать лет назад. Двенадцать лет – целая вечность! А теперь вечность – другая, новая – была у них впереди, и только новые, еще не исписанные страницы их жизни имели значение.

– Не надо об этом. – Даша весело, непринужденно забрала у него соломинку, сунула ее в рот и легко, пружинисто вскочила на ноги. – Ничего не надо, ничего не было. Все начинается снова: ты и я. Ты слышишь? – И крикнула громко, раскинув руки, словно обнимая широкое небо над головой и вызывая к жизни певучее эхо: – ТЫ И Я!

Эхо послушно откликнулось ей, и Марио, смеясь, подхватил ее фразу на лету – ТЫ И Я! – и, перебрасываясь звуками, как мячиком, они побежали наперегонки по широкому желтому полю, между стогов, причудливо разбросанных тут и там, приминая ногами васильки и ромашки, то и дело касаясь друг друга едва приметными движениями пальцев и обгоняя ветер, бьющийся у них в ушах. Снова было лето, и воздух плавился от жары, и во всем огромном мире были лишь они одни – две пылинки в столпе солнечного света…

Наконец, запыхавшись, Даша остановилась и изумленно повела вокруг глазами, в которых еще продолжали плясать солнечные зайчики. Не было вокруг поля, стогов сена, примятых цветов под ногами – под ними лежали теперь широкие мраморные ступени, уходящие вверх, к знакомой террасе, к высоким колоннам, рядом с которыми бились в окнах кружевные занавески.

– Мы снова здесь – почему, Марио? Почему вечно этот дом, и высокие ступени, и белая терраса – у нас на пути?..

– Где ж нам еще быть? – тихо ответил ей мужчина, и беспечное веселье ушло из его взгляда: он стал сосредоточенным и серьезным, словно это не он только что мчался за Дашей по огромному полю. – Все всегда возвращаются к Дому – разве ты этого не знала?

– Но это не наш дом, – почти робко возразила девушка, ступая следом за ним и поднимаясь по ступеням медленно, нехотя. Что-то противилось в ней этому торжественному подъему, и, проницательно почувствовав это, Марио сказал просто и ласково:

– Тебе не обязательно заходить туда, внутрь. Ты права: этот Дом пока еще не твой, и ты отвергаешь его, потому что он отвергает тебя. Не будем торопиться. Когда-нибудь…

Он не договорил, будто спохватившись, что произнес что-то лишнее, и смутная тень набежала на его лицо. Они молча дошли до последней ступени (Даша глянула вниз, и у нее неожиданно захватило дух – так высока показалась терраса, на которой они стояли теперь, словно паря над миром) и присели за круглым столиком, отдыхая в прохладе вьющегося по стенам плюща. Перед ними стояла большая тарелка, полная вишен; Марио взял одну и поднес к Дашиным губам, и она, опять не отрывая от него взгляда, надкусила сочную ягоду белыми крепкими зубами. Сок брызнул мириадами ярких капелек, Даша зажмурила глаза, вновь ощущая под ресницами жар солнца, и пурпурное марево заволокло все вокруг, сделав ее мир цветным и звонким…

– Как тогда… – услышала она голос Марио, чуть хриплый от скрытого, потаенного желания, и вздрогнула, ощутив ответное чувство – слишком прекрасное, чтобы быть истиной. – Как в то лето. Только на тебе было голубое платье, и на губах – холодное мороженое… Ты вся была прохладной, акварельной, почти морозной. А сейчас – вишни, жар солнца и смуглый румянец. И улыбка – призывная, теплая… Ты никогда не улыбалась так в Женеве.

– Я никогда не улыбалась так… не только в Женеве. Никому не улыбалась, – прошептала Даша и вся подалась вперед, чтобы быть к нему ближе. Но мужчина поднял руку в странном жесте предостережения, и она удивилась его мгновенной отстраненности.

– Я не хочу, чтобы ты… говорила так, – с усилием вымолвил он. – Не нужно лгать мне – это бессмысленно здесь.

– Это не ложь, – возмутилась было Даша, но порыв ее замер и сник, когда Марио быстро прикрыл ей рот ладонью, словно призывая к молчанию. Они смотрели друг на друга, и девушка молча, сердцем торопливо говорила: «Это другое, другое, все было иначе. Я не сказала, что никого не любила – это и в самом деле было бы неправдой. Но ты говорил об улыбке, улыбке сердца, и я расскажу тебе то, что почувствовала при твоих словах…» И, словно он мог ее слышать, Марио улыбнулся и ответил на таинственный зов ее души:

– Ты все мне расскажешь… когда-нибудь. Мы всегда должны любить тех, кого любили, не правда ли? Я не ревную. И знаю, что не ревнуешь ты. Здесь просто нельзя ревновать – как нельзя воровать, и обманывать, и делать подлости…

– Тогда этот мир прекрасен, – с легким чувством недоверия сказала Даша.

– Он не может быть иным, – пожал плечами Марио. – И в этом нет ни достоинства, ни достижения. Только так – и никак иначе… Мне трудно объяснить тебе.

– Но я хочу понять. – Она торопилась, чувствуя, что понимание ускользает от нее, и пытаясь охватить сознанием то, что было давно уже ясно для Марио. Сотни невысказанных вопросов трепетали на ее губах, и она попросила почти помимо своей воли: – Помоги мне, прошу тебя. Я так хочу быть с тобой!

Он сжал ее руку, и Даша почувствовала в этом жесте нечто такое, что ни лучшей награды, ни большего счастья не могла бы пожелать ни одна женщина.

– Это самые прекрасные слова, которые я сегодня услышал.

– Только сегодня! – Дашины зеленоватые глаза заискрились лукавством, и он засмеялся, обнимая ее.

– А разве бывали другие дни? И я разговаривал с другими женщинами?..

– Тебе лучше знать, – притворно вздохнула Даша. Вечная как мир игра между мужчиной и женщиной – с ее недомолвками, осторожными приближениями друг к другу и мгновенным бегством, мимолетными взглядами и медленно разгорающейся страстью – эта вечная игра началась между ними, и актеры вышли на сцену, произнося свои роли словно в первый раз, импровизируя на ходу.

Они перебрасывались словами, ели вишни и время от времени улыбались друг другу. А потом вдруг на их столик, где плясали узорные тени от листьев, упала другая тень – большая и тяжелая. Это не было тучей – на небе не оказалось ни облачка, – и это не было человеком: терраса выглядела по-прежнему пустынной, и никто не стоял рядом с ними, закрывая им солнце. Но тень все росла и ширилась; Дашино сердце сжала смутная печаль, и, бросив взгляд на лицо Марио, она заметила, как заострились и сделались суше его черты. Поддерживать разговор стало все труднее, и мало-помалу слова замерли, как замирает вечером вдали звон церковных колоколов.

– Похолодало, – сказала наконец девушка, чтобы сказать хоть что-нибудь и нарушить внезапно возникшее между ними молчание. Она зябко повела плечами и увидела, как сидевший напротив человек покачал головой и слегка отвернулся. Он смотрел теперь не на Дашу, а странно – искоса и вниз, как будто избегая встретиться с ней глазами. И, проследив за его взглядом, она заметила там, внизу, на широких ступенях, силуэт женщины.

Незнакомка сидела к ним спиной; что-то трудное, напряженное было в ее сгорбленной позе – и что-то смутно знакомое, почти родное при этом. Казалось, надо было лишь всмотреться попристальней, чтобы узнать в ней давно потерянного друга; и Даша так и сделала, но, сколько ни напрягала она память, неподвижный образ не становился ни ближе, ни понятней. Тогда она встала и, не оглянувшись на Марио, тихо пошла вниз. И, точно выполняя неведомо кем данную команду, тихо и послушно пошел вслед за ней Марио, а женщина на ступенях, медленно поднявшись, двинулась им навстречу.

Странно, как долго пришлось им идти. Лестница вдруг показалась Даше бесконечной, а белый мрамор под ногами – холодным, точно покрытым снегом. Маленькая фигурка внизу никак не хотела увеличиваться и оставалась отчаянно далекой, как ни старалась Даша приблизиться к ней. Вдруг кто-то положил руку сзади ей на плечо, и она услышала голос Марио:

– Ты зря торопишься. От нас ничего не зависит, carissima… Она сама должна подняться сюда.

– Ты знаешь ее? – собственный голос показался ей слабым, неуверенным, почти незнакомым.

– Знаю – здесь все знакомы со всеми… И ты ее знаешь.

Что-то произошло со ступенями: они успокоились, привычно улеглись под ногами, и теперь Даша могла разглядеть каждую щербинку на светлом знакомом мраморе. Женская фигура оказалась вдруг совсем рядом, Даша охватила взглядом ее лицо, постаревшее, но уже не такое измученное, каким она видела его совсем недавно, – и мгновенно успокоилась, ощутив наконец во всем и смысл, и логику.

– Лариса?.. – едва слышно окликнула она подругу, и та улыбнулась ей радостной, освобожденной, немного застенчивой улыбкой – совсем не той измученной тенью улыбки, как недавно, на серой казенной койке больнице, где все пропитано запахом безнадежности и смерти… Они стояли почти вплотную, разглядывая друг друга, как будто виделись впервые, и прошло несколько минут, прежде чем Лариса отозвалась:

– Здесь так хорошо, правда? Я никогда не видела такого леса. Смотри: все белое, прозрачное от берез, а мох под ногами такой мягкий-мягкий, и так чудесно поют птицы… Как хорошо, господи! – И, запрокинув голову назад, она замерла на ступенях.

Лес?.. Не веря своим ушам, Даша потрясенно оглянулась на Марио, но тот приложил палец к губам, словно призывая ее не спорить, настаивая на молчании, и она поняла, что Зазеркалье дает каждому что-то свое, особенное, самое нужное – и все видят эту страну разной и вечно непохожей на самое себя… Так и стояли они молча, боясь нарушить Ларисино забытье и ничего не говоря друг другу. Наконец вновь пришедшая встрепенулась и, взглянув на Дашу в упор широко открытыми глазами, сказала:

– У меня ничего не болит, Даша. Неужели мне придется вернуться?..

Сама не зная почему, Даша в ответ отчаянно затрясла головой, точно это ей было дано решать, оставаться ли здесь Ларисе или возвращаться обратно – к отчаянию, боли, надежде, ко всему тому, что люди называют жизнью. Ей хотелось утешить, успокоить подругу, наобещать ей все, что только возможно, и она протянула руку, чтобы коснуться другой женской руки мягким и любящим жестом. Однако с Ларисой произошла вдруг какая-то едва уловимая, но разительная перемена. Очертания ее тела изменились, стали более расплывчатыми, краски лица поблекли, а игра света и тени вокруг ее силуэта сошла на нет, превратившись в ровное серебристое мерцание, почти не отличимое уже от прозрачного воздуха, окружавшего фигуру. Даша рванулась было вперед, пытаясь коснуться хотя бы края Ларисиного платья и заранее ощущая сердцем всю тщетность этой попытки, но подруга шагнула вперед и уже не заметила протянутой к ней руки, не услышала короткого Дашиного зова и прошла сквозь них, мимо, как проходит туман… Так поднималась она все выше и выше и мало-помалу растаяла на мраморных ступенях, словно ее никогда и не было рядом с ними.

Хорошо понимая, что случилось в эти самые минуты там, по ту сторону зеркала, Даша подняла на Марио грустные глаза.

Он лучше, чем кто-либо, мог почувствовать теперь ее состояние, и, не говоря ей ни слова, он молча бережно привлек ее к себе, и не осталось ничего кругом – ни ушедшей Ларисы, ни высоких ступеней из мрамора, ни круглой террасы, ни пустынного дома – только она и он, только огромные глаза, утонувшие в других глазах, только руки, обнимающие плечи, и жаркие, жадные губы на ее губах… Исчезая в его нежности, она успела лишь глубоко вздохнуть и не услышала, а скорее почувствовала, как мелькнула в ее сознании непонятная музыкальная фраза, как назвали ее по имени, и все вокруг затопила волна чистой и бережной радости. «Неужели так будет всегда? – пронеслась в мозгу неразумная, шальная мысль. – Неужели и я, как Лариса, действительно ухожу навсегда?..»

Но в этот момент, с ощущением смутной и непоправимой ошибки, Даша словно рухнула на землю из своей заоблачной выси. Ей казалось, что ее тело, как цветок, вырвано с корнем из привычной почвы и выброшено за ненадобностью, что оно расплющено и раздавлено немереной тяжестью, навалившейся сверху, закручено спиралью в неведомом смерче. В отчаянной попытке зацепиться хоть за что-нибудь она оглянулась назад, ощутила всей кожей темноту и молчание – не угрожающие, но глубокие и пустые – и медленно, точно нехотя, открыла глаза…

* * *

Даша медленно, точно нехотя, открыла глаза и обнаружила, что сидит на полу рядом с бабушкиным трюмо. Облокотившись на комод и глядя в глаза своему зеркальному отражению, она чувствовала себя спокойной, ясной, уверенной как никогда. Ни печали, ни раздражения не вызывало больше воспоминание об Игоре – он просто канул в прошлое, исчез, испарился, как ночной кошмар, и Даша убеждена была, что его влияние на ее жизнь закончилось навсегда. И напротив, каждая минута, проведенная в Зазеркалье, стала для нее осязаемой, словно отпечаталась в мозгу с точностью повторяющего все изгибы времени гипсового слепка. Девушка все поняла, ничего больше не страшилась, и каждый последующий шаг, который Даше предстояло сделать, представлялся ей логичным и единственно правильным.

Во-первых, ей казалось теперь, что она хорошо чувствует «механизм» таинственного действия бабушкиного подарка. Попасть в Зазеркалье можно было либо случайно, как в первый раз, либо намеренно, осознанно, отчаянным волевым усилием, но всегда при этом – на грани разумного бытия. Неважно, случалось ли это в момент физического удара или сильного душевного потрясения, но обязательно это было трагической минутой – минутой боли, непонимания, борьбы или выбора – и зазеркальная страна в любом из этих случаев помогала Даше справиться со смятением и принять правильное решение. Этакая своеобразная форма бегства, думала Даша, но подобный уход от реальности, в отличие от даруемого алкоголем, наркотиками или сумасшествием, не разрушал ее личность, а, казалось девушке, напротив, делал ее сильнее и увереннее в себе…

Во-вторых, Даша понимала теперь и то, что даже в благословенной стране за тонкой зеркальной гранью необходимо быть аккуратной и корректной в словах и мыслях. Она отчетливо помнила каждое из своих чудесных путешествий и могла теперь сделать осторожный вывод не только о том, как достигать Зазеркалья, но и о том, как легко распрощаться с ним. Каждый раз возвращение назад было связано со словом «ухожу», произнесенным мысленно или вслух, по любому поводу; в последний раз это слово и вовсе относилось к желаемому уходу из реальности в Зазеркалье, уходу навсегда– но получилось все с точностью до наоборот, и Даша, совсем не желая того, покинула зазеркальный мир. Следовательно, и там, за гранью мира живых, среди теней и отражений тех, кого давно не было в земной обители, существовали слова-табу – наверняка их было гораздо больше, чем одно, просто девушка с ними еще не столкнулась – и следовало аккуратнее и бережнее обращаться с привычной лексикой, больше думать и наблюдать, чтобы научиться общаться с Зазеркальем если не на равных, то хотя бы без неожиданностей.

И в-третьих, самонадеянно продолжала размышлять Даша, уж теперь-то она, конечно, сможет совместить несовместимое. Общаясь с зазеркальным миром в минуты тоски и сомнения, покидая его и снова возвращаясь туда по собственной воле, она сумеет сделать свою жизнь полноценнее и радостнее. Здесь – работа, карьера, творчество. Там – Марио, его любовь и преданность, всепоглощающая нежность и доверие к жизни, которых никогда уже не будет здесь, на земле… Ответы на все вопросы, догадки и разгадки – тоже там… И, не понимая еще, что она мечтает о невозможном, что нет и не будет в человеческой жизни той гармонии реального и ирреального, к которой она так стремится, что надежды ее на сохранение статус-кво неразумны и беспочвенны, – не понимая всего этого, Даша радостно вздохнула, гибко потянулась и принялась за дело.

Убедившись, что на лестничной площадке уже никого нет, а дверь не заперта, а всего лишь прикрыта снаружи, она вставила в замок ключ, несколько раз повернула его и, оставив на месте стальную цепочку, вернулась в комнату. Быстро собрала осколки с пола (оказывается, она умудрилась разбить свою любимую напольную вазу, старинную, из фарфора, подаренную когда-то Верой Николаевной, – жаль, конечно, но сейчас это не вызывало в ней той бури эмоций, которую, скорее всего, пришлось бы пережить, разбейся ваза при обычных обстоятельствах), затем подняла оброненные со стола, мимо которого бежала от Игоря, книги, настежь распахнула форточку и начала стелить себе постель.

Два часа ночи, мельком отметила она, бросив взгляд на часы. Значит, в земном измерении нынешнее ее путешествие заняло совсем немного времени… Два часа, а завтра – такой тяжелый день! Прежде всего прямо с утра надо вызвать мастера и поменять замок: слава богу, теперь любые услуги можно заказать и получить быстро. Потом – работа: если Даша собирается оставаться в банке, то манкировать обязанностями никак нельзя. А как раз завтра их отдел проводит ответственное мероприятие, которое организовывает Даша и подготовка к которому отнюдь не закончена… Девушка даже поморщилась, представив себе ту лавину дел, которая обрушится на нее прямо с утра, но тут же отбросила все мысли о грядущих хлопотах и вернулась к составлению необходимого плана.

Итак, что еще? Ага, завтра же нужно позвонить Сергею Петровичу и выяснить адрес швейцарской родни. Девушка бранила себя теперь за многолетнюю легкомысленность и недальновидность: поскольку никаких отдельных от Веры Николаевны контактов с Женевой она не имела и иметь не собиралась, то и не позаботилась в свое время записать в книжку хоть какие-то координаты старинного особняка, в котором ей было когда-то так хорошо с Марио. У нее не было даже номера телефона, и теперь, чтобы выяснить все о бабушкином Фонде и о ее распоряжениях насчет Даши (придется обойтись без письма и, уж конечно, без Игоря – с ним все кончено навсегда), необходимо будет обратиться за помощью к дяде и связываться с Женевой уже через него… Ничего, Сергей Петрович поймет. Ей не хотелось сейчас думать о возможных осложнениях – так легко, свободно было на сердце после свидания с Зазеркальем – и, весело напевая, Даша наконец потушила свет и скользнула под теплое одеяло, мгновенно провалившись в сон без каких бы то ни было чувств, звуков, запахов и сновидений.

Она спала, а за окнами тихо падал ноябрьский снег – такой, какой бывает только в Москве: крупный, торжественный, песцово-пушистый – и город сдавался наступающей зиме освобожденно и радостно, пытаясь поскорее забыть про осеннюю слякоть, грязь и тоску.

Глава 9

– Ну, Даш, ты даешь! – Катерина смотрела на коллегу по отделу во все глаза, пораженная той деловой прытью, которую демонстрировала сегодня весь день обычно дисциплинированная, но не слишком рвущаяся к деятельности Даша. Переделав к четырем часам дня количество дел, вполне соизмеримое с четырьмя днями обычной работы, полностью закончив подготовку к открытию частной художественной галереи (банк спонсировал эту затею, и торжественное открытие должно было состояться нынче вечером), организовав все нужные, напоминающие о мероприятии звонки и заручившись согласием всех приглашенных быть непременно, подготовив информацию для газет и убедившись, что журналисты собираются выполнить свое обещание поставить ее на завтрашние полосы, – словом, сотворив все эти профессиональные чудеса, Даша оставалась такой же спокойной и свежей, какой она вошла утром в банковские двери. А Катя, уже изнемогающая от усталости под грузом ежедневных обязанностей, с легкой завистью наблюдала за невиданной непринужденностью, с которой, казалось, давались приятельнице ее неожиданные успехи, и за той таинственной радостью, которой почему-то в этот день так и веяло от соседки по отделу…

– Поделись секретиком, – с нарочито ноющей интонацией продолжала Катюша, демонстративно потирая спину, которая, впрочем, еще никогда у нее не болела, – как это ты сегодня все успеваешь и при этом летаешь, как на крыльях? Может, тебе зарплату прибавили после интервью в журнале? Нехорошо скрывать от народа, обмыть надо… Или повышение по службе Клонов обещал? А может, дело вообще не в работе, и ты просто-напросто влюбилась?..

Дашин смех рассыпался по комнате россыпью хрустальных колокольчиков, и она ответила, не отрываясь от просмотра каких-то бумаг:

– Именно влюбилась. Вот попробуй сама – только всерьез, по-настоящему – и тогда увидишь, как начнешь порхать и сиять, а с делами будешь справляться одним движением мизинца.

– Ну да, – не поверила Катя. – Когда я влюблена, я вообще о работе думать не способна, а ты вон шустрая стала, как электровеник… Не морщись, не морщись, я знаю, что ты не одобряешь мою манеру выражаться.

– Не твою лично, – резонно заметила в ответ Даша, – а вообще такую манеру выражаться. Очень уж плоски и однотипны все эти модные крутые выраженьица. Но вообще-то, конечно, каждый выбирает по себе…

– Не учи меня жить, – начала было Катя известную всем цитату («И в самом деле, – подумала Даша, – почему я ее всегда поучаю? Потому только, что она меня младше?»), но в этот самый момент дверь в их кабинет распахнулась и в ее проеме материализовался лично Никита Юрьевич Клонов. Появление начальника здесь вместо обычного приглашения к себе через секретаршу показалось девушкам настолько необычным и настораживающим, что они не смогли удержаться от короткого обмена едва заметными обеспокоенными взглядами. Но на то Клонов и был гением коммуникабельности, чтобы примечать все, даже такой молниеносный выплеск служебного испуга. И тут же успокаивающе замахал перед носом сотрудниц короткими ручками:

– Все в порядке, девушки, не волнуйтесь, ничего не случилось. Я просто хотел вам напомнить… – он приостановился, бросил пристальный задумчивый взор на Катюшу и поправился так, чтобы его оговорка не осталась незамеченной: —…напомнить вам, Дарья Александровна (он с нажимом произнес это «вам», намеренно переведенное им из множественного числа в единственное), что вы должны сегодня быть на открытии галереи.

«Ох, и умеет же любимый начальник стравливать подчиненных», – с досадой подумала Даша, глядя на огорченную приятельницу. Ей самой эта длинная скучная тусовка первых лиц банка и художественного бомонда, с непременной пьянкой и мало предсказуемыми результатами, вовсе не была ни нужна, ни интересна. Но Катя еще так молода, ей так хочется приобщения к выдуманной «красивой жизни», она так наивно и трепетно верит, что их банковская верхушка проводит досуг с размахом и подлинным шиком, недоступным простым смертным, что отлучение ее от корпоративной вечеринки, на которую с такой неоправданно подчеркнутой любезностью была приглашена коллега, явно не могло улучшить их взаимоотношений. И, почувствовав себя без вины виноватой, Даша опустила голову и тихо ответила:

– У меня были другие планы на вечер. Но если вы считаете, что в мои должностные обязанности входит не только организация открытия галереи, но и присутствие на нем…

– Непременно, непременно, – благодушно замурлыкал Клонов, и девушка, обеспокоенная новыми, совсем недавно появившимися интонациями по отношению к ней, с излишней прямотой, в упор, посмотрела на собеседника. Однако тот уже вылетал из кабинета с обычной для него торопливостью, не сказав больше ни слова и не изволив попрощаться с Катей.

