Ольга Егорова

Между двух огней

Самому дорогому на свете человечку – моей Карине.

Хочешь, я подарю тебе ветер?

Ты только скажи. Из всех ветров я выберу самый соленый. Теплый соленый ветер, налетевший с юго-запада, впитавший в себя брызги Атлантического океана – сквозь шум этого ветра ты сможешь услышать, как разбиваются о скалы высокие волны, как рассыпаются пенной накипью о берег. Я поймаю его в кулак, вместе с криками чаек. Вместе с воспоминаниями о странах, через которые он летел, думая, что будет всегда свободным.

Я подарю тебе ветер – только скажи.

Он будет твоим. Ты сможешь потрогать его руками. Ты будешь смеяться, когда ветер, запутавшись в твоих волосах, станет шептать тебе на ухо глупые признания в любви. Ты не поверишь ему, когда он тихо скажет, что ему нравится быть твоим пленником.

Твоим собственным, ручным, ветром.

Ты спросишь – а как же свобода?

Ведь ветры для того и рождаются на свет, чтобы быть свободными.

А ветер скажет тебе, что все это – ерунда. Что каждый нормальный и уважающий себя ветер только и мечтает о том, чтобы поселиться навеки в твоих волосах. Потому что это гораздо приятнее, чем быть обыкновенным свободным ветром.

И ласково прикоснется к твоей щеке.

Ты будешь смеяться.

Ты скажешь: вы сговорились.

Я и ветер – тот самый, который я поймал для тебя.

ЧАСТЬ 1

В тот вечер случилось непоправимое.

Но прежде Инга увидела закат – наверное, самый прекрасный в ее жизни.

Она любила смотреть на закат с самого детства. Окна квартиры, в которой проживала их немногочисленная семья – Инга и ее бабушка – выглядывали на запад, и каждый вечер Инга прилипала к запотевшему от теплого дыхания стеклу на целый час, а то и больше, чтобы следить за исчезающим солнцем. Каждый закат был по-своему удивительным, не похожим на десятки и сотни других закатов, которые наблюдала Инга из окна своей детской комнаты.

Детские впечатления от этого зрелища были просто невероятными. До шести лет она ни минуты не сомневалась в том, что по вечерам солнце кто-то съедает. Какой-то дикий и страшный зверь сидит там, невидимый за линией горизонта, и откусывает оранжевые кусочки, похрустывая ими с довольной ухмылкой на своей дикой и страшной морде. Инга долго мучилась от этого предположения, а потом решилась поведать о своих страхах бабушке.

«Нет никакого дикого и страшного зверя», – терпеливо объяснила бабушка. Инга привыкла бабушке верить, поэтому согласилась, что зверя дикого и страшного на самом деле нет, и по ночам солнце никто не съедает. В самом деле, как-то глупо получается: откуда же солнцу взяться на небе, если его кто-то съел? А в то, что в небе живут тысячи разных солнц, похожих друг на друга, как две капли воды, Инге почему-то не верилось. Тогда Инга начинала думать, что солнце тонет в реке.

Медленно опускаясь в реку, оно лежит там до самого утра, остывая, а утром выныривает из воды и снова прыгает на небо, свежее и чистое, как будто совсем новое, солнце. Но тогда как объяснить, что солнце по утрам появляется совсем с другой стороны неба? С той стороны, где нет никакой реки, а есть только высокие дома и пыльная асфальтовая дорога, по которой рано утром бабушка отводит Ингу в детский сад?

«Солнышко просто ложится спать», – объясняла бабушка, и Инга тут же представляла себя огромную постель с пуховой периной, застеленной атласными простынями. Там, за той чертой, которую взрослые называют линией горизонта.

Этот вариант понравился Инге больше всего, и часто, засыпая, она представляла себе эту пуховую перину, атласные простыни и спящее солнце – этакий оранжевый колобок, рыжий котенок, свернувшийся на подушке. «И нет никакого страшного зверя», – убеждала себя Инга, веря и не веря в его существование.

Потом, позже, когда Инга стала уже большая, когда превратилась в умненькую девочку-отличницу, прекрасно знающую о том, что же такое линия горизонта и куда на самом деле девается солнце ночью, она все равно продолжала вечерами сидеть у окна и пялиться на исчезающий диск дневного светила, не замечая ничего вокруг и боясь пошевелиться. Бабушка, человек по натуре очень мнительный, даже переживала за Ингино здоровье и все собиралась отвести ее к врачу, думая, что Инга растет у нее какая-то странная, совсем не такая, какой полагается быть нормальной девочке. Сердилась на Ингу, и на своего покойного мужа, Ингиного дедушку, который в свое время после тридцати лет ожидания в очереди получил эту злополучную квартиру с окнами на запад. Иногда даже сердилась на солнце, которое выбрало такое неподходящее место для того, чтобы устраивать свои вечерние представления.

Но все благополучно разрешилось, когда Инга с бабушкой переехали в другую квартиру. Теперь окна выходили на восток, а рассветы, которых всерьез опасалась бабушка, оказались для Инги вполне безопасными. Она относилась к ним совершенно равнодушно – может быть, потому, что была настоящей «совой» и ее эстетическое чувство просто не способно было просыпаться вместе с солнцем. Хотя, скорее всего, причина была совсем не в этом. Просто с Ингой случилось то же, что рано или поздно случается с каждым человеком – она стала взрослой.

* * *

«Взрослой», – усмехнулась Инга собственным мыслям. Машина подпрыгнула, угодив колесом в какую-то не замеченную Ингой трещину на дороге, и вместе с ней тревожно подпрыгнула фигурка маленького зверька, подвешенного к зеркалу заднего вида.

Зверь был серым и звался Мыхом. Мых носил пестрый комбинезон и проживал в Ингиной машине вот уже почти два года. За эти два года еще ни разу не случилось, чтобы Инга, садясь утром в машину, с Мыхом не поздоровалась. Или чтобы Инга с Мыхом не попрощалась, оставляя машину на стоянке на ночь. Чтобы не поведала Инга Мыху какую-нибудь историю из своей жизни, чтобы не посоветовалась с ним по поводу какой-нибудь глобальной проблемы – такого тоже не случалось ни разу. И кто это, интересно, придумал, что в двадцать шесть лет люди обязаны быть взрослыми?

Инга становиться взрослой категорически не собиралась. Все ее существо отчаянно сопротивлялось этому странному и необъяснимому с точки зрения логики процессу. Она будто бы плыла против течения жизни, сопротивляясь ему изо всех сил в надежде, что рано или поздно это течение все же поймет, что Инга сильнее, и оставит ее в покое.

Только однажды этот воображаемый поток времени, который Инга всегда мысленно сравнивала с убегающей вдаль прохладной рекой – чистой и прозрачной, как утренняя роса – захлестнул ее, накрыл с головой и заставил захлебнуться. В тот день, ощутив всю силу этого потока и почувствовав во рту его горько-соленый вкус, она перестала сопротивляться.

И все-таки, несмотря на эту горечь, она до сих пор любила смотреть на закат. И ни минуты не сомневалась в том, что, исчезая за линией горизонта, солнце на самом деле ложится спать, утопая в мягкой пуховой перине, свернувшись на атласной подушке рыжим клубком. Что солнце, засыпая, видит сны, и сны эти ничем не отличаются от тех, что приходит по ночам к людям. Что у людей и у солнца сны общие, и иногда случается такое, что спящему солнцу и какому-нибудь человеку может присниться один и тот же сон, и тогда, проснувшись, этот человек сможет поделиться с солнцем своими воспоминаниями.

«Смешно», – подумала Инга, сосредоточенно глядя на дорогу, бегущую вдаль ровным темно-серым полотном. Закат маячил сбоку, с правой стороны, и дразнил Ингу, предлагая остановиться. Заглушить двигатель, убрать с руля уставшие руки, откинуться на спинку сиденья и замереть на несколько минут. Справившись с потребностью вдыхать и выдыхать воздух, преодолев вечное движение мыслей – остаться наедине с засыпающим солнцем, прилипнув носом к стеклу, ощутить кожей его оранжевое тепло и поверить в то, что этой ночью именно она, Инга Петрова, окажется тем самым человеком, которому приснится тот же самый сон, что будет сниться солнцу. И тогда, проснувшись, она сможет поделиться с солнцем своими воспоминаниями.

Если, конечно, ей удастся сохранить этот сон в памяти. Как и большинство обыкновенных людей, Инга почти никогда не помнила своих снов. Стоило ей открыть глаза – и сон рассыпался на тысячи мелких разноцветных осколков, превращался в теплую сахарную пыль, спиралью поднимался к потолку и исчезал, растворяясь в утреннем свете. Ей часто мерещились звуки, напоминающие гулкую вибрацию камертона, в эти короткие секунды, когда уходили сны. Фрагменты этих снов, порой по необъяснимым причинам всплывающие в памяти, были совершенно бессмысленными. Фарфоровая маска с женским лицом и восточной прорезью глаз, белая увядшая роза в глиняной вазе, фонари, висящие в воздухе на невидимых нитях. С одной стороны необычно, с другой стороны – ничего особенного. Воссоздать по этим обрывкам картину сна было невозможно. Но Инга и не пыталась – вряд ли такая чепуха вроде фарфоровых масок могла бы присниться солнцу.

Сбавив скорость на повороте, она все же не удержалась и на короткое мгновение отвела взгляд от дороги, чтобы полюбоваться закатом.

Дальний край неба вдоль линии горизонта щедро окрашен сотнями оттенков закатной палитры. Солнце лежит на нем, как сочный оранжевый апельсин на подносе. Кажется, внутри у солнца – кисло-сладкий оранжевый сок. Только надави, и он брызнет во все стороны, заполнив рыжими крапинками закатную синеву холодного осеннего вечера, прольется щедрым и радостным цитрусовым дождем.

Инга вздохнула. Наверное, права была бабушка. Надо было отвести Ингу к врачу еще в детстве. И сделать из нее нормального ребенка. Чтобы вырос потом из этого нормального ребенка нормальный взрослый человек. Которому не будет мерещиться запах апельсина в закрытом автомобильном салоне только лишь потому, что солнце за окном покажется ему похожим на апельсин. Не говоря уже о некоторых других, более серьезных и странных вещах, однозначно указывающих на расстроенную психику. Или чересчур развитое воображение.

Таких, например, как мания преследования.

Машину в очередной раз подбросило на какой-то кочке, которую не успела разглядеть Инга. Мых беззаботно подпрыгнул, ударившись коротким хвостом-завитушкой о переднее стекло. Глаза у Мыха – две крошечные черные бусины – были хоть и пластмассовыми, но очень умными и абсолютно живыми. Инга купила его два года назад в магазине канцтоваров, у кассы, потому что ее просто пленили эти умные пластмассовые глаза.

Жаль, все-таки, что нельзя остановиться и хотя бы несколько минут спокойно полюбоваться уходящим за линию горизонта солнцем. Но скоро совсем стемнеет, а ей нужно успеть вернуться домой засветло. Она всегда боялась ездить по ночной трассе, на которой огни встречных машин казались ей глазами невидимых монстров. Особенно сейчас, когда нервное напряжение последних недель давало о себе знать хронической бессонницей, частыми головными болями, беспричинными перепадами настроения. К счастью, весь этот кошмар остался позади, и теперь все, что ей нужно – это только время.

Время расставит все по местам, и тогда она наконец успокоится. Исчезнет тревога и постоянное ощущение надвигающейся опасности. Исчезнет чувство вины, и она станет свободной.

Свободной…

Чувство свободы, забытое, почти неведомое, всколыхнулось на дне души. Пьянящее, обжигающее, удивительное, ни с чем не сравнимое. Инга переключила рычаг скорости, почувствовав вдруг, что ее ужасно раздражает этот старенький «Жигуленок», который маячит впереди вот уже минут двадцать. Настоящий примус, горделиво попыхивающий облачками выхлопного газа. Она послушно плелась следом за ним просто потому, что на этом участке дороги обгон был запрещен. Сплошная белая полоса, разделяющая дорогу на две части, равнодушно давала понять, что тащиться за «Жигуленком» на скорости шестьдесят пять километров в час Инге придется еще очень долго.

Как бы не так, подумала она и нажала на педаль газа. Улыбнувшись своим мыслям, бросила короткий взгляд вправо, на оранжевое солнце, словно бы заручившись его поддержкой. И в считанные секунды поравнялась с «шестеркой». Посигналила коротко, объяснив на всякий случай свои намерения. Коротко стриженный затылок водителя, его короткие мясистые пальцы, туго обхватившие руль, массивная шея – все указывало на то, что человек, сидящий за рулем «примуса», просто так не сдастся. Едва только Инга успела подумать об этом, как тут же заметила, что «шестерка» стремительно набирает скорость.

Теперь они шли наравне, и можно было только удивляться, откуда у этой развалюхи столько сил. Машина была явно не первой свежести, судя по номерам, которые регистрировали лет десять-двенадцать назад. «Лексус» Инги был новеньким, полугодовалым младенцем, и сам факт того, что старая «шестерка» в течение нескольких минут способна идти наравне с такой машиной, казался абсурдным.

Но тем не менее, это было так. Стрелка спидометра неуклонно ползла вверх – скорость свыше ста десяти километров в час для «жигуленка» казалась запредельной, и Инга, усмехнувшись, подумала о том, кому могло прийти в голову установить на этот раритет двигатель от иномарки. «Или от… космического корабля», – Инга поморщилась от досады в тот момент, когда на скорости сто тридцать километров в час расстояние между «Лексусом» и «шестеркой» стало медленно увеличиваться. «Лексус» шел легко, почти бесшумно подминая под колеса предупреждающую белую полосу. «Шестерку» трясло мелкой дрожью, и упрямому парню с коротко стриженым затылком, по всей видимости, приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы удержать машину на ровном ходу. И все же, несмотря ни на что, он потихоньку отрывался.

«Шумахер», – усмехнулась Инга и решительно прибавила скорость. Пальцы, сжимающие руль, побелели, щеки запылали румянцем. Ощущения от гонки были удивительными, непередаваемыми. Она словно пробовала на вкус это пьянящее чувство свободы, которое в этот миг перестало казаться умозрительным, обретая некую материальную сущность – яркий оранжевый цвет, свежий цитрусовый привкус и гулкий звук пульсирующей в висках крови. В тот момент, когда машины снова поравнялись, стрелка спидометра превысила отметку сто сорок километров в час. Запредельная скорость. Инга впервые в жизни ехала на такой скорости. Оказалось, что это совсем не страшно. Машина, как дикий зверь, которого приручили однажды и навсегда, остается послушной в любой ситуации, она подчиняется легко и с удовольствием и всегда готова на большее – только нужно сжать покрепче руль и не снижать давления на педаль газа.

Теперь, поравнявшись с объектом преследования, она смогла разглядеть в салоне уже не только коротко стриженный затылок водителя. Бросив короткий и цепкий взгляд вправо, Инга увидела жесткий подбородок, широкий и открытый лоб и плотно сжатые узкие губы. Водитель был таким же молодым и таким же…

По всей видимости, таким же сумасшедшим. А если предположить, что он и в самом деле рассчитывал обогнать Ингу – значит, еще более сумасшедшим…

Предвкушая долгожданную победу, Инга вздохнула поглубже, в кровь закусила губу и плавно увеличила скорость. Сантиметр за сантиметром она забирала у шестерки пространство дороги. Но в тот момент, когда ей удалось вырваться вперед почти на половину корпуса машины, на встречную полосу из-за дальнего поворота тяжело выползла длинная гусеница груженого КАМАЗа.

– Черт! – выругалась Инга. Расстояние стремительно сокращалось. КАМАЗ дал предупреждающий сигнал и слегка вильнул к обочине. Водитель «шестерки», по всей видимости, ликовал, а Инга задыхалась от бессильной ярости: теперь придется сбрасывать скорость, временно пристраиваться позади «жигуленка», чтобы пропустить КАМАЗ, а потом начинать гонку сначала – как же не вовремя появилась эта чертова гусеница! Метров через сто – сто пятьдесят Инга бы уже точно вырвалась вперед, и тогда ей бы не пришлось тормозить, отдавая драгоценные секунды.

Обреченно вздохнув, она убрала ногу с педали газа и нажала на педаль тормоза.

Не почувствовав никакого сопротивления, педаль провалилась.

Кровь, рассредоточенная по венам, в считанные доли секунды отхлынула и ударила в виски. Откуда-то издалека послышался крик. Нет, конечно же, это кричала не Инга, потому что Инга просто не могла так кричать. Этот крик разорвал вакуумную тишину салона «Лексуса» в тот момент, когда стало очевидным: тормоза отказали. Снова и снова нажимая на эту чертову педаль, Инга упиралась в пол, не чувствуя никакого сопротивления.

Времени на раздумья не оставалось. Нужно было просто зажмуриться и, отпустив руль, дождаться лобового столкновения. Или же, вывернув руль влево, попытаться сбросить машину в кювет. Если хватит сил…

Сил у Инги хватило. Но не хватило времени.

КАМАЗ на полном ходу впечатался в заднюю часть корпуса, и «Лексус» взлетел в воздух, совершив стремительный переворот вокруг своей оси, после чего с грохотом приземлился на крышу.

Инга успела еще подумать о том, что ей не хочется умирать. Что она, пожалуй, отдала бы все на свете только ради того, чтобы пожить еще немного. Совсем немного. Один день. Или несколько часов. Минут. Секунд…

* * *

Теперь, вспоминая тебя, я всегда вижу луну, лежащую у тебя на ладони.

В свете луны твои вытянутые пальцы кажутся абсолютно белыми и почти прозрачными. Мертвыми. И если бы не твой тихий смех, доносящийся сверху – наверное, я бы подумал, что ты привидение, и испугался. Ведь мне всего лишь четырнадцать лет, а в этом возрасте еще простительно верить в привидения и бояться их. Особенно ночью, при свете луны.

Задрав голову, я стою под огромным дубом, тревожный и на смерть испуганный взгляд прикован к ветке дерева. Ветка корявая, слишком тонкая. Ты смеешься почти беззвучно, ветка качается. Невольно прикидываю расстояние до земли, раздумывая, что будет, если ветка сломается и ты упадешь вниз. Делаю короткий шаг вправо – кажется, здесь у меня будет больше шансов поймать тебя, не позволить удариться о землю и разбиться на тысячи хрустальных осколков. Впрочем, помешать я вряд ли смогу, если тебе вдруг придет в голову упасть с ветки. Захочешь – упадешь, в этом вся ты, самовольная, никому и ничему не подвластная, как какая-нибудь природная стихия. Цунами, наводнение, землетрясение, извержение вулкана… Даром что девчонка.

Инга, шепчу я.

Слишком тихо, и ты не слышишь.

Луна лежит у тебя на ладони. Круглая, желтая и спокойная, как удав. Сравнивать луну с удавом глупо, но в то же время у меня появляется великолепная причина хоть на минуту отвлечься от своих страхов, что я и делаю. Спокойная, как спящий младенец. Сравнение со спящим младенцем кажется мне более удачным, и твои бледные вытянутые пальцы, на которых лежит луна, прекрасно дополняют картину, превращаясь в колыбель, в мягкую перину. Почти забываю про свои страхи: ветка дуба наверняка достаточно крепкая, она не сломается, и ты не упадешь вниз, превратившись в осколки. Скорее это она, луна, свалится вниз и ударит меня по голове, если ты вдруг уберешь свою ладонь, в которой она так уютно расположилась.

«Видишь? Она лежит у меня на ладони», – с чувством затаенной гордости шепчешь ты сверху, а я в ответ требую:

«Спускайся же ты наконец! Свалишься ведь, собирай потом тебя по кусочкам!»

Как обычно, ты меня игнорируешь. Мои слова для тебя – что ветер в ночи, в них не больше смысла, чем в шелесте листьев или в каплях дождя, бьющихся о стекло.

«Инга!» – на этот раз в голосе моем звучит неподдельная ярость.

«Тихо!» – ты прижимаешь к губам указательный палец левой руки – луна покоится в правой, ты совершенно уверена в том, что луна спит, и игнорируешь соображения собственной безопасности, жертвуя ею во имя спокойствия необычного младенца.

Смотреть на это у меня просто нет сил. Ты сидишь на чертовой ветке, держась зубами за воздух, указательный палец левой руки как будто приклеился к губам – я знаю, что ты меня дразнишь. Три метра, снова прикидываю я расстояние. Может, четыре. Не смертельно, шепчет внутри голос рассудка. Никаких хрустальных осколков. Самый крайний вариант – это гипс на обе ноги, и ты его заслужила. Опускаю голову, чувствуя, как ломит затекшая шея. Несколько секунд злорадствую, представляя тебя лежащей на больничной койке, с двумя ногами, подвешенным к нависающей над кроватью специальной конструкции. Пытаюсь представить раскаяние на твоем лице. Не получается. Несмотря на загипсованные ноги, не вижу никаких признаков раскаяния. Вижу себя в той же больничной палате – сижу рядом с тобой, на табуретке, на коленях – пакет с апельсинами, уголки губ опущены вниз, глаза – как у побитой собаки, чувство вины давит на грудь, и я почти задыхаюсь. На роль побежденного из нас двоих гожусь только я. Приходится с этим смириться и предпринять очередную попытку заставить тебя спуститься с небес на землю. Не поднимая головы, спрашиваю, не сошла ли ты с ума окончательно, надеясь получить ответ.

Вместо этого получаю удар по голове.

Оглядываю пространство вокруг себя и вместо свалившейся с неба луны вижу обыкновенный шлепанец. Дурацкий белый шлепанец, упавший с твоей ноги как будто случайно. Наклоняюсь, поднимая его с земли, снова слышу над головой твой глупый смех и понимаю, что ни о каких случайностях здесь речи быть не может. Твоя голая пятка демонстративно висит в пустоте. Снова прикидываю расстояние – нет, не дотянуться. Жажда мести овладевает мной. Потираю ушибленное место. Прицеливаюсь и кидаю злополучный шлепанец далеко-далеко, в темные кусты, густые и аккуратно подстриженные. Не слишком успешно – над кустами блеклый фонарь, в отпечатке его света на асфальте замечаю крохотное белое пятно и мысленно обзываю себя неудачником.

Ты снова смеешься. Я поднимаю голову и снова вижу тебя и луну в твоей ладони. Указательный палец благополучно отлепился от губ, но теперь твоя левая рука забралась в карман джинсов – ты по-прежнему не думаешь о безопасности. Смеешься осторожно и тихо, чтобы не потревожить спящую луну, но я все равно слышу этот смех. В этот момент происходит что-то невероятное – я начинаю смеяться вместе с тобой. Твой смех всегда заразителен, он для меня как вирус, передающийся воздушно-капельным путем. Чтобы избежать опасности заражения, нужно перестать дышать с тобой одним воздухом.

Проще умереть, думаю я, и мне становится еще смешнее от этой мысли, потому что в четырнадцать лет думать о смерти – это на самом деле почти смешно. В этот момент я наконец понимаю, что никуда ты не свалишься с этой ветки. Даже если ветка сломается, ты все равно останешься висеть в воздухе, такая же невозмутимая, как луна, спящая в твоей ладони. Глупо сомневаться в том, что может быть иначе. Сомневаться – значит совсем не знать тебя.

Гордость разливается и заполняет собой каждую клеточку тела – я осознаю себя человеком, который по-настоящему тебя знает. Знает так, как никто другой, как не знаешь себя даже ты сама. Гордость глупая, возникшая, если разобраться, на пустом месте, но все же приятная. Я продолжаю смеяться, наслаждаясь своей глупой гордостью, и наконец чувствую знакомый зуд на спине, в области лопаток. Некоторое время стою, выжидая, когда крылья прорежутся до конца, расправляю их и быстро взлетаю, скользя по стволу дерева, вопреки законам гравитации, вверх. Подъем отнимает не больше секунды – и вот я уже рядом с тобой, на соседней ветке, еще более тонкой и ненадежной, чем твоя. Сознательно выбрав эту самую тонкую и ненадежную ветку, я упиваюсь чувством воображаемой смертельной опасности, разглядываю с высоты почти птичьего полета невидимую далекую землю и жду от тебя короткого возгласа одобрения. На восхищение рассчитывать не приходится, но хотя бы одобрения жаждет душа. Ты криво усмехаешься: говорила же, ничего страшного. Болтаешь в воздухе ногами, не отводя взгляда от спящей в ладони луны, а я в это время понимаю, что с крыльями за спиной сидеть на ветке совсем не удобно. Они слишком большие, им требуется много пространства, а листва на дереве сейчас, в середине июля, густая и тесная. Ворочаюсь, издаю невнятные звуки, но осуществить задуманное не удается.

Чувствую себя глупой курицей, и крылья в момент исчезают. В ту же секунду возвращается страх, и я понимаю, что спуск с дерева окажется для меня предприятием слишком рискованным. Потеет и становится скользкой ладонь, обхватившая ствол. Над головой – черное небо, под ногами – черная бездна, тьма непроглядная. Желтая луна млеет, как сахарный леденец, в твоей ладони. И думать забыла о своих непосредственных обязанностях. Ей бы светить, как полагается порядочному ночному светилу. Так нет ведь – уснула, забыла, и разбирайся теперь со своими страхами, как хочешь. Закрываю на миг глаза. Ощущения – те же, что испытывает, наверное, глупый котенок, который забрался на макушку дерева и только потом сообразил, насколько опасным может оказаться обратный путь.

«Здорово, да?» – шепчешь ты. Я угрюмо киваю: еще бы. Сидеть рядом с тобой где-то под облаками и прощаться с жизнью – вот оно, настоящее счастье. Твое лицо теперь совсем близко, и я вдруг понимаю, что тебе тоже страшно. Этот страх, притаившийся в самой глубине любимых глаз – страх, тысячи раз поменявший свое имя и изменивший лицо до неузнаваемости, и все-таки разгаданный, рассекреченный мною – буквально парализует меня. Кончики пальцев теряют чувствительность, гулкие удары крови в висках затихают. Предательский запах мальчишеского пота доносится из подмышек. В звенящей тишине думаю о том, как спустя миллионы лет какой-нибудь ученый-археолог обнаружит на ветке доисторического дерева останки двух человеческих существ, намертво прилипших к стволу, и защитит на этом материале кандидатскую диссертацию, доказав по совокупности определенных признаков, что существа эти умерли от страха.

Я думаю об этом потому, что глупые мысли всегда помогают мне отвлечься от неразрешимых проблем. Ведь на самом деле, если даже нам с тобой и вправду суждено умереть от общего страха, сидя на ветке дерева, то нас обнаружат гораздо раньше.

Твоя ладонь, уставшая держать луну на вытянутых пальцах, слегка подрагивает.

«Может, хватит уже», – раздраженно шепчу я. Ты молчишь, демонстрируя всем своим видом патологическую глупость моего предположения. Вздыхаю и протягиваю руку, предлагая помощь. Ты тихонько улыбаешься, полная искренней благодарности – твоя рука на самом деле очень сильно устала. Чтобы дотянуться до луны, мне приходится обхватить ногами соседнюю ветку и уцепиться правой рукой за какой-то обломок, выпирающий из ствола. Смертельный номер, достойный великого эквилибриста. Но мне уже не страшно – мои влажные пальцы соприкасаются с твоими, нежными, и согретый их теплом круглый желток луны медленно перекатывается в ладонь. Слегка сгибаю ее, лодочкой, играю по правилам, и получаю в ответ еще одну из твоих драгоценных улыбок. Снова зуд в области лопаток, но крылья сейчас ни к чему – больше пригодились бы когти, или длинный хвост, который можно было бы обмотать вокруг ствола. Мобилизую скрытые внутренние резервы, запускаю в действие какую-то древнюю китайскую методику, подробно описанную в журнале «Здоровье», номер десятый, за1982 год. Этот старый журнал как-то попался мне в поезде, мы возвращались с матерью из санатория, и я читал его всю ночь, лежа на верхней полке, при тусклом свете крошечной электрической лампочки. Методика срабатывает, обезьяний хвост туго обхватывает дубовый ствол, страх постепенно отступает и исчезает совсем.

Ты потираешь рукой затекшее от неподвижности плечо. Наклонив стриженую голову, улыбаешься снова, немного лукаво. Луна, лежащая у меня на ладони, отражается в твоих глазах – в каждом черном зрачке по одной крохотной луне. Всего получается три, и я уже не знаю, какая из них настоящая. Я думаю о том, как же это здорово – гулять с тобой по ночам в парке, ни капли не тревожась, что наше отсутствие обнаружит кто-то из взрослых. Тебе нет равных в конспирации, и моя древняя китайская методика отдыхает, пасуя перед твоей колдовской способностью находиться в двух местах одновременно. Ты спокойно сидишь на дереве, и в эту же секунду спишь в своей постели, спишь, отвернувшись к стене, стриженная русая голова на белой подушке, дышишь неслышно. А если проверить, совсем не дышишь, но проверять это никому не приходит в голову. Однажды я посмел заикнуться насчет старого парика, который мы с тобой обнаружили на чердаке у соседей, и ты смертельно обиделась. Ушла, хлопнув дверью, и перестала приходить в парк по ночам. И не приходила до тех пор, пока я не вымолил у тебя прощения на коленях, пока не поверил в твой дар, в твою способность параллельного существования, безотносительного раздвоения, в твои колдовские, ведьминские чары. Только тогда я был прощен и снова допущен в наш ночной мир, где без тебя мне было так пусто и одиноко.

Какая-то птица, взмахнув крыльями, растревожила ночную тишину. Почти сразу издалека донесся грохот ночного трамвая, разрушая ощущение счастливой обособленности от пространства и времени, всегда сопутствующее нашим ночным прогулкам. Ты хмуришься, на лбу отпечатывается четкая складка, которой когда-нибудь суждено будет стать твоей первой морщинкой. Я допускаю, что это может случиться лет через сто, никак не раньше.

«Пойдем», – вздыхаешь ты, внезапно потеряв интерес к луне, продолжающей лежать у меня на ладони. Ты даже не смотришь на нее, и я безвольно опускаю обмякшую тряпичную руку, прозаически уверенный в том, что луна с неба никуда не свалится. Так и есть – луна остается висеть на своем небе. Я сразу про нее забываю, заворожено смотрю на тебя, вижу, как ты спускаешься вниз, от ветки к ветке, бесстрашная, как неразумное дитя, не ведающее об опасностях, которые подстерегают на каждом шагу.

«Ну же!» – доносится насмешливый голос снизу. Начинаю спускаться, хватаясь за ветки слегка дрожащими и скользкими от страха пальцами, потому что ничего другого мне не остается. Выдохнув, шумно приземляюсь и неловко падаю на землю, больно ударившись плечом. Ужасно хочется плакать, сил совсем не осталось, и я безвольно откидываюсь назад, растягиваюсь во всю длину на траве, еще не остывшей от дневного тепла. Раскинув пошире руки и ноги, застываю в позе витрувианского человека. Закрываю глаза, но все равно вижу тебя. Ты скачешь, продвигаясь вперед на одной ноге, к дальним кустам, где тускло белеет твоя босоножка. Смешная, думаю я, и сердце сжимается, превращаясь в комок нежности. Обратно ты возвращаешься тем же способом, подпрыгивая, босоножка в руке – глупая, думаю я, и сердце сжимается снова. В том, что ты сейчас упадешь на траву рядом со мной, сомневаться не приходится. Мысленно воздаю хвалу собственной импровизации – конечно же, идея великолепная, она просто не может тебе не понравиться. «Здорово», шепчешь ты, уже совсем рядом, и твой шепот нежно щекочет мое ухо. Приоткрываю один глаз – возле моей щеки хлопают твои ресницы. Над головой звезды, и ты тотчас придумываешь для нас подходящее занятие. Впрочем, считать звезды тебе вскоре надоедает, и ты начинаешь, посмеиваясь, старательно сбивать меня со счета – это нравится тебе гораздо больше, и на сорок пятой звезде я окончательно сдаюсь, получая в награду легкое прикосновение губ. Приподнимаюсь на локтях, пристально и строго вглядываюсь в твое лицо. Убеждаюсь, что этот поцелуй, как всегда, был всего лишь плодом моего воображения, и снова упираюсь затылком в жесткую и сонную траву, сопровождая эту серию бессмысленных движений глубоким вздохом.

Ты начинаешь медленно водить пальцем по небу, на ощупь отыскивая ковш Большой Медведицы. Заблудившись в звездах, так похожих одна на другую, разочарованно вздыхаешь. «Вот же», – бормочу я тебе в ухо, беру в руку твою ладонь. Ты послушно вытягиваешь указательный палец, он соединяется с моим указательным пальцем – объединившись, вместе они достаточно быстро находят оба ковша, и большой, и малый. Я думаю о том, что люблю тебя, а ты просишь отыскать теперь созвездие Гончих псов, о котором я не имею ни малейшего представления. Но благополучно справляюсь и с этой задачей, нахожу для тебя еще с десяток созвездий, по большей части придуманных мною, не существующих. Последнее нравится тебе больше всего. Дорожка крошечных звезд на самом краю неба, похожая на рассыпавшиеся жемчужины. «Инга», повторяешь ты и благодарно улыбаешься мне. Я пожимаю плечами: в самом деле, не великий труд отыскать на небе новое созвездие и дать ему твое имя. Вообще-то я способен на большее, если тебе интересно. Ты только скажи – вот увидишь, я и звезду с неба достану.

«Хочешь звезду?» – спрашиваю тебя. Твоя стриженая голова лежит у меня на плече и пахнет горьким тимьяном. За один только этот запах я готов продать душу дьяволу. «Зачем?» – интересуешься ты в ответ равнодушно. «Зачем?» – мысленно переадресовываю себе этот нехитрый вопрос и не нахожу на него ответа. Ты резко садишься, закидываешь руки за спину, соединяешь в замок и выгибаешься – этому фирменному движению позавидовала бы самая грациозная кошка, окажись она сейчас рядом с нами.

Кошки поблизости нет, мы только вдвоем, но время наше уже истекло – скоро рассвет, пора возвращаться, пора расставаться.

* * *

День выдался на редкость тяжелым.

Игорь Валерьевич Истомин, профессор из отделения травматологии третьей городской больницы, вытер рукавом капли пота, поблескивающие на лбу мелким бисером, и тихо вздохнул.

Девушка, лежащая сейчас на больничной койке, определенно была любимицей фортуны. Фавориткой всех богов, и у этих богов наверняка отыскалась какая-то очень веская причина для того, чтобы воспользоваться своим могуществом и не дать ей умереть.

На вид ей было не больше двадцати. Хотя по документам, которые, к счастью, удалось обнаружить, она была на целых шесть лет старше. В больницу ее доставили без сознания. Дежурный врач «скорой» заявил безапелляционно: ушиб мозга и кровоизлияние – это как минимум. Прогноз неблагоприятный. Истомин вопросительно поднял бровь: диагноз невозможно было поставить лишь на основе первичного внешнего обследования. Дежурный врач развел руками: видел бы ты, во что превратилась ее машина…

Истомин на месте аварии не был и машины не видел. Гематома, и в самом деле, была внушительной, вероятность обнаружения закрытой внутричерепной травмы исключать было нельзя. Но не прошло и нескольких минут, как сознание вернулось. Выраженной асимметрии лица и анизокории не наблюдалось, что уже обнадеживало. Головокружение и тошнота могли быть признаками обыкновенного сотрясения. Степень глубины и длительности потери сознания, коррелирующая со степенью тяжести травмы, также не давала оснований для неблагоприятных прогнозов. Оценка показателей жизненно важных функций более чем обнадеживала, и признаков, указывающих на наличие повреждений внутренних органов, тоже не было. Хотя все тело было покрыто синяками и ссадинами.

Как показало дальнейшее обследование, сотрясением мозга дело и ограничилось. Очаговая неврологическая симптоматика полностью отсутствовала. Что касается ретроградной амнезии – этот симптом был в числе классической триады при диагностике сотрясения, и особого беспокойства у Истомина не вызвал. Потеря памяти при травмах подобного рода – явление часто встречающееся и весьма кратковременное, длящееся от нескольких минут до нескольких часов. Обезболивающие и седативные средства, период спокойного сна, повторный осмотр – и можно уже не волноваться. Два-три дня стационарного наблюдения, после чего – выписка домой с наилучшими пожеланиями и стандартным больничным листом.

Пациентку привезли вечером. Смена Истомина как раз заканчивалась, и он распрощался с ней до утра. Оказавшись вне пределов больницы, и думать забыл об этой Инге Петровой. Случай вполне рядовой, ничем не примечательный…

А утром, зацепив одним глазом кадры из местных новостей по телевизору, застыл перед экраном, как вкопанный. Теперь-то он понял, что означали слова дежурного врача «скорой», побывавшего на месте происшествия и увидевшего все своими глазами. И в очередной раз поймал себя на мысли о существовании высшей силы. Да, девчонка, определенно, была на хорошем счету в небесной канцелярии – по идее, в девяноста девяти случаях из ста в подобной ситуации от нее не осталось бы даже трупа. Машина, за рулем которой она сидела, сгорела дотла. Превратилась в груду черного, обуглившегося, металла. Машина горела почти два часа адовым пламенем. А ее, девчонку, каким-то чудом выбросило в кювет. Каким-то чудом…

Истомин вздохнул и мысленно перекрестился. В бога Игорь Валерьевич Истомин, воспитанный в семье несгибаемых и убежденных атеистов, не верил с самого детства. Но иногда ничего другого не оставалось. Медицина, как это ни парадоксально, в определенный момент жизни и привела его к мысли о боге. К мысли о существовании несуществующего бога. За годы его работы в клинике бог доказывал Истомину факт своего бытия не один десяток раз. Впрочем, хватило бы и одного. С тех пор, как двадцать лет назад в его практике имел место случай совершенно необъяснимого с точки зрения медицины выздоровления пациента, он никогда не забывал мысленно перекреститься перед операцией.

Сейчас Инга Петрова лежала на больничной койке и молча смотрела в потолок. Состояние пациентки было вполне удовлетворительным и почти соответствовало норме. В пределах нормы было артериальное давление, пульс, дыхание и температура тела.

Вне пределов нормы был только один показатель.

И это смущало Истомина. Спустя двенадцать часов после травмы память обычно восстанавливалась полностью, за исключением периода времени, непосредственно предшествующего моменту наступления сотрясения. В некоторых случаях к этому времени память восстанавливалась не полностью, а частично.

Этот случай, как оказалось, был особенным.

– Ничего, – повторила Инга Петрова. – Абсолютно ничего, доктор.

Лицо у пациентки было бледным, глаза – испуганными.

– Не переживайте так. Вторичных повреждений у вас не выявлено, но на всякий случай я назначил вам энцефалографию.

– Абсолютно ничего, – снова повторила она, как будто его не слышала.

– Такое бывает, – сказал он, только ради того, чтобы что-нибудь сказать. Подобные случаи многократно описаны в различных научных исследованиях, в учебниках по теории психологии и патологии памяти. Но за двадцать лет практики Истомина такого еще не случалось никогда.

Лицо девушки исказила гримаса страдания. Хотелось сказать ей что-нибудь… что-нибудь человеческое, обнадеживающее. Но чертова «энцефалография» вертелась на языке, а других, человеческих и обнадеживающих слов, вовсе не находилось.

Больничные стены, выложенные светло-голубым кафелем, выцветший тюль на зарешеченных окнах, запах лекарств, а особенно застиранный больничный пододеяльник, который Инга Петрова натянула на свои худенькие плечи, до самого подбородка – все это совершенно ей не подходило. И слово «энцефалография» тоже не могло иметь ничего общего с Ингой Петровой. Ей бы бегать сейчас на лугу среди разноцветных бабочек, или сидеть в просторной зале у камина, натянув на плечи мягкий шерстяной плед, но уж никак не пустой больничный пододеяльник.

И что это он так расчувствовался?

– Память вернется, – спокойным голосом, стараясь почему-то не выдать захлестнувших его эмоций к этой девчонке, почти ровеснице его дочери, проговорил Истомин. И добавил все-таки про злосчастную энцефалографию, высказав уверенность, что результаты ее окажутся весьма и весьма утешительными.

– Когда? – хрипло прошептала Инга Петрова, всерьез ожидая, что он сейчас назовет ей дату возвращения ее памяти с точностью до секунды. Будто бы это и в самом деле в его власти.

– Послушайте, – теперь тон его изменился, стал строгим, вполне подобающим ситуации. – Вы хоть представляете, как вам повезло? Вы чудом, слышите, чудом остались живы! В таких авариях люди не выживают! Люди сгорают заживо в салоне автомобиля! Вот что происходит! Вы же отделались всего лишь ушибами и пустяковым сотрясением мозга!

Заметив, как испуганно она съежилась под больничным одеялом, Истомин мысленно выругался.

– Память вернется к вам, – повторил он и вышел из палаты.

* * *

– Память вернется к вам.