Тишина, воцарившаяся после его ухода, не продлилась долго. Посмотрев на Катюшу, едва сдерживающую слезы из-за нарочитого пренебрежения к ней, выказанного начальником, Даша собралась с духом и начала:

– Послушай, если ты считаешь, что…

– Ничего я не считаю, – перебила Катя, прерывисто вздохнув и вставая из-за стола. – Все я понимаю, все ясно. Меня, конечно, в глянцевых журналах не прославляют, да и работаю я еще совсем недавно…

Невольно и искренне страдая из-за детского разочарования этой глупышки, но не в силах постичь пока всей силы обуревавших Катюшу чувств, Даша почти вплотную подошла к ней и принялась горячо объяснять:

– Понимаешь, на эту тусовку он берет меня совсем не потому, что я Даша Смольникова и представляю для банка какую-то особую ценность, а потому что сегодня я – кадр, которым можно похвастаться и о котором случайно написали в прессе. Ну, нечто вроде переходящего знамени, попавшего к нам на очень короткое время; завтра ведь «самой обаятельной и привлекательной» назначат кого-нибудь другого, и Клонову надо успеть продемонстрировать меня окружающим, пока сенсация еще не остыла. А мне лично мелькать на открытии этой галереи и поддакивать начальству за бокалом шампанского совсем неинтересно, уж ты мне поверь. И тебе бы там тоже было скучно, в этом тоже поверь мне на слово, такие вечера ведь совсем не то, что ты себе представляешь…

– О господи, да нравится он мне, понимаешь? – простонала Катя, уже не скрывая от коллеги подлинной причины своих эмоций.

– Кто? – совершенно неприлично вытаращила на нее глаза Даша. – Кто нравится? Клонов?!

– Ну да. – И девушка всхлипнула. – Я, кстати, думала, что и сама… что он тоже обратил на меня внимание. Говорят, с Аллой-то – ну, с секретаршей – у него почти все, она, по слухам, даже менять работу собралась. Ну, я и надеялась… А он вот так, по мордасам, в твоем присутствии… Думаешь, приятно?

Даша молчала, не зная теперь, что сказать. Представить, что хорошенькой смуглой Кате, явно не обделенной вниманием мужской половины человечества и то и дело ускользающей по вечерам на свидания, нравится неуклюжий полноватый мужичок с постоянно хитрым выражением лица и что она способна завидовать сомнительной участи и еще более сомнительной репутации секретарши Аллочки, любимым занятием которой было хвастаться среди сотрудников новыми подарками начальственного любовника, – представить все это было выше Дашиных сил. Ну конечно, от него исходит весьма ощутимая эманация власти и он обладает в банке определенным влиянием… но – нравиться? Впрочем, подумала Даша, может быть, расстраиваться по такому поводу все же лучше, нежели всхлипывать из-за того, что на рекламную акцию начальство пригласило не тебя…

Она продолжала думать об этом и позже, когда мчалась в блестящей машине рядом с начальником на Тверскую, где в одном из крохотных особнячков известного всем москвичам переулка должна была открыться новая художественная галерея. И потом, пока слушала, как разливалась соловьем красивая худощавая хозяйка галереи, затянутая, как змея, в платье из переливающейся чешуи и рассказывающая, что ее цель – помощь обедневшим московским художникам и пропаганда настоящего искусства. И когда бродила вдоль выставленных на аукцион полотен, многие из которых действительно были по-настоящему хороши.

И во время фуршета, слушая подобострастные тосты в честь руководителей банка, так активно, если верить выступающим, поддерживающих творческие начинания москвичей… Практически каждое из этих выступлений и весь сценарий открытия выставки были подготовлены и написаны ею, Дашей, это была ее работа, и, наблюдая за течением вечера, она неожиданно для себя самой снова и снова возвращалась мыслями к изумившей ее маленькой Катиной тайне и размышляла о том, как неисповедимы пути господни, какими причудливыми путями движутся человеческие эмоции и сколь разными создала нас судьба, если человек, кажущийся ей, Даше, почти отвратительным, смог вызвать интерес и восхищение у такой юной, прелестной девочки, как Катя.

Мимоходом оглядывая гостей, Даша отметила про себя, что «спецсобытие», как они именовали его в кругу сотрудников отдела, получилось не столь представительным, каким должно было быть по замыслу Клонова. Парочка чиновников на уровне замминистра, известный режиссер с молодой красавицей-женой, журналисты из московских газет второго ряда (телевидение не явилось), несколько человек из окружения известного олигарха, претендующего на роль мецената и покровителя искусств, – вот, пожалуй, и весь «улов»… Не густо. К тому же в этот раз гости что-то очень уж быстро позабыли о живописи как главенствующем поводе собрания: картинами на стенах давно уже никто не интересовался, намеченный аукцион попросту провалился, и происходящее в зале все больше начинало напоминать не вечеринку, а оргию. В общем-то, Даша давно уже была привычной наблюдательницей подобных метаморфоз, но сегодня все ее чувства были обострены до предела, и дискомфорт, ощущаемый ею в залах новой галереи, слишком уж контрастировал со свободой и искренностью ощущений, которые она совсем недавно испытывала в Зазеркалье. Скучно на этом свете, господа, подумала она – и улыбнулась…

Время приближалось к полуночи, она уже очень устала и, ловя на себе заинтересованные взгляды, машинально парируя особенно откровенные намеки гостей, почувствовала, что больше не в силах скрывать зевоту. Возможным решением проблемы могла стать попытка взять тайм-аут и передохнуть, скрывшись ненадолго в каком-нибудь безлюдном помещении галереи. Собственно, все, что могла, Даша уже сделала и имела право покинуть вечер, плавно катившийся к своему логическому завершению, но она нигде не видела Клонова, а исчезнуть, не предупредив его, было бы, пожалуй, неосмотрительно. Еще раз окинув сочувственным взглядом нескольких молодых артистов известного московского театра, которым было хорошо заплачено (опять же по замыслу Никиты Юрьевича), ради того чтобы они в русских костюмах разносили угощение гостям, и которые весь вечер явно чувствовали себя не в своей тарелке, играя невыгодную для себя роль, девушка выскользнула из огромного зала и, пройдя по длинному коридору, быстро нашла то, что искала. Полутемная комната, судя по всему, служила устроителям галереи чем-то вроде офиса; она была совершенно безлюдной, уютной, и в самом дальнем ее углу утопало в полумраке огромное мягкое кресло, развернутое сиденьем к компьютеру, а высокой спинкой – ко входу. Нетерпеливо опустившись в это кресло, скрытая от всех любопытных глаз, Даша с облегчением вздохнула, отпила глоток шампанского из высокого бокала, который прихватила с собой, и замерла, отдыхая от шума и беготни минувшего дня.

* * *

Она почти задремала, расслабившись в удобной позе, хотя понимала, конечно, что засыпать здесь нельзя и через пару минут нужно будет вернуться к гостям. Балансируя на зыбкой грани сна и бодрствования, то проваливаясь в усталое забытье, то резко вскидываясь и возвращаясь в реальность, девушка ощутила вдруг сквозь пелену полуприкрытых ресниц чье-то присутствие в комнате, почувствовала рядом с собой другого человека и, услышав звучание голоса, не сразу поняла, кому он принадлежит, хотя тембр и интонации показались ей знакомыми.

– Да, я здесь один. Нет, меня уверяли, что это невозможно… Конечно, я могу разговаривать. Завтра? Нет, это нужно решить прямо сейчас, Иван Алексеич… Да говорю же, один, в пустой комнате и даже с закрытой дверью, – и, словно в доказательство сказанного, громко хлопнула дверь, и в помещении стало еще темнее, чем раньше.

По прозвучавшему имени-отчеству было ясно, что кто-то говорит с президентом банка. Но его ведь не было на открытии галереи… И почему так отрывочны фразы, почему звучит монолог, думала Даша, машинально отключаясь от смысла произносимых слов и быстро стряхивая с себя остатки расслабленной дремоты. Ах да, сообразила она вдруг, это же разговор по мобильному, потому и ответов не слышно… И она приготовилась встать, обнаруживая свое присутствие. Но следующая невольно подслушанная фраза, содержавшая ее собственную фамилию, заставила ее замереть.

– Его интересует именно Смольникова. Да нет, ничего особенного, симпатичная мордочка, стройные ножки и повышенный гонор интеллектуалки… По мне – так хуже таких женщин ничего нет, с ними одни хлопоты. Да и приятель мне как-то говорил, что у нее тяжелый характер… уж он-то точно знает. Но ничего не поделаешь, этой девочке сделали паблисити в красивом журнале (уверяет, кстати, что сама она здесь ни при чем), и наш с вами общий друг заинтересовался ею еще до нынешнего вечера. Кстати, он и попросил, чтобы она была сегодня непременно на этом открытии…

Модуляции голоса по-прежнему невидимого для Даши человека сделались интимно-игривыми, и она наконец поняла, кому они принадлежат. Не узнать интонаций Никиты Клонова она могла только спросонья, застигнутая врасплох, теперь же это было практически невозможно. И, конечно же, самым правильным было бы немедленно выйти из своего кожаного укрытия, волей случая превратившегося для нее в ловушку. Но Даша отчего-то чувствовала себя почти парализованной, ее воля и психика словно окостенели – так, вероятно, ощущает себя кролик перед удавом, и, надо сказать, ощущения эти, с которыми она не могла справиться, девушке совсем не понравились.

Она аккуратно выглянула из-за спинки кресла и увидела действительно собственного начальника, который стоял спиной к ней, широко расставив ноги, перед наглухо закрытой дверью в комнату и, говоря по мобильнику, внимательно разглядывал свое отражение в большом зеркале, украшавшем вход в офис. Если б он не строил так увлеченно гримасы, поглаживая и похлопывая себя по щекам и изучая свое лицо почти с маниакальным самолюбованием, то, скорее всего, заметил бы Дашу или по крайней мере инстинктивно уловил в кабинете человеческое присутствие. Однако его нарциссизм помешал ему быть собранным и внимательным. А может быть, просто все зеркала в мире стали теперь Дашиными сторонниками и помогали ей в трудных ситуациях, как могли и умели, со всею доступной им заботливостью…

А разговор тем временем продолжался.

– Ну да, – говорил начальник, – разумеется. Если его благосклонность можно купить таким стандартным способом, то нам с вами это только на руку. Что? Смольникова?.. Что значит – не захочет?! Ну, слава богу, ей не семнадцать лет… Сколько на самом деле? По-моему, двадцать семь. Конечно, старовата, но о вкусах не спорят, и выглядит она моложе. Такая, если помните, сексапильная блондиночка… – Он гадко хихикнул, и Даша невольно поежилась, чувствуя, как в темноте запылали от унижения ее щеки и как просится на уста немедленная отповедь, которой хотелось бы ответить наглецу… Как глупо она попалась!

А Клонов уже завершал переговоры:

– Значит, я сам скажу ей об этом. Прямо сегодня и отправим их… помолясь. Вы ж понимаете, одно его слово – и обслуживание этих счетов у нас, считайте, в кармане. Ну, вы сами понимаете: крупная государственная служба, выплата пособий, дотации, расходы на переобучение. Это ж какая уйма денег! Мы уже столько лет бьемся над тем, чтобы заполучить их в свои клиенты! Упускать такую возможность было бы безумием, а одни только бабки он не хочет. К тому же, если подложить ему Смольникову, то он не только будет нам обязанным за… ну, скажем, исполнение своего каприза, но и окажется у нас под колпаком. Что? Вы думаете, она заартачится?.. Ну, Иван Алексеевич, вы что, не знаете человеческую породу? Пусть только попробует. Выпру с такими рекомендациями, что больше ее ни одна приличная фирма на работу не возьмет. Что значит «рекомендации в России не имеют значения»?.. Обижаете, товарищ. Или у меня мало знакомств по Москве, или не умею работать с персоналом?.. В общем, если она не совсем глупа, спорить не станет. Значит, благословляете?.. Тогда с богом. До связи.

Он быстро закашлялся, телефон пискнул, отключаясь, раздался звук льющейся жидкости – Даша, как и все в их отделе, знала привычку начальника всегда носить с собой дорогую кожаную флягу с отменным коньяком, – потом где-то совсем рядом с ней раздались шаги, и девушка испуганным движением вжалась в кресло, точно желая стать совсем невидимой. Однако темный угол, напичканный оргтехникой, явно не привлек внимания Клонова, и вскоре в комнате опять хлопнула дверь, а Даша смогла наконец расслабиться и перевести дух.

Она сидела, откинувшись на высокую мягкую спинку, сжав виски руками и пытаясь сконцентрироваться, чтобы заставить сознание работать четко и логично. Пожалуй, в такой ситуации, в подобном месиве цинизма и расчетливой подлости, ей бывать еще не приходилось. Дождались! Приехали!.. Нет, разумеется, Даша не собиралась делать вид, что она впервые в жизни слышит о методах подкупа чиновников, о продажной любви и способах сбора компромата, но до сих пор все эти вещи существовали как бы параллельно ее собственной жизни и к ней, Даше Смольниковой, никак не имели прямого отношения. Девочки, шеренгами дежурящие вдоль Тверской; пленка, запечатлевшая человека, похожего на генерального прокурора России; повсеместно распространенные способы добывания кредитов, заказов и формы оплаты чиновничьей благосклонности – и Дашин личный мирок, Дашины книги, картины и музыка, нежная привязанность к бабушке и маме Лене, отношения с мужчинами, любившими ее (девушку передернуло, когда она вспомнила слова Клонова о «приятеле, говорившем о ее тяжелом характере»)… словом, эти две реальности никак не пересекались, не сочетались, не складывались вместе, и она твердо знала, что и не позволит смешать их в единое целое. Даже если какие-то мгновения ее жизни и были ошибкой или иллюзией, все равно их нельзя было сложить в одну мозаику с подкупом, проституцией или мошенничеством. Это были звенья другой цепи, и таковыми они и должны были оставаться.

Немного успокоившись, Даша встала и быстро, решительными шагами вышла из комнаты. Нельзя сказать, чтобы она была растеряна и не знала, что теперь делать: напротив, схема действий была предельно проста, даже примитивна. Потихоньку спуститься вниз, в гардеробную, забрать свои вещи – и исчезнуть по-английски, не ставя в известность никого, и меньше всего Никиту Клонова. А вот что делать завтра?.. Если ей не удастся скрыть истинные причины своего исчезновения и собственную осведомленность о телефонном разговоре, да если еще вдобавок при этом за два-три дня ее неожиданный поклонник с высокой должностью не перебесится и не охладеет к Даше – тогда… что ж, тогда придется искать другую работу. А жаль!.. Конечно, какое-то время она сумеет продержаться с помощью нового заказа на ее дизайнерские услуги, но вот потом… И девушка вздохнула, мысленно распрощавшись с не слишком любимой, но такой привычной и, в общем-то, необременительной для ее способностей должностью.

Размышляя обо всем этом, она автоматически нащупала в сумочке маленький изящный номерок – хозяйка новоиспеченной галереи, как видно, хорошо усвоила истину о том, что все начинается с вешалки, – и тихо, ловко обошла основной зал галереи, где презентация была в полном разгаре. Потом быстро сбежала вниз, получила у хмурого гардеробщика свою легкую шубку из светло-кофейного каракуля, которую сегодня надела первый раз за осень и которая так хорошо гармонировала с ее волосами, быстро накинула ее и, обернувшись к сумочке, которую оставила на высокой стойке гардероба, вдруг натолкнулась взглядом на Клонова.

Тот спокойно и терпеливо курил чуть поодаль, в стороне, время от времени сбрасывая пепел на тщательно натертый пол, и, явно никуда не торопясь, дожидался, пока его заметят. Увидев ее испуганные глаза и руку, замершую на полпути к сумочке, он усмехнулся, бросил сигарету, потом так же неторопливо, почти с издевательской медлительностью, отвинтил пробку от своей знаменитой фляжки и сделал большой, звонкий глоток. Девушку почти затошнило от вида его пухлой волосатой руки, вцепившейся в металлическое горлышко, от его кадыка, ходившего по бледному горлу, и от маслянистого бульканья жидкости во фляжке… А начальник, оторвавшись от коньяка, небрежно вытер губы и, глядя на Дашу почти ласково, но с каким-то странным, лукаво-бесстыдным выражением глаз, произнес:

– Куда же вы, Дарья Александровна? Вечер еще не закончен, и мне нужно с вами поговорить. Вы же не можете бросить нас тут одних, правда?

Даша молча смотрела на Клонова, пытаясь сконцентрироваться и быстро найти приемлемую отговорку. «Он не знает, что я слышала разговор, – вихрем пронеслось у нее в голове, – можно попробовать отвертеться. Если блефовать умело, то, быть может, и получится…»

Она запахнула на груди уже надетую, но еще не застегнутую шубку и мягким голосом произнесла:

– Уже очень поздно, Никита Юрьевич. Собственно говоря, все, что входило в мои обязанности, давно сделано – речи сказаны, гости собраны, и им явно хорошо и без меня. А завтра…

– Завтра выходной, – жестким, непререкаемым тоном завершил ее фразу начальник. – У вас будет возможность отдохнуть. А на сегодня ваша работа еще не закончена. Надеюсь, мне не нужно объяснять вам, что у сотрудников нашего отдела рабочий день ненормированный?

– У меня болит голова, – беспомощно протянула Даша. Начальник только усмехнулся на ее наивную жалобу и обратился к гардеробщику:

– Примите у госпожи Смольниковой шубку, пожалуйста.

Тот, быстро разобравшись в истинной подоплеке этой мизансцены, уже давно стоял около девушки, нагнувшись с угодливой предупредительностью и протянув руки к ее плечам. Даше ничего не оставалось, как только снова раздеться и, вздохнув, взять наконец в руки злосчастную сумочку. Впрочем, ее все еще не покидала надежда выпутаться из этой ситуации с наименьшими потерями.

– Я поднимусь к гостям, – обратилась она к Клонову, намеренно придав голосу покорные интонации.

– Ни в коем случае, – живо откликнулся тот. Вся его нарочитая, неспешная медлительность, похожая на гипнотическое раскачивание кобры перед обреченным кроликом, куда-то испарилась, и он снова обрел привычные для его подчиненных суетливость и сумбурность в движениях, быстроту реакции и ироничность взгляда. – В этом вы как раз правы: гости вполне обойдутся без вас. А у нас с вами, милостивая Дарья Александровна, есть дела поважнее, чем развлекать эту свору гуляющих идиотов. Пройдите со мной, пожалуйста…

Даша снова вздохнула и поплелась за начальником по широкой лестнице наверх, к основным залам галереи. «Бьюсь об заклад, я знаю, куда он меня ведет, – с мрачным юмором думала она. – Наверняка в ту самую тихую комнатку, в которой я так удачно пристроилась отдохнуть». Она угадала: Клонов широко распахнул дверь в полутемный офис, небрежным движением руки пригласил Дашу войти туда и щелкнул кнопкой выключателя. Теперь кабинет не казался больше ни скромным, ни уютным, ни милым; залитый безжалостным электрическим светом, он мигом стал небольшим, скучным служебным помещением, напичканным разнообразной техникой и начисто лишенным всяческой индивидуальности, которая бывает свойственна человеческому жилищу.

– Вы хотели поговорить со мной. Я вас слушаю, – сухо и невыразительно сказала Даша, не присаживаясь. Теперь, когда ей не нужно было больше изображать беспомощность и усталость, взывающие к сочувствию, она приняла тот самый официальный тон, которым обычно и разговаривала с властями предержащими.

– Отчего же так неласково? – игриво скосил голову набок Никита Юрьевич. – Разговор у нас с вами будет, надеюсь, недолгий, но интересный, Я уверен, что мы… хм, поймем друг друга. Но в ногах правды нет, что ж вы стоите?

Даша нехотя опустилась на кожаный диван рядом с письменным столом и вдруг почувствовала, что не в силах больше ломать комедию. Казалось, и Клонов больше не склонен был ерничать и кокетничать; его взгляд сделался ястребиным, деловым, и, снова глотнув коньяка, он присел рядом с Дашей.

– Я не стану тянуть и размазывать. Дело-то, Смольникова, в общем, выеденного яйца не стоит. Нам нужно, чтобы вы познакомились – прямо сейчас, там, наверху – с одним весьма симпатичным пожилым господином и постарались доставить ему побольше приятных впечатлений.

Даша поморщилась.

– Не трудитесь объяснять дальше, – как ни старалась она сделать свой голос спокойным и холодным, он слегка задрожал от гадливости, которую она сейчас испытывала к нему. Собственно, она еще до конца не могла поверить, что начальник может делать своей подчиненной подобные беззастенчивые предложения, но ни времени, ни возможности для прекраснодушных сомнений больше не оставалось. – Я… осведомлена о ваших планах по поводу меня. Это произошло случайно…

– Ну вот и прекрасно, – быстро перебил ее Никита Юрьевич. – Я не знаю и знать не хочу, каким образом вы уже обо всем проведали… – Его лицо снова приняло омерзительно-шаловливое выражение, и он по-детски погрозил Даше пальчиком. – Но если больше вопросов нет, то – удачи вам, дорогая! То есть всем нам удачи, потому что – не буду скрывать от вас – мы очень, оч-чень заинтересованы в ваших… переговорах с этим человеком.

Девушка не верила своим ушам. У него, казалось, не было ни капли сомнения в том, что его предложение принято, и при этом родной начальник явно не собирался затруднять себя выражением смущения на лице или хоть каким-нибудь благопристойным флером типа «я понимаю, это непросто, но интересы банка…». Все было кратко, четко и по-солдатски прямолинейно: он дал задание, подчиненный ответил «есть!»… И Клонов уже поднимался с дивана, привычно шаря в карманах в поисках портсигара или фляжки, когда в ушах у него вдруг прозвучал негромкий, но звенящий от уверенной решимости голос Даши:

– Я надеюсь, вы не обманываете себя по поводу моего возможного согласия, Никита Юрьевич? Я уверена, что такой умный человек, как вы, не может не понимать всей непристойности данного предложения, и если вы и решились на него, то, должно быть, от полной безнадежности?.. Мне жаль, что не в моих силах помочь банку. Я могу быть свободной?

Клонов застыл перед ней с недоуменным выражением, и фигура его была отчего-то столь комична, что даже напряженность ситуации не помешала Даше сначала тихонько прыснуть, а затем и негромко рассмеяться прямо в глаза начальнику. Может быть, этот легкий смех был ее ошибкой, потому что мужчина дернулся, словно его хлестнули кнутом, и сквозь самоуверенную, отлакированную деньгами оболочку проглянул истинный Никита Клонов – маленький, некрасивый мальчик, нелюбимый женщинами мужчина, унижающий подчиненных начальник – ведь никакой иной власти над людьми, кроме должностной, у него не было…

– Ах ты, дрянь, сука, – прошипел он, и Даша отшатнулась от него: такого выражения грозной, презрительной ненависти она, пожалуй, не видала никогда раньше на благостных лицах банковского начальственного бомонда. – Издеваться вздумала?! Чистенькую из себя изображаешь?.. Можно подумать, первый раз. Пошла вон, наверх, куда сказано – и сделаешь все как надо! Потому что если нет…

Девушка опрометью бросилась из комнаты, не в силах удержать слезы, оскорбленная и испуганная. Господи, да неужели она еще пять минут назад надеялась удержать его интеллигентной насмешкой, остановить холодным взглядом, пристыдить речами, полными внутреннего достоинства! Неужели рассчитывала повлиять на натуру, которая давно сложилась, обросла собственным, непререкаемым жизненным опытом и которой постыдные предложения кажутся не более чем удачной торговой сделкой! Какая наивность и какая глупость!..

– Стой! – вдруг врезался ей в спину повелительный оклик начальника. И она была столь выбита из колеи, что неожиданно для себя самой послушалась, остановилась, крепко вцепившись руками в спасительную дверь, оказавшуюся уже совсем рядом. А Клонов неожиданно задумчивым, спокойным голосом, словно это не он только что угрожал ей в злобной истерике, произнес: – Лица твоего не вижу, но подозреваю, что выглядишь ты сейчас, как драная полуголодная кошка. Наверняка уже зареванная, психованая и никакого шарма в очах… Нет, Смольникова, сейчас тебе не соблазнить даже прыщавого сексуально озабоченного подростка – не то что старенького господинчика. Брысь домой, и завтра чтоб была на работе в лучшем виде! А миленка твоего будущего я сегодня на себя возьму, уж придумаю что-нибудь… Сама после спасибо скажешь.

Эта трогательная забота о ее внешности и соблазнительности показалась Даше во сто раз хуже прямых оскорблений, и, зажмурив от обиды глаза, не вытирая отчаянных слез, она снова рванулась к выходу. Хотя за последние недели в ней и выработался изрядный иммунитет к человеческой нечистоплотности, но эмоции перехлестывали через край.

Домой, скорее домой, думала она: там она сможет защелкнуть дверь на новенький, надежный, только утром поставленный замок, там она вновь почувствует себя в тепле и безопасности, и там девушку ждет ее собственное отражение в зеркале – настоящая Даша, знающая лишь любовь и правду, искренность и нежность, красоту и доверие…

Глава 10

Утро было ясным и безоблачным. Солнечные лучи лились в отмытое до прозрачности Дашино окно непрерывным прямым потоком, и в этом снопе света какими-то обновленными и радостными показались девушке ее собственные домашние вещи: старая, но любимая мебель, веселые безделушки на полках, аккуратные чертежные и рисовальные принадлежности, делающие ее комнату так похожей на студию, множество книг и альбомов, а главное – тяжелое, массивное, неуклюжее, но такое уже родное бабушкино трюмо, по-прежнему загромождающее собой пространство и при этом ставшее самой необходимой частью интерьера. Чисто и несуетно было в Дашином доме, и так же чисто, несуетно было у нее на душе; ничто, казалось девушке, не может ее больше огорчить или расстроить – она уже примирилась со всеми подвохами судьбы, справилась с неожиданностями последних недель и могла теперь заново строить свою жизнь.

Стояла суббота, и день, конечно же, был нерабочий, но Клонов давно и твердо ввел в своем отделе неукоснительное правило – сразу после ответственного события, на другое же утро, собираться в его кабинете для «разбора полетов». И выходные или праздники в данном случае никакого значения не имели, тем более что говорил он, как правило, кратко, награды и оплеухи раздавал энергично, и более чем на пару часов эти встречи обычно не затягивались. Вот и вчера, еще до отъезда в галерею, он предупредил всех сотрудников, которые имели к ее открытию хоть какое-то отношение, о завтрашнем сборе ровно в одиннадцать.

Даша отлично понимала, что ее, после вчерашнего скандала, он ждет в особенности. Это из-за изрядной дозы алкоголя начальник, видимо, так расслабился, что упустил контроль над ситуацией и сорвался, не сумев довести дело до конца. Сегодня же он наверняка уже сумел мысленно «переиграть» положение и придумать, как исправить его с наименьшими потерями – наименьшими, разумеется, для банка, а не для нее, Даши Смольниковой. Тем не менее она твердо решила не показываться на работе в ближайшие дни, чтобы дать высокопоставленному инкогнито остыть от внезапно вспыхнувшей страсти, а Клонову – одуматься и сочинить какой-нибудь другой способ получения контроля над лакомыми бюджетными средствами.

Даша предупредила о своем отсутствии коллег (на сей раз не Катю, а секретаршу Аллочку, которая выразительно вздохнула в трубку: «Опять болеешь? Ну-ну, рисковая ты наша…») и вызвала врача на дом. Ей нужен был бюллетень, и она получила его на удивление легко и быстро: доктор из районной поликлиники появилась не к вечеру, как это бывало раньше, а еще до полудня; к тому же выяснилось, что у Даши и в самом деле поднялась температура, поэтому с получением оправдательного документа сложностей не возникло. Конечно, дважды за неделю сказываться больной – значило безумно рисковать своим местом в банке, но, поскольку Даша и так уже почти распрощалась со своей работой, это ее не останавливало. Ситуация представлялась никак не зависящей от ее воли: удастся так или иначе «выскочить» из грязных планов Клонова – бюллетень послужит какой-никакой «отмазкой» (словцо из Катюшиного лексикона), а не удастся – ее все равно уволят, даже если она будет демонстрировать рвение по службе с восьми утра до двенадцати ночи.

Почувствовав себя впервые за долгое время свободной, располагающей временем и досугом, Даша оделась потеплее (ноябрь за окном уже демонстрировал все признаки солнечной зимней погодки) и вышла на улицу. И перво-наперво сделала то, о чем думала с самого момента возвращения из Зазеркалья, – отправила Ларисиной матери деньги, не указав в переводе имени отправителя. Конечно, надо было бы пойти на похороны подруги, но девушка не могла заставить себя смотреть на мертвое лицо, которое там было озарено радостью и надеждой. Смерть больше не вызывала в Даше чувства горькой обреченности и безнадежной утраты; она теперь твердо знала, что конца, в человеческом понимании этого слова, не существует – и, зная это, не хотела вместе со всеми плакать и прощаться с человеком, которого надеялась еще не раз увидеть полным сил и любви.

Потом, пройдясь по магазинам и купив себе несколько пустячков – шарфик, губную помаду нового, непривычного оттенка, какие-то сладости, – девушка почувствовала себя совсем хорошо. Все-таки не зря говорят, что для женщин шопинг – лучшее средство от депрессии! Даша не хотела сейчас вспоминать о том, что еще несколько суток назад она была буквально раздавлена предательством Игоря, а вчера оказалась поставленной перед жестким и неизбежным выбором между унижением и потерей работы; она не желала думать о том, какой одинокой стала со смертью бабушки, и не собиралась поддаваться испугу перед грядущими изменениями в жизни, связанными с последней волей Веры Николаевны… Со всем этим она справится. Главное – надеяться только на себя. И она надеялась на себя… и еще – на Марио. Он был для нее теперь такой же реальностью, как снег, падающий густыми хлопьями на мягкий мех, облегающий Дашины плечи, как неяркое солнце на низком ноябрьском небе, как воздух, которым она дышала, – как все то, что нельзя потрогать руками, удержать и подчинить собственной воле, но без чего невозможно представить себе человеческую жизнь.

Вернувшись домой и наскоро перекусив (аппетита почему-то не было, ну ничуточки, и Даша потихоньку удивлялась, насколько за последние дни она стала равнодушна к еде), девушка уселась за письменный стол, придвинула к себе блокнот с записями, где набрасывала обычно пожелания клиентов, высказанные в ходе предварительного разговора, и принялась обдумывать новый проект, заказанный ей Дмитрием Алексеевичем Можаровым. Пожеланий было много, и претензии у хозяина роскошного участка по Рублевскому шоссе были велики, но сам замысел оказался грамотным и достаточно оригинальным – по крайней мере, думала Даша, во вкусе и эстетическом чутье заказчику не откажешь… Она увлеченно работала, прикидывая возможные архитектурные и дизайнерские решения проблемы – о, разумеется, пока только в первом приближении, дело было достаточно сложным, – когда в передней раздались один за другим несколько нетерпеливых, коротких, чуть нервных звонков.

Настороженно подняв голову, девушка замерла, чутко вздрагивая ноздрями, словно испуганная лань. В последние дни она уже привыкла не ждать ничего хорошего от неожиданных посещений, однако на сей раз, уговаривала она себя, ей вряд ли могло грозить что-нибудь слишком уж неприятное. Во-первых, такие нервные звонки были абсолютно не в духе Игоря, во-вторых, она надеялась, что он вообще больше не осмелится здесь появиться, и в-третьих… в-третьих, даже если это и он, у него нет ключа от нового замка. Успокаивая себя таким образом, Даша гибко поднялась из-за стола и, аккуратно ступая, стараясь производить как можно меньше даже не шума, а шороха, подошла ко входной двери.

В этот момент дверной звонок вновь взорвался целой серией быстрых, торопящихся звуков: кто-то жал на кнопку изо всех сил, будто подпрыгивая от нетерпения, и, чуть пожав плечами, девушка заглянула в глазок. Брови ее поползли вверх от изумления, она на секунду замешкалась, пребывая в нерешительности, но затем, смахнув с лица выражение легкого неудовольствия и сделав его максимально приветливым, ловким бесшумным движением повернула ключ в замке и распахнула дверь настежь.

– Господи, ну куда же ты запропастилась-то, Даша? – Светка ворвалась в ее прихожую такая запыхавшаяся, будто за ней гналась целая банда разбойников, и споро и решительно захлопнула за собой дверь. – Ищу тебя по всей Москве – бесполезно! Дома телефон не отвечает (ах да, с легкой краской стыда подумала Даша, аппарат ведь отключен – не хотелось, чтобы ее неожиданно разыскали по поручению Клонова и застали врасплох), звоню на работу – должна, говорят, быть, но сказалась заболевшей… С ума схожу, звоню по всем известным адресам – и ничегошеньки!

– Да что случилось-то? – остановила ее Даша. Она улыбалась гостье радушно, но немного устало, и не заметить этого оттенка вымученности в ее улыбке было, пожалуй, невозможно. – Откуда такая спешка?

Светка так и застыла в прихожей, уже почти сбросив с плеч полурасстегнутую норковую шубку и прижимая к груди пластиковую папку, туго набитую газетами.

– А ты не знаешь? – охнула она, широко раскрыв свои глаза с поволокой. – Ой, Дашенька, да все же вокруг только и говорят об этом! По-моему, и у тебя на работе уже наслышаны о твоем наследстве и думают, наверное, что ты к ним уже не вернешься…

Даша похолодела. Еще ничего не понимая, но чувствуя, что происходит что-то непоправимое, она растерянно смотрела на приятельницу, не в силах задать ни одного вопроса. А Светлана, словно не замечая ее состояния, деловито разделась, скинула замшевые ботики, пригладила волосы одной рукой (другой она по-прежнему прижимала к груди папку) и прошмыгнула в комнату. Хозяйка, постояв минутку в полной растерянности, отправилась за ней и обнаружила гостью у собственного письменного стола, на который та выкладывала многочисленные газеты, заботливо раскрывая их на нужной странице.

– Вот, взгляни, – защебетала она, бросив мимолетный взгляд на Дашу и увлеченно продолжая создавать свой странный натюрморт, – вот это тебе надо прочитать в первую очередь. Потом можешь посмотреть здесь и здесь… ну, это уже менее интересно, тут явная бульварщина. – И, наморщив свой маленький носик, она отложила какие-то вырезки в сторону. – Ну а это… ух, это уже настоящий класс! Круто, Дашунь! Ты у нас знаменитость теперь, настоящая Золушка на балу, и никакой бой часов тебе не страшен!..

И Светка вдруг бросилась тормошить и обнимать оцепеневшую приятельницу, которая до сих пор не понимала смысла действа, разыгрывавшегося в ее собственной комнате. Потом гостья почти силком потащила Дашу в сторону, к дивану, торжественно усадила ее на груду подушек и, сгребя со стола все то, что с таким тщанием только что на нем раскладывала, осыпала девушку лавиной газетных листов.

– Читай! – крикнула она великодушно, скрываясь в маленькой Дашиной кухне и принимаясь греметь там посудой. – А я пока кофе сварю, ладно?

Это же надо, какая скрытная, – забормотала она уже тише, себе под нос, но тем не менее достаточно громко, чтобы Даша могла ее услышать. – Другая раззвонила бы всем на свете – такое событие! – а эта молчит и делает вид, что ничего не понимает…

Даша молча сидела на диване, не делая никаких попыток подобрать кипу газет, валявшуюся у нее под ногами, сообразив, что именно ей предстоит сейчас прочитать. Ни видеть проклятый текст своими глазами, ни реагировать на новость, ни обсуждать ничего со Светланой ей решительно не хотелось, но, хорошо понимая, что этого не избежать и что громокипящая приятельница ее все равно не уйдет, пока не насытится сенсацией по горло, она наконец вздохнула, потянулась за первой газетной полосой, попавшейся ей под руку, и развернула тонкие листы с убористыми черными строчками.

«Рядовая банковская служащая из России объявлена распорядительницей одного из крупнейших швейцарских благотворительных фондов!» – тут же бросился ей в глаза аляповатый, набранный аршинными буквами заголовок. И ниже, чуть помельче: «Дарья Смольникова – самая богатая невеста России»… Рядом со статьей красовалась Дашина фотография трехлетней давности, где она была снята в обнимку с Игорем; это был любительский снимок, и в природе существовали всего две его копии: одна у Даши, а вторая – ну, понятно у кого… Интервью журналисту скандально известной газеты давал Игорь Антонов, обозначенный в материале как «жених и возлюбленный нашей героини», и, надо сказать, он не поскупился на подробности. Даша представала в тексте этакой бедной родственницей, долго и подло оттираемой родней от заветного наследства, но добившейся наконец-то заслуженного счастья при помощи открывшегося завещания. А если прибавить сюда еще щедро рассыпанные в тексте упоминания о Дашиных вкусах, привычках и интимных подробностях жизни, то можно себе представить, какое впечатление производило на читателя это интервью…

Отшвырнув бульварный листок, словно ядовитую змею, Даша дрожащими пальцами схватилась за другую полосу. Но и там было не лучше. «Семья известного советского ученого Петра Петровича Плотникова делит наследные миллионы», – респектабельным тоном сообщала газета. Сохраняя видимость непредвзятого анализа, автор статьи в смачных деталях сообщал обывателям, сколько и чего осталось для дележки после смерти вдовы академика.

Третье и четвертое издания наперебой кричали: «Скандал в благородном семействе!» и «Золушка двадцать первого века живет рядом с нами!» Пятое глубокомысленно вопрошало: «Останутся ли в России антикварные ценности рода Бахметевых?» Автором этой статьи, размышлявшим о том, как грустно, что целые состояния вывозятся за рубеж, и как непростительно, что антикварные ценности, достояние страны, попадают в руки частных владельцев, был все тот же И. Антонов…

Наконец газетные полосы одна за другой осыпались с Дашиных колен и укрыли пол причудливыми графическими бабочками. Она сидела опустив голову, вновь опустошенная и отчаявшаяся – словно и не было в ее жизни прошедшего утра с его радостными ожиданиями, задорной уверенностью в себе и непринужденной легкостью бытия. Жизнь снова подложила ей почти непосильную ношу и, усмехаясь, подглядывала за ней из-за угла: справишься?.. нет?..

* * *

– Ну как, прониклась собственной значимостью? – Светлана неслышно появилась из кухни и, приблизившись к Даше, шутливо дернула ее сзади за волосы. – Что ни говори, подружка, а я бы сейчас с удовольствием с тобой поменялась; ты только представь себе – деньги, наряды, путешествия, слава и столько мужиков вокруг!..

– А мужики-то здесь при чем? – невесело усмехнувшись и брезгливо смахнув с дивана оставшиеся газеты, спросила Даша. – Насколько я понимаю, их мне в наследство бабушка не оставляла.

– Ой, не скажи, Дашунь! – возмущенно затрясла головой гостья. – Ты ведь теперь не просто активистка-комсомолка-красавица, ты – богатая и знаменитая женщина! Неужели у самой ретивое не екает?! Особняк в Швейцарии, распоряжение огромными средствами – ух, ни за что не поверю, что ты ко всему этому равнодушна! Как Станиславский: не верю, и все тут!

И, сделав несколько мечтательных пируэтов по комнате, Светлана с размаху опустилась на диван рядом с хозяйкой дома. Та молчала, размышляя о том, как скажется на ее теперешнем положении эта нежданная шумиха, умело организованная Игорем буквально за несколько дней, и не опоздала ли она с задушевным разговором с дядей – как знать, какой будет реакция Сергея Петровича на все эти журналистские изыски?.. Чутье подсказывало ей, что осложнений – значительно больших, нежели если бы этот разговор состоялся неделю назад, – не избежать, и Даша тихонько прерывисто вздохнула, в который раз уже с тоской подумав и об Игоре, и о Фонде: «Господи, и за что мне все это?..»

А Светка тем временем вновь успела слетать на кухню, притащила на резном деревянном подносе турку с дымящимся кофе, пару крохотных керамических чашек, вазочку с печеньем, сливочник и сахарницу и, без тени сомнения водрузив все это на Дашин письменный стол посреди ее рабочих бумаг, наконец соизволила бросить взгляд на бабушкино трюмо.

– Это та самая штука? – тоненьким, по-детски сюсюкающим голоском спросила она. – У, какая здоровая! И зачем она тебе?

– Та самая, – эхом, протяжно откликнулась Даша, оставив без внимания второй вопрос. Присутствие гостьи напрягало и раздражало ее, но делать было нечего – не гнать же ее, в самом деле! – и, переставив поднос на маленький журнальный столик поближе к дивану, она проговорила: – Я не буду кофе, что-то сердце побаливает. Может быть, лучше зеленый чай… Присоединишься ко мне?

– Ни за что! – отчеканила Светлана, быстро наливая себе горячего ароматного напитка, и, уже с набитым печеньем ртом, пробубнила: – Терпеть не могу эти травяные чаи. И как ты только пьешь эту бурду?

Даша пожала плечами.

– Дело привычки, наверное. Подожди минутку, я сейчас.

И, скрывшись на кухне и машинально заваривая себе чай, она неосознанно тянула и тянула время, надеясь, что, может быть, гостья сама сообразит, как не ко времени оказался ее визит и какую плохую новость принесла она приятельнице… «Впрочем, я, наверное, должна быть ей благодарна, – внезапно подумала она, сообразив вдруг, что без Светланы, пожалуй, узнала бы о газетной шумихе значительно позже – возможно, только в понедельник. Даша не слишком-то жаловала прессу, изнанка деятельности которой была ей хорошо знакома, и в выходные, как правило, легко обходилась без газетного допинга. – Теперь у меня по крайней мере есть время, чтобы подготовиться к разговору с родственниками».

Однако девушка ошибалась. Времени у нее уже не было… И об этом ей яснее ясного заявила череда требовательных, на удивление громких телефонных звонков. Непонятно почему, но эти мелодичные знакомые трели на сей раз показались Даше угрожающими и даже нахальными, и, не успев осмыслить собственную реакцию, она торопливо и испуганно крикнула гостье:

– Не бери, прошу тебя! Не надо!

Буквально в следующую секунду она оказалась в комнате и успела остановить Светлану, с невинным выражением лица уже потянувшуюся к трубке.

– Но почему? – недоумевающе спросила приятельница, хлопая большими красивыми глазами. – Ты что, боишься чего-то?

Даша молчала, продолжая прижимать к рычагам телефонную трубку и глядя на Светку в упор, до тех пор пока звонки не прекратились. Потом она медленно отняла руку и негромко сказала:

– Аппарат был выключен. Это ты включила его?

– Ну да, – пожала плечами гостья. – Я думала, это случайно… думала, просто вилка выпала из розетки. Так вот почему мы… то есть я никак не могла до тебя дозвониться! – И, виновато глянув Даше в лицо, она зачастила: – Ты извини, пожалуйста, но мне должен был позвонить Паша, и я ждала, ждала – дай, думаю, телефон проверю… Наверное, это он и был. А ты не дала мне с ним поговорить!

Последнюю фразу Светлана произнесла уже капризным, нарочито обиженным тоном. Даше не хотелось препираться, и еще меньше ей хотелось сейчас объяснять приятельнице правила приличного поведения в чужом доме.

– Я вообще-то хотела поговорить с тобой, – решительно приступила вдруг к делу Светка, и Даша интуитивно поняла, что именно ради намечающегося разговора и затеян был весь этот неожиданный визит. – Нам с Пашей кажется, что у вас с Игорем что-то происходит…

Подумав было, что друзья собираются приступить к бессмысленной процедуре примирения, девушка беспомощно, словно прося о пощаде и пытаясь остановить говорившую, отгородилась обеими ладонями. Этот жест, как бы воздвигающий между ними стену, был настолько нехарактерен для всегда открытой и приветливой Даши, что гостья невольно запнулась, но тут же, улыбнувшись, продолжила:

– Нет-нет, кажется, ты меня не так поняла. Я же не к тому, что вам надо помириться… То есть надо, конечно, – смутилась она, споткнувшись об удивленное молчание хозяйки дома, – но сейчас не об этом. Видишь ли, мы решили, что вы сейчас… пока несовместимы, что ли. Игорь, конечно, человек сложный, а ты такая милая, доверчивая, тебе с ним трудно…

Даша продолжала молчать, и Светлана занервничала, чувствуя явную уязвимость своих доводов. Однако, понизив голос, она продолжила:

– Словом, мы решили предложить тебе свою помощь.

– Вы? Это кто же?

– Ну как же – кто! Я и Паша! – тон был укоризненным и почти искренним – если Светка и переигрывала, то только слегка. – Ты же знаешь, он отличный адвокат. И если ты позволишь ему представлять твои интересы…

– Спасибо, у меня уже есть адвокаты. В Швейцарии. Бабушка обо всем позаботилась. – И Даша, мило улыбнувшись, решительно принялась составлять обратно на поднос посуду, которая почему-то оказалась расставленной по всей комнате – разгуливала, что ли, Светка с чашкой в руках?.. С ее точки зрения, разговор был окончен, но гостья, судя по всему, считала иначе.

– С ума ты сошла, – запричитала она, удобно устроившись на диване и искоса следя за всеми Дашиными передвижениями. – Как можно доверить такое дело совершенно посторонним людям?! Павла ты знаешь давно, он твой друг и вообще… российский гражданин!

Последний довод заставил Дашу усмехнуться, но Светку это явно не смутило.

– Зачем тебе эти зарубежные адвокаты? Ведь прежде чем ты доберешься до своей Швейцарии и вообще вступишь в права наследства, здесь у тебя, знаешь, сколько всяких сложностей будет! А Павел смог бы тобой руководить, подсказывать верные шаги, помогать во всем. – Она мечтательно вздохнула, вытащила сигарету и завертела головой в поисках пепельницы.