Слова гулким эхом отразились от стен, и некоторое время еще висели в воздухе, прямо над кроватью. Слова пропитывались больничным запахом и приобретали привкус лекарства. Успокоительной таблетки, той самой, что лежала сейчас на тумбочке. Сколько таких таблеток за прошедшие с момента аварии дни она уже проглотила? И сколько раз она уже слышала эти слова? Сто, а может быть, двести раз? «Память вернется к вам», – говорил ей каждое утро, каждый вечер и каждый день доктор Истомин. «Память вернется к вам», – твердили медсестры, пряча в глазах неуместную жалость с приторным привкусом любопытства. Инга слышала, как они шептались за дверью палаты: «Что, совсем ничего? Вообще ничего не помнит?» «Память вернется к вам», – говорили невропатологи, дежурные врачи, даже санитарка баба Тася не преминула выразить свою уверенность в том, что Ингина память вернется.

Они все были уверены в этом. Как будто знали, что Ингина память просто вышла во двор покурить. Как будто видели, как она спускалась по лестнице, как обернулась, махнула рукой… «Эй! Передайте Инге Петровой, я скоро вернусь. Пусть не тревожится…»

Она уже не слушала никого. Шок от случившегося остался позади, она пережила и это, хотя до сих пор не понимала, как. Все твердили ей про аварию, но никто не знал, что никакая, даже самая страшная на свете авария, не сравнится с тем ощущением полной потери ощущения собственного бытия, которое пережила она в момент возвращения сознания. Ни о какой аварии она понятия не имела. Не помнить аварию – это было совсем не страшно. Гораздо страшнее был вопрос, постоянно звучащий в голове, настойчиво требующий ответа. Совершенно идиотский с точки зрения нормального человека вопрос.

«Кто я?»

На следующее утро, в промежутках между приступами головной боли, она узнала о том, что ее зовут Инга. Инга Петрова. Бригада врачей обнаружила документы в кармане ее куртки. Фотография на паспорте не оставляла сомнений в том, что она и есть Инга Петрова.

Тысячи раз мысленно она повторила про себя это имя. Загадала: если будет настырно твердить его до позднего вечера, то память сдастся. Память откликнется – ведь целых двадцать шесть лет, если верить паспорту, ее называли этим именем.

Память не откликнулась. С тем же успехом Инга могла бы до позднего вечера снова и снова повторять какую-нибудь собачью кличку, или имя звезды Голливуда, или абсолютно бессмысленный набор гласных и согласных звуков – результат был бы тем же самым. Слово «Инга» ни о чем не говорило. Ни о чем не напоминало. Оно было ни на что не похоже. Ни на что, кроме… кроме окончания глаголов настоящего времени в английской грамматике.

Вот ведь как – английские глаголы она не забыла. И много еще чего не забыла. Первый, самый ужасный день в больничной палате весь без остатка был заполнен этими странными открытиями. Я знаю, что такое окно, думала Инга, когда смотрела в окно. Я помню, что такое ветер, думала Инга, кутаясь в больничное одеяло, когда из приоткрытой форточки залетал в палату холодный осенний ветер. Я помню, что такое больница, убеждалась Инга, вдыхая запах лекарств и прислушиваясь к характерным звукам за стеной. Каждый предмет из окружающей ее обстановки был подвергнут этому необычному анализу. И каждый раз память отзывалась. Легко и спокойно: «Осень? Боже, что за вопрос! Осень – разноцветное время года, с запахом прелой земли и сгорающих листьев, предшествует зиме… Зима? Легче легкого! Зима белая, снежная, холодная, зимой бывает Новый год, елка… Елка? Елка зеленая, колючая, пахнет елкой… Инга? Инга Петрова? Инга Петрова…»

На этом вопросе память каждый раз спотыкалась. Имя ни о чем ей не говорило. Фотография в паспорте ни о чем не говорила. Отражение в зеркале ни о чем не говорило. Ей казалось, что ее обманули. Подсунули чужие документы, подменили лицо. Она проводила кончиками пальцев за ушами, пытаясь отыскать шрамы, следы от пластической операции. Ничего не находила. Снова смотрела на фотографию в паспорте. Снова подносила к лицу зеркало. Смотрела подолгу в незнакомые глаза, пытаясь привыкнуть. Это мои глаза, шептала она беззвучно. Это – я. Я, Инга Петрова…

Инга Петрова. Вымышленный персонаж. Пластмассовая кукла с пустой головой.

«Вам повезло, что вы остались живы! В таких авариях люди не выживают!» – сказал ей как-то, рассердившись, доктор. Этот мужчина с абсолютно седой головой и грустными темно-карими глазами, конечно же, был ни в чем не виноват. Поэтому она не стала грубить ему в ответ, не стала объяснять что понятие жизни не некоторых частных случаях бывает весьма относительным.

На третий день пребывания в больнице она сдалась: стало очевидно, что ни собственное имя, ни фотография, ни отражение в зеркале ей так ни о чем и не скажут. Зеркало – крошечный прямоугольник, бывшая крышка от чьей-то пудреницы – она отдала обратно заботливой медсестре Маше. Паспорт засунула в тумбочку, в самую глубину пустого выдвижного ящика. Визуальные ощущения оказались бесполезным орудием в борьбе с уснувшей памятью. Окончательно смирившись с этим, она долго лежала на спине, уставившись в потолок, потом перевернулась на бок – и вдруг поймала себя на мысли, что лежать на спине ей было гораздо удобнее и приятнее.

Ощущения, которые испытала Инга, сделав это открытие, были почти счастьем. Вот ведь, оказывается, она предпочитает лежать на спине. Это ее собственное, ее личное предпочтение, оно уж точно принадлежит ей, и этого у нее никто не отнимет. Вдохновившись этим открытием, она сосредоточилась на своих внутренних ощущениях. Сходя с ума от нетерпения, дождалась наконец, когда в палату заглянет санитарка и позовет на завтрак. Манная каша – почти холодная, с различимыми бугорками слипшейся непроверенной крупы – Инга дегустировала ее с затаенным трепетом, полностью отключившись от внешнего мира, сосредоточившись на своих вкусовых ощущениях, будто от них сейчас зависела ее жизнь. После третьей ложки сомнений в том, что манная каша ей не нравится, не оставалось. Кусочек сливочного масла на тарелке, здесь же – два куска хлеба, черный и белый. Белый хлеб с маслом почти сразу вызвал чувство протеста, зато черный хлеб, намазанный маслом, понравился. Сладкий некрепкий чай остался недопитым. Видимо, она предпочитает крепкий и несладкий.

Вскоре после завтрака из приоткрытого окна в палату залетел слабый запах табачного дыма. Как ошпаренная, Инга вскочила с кровати. Голова закружилась – она едва удержалась на ногах, оперлась рукой о стену, не собираясь сдаваться. Комната для курения находилась в дальнем конце коридора. Женщина средних лет, присев на край чугунной батареи, в одиночестве докуривала «Мальборо-лайт», пачка виднелась из кармана ее больничного халата. Испуганно отшатнулась, когда Инга едва ли не вырвала у нее из рук эту пачку. Удивленно вскинула брови, увидев, как она закашлялась, согнулась почти по полам, заметила, что из глаз брызнули слезы. «Не куришь, что ли? Зачем же тогда…» Инга не дослушала, не ответила на вопрос. Объяснять, «зачем же тогда» было бы слишком долго, да и ни к чему.

Любая мелочь, любая незначительная делать – короткая фраза, запах, ощущение – могли вернуть память. В поисках этой незначительной детали она провела первую половину дня, полностью захваченная им, с лихорадочным блеском в глазах, как охотник, преследующий добычу. Не так уж и много удалось ей узнать о себе, и все же все эти мелочи казались ужасно важными. Это и был тот самый хрупкий мостик, соединяющий ее с прошлым. С забытым прошлым. С той Ингой Петровой, которая любила крепкий несладкий чай, черный хлеб, намазанный тонким слоем сливочного масла. Которая не курила, или бросила курить давным-давно и совсем уже разучилась это делать.

Стоя у окна, она пристально вглядывалась в краски осени, раскинувшейся за окном. Сочная палитра середины октября, шорох листьев, подгоняемых ветром, ни с чем не сравнимый запах влажной и все еще теплой земли – осень радовала глаз, уютно умещалась в душе.

Вероятно, она и была ее любимым временем года.

Вечером дежурная медсестра принесла Инге в палату целую кипу разноцветных журналов. В основном это были обзоры новинок видео-рынка. В ту ночь ей не спалось, и она почти до самого утра изучала эти журналы, заново открывая для себя забытые имена и забытые лица.

* * *

На следующий день в ее жизни появился первый человек из забытого прошлого.

С тихим скрипом открылась дверь, и в палату вошел Ален Делон собственной персоной. Зашел, тихонько закрыл дверь и замер, прилипнув к дверному косяку.

Окинув незнакомца хмурым взглядом из-под низко опущенных бровей, Инга тупо отметила, что Ален Делон в самом деле ужасно похож на Алена Делона, того самого, которого она видела в журнале. Только этот Ален Делон был помолодевшим. Лет на тридцать… с небольшим. Похож, ужасно похож! Но еще чуточку похож на Киану Ривза и на Леонардо ДиКаприо. Вот так, три в одном. Однако черты Алена Делона все же преобладали.

Звезда Голливуда, как и полагается звезде Голливуда, была облачена в костюм от Армани-Кардена-Версаче, или кого-то там еще, в длинное, черное, небрежно распахнутое пальто того же производителя, и источала запах дорогущего парфюма. Никаких сомнений – несколько минут назад этот парень лучезарно улыбался в свете софитов, стоя на сцене Кодак-театра и получая свой очередной Оскар. «Я благодарен моим родителям…». Да уж, подумала Инга, она бы тоже была благодарна своим родителям, если бы они наградили ее такой внешностью. И если бы помнила своих родителей. Но это уже другая история.

– Вы ко мне? – спросила она, потянув носом нежную осеннюю сырость, доносящуюся из приоткрытого окна, в очередной раз подумав о том, что в прошлой жизни осень была любимым временем года Инги Петровой.

Посетитель молчал и смотрел на нее, не мигая.

Вспомнив отражение в зеркале – не слишком выразительное треугольное личико, обрамленное куцыми кудряшками непонятного цвета, два слишком больших, густого болотного цвета глаза, лягушачий рот и нос, на который хочется нажать, до того сильно он напоминает кнопку – Инга сразу поняла, что вопрос ее не имеет смысла. Конечно же, этот парень просто ошибся дверью. Наверняка, в соседней палате лежит какая-нибудь примадонна отечественной эстрады или звезда мирового подиума. Вот к ней-то и пришел этот Ален-Киану-Леонардо. На этом празднике жизни Инге Петровой не может быть места. Не вышла ни мордашкой, ни фигурой, родилась не в то время и не в том месте… К тому же еще и память потеряла…

Взять, что ли, у него автограф? Только вот как к нему обращаться?

На самом деле ей было страшно. Ужасно страшно смотреть на этого человека, который, если не ошибся дверью, пришел к ней. К Инге Петровой, которая ничего про себя не помнит. Ей было страшно думать о том, что этот человек может быть частью ее прошлого. Мучительно хотелось, чтобы вместо этого шикарного незнакомца сейчас в палате оказался доктор Истомин. Привычный, знакомый, почти родной доктор Истомин, которого она ненавидела тихой ненавистью за его постоянные обещания о том, что память ее вернется. Доктор Истомин – с его знакомым голосом, знакомыми серебряными нитями в волосах, знакомыми, темно-карими, всегда прищуренными глазами. В знакомом белом халате. А ни в каком ни в черном, длинном и шикарном кашемировом пальто.

Черное кашемировое пальто было ей не знакомым. И светло-серые круглые глаза тоже были не знакомыми. И голос был незнакомым.

А серебряных нитей в волосах вообще не было.

Поэтому Инге было страшно. И ужасно хотелось, чтобы эта звезда Голливуда развернулась и совершила все свои действия в обратном направлении. Так бывает, когда перематываешь видеопленку – человек вдруг начинает быстренько пятиться назад и здоровается в том месте, где ему полагается попрощаться.

Хотелось, чтобы было именно так, как на видеопленке. Чтобы он начал вдруг пятиться, потом поздоровался в том месте, где нужно прощаться, и исчез из палаты вместе со своим пальто, вместе со своим странным выражением лица, прихватив заодно и воспоминания о своем появлении. Как будто его и не было вовсе.

Но пятиться назад и исчезать незнакомец явно не собирался. Поэтому, собрав остатки своего мужества, Инга продолжала отчаянно цепляться за нелепую идею его Голливудского происхождения. Пыталась убедить себя в том, что с ней приключилось очень веселое недоразумение. Что через минуту недоразумение благополучным образом разрешится, извинится, попрощается и удалится ее из палаты, а она еще долго потом будет рассказывать подругам историю о том, как однажды, когда она лежала в больнице с потерей памяти, к ней в палату приперся Леонардо ДиКаприо. То есть, Ален Делон. Не важно, пусть хоть Киану Ривз – все равно смешно. Ужасно смешно.

– Вы ко мне? – снова спросила она. Молчание посетителя начинало ее раздражать. И этот его пристальный взгляд – в самом деле, не учат их там что ли, в Голливуде, элементарным правилам этикета?

– Да что вы на меня уставились? – почти злобно прошипела Инга. – Не понимаете, что ли, языка русского? Don’t understand?

– Инга, – тихо проговорил мужчина. И наконец отлепился от дверного косяка, сделав шаг навстречу.

Инга напряглась. Наверняка, на дверь ее палаты добрый доктор Истомин повесил табличку. «В этой палате лежит Инга». Конечно же, на табличке он ее имя и прочитал. А откуда еще он мог его узнать? Табличка – весьма подходящее объяснение. Все остальные объяснения были совсем не подходящими, ненужными, неприятными и пугающими. За три дня пребывания в больнице она ни разу не задумалась о том, что у Инги Петровой, которую она забыла, могут быть какие-то друзья, родственники, мужья или любовники…

И даже враги.

Мысль про врагов пришла в голову почему-то именно сейчас, когда незнакомый мужчина неземной красоты приблизился к ней, подошел почти вплотную к кровати и опустился на корточки. Намерения у него были явно не вражеские. Длинное черное пальто неудобно расположилось вокруг незнакомца на пыльном полу. Знала б санитарка баба Тася, что нынче в палату пожалует такая персона – наверняка, постаралась бы и отдраила пол до блеска.

Алена-Киану-Леонардо пальто совсем не беспокоило. Теперь он смотрел на Ингу снизу вверх, прямо в глаза, и во взгляде его четко проглядывала растерянная нежность.

Система Сатиславского. Отличный актер, подумала Инга, из последних сил цепляясь за дурацкие мысли о принадлежности этого парня к числу обитателей фабрики грез. Он забрел в эту палату случайно, напомнила она себе, и почему-то сжала пальцами пустой край наволочки. Пальцы побелели, и кончики ногтей побелели тоже, а кожа под ногтевой пластинкой, наоборот, стала темной. «Французский маникюр», пронеслось в голове, потерявшей память. Но легче от этого не стало.

– О господи. Инга, – хрипло выдохнул незнакомец и невольно повторил ее движение, стиснув длинными пальцами пианиста пустой край пододеяльника.

Теперь они сидели вдвоем, вцепившись в предметы постельного белья, и таращились друг на друга. Вернее, это он таращился на Ингу, а Инга пристроила взгляд на его пальцах с таким же французским маникюром, как и у нее. И усиленно рассуждала о том, какие они длинные и тонкие, эти пальцы. Совсем, абсолютно не мужские.

Пианист? Инга не могла вспомнить ни одного пианиста. Наверное, она была равнодушна к классической музыке.

– Я…

Она собиралась честно сказать, что не знает его. Что напрасно он изображает эту фатальную нежность во взгляде – ей все равно, эта нежность не может ее коснуться, потому что она ей не принадлежит. Что если они и встречались раньше, в той, другой, жизни, то теперь эта другая жизнь для нее недоступна, она для нее чужая, и любой человек из этой не принадлежащей Инге жизни теперь для нее чужой. И Ален-Киану-Леонардо, который смотрит на нее ужасно ласково и тревожно, теребит длинными пальцами край больничного пододеяльника и называет ее Ингой – тоже чужой. Пусть называет – это ровным счетом ничего не значит. И ничего не меняет.

Она уже набрала воздуха в легкие, чтобы озвучить свои мысли, но в этот момент произошло непредвиденное. Звезда Голливуда быстро наклонила голову и по-щенячьи уткнулась носом в ее коленку. В голую Ингину коленку, острую и стыдливо торчащую из-под больничного халата.

Инга замерла, перестала дышать. Теперь она видела только его макушку, темно русую, видела крошечный островок белой кожи на голове, из которого в разные стороны расходились прямые и жесткие волосы.

Незнакомые волосы.

– О господи, – выдохнула Инга.

Как будто эта дурацкая больничная палата была православным храмом, и они с пианистом специально пришли сюда, чтобы помолиться.

Нос у пианиста был холодный, как у здорового щенка, и даже чуть-чуть влажный. Инга почувствовала прохладу и влажность этого чужого носа теплой голой коленкой, согретой хлипким больничным одеялом.

– Я… – снова начала она и снова замолчала.

Это было ужасно неудобно – разговаривать с ним, чувствуя кожей, как струйка его теплого дыхания сбегает вниз по ноге, касаясь голой пятки, слыша его тихое и сосредоточенное сопение, вызванное, по всей видимости, тем, что он слишком сильно сдавил ноздри, усердно прижимаясь к ее коленке. Ужасно неудобно. Неприятно, глупо и в высшей степени странно.

Чтобы убрать его голову, ей пришлось коснуться ее ладонями и слегка сдавить в области висков. Она взялась за его голову так, как берутся обычно за кастрюлю, у которой с каждой стороны по ручке – чтобы переставить эту кастрюлю в другое место. И ощутила под пальцами жесткий шелк волос.

Ощущение оказалось приятным. Невольно закрыв глаза, она позволила себе на несколько секунд – не больше, чтобы пришелец ничего не заподозрил – сконцентрироваться на этих волосах, точно так же, как совсем недавно она концентрировалась на черном хлебе с маслом или на запахе сигарет. Широко растопырив пальцы, она быстро пропустила между ними темно-русые хрустящие волосы, но так ничего и не вспомнила. Волосы были как волосы, на ощупь, кроме мягкой щетки, ничего не напоминали, и пахли каким-то совершенно обыкновенным мужским шампунем и совершенно необыкновенным мужским одеколоном сразу.

Только и всего.

– Уберите, пожалуйста, вашу голову с моего колена, – хмуро попросила Инга. – Мне так совсем неудобно с вами разговаривать.

Он тотчас поднял на нее глаза. Чуда не произошло – глаза остались незнакомыми. Хотя на чудо она и не надеялась. То место на коленке, которое стало холодным от его носа, почти сразу согрелось несущейся по венам кровью и стало прежним, ничем не отличимым от остальной коленкиной кожи островком. Ну и слава богу, подумала Инга и прикрыла коленку пододеяльником.

– Ты… – все тем же простуженным шепотом заговорил пришелец. – Ты правда?... Ты правда меня… не узнаешь? Не… помнишь?

Вид у него был испуганный и жалкий. Точно такой же вид, как у самой Инги. И это в чем-то сближало их. Два испуганных и жалких человека, два взгляда-близнеца. Она вдруг поняла, что пришелец с холодным носом, пальцами пианиста и внешностью кинозвезды боится Ингу точно так же, как она боится его. И оба они боятся друг друга по какой-то общей причине. Ей стало чуточку легче.

– Не узнаю, – подтвердила она. – Не помню.

– Инга, – повторил он свое заклятье.

Волшебство не подействовало. Как будто в больнице были установлены специальные глушители для заклятий. Наподобие тех, что устанавливают в некоторых местах, подавляя сигналы сотовой связи. Он мог повторить ее имя тысячу раз – результат был известен наперед. Она сама накануне твердила это дурацкое имя часов десять подряд. Бесполезно.

Некоторое время они молчали. Сейчас он уйдет, подумала Инга с надеждой. Вот посидит еще минуту-другую на корточках возле больничной койки, посмотрит на нее своими круглыми светло-серыми глазами, убедится в том, что она его не помнит, и уйдет. А что ему здесь делать? Если человек тебя не помнит – значит, он тебя не знает. А если человек тебя не знает, значит, нечего сидеть у него в палате на корточках, расстелив на пыльном полу свое дурацкое черное пальто, нечего таращиться на него и изображать вселенскую скорбь и неистребимую надежду. Незнакомые люди так себя не ведут. Должен же он наконец понять это?

Сейчас он поднимется и уйдет, в который раз подумала Инга.

Но вместо этого ее настойчивый посетитель вдруг заговорил. Торопливо и сбивчиво, проглатывая окончания слов, обрывая фразы. Все так же сидел на корточках возле ее постели, смотрел на нее снизу вверх и тараторил без остановки:

– Ты не бойся. Не бойся, слышишь? Такое бывает. Я с доктором… С доктором разговаривал сейчас. Он мне сказал, что бывает. Он сказал, не надо. Не надо волноваться. Главное, у тебя никаких травм нет. А память вернется. Постепенно. Нужно успокоиться. Вот увидишь. Ты просто пережила сильный шок. Он сказал, что это от шока, а не от сотрясения. Но и от сотрясения тоже. Но больше от шока. И вообще, это не важно. Я сам в медицинском справочнике читал. Я…

Он замолчал так же внезапно, как и заговорил. Как будто кто-то его сначала включил, а потом выключил. Помолчал несколько секунд, по-прежнему не отводя настырного серого взгляда, а потом снова пробормотал:

– Инга…

И повесил голову, опустив ее на сложенные между колен руки.

Инга вздохнула почти облегченно: лучше все же смотреть на его темно русую макушку, на крошечный островок белой кожи на голове, из которого в разные стороны расходятся волосы, прямые и жесткие, чем смотреть в глаза.

А еще лучше – если бы он совсем ушел.

Больше всего на свете ей хотелось сейчас вернуться в свой привычный маленький мир – одинокая палата, обеды и завтраки по расписанию, доктор Истомин с его ненавистным оптимизмом, приглушенный шепот среднего медицинского персонала. Ее единственное целое и невредимое прошлое. Пусть протяженностью в три дня, но все же существующее. Поскольку другое прошлое Инги Петровой было потеряно безвозвратно, приходилось ценить и хранить то, что было. Только вот как объяснить все это пришельцу?

Он поднял голову. Взгляды снова налетели друг на друга, столкнулись, произведя на свет небольшую искру. Но ожидаемого пламени не последовало – Инга первая отвернулась. В его глаза смотреть было ужасно тяжело. То же самое, что смотреть в зеркало и не видеть в нем своего отражения.

Он накрыл ее руку своей, заставив вздрогнуть. С каким-то тупым равнодушием она смотрела теперь, как пальцы исчезает в его ладони. Густые и чуть-чуть лохматые брови сошлись на переносице, образуя заметную, достаточно глубокую складку. «Лет тридцать… Или тридцать с небольшим», – подумала она, изучая морщинку. Лицо его теперь было сосредоточенным, и был он похож на испуганного неожиданно проснувшейся нежностью подростка. Если бы не морщинка…

Вот ведь, подумала Инга. Как много всего она, оказывается, помнит. К списку «опознанных» предметов и явлений добавилось еще одно – испуганный неожиданно проснувшейся нежностью подросток. Инга определенно знала, как он должен выглядеть. Точно так же, как обыкновенная звезда Голливуда, шагнувшая в больничную палату провинциального российского городка прямо с экрана телевизора. Специально, чтобы посидеть немножко на корточках возле постели Инги Петровой, потерявшей память.

– Кто вы? – спросила она, теряя терпение. – Хотя бы имя свое скажите.

– Горин, – ответил он, не поднимая взгляда.

– Горин – это фамилия, – раздраженно поправила Инга. Фамилия ей ни о чем не говорила.

– Правильно, – подтвердил Горин. – Фамилия.

И даже как будто немножко обрадовался тому, что Инга сумела отличить фамилию от имени. Не поднимая глаз, он продолжал перебирать ее пальцы. Косичку, что ли, хочет из них заплести? Издевается над ней, что ли?

– Я про имя спрашивала у вас! Имя-то у вас есть? Иван какой-нибудь, или Петр, или там Аркадий!

Горин улыбался. Испуг с его лица исчез, словно и не было.

– Перестань называть меня на вы.

– О господи… – Инга выдернула руку. Пальцам сразу стало холодно и неуютно, и она даже слегка обиделась на свои пальцы, отозвавшиеся на ласку этого дурацкого Горина так, словно он имел над ними какую-то власть. – Вы что же, совсем ничего не поняли? Вообще ничего, да? Я вас не знаю! Не помню, значит, не знаю! Вы что от меня хотите? Чего вы от меня ждете?

– Прости, – сказал Горин миролюбиво и грустно. – Прости, Инга. Знаешь, в это трудно поверить. И привыкнуть к этому трудно.

– Знаю. Но ничем помочь не могу. Ни вам, ни себе. Может быть, вы уйдете?

– Ну что ты. Куда же я от тебя уйду. Я три дня с ума сходил. Я телефон свой сотовый в форточку выбросил. Двое суток пытался до тебя дозвониться, а потом разозлился на него и выбросил в форточку. И домашний аппарат расколотил тоже. Об стенку швырнул – так, что из него все внутренности вывалились. А потом случайно увидел сюжет по телевизору, и…

Горин грустно замолчал.

– И разбили телевизор? – злорадно подсказала Инга.

– Нет, не разбил, – серьезно и просто ответил Горин. – Сразу узнал, в какой ты больнице, и вот приехал. Пожалуйста, не называй меня на вы, Инга.

– Господи, ну неужели вы… неужели ты… не понимаешь? Я не знаю, я не помню ничего! Я вас… Я тебя… Кто ты вообще такой?

– Я Горин, – напомнил Горин. – Я люблю тебя. А ты любишь меня.

– Я люблю черный хлеб, намазанный маслом! – окончательно потеряв терпение, выпалила Инга. – Люблю лежать на спине! Люблю запах осени! Вот все, что я про себя знаю!

– Черный хлеб, намазанный маслом, – радостно улыбнулся Горин. Его реакция, как успела заметить Инга, была непредсказуемой. Только что он выглядел ужасно печальным, а теперь печаль исчезла, уступив место мальчишеской радости. – Только чтобы масло непременно было мягким, и чтоб намазано оно было очень тонким слоем. Вот видишь, ты вспомнила. Но… меня ты любишь все же сильнее, чем черный хлеб.

Они помолчали немного. Потом Инга подняла глаза и сказала беспомощно:

– Сегодня утром я почувствовала запах табачного дыма. Из форточки. И бросилась как сумасшедшая в комнату для курения. Попробовала курить, затянулась. Потом долго кашляла.

Она и сама не знала, зачем это сказала. Как будто белый фланг выкинула. Сдалась на милость победителя. Признала, что этот самый Горин, которого она абсолютно не помнит, имеет полное право сидеть на полу возле ее постели и сжимать ее пальцы в своей жесткой ладони. Если уж он так уверен в том, что она любит его все же сильнее, чем черный хлеб.

– Бедная моя, – пробормотал он, уткнувшись губами в ее ладонь. – Моя хорошая…

«Черт, – подумала Инга, – зачем он так сидит?»

Ей ужасно не нравилось, что этот Горин сидит перед ней на корточках и заставляет ее все время смотреть на него сверху. Как смотрят обычно взрослые люди на меленьких детей. Наверное, если бы он так не сидел, она бы давно уже его прогнала. Но прогонять Горина, который смотрел на нее снизу вверх, ей было неудобно.

Или, может быть, ей просто хочется, чтобы он остался?

Что за нелепость, подумала Инга, отгоняя прочь глупые мысли и одновременно выдергивая свою ладонь из прохладной руки Горина. «Я люблю тебя. А ты любишь меня» – пронеслось в голове. Черт, как же это было бы просто, если бы не было так сложно!

Горин выпустил Ингины пальцы из своей ладони без всякого сопротивления – только проводил грустным и немного обиженным, как показалось Инге, взглядом.

– Ладно. Хорошо. Пусть, – отрывисто проговорила она, пытаясь убедить себя в неизбежности происходящего. – Тогда расскажите… Тогда расскажи мне. Расскажи, как все было. Кто ты. Как мы познакомились. Что нас связывает. Какие-нибудь подробности. Может, я что-нибудь вспомню. А если не вспомню… Если не вспомню, может быть, просто поверю. Или не поверю, не важно. Просто расскажи.

– Хорошо, – откликнулся Горин. – Конечно, я расскажу тебе, как все было. И может быть, ты вспомнишь… Или не вспомнишь. Но я очень постараюсь, чтобы ты вспомнила…

* * *

– Мы познакомились два года назад. Тогда была осень. Совершенно необыкновенная осень, не похожая ни на одну другую. Ужасно теплая и солнечная. С сочными красками. Такую только на полотнах художников и увидишь, а больше нигде. Только я всего этого не замечал и вообще об этом не думал. Это ты научила меня видеть осень и слышать птиц. Если бы не ты – та осень прошла бы точно так же бесследно, как и все остальные осени в моей жизни.

Но в тот день все было совсем по-другому. С утра небо было прозрачным и солнечным, а к обеду вдруг откуда-то налетела туча. Огромная туча величиной с небо. А может быть и больше, чем небо. Я смотрел на тучу из окна машины и думал о том, как эта туча может вообще на небе уместиться. Потом пошел дождь – настоящий ливень, серая непроглядная стена. Капли застучали по стеклу, забарабанили по крыше. Люди на тротуарах бросились врассыпную – кто-то спешил спрятаться под козырьком ближайшего здания, кто-то наивно надеялся укрыться под деревом. Женщины прикрывали волосы сумками и пакетами, подростки громко визжали – началось настоящее столпотворение, а через несколько секунд толпа исчезла и улица стала абсолютно пустой. Асфальт уже был черным от дождя, и в каждой его впадине успела образоваться лужа. Крупные капли, ударяясь о землю, снова взлетали вверх мелкими брызгами, торопливо рисуя на воде идеально ровные круги. Говорят, круги на воде – первый признак того, что дождь будет идти очень долго.

Я подумал об этом и включил дворники, но они очень плохо справлялись со своей задачей. Освобожденный от мутной пелены кусочек стекла почти сразу же снова становился матовым. Очертания внешнего мира расплывались, и сквозь бесконечную череду сбегающих вниз струй воды почти ничего невозможно было увидеть. Мимо проносились машины, поднимая мутные тучи брызг. Вокруг была одна вода, и невозможно было поверить в то, что еще несколько минут назад город был абсолютно сухим и солнечным.

Моя машина стояла на обочине дороги, напротив входа в офис страховой компании, совсем неподалеку от знака, запрещающего остановку. Выкроив несколько свободных минут из напряженного рабочего графика, я приехал сюда, чтобы заняться оформлением автогражданки, но как-то не подумал предварительно позвонить. Мысли о том, что на свете существуют учреждения, закрывающиеся на обеденный перерыв, как в старые времена, в голове даже не возникло. Но компания была не частной, а самой что ни на есть государственной, и в ней, видимо, никто не был озабочен проблемой подсчета убытков. Никто не интересовался тем, какое именно количество клиентов, наткнувшись среди бела дня на табличку «Обеденный перерыв», круто развернутся, чтобы поискать другую страховую компанию. Никто не умножал это количество клиентов на количество рабочих дней в году…

В общем, я приехал за пятнадцать минут до окончания пресловутого обеденного перерыва. Табличка, выполненная в лучших традициях доперестроечных времен, меня порядком разозлила. И все же я решил не испытывать судьбу – шанс отыскать в течение пятнадцати минут другую страховую компанию был минимальным, гораздо проще было переждать эти пятнадцать минут здесь, чем отправляться на поиски приключений, отягощенных неминуемыми в это время суток пробками на дорогах.

За эти пятнадцать минут окружающий мир изменился до неузнаваемости. Неустанный грохот стучащихся в окна капель дождя стал меня раздражать, и я включил музыку. Первым, попавшимся под руку, оказался давнишний диск лучших песен «Boney M». Я почти никогда его не слушал и даже понятия не имел о том, как он оказался в моей машине – скорее всего, диск оставил кто-то из приятелей, не разделяющих моего пристрастия к чистой классической музыке и тяжелому року. Некоторое время я просто разглядывал его – когда-то прозрачный пластмассовый конверт теперь был весь покрыт мелкими царапинами и выглядел таким же мутным, как оконные стекла. Почему бы и нет, подумал я. Может быть, мне просто лень было снова открывать бардачок и копаться в нем в поисках чего-нибудь более подходящего. Для того, чтобы просто заглушить шум надоевшего дождя, золотые хиты «Boney M» показались материалом вполне пригодным.

Я включил музыку, повернул до отметки «максимум» регулятор громкости и прикурил сигарету. До конца обеденного перерыва оставалось чуть меньше десяти минут. Дождь же, казалось, не кончится никогда. Откинувшись на спинку сиденья, я глубоко затянулся и закрыл глаза, пытаясь сбросить накопившуюся усталость. А когда открыл снова – увидел тебя.

«Boney M» задорно распевали хит всех времен и народов – «Bahama mama», вот под эту музыку ты и появилась в моей жизни. Музыка совсем не сочеталась с погодой, но как-то удивительно подходила тебе. Звуковой ряд, дополняющий картинку за мутным окном, был просто идеальным. Твоя ладонь скользила по боковому стеклу – вначале я увидел ее, твою ладонь с длинными пальцами в ободках множества тонких серебряных колец. Пальцы сжимались в кулачок и беззвучно стучали в окно – сквозь шум дождя и громкую музыку этот услышать этот стук было невозможно.

Дверца машины приоткрылась. Влажный воздух ворвался внутрь вместе с мелкими брызгами. Через секунду дверца снова захлопнулась. В течение этой короткой секунды ты успела забраться в салон и теперь сидела рядом со мной, абсолютно мокрая, часто дышала и открывала рот – беззвучно, как рыба. Видимо, о чем-то спрашивала меня, но в тот момент мне почему-то даже в голову не пришло убавить громкость приемника – настолько меня поразило твое соответствие этой музыке. Хотя внешне все выглядело иначе – музыка была веселой и бесшабашной, а ты – мокрой и ужасно несчастной. Волосы, собранные в короткий хвост на затылке, превратились в глянцевую сосульку, и с кончика этой сосульки на велюровую обивку сиденья сначала ручьем, а потом быстрыми тяжелыми каплями стекала вода. Короткая челка выглядела жалко и торчала козырьком над мокрыми бровями. Глядя на тебя, я вспомнил принцессу на горошине из старой детской сказки. Она была такая же мокрая и несчастная, когда постучалась в дом к принцу. Только, в отличие от нее, ты была настоящей.

В руке у тебя были туфли. Две темно-коричневых замшевых «лодочки» на высоченных каблуках-шпильках. С трудом оторвав взгляд от этой сюрреалистической картины, я перевел его вниз и увидел твои мокрые ступни. Вокруг них на резиновом коврике была целая лужа воды. Тонкие щиколотки и пальцы, испуганно поджатые внутрь, с едва заметным розовым перламутром на коротких овальных ногтях.

На самом деле, эта музыка тебе удивительно подходила.

Ты продолжала беззвучно открывать рот, пытаясь донести до меня смысл происходящего. А потом, видимо, отчаявшись, внезапно замолчала. Некоторое время мы так и сидели, глядя друг на друга, окруженные одуряюще громкой музыкой. Мне казалось странным, что еще несколько секунд назад ты существовала в этом мире совершенно отдельно. Как-то так все совпало, соединилось в одном коротком мгновении и оказалось на своих местах – и твой блестящий хвост-сосулька, и твои босые ступни, и мокрые ресницы. И золотые хиты «Boney M», которые с тех пор звучат в моем проигрывателе практически постоянно.

Звук постепенно становился тише и наконец умолк совсем. В промежутке между «Bahama mama» и следующей песней, стряхнув оцепенение, ты успела прошептать:

«Сделайте, пожалуйста, потише».

И бросила почти отчаянный, умоляющий взгляд на встроенный в панель проигрыватель компакт-дисков. Не повиноваться этому взгляду было невозможно. Я протянул руку и повернул регулятор громкости без малого на триста шестьдесят градусов. Теперь в машине снова был слышен только шум дождя. Ты сказала:

«Спасибо».

Потом, помолчав немного, добавила:

«Меня зовут Инга».

И опять, после небольшой паузы:

«Извините…»

Собственно, больше говорить было уже ничего не нужно. Эта информация была безнадежно исчерпывающей, твои извинения я принял, не моргнув глазом, забыв о своем маниакальном пристрастии к чистоте салона. Хотя и не совсем понятно было, за что именно ты извиняешься – может быть, за то, что тебя зовут Ингой?

«Хорошее имя», – ответил я на всякий случай. Ты кивнула и продолжала смотреть на меня, явно ожидая, когда же тебя выгоню. Потом сказала совершенно серьезно:

«Там дождь».

Я спросил:

«Правда?»

Ты, видимо, всерьез подумала, что я мог этот дождь не заметить, и кивнула в ответ.

Я рассмеялся первым. В самом деле, смотреть на тебя без смеха было невыносимо. Ты робко улыбнулась, впервые подумав о том, что я может быть вовсе и не собираюсь набрасываться на тебя с кулаками. Более того, что могу быть совсем не против твоего присутствия в салоне своего автомобиля.

Твоя улыбка мне ужасно понравилась. Она была искренней и какой-то беззащитной, детской улыбкой, хотя глаза у тебя были абсолютно взрослыми и впечатления девочки-тинейджера ты не производила. Я подумал, что тебе наверное лет двадцать шесть – двадцать семь, хотя на самом деле было тогда тебе всего лишь двадцать четыре. Мой взгляд как будто приклеился к этой твоей улыбке, а ты вдруг, окончательно успокоившись, заговорила.

Я слушал тебя, не перебивая. Ты рассказывала о том, как вышла из дома, даже и не подумав прихватить с собой зонт. Пожаловалась на осень, обвинив ее в вероломстве. Неподалеку от офиса страховой компании располагался в полуподвальном помещении мало кому известный магазинчик с нехитрым названием «Аудио-видео». Название говорило само за себя – ты вышла из дома, чтобы купить несколько дисков с фильмами. Когда у тебя плохое настроение, тебя спасают только фильмы. Читать книгу не получается, ты не можешь сосредоточиться, а вот фильмы тебя завораживают. «Магия кино», – смешно объяснила ты и принялась рассказывать дальше. Ты рассказывала много такого, чего по идее нормальный человек никогда в жизни и не подумал бы рассказать случайному знакомому. Хотя тогда мы, по большому счету, даже еще и не были знакомы. Едва ли мне могли быть интересны подробности твоего блуждания между стеллажами с дисками. Твой разговор с продавцом, твое разочарование по поводу отсутствия обещанной им еще на прошлой неделе какой-то старой советской комедии. Твоя безумная радость в тот момент, когда ты вдруг обнаружила на полке долгожданный фильм неизвестного мне то ли китайского, то ли японского режиссера с труднопроизносимой фамилией.

Конечно же, все это мне было не очень-то интересно. Я даже и не пытался запомнить фамилию этого продвинутого режиссера, который вместо традиционного и ожидаемого от любого нормального то ли японца, то ли китайца мейнстрима с восточными единоборствами взялся снимать пост-модернистские артхаусные полотна.

Мне просто было приятно тебя слушать. Я даже забыл про свою автогражданку и совсем перестал слышать шум дождя, который с прежней настойчивостью барабанил в стекла. Слышал только твой голос и думал о том, почему мне так приятно его слышать. Думал лениво, не спеша, нанизывал каждое твое слово на невидимую нить, из которой получались настоящие бусы.

Ты смутилась, когда я улыбнулся своим мыслям в самый неподходящий момент. Улыбаться, на самом деле, было нечему – ты как раз подошла к самой печальной части своей истории. Не успев отойти и ста метров от магазина, ты попала под этот неожиданный, непонятно откуда взявшийся дождь. А на ногах у тебя были туфли – абсолютно новые, замшевые, ужасно красивые, которые ты купила буквально вчера за сумасшедшие деньги. Ты даже зажмурилась, когда оплачивала эти туфли в кассе. В самом деле, что здесь может быть смешного?

«Я что-то не так сказала?» – спросила ты напряженно.

Я отрицательно покачал головой, забавляясь твоей реакцией.

«Тогда почему вы так улыбаетесь?»

Можно было бы, конечно, попытаться рассказать тебе про воображаемые жемчужные бусы, которые я собирал из твоих слов, но мне не хотелось выглядеть глупо.

«Я просто представил, как вы зажмурились перед кассой».

Ответ тебя вполне удовлетворил, и ты стала рассказывать дальше. Рассказ наконец подошел к логическому завершению, хотя сам по себе был всего лишь долгим предисловием к своей завершающей фразе:

«Не могли бы вы подвезти меня до дома? – спросила ты. – Я здесь недалеко живу. Совсем недалеко. Конечно же, я вам заплачу. Обязательно».