– Пепельница на балконе, – вежливо подсказала Даша и, хотя ее терпение уже иссякало, столь же вежливо добавила: – А руководить, Светик, мной не нужно. Руководителей как раз у меня довольно. А вот настоящих друзей, знаешь, оказалось маловато…

– Так вот я же и говорю!.. – оживилась гостья. – Об этом же и речь! В общем, мы с Пашей можем…

– Нет. И давай-ка вообще закроем эту тему, ладно? Мне кажется, так оно будет лучше для всех…

Это было сказано тоном мягким, но непререкаемым, и столь твердая позиция, похоже, наконец-то проняла гостью, заставив ее обидеться уже по-настоящему. Впрочем, скорее всего, думала потом Даша, дело было вовсе не в обиде, а в том, что Светлана поняла наконец всю бессмысленность и безнадежность своей миссии…

– Ох, Дарья, смотри – пробросаешься! – обиженно прошипела она и, демонстративно бросив на столик так и не закуренную сигарету, отправилась в прихожую. – Эгоистка, – бубнила она как будто тихо, про себя, но при этом так отчетливо, что хозяйке дома все было превосходно слышно даже в комнате, – другие бы дали друзьям подзаработать, помогли бы, а эта…

– Так кто же кому должен помочь – я вам или, как ты настаивала, все-таки вы мне? – весело спросила Даша, появляясь в прихожей и отпирая для Светланы дверь. Она почувствовала что-то вроде слабого раскаяния, из-за того что все ее недавние приятели обманулись в надеждах легко поживиться за ее счет, и легко, непринужденно бросила вдогонку гостье, с непримиримым выражением лица уже двинувшейся на лестничную площадку: – Ты передай Паше, если ему очень нужна будет работа и решение этой проблемы будет зависеть от меня – я все сделаю, пусть не сомневается…

Светлана обернулась и уже собралась ответить что-нибудь язвительное, однако вновь прозвучавшая из комнаты трель телефонного звонка перебила ее на полуслове, и, разочарованно махнув рукой, гостья с досадой нажала на кнопку лифта. А Даша, захлопнув за ней дверь и быстро подойдя к телефону, нерешительно замерла, глядя на него чуть мерцающими, задумчивыми глазами, словно не решаясь ответить привычным «алло».

Наконец, после восьмого или девятого звонка, она все-таки взялась за трубку и, подождав еще немного, наконец подняла ее. Она не успела произнести ни слова – звонившего, казалось, не интересовало, кто находится на другом конце провода, или же он был полностью уверен, что ошибки быть не может.

– Мне надо поговорить с тобой. Подъезжай через час в отель «Аврора-Марриотт», я буду ждать тебя в баре на первом этаже… Ты хоть знаешь, где это?

– Да, – автоматически откликнулась она. – Кажется, на Петровке, правильно?… – И все-таки переспросила неуверенным тоном, хотя тоже не сомневалась в ответе: – Сергей Петрович?..

– Ну разумеется, – сухо отозвался дядя.

В знакомом его голосе на сей раз было столько плохо скрытой неприязни, что девушка испуганно заторопилась со следующей репликой:

– Вы знаете, мне очень нужно поговорить с вами. Только отчего же в баре, может быть, я заеду…

– Ну нет, – живо возразил Сергей Петрович. – Заезжать тебе к нам незачем, и я вообще думаю, что давно надо было прекратить эти… визиты. Надо было мне решиться и положить этому конец, но мама питала к тебе непонятную слабость. А иначе бы…

Это уже прозвучало настолько грубо, так откровенно презрительно, что Даша оторопела, почти надеясь, что ослышалась или чего-то не поняла. Дядин же голос в трубке продолжал:

– А поговорить со мной, голубушка, тебе надо было уже давно. Жаль, что у вас с этим… – казалось, он подыскивает слово помягче, – с этим приятелем не хватило ума понять, что прямая и открытая договоренность всегда лучше примитивного шантажа… Очень уж топорно вы все это обтяпали. Ну да ладно, не мне вас учить… Итак – через час, в баре.

Из телефонной трубки уже давно неслись короткие резкие гудки, а Даша все продолжала стоять, словно окаменев, прижимая ее к уху и отчаянно надеясь на то, что вот сейчас, сию минуту, все разъяснится, дядин голос снова ворвется в ее сознание, и он, быть может, скажет: «Я пошутил, не сердись, девочка…»

Старое зеркало напротив отразило ее исковерканную, изломанную фигурку, опрокинутое лицо, застывшие глаза – всю неестественность ее нынешней позы, всю новую боль, обрушившуюся с этим разговором, и ей показалось, что темная гладь зеркала сочувственно колыхнулась, готовая расступиться перед ней. Но, медленно покачав головой и отвернувшись в сторону, Даша опустила трубку на рычаг и теперь уже сама, добровольно, словно споря с кем-то или отказываясь от обещанного счастья, прошептала: «Еще не время… Пожалуйста, подожди…»

Глава 11

Спешно собираясь на назначенную дядей встречу – натягивая джинсы, бросая в сумку какие-то мелочи, освежая несколькими движениями перламутровые краски на своем лице, – Даша то и дело, словно завороженная, бросала мимолетные взгляды на телефон, молчание которого казалось ей теперь многозначительным и даже угрожающим. Она не стала на сей раз вынимать вилку из розетки – ограничилась тем, что включила автоответчик, твердо пообещав себе не брать трубку, пока не услышит голоса звонившего. И вот теперь напряженные нервы и обостренная интуиция подсказывали ей, что молчащий аппарат – это ненадолго…

Она была уже в прихожей, когда тишину замершей квартиры вновь разорвала телефонная трель. Девушка тихо вернулась в комнату, словно шум шагов мог выдать ее присутствие, осторожно присела рядом с телефоном, машинально отсчитывая гудки, принялась ждать, пока автоответчик даст сигнал абоненту. Ей нельзя было сейчас просто уйти. Мог позвонить Можаров, новый заказчик, и Даше нужен был этот разговор с ним – требовалось уточнить кое-какие детали проекта, не выяснив которые она не могла двигаться дальше. Мог, вероятно, перезвонить и Сергей Петрович, уточняя время или место встречи (а в глубине души она надеялась, что он перезвонит просто для того, чтобы сказать, как он ошибся, и извиниться)… Однако же голос, послушно раздавшийся в молчаливом пространстве квартиры после привычного шелеста магнитофонной ленты, оказался тем самым, которого она меньше всего ждала.

– Даша, здравствуй. Ты можешь не подходить к телефону – я все равно знаю, что ты дома. – Игорь произносил свои аккуратные фразы четко, по-деловому, и по тону этого человека сейчас невозможно было предположить, что когда-то они были близки друг с другом и произносили слово «люблю»… – Я надеюсь, ты уже поняла, насколько недальновидно с твоей стороны было портить со мной отношения. Должен предупредить тебя, что уже имел разговор с Сергеем Петровичем Плотниковым и ему не слишком понравились моя осведомленность о ваших семейных делах и те условия, которые я ему поставил. При этом, разумеется, я сказал ему, что действую от твоего имени… Так что не советую тебе сейчас попадаться ему на глаза – можешь представить, в каком он состоянии. – В комнате раздался короткий, колкий смешок, и через пару секунд голос зазвучал снова. – Если тебе интересны подробности – позвони мне. Я все еще готов с тобой сотрудничать, хотя, признаться, для тебя это будет уже не столь выгодно, как могло бы быть… Кстати, если тебе это интересно: я сказал твоему дядюшке, что несколько дней тебя не будет в Москве и по всем вопросам ему нужно связываться со мной. Надеюсь, вы оба не станете действовать за моей спиной – все равно ведь не столкуетесь… Пока, детка!

Она горько усмехнулась: сотрудничать – вот как, оказывается, это теперь называется!.. Ну что ж – пусть ждет. Даша не позвонит ему, что бы ни случилось, не позвонит никогда… И, растерянная, печальная, с болью в груди, она стремительно, как испуганная ласточка, выпорхнула из дома.

До отеля она добралась быстро. Заполненная людьми, шумная и праздничная Тверская, припорошенный свежим кокетливым снежком Столешников, Петровка, которая в уже наступивших сумерках умело прикидывала на себя почти европейский наряд, – все эти давно знакомые, любимые московские места теперь почему-то показались девушке чужими, словно и город вступил в заговор против нее, пытаясь выбить у Даши почву из-под ног и вместе с людьми сделать ее тем, кем она никогда не была: беззастенчивой авантюристкой, корыстной искательницей приключений, Ивашкой, не помнящим родства… Швейцар у входа в «Аврору», помогая ей пройти сквозь вращающиеся двери, бросил на девушку незаметно изучающий взгляд и, тут же определив опытным глазом ее социальный статус и возможную цель прихода, вежливо испарился.

Даше не раз приходилось бывать здесь – то с друзьями на великолепных воскресных бранчах, которыми славился отель, то на деловых встречах по корпоративной надобности, то еще по каким-то случайным делам – но никогда еще она не переступала этого порога так нехотя, с таким внутренним протестом и душевным дискомфортом. Маленький бар на первом этаже оказался этим субботним вечером буквально переполнен людьми, что в «Авроре», наверное, случалось не так уж часто, однако и в плотной, сдержанно гудящей полутьме ей мгновенно бросился в глаза чуть обособленный столик в самой глубине зала, за которым удобно расположился только один человек. Небрежная поза, зажженная сигарета в худых нервных пальцах, дорогой кожаный блокнот на столе рядом с высоким бокалом, в котором поблескивало спиртное явно немалого градуса, общее впечатление лоска, породы и какой-то чуть высокомерной грации – нет, что ни говорите, а Сергей Петрович Плотников умел производить впечатление, и спутать его с кем-либо другим даже в полутьме Даше было попросту невозможно.

Девушка на мгновение задержалась у входа в бар, плотно зажмурила глаза, чтобы собраться с духом и с мыслями, предательски разбегающимися по закоулкам сознания, сжала маленькие кулачки так, что ногти больно впились ей в ладони, и, встряхнувшись, утопив в глазах закипающие слезы и гордо подняв голову, спокойно, с достоинством подошла к дядиному столику.

– Ну, здравствуй, Дарья. – Сергей Петрович, скользнув по ней неприязненным взглядом, залпом допил то, что еще оставалось в его бокале, и бесшумно поставил его на место. – Не думал я, что придется когда-нибудь нам с тобой так встретиться…

Все слова и фразы, заготовленные Дашей по дороге сюда, растворились в ее памяти, исчезли, растаяли… И она, желая только одного: положить конец этому кошмарному недоразумению, объяснить свою непричастность к нечистоплотным играм Игоря, заторопилась, сбросила с себя настороженность и на секунду потянулась к сидевшему напротив человеку всем своим существом – потянулась в фигуральном и в прямом смысле, импульсивно положив свою руку на дядину ладонь:

– Сергей Петрович, послушайте меня, прошу вас!..

Однако договорить ей не удалось. Давно знакомый, почти близкий, некогда ласковый и приветливый человек с гадливостью выдернул свою руку из Дашиной, будто бы она была грязной, нелепой нищенкой, осмелившейся прикоснуться к нему где-нибудь в подземном переходе. Уже не просто суховатым, а ледяным, словно утыканным колючими иголками голосом он произнес:

– Нет уж, голубушка, это ты меня послушай, пожалуйста. Мне все теперь известно. Не знаю, да и не хочу знать, как тебе с твоим любовником удалось обвести вокруг пальца мою мать, что вы там ей наплели и каким образом заставили оформить на тебя управление Фондом… Она всегда была у нас с капризами, но теперь это уже неважно. Самое важное для меня – сберечь состояние семьи и оградить этот Фонд, любимое детище родителей, от шантажистов и растратчиков – да, сберечь и оградить! И если понадобится, я сделаю это даже против воли Веры Николаевны. Да нет, что я говорю – против воли! Если бы она только знала, каких козлов запускает в свой швейцарский огород, – да разве она поступила бы так!..

Его длинные пальцы застучали по столику, выбивая замысловатую дробь, и Даша вздрогнула. Во время его витиеватой речи она сидела опустив глаза и подавленно молчала – какой смысл спорить и объясняться, если дядя, кажется, для себя уже все решил, а приговор вынесен и обжалованию не подлежит? Зачем настаивать на собственной невиновности, когда Сергею Петровичу, видимо, просто выгодно, чтобы Даша оказалась низкой, подлой, корыстной обманщицей?.. Но раз уж в воздухе повисла пауза – она ею воспользуется. Просто потому, что нельзя же дать четвертовать себя, даже не пытаясь кричать и сопротивляться.

Она быстро набрала воздух в легкие и заговорила:

– Я ничего не знала о намерениях бабушки вплоть до самой ее смерти – это раз. Я до сих пор не видела ее распоряжений полностью: у меня украли письмо, в котором она рассказывала мне о Фонде и которое я даже не прочитала, – это два. Человек, который звонил вам, не имеет больше ко мне никакого отношения, и я даже не знаю, чего он хотел от вас, – это три… Да господи же, Сергей Петрович, ну вы же знаете меня так давно – неужели такой малости, обычной клеветы, вам хватило, чтобы вы записали меня в авторы всей этой гнусной истории?! Ну, пусть вы недолюбливаете меня и, может быть, никогда не относились ко мне хорошо – но чтоб такое!.. – И она умоляюще взглянула на Плотникова.

Однако этот короткий взгляд подсказал Даше больше, чем могли бы сказать долгие часы объяснений. Выражение лица у дяди было таково, что холод безнадежности разлился у нее в груди: все уговоры, все мольбы явно были бессмысленны, а Даша была не настолько глупа, чтобы скрывать это от себя. Легкий вкус презрения к самой себе тронул ее губы – зачем унижаться перед этими людьми, зачем мечтать о несбыточном? Разве не знала она уже слишком хорошо, что ей нет ни места, ни счастья, ни надежды на этой земле; разве не ведала она, куда на самом деле ей нужно идти и к чему стремиться?.. И, осознав, что впервые эта мысль встала перед ней во весь рост, во всей своей полноте и яркости, что впервые этот выход показался ей единственно возможным и верным, Даша испуганно отвела глаза в сторону от собеседника, точно боясь выдать ему свои тайные желания.

Между тем Сергей Петрович, ничуть не заметив ее смятения, брезгливо поморщился в ответ на Дашину тираду, вновь закурил и бросил ей – пренебрежительно и тихо:

– Только не надо считать себя умнее других, дорогая моя. Все эти сказки – «не знала, не читала, не имеет ко мне отношения» – ты, пожалуйста, рассказывай кому-нибудь другому. Впрочем, может быть, я не прав, и вы действительно уже умудрились поссориться, и ты не совсем в курсе последних событий?.. Ну так это обычное дело – шантажисты редко пылают взаимной симпатией, рано или поздно они начинают жалить друг друга, как скорпионы в банке… Так, если хочешь, я тебе расскажу о нашем весьма небезынтересном разговоре с этим твоим И. Антоновым – так, кажется, его величают в ваших современных газетенках?

Он помолчал, словно давая племяннице время для оправдания, но на сей раз она не проронила ни слова, и Сергей Петрович продолжил:

– Он позвонил мне вчера. Рассказал, что именно будет сегодня в московской прессе, советовал не пропустить… – И дядя криво усмехнулся. – Оцени, кстати, Дашенька, мою деликатность – я не стал разыскивать тебя сразу, мгновенно, по горячим следам, не поверил этому мерзавцу – тем более что он уверял, что тебя нет в городе… Но главное в том, что я хотел подождать, удостовериться, надеялся, что все это клевета, как ты и пыталась мне тут доказать. Увы – все оказалось в точности так, как и предупреждал Антонов. В газетах и в самом деле появилась информация, в том числе глубоко семейная, интимного характера, которой вряд ли могли владеть широкие массы и которая могла исходить только от тебя. Ты действительно не пожалела ни бабушкиного доброго имени, ни наших доверительных с тобой отношений, вывернув всю финансовую подноготную Плотниковых и Бахметевых – вплоть до перечисления ценностей, которыми мы владеем на вполне законных основаниях… Ты бросила тень на все, чем мы жили, на наше семейное доверие друг к другу и к умершей матери, намекнув, что бабка оставила тебе Фонд только потому, что ты единственная способна продолжить ее доброе дело и не разворовать, не загубить, не опошлить идею Плотниковых… И ты еще издевалась, когда спрашивала меня тогда, на кухне, не затрагивают ли моих интересов бабкины распоряжения насчет тебя, а я-то, дурак, вполне искренне обсуждал с тобой только это дурацкое зеркало… О господи, да как ты только могла!

Его передернуло так откровенно, так явственно, что Даша почувствовала, как стыд волной заливает ее лицо, и невольно ощутила себя действительно виноватой. Все это было так чудовищно, так грязно, так постыдно, она, в сущности, так понимала чувства, обуревавшие сейчас ее родственников, что и в самом деле посчитала себя ответственной за происходящее. Какая, на самом деле, разница – сама она инспирировала всю эту возню в прессе или это сделал Игорь благодаря ее наивности, доверчивости и неумению договориться с ним? Ведь когда-то она действительно много рассказывала ему о своей семье, чем он и не преминул теперь воспользоваться; она допустила, чтобы письмо Веры Николаевны попало в чужие руки; она, наконец, тянула, откладывала разговор и с ним, и с дядей до последнего, надеясь, что все как-то утрясется само собой, ее приятель одумается и у нее будет время разобраться во всей этой запутанной истории… Да к тому же ее сердце, ее мысли были так переполнены Зеркалом, собственными чудесными путешествиями, вновь обретенной загадочной, непонятной любовью, что все прочее казалось ей несущественным… «Вот и получай теперь, – с ненавистью сказала Даша сама себе. – Нет, верно сказал кто-то, что за глупость после двадцати пяти лет следовало бы установить уголовную ответственность! Получай!..»

* * *

Видимо, Дашино лицо столь красноречиво выражало сейчас владеющие ею чувства, что даже Сергей Петрович ощутил нечто вроде брезгливого сожаления к этой дурочке, так неумело, так непрофессионально занявшейся в данном случае «связями с общественностью»… Уже немного спокойнее он закончил свою обвинительную речь:

– Но самое гадкое, как ты догадываешься, даже не в этом. Отвратительней всего оказалась ваша пропозиция, которую Антонов имел наглость сделать мне, не забыв упомянуть при этом, что все переговоры я должен вести только с ним, а не с тобой – нет, каков нахал, а?! Он еще будет диктовать мне, с кем я должен обсуждать свои собственные дела…

И дядя вновь так разволновался, что сигарета выпала у него из правой руки, а левой он вдруг начал потирать ту сторону груди, за которую обычно при сильном стрессе хватаются сердечники «со стажем»… Впрочем, на сей раз он успокоился довольно быстро.

– Итак, если я правильно понял, ты готова немедленно передать мне, как нынешнему главе семьи, все права на управление Фондом, подписать все соответствующие документы и даже в ближайшее время обеспечить в респектабельной прессе необходимую информацию на сей счет (разумеется, вся информация – только после моей цензуры и под нужным углом), если я… ну, скажем так, немедленно выплачу тебе и твоему любовнику весьма круглую сумму наличными. Правильно?

И Сергей Петрович пристально, испытующе взглянул на свою родственницу. Может быть, если бы Даша находилась сейчас в ином душевном состоянии, то заметила бы даже некоторое облегчение в его глазах, после того как самое трудное было сказано. Заметила бы она и то, что на самом деле действительно грязное, шантажистское предложение Игоря, при всем видимом отвращении дяди к этой стороне дела, казалось ему все же, может быть, наилучшим, хотя и крайне дорогостоящим выходом из той пучины позора и морального унижения, куда они все угодили. Но девушке было сейчас не до анализа. Голова ее болела, словно сдавленная жестоким огненным обручем. Она была по-настоящему раздавлена, уничтожена, смешана с грязью. И никакие попытки оправдаться уже ничего не могли изменить в ее судьбе…

Словно не замечая ее молчания, Плотников задумчиво, уже разговаривая практически сам с собой, протянул:

– Ну разумеется, это будет непросто… Мать позаботилась о защите завещания. Но если поможет Андре…

Дашин мозг, который, казалось, вот-вот лопнет от разламывающей, дикой боли, невольно отреагировал на незнакомое имя, и она вопросительно подняла на дядю измученные, запавшие глаза. Тот снова поморщился:

– Не притворяйся же, детка (Даша вздрогнула, услышав из его уст уничижительно-ласкательное прозвище, которым до сих пор позволял себе называть ее только Игорь, – и эти два человека окончательно слились в ее усталом сознании в одного врага, ведущего на нее охоту). Не хочешь же ты сказать, что ты, глава и управительница богатейшего Фонда, не знаешь имени собственного адвоката? Так вот, у меня тоже есть для тебя сюрприз – хотя, конечно, он слабоват по сравнению со всеми теми подарочками, которые преподнесла мне ты…

Сергей Петрович улыбнулся – впервые за все время их встречи, быстро набрал на мобильном телефоне несколько цифр и вполголоса произнес в трубку пару слов по-французски. Даша не расслышала, не поняла, о чем шла речь, хотя она знала язык практически в совершенстве, сейчас она не могла вникать в разговор. Девушка вся была поглощена одним-единственным желанием, ей нужно было только одно: уйти отсюда. Все, что угодно, только прочь от всего!

Кажется, дядя говорил еще что-то, все время нервно оглядываясь по сторонам, но Даша уже позволила себе не слушать. Все было кончено – так не все ли равно, какая фраза будет последней?.. пусть он делает что хочет. Пусть они все делают что хотят. Она готова была подписать любые бумаги, хотя толком даже не поняла, о чем конкретно, о каком отступном и каких правах идет речь. Кажется, Сергей Петрович хочет сам управлять Фондом?.. Но она не просила у бабушки никаких привилегий, никакого наследства… Ах, бабушка, бабушка, что же ты наделала?! Зачем?!

Она, как слепая, ничего не видя из-за мутных слез на ресницах, нашарила сумку на мягком бархатном диванчике рядом с собой и неловко стала вылезать из-за стола. Ни грации, ни легкости, ни присущего ей природного изящества не было теперь в этой женщине; только слабость, прибитость и безмерная усталость, гнущая ее к земле, как тяжелый, переполненный горем, а не зерном, колос…

Вдруг мягкая грассирующая речь раздалась совсем близко, и она неосознанно, машинально включилась в чудесную легкость французского языка. Эта легкость, непринужденность и слов, и тона говорившего, после всех обвинений и грязи, вылитых ей на голову за последние полчаса, была для нее как глоток воды во время засухи, как дарованная приговоренному к позорной казни отсрочка…

– Добрый день, мадемуазель Смольникова. Я счастлив познакомиться с вами лично.