Судя по выражению твоего лица, не оставалось никаких сомнений в том, что ты действительно собираешься мне заплатить. С наивными мечтами о том, что ты, появившись в моей машине, останешься в ней теперь навсегда, пришлось с сожалением расстаться. В этот момент я снова услышал шум дождя за окном и словно увидел себя со стороны: сижу, как дурак, смотрю на тебя широко открытыми глазами и думаю о том, какую бы причину придумать, чтобы не отпускать тебя подольше. Параллельно рассуждая о том, зачем мне это, собственно, надо.

Ведь вплоть до момента твоего появления я совсем не чувствовал одиночества. Жизнь шла своим чередом, большая часть этой жизни была отдана работе. Короткие ночные промежутки – и снова утро, все как у всех. Бильярд или боулинг по субботам, баня с пивом и воблой по воскресеньям, редкие походы на футбольный стадион не в качестве активного болельщика, а просто за компанию. Задушевные беседы с начальством, периодически повторяющееся желание уволиться к чертовой матери и открыть свое дело, какой-нибудь голливудский боевичок на сон грядущий – Спилберг и Тарантино всегда предпочтительнее, чем кто-либо еще. Таково было краткое содержание моей жизни. Не слишком впечатляющая аннотация, едва ли способная заинтересовать скучающего любителя приключенческого жанра.

Но уж на мелодраму сюжет не тянул тем более. Женщины, время от времени появляющиеся в жизни, очень быстро превращались в воспоминания. Воспоминания о женщинах сливались с зеленым сукном бильярдного стола, с запахом сигарет, которые они курили, с ароматом духов, которыми они пользовались – и улетали в форточку, которую я специально открывал на ночь, чтобы не дать им задержаться надолго. Это устраивало всех – но прежде всего устраивало меня, и я никогда не задумывался о том, что все может измениться.

Я смотрел на тебя и пытался расшифровать свои чувства. Никаких далеко идущих планов в голове не возникало. Мне просто хотелось, чтобы ты задержалась в машине подольше. Еще хотя бы несколько минут посмотреть на тебя и послушать твой голос. Совершенно странное желание. Нечто похожее переживаешь, когда вырвавшись из повседневной городской суеты куда-нибудь на природу – время бежит неумолимо быстро, и глядя на часы, ты с тоской думаешь о том, что совсем скоро уже не будет этой теплой и пахучей зеленой травы под ногами, отчаянно голубого неба, спокойно и торжественно лежащего над головой прямо на ветках деревьев. Воздух станет другим, звуки станут другими, а вместо травы снова под ногами будет пыльный и серый асфальт.

Тронуться с места сейчас – означало, что стадия пыльного и серого асфальта в моей жизни наступит примерно минут через пять. Чтобы пять превратились хотя бы в десять, я посмотрел на часы и ляпнул первое, что пришло на ум:

«Знаете, у меня здесь назначена встреча. Буквально с минуты на минуту должен подъехать один мой приятель. Мне не хотелось бы с ним разминуться. Если вы не очень торопитесь – может быть, мы дождемся его, а потом я вас подвезу до дома?»

Ты сразу согласилась. Торопиться тебе было некуда, и я даже сумел убедить себя в том, что ты немного обрадовалась такому варианту развития событий. Что тебе не хочется расставаться со мной сейчас почти так же сильно, как мне не хочется расставаться с тобой.

Ты взглядом указала на притихший проигрыватель компакт-дисков и спросила:

«Любите старые хиты?»

Следующие десять минут мы разговаривали о музыке. Здесь, как и в области кино, наши вкусы оказались полярно противоположными. Пытаясь передать звучание ирландского бубна, ты подбирала какие-то смешные, совсем не подходящие к музыке эпитеты, и в результате тебе наконец удалось добиться того, что я почти услышал этот бубен, и он мне ужасно понравился.

Дождь кончился внезапно, и мы оба не заметили этого. Неприятный скрип дворников по сухому стеклу вызвал у меня легкое недоумение, и я отключил их чисто механически, продолжая рассеянно слушать твой рассказ о концерте Жанны Бичевской, на котором тебе удалось побывать совсем недавно.

«Ваш знакомый, кажется, задерживается», – сказала ты и посмотрела на меня вопросительно.

«Пунктуальность никогда не была отличительной чертой его характера», – ответил я, мысленно поблагодарив своего несуществующего приятеля за его разгильдяйство. Мы прождали его еще минут пятнадцать, за это время я так привык к твоему присутствию, что думать о расставании стало почти больно.

В этот момент зазвонил телефон. Требовалось мое срочное присутствие на работе – начальник орал в трубку очень громко, и ты невольно услышала весь разговор, от первого до последнего слова.

Отключив телефон, я раздраженно сунул его в карман и едва сдержался, чтобы не выругаться.

Ты почему-то снова принялась извиняться. Как будто была виновата в том, что мой начальник – такой идиот. Развернув машину, я доехал до ближайшего перекрестка, где ты попросила повернуть направо и спуститься вниз по асфальтированной дороге вдоль многоподъездного панельного дома, на углу которого была прикреплена табличка «улица Береговая». Твой подъезд был самым последним.

«Ну вот, мы и приехали. Остановите здесь, пожалуйста», – попросила ты и улыбнулась мне благодарной улыбкой. Твое лицо было уже совершенно сухим, а волосы, собранные в хвост, продолжали все так же глянцево блестеть, только вода с них уже не капала.

Расстегнув молнию на сумочке, ты вытащила кошелек и с серьезным видом протянула мне пятьдесят рублей. После дурацких препираний сказала:

«Тогда огромное вам спасибо».

Засунула кошелек обратно, улыбнулась и попрощалась.

Странно, но в тот момент, когда ты приоткрыла дверцу, мне даже и в голову не пришло попросить у тебя номер телефона. Поинтересоваться, что ты делаешь вечером. Сказать или сделать что-нибудь такое, чтобы ты не смогла отказаться от предложенного ужина в ресторане.

Я просто уже тогда знал, что мы встретимся снова. Не важно, когда и где это произойдет – может быть, совсем скоро, а может быть, этой встречи придется ждать долгие месяцы или годы. Но она все равно случится. Это совершенно очевидно, и торопить события было просто глупо и совсем ни к чему.

На прощание ты снова улыбнулась и махнула мне рукой. Среди множества тонких серебряных колец на твоем безымянном пальце я вдруг заметил одно золотое – обручальное.

* * *

– И мы встретились? На самом деле встретились снова?

Инга вздрогнула и открыла глаза. Испуганно оглядевшись по сторонам, в густом вечернем полумраке с трудом узнала стены больничной палаты. Оконный проем был совершенно черным, и в правом верхнем углу его равнодушно висела луна. Луна выглядела почти зловещей, и глядя на нее сейчас, не трудно было понять, почему это зрелище вызывает у собак и волков приступы тоскливого воя.

В палате, кроме нее, никого не было. Сердце билось с такой скоростью, будто она только сейчас финишировала, оставив позади марафонскую дистанцию. На лбу выступил холодный пот. Откинувшись на подушку, Инга прикрыла глаза и попыталась успокоиться. Она не собака и не волк, чтобы выть на луну – как бы ей не хотелось сейчас поскулить под окном хотя бы немножко, во избежание неприятностей все же было лучше воздержаться. Кажется, она проснулась от звука собственного голоса. Интересно, она всегда разговаривала во сне? Или эта патология – следствие перенесенного нервного потрясения? И что за странный сон ей приснился?

Или все-таки это был не сон? Лицо незнакомца – серые глаза, по-девичьи скругленный подбородок, четко очерченные скулы – отчетливо отпечаталось в памяти. Точно так же отчетливо, как шум дождя за окном машины, песни «Boney M», как обручальное кольцо – единственное золотое среди множества серебряных…

Она поднесла руку к глазам. Никакого золотого обручального кольца не было. И это было странно, потому что она видела его только сейчас, несколько секунд назад, на своей руке. Так значит, все-таки приснилось? Серебряные кольца были на месте, а золотое исчезло. Было ли оно на руке вчера или позавчера? Может быть, она его просто не замечала?

Дотронувшись кончиками пальцев до волос, она убедилась в том, что волосы сухие. Абсолютно сухие.

– Господи, помоги мне, – растерянно прошептала Инга.

Луна продолжала равнодушно смотреть в окно, провоцируя неадекватные реакции. Ни штор, ни жалюзи на окне не было – лишь тонкий, выцветший от времени тюль, спускающийся чуть ниже подоконника. Надеяться на него было глупо, и все же Инга, поднявшись с постели, подошла к окну и расправила тюль на всю длину рамы. Луна, спрятавшаяся за мелкую сеточку нитяных плетений, стала чуть более мутной, но от этого ничуть не менее тоскливой. Чтобы не видеть ее, Инга придумала переложить подушку в другую сторону кровати. Почти сразу же успокоившись, она некоторое время размышляла о странных свойствах лунного света, о своей подверженности влиянию этого света. Мысли постепенно прояснялись, и она наконец сумела отыскать ту самую грань между сном и реальностью, которая, казалось, была потеряна безвозвратно.

Тот парень, который был в палате, конечно же, ей не приснился. Он начал рассказывать ей о том, как они познакомились. Он сидел на полу, у изголовья ее кровати, смотрел снизу вверх и говорил очень тихо. Инга, облокотившись на смятую подушку, молча слушала его рассказ, надеясь на то, что память ее отзовется. Напрасно надеялась – никаких проблесков появления утраченной способности не обнаружилось. В какой-то момент она вдруг поняла, что ей ужасно мешает то, что этот парень, назвавшийся Гориным, смотрит на нее снизу вверх. Она расправила смятую подушку и легла на нее, отвернувшись к стене.

Он продолжал свой рассказ, не задавая никаких вопросов. Ей сразу стало легче – и от того, что теперь можно было не смотреть в его глаза, и от того, что он понял ее и не стал интересоваться, почему это вдруг она от него отвернулась. Почти успокоившись, Инга снова напряглась, когда вдруг почувствовала, как его пальцы прикоснулись к ее волосам. Всего на секунду, или может быть, долю секунды – прикосновение было таким коротким, что невозможно было с уверенностью сказать, было ли оно на самом деле. Инга замерла, затаила дыхание, собравшись разозлиться – но не успела, только вздохнула коротко и продолжила слушать его рассказ, изо всех сил напрягая уснувшую память. Каждую секунду уповая на то, что она откликнется.

Ей почему-то очень хотелось, чтобы эта красивая история на самом деле оказалась частью ее жизни. Хотя, если разобраться, сейчас она была бы рада ощутить саму себя частью любой другой истории, пусть не такой красивой, пусть самой что ни на есть прозаической, не важно. Главное – почувствовать себя собой…

Этого не случилось, несмотря на все приложенные усилия. Она заснула, видимо, под действием принятого незадолго до появления посетителя лекарства. А проснувшись, обнаружила в палате лишь лунный свет, от которого ей стало жутко. Ее посетитель исчез, как будто растворившись в этом свете.

«Ерунда», – откинув со лба влажные у корней пряди волос, она попыталась отвлечься. Закрыла глаза, чтобы не видеть бледно-жемчужную пустоту. Нет ничего особенного в том, что этот парень ушел, не став тревожить ее. В конце концов, она больна, а к больным следует относиться бережно. Он ведь не виноват в том что, проснувшись, она потеряла способность ориентироваться в реальности и отличать сон от яви. Теперь все встало на свои места, и только лунный свет, льющийся из окна, немного беспокоил ее. Странное ощущение не давало покоя – как будто за спиной у нее кто-то стоит и пристально смотрит. Инга даже оборачивалась несколько раз – но кроме луны, которая заметно сместилась уже к центру оконной рамы, там больше ничего не было.

Так нельзя, снова сказала она себе. Нужно взять себя в руки и смириться с тем, что прошлое будет возвращаться постепенно. Медленно. Очень постепенно и очень медленно. Ни к чему так сильно напрягаться. Слушая рассказ Горина, она почти наверняка знала, что ничего не сможет вспомнить. И в то же время панически боялась этого. Страх и надежда перемешались в странный коктейль, покрытый сверху взбитыми сливками лунного света. Результат налицо – она лежит в кровати, натянув одеяло почти до бровей, и дрожит мелкой дрожью, ощущая затылком чье-то чужое дыхание. Это называется – паранойя. Бесплатное приложение к амнезии – если вовремя от него не отказаться, потом уже никуда от него не денешься.

Хватит, снова приказала она себе. Ты – сильная. Всегда была сильной. Наверное… А если не была – значит, теперь тебе придется стать сильной. Иначе – пропадешь…

Инга долго пыталась заснуть, ворочалась с боку на бок, добросовестно считала баранов. Бараны были белыми и пушистыми, похожими на детские варежки, связанные из кроличьего пуха. На своих коротких ножках они передвигались медленно, вразвалочку, и наблюдать за ними было забавно. Поняв наконец, что просто так заснуть ей не удастся, она прислушалась к звукам за стенами палаты. За три дня своего пребывания здесь она уже научилась определять время суток именно по этим звукам. Гулкая и настороженная тишина, наполненная до краев треском электрораспределителя, была приметой позднего вечера. Вечерние процедуры, по всей видимости, закончились уже давно – не слышно было ни голосов медсестер, ни тихого скрипа двери в ординаторскую.

Поднявшись с постели, она нашарила под кроватью тапочки – подарок сердобольной тети Таси, местной санитарки. Эти тапочки тетя Тася принесла для Инги из дома, вместе с халатом, во второй день ее пребывания в больнице. В тот день, когда выяснилось, что Инга не помнит номера телефона, по которому можно было бы позвонить кому-нибудь из близких, чтобы те принесли ей халат и тапочки.

Когда выяснилось, что Инга не помнит вообще ничего.

Бесшумно приоткрыв дверь палаты, она прищурилась от яркого света, который в коридоре не выключался даже на ночь. В медсестринской было шумно – вся ночная смена отделения травматологии собралась на вечернее чаепитие. Инга робко постучала, приоткрыла дверь и попросила снотворное. Димедрол здесь выдавали всем желающим – особенной популярностью это средство пользовалось в общих палатах, где заснуть без снотворного часто оказывалось проблематично из-за громкого храпа соседа или из-за нескончаемых ночных разговоров. Правда, брать снотворное в палату не разрешали – таблетки выпивались прямо здесь, в присутствии медперсонала. Инга проглотила две сразу, поблагодарила, пожелала спокойной ночи и вышла, чувствуя спиной сочувственные взгляды.

Часы с круглым циферблатом и черными ажурными стрелками, подвешенные на стене в коридоре, показывали половину двенадцатого ночи. Инга вернулась в палату, сбросила тапочки и нырнула в кровать – быстро, не давая себе возможности снова попасть под гипноз лунного света.

Сон наступил не сразу и тяжело. Он затягивал в себя, как вязкое болото, давил на грудь, делая болезненным каждый вдох и почти невозможным – выдох. Стоило только закрыть глаза – голова начинала кружиться, к горлу подкатывала тошнота. Едва успевая заснуть, она сразу же просыпалась снова, успевая в первые же секунды сна увидеть какой-то кошмар. Открывая глаза, она снова видела больничную палату, залитую лунным светом, и опять погружалась во временное забытье. Со временем эти погружения становились все чаще и глубже – изученное, измотанное этой странной борьбой сознание наконец покорилось. И все же сон был не глубоким, очень поверхностным, каким-то прозрачным. Сквозь пелену этого сна Инга видела себя сверху – сжавшееся в испуганный комок тело, растрепанные волосы на больничной подушке, одетой в застиранную наволочку. Бледно-восковое лицо, в лунном свете напоминающее лицо неживого человека.

Едва различимый в неподвижной тишине осенней ночи звук послышался откуда-то со стороны окна. Невозможно было понять, услышала ли она его сквозь сон, или он ей просто приснился. Звук повторился – теперь она поняла, что это был слабый скрежет оконной рамы. Воздух наполнился осенней сыростью. Почувствовав влажное прикосновение к своей щеке, Инга расслабилась на мгновение и попыталась, преодолев навалившийся сон, подняться с кровати. Во сне она увидела распахнутые настежь створки окна. Тюль нервно дрожала на ветру, как флаг неизвестной страны, побежденной и умоляющей о пощаде. Беззвездная чернота казалась зловещим фоном чего-то неотвратимого и страшного. Задремавшие на потолке тени тревожно встрепенулись и замелькали черно-белым калейдоскопом, как стая перепуганных ворон. Одна из них медленно отделилась и стала опускаться вниз, приближаясь с каждой секундой, легко преодолевая сопротивление воздуха. Черная тень-покрывало, легко покачиваясь на ветру, превратилась внезапно в большое мазутное пятно, и Инга поняла, что в тот момент, когда это пятно ее накроет, она потеряет способность дышать и видеть свет. Из последних сил сопротивляясь сну, она попробовала закричать, но губы оставались сомкнутыми, и вместо крика получилось лишь невнятное мычание, похожее на стон. Это стон разбудил ее – веки, дрогнув, приоткрылись. Но черная тень не исчезла.

Тень продолжала приближаться – медленно и неотвратимо. Вглядевшись в ее очертания, Инга с ужасом поняла, что у этой страшной тени есть руки и лицо, голова и плечи. Что рядом с ней, возле ее кровати, стоит человек.

Ей снова захотелось кричать – но крик застрял в горле, сдавленном страхом. Слизистая оболочка рта неприятно пересохла, и теперь при каждом судорожном вдохе возникало ощущения трения наждачной бумагой по поверхность гортани. Неразличимое в темноте палаты лицо приближалось, склонялось все ниже и ниже. Сердце, сжавшееся в крошечный комок, билось в груди так, как может биться только в последние секунды жизни. Капли ледяного пота выступили на лбу, кончики пальцев потеряли чувствительность. Кошмар протяженностью в несколько секунд разрастался до размеров бесконечности. Застывшими от ужаса глазами она смотрела на приближающееся в темноте лицо и вдруг поняла, что знает этого человека.

В этот момент она наконец сумела закричать. Она набрала в легкие побольше воздуха и выдохнула его, собрав последние силы. Но крик получился коротким и сдавленным – большая ладонь грубо легла ей на рот и затолкала его обратно. Другая рука, такая же сильная и властная, сдавила подбородок. Кожей она ощущала жестковатые бугорки на ладонях и прохладу пальцев.

Длинных пальцев пианиста, которые еще совсем недавно так нежно прикасались к ее волосам.

* * *

Сквозь мутное стекло, безнадежно запотевшее от моего дыхания, смотрю на тебя и пытаюсь читать по губам. Ты шепчешь что-то абсолютно не важное, прилипнув носом к стеклу, которое нас разделяет. Кончик носа приплюснут, похож сейчас на пятачок поросенка. Безуспешно пытаюсь поведать тебе об этом сходстве, но ты не слышишь меня и почти не видишь, как шевелятся мои губы. Отчаявшись, я вдруг нахожу выход из ситуации – активно дышу на стекло, широко открываю рот и дышу снова и снова, до тех пор, пока запотевший квадрат не превращается в запотевший прямоугольник, достаточно длинный для того, чтобы вместить мое послание. «П» – старательно вывожу пальцем на влажной поверхности стекла. Окидываю придирчивым взглядом и рисую неподалеку круглую «о». Вижу, как с той стороны стекла ты радостно киваешь. Идея с перепиской показалась бы тебя непроходимо скучной, если бы нас разделяли десятки, сотни или тысячи километров. Но переписываться, когда между нами всего лишь две створки оконной рамы – эта затея не может оставить тебя равнодушной. Дописываю последнюю «к». Девять букв – «поросенок» оказался ужасно длинным, он едва уместился на влажном прямоугольнике, к тому же первые «п» и «о» уже обросли потеками и стали похожи на каких-то непонятных монстров из детской энциклопедии мифических существ. Ты снова киваешь, давая понять, что успела прочитать написанное слово в зеркальном отображении, и начинаешь энергично дышать на стекло со своей стороны. Твое лицо растворяется в капельках влаги, теперь вместо него я вижу лишь расплывчатое пятно и ярко-розовую подушечку указательного пальца, который быстро и ловко выводит на стекле непонятный зигзаг, напоминающий рыболовный крючок. Чувствую себя этой самой рыбой, для которой заготовлена наживка, и киваю на всякий случай, надеясь разобраться потом.

В слове всего три буквы, и когда смысл наконец доходит до меня, я начинаю смеяться.

«Где?» – спрашивает у меня твой розовый указательный палец. Первая буква «г» и последний вопросительный знак выглядят как братья-близнецы, один из которых родился на несколько секунд раньше.

«Ты» – торопливо пишу в ответ, надышав на стекле новый островок пара. Наверное, мой указательный палец с твоей стороны выглядит точно таким же розовым и любопытным, как твой – с моей стороны.

«Сам ты», – старательно выводит он на стекле и демонстративно рисует рожицу. Спускаюсь ниже и начинаю снова энергично дышать, думая о том, что совсем скоро на стекле уже не останется свободных участков и нам придется перейти к другой оконной раме.

В этот момент ты исчезаешь.

Сквозь бесконечные потеки на стеклах я не могу проследить твой путь, но знаю почти наверняка, что ты не воспарила в воздух, а отошла от окна обычным способом, который используют все люди для того, чтобы перемещаться в пространстве.

Хотя все эти способы, по которым живут и перемещаются в пространстве обычные люди, для тебя абсолютно ничего не значат. И я давно уже подозреваю, что с законом всемирного тяготения у тебя какие-то свои, особенные и очень приятельские отношения. Ты можешь запросто похлопать его по плечу и послать ко всем чертям. Он на тебя не обидится, а ты будешь наслаждаться состоянием невесомости до тех пор, пока оно тебе не наскучит.

Ты исчезаешь, а я некоторое время безрадостно разглядываю мокрое стекло, на котором спустя минуту уже невозможно различить ни слова. Только грустные монстры, захлебнувшиеся в потоке собственных слез.

Слова, написанные на облаке пара, слишком недолговечны и в качестве вещественного доказательства собственного бытия абсолютно бесполезны. На них нельзя положиться, потому что их существование в настоящем времени еще короче, чем процесс их рождения.

Некоторое время я еще липну к стеклу. Прижимаюсь расплющенным, холодным и влажным, как собаки-пикинеса, носом. Играю не по правилам – ты строго-настрого запретила мне смотреть на «все это безобразие», каковым является дурацкий школьный спектакль по дурацкой сказке дурацкого датского сказочника.

Дурацкая сказка называется «Снежная королева». Ты согласилась на роль злодейки не из любви к искусству, а из гораздо более прозаических побуждений – для репетиций участников спектакля снимают с уроков алгебры, а уроки алгебры ты ненавидишь сильнее всего на свете. Причина этой ненависти – загадка даже для меня, возомнившего себя Человеком, Который Тебя Знает.

Еще одна загадка из множества, неотвратимо стремящегося к бесконечности.

Уснувшая совесть испуганно вздрагивает и просыпается от тяжелого взмаха крыльев какой-то диковиной птицы. В темноте я не успеваю ее разглядеть, вижу только, что сама птица огромная и крылья у нее большие. Такие птицы не водятся в наших краях. Сомнений в том, что ты специально подослала эту птицу, чтобы она разбудила мою совесть, почти не остается. Выполнив свою миссию, птица исчезает абсолютно беззвучно. Растворяется в воздухе, как и полагается несуществующей, придуманной птице.

Ничего сверхъестественного.

Повесив голову, покорно бреду через школьный двор к выходу. Оборачиваюсь в последний раз – актовый зал освещен огнями, но с такого расстояния разглядеть сцену уже нельзя. Мне предстоит час ожидания, по истечении которого мы должны встретиться у ворот городского парка.

Парк в ста метрах от школы. При всем желании потратить на дорогу шестьдесят минут невозможно. Отойти от ворот тоже невозможно, потому что существует опасность разминуться. Стою у ворот целый час, тупо разглядывая трещины на асфальте, и повторяю про себя заданную на дом тему по географии.

Если ты узнаешь, чем я здесь занимаюсь – поднимешь меня на смех.

Но к счастью, ты умеешь читать мысли только с близкого расстояния. В ста метрах от тебя я могу предаваться своей постыдной деятельности относительно спокойно, не опасаясь разоблачения. Что я и делаю, хотя сконцентрироваться на географии удается с большим трудом.

В тот момент, когда ты с опозданием на двадцать четыре минуты наконец возникаешь в поле зрения, я в который раз понимаю, насколько безнадежно в тебя влюблен. Во рту появляется ощущение привкуса медной монеты, как будто кто-то незаметно сунул ее мне за щеку, а в горле образуется круглый ком, который невозможно проглотить, как не старайся.

Я смотрю на тебя и думаю о том, что влюблен в тебя безнадежно. Точно так же безнадежно, как влюблены в тебя все фонари на школьном дворе. Все деревья в парке, все птицы на этих деревьях, все букашки, копошащиеся в траве, и сама трава тоже.

Ты – в белом платье из пышной и блестящей парчи. Широкая юбка с голубыми оборками закрывает щиколотки. Прозрачные рукава отливают серебром в свете вечерней луны. На голове у тебя корона, сверкающая сотнями бриллиантов. На ногах – белые лакированные туфли на высоченных и тонких каблуках.

Снежная королева.

Ты идешь быстро, почти бежишь, и смотришься немного неуклюже на каблуках, которых раньше никогда не носила.

«Дурацкая сказка», – говоришь ты, с трудом переводя дыхание и гневно сверкая глазами. Ресницы густо подведены тушью, на веках – сверкающая синева. Боже мой, думаю я. Ты раздраженно дергаешь вниз корону, которая оказывается закрепленной на голове при помощи обыкновенной бельевой резинки, и бросаешь ее на асфальт. Сотни сверкающих бриллиантов в тот же миг превращаются в осколки цветного стекла. Они уже не сверкают. Я цепенею от нежности, глядя на твою лохматую стриженую голову, и соглашаюсь:

«Дурацкая сказка».

Медная монета за щекой никуда не исчезает, а круглый ком в горле придает моему голосу неестественную хриплость.

«Простудился, что ли?» – интересуешься ты без всякого интереса. Я знаю, что на этот вопрос можно и не отвечать.

«Эти придурки куда-то задевали ключ от раздевалки. Так и пришлось уйти в этом прикиде. Ужасно. А ты что стоишь, как замороженный? Знаешь что, давай поиграем в прятки!»

Ответ написан у меня на лице. Это детская игра. Нам же не пять лет, в конце концов. И даже уже не десять.

«О-о, какие мы взрослые! Какие мы большие и серьезные!» – ты корчишь подобающую рожицу и сообщаешь мне, что я должен простоять на этом месте, досчитав до ста, а потом начать поиски.

В сумерках, насквозь пропитанных мятной сыростью вчерашнего дождя, иду по твоим следам, накрывая каждый твой след своим следом. Дурацкая игра в прятки действует мне на нервы, но играть в нее все равно приходится, потому что любая из моих попыток образумить тебя обречена на провал. Отпечаток тонкого каблука и скругленного носа исчезает, примятый рифленой подошвой моих грубых ботинок, за ним исчезает следующий. Поиски наконец завершаются – замечаю светлое пятно возле старого дуба с выжженным стволом. Когда-то давно в него ударила молния. С тех пор он перестал расти, но почему-то до сих пор так и не умер. По каким-то понятным только тебе одной соображениям ты считаешь этот дуб священным и всегда разговариваешь только шепотом в его присутствии.

Можно было и не сомневаться в том, что ты прячешься именно здесь.

Стоишь, прислонившись спиной к стволу, откинув голову, с закрытыми глазами. Вздрагиваешь, когда я хлопаю тебя по плечу и издаю ликующий вопль идиота. Смотришь на меня и молчишь.

«Я нашел тебя!» – сообщаю, глядя в твои затуманенные сыростью глаза.

«Да?» – переспрашиваешь ты равнодушно. Игра в прятки тебя уже не интересует. Перестала интересовать еще в тот момент, когда я старательно накрывал первый найденный след от твоей хрустальной туфельки своим следом. Оказывается, можно было и не стараться.

Некоторое время молчу, уставившись себе под ноги. Пытаюсь справиться с обидой, но обида оказывается сильнее, и я глупо спрашиваю:

«Почему ты такая?»

Ожидаю услышать исчерпывающий ответ, который поможет мне наконец постигнуть твою загадочную сущность.

«Потому что такая», – отвечаешь ты, и мне все становится ясно.

«И говори, пожалуйста, потише. Здесь нельзя разговаривать громко. Ты забыл?»

Отчаянно хочется взбунтоваться. Высказать дерзкое предположение о том, что твой дурацкий дуб – всего лишь дурацкий дуб, и ничего больше. Что если в него десять лет назад ударила молния, это еще не повод для священного трепета. Что дуб, в который ударила десять лет назад молния, ничем не отличается от десятков точно таких же дубов в этом парке. Что дерево – оно и есть дерево. И добавить что-нибудь о том, что все девчонки – круглые дуры.

«Не забыл», – бормочу себе под нос, засчитывая на твой счет очередную победу. Число твоих побед давно перевалило за трехзначное, на моем счете вечный и круглый ноль.

Хотя, если разобраться, разговаривать шепотом совсем не трудно. Пожалуй, это не причина для того, чтобы устраивать бунт на корабле.

Несколько минут ты ковыряешь носком белоснежной туфельки сырую землю, выписывая на ней корявые поперечные восьмерки – множество неправильных бесконечностей, пересекающихся друг с другом. Едва ли в этот момент тебе приходит в голову, что бесконечность может быть лишь одна. Ты думаешь совсем о другом. Наконец, словно очнувшись, поднимаешь глаза.

«Иди сюда», – шепчешь одними губами.

Я и так здесь. Несколько секунд уходит на вялые размышления о том, чего же ты от меня хочешь. Наконец я догадываюсь. Подхожу вплотную к покореженному стволу, поворачиваюсь лицом и обхватываю его руками, в точности повторяя твои движения. Ты задираешь голову, почти упираясь в выжженную кору подбородком. Я задираю голову и тоже почти упираюсь подбородком в кору. В темноте ты нащупываешь мои пальцы, накрываешь их своими, и мы начинаем глупейшие ритуальные пляски вокруг священного дерева.

Над головой кружатся корявые ветки. В просветах между черными листьями видны рваные лоскуты такого же черного неба, и звезды на нем – как дырки в сыре. Ты все тянешь меня за руку, начинаешь кружиться быстрее, еще быстрее. Звезды, застрявшие между ветками, сыплются вниз, отскакивают, ударяясь о землю, и снова взлетают. Развлечение из разряда экстремальных, если учесть, что каждая из них может запросто свалиться прямо на голову. Хочется закрыть лицо руками, чтобы его не поранили осколки.

Ты останавливаешься внезапно и смотришь в пустоту, будто ищешь кого-то. Находишь меня, издаешь радостный возглас и тут же, не справившись с головокружением, падаешь на траву. Пышная юбка задирается кверху, открывая голые коленки, покрытые ссадинами.

В это мгновение я по-настоящему счастлив. Я говорю тебе об этом, ты в ответ тихонько закрываешь и снова открываешь глаза, давая понять, что чувствуешь то же самое. Мы сидим на траве, возле Священного Дуба, и в этом миг ничто не может уже позволить мне усомниться в том, что он на самом деле священный. Ты тихонько кладешь голову мне на плечо, позволяя вдыхать аромат твоих волос. Время, вздрогнув, останавливается. Вместе с временем останавливается кружение звезд и биение моего сердца. В абсолютной тишине я слышу шорох твоих ресниц и вдруг, млея от собственной дерзости, быстро целую тебя в щеку.

По коже пробегает суетливая стайка колючих мурашек. Жду несколько секунд, когда же разверзнутся небеса или земля под ногами. Ничего такого не происходит – все по-прежнему, только на твоих губах играет насмешливая улыбка. Если бы я знал, что этот номер может пройти безнаказанным, я бы осуществил первую попытку гораздо раньше.

«Еще три года», – шепчешь ты.

Я в ответ молчу. Мне давно известно, что должно произойти через три года. Твой актерский талант – явление общепризнанное, преподаватель школьного драмкружка пророчит тебе большое будущее. Между драмкружком в средней школе провинциального города и сценой Большого театра есть, наверное, небольшая разница.

Тебе наплевать на то, что говорит о твоем таланте преподаватель школьного драмкружка. Потому что ты и без него все прекрасно знаешь.

Ты видишь себя именно на сцене Большого.

А я в такие моменты почему-то не могу представить себя даже в зрительном зале. В первом ряду, с букетом цветов, с глупой улыбкой на лице. «Инга, ты помнишь, мы когда-то жили по-соседству и учились в параллельных классах… Ты помнишь, каждое лето мы убегали по ночам в парк… Ты помнишь, Инга? Ты помнишь?»

Через три года, закончив школу, ты собираешься уехать в Москву и поступить в театральный институт. Твои планы на будущее четкие, определенные и незыблемые. Мне еще ни разу не хватило духу задать тебе вопрос, который мучает меня, когда я думаю об этом.

А как же я?

Набираю в легкие побольше воздуха. Даже зажмуриваю глаза, чтобы было не так страшно. Выдыхаю:

«А…»

На большее оказываюсь не способен. Вместо этого после паузы говорю что-то невразумительное:

«… если ты не поступишь?»

Ты откидываешь голову назад и внимательно смотришь на меня. Так внимательно, как будто первый раз в жизни меня увидела. Твой взгляд, как рентгеновский луч, просвечивает меня насквозь. Кажется, ты обо всем догадалась. Не выдержав молчания, спрашиваю снова:

«А если ты не поступишь? Ну мало ли что бывает! Просто не повезет, не пройдешь по конкурсу, потому что…»

«Я умру», – коротко обрываешь ты мои глупые рассуждения о превратностях судьбы.

«Что?!» – выдыхаю я, пораженный этим словом.

«Если я не поступлю – умру, – терпеливо объясняешь ты. И добавляешь: – Сразу же. Или, может, на следующий день».

Меня парализует. Впервые в жизни мне хочется тебя ударить. Сделать тебе больно. Показать, что всему есть предел. Даже моему терпению, которое, казалось бы, безгранично.

Не могу произнести ни слова. Не могу сдвинуться с места и даже не могу дышать.

«Эй!» – ты щелкаешь в воздухе пальцами.

Отчаянно пытаюсь отыскать искры смеха в твоих глазах. Исследуя их, добираюсь до самого дна и понимаю, что ты сейчас не шутишь. И вдруг спрашиваю, беспомощно и жалко, почти что плача:

«А как же… я? Если ты…»

Ты наконец улыбаешься. Я облегченно вздыхаю и готов в эту минуту простить тебе еще сотни и тысячи таких же нелепых и жестоких розыгрышей. Поднимаюсь с земли, протягиваю тебе руку. Эпизод исчерпан – это была шутка. Через несколько минут от нее не останется даже воспоминания.

«Бедный, – шепчешь ты и гладишь меня по руке. – Не переживай. Я обязательно что-нибудь придумаю».

Я снова цепенею:

«В смысле?»

«В смысле, если мне придется умереть. Я что-нибудь придумаю… насчет тебя. Чтобы тебе не было одиноко. Я подыщу себе замену. Я очень постараюсь. Ты даже не поймешь, что я…»

С тихим смехом ты уворачиваешься от моей руки – пальцы демонстративно сжаты в кулак, будто я и правда собирался приложить этот кулак к твоей физиономии. Некоторое время сходим с ума, гоняясь между деревьями. Голова начинает кружиться, твой смех звенит нежными колокольчиками, которые подвешены к каждому дереву разноцветной новогодней гирляндой.

Останавливаешься, вытянув перед собой обе руки. Прислоняешься спиной к дубовому стволу и некоторое время громко дышишь. Я стою напротив и дышу точно так же громко. Игра окончена. Но ночь впереди, и я знаю, что нас ждет еще много всего интересного.

Однако на этот раз ошибаюсь. Твое дыхание успокаивается, лицо становится серьезным и задумчивым. Через секунду ты вдруг падаешь на колени перед искореженным молнией дубовым стволом, снова повергая меня в состояние ступора. Сердце мое привычно останавливается, и в ночной тишине я слышу твои странные слова:

«Священный Дуб, прошу тебя, пожалуйста…»

До меня не сразу доходит, что это молитва. Последняя язычница в истории христианства, ты творишь молитву, обращаясь к дереву. В этот момент происходит что-то странное – исчезают звуки. Не слышно ни шума ветра, ни легкого шороха листьев, ни вечного треска сверчков. Птицы зависают в воздухе, не имея возможности взмахнуть крыльями.

Только твой шепот – и больше ничего.

Эта странная и неестественная тишина длится несколько секунд. Их тебе вполне хватает для того, чтобы донести до Священного Дуба смысл своей просьбы.

«… пожалуйста», – вежливо заканчиваешь ты.

Я понимаю, что должен рассмеяться.

Я знаю, что это ужасно смешно – видеть тебя стоящей на коленях перед дубом и слышать все эти глупости, которые ты сейчас говорила.

Понимаю – но не могу. Потому что знаю, что эта тишина мне не приснилась. Кто-то на самом деле убрал звуки из парка на время твоей молитвы. Выключил их, как выключают громкость на радиоприемнике. Выключил, а потом включил снова.

«Пойдем», – шепчешь ты одними губами. Покорно плетусь за тобой следом. Пытаюсь подобрать слова, характеризующие мое состояние, и понимаю, что таких слов просто не существует.

Проходя через ворота, я вижу корону Снежной королевы. Она валяется на газоне с примятой травой и тускло поблескивает, отражая скупой и мутный свет ночных фонарей.

В полном молчании мы поворачиваем по разбитой асфальтированной дороге в сторону, противоположную зданию школы, и только теперь я понимаю, что мы идем домой. Сегодняшняя ночь в парке оказалась самой короткой за всю историю наших ночей.

Но уже в эту минуту я знаю, что у нее будет продолжение.

Хотя пока еще боюсь себе в этом признаться.

Мы живем рядом, почти как Кай и Герда из той самой дурацкой сказки «Снежная королева». Если бы у нас был общий балкон, мы смогли бы выращивать на нем общие розы.

Общего балкона у нас нет.

«До завтра», – шепчешь ты и легонько сжимаешь мои пальцы. Твои глаза какие-то грустные. И слишком взрослые из-за черной туши и блестящих теней на веках.

«До завтра», – соглашаюсь я.

Ты вставляешь ключ в замочную скважину и тихонько поворачиваешь. Некоторое время стою, глядя на закрытую дверь, за которой ты только что исчезла.

А потом начинаю медленно пятиться назад.

Оглядываясь по сторонам, как вор, только что обчистивший чью-то пустую квартиру, стрелой мчусь обратно. От ворот парка до места наших ритуальных плясок метров двести – прибегаю это расстояние, как заправский спринтер, между делом совершая никем не зафиксированный мировой рекорд в беге на короткие дистанции. Моя скорость почти равна скорости ветра. Возле дуба замираю. Обхватываю обеими руками грудную клетку в том месте, где стучит сердце. Звук от этого почти не становится тише – этот набатный звон способен разбудить всю округу. Кое-как справляюсь все-таки со своим сердцем и подхожу к дереву ближе.

Ствол искривленный и черный. Ветви шумят где-то наверху, и на них почти нет листьев. Еще раз оглядываюсь на всякий случай по сторонам – свидетели были бы сейчас совсем не кстати. Задерживаю дыхание, прислушиваюсь к звукам и не замечаю ни одного постороннего.

Опускаюсь на колени. Трава под коленями сухая и жесткая, несколько колючих травинок царапают кожу через ткань брюк, но я не обращаю на это внимания. Вздыхаю, зажмуриваю глаза. Некоторое время жду наступления той особенной тишины, которая, я теперь знаю, должна сопутствовать молитве.

Тишина наступает.

Мне кажется, я даже вижу птиц, зависших в полете с парализованными крыльями.

Времени у меня не много – я должен быть краток, чтобы уложиться в несколько отведенных секунд.

И все же начинаю молитву с нелепого слова «пожалуйста».

«Пожалуйста, – шепчу я, зажмурившись от первобытного страха. – Священный Дуб, сделай так, что бы она… Чтобы Инга… Не умерла… Чтобы она не умерла, даже если ей очень сильно этого… захочется…»

Тишина обрывается.

Впрочем, я успел сказать все, что было необходимо.

Снова воровато оглядываюсь по сторонам, низко наклоняю голову и спешу домой.

Прежде, чем войти в подъезд, по привычке смотрю на твое окно. Вижу, как дрогнули шторы. Замираю от ужаса, пытаясь придумать хоть какое-то оправдание своему странному ночному путешествию. Через секунду на подоконнике показывается кошка.

В этот момент я впервые в жизни испытываю радость от того, что кошки не умеют говорить.

* * *

– Ну, успокойся. Успокойся, хорошая моя… Девочка моя…

Уткнувшись носом в его серый джемпер, Инга рыдала. Джемпер уже был мокрым от слез, хоть выжимай.