Кто-то уже брал ее повисшую, как плеть, руку, подносил к губам; звучали еще какие-то европейские формулы вежливости, а Даша растерянно переводила взгляд с дяди на высокого импозантного мужчину, в котором все – и речь, и костюм, и манеры, и осанка – выдавало подлинного европейца. Видя, что она не в силах произнести ни слова, Сергей Петрович удивленно приподнял брови, но все же счел необходимым пояснить:

– Это мсье Андре Жийон, старинный и верный друг нашей семьи. Его адвокатская контора давным-давно представляет наши интересы за рубежом, особенно в Швейцарии. И ты должна бы знать, что именно у него в руках хранились все оригиналы документов, оставленных матерью на твое имя…

Плотников на секунду замешкался, подыскивая, видимо, комментарий, приличествующий случаю и годный для ушей иностранца, и эта пауза дала возможность мсье Жийону молниеносно вмешаться в разговор, не перебивая собеседника и не высказывая неучтивости.

– Я не мог вырваться в Москву раньше; вы понимаете – дела… Хотя, конечно же, мне очень хотелось проститься с Верой… – Даша уловила в его голосе, под привычной французской учтивостью, нотку невыдуманного сожаления, искренней теплоты – и сама поразилась, какую истовую благодарность почувствовала за это к незнакомому иностранцу. А он уже продолжал: – Вы понимаете, я надеялся, что вы сами свяжетесь с нами немедленно. Но, думал я, может быть, горе…

Он слегка запнулся, нахмурился, бросил взгляд на Плотникова, который ответил ему преувеличенно спокойным кивком головы, и вновь повернулся к Даше.

– Откровенно говоря, я и сейчас вряд ли смог бы прилететь в вашу прекрасную страну – уже послезавтра я должен быть в Париже, мы готовим там юридическое обеспечение крупной и важной сделки, и эти последние дни я планировал посвятить окончательной подготовке документов. Но когда вчера вечером мне позвонил мсье Плотников, – Сергей Петрович вновь кивнул, выразительно глядя на Дашу, – и попросил о предоставлении информации, которая уже не является тайной, а также о… о немедленной помощи… Я не смог ему отказать.

Они все еще стояли рядом, глядя друг на друга, и, поскольку девушка по-прежнему не говорила ни слова, мужчины явно начали нервничать – один меньше, другой больше, но оба чутьем понимали нескладность и какую-то неправильность происходящего. Вновь произошел быстрый обмен взглядами, и мсье Жийон, нервничая с каждой минутой все сильнее, поправляя дорогие красивые очки, предложил:

– Быть может, мы присядем, господа?

Плотников первым последовал этому приглашению. Вслед за ним за столик присела и Даша, но глаза ее оставались отсутствующими, а губы – все так же крепко сжатыми. Француз беспомощно посмотрел на Сергея Петровича, и тот взял инициативу в свои руки.

– Еще вчера я объяснил нашему уважаемому другу, что у нашей семьи… гм… могут быть свои взгляды на решение Веры Николаевны по поводу управления этим замечательным Фондом. О, конечно же, – с иезуитской улыбкой поправился он, – мы ни в коем случае не подвергаем сомнению и не оспариваем последнюю волю матери. Но нам думается, что при ближайшем рассмотрении в оставленных ею документах могут возникнуть неясности. Или, скажем лучше, отдельные не совсем ясные места…

Дядя облизнул губы и посмотрел в упор сначала на племянницу, а затем на адвоката. Тот хранил безупречное, чуть-чуть насмешливое молчание, и Даша внезапно подумала, что напрасно дядя так уж уверен в полной лояльности «старинного и верного друга семьи». Если бы ей действительно захотелось бороться, драться, судиться, отстаивать свои интересы, то еще неизвестно, кому бы стал помогать, на чью сторону встал бы мсье Жийон. Тем более что в глазах его, неотрывно устремленных на девушку, помимо профессионального любопытства и изящного цинизма, так свойственного всем адвокатам, знатокам человеческой природы, появились за последние минуты еще и странная грусть, легкое сочувствие и даже задумчивая нежность.

– Позвольте мне расставить все точки над «i». – Вмешательство француза, похоже, было для дяди несколько неожиданным, но возразить он не мог. – Я понял, мадемуазель Смольникова, что у вас есть деловое предложение к вашему дяде, которое представляется ему весьма интересным. Я со своей стороны, если вы поручите мне заниматься этим делом, мог бы взять на себя изучение прецедентов в этой области и обеспечение правовой базы – если это, конечно, окажется возможным после тщательного изучения последних распоряжений вашей бабушки – для передачи Фонда в руки прямых наследников. Разумеется, пока это могут быть лишь предварительные консультации, но в целом…

Она внезапно подняла голову. Внимательно посмотрела на собеседников, мысленно собрала всю свою волю в кулак и наконец сформулировала для себя то, что ей сейчас было нужно: не вступать вообще ни в какие переговоры. Не просить, не объяснять, не спорить. Не унижаться. Ничему не верить. Ничего, ничему, ни с кем… Просто уйти.

– Благодарю вас, господин Жийон. – Голос Даши, впервые услышанный адвокатом, прозвучал за столиком так неожиданно, чисто и звонко, что мужчины невольно снова переглянулись. – Я не готова пока обсуждать этот, без сомнения, весьма серьезный вопрос. Но я сообщу вам, когда приму решение… Я могу попросить вашу визитную карточку?

Ей казалось, что она слышит свой голос откуда-то издалека, со стороны, и, мельком удивившись тому, как гладко и правильно она еще способна строить фразы, приняв из рук изумленного француза карточку, она быстро закончила:

– Мне хотелось бы отметить, что Сергей Петрович, к сожалению, получил не совсем точную информацию – и к тому же из вторых рук. Мне жаль, что все произошло совсем иначе, нежели хотелось мне… и бабушке Вере Николаевне.

Девушке еще хватило сил и присутствия духа добавить на прощание несколько вежливых фраз; потом она поднялась из-за стола, показывая, что встреча окончена. Посмотрев заплаканными, но очень ясными прозрачно-зеленоватыми глазами на ошарашенного, раздраженно кусающего губы дядю и улыбающегося одними кончиками губ адвоката, она быстрыми шагами вышла из бара, получила из рук угодливо-вежливого служителя шубу и спокойно направилась к дверям отеля. Но, едва лишь оказавшись вне поля зрения своих недавних собеседников, девушка начала машинально ускорять шаги и вскоре уже бежала по ярко освещенной улице – в темноту, в переулки, в круговерть мелкой московской поземки. Сердце отчаянно билось в ее груди, в глазах то вскипали, то уходили внутрь, в самую душу, злые, постыдные слезы, голова кружилась и болела, и Даше казалось, что этому бегу, этому несчастью, этой ненависти в ее жизни не будет конца и она навсегда обречена бежать по невнятной ночной пороше непонятно куда, непонятно зачем, к тем, кто не ждет и не любит ее, бежать, оставляя за спиной надежды, иллюзии и поверженные грезы.

Оказавшись дома, она, не раздеваясь – как была, в шубе, в уличной обуви, быстро прошла в комнату, резко щелкнула выключателем бра над изголовьем дивана и кинулась к бабушкиному трюмо. Обнимая его в рассеянном, неверном свете ночника, словно неуклюжего, но дорогого друга, плача и всхлипывая, как ребенок, она гладила теплую ровную поверхность зеркала, вдыхала знакомый запах старины и пыли, касалась рукой канделябров, прихотливо изогнувшихся над ее головой. Наконец, почувствовав, что силы ее иссякают, что ее не хватает уже даже на то, чтобы просто плакать, она наклонилась к прохладной мгле ближе, еще ближе, глубже – и, вздохнув, сделала полный глоток…

Глава 12

…Вода в роднике была вкусной, свежей, с отчетливым привкусом сладости и такой холодной, что у нее заломило зубы и перехватило дыхание. Еще глоток, еще один – и, утолив наконец так долго мучившую ее жажду, она принялась плескать себе в лицо полные пригоршни искрящихся капель, смеясь сама над собой и поддразнивая собственное отражение, улыбавшееся ей из почти зеркальной глади водного пространства.

– Ты словно ундина, – раздался за ее спиной любимый голос. Звуки этого голоса были полны веселья и нежности, и, обернувшись, она увидела Марио, подходящего к роднику, и к ней, и к ее жизни и с каждым шагом словно вплетавшего свою судьбу в хитросплетения ее судьбы. Она потянулась к нему нетерпеливо, точно после долгой разлуки – да так оно, в сущности, и было! – и проговорила, чуть задыхаясь от переполнявших ее чувств:

– Я так соскучилась…

Он по-доброму усмехнулся:

– Соскучилась по мне? Или по синеве нашей страны?..

Она не ответила: вопрос был риторический, и разговор вскоре замер в их объятиях и растаял сам собой, как тает звук фортепьяно, извлеченный из клавиатуры умелой, натренированной рукой. Даша чувствовала его щеку, прижатую к ее волосам, ощущала его дыхание, крепость его рук и бережность, легкость движений – будто он боялся разбудить или потревожить уснувшего ребенка. И, счастливая тем, что Марио рядом, снедаемая желанием заглянуть ему в глаза и увидеть в них то, что было ей так нужно, она тихо высвободилась из его объятий и вскинула голову навстречу его взгляду.

Но то, что довелось ей увидеть в этот момент, напугало девушку и потрясло до самых основ ее существа. Лицо Марио стало вдруг отстраненным, напряженным и каким-то растерянным. Он послушно опустил руки, будто бы подчиняясь ее желанию высвободиться, но тут же снова задвигал ими по воздуху, как слепой, с силой отшвыривая в стороны невидимые Даше препятствия. Синие глаза застыли, впились в нее, точно не узнавая, зрачки окаменели, и все черты его внешности обострились и стали угловатыми. Побледнев, дыша часто, тяжело, он шагнул вперед, вытянул руки и… прошел сквозь Дашу, словно ее и не было рядом, словно она была не более чем мечтой, грезой, прихотливым облачком его желаний… «Где ты?!» – крикнул он, отвернув от девушки искаженное мукой лицо, и она с ужасом поняла, что больше не существует для Марио. Их миры разошлись, и она снова потеряла его.

Охваченная горем – таким сильным, что солнце в небе показалось ей черным, – она кинулась наперерез его удаляющейся фигуре, перехватила его руки, крепко сжав их в своих ладонях, и страстным волевым усилием повернула Марио к себе. Повернула – и в тот же миг с облегчением поняла, что касается не бесплотного призрака, а живого и дышащего человека, который снова может видеть, и слышать, и чувствовать ее. Слава богу, случившееся в этот миг не было необратимым, он снова вернулся к ней, вернув тем самым Даше ее надежду и ее любовь.

– Слава богу… – повторила она уже вслух, еле слышным шепотом, обессиленная так, словно за несколько прошедших секунд пережила все трагедии подлунного мира. А он снова сжал ее в объятиях – только уже не спокойно и бережно, как несколько минут назад, а со страстью собственника, напуганного возможной потерей, с пылкостью любовника, едва не расставшегося с возлюбленной навсегда… И так, обнявшись, они молча пошли по желтой дороге, уводившей их от лесного родника туда, где слоился и дрожал от утреннего солнца воздух, – вперед, к меловым холмам, к расплывчатым голубым далям, к размытым контурам встающего дня, о котором они не знали ничего, кроме того, что в этот день должны быть вместе.

Они шли и шли, все крепче прижимаясь друг к другу, и молчание не было тягостным для них. Но наконец напряжение спало, отпустило обоих; Даша осмелилась искоса взглянуть на друга и, увидев, что лицо его стало прежним и он снова улыбается, спросила:

– Что это было, Марио?

– Разве ты не поняла, моя хорошая?

Девушка помолчала, осененная догадкой, о которой не хотела даже думать, и неуверенно произнесла:

– Я поняла, что ты… уходишь. Но почему, почему?! Разве тебе плохо со мной?

Он посмотрел ей прямо в глаза, точно вбирая в себя весь Дашин облик и стремясь заполнить ею себя. Потом ответил медленно и осторожно:

– Да, на сей раз я. Я уходил, потому что время пришло, carissima… А время – единственное, с чем мы не можем справиться в нашей жизни. Мы можем бороться с врагами, с собой, с любовью и ненавистью, даже с болезнью и смертью мы можем потягаться – потому что всегда есть кто-то, кто сражается на нашей стороне, и его заслуги мы приписываем себе и думаем, что это мы победили болезнь и смерть. Но однажды приходит срок, и все заканчивается. С этим сроком не поспоришь, девочка.

– Но ты вернулся, – упрямо возразила Даша, цепляясь, точно капризная барышня, за старое как мир заблуждение, будто человек властен над своей судьбой и временем. И Марио усмехнулся ее наивности и с силой провел рукой по ее волосам, вспыхнувшим на солнце платиновыми искорками.

– Я вернулся, да. Просто потому, что, значит, это был еще не мой срок, не мое время, а так – первая попытка, первая проба. Может быть, первый допуск к вечности. Или, если хочешь, игра, репетиция – репетиция жизни в прекрасном мире, но уже без тебя. Я ведь должен – мы оба должны – знать, что так и будет. И уже скоро, очень скоро…

– Ты с ума сошел! – И Даша резко отстранилась от человека, который, обнимая ее, осмеливался говорить о близкой разлуке без тени горечи на устах. – Неужели ты готов расстаться со мной навсегда – вот так, спокойно, без борьбы и без сожаления, и только потому, что «пришло время»?.. Разве мы не в силах ничего изменить?

Смех Марио прозвучал тихо и нежно.

– Ты бунтуешь против вечности? Ты хочешь изменить порядок мироздания?.. Не выйдет, Дашенька. И потом – почему расстаться навсегда?.. Я буду ждать тебя все там же, на берегу, и однажды ты придешь ко мне – так же просто и естественно, как это уже случалось. Какая разница, сколько времени пройдет на земле, если здесь мне будет легко и радостно ожидать твоего прихода?

Даша подавленно молчала, отвернувшись в сторону и отвергая всем сердцем слишком простую, слишком ясную его логику. Это была логика смерти, а она все еще оставалась живой. И, поняв это, Марио взял ее за подбородок и, повернув к себе ее нахмуренное лицо, коснулся Дашиных губ своими губами – умиротворяюще, легко, будто прося прощения за то, что огорчил девушку. Но и поцелуй этот не был принят Дашей, он показался ей слишком бесплотным, слишком сухим – в отличие от былых поцелуев этого мужчины, воспоминания о которых заставляли бешено биться ее сердце, из этого вдруг словно начисто удалили всю страсть и живость, всю пылкость и теплоту настоящей земной любви. И, почувствовав, как она не соглашается, отрекается, уходит от него все дальше и дальше, Марио быстро, почти резко встряхнул девушку за плечи и заговорил куда строже, чем прежде, – так, как не говорил с ней еще никогда:

– Оставь эти мысли, Даша. Ты все еще живешь и мыслишь земными мерками – ты, которую допустили в святая святых, избранница судьбы, владелица тайн… Оставь это. Поднимись, откажись от прежних решений. Разве ты, художница, не видишь перед собой настоящих красок? Разве море, и небо, и земля, на которой ты сейчас стоишь, не живее во сто крат всех тех людей, на мнение которых ты пытаешься опереться? И разве ты, побывав здесь, не поняла, что нет смерти – есть другая жизнь?.. Нет конца – есть вечное продолжение; нет разлуки – есть ожидание; нет горя – есть недомыслие; нет потери – есть вечность. Зачем ты пытаешься поставить точку там, где возможно лишь многоточие?..

Девушка отвела в сторону его руки и прямо, в упор, взглянула в его потемневшие глаза. Она хотела разобраться, почувствовать, вникнуть… Да-да, с облегчением подумала она, это не было ссорой, мы просто пытались понять друг друга! И, сказав себе это, Даша вдруг ощутила мгновенную резкую боль в сердце. Разве не так же когда-то уговаривала она себя в моменты бурного выяснения отношений с Игорем – это не ссора, мы просто пытаемся друг друга понять?..

Но теперь все было иначе. Они стояли на каменистой дороге друг перед другом, разделенные невидимой чертой противоречий и непонимания, но их взаимное притяжение было так велико, что пространство между ними казалось насыщенным грозовым электричеством. Она протянула и положила руки на плечи Марио и замерла. Борясь с собой, она то удерживала его на расстоянии, то притягивала к себе, отталкивала и стремилась к нему душой и телом. А он мягко, не пытаясь сопротивляться ее движениям, оставаясь неподвижным, снова заговорил:

– Ничего нельзя изменить, Даша. Ничего от нас не зависит. Мы будем встречаться здесь столько раз, сколько позволит отведенный нам срок, и я буду с тобой столько времени, сколько смогу и сколько отмерит судьба. Так сказал бы я тебе там, на земле, где ни разу не смог поцеловать тебя и где нам не дано было услышать друг друга по-настоящему. Мы расстанемся. Я дождусь тебя на нашем берегу, и сколько бы времени мне ни пришлось ждать – это будет всего лишь мгновение…

– А я? а мне?.. – не удержавшись, перебила его Даша. – А как же я? Что делать мне? И что мне за дело до твоей прекрасной вечности, если там я буду вспоминать о тебе, а здесь не смогу даже обнять тебя?.. Одиночество, вечное одиночество – вот что такое твоя вечность!

И, опустившись на теплые пыльные камни, она заплакала. Трудным и неприятным был весь этот разговор. Зеленая поляна с цветущей липой, чернильное море, дышащее свежестью, голубая прохлада ручья – где вы, отчего покинули Дашу?.. Только каменистая желтая дорога, только горечь непонимания и поражения, только привкус близкой разлуки на губах – вот что оставалось ей, и, не желая мириться с этим, она плакала, опустив голову и обхватив колени руками, а Марио сидел рядом и крутил в пальцах тонкий полевой цветок, ломая и растирая в зеленую кашицу его листья.

– Мне не убедить тебя сейчас, – вдруг безнадежно сказал он, и Даша подняла голову, услышав в его голосе отзвуки потаенной боли. – Я мог бы возразить тебе, что ты и я здесь – одно и что, когда я говорил «буду ждать тебя», это все равно что сказать «ты тоже будешь ждать встречи со мной»… И вечность у нас – одна на двоих, и срок, который отмерен каждому, – это лишь половинка того времени, которое течет в нашей общей с тобой жизни. Но мне не объяснить тебе этого. А тебе, наверное, не понять… Пока еще не понять.

Он поднялся и помог подняться Даше, и они вновь посмотрели друг на друга. И девушка с внезапно просветлевшим лицом вдруг проговорила так тихо, что ей самой показалось, будто она только подумала это:

– Выбор всегда остается – не правда ли? Я ведь всегда смогу стать с вами вровень… и понять все, что ты пытался мне сейчас объяснить. Для этого нужно лишь…

Но Марио покачал головой:

– Не настаивай на собственном выборе, не спорь, carissima!.. Разве ты не чувствуешь, как легко тебе будет сделать ошибку? Чуть поторопишься или чуть запоздаешь – и мы можем никогда больше не встретиться с тобой. Слишком опасны игры со временем, с судьбой, с жизнью и смертью. – Голос его стал умоляющим, и он закончил с явным усилием: – Не торопись, прошу тебя. Пусть все идет своим чередом.

И Даша кивнула покорно и ласково. Если он так хочет… И тут же спросила, словно испугавшись проиграть из-за своей покорности:

– Но ты не оставишь меня? Обещай…

– Обещаю, – сказал он серьезно. Ей показалось, что усталость покидает ее, и легче становится дышать, и дорога мягкою пылью обнимает ее ступни и ложится перед нею бесконечной лентой, уводящей их в ту самую вечность, в которую верил Марио и которой должна была теперь довериться Даша.

Они снова шли по этой дороге, изредка перекидываясь какими-то словами, которые уже почти не имели значения и лишь заменяли им молчание, временами становившееся нестерпимым. Даша вымолвила: «Я хотела рассказать тебе, почему мне так плохо там, в Зазеркалье…» – и осеклась было, поняв, что впервые назвала Зазеркальем истинный, реальный, живой мир. Граница стала наконец прозрачной, и все смешалось, и ее мир стал единым, а жизнь перестала делиться на половинки. Мужчина же, идущий рядом с нею, будто не заметив ее внезапной паузы, тихо ответил: «Не нужно. Я все знаю о тебе. Я верю, что ты справишься…» Потом она говорила что-то еще, а он откликался все так же тихо, и мало-помалу слова стали вовсе не нужны, и молчание стало естественным, как их дыхание, которое слилось и растаяло в утренней дымке. Так впервые для Даши два «я» стали простым и единственно возможным «мы», и она удивилась, почему это никогда и ни с кем не удавалось ей раньше – в прежней, другой ее жизни, которая казалась ей всегда такой сложной, а теперь вдруг представилась элементарным набором событий. И, бросив взгляд на того, кто не решил ни одной ее загадки, но щедро одарил своими, новыми, на фоне которых все прочие показались банальной арифметикой, она взяла его ладонь и потерлась о нее щекой.

Так, рука об руку, они и шагали по каменистой дороге, пока она не кончилась, оборвавшись разом у их ног, словно куплет короткой и нежной песенки. Снова щедро светило солнце, заливая меловые холмы, и деревья, и все вокруг теплыми оттенками меди и охры; снова пели птицы; и как тогда, в самый первый раз, доносились до Даши смех, разговоры и мелодичное позвякивание посуды – оттуда, с широкой террасы, к которой вели знакомые девушке мраморные ступени и где опять собирались пить чай. Марио стоял рядом с ней, крепко сжимая ее руку, но глаза его смотрели в сторону, а лицо было грустным и немного напряженным. Мало-помалу его ладонь бессильно разжалась и упала вниз, а Даша, уже предчувствуя, что произойдет дальше, не испугалась, как прежде, а покорно отпустила его пальцы. Странная улыбка тронула губы мужчины, он кивнул – но не ей, а в сторону, словно бы всему миру сразу, и, скользнув по девушке переставшим видеть взглядом, прошел мимо.

Дашино сердце болезненно сжалось, но она не придала этому значения – сердечная боль стала привычной. А если ты к тому же знаешь, что тебя ждет… И, отвернувшись, чтобы не видеть отстраненного от нее Марио, она стала медленно подниматься по ступеням, ожидая его возвращения. «Ждать, ждать…» – тупо стучали молоточки в ее голове. Что же еще остается? Только ждать, и верить, и знать, что рано или поздно все возвращаются к Дому. Разве это не главное, чему научил ее Марио?..

А там, на террасе, все звенела посуда, и близко-близко к верхней ступени подошла женщина, которую Даша знала и любила. Плотно закутавшись в тяжелую шаль из шелка, напряженно вглядываясь вниз, где двигалась маленькая фигурка, Вера Николаевна отрывисто позвала:

– Лена, Лена!.. Что это там?

Мама Лена, поднявшись из-за стола, подошла к балюстраде. Чашка осталась в ее руке, и Даша прекрасно могла разглядеть на ней каждую голубую незабудку – эта старинная, любимая ее воспитательницей чашечка давным-давно разбилась, почти сразу же после смерти мамы Лены, и теперь девушка подумала, что, наверное, та попросту забрала ее с собой. Солнечный луч, пройдя сквозь белоснежный фарфор, ударил в глаза женщинам веселым огненным зайчиком, и мама Лена провела ладонью по лицу, тихо отозвавшись:

– Я ничего не вижу.

– Я тоже не вижу, – чуть раздраженно сказала бабушка. – Но мне кажется… Ты не узнаешь, не слышишь?

Та, улыбнувшись, покачала головой и, взяв Веру Николаевну за руку, примирительно шепнула:

– Это будет еще не скоро, Верочка. И дай-то бог, чтобы не скоро… Ведь и ты не хотела бы иного, правда же?

– Кто знает, кто знает. – Бабушка покачала головой и отвернулась от лестницы.

А Даша, почувствовав, что снова оказалась одна, с новой силой ощутив себя чужой и лишней, попыталась несколькими быстрыми шагами преодолеть оставшиеся ступени. Но лестница не поддавалась: мрамор сделался скользким, ступени – высокими, и до террасы по-прежнему было высоко, как до неба… «Ты бунтуешь против вечности?.. – будто услышала она мысленно слова Марио. – Хочешь изменить порядок мироздания? Не выйдет, Дашенька…»

Не вышло. И где он теперь? Она оглянулась, ища его глазами, и не увидела рядом. Нужно было возвращаться. Не здесь, а там могла Даша принимать решения; не здесь, а там можно было еще поспорить с судьбой. «Ухожу, но вернусь», – неслышно пообещала она кому-то, может быть – самой себе, может быть – Марио, который, конечно же, должен был ее слышать… И спокойно как никогда, с открытыми ясными глазами, она сделала шаг и переступила границу между явью и сном, жизнью и смертью, любовью и ненавистью.

* * *

Мир лежал у ее ног, расстилаясь знакомым пространством собственной квартиры, раздвигая, точно театральный занавес, темные винные шторы ее окна, впуская в дом декорации звездного неба, звуки засыпающего города, сырые запахи ноябрьского ветра… И она режиссировала этот мир, мир своей жизни – неумелый режиссер, уже понимающий, что сам играет в замысленной кем-то пьесе, – и ничто не случайно, ничто не экспромт в этой странной игре, которую люди привыкли называть судьбою. Бедный узник в Женеве, прикованный к больничной кровати и вызывающий у родственников и врачей только жалость, на деле, сам того не ведая, направлял жизни окружающих Дашу людей, потому что творил ее, Дашины, желания и действия, от которых зависело теперь так многое. Игорь, победно шагающий по дороге своих вероломных замыслов, в действительности был лишь скромной марионеткой, до поры до времени заменявшей в Дашином спектакле подлинного героя и безжалостно убранной из действия, как только настал срок. И никто – ни Плотниковы, ни Вадик, ни бабушка Вера Николаевна, ни сама Даша, ни близкие и дальние ей люди – не знал и не мог знать своей истинной роли в том величественном представлении, в котором первое действие было жизнью, второе – смертью, а может быть, существовали еще и третье, и четвертое, и пятое… А осознавшая это Даша была совсем уже иной Дашей, не той, что плакала вчера, обнимая любимое зеркало – зеркало, в котором она видела сейчас свое повзрослевшее, посуровевшее, но такое прекрасное лицо.

В доме осторожно тикали часы, слабо и пряно пахло любимыми Дашиными духами, из распахнутой форточки доносились отзвуки чужой жизни, а Даша все ходила и ходила по комнате, бездумно касаясь знакомых вещей и впервые осознавая всю бесконечность бытия. Как странно: вместе с этим ощущением бесконечности она явственно чувствовала и другое – витающие в воздухе неоспоримые признаки финала. И, чувствуя, как близится к завершению разыгрываемая кем-то драма, Даша улыбалась, уже зная, что не стоит даже мысленно ставить точку там, где возможно лишь многоточие…

В который раз проходя мимо молчащего (слава богу!) телефона, девушка бросила случайный взгляд на маленькое табло автоответчика и мысленно ахнула, увидев высвечивающуюся на нем зеленую цифру «7». Семь звонков – за такое короткое время?! А впрочем, с чего она, собственно, взяла, что время было коротким?.. И, мельком взглянув на часы – поздний вечер, почти что ночь, стрелки движутся к двенадцати, – она щелкнула кнопкой телевизора. Вспыхнул экран, и она уловила окончание дикторской фразы: «…основные события понедельника…»

Понедельника! Даша медленно опустилась на диван, пытаясь сообразить, подсчитать, убедиться… Только что – несколько часов назад – в ее жизни стояла суббота. В субботу она бродила по магазинам, читала все эти отвратительные сплетни в газетах, расчетливо преподнесенные ей услужливой Светланой, встречалась с дядей… В ту же субботу она бежала по темной Петровке, торопясь домой, к зеркалу, где ждал ее Марио. И вот теперь, после их быстрого, мимолетного свидания – уже понедельник?! Девушка крепко сжала ладонями виски, зажмурилась, пытаясь охватить сознанием очередную загадку Зазеркалья, но тщетно: мозг отказывался вместить все эти метаморфозы и настойчиво требовал передышки.

Хорошо, пусть будет так: она подумает об этом потом… Даша прошла на кухню, приоткрыла дверцу холодильника, равнодушно отметила про себя, что надо бы завтра закупить продукты, и вновь захлопнула холодильник, не притронувшись даже к молоку, которое так любила. Может быть, включить чайник?.. Но и эта мысль не вызвала в ней энтузиазма, и, вздохнув, она снова вернулась в комнату. Получалось, что она ничего не ела уже больше двух суток, однако не чувствовала себя голодной, более того – мысль о еде вызывала у нее почти отвращение. И, невесело усмехнувшись, Даша решила, что так вот, наверное, и умирают голодной смертью люди, одержимые страстью, маниакальной идеей, любовью к истине… Хотя почему только к истине? Вообще – любовью, тихонько поправила она себя, и в глазах снова развернулась широкой лентой желтая дорога, по которой они шли с Марио…

Нет, не надо сейчас об этом. И девушка, прихватив с письменного стола блокнот, быстро подошла к телефону и решительно нажала на кнопку автоответчика. Посмотрим, кто эти семеро – гномов? троллей? богатырей? – тщетно добивавшихся Дашиного внимания и тревоживших молчание ее пустой квартиры.

«Даш, это я, Катя. Почему тебя не было сегодня на летучке? Клонов просто вне себя от ярости, рвет и мечет. Кстати, это он поручил мне непременно дозвониться до тебя сегодня и передать, что завтра в семнадцать ноль-ноль ты должна быть на рабочем месте. Надо же – в воскресенье вызывает, совсем обнаглел! По-моему, ему что-то от тебя нужно – ха-ха… Счастливо тебе!» Даша задумчиво остановила магнитофонную ленту. «Сегодня на летучке… завтра, в воскресенье…» – все это значит, что Катя звонила ей еще тогда, в субботу вечером. Помедлив минуту и мельком взглянув на часы еще раз, девушка взялась за телефонную трубку. Разумеется, по всем правилам хорошего тона звонить людям в такое время уже неприлично, но Даша твердо знала, что Катюша никогда не ложится спать рано и вообще, судя по ее рассказам, добирается домой после свиданий обычно за полночь.

– Я слушаю! – Катин голосок в трубке был свеж, мил и кокетлив.

– Добрый вечер, Катюша… – Девушка не успела даже представиться, как ее собеседница ахнула, всхлипнула и затараторила так быстро и невнятно, что Даша едва успевала понимать прыгающие, как горошинки, слова.

– Господи ты боже мой, Дарья! Ты все-таки нашлась! Ну, слава богу, а то такого переполоха наделала, что мы тебя чуть уже не похоронили… Где ж ты была, душа запропащая?!

Даша с запоздалым раскаянием сообразила вдруг, что не заготовила никакого мало-мальски достоверного объяснения своего отсутствия на работе не только что в воскресенье, по прямому приказанию начальника, но даже и в понедельник, уже плавно переходивший в следующий день. Правда, у нее «в рукаве», как у заядлого картежника, оставался еще полученный в субботу бюллетень, но – козырь этот едва ли можно было считать выигрышным. Слабо, весьма слабо, как сказал бы на это Клонов… Ведь ее, судя по всему, разыскивали и дома – иначе коллега не заговорила бы о переполохе.

Пауза едва не затянулась, но девушка успела уловить момент, когда Катино ожидание в трубке начало переходить в недоумение, и быстро сказала:

– Знаешь, я все расскажу тебе потом. Меня не было в городе все эти дни, я только что вернулась и вот получила твое сообщение… Вообще-то кое-какое официальное оправдание у меня имеется – бюллетень, и я…

– Можешь выбросить свое официальное оправдание в мусорный ящик, – сухо посоветовала Катя. – Оно тебе уже не поможет. Начальство еще в субботу велело разыскать тебя всеми правдами и неправдами, дабы заполучить на какую-то воскресную встречу. Я надеялась, что ты получишь мое сообщение вовремя, но, увы!.. А кстати, – и в голосе невидимой собеседницы послышались жадное любопытство и какой-то скользкий, чуть язвительный намек на особый смысл всего, что будет сказано дальше, – ты не знаешь, что там намечалось в нашем банке в воскресенье? Я так поняла, что вопрос шел о жизни и смерти, и от тебя, Дашенька, многое на этой встрече зависело… С каких это пор ты стала определять у нас судьбу банка?

Девушка постаралась, чтобы ее голос в ответ прозвучал как можно ровнее и беззаботнее:

– Тебе показалось, Катюша. Действительно, Клонов что-то говорил об этом еще в пятницу, на открытии галереи, но я так поняла, что он собирает нас всех.

– Ну да, держи карман шире! – фыркнула коллега. – Темнишь, Дарья, но ладно – меня это не касается… В общем, сегодня, когда мы явились на работу, внизу уже висел приказ о твоем увольнении. Да ты не пугайся, похоже, это только воспитательная мера…

– Я не пугаюсь, – спокойно и веско проговорила Даша. – Меня, признаться, теперь это мало трогает. Но почему ты решила, что мера воспитательная?

Катя засмеялась, но в смехе этом было что-то недоброе и раздражительное:

– Да кто ж тебя теперь уволит-то, такую богатую и знаменитую! Клонов, правда, сегодня опять собирал нас и заявил, что в пятницу имел возможность убедиться в полном твоем непрофессионализме и отсутствии преданности банку; что давал тебе шанс исправить положение в воскресенье, но ты этим шансом не воспользовалась. А сегодняшним невыходом на работу, заявил, и вовсе отрезала себе все пути к отступлению… Но тут, Даш, и началось самое интересное: после всего этого он добавил, что вернуться в наши светлые ряды ты все-таки можешь, невзирая на приказ об увольнении, если только (лови мысль, подруга!) «будешь готова сотрудничать с банком уже не в качестве наемной силы, а в качестве партнера и инвестора»… Крепко сформулировал, да?

– Они все-таки хотят, чтобы я продолжала у них работать? – переспросила совсем сбитая с толку этой словесной казуистикой Даша.

– Они хотят обслуживать дела твоего швейцарского Фонда здесь, в России, дура! – в сердцах ответила Катя. – Нет, скажи: ты правда такая тетеря или только прикидываешься?

Они помолчали. Даша слышала, как тихо, но напряженно дышит в трубку Катюша, и вдруг перед ее глазами встали серые банковские коридоры, серое оборудование в офисах, серые картины на стенах и серые лица коллег – Катя, Аллочка, Клонов и лично президент банка Иван Алексеевич… И все они, напряженно и алчно дыша, наступали на нее с одним только словом: «Фонд… Фонд… Фонд…» А потом к ним прибавились Игорь и Павел, Светка и Сергей Петрович Плотников, и вся эта жуткая, нелепая вереница корявых фигур кривлялась и приплясывала вокруг нее, напевая все то же единственное слово. Фантасмагория была такой яркой, живой и зримой, что девушка невольно зажмурилась, всплеснула руками, и телефонная трубка с сильным стуком оказалась на полу…

– Эй, Даш, с тобой все в порядке? – послышался из упавшей трубки Катин голос, и девушка с каким-то облегчением сумела расслышать в нем неподдельный испуг и искреннее беспокойство. Она взяла себя в руки, подняла трубку и спокойно ответила:

– Да, не волнуйся. Все хорошо. А почему ты, кстати, говорила о переполохе и о том, что вы меня… похоронили? – Последнее слово далось ей нелегко, но собеседница, слава богу, не заметила этого.

– Да искали же тебя – и позавчера, и вчера еще, и сегодня целый день… Свет в окне горит третий день – слабый, правда, вроде ночника, но все равно видно, телефон молчит, и никто ничего о тебе не знает. А тут еще слухи поползли, – Катюша таинственно понизила голос, – что с наследством твоим дело нечисто и вообще – то ли полная туфта, то ли криминал. То ли тогда бабку убили, то ли теперь – тебя саму… Ой, Даша! О чем у нас только сегодня не болтали!

– Ну, довольно, ты послушай меня, Катюш, и передай, пожалуйста, всем тем, кто сегодня «о чем только не болтал»… С наследством все правда и все в порядке, никакого криминала. На работе я не появлялась, потому что в банк больше не вернусь. И сотрудничать мой Фонд с ним не будет, по крайней мере до тех пор, пока это зависит от меня. Последнее можешь передать лично Никите Юрьевичу Клонову. Так что он, может, не так уж был и не прав по поводу моего непрофессионализма и недостаточной преданности банку… Поняла?

– Поняла, – недоверчиво откликнулась в трубку растерянная Катя. И, помолчав немного, тихо спросила: – А где ж ты все-таки была-то все эти дни? А, Даш? Если правда за городом, то свет-то почему у тебя горел?..

И Даша не сумела ответить. Не смогла ни солгать, ни увернуться, ни, разумеется, сказать правду. Не было ответа на этот единственный бесхитростный Катин вопрос, и девушка просто положила трубку на рычаг – так осторожно и бережно, будто та была стеклянной. Зная свою собеседницу довольно хорошо, она была уверена, что Катя немедленно наберет ее номер и сошлется на то, что их прервали. Но телефон молчал, и едва слышно колыхались от осеннего сквозняка тяжелые занавеси на окнах, и даже собственного дыхания ей не было слышно в этой странной, поглощающей все тишине. Полумрак сделал очертания окружающих Дашу предметов едва заметными, их размытые контуры были угрожающи и холодны. Живым и теплым казалось ей только старое зеркало.

Глава 13

Итак, с нелюбимой работой в банке все было кончено. Что бы ни поставили ей теперь в качестве условия возвращения – обслуживание ли бабушкиного Фонда, Дашину ли благосклонность к неведомому ей чиновнику, молчание о сделанном Клоновым предложении или любые другие формы «лояльности», – Даше не подходило ни одно из них… И, мысленно перелистнув эту страницу своей жизни, девушка, вздохнув, снова потянулась к кнопке автоответчика. Вряд ли следующие сообщения принесут ей больше радости, нежели первое, подумала она. И не ошиблась.

«Дарья Александровна, с вами говорит Можаров…»

Пленка перематывалась с еле слышным шипением, и наступившей на несколько секунд паузы Даше хватило, чтобы почувствовать и изумиться: как странно, холодно, почти резко говорит с ней ее новый заказчик! Без «здравствуйте», без «уважаемая» и без малейшей тени приветливости или симпатии в голосе… А Можаров тем временем, помолчав, продолжал:

«К сожалению, я вынужден отказаться от сотрудничества с вами, которое вначале показалось мне столь многообещающим. Уверен, что причина моего решения вам известна, поэтому не стану тратить времени на объяснения. Всего вам доброго».

Даша машинально остановила пленку и тупо уставилась на телефон. Охватившие ее апатия и разочарование были столь велики, что девушка не в силах была ни попытаться взглянуть на ситуацию со здоровым юмором (который прежде не раз выручал ее в случае срыва интересных заказов), ни рассуждать здраво. Может быть, все дело было в том, что интуитивно она понимала: дело не в переменчивости, не в необязательности Можарова – причина неожиданного отказа, скорее всего, снова кроется в бабушкином наследстве и во всех тех неприятностях, которые оно принесло с собой. Господи, ну а этому-то что от нее надо?.. Неужели и у респектабельного Дмитрия Алексеевича могли быть какие-то собственные интересы, дорогу которым преградил бабушкин Фонд и Дашино управление им?!

Как бы то ни было, а и с этой так и не раскрывшейся страницей ее жизни было покончено. Нужно быть самоубийцей, чтобы после подобной телефонной отповеди пытаться снова наладить контакт с заказчиком и предлагать свои услуги. «Весело», – подумала Даша… Запасов у нее никогда не было – слишком молодая и беспечная по характеру, чтобы научиться откладывать «на черный день», она никогда не сталкивалась с нуждой просто потому, что жизнь пока еще не ставила ее в столь трудное положение. Девушка впервые, пожалуй, оказалась в такой ситуации и еще не знала, как реагировать. Впрочем, какой-нибудь выход да найдется, с голоду не помру, неожиданно подумала она – и сама подивилась собственному оптимизму.

А потом, уже с каким-то веселым, забубенным отчаянием, опять нажала на автоответчик. Нуте-с, господа, кто же следующий?

«Похоже, ты совсем закусила удила, да, подруга? Разве я не предупреждал тебя, что вести все переговоры с твоим милым дядюшкой буду сам? Или ты наконец опомнилась, отбросила святость и решила повести свою собственную игру?.. Ну, пеняй на себя. Значит, так: то, что ты успела прочитать в газетах, – это только цветочки, дальше посыплются такие откровения, что Плотниковы вообще откажутся иметь с тобой дело. Это раз. Слухи вокруг тебя пойдут такие, что все мало-мальски приличные люди будут от тебя шарахаться, как от прокаженной, – это два. И три: не надейся, пожалуйста, что, если ты запрешься в квартире и не будешь отвечать на мои телефонные звонки, ситуация рассосется сама собой. Не рассосется… Меня не волнует твой гребаный Фонд; мне нужны наличные, а их может дать только Плотников, и ты мне в этом поможешь. И только попробуй еще раз помешать мне…»

Раздался характерный писк, и телефон приготовился выдать очередную порцию чужих эмоций в следующем послании. Даша не стала в этот раз останавливать автоответчик: пусть уж выговорятся все, кому это так приспичило!

«Только попробуй еще раз помешать мне…» Даша вздрогнула и нервно нажала на «стоп». Что это? Те же самые слова, те же угрожающие интонации и свистящее дыхание ненависти в каждом слове. А голос другой, не Игоря. Или она действительно помешалась, или у нее уже начинается стойкое дежавю?.. Она вскочила, быстро вышла в прихожую, нащупала в сумочке пачку сигарет и, едва удерживая дрожащими пальцами зажигалку, закурила, затягиваясь так истово, будто это было единственным спасением в ее жизни. Потом вернулась назад, к телефону, и, долго не решаясь притронуться к нему, сидела, глядя на безжизненный пластмассовый аппарат и испытывая всю гамму отрицательных чувств – от испуга до презрения ко всем звонившим… Наконец она прикоснулась к нему, одновременно обреченно и брезгливо, и уже по нескольким следующим словам поняла, кого слышит на сей раз.

«…ты, маленькая дрянь, которую моя мать пригрела на своей груди. Ты трусливо сбежала из бара, ты лишила нас всех возможности наконец-то разрубить этот узел одним махом, и ты все еще подсылаешь ко мне своего любовника, который продолжает требовать от меня того, от чего ты сама отказалась в присутствии адвоката. Похоже, вы сами не знаете, чего хотите, и не можете договориться между собой – но меня это уже не касается. Я не собираюсь больше выслушивать ваши условия. Теперь условия ставлю я.

Итак, послушай меня внимательно. На девятый день, когда мы поминали Веру Николаевну – ты помнишь, конечно, как долго я уговаривал тебя покинуть ее бывшую спальню, – у нас пропала шкатулка с дорогими украшениями матери. Ну, конечно, не самыми дорогими, бриллианты были, к счастью, заперты в сейфе, но и эта потеря весьма чувствительна для нас. И представь себе, дорогая, мы имеем все основания предполагать, что эти вещи взяла ты. Разумеется, ты понимаешь, что столь скандальное подозрение, даже не давая ему пока официального хода, я не смог утаить от старинного приятеля, которому прежде рекомендовал тебя как умелого архитектора и дизайнера… Надеюсь, Можаров не подпустит к своему загородному дому человека, заподозренного в воровстве. И не надейся на его скромность; я специально просил его сообщить об этом всем, кто имел или собирался в будущем иметь с тобой дело…»

Автоответчик снова пронзительно пискнул, невежливо оборвав на половине фразы излияния Сергея Петровича. Даша горестно усмехнулась: слава богу, дядя превысил лимит времени, отведенный для одного сообщения, и девушка хотя бы благодаря этому оказалась избавленной от этой концентрированной злобы. Не в силах сейчас продолжать терпеть эту словесную пытку, она снова нажала на «стоп», порывисто поднялась и заходила по комнате.

Так вот почему заказчик отказался иметь с ней дело! «Уверен, что причина моего решения вам известна…» – вспомнила она слова Можарова и дернулась, как от удара хлыстом. Стыд и обида понемногу просачивались, проникали сквозь ту душевную изморозь, которой она окружила себя из простого инстинкта самосохранения. Слишком многое пришлось ей вынести в последнее время, чтобы позволить себе роскошь бурно реагировать на сообщения автоответчика! Но то, что сказал ей сейчас дядя… Даша почувствовала, как краска гнева заливает ее лицо, как пунцовеют щеки, стискиваются зубы и сжимаются в кулаки руки… О, это уж слишком! Воровка?! Взяла бабушкины украшения?! И об этом теперь говорят в кругу знакомых, из-за этого ее боятся подпускать к порядочному дому?.. Может быть, скоро на нее уже станут показывать пальцем? «Воровка! Воровка! Воровка!» – этот рев в ее ушах, казалось, не смолкнет уже никогда… Она повела вокруг воспаленным потемневшим взглядом, топнула ногой, не в силах сдержать свои чувства, и, громко заплакав, упала на диван ничком, лицом в подушки.

Видимо, этот выплеск эмоций был сейчас необходим ее измученным, натянутым нервам, потому что иначе пружина отчаяния, свернувшаяся в ней тугой спиралью, просто лопнула бы и сломала ее психику. Мало-помалу рыдания затихли; в комнате снова стало слышно мерное тиканье часов, где-то – на кухне или в ванной – капала вода из крана, редкое, еле слышное шуршание шин по дороге доносилось из распахнутой форточки, и все эти мирные, ненавязчивые звуки успокаивали душу, лечили ее боль и страх, словно говоря: все по-прежнему, ничего не изменилось вокруг, и жизнь все еще продолжается, как вчера, и месяц, и год назад…

В конце концов, всхлипнув в последний раз, девушка решительно отерла глаза рукой, тряхнула волосами, пытаясь ощутить привычную легкость и вернуть себе прежнее чувство безопасности в собственном доме, и подошла к бабушкиному трюмо. Из зеркала на нее смотрела незнакомка – уже не повзрослевшая, а постаревшая Даша, поникшая под грузом обид и тревог, изнуренная слишком быстро происходящими событиями, смысла которых она не успевала понять и принять, и словно вкусившая всей вселенской печали и мудрости за короткий, неведомо кем назначенный срок. Она чувствовала себя совсем больной: сухо было во рту, горячими казались лоб и щеки, болела и кружилась голова, и слабость – такая, будто она целую неделю не прикасалась к пище, – заставляла подкашиваться ноги…

Девушка даже испугалась своего отражения и того состояния, в котором теперь находилась, но тут же попыталась успокоить себя: может быть, причина вся в том, что она давно голодна? И, заставив себя передвигаться, она едва доплелась до кухни. Приготовила чашку душистого чая, соорудила из того, что еще оставалось съестного в холодильнике, гигантский бутерброд и, откусив с отвращением пару раз, отодвинула все в сторону. Двигаясь, как лунатик, находясь почти в прострации, она подошла к кухонному окну и долго стояла, уткнувшись лбом в прохладное стекло и слушая аритмичные толчки собственного сердца. «Мне все равно, все равно, меня все это уже не касается…» – твердила она вслух, но не верила собственным словам и понимала, что лжет себе, чтобы успокоиться, сохранить остатки собственного достоинства и чувства уверенности.