– Какого черта… Какого черта ты… Залез в окно… Среди ночи… Зачем…

– Тише… Тише… Все хорошо, успокойся… Я здесь, с тобой…

– Я тебе… кажется… вопрос задала…

– Ну говорю же – они меня к тебе не пустили… Сказали, что часы приема уже закончены. Велели завтра приходить. Завтра, ты представляешь? Интересно, они подумали, прежде чем такое мне говорить? Я даже охранника подкупить пытался. Сто рублей предлагал – не взял. И двести рублей не взял, и даже сто долларов не взял… Придурок…

– Никакой не придурок. Нормальный охранник. Честный.

– Честный! Я его как человека просил… А он… Он как…

– Как охранник…

– Ну, не плачь. Прошу тебя, не плачь. Я тебя сильно напугал, да?

– Он еще спрашивает!

– Я тебе апельсины принес… Ты любишь апельсины…

– Да? И как это ты умудрился с целым пакетом апельсинов на дерево залезть? А потом еще и по карнизу…

– Да ерунда, я с детства по деревьям, как обезьяна… И по карнизам тоже… Пакет я зубами держал. Только вот пальто мешало. Пришлось его снять.

– Снять?

– Ну да, снять. Там и оставил, под окном, на улице.

– А если его украдет кто-нибудь?

– Да кому оно нужно… Инга, прости меня. Я, просто растерялся, когда ты закричала. Я испугался, что кто-нибудь услышит. Прибежит в палату и выгонит меня. Я испугался… и напугал тебя… Неужели ты правда подумала, что я…

– А что бы ты подумал на моем месте? Если бы к тебе в палату среди ночи забрался мужик и начал тебя душить?

– Я бы подумал… Я бы подумал что этот самый мужик… который забрался ко мне в палату, наверное, просто очень сильно хочет меня видеть… Что он просто не может ждать до завтра… Это же целых десять часов, подумать только! Я бы подумал, что он мне апельсины принес…

– Ну да, – Инга отстранилась и вытерла слезы краем пододеяльника. – Апельсины. Конечно же, апельсины…

Пакет с апельсинами валялся на полу, источая слабый цитрусовый запах. Наклонившись, Инга потянулась вниз, взяла пакет и переложила его на тумбочку. Вздохнув, снова окинула взглядом своего ночного посетителя.

Вид у посетителя был испуганный и немного жалкий. Совсем не подходящий для маньяка-убийцы. В волосах запутался желтый лист какого-то дерева – наверное, того самого, по которому он взбирался наверх, сжимая в зубах пакет с апельсинами. Впечатляющее зрелище, достойное самых бурных аплодисментов. Липа, которая росла под окном Ингиной палаты, часто вечерами стучала ветками в стекло. Предупреждала, наверное, об опасности. Пыталась объяснить – недалек тот день, когда по ее стволу будет взбираться этот самый маньяк с апельсинами. Апельсины – это так, для прикрытия истинных маньяческих намерений…

Да уж. Теперь, когда на вязанном свитере Горина, в области плеча, образовалось темное пятно, пропитанное Ингиными слезами, подозревать его в преступных намерениях было как-то неловко. Странный все-таки человек… Взрослый мужчина, а ведет себя, как ребенок. И в глубине испуганных глаза – озерные искорки. Ждет, когда она окончательно успокоится, чтобы наконец от души посмеяться над тем, как она приняла его за убийцу. Или за насильника? Или за того и другого сразу? Совсем немного времени прошло с тех пор, как это случилось, а Инга отчего-то уже и не могла вспомнить, о чем же она подумала в тот момент, когда черная тень из ее сна превратилась в живого человека. Она просто испугалась… Испугалась так, что сердце рухнуло вниз и едва не выскочило из груди. И выскочило бы, наверное, если бы умело.

– Ты всегда такой? – спросила она чуть погодя. Горин сидел уже на полу, на корточках, в своей излюбленной позе, только теперь уже не смотрел на нее снизу вверх, а сосредоточенно, наморщив лоб, очищал апельсин.

– Какой? – бросив на Ингу короткий и абсолютно невинный взгляд, он снова вернулся к своему занятию.

– Такой! Для тебя это нормально – лазить ночью по деревьям, пробираться по карнизу, входить не через дверь, а через окно и… Ай! Что ты делаешь?!

Инга зажмурилась – брызги апельсинового сока попали в глаза. Глаза сразу защипало. Подорвавшись с места, он бросился к ней и зачем-то стал дуть ей в глаз. С ума можно было сойти от такой заботливости!

– Да перестать ты в меня дуть! – пробормотала она, отстраняясь. – И сядь наконец, как нормальный человек, на кровать! И почему ты все время на полу сидишь на корточках? И… и я тебе, между прочим, вопрос задала. А ты на него не ответил.

– Говорю же – через дверь они меня пускать не хотели. Поэтому и пришлось через окно, – терпеливо объяснил Горин и послушно опустился на краешек больничной кровати, отогнув уголок пододеяльника. – Вот. Я теперь нормальный?

– Не знаю, – Инга, к своему удивлению, захотела улыбнуться.

Резкие перепады настроения – первый признак нервного расстройства. И не известно еще, кто из них двоих более ненормальный. Горин, который залез к ней в окно с пакетом апельсинов в зубах, или она сама, которая то плачет, то смеется.

Ужас какой-то.

– У меня такое ощущение, что ты теперь от меня никогда не отстанешь, – сказала она слабым голосом в пустоту.

– Не отстану, – подтвердил он, и не подумав обидеться. – И не рассчитывай. И вообще, с чего это я должен от тебя отстать? Если ты меня не помнишь – это еще не значит, что всего того, что было между нами, не было. Оно было. И поэтому я от тебя никогда и ни за что не отстану. А когда ты все вспомнишь, ты мне еще спасибо скажешь.

– Скажи хоть, как тебя зовут, – обреченно вздохнула Инга.

Он протянул ей дольку апельсина. Поднес к губам. Инга, взбунтовавшись против этого интимного жеста, вырывала дольку у него из рук и донесла до рта самостоятельно.

– Вообще-то меня зовут Андрей. Но ты называешь меня Сергеем.

– Это как это? – она едва не поперхнулась апельсином, услышав такую нелепость. – Если Андреем – то почему Сергеем? Это что за ерунда такая?

– И никакая не ерунда, – довольный произведенным эффектом, Горин улыбался. – Имя Андрей тебе не нравится. Так звали твоего одноклассника, который однажды выдавил тебе на голову целый стержень синих чернил. Знаешь, обыкновенный стержень, который бывает в шариковых ручках. Если из стержня вытащить сам шарик, и потом надавить на него… Не помнишь?

– Да что ты несешь?

Горин в ответ пожал плечами.

– Ты сама рассказывала. Он выдавил тебе на волосы целый стержень чернил, и тебе потом пришлось подстричься коротко-коротко. Отрезать свои длинные косы, потому что отмыть чернила было невозможно. Ты тогда училась во втором классе, и было тебе восемь лет. Ты была очень красивой девочкой, похожей на принцессу. А когда подстриглась, стала похожей на мальчика. С тех пор ты возненавидела этого Андрея и заодно всех Андреев на свете. Поэтому и придумала мне новое имя…

Следующую дольку апельсина он тактично вложил ей в ладонь.

– … Вернее, это я сам его придумал. Когда ты призналась, что ненавидишь всех Андреев на свете. Я предложил тебе звать меня Сергеем. Или по фамилии. Чтобы ты меня не ненавидела.

– Я что, на самом деле такая… странная?

– Ты необыкновенная. Совершенно необыкновенная, – с гордостью завил Горин. Как будто в самом существовании такой вот необыкновенной Инги была его личная заслуга. И добавил: – Ешь апельсин. Зря я, что ли, рисковал здоровьем своих зубов? Пакет, между прочим, тяжелый был. Кило триста. Хотя эта тетка наверняка меня обвесила грамм на двести. Но даже кило сто – это не шутка для зубов, не привыкших к таким нагрузкам. Как ты считаешь?

– Я никак не считаю. Я не пробовала никогда таскать в зубах пакеты с апельсинами. Знаешь, даже в голову не приходило. Хотя, конечно, утверждать с уверенностью я не могу, поскольку не помню…

Ей снова захотелось улыбнуться. Она некоторое время раздумывала над тем, можно или нельзя улыбаться, разговаривая с человеком, который еще пять минут назад вроде бы собирался лишить тебя жизни. Хотя, как выяснилось, вроде бы и не собирался этого делать. Хотя, опять же, еще ничего не известно. Можно или нельзя? Не будет ли эта улыбка первым и очевидным признаком надвигающейся шизофрении? Но потом решила, что долгие и упорные размышления на эту тему сами по себе являются не менее тревожным признаком. Перестала размышлять – и все-таки улыбнулась. Очередную дольку апельсина она взяла из его руки, склонив голову в насмешливом поклоне. Вся эта чепуха, которую он нес, не останавливаясь, на самом деле подействовала на нее как-то успокаивающе. И теперь вдвоем с Гориным, то ли Сергеем, то ли Андреем, ей стало почти уютно.

Как будто они и правда были знакомы давным-давно.

Наверное, правда, подумала Инга, наблюдая за тем, как плавно скользит лунный свет вниз по подоконнику, расстилаясь на плиточном полу ковровой дорожкой. Сама луна уже исчезла из прямоугольника, очерченного оконной рамой, и теперь заглядывала в окна и пугала народ где-то на другом конце земли.

– Послушай, а может быть, ты лунатик? Может, это ты все во сне проделывал? Говорят, лунатики часто во сне по крышам и по карнизам…

– С апельсинами?

– Непременно с апельсинами! Настоящие лунатики – только с апельсинами! А те, что без апельсинов – это неправильные лунатики… А ты – правильный…

– Ага, – с готовностью подтвердил Горин. – Точно, я – правильный лунатик. Правильный и продвинутый, действую в полном соответствии с передовыми технологиями лунатизма… Слушай, а что мы будем делать, если я сейчас вдруг проснусь? Представляешь, как я испугаюсь? Начну кричать, звать на помощь и требовать, чтобы меня отнесли обратно в мою кровать…

– Какой ужас. Лучше не просыпайся, – посоветовала Инга. – Или проснись потом, когда в свою кровать вернешься.

– Ладно, – согласился Горин. – Проснусь потом. Только не в кровати, а в кабинете. В кабинете можно проснуться?

– Можно. Это же твой кабинет. Ты не испугаешься, если в нем проснешься. Может, только удивишься немного.

– Решено. Буду просыпаться в кабинете. Может, ты для верности позвонишь и разбудишь меня, чтобы я не проспал?

– Непременно позвоню. Если только сама не буду спать в это время после бессонной ночи.

– Всегда завидовал тем, кто может себе позволить спать допоздна, – мечтательно вздохнул Горин. – Знаешь, я такая сова.

– Я тоже сова. Кажется, – усмехнулась Инга. За три дня пребывания в больнице она еще ни разу не проснулась к утреннему обходу врачей.

– Сова, сова, – подтвердил Горин. – Такая же, как и я. Знаешь, мы с тобой вообще во многом похожи.

– И в чем же? Расскажи.

– Ну, во-первых… Мы любим апельсины.

После этих слов повисла долгая пауза.

– А во-вторых?

– Во-вторых… Во-вторых – не знаю. Но разве этого не достаточно?

– Ты все-таки странный, – серьезно сказала Инга.

– Я странный, – охотно подтвердил Горин. – А еще я упрямый, как осел. Непробиваемый, как бетонная стена. Наглый, как танк. Не всегда, но очень часто…

– А какие-нибудь положительные качества, кроме самокритичности, у тебя есть? – с усмешкой перебила Инга.

– Есть. Масса положительных качеств. Например, я добрый, как… Как не знаю кто! И надежный. Как… кредитная карточка Сбербанка. Или как лапша Доширак. И даже еще надежнее. И еще я…

– Галантный, как средневековый рыцарь, – подсказала Инга, принимая из его рук последнюю дольку очищенного апельсина.

– И еще я люблю тебя. Знаешь, это самое главное.

Не глядя, он поднялся и отошел, чтобы выбросить в мусорное ведро шкурки от апельсина. Инга нахмурилась. Ну это же надо было так все испортить! Чувство легкости и зыбкое ощущение давней привязанности в миг испарилось, уступив место напряженности и настороженности. Зачем он опять это сказал? И что она теперь должна сказать в ответ на эти слова? Чего он ждет от нее? Ответного признания? Благодарности? Озарения? Или всего сразу?

«Память вернется к вам», – послышался нестройный хор голосов старшего и среднего медицинского персонала. От этого хора Ингу уже тошнило, потому что она улавливала в нем слишком много фальшивых нот. Нет, так дело не пойдет, подумала она, сердитым взглядом наблюдая за тем, как ее посетитель извлекает из пакета еще один апельсин. От расстройства ей даже расхотелось этого апельсина – хотя еще минуту назад она сама собиралась попросить, чтобы он почистил еще один.

– Сколько сейчас времени? – спросила она, отвернувшись к окну.

– Часа два, я думаю. Может, начало третьего. Самое время для прогулок.

– Самое время для чего?

– Для прогулок, – ответил он невозмутимо. – Сейчас мы с тобой съедим еще один апельсин перед дальней дорогой – и отправимся бродить по ночному городу. По нашим любимым местам…

– Что?! Ты что, предлагаешь мне… сбежать ночью из больницы?

Горин в ответ кивнул, старательно изображая на лице полное отсутствие всяких эмоций.

– Через… окно?

Снова молчаливый кивок в ответ и лицо Сфинкса.

– И ты считаешь, что это… Ты думаешь, что я… Слушай, а проваливай-ка ты отсюда! – хрипло зашипела Инга. – Я тебя не звала, между прочим! И я понятия не имею, какие отношения нас с тобой связывали в прошлом! И вообще, связывали ли нас какие-то отношения! Ты врываешься ко мне в палату среди ночи, затыкаешь мне рот, пытаешься меня задушить, а потом несешь кукую-то чушь и кормишь меня… апельсинами! Ты… Ты сумасшедший просто! И если ты думаешь, что я…

Он стоял напротив, прямой и совершенно неподвижный, как будто застывший. И ее злые слова, которые сыпались камнепадом, словно бы отскакивали от него, ударялись о стену и растворялись в пустоте совершенно бесследно. Как будто в нужное время этот странный человек умел покрываться специальным защитным панцирем – весь, с ног до головы, и этот невидимый панцирь надежно предохранял его от самых тяжелых и самых опасных ударов.

Ударов, которые для незащищенного человека могли бы оказаться смертельными.

Инга не могла остановиться. Она все шипела, с трудом сдерживая себя, чтобы не перейти на крик – остатки благоразумия подсказывали, что не стоит этого делать. Что появление охраны в палате нежелательно в любом случае. От злости она побелела и стиснула многострадальный край больничного пододеяльника так, что хрустнули суставы.

А он стоял напротив и не говорил ни слова.

Наконец она выдохлась. Выдохлась и замолчала совершенно внезапно. Как будто и в самом деле все это время бросала в него камнями. А теперь, оглядевшись по сторонам в поисках очередного «снаряда», обнаружила, что боеприпасы кончились. Ни одного не осталось.

Сейчас он уйдет, подумала Инга.

Но он не уходил. Стоял все так же, вытянув руки по швам, без всякого напряжения, и молча ждал. Чего ждал – непонятно.

– Ты… Ты почему не уходишь? – спросила она испуганно. – А?

Вместо ответа он вдруг посмотрел на нее с такой жалостью, что Инга опешила. А потом медленно подошел, уселся возле кровати в своей любимой позе на корточках и тихо прошептал:

– Девочка моя… Бедная моя девочка…

И уткнулся снова носом в ее коленку, которая опять оказалась абсолютно голой, не защищенной ни халатом, ни пустым больничным пододеяльником.

Окончательно растерявшись от такого его поведения, она смотрела снова сверху на его макушку, и видела крошечный островок белой кожи на голове, и даже отметила про себя, что макушка у него неровная, не по центру головы, что она смещается немного вправо. А потом вдруг неожиданно для себя положила обе руки ему на голову, и вместо того, чтобы убрать ее – как убирают кастрюлю, взявшись за обе ручки – стала гладить его по волосам.

И гладила долго-долго. Медленно пропускала между пальцами короткие и жесткие пряди, наблюдала, как они выпрямляются, как упрямо и быстро возвращаются в свое вертикальное положение, как причудливо играет в них лунный свет, делая их то черными, то серебряными. Ей почему-то снова хотелось плакать, и не хотелось больше ни в чем разбираться, раздумывать над тем, являются или не являются такие вот перепады настроения тревожным признаком надвигающейся шизофрении.

И без того было понятно, что являются.

Не надо, ох, не надо было ему смотреть с такой жалостью. Не надо было говорить, что она его бедная девочка. Надо было прореагировать как-нибудь более… нормально. Наорать на нее в ответ, или ударить ее, или хотя бы выйти из палаты, громко захлопнув дверь, добавив при этом что-нибудь… Что-нибудь традиционное. Ну например: «Ты еще пожалеешь!». Или что-нибудь в этом роде. Вполне подобающее ситуации. Тогда и не пришлось бы ей сейчас гладить его по волосам, и не пришлось бы снова ловить губами слезы. Странные слезы непонятного происхождения.

Лежала бы она себе в палате тихо-мирно и покорно ждала, когда вернется ее память. И дождалась бы, наверное, когда-нибудь. Ведь говорят же врачи – «память вернется к вам». Если говорят – значит, знают, что вернется. Не зря же столько лет корпели над учебниками в своих медицинских институтах. Наверняка в них, в этих учебниках, подробно описано, как, когда и каким образом возвращается к людям потерявшаяся память. Почему эта память теряется и почему она вдруг находится. Нужно просто потерпеть, дождаться этого светлого момента. А плакать совершенно ни к чему.

Но она все равно плакала. И думала о том, что все эти учебники – настоящая ерунда, что на самом деле никто не может знать, как, почему, а главное, куда исчезает память, когда она вернется и вернется ли вообще. Что все эти утешения – лишь пустые слова, и нужно быть готовой к худшему, нужно начинать жизнь с чистого листа, привыкать чувствовать себя младенцем, а главное, смириться с тем, что ты больше не можешь любить человека, которого любила в своем забытом прошлом. Потому что у тебя не осталось памяти об этой любви.

Единственный выход – начать любить сначала. Попытаться влюбиться снова, посеять в душе зерна этой любви и наблюдать, как они всходят.

И начинать нужно с малого.

Например, прикоснуться пальцами к волосам человека, которого ты любила в своем забытом прошлом. Нужно прислушаться к своим ощущениям, разобраться в этих ощущениях, привыкнуть к ним и запомнить их. Бережно и надежно сохранить в душе, прикрепив на всякий случай табличку с надписью: ощущения от прикосновений к волосам человека, которого ты любила в своем забытом прошлом.

И если случится повторная амнезия, то эта табличка ей очень сильно пригодится. Она просто посмотрит на нее и больше уже не будет ни в чем сомневаться.

Хотя прежде, чем прислушиваться к ощущениям и вешать на них табличку, не мешало бы для начала поверить, что этот человек, к волосам которого она сейчас прикасается, испытывая при этом целую гамму необъяснимых словами чувств – и есть тот самый, из забытого прошлого.

В этом-то и заключалась вся сложность простого на первый взгляд мероприятия.

Сейчас, когда этот человек сидел перед ней на корточках, уткнувшись носом в ее коленку, не поверить было невозможно.

После того, как в ответ на ее приступ бешеной злости этот человек назвал ее своей бедной девочкой и посмотрел на нее с такой жалостью – особенно невозможно. Категорически невозможно.

– Я тебе верю, – выдохнула она голосом, хриплым от перегоревшей злости. Голосом, похожим на остывшую золу.

Он не шевельнулся в ответ, продолжал сидеть, как замороженный.

– Эй, – снова окликнула Инга. Ей было важно знать, что он услышал ее слова. – Я тебе верю!

Ей хотелось назвать его по имени, но из смутных полушутливых его объяснений она так и не поняла, как к нему обращаться. Поэтому, подумав немного, повторила в третий раз:

– Я верю тебе, – и добавила робко: – Горин…

Он поднял наконец голову. Ладонь скользнула по его гладкой, чисто и аккуратно выбритой, щеке. Он потерся носом о ее ладонь, закрыв на секунду глаза. Ладонь беспомощно упала на кровать. Кончики пальцев защемило, закололо острыми иголками. Пришлось сжать пальцы в кулак и снова разжать. Стало немного легче.