И все-таки с этим нужно покончить. На автоответчике оставались еще три непрослушанные записи, и Даша, тяжело вздохнув, поклялась себе, что больше не будет прерывать ход сообщений, что бы ни довелось ей услышать. Однако судьба, похоже, решила наконец пощадить девушку, а может быть, просто исчерпала свой запас обид и унижений – и последние записи не вызвали в Дашиной душе ни горечи, ни дрожи, ни нечаянных слез.

«Я звоню, чтобы попрощаться перед отлетом, мадемуазель Смольникова. – Французская речь адвоката Андре Жийона была по-деловому элегантна, спокойна и корректна. – Хочу заверить, что, какое бы решение по поводу известного вам дела вы ни приняли в дальнейшем, я почту за честь всемерно помогать вам и сделаю все, что в моих силах. Мне жаль, что нам удалось пообщаться так недолго, но надеюсь, что это возможно будет наверстать в дальнейшем. Оревуар!»

«Дашенька… – чуть хрипловатый, замедленный, словно надтреснутый женский голос. Кто это?.. – Дашенька, спасибо тебе за помощь. Я догадалась, что деньги – от тебя, единственной из Ларисиных подруг, вспомнившей о ней в последние дни… Дай тебе Бог счастья!»

Даша услышала сдавленный плач, и запись оборвалась. «Я видела Ларису совсем недавно, – хотела прошептать в ответ Даша. – Не плачьте: у нее все хорошо…» Но невозможно было разговаривать с автоответчиком – ведь невидимая женщина не услышала бы ее. А телефонный аппарат тем временем пискнул в последний раз, и подошел черед последнего сообщения. Текли секунды, разматывалась магнитофонная лента, тихо шуршало чье-то едва уловимое дыхание – но ни одного живого звука не раздалось больше в Дашиной комнате. Кто-то в эти дни ждал у телефона, не отозвавшись на призыв автоответчика и, не вешая трубку, так и не сказав Даше ни слова… Молча смотрела она на пластмассового монстра, принесшего ей за последние часы столько горя, пока не щелкнула клавиша и не установилась в квартире настоящая, ничем не прерываемая тишина.

Итак, ничто больше не удерживало девушку.

«Некуда и не к кому идти… Что за напасть, достоевщина какая-то», – нервно подумала Даша, отчаянно стараясь сохранить хотя бы остатки былой самоиронии и надежды, всегда свойственной молодости. Надежда, надежда… У этой женщины – все еще молодой, все еще красивой, все еще любящей – она была только одна. И в тот самый момент, когда Даша, подняв глаза, в упор, нетерпеливо и страстно взглянула в зеркало, тускло мерцающее в полумраке ее комнаты, в дверь квартиры коротко позвонили.

Глава 14

Она по-прежнему сидела не шелохнувшись, устремив взгляд на свое отражение в зеркале, и, кажется, вовсе не собиралась откликаться, но звонки раздавались снова и снова. Даша мельком отметила расположение стрелок на часах и подумала нетерпеливо и раздраженно: четыре часа утра… Кто это может быть, кого вообще может она теперь без опаски ожидать на своем пороге – не только ночью, но даже и днем?.. Однако звонки сменились осторожным, негромким стуком, потом зазвучали снова. В конце концов, не выдержав, девушка направилась в прихожую.

Одного взгляда в дверной «глазок» ей оказалось достаточно, чтобы, грустно усмехнувшись, легким движением повернуть в замке послушный ключ. В самом деле, уж этого гостя – быть может, единственного на всей земле – ей можно не опасаться.

Посмотрев в глаза человеку, который стоял за распахнутой дверью, прислонившись к косяку, она мягко промолвила:

– Немножко поздно для незапланированного визита, тебе не кажется?

– Нет, – ответил Вадим, проходя мимо Даши в прихожую и разом заполняя узкое помещение своей чуть неуклюжей, массивной фигурой. Стаскивая с плеч промокшую от сырого ноябрьского снега куртку и оглядывая хозяйку с головы до ног, он добавил: – Ты вполне одета, чтобы принимать гостей. А я, к счастью, вполне трезв, чтобы тебя выслушать.

– И что же ты хочешь услышать? – устало и медленно спросила девушка, проходя следом за ним в свою холодную кухню, где так давно не ощущалось ни ароматов пищи, ни человеческого присутствия. Она вдруг почувствовала себя совсем обессиленной, в ней не было больше неприязни к тем, кто пытался так беспардонно использовать ее, ни куража борьбы, ни желания выжить и выстоять – не было вообще ничего. Выжженная, пустая оболочка, одно воспоминание о прежней живой, веселой и деятельной Даше…

Быстро взглянув на нее, поняв все и мысленно ужаснувшись (боже, как плохо она выглядит!), Вадик так же неторопливо, как она, проговорил:

– Все. Я хочу услышать все – всю правду. И о том, почему ты позвонила мне тогда, позвав на помощь и не сказав потом ни слова. И о том, что означают все эти статьи в газетах. И о том, почему все последние дни и ночи у тебя в комнате ни на минуту не выключается свет…

– Похоже, уже вся Москва следит за тем, горит или не горит у меня свет, – перебила его Даша. – Откуда тебе вообще известны эти подробности моего быта?..

Гость, спокойно включая чайник и умело расставляя на столе чайную посуду, ответил ей вопросом на вопрос:

– Ты, кажется, забыла о моей давней привычке время от времени дежурить под твоими окнами? Эта привычка так накрепко въелась в меня со времен юношеской безнадежной любви, что я уже и не пытаюсь с ней бороться. Брожу, знаешь, время от времени рядом – и все примечаю: с кем ты, когда и во сколько… Звоню тебе временами и молчу в трубку, как подросток («Так вот она, последняя запись на автоответчике», – равнодушно подумала она). Шпионю, одним словом.

Даша явственно ощущала его неловкую попытку свести все к шутке, но не смогла сейчас оценить ее и, криво усмехнувшись, вертя в руках все еще пустую чашку, едко заметила:

– Лучше бы ты занимался более перспективными делами. Разбирался в собственной жизни, строил карьеру, заводил семью, воспитывал детей – все лучше, чем без конца превозносить свою первую любовь и уж тем более дежурить под окнами.

Это было жестоко, но Вадим выдержал удар не дрогнув.

– Я и разбираюсь в собственной жизни, – терпеливо и серьезно, будто объясняя что-то непонятливому ребенку, сказал он. – Я ж не тебя на самом-то деле караулю, а просто живу – как мне хочется, как нравится… И когда хожу мимо твоего дома – тоже живу. И это мне тоже нравится… Разве же это плохо, Даша, что я все еще беспокоюсь о тебе? Ведь мы друзья с тобой, верно?

Девушка промолчала, и гость не стал настаивать на ответе. И снова текли минуты, и тикали часы, и мужчина – не близкий, но и не посторонний – ходил по кухне, привычно доставал из буфета высокие прозрачные бокалы. И поднимался пар от чашек заваренного им чая, темным рубином отсвечивало в хрустале принесенное им вино. И Даше казалось, что эти его привычные заботы отогревают ее, как когда-то в далекой юности, когда она прибегала к нему с обидами и разочарованиями, спеша раскрыть перед лучшим другом еще неопытную, не уставшую от боли душу… Тихо было в квартире; Вадик не задал ей больше ни одного вопроса, и Даша ни о чем больше не спрашивала его, с горечью чувствуя, что ей почти безразлично, что бы там ни происходило в его жизни, – настолько далеким и, в сущности, уже ненужным было теперь и его участие, и его присутствие. Но – мерное течение времени; но – терпкое вино в узком бокале; но – последнее дружеское участие в ее жизни… Она и сама не могла понять, почему такой фатальной кажется ей эта ночь, но ощущала это всем существом, всеми фибрами своей души. И, почти не отдавая себе отчета, она пила это вино мелкими глотками, будто принимая причастие, и наслаждалась теплом человеческого общения – как в последний раз…

Наконец мужчина не выдержал и, положив свою руку на ее худенькую, словно прозрачную ладонь, тихо проговорил:

– Так что ты хотела мне тогда сказать? Тогда, когда позвала меня к себе – и промолчала…

Еле заметным движением, словно в замедленной съемке, девушка убрала свою руку из-под руки Вадика и, посмотрев не на него, а сквозь него, сквозь его лицо, сквозь внимательные и сочувственные глаза, сказала:

– Ты уверен, что сможешь выслушать меня и понять?

– Уж конечно, – усмехнулся тот. – Что там у тебя могут быть за тайны мадридского двора?

Даша чуть брезгливо повела плечами.

– Тайны – не тайны, но… Мне все равно теперь, Вадик. Могу рассказать. А вот ты – как ты, узнав все, будешь потом жить?

Ее собеседник засмеялся с едва ощутимыми нотками тайного мужского превосходства. А потом неожиданно строго вымолвил:

– Оставь ты это, пожалуйста, Дарья. Прекрати свои многозначительные угрозы и попытки взять меня на испуг. Что я, впервые, что ли, буду допущен к твоим секретам? Или я не научился рассеивать твои детские страхи еще тогда, раньше, когда нам было по двенадцать, тринадцать, четырнадцать?..

Девушка хотела что-то сказать, возразить, но он остановил ее повелительным движением головы и продолжил так быстро, что она не успела вмешаться:

– Ну какие уж там серьезные неприятности могли образоваться в твоей сытой, ухоженной, удачливой, до приторности благополучной жизни? Наследства ты не хотела, и теперь оно тебя достает? Догадываюсь, читал; слава богу, знаю тебя чуть ли не с младенчества и понимаю, что тебе эти деньги – как зайцу мотороллер… Напрягает, конечно, но это ведь еще не беда, верно? Что еще могло случиться – любовник, может, бросил, или на работе мелкие неприятности, или картинка последняя не нарисовалась, не удалась – так, что ли? Даже если все это, вместе взятое, – неужели с такими вещами ты не знаешь, как дальше жить? Этим ты взялась пугать меня, глядя в сторону с ложной многозначительностью? Да что ты вообще знаешь о беде, о горе, о неприятностях?! Что ты можешь знать о жизни и смерти, дорогая моя, красивая, нежная Даша?..

Изумленная вдруг прорвавшейся страстностью, даже надрывом в его голосе, девушка посмотрела наконец прямо в глаза своему гостю и разглядела в них не любопытство, не любовь и даже не желание помочь ей, а странную, давнюю, будто присыпанную пеплом горечь. Были в этой горечи и мудрость, и насмешка, и чуть ироничное сочувствие, и даже некий мужской шовинизм – что вы, бабы, можете знать о настоящих горестях? – не было только истинного понимания. И тогда вдруг неожиданно для себя самой, не совсем понимая, почему она это делает и зачем ей это нужно – уж конечно, не для того, чтобы убедить его в чем-то, а скорее чтобы разобраться самой, – Даша рассказала Вадику все от начала и до конца, с появления зеркала до увольнения из банка.

Она говорила ему об этом не так, как Ларисе тогда, в больнице, – застенчиво, коротко, точно извиняясь, излагая одни только факты и выбирая осторожные выражения «мне показалось» или «мне почудилось». И не так, как затем врачу в респектабельном частном кабинете, профессионально внимательной женщине в очках с толстыми стеклами, – сухо, по-деловому, старательно обходя собственные эмоции и боясь дать ей повод заподозрить в Даше душевную болезнь или претензию на избранность… Нет, с Вадиком все было иначе. Впервые она рассказывала свою историю взахлеб, как истинную правду, и выплескивая свои тайные чувства. Впервые говорила, ничего не опасаясь, ничего не скрывая – искренне, точно, подробно. Смеялась и плакала, мечтала вслух о любви и ненависти и не одергивала себя, открывая полностью свое сердце и громко проговаривая имя, которое прежде не осмеливалась произнести. И, поглощенная своим рассказом и захлебнувшаяся в нем, не видела, не замечала, как темнеет лицо Вадика, как горько поблескивают его глаза и сжимаются губы, как ниже и ниже опускает он голову, будто опасаясь выдать свои чувства… Не замечала до тех пор, пока он не прервал ее рассказ громким криком, с выражением боли и странной ненависти на помрачневшем лице:

– Довольно! Я прошу тебя, хватит!

И девушка замерла на полуслове, не в силах оторвать глаз от подергивающегося мускула на его щеке.

– Сумасшедшая ты, право, сумасшедшая! Я не знал, не понимал, не думал… Я – дурак, что еще тогда не добился от тебя правды, не остановил этого безумия. Надо было ходить с тобой всюду, быть с тобой, дневать и ночевать у тебя, связать тебя, если б понадобилось… Ты хоть понимаешь, что то, что ты говоришь – это хуже безумия, хуже наркотиков, хуже тюрьмы?! Ты же сама загнала себя в угол, сочинила себе безумную историю – и носишься с ней, веришь в нее, строишь планы на будущее, перекраиваешь собственную судьбу… Это же преступление! – задыхался Вадик, мечась по кухне.

– Преступление?.. – перебила его наконец Даша и, дыша так же тяжело, как и он, неотступно следя напряженными глазами за его движениями, заговорила, в свою очередь, возбужденно и страстно: – Разве преступление – быть самой собой? Любить кого хочешь? Самой определять, как быть и что делать? Собственной рукой рисовать повороты судьбы?.. Да кто ты такой, чтобы решать это все за меня?

Она залпом допила оставшееся в бокале вино и закончила медленно и выразительно:

– Неужели ты еще не понял, что преступление – это вмешиваться в чужую жизнь и судить другого, исходя из собственных представлений о добре и зле? Ты спрашивал меня, что я знаю о горе, о смерти… А ты, что знаешь ты, Вадим? Я была с тобой так искренна, как ни с кем никогда, а что ты сумел мне предложить, кроме банального мещанского осуждения? Что ты вообще можешь, если не сумел распорядиться даже собственной судьбой, не сумел отстоять ни одной ценности в своей жизни, если спрятался и струсил, найдя убежище в наркотиках?..

Он вздрогнул, и девушка остановилась, охваченная раскаянием и непрошеной жалостью. Хотела сказать «прости, не сердись» – и зачем, право, она принялась с ним спорить? – но гость, подойдя к ней так близко, как только возможно, наклонился над сидящей Дашей, положил руки ей на плечи и, сжав их, приблизил свое лицо к ее лицу.

– Мои наркотики – это мое личное дело, – тихо отчеканил он. – А твое Зазеркалье тебе попросту навязали: сначала подарив тебе то, что ты не просила, уведя тебя туда, куда ты не стремилась, а потом состряпав обстоятельства, с которыми ты не смогла бороться и которые загнали тебя в это чертово зеркало, как в резервацию. Будто бы чья-то злая воля последовательно, искусно убирает тебя из жизни…

– Ну да, конечно, – расхохоталась Даша. – Всемирный заговор против Дарьи Смольниковой. Какие глупости, Вадик!

И, уже спокойно высвободившись из его тяжелых рук, поднявшись из-за стола и отворачиваясь в сторону, чтобы не видеть игры надежды и отчаяния на его лице, она сказала:

– Поздно уже. Все поздно. Новая жизнь за окном, новый день, новая Даша… Иди домой. Тебе нечего здесь больше делать.

– Нет, – упрямо возразил Вадим, – я останусь. Не хочу, чтобы ты была совсем одна наедине со своими… заморочками. И с Игорем твоим я поговорю. – Она вздрогнула, расслышав в его голосе угрожающие нотки, и тут же пожалела о своей запоздалой, ненужной искренности. – И сам позвоню Плотниковым…

«Вот только этого мне не хватало, – устало подумала девушка. – Доигралась, дооткровенничалась. И зачем только я проболталась, к чему? Все вино, проклятое… На голодный-то желудок!»

Вслух же она сказала, постаравшись вложить в свои слова как можно больше нарочитого равнодушия:

– Ничего уже не исправить, Вадик. Ты и раньше – прости, конечно, – и раньше не оказывал большого влияния на мою жизнь, а теперь и подавно. Все будет по-моему, не по-твоему… Иди.

И хозяйка небрежно повернулась к своему гостю, подняла было руку, чтобы с привычной, чуть снисходительной нежностью провести по его волосам – обычно он покорно наклонял высокую голову, чтобы Даша смогла дотянуться до него, – и… застыла, изумленная тем выражением злобы и ненависти, которого никогда прежде не замечала на этом лице, светившемся когда-то лишь безграничной нежностью. Теперь перед ней стоял человек, в каждом движении которого сквозили опасные мужские инстинкты – упрямство, коварство, агрессия, – человек почти незнакомый, совсем непохожий на прежнего Вадика и бесконечно от нее далекий.

– По-твоему все-таки не будет, – процедил он сквозь зубы и, сжимая в руках пустой бокал, которым машинально поигрывал все это время, крутя его за высокую ножку, стремительно вышел из кухни. Девушка не успела сообразить, что произойдет дальше, но инстинктивное, какое-то животное чувство опасности сжало ее сердце ледяной рукой, и, всплеснув руками, ощущая непоправимое, она кинулась вслед за ним. Резкий звон застал ее как раз на пороге, и она успела заметить ужасную сцену, что разыгралась в этот момент в комнате: мужчина с перекошенным от ярости лицом… его выброшенная вперед рука… бокал – вернее, то, что мгновение назад было бокалом, – разлетающийся мириадами хрустальных обломков… и паутина мелких трещин, разбежавшаяся по любимому зеркалу…

* * *

Тишина, воцарившаяся после этого в маленькой квартирке, была столь глубокой и мертвой, столь неестественной для человеческого жилища, что Вадик, тупо смотревший на свои пустые руки и словно сомневающийся, он ли это совершил, долго не мог решиться взглянуть на Дашу. Когда наконец он повернулся, то увидел, что девушка стоит, низко наклонив голову и закрыв лицо ладонями, словно спрятавшись за судорожно переплетенными пальцами – будто, отгородившись так от мира, она могла отгородиться и от всего, что мучило ее: непонимания, насилия, безнадежности… И при взгляде на эту фигурку, изломанную и беспомощную, Вадик пожалел о том, что сделал, и о том, что впервые в отношениях с Дашей попытался силой разрубить узел, который можно было только долго, терпеливо распутывать.

– Даша! – тихонько окликнул он. – Я не хотел. Прости…

Вадим быстро подошел к девушке, осторожно обнял ее, отвел в сторону длинные волосы и хотел было погладить, приласкать ее – так, как всегда делал это, с безысходной простотой и дружеской нежностью. Но в этот момент Даша отняла ладони от лица; ее запавшие потемневшие глаза посмотрели на бывшего друга безжизненно и строго, и она промолвила, ясно выговаривая, точно печатая каждый звук:

– У-хо-ди.

Это было сказано таким тоном, что он не осмелился спорить. И, жалко улыбнувшись, он отвернулся. Потом поплелся в прихожую, стянул с вешалки все еще не просохшую куртку и снова подошел к порогу комнаты. Вадик смутно почувствовал, насколько опасно оставлять ее сейчас одну. Но уже не в его власти было остановить надвигавшуюся лавину и все то, что могло произойти в дальнейшем. Его привязанность к Даше оставалась по-прежнему сильной, но больше ничего сильного не было в этом крупном, плотном, крепком на вид мужчине – и, осознавая это и не пытаясь бороться с неизбежным, он только пожал плечами и пошел к выходу.

– Ты в зеркало-то свое хоть смотрелась? – бросил он через плечо, уже уходя. – Полюбуйся, как ты выглядишь: в гроб краше кладут. Пожалей себя, Даша, не изводи…

«Уходи!» – пропела входная дверь, которую он закрыл за собой бережно, точно в комнате больной; «уходи» – скрипел лифт, и гремели ступени лестницы под ногами, и пел ноябрьский ветер в ушах, когда он бежал по темной улице, точно прячась от беды и не зная, где от нее скрыться. Уходи, спасайся, это не для тебя, не трогай ее, не вмешивайся в жизнь этой женщины… И со странным облегчением и неосознанной, неуловимо предательской мыслью «я умываю руки» убежав от ее дома в свою каморку, наспех снятую когда-то у очередного случайного встречного и заваленную чужими вещами и чужими воспоминаниями, он забылся тяжелым предутренним сном, в котором не видел, не слышал, не помнил Дашу.

А Даша, оставшись одна, медленно подошла к бабушкиному трюмо и, как обычно, легко и невесомо присела на его столешницу. Тихо провела рукой по израненному, потрескавшемуся стеклу, мельком удивилась про себя – надо же, устояло, не разбилось вдребезги, не рассыпалось – и осторожно взглянула на свое отражение. Что там говорил Вадик?.. Она плохо выглядит? Да нет, все как всегда. Только очень кружится голова, и болит сердце, и так тяжело в груди, будто кто-то оставил там огромную железную гирю, которая тянет и тянет Дашу вниз, на пол, на ковер…

Ей хотелось лечь и уснуть наконец, вытянуться свободно и привольно, расслабиться и отдохнуть, но нужно было идти, кто-то звал ее, и она знала, что ее уже ждут. Еще сильнее заболело сердце, яркая вспышка осветила комнату – молния? солнце? пожар?.. Сделав над собой отчаянное усилие, она ласково прикоснулась к бесчисленным мелким трещинкам на старом зеркале, потемневшем от времени и обид, и, ощутив под пальцами не холодное стекло, а мягкую прозрачную ткань, отодвинув невесомый кисейный занавес, она вышла из комнаты.

Теперь она стояла посреди небольшого круглого зала; прозрачная кисея, отделившая ее от прошлой жизни, осталась за спиной, и, чуть щуря глаза от весеннего солнца, косыми лучами наполнявшего комнату, она полной грудью вдохнула смешанный аромат старины, пыли, сухих цветов и человеческой памяти. Так, бывает, пахнет в старых особняках, еще помнящих ушедших хозяев, и в старых библиотеках, наполненных раритетными книгами; так пахло в спальне Веры Николаевны, когда она была еще жива; и так… именно так пахло любимое бабушкино зеркало – нежность… память… прах…

Даша сразу узнала дом, в котором находилась, – однажды она уже бродила здесь, разглядывая беседующих людей, слушая приглушенные звуки рояля и наслаждаясь атмосферой умиротворения и покоя, таких безупречных и всеобъемлющих, каких до того не встречала никогда. Здесь все еще стояли мольберты с незаконченными работами, тут и там были разбросаны раскрытые книги и корзинки с рукоделием, точно оставленные впопыхах рассеянной хозяйкой, на подоконниках цвели в горшках фрезии и гиацинты, а на мягких диванах можно было приметить то забытую шелковую шаль, то выскользнувшие из чьих-то невнимательных рук ноты. Но ни единой души не было рядом, и, оглянувшись с непонятным ей самой сожалением на колышущийся кисейный занавес, точно прощаясь со своим прошлым, Даша легко и спокойно пошла вперед, в никуда, через анфиладу пустых комнат.

Она шла и шла, и в душе ее пели птицы, и вместо тяжелой беспощадной гири в груди было то, что некто великий – Даша не могла теперь вспомнить, кто именно, да это было и неважно – назвал невыносимой легкостью бытия, и осень наконец закончилась в сердце, отпустив ее на свободу – точно так, как грезилось и мечталось когда-то девушке, возвратившейся из промозглой сырой тьмы. Воздух в доме был вкусен и свеж, словно только что напоенный грозой; розовые, голубые и палевые краски смешались в нем в одну симфонию цвета, и ничто не было здесь мрачным или скучным, и нигде не было серого отчаяния, и только радость встречала ее взор, куда бы он ни упал и на чем бы ни задержался.

Даше казалось, что она могла бы идти так вечно, не зная ни тоски, ни одиночества, ни усталости. Но, видно, хорошему всюду быстро наступает конец. И, пройдя через последний зал, она вышла на знакомую полукруглую веранду, мысленно помахав дому рукой и пообещав скоро вернуться. Ей нетрудно было сейчас давать такое обещание: будущее казалось ей вполне ясным, а сомнения и переживания, чувствовала она, навсегда должны были остаться в прошлом. Поэтому, приветственно кивнув и синему небу, и желтоватому мрамору лестницы, и белым кружевным занавескам в распахнутых окнах, как всегда трепетавшим от малейшего дуновения ветра, она спокойно и смело подошла к балюстраде и, облокотившись на нее, стала ждать.

Ожидание продлилось недолго. Однако голос, прозвучавший в ее ушах, был хоть и милым и родным, но вовсе не тем, который она так жаждала, так надеялась услышать. Женский, низкий, грудной, неуловимо старческий, он прозвучал совсем рядом с ней, и девушка стремительно обернулась ему навстречу.

– Дорогая моя!.. Хорошая моя девочка!

Вера Николаевна уже обнимала ее, и улыбалась мудрой ласковой улыбкой, и заглядывала Даше в глаза, отводя в сторону непокорные светлые пряди… Кто-то совсем недавно делал так же, смутно и беспокойно подумала девушка, но сознание ее, не зацепившись за эту тревожную мысль, снова распахнулось навстречу бабушке и нежилось в лучах ее тихой, уже чуть-чуть подзабытой любви. Ей хорошо было в этих объятиях – мирно, безопасно, спокойно. А старая женщина почему-то уже прятала, отводила в сторону глаза, и губы ее чуть дрожали от сознания вины и ошибки, и лицо бледнело от невысказанных вопросов… Но Даша, приобретшая вдруг волшебное свойство понимать все, о чем думают окружающие, засмеялась освобождающе и легко и крепче обняла бабушку, навсегда остановив одним движением головы покаянные слова и ненужные сожаления. Никому на земле не дано знать о последствиях собственных слов и действий, никому не дано проникнуть в душу тех, кто живет рядом, и мы можем отвечать за чистоту лишь своих, а не чужих помыслов – а потому, думала Даша, эта родная и близкая женщина, стоящая сейчас рядом, ничем не виновата перед ней…

Оторвавшись наконец от Веры Николаевны, девушка поймала ее взгляд, еще ускользающий, еще виноватый, и, вспомнив, чему та всегда учила ее, светским голосом осведомилась:

– Может быть, чаю?..

Бабушкины глаза засветились озорно и лукаво – как видно, она тоже вспомнила свои наставления («Чаю, Дашенька, можно предлагать всем и в любое время, он всегда уместен и выручает хозяйку в самых непредвиденных случаях – особенно когда тебе нечего сказать или ты чувствуешь себя неловко…»). Затем она кивнула, развела поникшие плечи и, уже не думая о печальном, прошла вслед за внучкой к столику у стены, увитой плющом и виноградом. Кто-то позаботился накрыть там для них чай, и все было как всегда в их неспешных, изящных беседах, и Даша, отчего-то решительно чувствуя себя хозяйкой – будто бы принимала Веру Николаевну в собственной гостиной, – подвигала ей чашку с ароматным чаем, плетеную сухарницу, наполненную свежим печеньем, и варенье в узорных блюдечках. Они говорили ни о чем, и тихо текло время, и, оставаясь все таким же горячим, не кончался в чашках чай… Но бабушка, все пристальнее вглядываясь в Дашино лицо, вдруг почему-то стала медлить с репликами, как актер, позабывший свою роль, и паузы все чаще повисали над верандой. Не было в них ни напряжения, ни угрозы, но были недосказанность и вопрос. И наконец, со вздохом поставив опустевшую вмиг чашку на столик, Вера Николаевна спросила:

– А ты не поторопилась, Дашенька? Мы, признаться, не ждали тебя так скоро…

Девушка вскинулась бурно и нервно, глазами крикнула «нет!», будто испугавшись, что вот сейчас, немедленно, мир и покой исчезнут из ее души и она снова будет ввергнута в хаос, в стыд, в обиду, в необходимость сопротивляться… Но горестно качала головой старуха, прозорливо и чутко следящая за каждым Дашиным движением мудрыми глазами, тихо поглаживала морщинистой рукой мягкую и нежную ладошку девушки и вздыхала, вздыхала… А на веранде вдруг стало холодно – как бывало всегда, когда внешний мир врывался вслед за Дашей в чудесную страну ее грез – порывы ветра стали резкими и ощутимыми, и она почувствовала, как сожаление и неведомый страх приходят на смену ласковой радости, только что царившей в ее сердце. Это не было уже страхом перед новыми потерями и страданиями, не было сожалением о здешнем рае – напротив, это было жадное желание испить свою чашу до дна, искренняя печаль о минутах падений и взлетов, без которых будущее вдруг показалось Даше унылым, это была невозможность добровольно отказаться от того, что предназначено тебе на земле – даже если это предназначение трагично и горестно. Что ж поделаешь, если оно, это предназначение, – твое?!

Необоримая страсть к переменам, земная трогательная непоследовательность, какое-то смятение владели девушкой в эту минуту. И Вера Николаевна заметила, прочитала все это в ее глазах и сказала как ни в чем не бывало, будто с самой первой минуты ждала этого:

– Еще не поздно, девочка. Ты можешь вернуться. И ты ничего не потеряешь при этом: я все равно буду ждать тебя здесь, на этой веранде, и разлука не будет долгой…

– Какие вы одинаковые, – не удержавшись, перебила Даша и, заметив непонимание в бабушкиных глазах, пояснила: – Марио… Он тоже говорил так, слово в слово: я буду ждать тебя здесь, и разлука не будет долгой…

Вера Николаевна усмехнулась.

– Это там, – она со значением выделила голосом последнее слово, – мы были с этим мальчиком совершенно разными и непохожими друг на друга. А здесь, милая, не бывает контрастов. Здесь жизнь проще и яснее, а значит – все одинаковы. Ну или почти все. – И, цепко окинув Дашу взглядом женщины, слишком долго жившей на свете, чтобы чему-нибудь удивляться, она ворчливо спросила: – Так ты все же встречаешься с Марио? Вопреки моим предостережениям?

Даша прыснула – так странно было слышать теперь, как кто-то беспокоится о ее встречах с «этим мальчиком»! Совсем как в старые добрые времена… А потом она храбро встретила внимательный бабушкин взгляд и мягко ответила:

– Я не встречаюсь с ним, бабушка. Я люблю его. Это ведь не одно и то же, верно?

– Верно. Как странно, что ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать это. – И обе женщины заговорщически посмотрели друг на друга, словно договорившись о самом главном.

И опять они молчали, наслаждаясь близостью и доверием друг друга, слушая пение птиц, отдыхая в зеленой прохладной тени кружевных виноградных листьев. А потом Вера Николаевна поднялась со своего удобного плетеного кресла и потянула внучку за руку за собой. Разговор их не был окончен, но Даша не вымолвила ни слова и не задала ей ни одного вопроса – ей, той женщине, что неторопливо вела ее теперь все по тем же комнатам, уже заполненным людьми, и важно кивала в ответ на чужие приветствия – всеми любимая, всем знакомая. И юная ее гостья с удовольствием отвечала им тоже, знакомым и незнакомым, радуясь ласковым кивкам в ее сторону, ощущая себя наконец-то своей и ища глазами в пестрой толпе того единственного человека, ради свидания с которым она готова была поставить точку в ярком и любопытном зрелище, каким казалась ей теперь собственная жизнь. Но в доме по-прежнему были цветы, и птицы, и люди, и смех, и звенящий шепот, разливались в воздухе светлая грусть и веселая печаль – а Марио не было. Только его не было с нею…

Вот и последний круглый зал; вот и кисейный занавес, тихо колышущийся перед ними. Странное любопытство овладело Дашей. Она кинула на Веру Николаевну вопрошающий взгляд, и та одобрительно кивнула ей; но прежде чем бабушка успела отвести глаза, девушка прочитала в них легкое сожаление и подавленный вздох. Впрочем, теперь это было уже неважно: Даша должна была заглянуть туда, должна была узнать во что бы то ни стало… что именно? Пожалуй, она и сама до конца не понимала этого. Но жадное нетерпение поднималось все выше из самых глубин ее существа, стремление увидеть и понять делалось все настойчивее, и, решительно протянув руку, чуть отведя прозрачное полотно и пытаясь рассмотреть мир сквозь его туманное, бледное марево, Даша наконец заглянула внутрь.

* * *

Комната, которая раскинулась перед ней, была девушке знакома до последней детали, до мелочей, любовно выбранных ею самою, до каждого милого сердцу и памяти пустяка. Это был ее собственный дом, показавшийся ей настороженным, опечаленным и пустым, но при этом странно гармоничным, словно успокоенным наконец, помирившимся с кем-то и свободным от горя. Она видела свет, заливающий все пространство, – день был в самом разгаре, и нежаркое осеннее солнце расплавленным золотом лилось в широкие Дашины окна; видела старое, уже треснувшее зеркало с побитой, поцарапанной амальгамой; и видела себя на полу, рядом с бабушкиным трюмо, уютно свернувшуюся калачиком и словно сморенную неожиданным сном, с которым у девушки не оказалось сил бороться. Что-то неподвижное, застывшее было во всем облике дома – и в окаменевшей мебели, и в пустом зеркале, и в Дашином силуэте на полу, но это не испугало и не огорчило ее.

Все было правильно, все было так, как она и хотела… Но, уже почти готовая отвернуться, девушка почувствовала, что не в силах сейчас сделать этого, не вправе опустить этот занавес: родной дом не отпускал ее, словно кто-то приказывал ей – «смотри!», и она не осмеливалась ослушаться.

Новый взгляд туда, вдаль, новое ощущение, возникшее где-то в глубине души, подсказали ей: что-то не так, неестественно, некрасиво стало вдруг в ее комнате… Это ощущение шло не от слуха, осязания или зрения – это было подспудное знание, весьма непривычное и пока еще малопонятное для Даши, но дающее ей какое-то глубинное понимание происходящего. Древний инстинкт, женская интуиция – это можно было назвать как угодно, и ей не хотелось мучиться с выбором названия: важно, что это ощущение приходило изнутри и сливалось со всем Дашиным существом… Так что же, что не так стало в комнате? Что снова мешает ей и мучает ее?..

А, вот, поняла она. Лишние движения, ненужные звуки! Именно они показались Даше нарушителями той мертвой, но гармоничной неподвижности, которая завладела ее домом. Громкие посторонние звуки, напрасно колышущие застывший воздух квартиры: надрывающийся телефон, натужный стук в дверь, людские голоса на площадке, чей-то оклик: «Даша! Открой!..» Все было внешним, искусственным, навязчивым, все врывалось в ее покой, нарушало ее замысел, все мешало ей повернуться, уйти и навсегда забыть об этом…

Девушка и сама не понимала отчего, но ей было явно неприятно следить за тем, что происходило или должно было произойти в этой комнате. Однако что-то держало ее до тех пор, пока, напрягая уставшее зрение, она не разглядела сквозь тонкую кисею новую фигуру, появившуюся рядом с той Дашей, склонившуюся над ней – и отпрянувшую в ужасе. Фигура обрела черты Игоря, затрепыхалась, запрыгала, замахала руками – девушка видела его лицо близко-близко, во всех подробностях мимики, словно в полевой бинокль, и даже кисея, сквозь которую она наблюдала за действием, не смягчила и не облагородила тех чувств, что метались сейчас на Игоревом лице. Сожаление быстро сменялось на нем досадой и гневом, мелькнувший было стыд растворялся в немеркнущей алчности, и весь этот адский коктейль выплеснулся наконец в беспомощной злобе, когда человек по ту сторону занавеса принялся трясти и бить по щекам девушку, распростертую у старого трюмо, пытаясь привести ее в чувство и добиться от нее хотя бы слова. Даше видно было, как насмешливо и печально отражало всю эту сцену старое зеркало, как плясала и дергалась марионеткой нелепая мужская фигура над неподвижным телом, и, устав довольно скоро от бездарного и неизобретательного спектакля, Даша выпустила легкую ткань занавеса из рук и досадливо отвернулась в сторону.

* * *

Отвернулась – и мгновенно освободилась, очистилась от мешающих звуков, раздражающих видений, нервных покалываний в сердце. Ничего, кроме мерцающей чистой радости, не осталось в ее сознании, потому что Марио стоял рядом с ней – все такой же близкий, желанный, нужный, родной. Его глаза внимательно и мягко смотрели на девушку, на губах трепетала улыбка, а ладонь осторожно и бережно касалась края ее платья.

– Я ждала тебя, – просто сказала Даша, и он ответил так же просто и искренне:

– Я знаю, carissima… Я тоже ждал. Мне было трудно без тебя.

– Я больше не уйду, – поторопилась пообещать ему девушка. – Все решено, я остаюсь – навсегда!

Он, казалось ей, не отреагировал должным образом на эту новость, и она весело и мечтательно повторила:

– Навсегда… Не правда ли, какое решительное слово!

Марио промолчал, но в глазах его что-то изменилось – будто тронулась с гор лавина, сметая осторожный покой, и все вокруг пришло в движение и смятение. Потом он легко коснулся чуть жестковатыми сухими губами ее губ, прижал ее крепче к своей груди, и у Даши перехватило дыхание, подогнулись колени, а голова закружилась, как когда-то в юности от первого пьянящего поцелуя. Страсть и желание закружили ее, отняли силы, лишили разума. Марио вдруг отстранился и заговорил медленно, точно про себя, и взгляд его устремился вдаль, сквозь Дашу, в далекий город, который ему никогда не довелось видеть.

– В Москве сейчас день, и идет дождь – как странно для осени: дождь сквозь солнце! Все сияет, омытое этими солнечными каплями, – дома, и купола, и деревья, все еще не потерявшие до конца своей желтой листвы… И люди идут по широким улицам, смеются и спорят о вечном; и горит свеча в православном храме; и кто-то пьет кофе с коньяком, а потом гадает на кофейной гуще; и парочка целуется на остановке, а кошка умывается в высоком окне… Детская коляска задевает колесами лужицу – и тысячи мелких капелек взлетают за ними, и в каждой капле горит частичка солнца… Я никогда не был здесь и уже не побываю никогда. Ты права, Даша, какое решительное слово! Только я бы добавил еще – безнадежное…

Изумленная и опечаленная – впервые ей приходилось утешать его, – Даша попыталась было сказать что-то, но осекласъ, заметив, что он не слышит ее и по-прежнему смотрит сквозь девушку невидящими глазами. Голос его был монотонен и тих, и говорил он так, будто рассказывал себе или Даше чудесную сказку или делился несбыточной мечтой.

– Меня не будет в Москве – никогда, никогда… И никогда уже не будет в Женеве. Не будет нигде, ничего…

– Нет!.. – вскинулась девушка. – Ты хочешь сказать?.. – И поскольку он будто не слышал ее, продолжая смотреть в невидимую для нее даль, она обеими руками повернула к себе его голову и заставила посмотреть прямо в глаза. – Послушай, любимый мой, это ничего. Ты же сам говорил – разлука никогда не бывает долгой… И что тебе Москва или Женева, что тебе целый мир, если я буду с тобой?

– А?.. – Он взглянул на нее, словно только что очнулся от глубокого сна, точно видел впервые или никак не мог узнать черты, некогда любимые, но давно растаявшие в дымке времени. И, узнав наконец, вернувшись к ней, промолвил, грустно улыбаясь, с недоверчивым выражением в глазах: – Это ты, carissima… Ты все еще хочешь остаться? Ты отказываешься от… от всего? Да понимаешь ли ты, что ты делаешь?

«Разумеется!» – хотелось ей крикнуть и закрыть сомневающиеся уста поцелуем. Но что-то помешало Даше, что-то потянуло ее прочь, назад, и, мгновенно забыв о том, кто стоял рядом с ней, она снова жадно приникла к прозрачному занавесу, неосознанно оставляя за собой последнее право – право передумать. Червячок эгоистичного сомнения сосал ее душу, и кто-то лукаво и требовательно шептал ей на ухо: «Он подождет. Он твой, он всегда будет с тобой, и ты не потеряешь его, даже если сейчас вернешься туда, к этому странному, неверному свету, к людям – небезупречным, несовершенным, но таким же, как ты. Не торопись, Даша! Подумай еще раз…»

И она думала. Думала, глядя на действие, разворачивающееся в ее собственном доме, – то действие, которое по ее воле могло стать последним или всего лишь очередным в ее судьбе. Думала, слушая долгие переговоры Игоря по телефону: с кем? о чем? – неважно, она не вслушивалась в слова… И только когда над неподвижной девушкой рядом со старым потрескавшимся зеркалом засуетилась профессиональная бригада людей в белом, она усилием воли включила свое сознание полностью и заставила себя еще раз услышать, понять и почувствовать земную логику.

* * *

– Ну, кажется, все. – Молодой врач поднялся с колен и привычным равнодушным движением небрежно бросил Дашину руку, которая упала на пол с тяжелым неживым стуком. Он не успел еще стать циником, этот доктор «Скорой помощи», он не был пока еще полностью равнодушен к смерти и горю, но было уже поздно, и он так устал в эту смену и хотел спать… А здесь, в общем-то, все было ясно.

– Погодите, можно еще попробовать. – У медсестры, пожилой полной женщины, дочка точно такого же возраста, как девушка, лежащая сейчас перед ними. И ей было жалко ее: такая молодая, красивая, не наркоманка, не пьяница… – Если вколоть сразу два куба…

– Пожалуйста, я очень прошу вас. – Это третий вмешался в разговор, Игорь, третий лишний, который теперь глядел на врачей со смесью надежды и отчаяния. И Даша – как странно! – вдруг разглядела в его глазах то, чего не видела уже очень давно. Ах, этот Крым, и море, и ее волосы, разметавшиеся по его груди… Неужели этого никогда уже не будет? Не с Игорем, нет! Но – не будет с Марио? Или – будет, но по-другому, иначе, без борьбы и надежды, без ссор и примирений, без расставаний и встреч? Ах, разве ж это любовь!..

А мужчина там, по ту сторону кисеи, растерянно держащий в руках портмоне, снова говорил, обращаясь к врачу, послушно взявшему еще раз Дашину руку:

– Если можно хоть что-нибудь сделать… Я могу заплатить, если это нужно, – и повторял снова и снова: – Пожалуйста, я очень прошу вас…

Все они стояли теперь рядом с Дашей: и Марио, и бабушка, и неслышно подошедшая откуда-то мама Лена, и Лариса… И все они молча смотрели на нее, и, казалось ей, каждый глазами заклинал: «Подумай… еще не поздно… ты ничего не потеряешь… мы дождемся тебя…» Не в силах преодолеть себя, она снова повернулась туда, где все ждало ее решения, и ей почудилось, будто занавес из кисейного стал стеклянным: он был уже и прочнее, и прозрачнее, и непреклоннее. Она лучше видела, что творится там, в ее доме, но что-то мешало ей сосредоточиться, решиться, понять, что-то теснило грудь и сжимало сердце. Даша не знала, что это и зовется непобедимым инстинктом жизни, что чувство, которое сейчас маленьким комочком билось в ее груди, было последним, еще оставлявшим ее живой, и что только оно, это чувство, могло помочь ей вернуться.

– Нет, слишком поздно. – Врач зевнул, смутился и виновато принялся объяснять, не глядя на Игоря: – Полное истощение организма; худющая, страшная – вот и не в силах оказалась бороться… Небось модными диетами себя довела до такого состояния или несчастье какое пережила? Если б вы нашли ее пораньше, хотя бы вчера или сегодня утром – может, и можно было бы что-то сделать. А так она пролежала без всякой помощи, видимо, несколько суток… А мы ведь, извините, не волшебники, мы только учимся…

Он развел руками и, кажется, почувствовав всю неуместность своей шутки, еще раз наклонился над телом…

«Вернись!» – зазвенела в ушах у Даши роса, которой она умывалась в детстве в деревне; «Вернись!» – запели птицы и зашуршали осенние кленовые листья под ногами, и ей показалось, что в этом возгласе смешались и голоса людей, которых она когда-то любила, которые стояли теперь позади нее незримой молчаливой стеной. Девушка протянула руки вперед, к своему дому, к тем, кто пытался неуклюже остановить ее, и… остановилась сама. Остановилась, чтобы еще раз посмотреть на Марио. Он кивнул ей, губы его зашевелились еле слышно, и ей стал ясен смысл его слов: «Разлука не будет долгой…»

И она сделала шаг вперед. Коснулась прозрачного занавеса. Снова обернулась – и успела заметить отсвет разочарования в глазах, которые любила. Боль захлестнула ее взрывной волной, раздирая на части. Один только шаг отделял ее от земли. Один только взгляд мог удержать ее от этого шага. И, уловив этот взгляд, она отвернулась от прозрачной глади занавеса, который навсегда упал позади нее.

– Какое странное зеркало, – заметил молодой врач, складывая в чемоданчик инструменты. – Старое, некрасивое, треснувшее… Как оно вообще еще не разлетелось?

– Да-да, уродливая штуковина, такая несовременная, – поддержала разговор сестра. – Оно так не вяжется со всей этой комнатой… Хозяйка молодая, в доме все так красиво, элегантно, а это просто какое-то безобразие! И зачем она его здесь держа…

Легкий хруст прервал ее голос на полуслове. Старое зеркало, словно обидевшись на эти слова, словно переполнившись за последние дни отражениями, вынести которые оказалось не в силах, не выдержало – и лопнуло по самой глубокой трещине, бороздившей его тусклую поверхность. Осколки стекла медленно сползли на пол, легли рядом с Дашей причудливыми непонятными иероглифами и открыли то, что было спрятано за некогда блестящей амальгамой – деревянную пустоту, путь в никуда, вечное безмолвие.

Ни зеркала, ни Даши больше не было в этом мире.

Content

Олег Рой
Амальгама счастья

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14