– Знаешь, – послышался наконец его голос. – В начале лета, в июне, мы с тобой отдыхали на горнолыжном курорте. И однажды тебе пришло в голову спуститься не с той трассы, где спускаются новички, а с другой… С другой «горки», как ты ее называла. Я долго тебя отговаривал, но ты не послушалась. В результате ты конечно же упала, сломала лыжу и повредила ногу. Хотя травма оказалась пустяковой, ничего страшного. Но в первый вечер тебе было очень больно, несмотря на то, что врач уколол тебе какое-то сильно действующее обезболивающее. Мы заказали ужин в номер и весь вечер никуда не выходили, потому что тебе было больно наступать на ногу. Ты полулежала на кровати, а я сидел на полу. Почти вот как сейчас. Обнимал твою ногу и дул на твой ушиб. И ты говорила, что боль проходит, когда я дую. Поэтому я дул очень долго, у меня даже закружилась голова. А ты тогда сказала, что будешь всегда меня любить. Что бы ни случилось – будешь любить всегда. Только ты ведь не знала, что может случиться… такое. И я тоже. Не знал…

Сейчас он меня поцелует, с ужасом подумала Инга.

Сердце в этот момент превратилось в иголку, в длинную, заостренную с двух сторон спицу, раскаленную добела, и стало колотиться в груди нещадно, протыкая насквозь все, что попадалось ему на пути. Было ужасно больно.

Сейчас он меня поцелует, подумала она сквозь эту боль, и я не буду сопротивляться. Потому что я сама ужасно хочу этого. Хочу и боюсь. Но хочу все же сильнее, чем боюсь.

Чтобы было не так страшно, она закрыла глаза. Зажмурила крепко-крепко, и не открывала до тех пор, пока этот поцелуй, самый первый и самый страшный, не закончился.

Он длился очень долго, и ей на него не хватило дыхания. А после вдоха, долгожданного, но короткого и судорожного, она сразу поняла, что немедленно умрет, если сейчас же, сию секунду, не наткнется в темноте на его губы, не приникнет к ним с жадностью, потому что целовать его губы оказалось намного важнее, чем вдыхать кислород. Она обхватила его за горячую шею, и руки сами потянулись вниз, и наткнулись на шерстяной ворот джемпера – она едва не закричала от злости на этот некстати случившийся джемпер, по-хозяйски припрятавший от нее его горячую, гладкую, такую необходимую сейчас ее рукам кожу. Пробравшись внутрь обманным путем, снизу, жадно и быстро насытилась новыми ощущениями и со стоном потянула вверх ненужный джемпер, который почему-то никак не хотел сниматься, застревал на горле, не пропускал подбородок и делал все, что можно, для того, чтобы только остановить это безумие.

Джемпер упал наконец на пол, беспомощно растянувшись, раскинув в стороны глупые серые рукава. Следом за ним полетели в воздух оставшиеся предметы одежды, попадали на пол вперемежку больничный халат в цветочек и отутюженные брюки с идеальными стрелками.

Открыв на секунду глаза, она увидела, как снова закачались над головой тени на потолке. В этот момент рядом со своим сердцем она почувствовала биение другого, такого же горячего, раскаленного добела, и острого, как спица. Она ощутила это сердце сквозь кожу и мышцы и почувствовала, как оно прикоснулось в самой глубине к ее сердцу. И слилось с ним в одно, большое. А потом стала общей и обнаженная горячая кожа, и кровь, бурлящая в венах, и хриплое дыхание.

Тени на потолке заметались в какой-то сумасшедшей пляске. Этот танец теней был похож на костер с языками холодного черно-белого пламени.

Именно так, наверное, и выглядит пламя пожара – если снимать его на черно-белую пленку.

* * *

Проснувшись утром, она долго лежала на спине, с открытыми глазами, без мыслей. Прислушивалась к звукам посыпающегося за окном города. Из приоткрытого окна доносились голоса людей и детский плач. С проезжей части, расположенной вдоль корпуса центрального отделения, были слышны автомобильные гудки и далекий звон трамвая.

Запах свежей апельсиновой кожуры витал в воздухе, перемешиваясь с легким, едва различимым, запахом мужского одеколона.

Думать об этом сейчас не хотелось.

В это четвертое утро своего пребывания в больничной палате Инга в первый раз проснулась так рано. Розовый свет утреннего солнца проникал в палату косыми лучами, и каждый луч был наполнен красноватой, с медным отливом, пылью. Потянувшись в постели, она перевернулась на бок – и увидела на полу, рядом с кроватью, синий больничный халат в цветочек.

Теперь не думать об этом было уже невозможно.

Прикрывая грудь пододеяльником, как будто бы ей было перед кем стыдиться, она потянулась вниз, подняла халат, накинула его и быстро застегнула. Улыбнувшись, попыталась придумать название тому, о чем было невозможно не думать.

Случилось что-то непоправимо хорошее.

Да, именно так. Хорошее. И совершенно непоправимое.

Интересно, подумала Инга, я всегда была сумасшедшей или сошла с ума несколько часов назад, а до этого была нормальной? Не помешало бы поинтересоваться об этом у своего лечащего врача. У доктора Истомина, который вот-вот, кстати, должен уже появиться в палате с утренним обходом и бессмертными обещаниями насчет возвращения памяти. Если он почувствует цитрусовый запах, перемешанный с запахом мужского одеколона, у него могут возникнуть вопросы.

Хотя она вправе на них не отвечать. Потому что цитрусовый запах, перемешанный с запахом одеколона, никак не касается доктора Истомина. Это ее личный, ее собственный запах, первая частичка нового прошлого, первое живое воспоминание, которым она пока еще не хочет ни с кем делиться.

Инга зажмурилась и спрятала лицо, уткнувшись в подушку. Все-таки, ей было немного стыдно. Наверное, в своей прошлой забытой жизни она не была асоциальной личностью, и предрассудки были в той или иной степени ей свойственны. Наверное, она была знакома с нормами общественной морали, и не всегда чувствовала себя уютно, нарушая их.

Нормы общественной морали, повторила она мысленно, и тихо рассмеялась. Смех утонул в наволочке, насквозь пропитанной «аморальным» запахом. Было чертовски приятно лежать на подушке, вдыхать этот запах, и не торопясь, прокручивать в памяти эпизоды недавнего помешательства.

Где-то в глубине, на самом дне размякшей от неожиданной близости живого и настоящего счастья души, притаилась легкая тень тревоги. Даже не тень, а скорее, невнятное и расплывчатое, пунктирное очертание пережитого накануне страха. Отголосок опасного состояния ясности рядом с призраком, парящим над головой. Теперь, при свете утреннего солнца, тот страх казался глупым и беспочвенным. Нет такого человека, которому время от времени не снились бы кошмары. В ее состоянии ночной кошмар – явление вполне нормальное и закономерное, и рассматривать его следует только как следствие пережитого нервного потрясения, рядовой симптом нервного расстройства. К тому же, нельзя сбрасывать со счетов и лунный свет, который обладает способностью действовать угнетающе на психику людей, пребывающих и в более стабильном эмоциональном состоянии.

Искать объяснения случившемуся было бы глупо. Она и не пыталась этого делать, поняв наконец, что в ее ситуации единственным и правильным может быть только следование интуиции. Бесполезный разум можно отключить ненадолго, поскольку причинно-следственные связи и объективный анализ ему сейчас недоступны. Нужно положиться только на внутренние ощущения, на то самое шестое чувство, прислушиваться к нему и идти туда, куда оно покажет тебе дорогу.

Интуитивная память всегда сохраняется у человека. Механическая травма не касается подсознания, оно живет до тех пор, пока жив человек, и покорность ему – единственный выход из лабиринта. Любая попытка действовать, опираясь на логику, приведет в тупик.

Поэтому, решила Инга, она не будет опираться на логику. Она пошлет ее к черту вместе с недоступными причинно-следственными связями. Вместе с голосом рассудка. Помашет ручкой и расстанется без сожаления. Она больше не хочет тупиков в своей жизни. Идти вперед с завязанными глазами все же интереснее, чем топтаться на месте, упираясь лбом в неподвижную бетонную стену.

В конце концов, ничего другого ей не остается.

Потянувшись в кровати, она сочно зевнула. Возведенная на пьедестал интуиция капризным голосом потребовала от нее кофе. Горячего, сладкого, с молоком и непременно с воздушной пенкой, на поверхности которой будут лопаться, преломляя розовый утренний свет, коричнево-рыжие пузырьки.

Кофе с пенкой в больнице не подавали.

Что-то заставило ее протянуть руку к пакету. Пакет лежал на тумбочке, и в нем оставались нетронутыми еще три больших тонкокорых апельсина. Под апельсинами обнаружилось несколько глянцевых, скользких на ощупь, прямоугольников.

Кофе. Растворимый. С молоком и с сахаром.

Конечно же, нужно доверять интуиции.

Неожиданная находка развеселила Ингу. Получается, если чай – то крепкий и без сахара. Если кофе – то сладкий и с молоком. Это уж точно. И сколько бы там еще ни блуждала ее память по больничным коридорам, теперь она знает про себя это наверняка.

И у нее даже есть тому свидетель. Человек, который принес ей эти пакетики, знал, что проснувшись, Инга захочет горячего сладкого кофе. С коричнево-рыжими пузырьками. Он принес ей эти пакетики, потому что знал ее привычки. Привычки той самой Инги Петровой, с которой он, вероятно, знаком намного лучше, чем сама Инга Петрова, временно свободная от своих воспоминаний.

Обнаруженная страсть к растворимому кофе в пакетиках показалась ей не слишком аристократичной. Но от этого ее ценность отнюдь не уменьшалась. Пусть кто-то скажет, что это плебейская привычка. Что растворимый кофе – это напиток не богов, а проводников в поездах дальнего следования, дальнобойщиков и челночников, коротающих годы в бесконечном маршруте «за товаром». То, что она, Инга Петрова, не бог – совершенно понятно и вовсе не оскорбительно.

А вот то, что она не проводник из поезда дальнего следования, не челночник и не дальнобойщик – это еще не известно. Вполне возможно, что как раз проводник. Или челночник. Или даже дальнобойщик. Первая и единственная женщина-дальнобойщик в отечественной истории Инга Петрова.

За рулем КАМАЗа с длинным и тяжелым прицепом представить себя было все-таки сложно.

Надо было бы поинтересоваться у Горина насчет таких мелочей. И насчет всего остального надо было тоже… поинтересоваться. Жаль, времени не было…

Новая волна воспоминаний поднялась откуда-то из глубины и разлилась по всему телу раскаленной лавой.

Прижав на секунду ладони к пылающим щекам, она снова тихо засмеялась. Поднялась с постели и пригладила волосы. Расправила мятый халат, нашарила под кроватью тапочки и вышла в коридор. Пакетик с кофе нырнул в карман и слегка топорщился в нем в ожидании момента своего превращения в чудесный напиток. Нужно было спуститься вниз на один этаж и пройти через вестибюль в противоположное крыло корпуса. Оттуда уже доносились смешанные запахи утренней пшенной каши, которую Инга терпеть не могла, и тушеной капусты, которую готовили, видимо, уже на обед. Звон тарелок и чашек, бойкие голоса поварих и мяуканье местной кошки Дульсинеи, серой и костлявой, больше похожей на ветряную мельницу, чем на возлюбленную странствующего рыцаря. Инга видела эту кошку однажды, прогуливаясь бесцельно по больничным коридорам.

В столовой она попросила себе стакан с кипятком и чайную ложку. Ей все выдали и велели не забыть принести обратно после завтрака. Инга кивнула и задержалась в столовой еще на некоторое время – соблазн ощутить желанный аромат оказался слишком велик. Осторожно высыпав серо-коричневый порошок в стакан с кипятком, она размешала кофе чайной алюминиевой ложкой и вдохнула.

Так и есть. Она совершенно точно любит растворимый кофе с молоком.

Обратный путь – от столовой в палату – она проделала осторожно. Слегка кружилась голова – то ли от бессонной ночи, то ли от пережитых эмоций. Стакан, наполненный до краев, Инга несла бережно, стараясь не расплескать ни капли. Обратный путь показался ей очень длинным – из-за головокружения, и еще потому, что очень хотелось кофе. Не выдержав, она все же остановилась на лестнице между этажами и отпила один глоток.

Чудесно. Ради такого удовольствия можно всю жизнь работать проводником в поезде дальнего следования. Замечательная профессия.

Приоткрыв дверь палаты, Инга сразу почувствовала, что-то не так. Вздрогнула и едва не расплескала кофе, увидев возле окна силуэт мужчины.

Видимо, она ошиблась номером. Или ошиблась этажами.

Она ошиблась, а кто-то другой успел за время ее отсутствия перенести в эту чужую палату тот самый пакет с апельсинами и кофе, который еще несколько минут назад находился в ее палате. И положить его на тумбочку.

Мужчина, стоящий у окна, обернулся.

Это был другой мужчина.

– Извините, – прошептала она одними губами.

Хотя уже успела понять, что извиняться ей не за что – на самом деле она ничего не перепутала. Ни этаж, ни номер палаты. И ее пакет с апельсинами никто не трогал.

В несколько шагов он одолел пространство, их разделяющее. Подошел близко, почти вплотную. Взял у нее из рук стакан с кофе и зачем-то поставил его на пол. А потом тихо сказал:

– О господи. Инга.

Она уже слышала эти слова.

Она смотрела вниз, на остывающий на полу кофе. И думала о том, что это, наверное, такая традиция – прежде, чем перейти к разговору по существу, каждый ее посетитель непременно должен сказать:

«О господи. Инга».

И глубоко вздохнуть.

Так, как сделал это сейчас другой мужчина.

Он взял ее за плечи, притянул к себе. Она безвольно уткнулась носом в его плечо и почувствовала его запах.

Запах был незнакомым.

Интуиция молчала, не подавая никаких сигналов. Ни одного, даже самого слабого, сигнала.

Оказалось, что надеяться на нее можно далеко не в каждом случае.

ЧАСТЬ 2

Зима наступила за одну ночь.

Потерявшая бдительность, заснувшая крепким сном осень так и не смогла уже выбраться из-под снежного покрова, оказавшимся для нее непосильно тяжелым. Теперь вместо желто-коричневых, скрюченных ветром, дождями и угасающим солнцем листьев в окна стучала мелкая снежная крупа. Первый снег был сердитым и колючим, он и не думал таять, как полагается нормальному первому снегу, на следующий же день. Лежал на тротуарах и крышах домов, идеально белый и чистый, невозмутимо отражал лучи солнца, которое оказалось для него совсем не опасным. И только на дорогах, под колесами не знающих пощады бесконечных машин, превращался в серую кашу, разлетаясь мстительными брызгами в стекла, чавкая под ногами прохожих и пачкая все вокруг.

С неба все падал и падал новый снег. Несколько дней подряд, без перерыва, как будто в этом году зима решила подстраховаться, чтобы не попасть, как это обычно случается в начале ноября, в плен межсезонья.

Лежа утром в постели, уже не во сне, но еще и не наяву, Инга слышала, как снег стучит в окно. Прислушавшись, в этих звуках можно было различить паузы, длинные и короткие, и череду беспрерывных ударов, которая обрывалась всегда внезапно. Точки и тире сменяли друг друга, как в азбуке Морзе.

Но понять, что же хочет сказать снег, было невозможно.

Проснувшись, она почти сразу забывала об этом, оказываясь во власти совершенно иных ощущений.

За две недели пребывания дома она так и не избавилась от странного чувства, возникающего в первые минуты начала нового дня. Испуганно оглядывалась по сторонам, отмечая совершенно обычные предметы обстановки – бледно-желтые стены, пейзажи в деревянных рамках, люстра на потолке, туалетный столик в углу, напротив – небольшой стеллаж с книгами. «Где я?» – эта мысль была первой, она сопутствовала ее пробуждению, как фраза «С добрым утром», и каждый раз, засыпая, она почти молилась о том, чтобы утром этот кошмар не повторился.

Но он повторялся снова и снова. Четырнадцать ночей, проведенных в этой спальне, ничего не значили.

Спустя четырнадцать лет, думала Инга, наверное, будет то же самое.

Страх проходил быстро. Всего несколько секунд страха – и быстрое, приятное, теплое спокойствие, согретое ароматом кофе, всегда доносящимся из-за полуоткрытой двери.

Там, за дверью, коридор. Коридор длинный, и в самом конце его поворот направо. Большая кухня с большим окном и тюлевыми занавесками. С одной стороны – ряд встроенных шкафов с плитой и мойкой, приятного светло-бежевого цвета. С другой стороны – круглый деревянный стол на массивных резных ножках. И четыре мягкие табуретки, тоже на резных ножках, с сиденьями, обитыми красивым гобеленом.

На плите турка. Возле плиты – Павел Петров. Темные прямые волосы, доходящие почти до плеч, еще не расчесаны и только слегка приглажены. Легкая тень пробивающейся щетины на щеках и на шее. Белая футболка с тонкими лампасами на плечах, синие спортивные трикошки – широкие, как штаны турецкого султана. Босые ноги с ровными и круглыми, похожими на крупный розовый жемчуг, пальцами. Внимательный и спокойный взгляд, сосредоточенный на поднимающейся вверх кофейной пене.

Павел Петров варит кофе на двоих, чтобы принести прямо в постель. На маленьком подносе две маленькие фарфоровых чашки. На фарфоровых блюдцах серебряные кофейные ложки. Сахар-рафинад в фарфоровой сахарнице. Густые сливки в фарфоровом кувшинчике. И два высоких бокала из тонкого стекла со свежевыжатым апельсиновым соком. Всегда сверкающие и запотевшие по краям от того, что сок очень холодный.

Павел Петров – ее муж.

Четырнадцать дней подряд по утрам он просыпается ровно на несколько минут раньше, чем просыпается Инга. Он чувствует сквозь сон, как наступает момент ее близкого пробуждения. Он чувствует это по ее изменившемуся дыханию, и по тому, как она начинает ворочаться в постели. Он открывает глаза, замечает легкое подрагивание ее ресниц и поднимается с кровати. Слегка касается сонными губами ее помятой щеки – прикосновение невесомо и почти не ощутимо, оно не может нарушить ее хрупкий утренний сон. Надевает свои широкие трикошки и белую футболку. На ходу приглаживая волосы, используя растопыренные пальцы правой руки вместо расчески, идет на кухню, бесшумно открывает шкаф, в котором стоит банка с перемолотыми душистыми зернами «Арабики».

Он варит кофе по какому-то особенному рецепту. Кофе получается густым, ароматным и нереально вкусным. Сравнивать этот волшебный вкус и этот запах со вкусом и запахом растворимого кофе из одноразовых пакетов по меньшей мере некорректно.

Оказалось, что Инга никогда не работала проводником в поезде дальнего следования. И первой в истории женщиной-дальнобойщицей тоже никогда не была.

Ее муж, Павел Петров, всегда появляется в комнате одинаково. Сначала в проеме приоткрытой двери появляется его голова с растрепанными волосами. Появляется улыбка на его лице, и вслед за ней – поднос, белая футболка и спортивные трикошки. Они поженились три года назад, и все эти три года, каждое утро, он приносил в спальню поднос с горчим кофе. Инга знала это наверняка, хоть и ни разу не спрашивала об этом.

Она была благодарна ему за утренний кофе, за утреннюю улыбку, за белую футболку и растрепанные волосы. За то, что он, Павел Петров, был такой до невозможности домашний, такой по-детски влюбленный, такой старомодно-романтичный. А больше всего – за то, что он никогда не пытался выяснить, в каком километре обратного пути находится ее заблудившаяся память. За то, что он вообще никогда не обсуждал с ней случившееся. Не подсовывал ей нарочно никаких предметов, нерушимо связанных с ее прошлым, не наблюдал с тревогой и надеждой за ее реакцией. Он вообще вел себя с ней так, как будто она была вполне нормальным и здоровым человеком. Отвечал на все ее вопросы совершенно невозмутимо, не обнаруживая никаких признаков трагизма. А если она не задавала никаких вопросов – никак не пытался ее спровоцировать. Несмотря на то, что доктор Истомин при выписке настоятельно советовал ему вести себя как раз противоположным образом.

В тот день Инга подслушивала их разговор в ординаторской.

«Вполне возможно, – задумчиво сказал доктор Истомин ее мужу, Павлу Петрову, – что потеря памяти в ее случае является в большей степени не следствием механической травмы, а следствием эмоционального потрясения. Того, которое она пережила во время аварии. Но нельзя исключать, что это потрясение случилось и раньше…»

После этих слов доктор Истомин сделал небольшую паузу, ожидая, видимо, что его собеседник подержит разговор. Но Павел Петров промолчал. Если он и знал о каком-то потрясении, случившимся с его женой раньше, то предпочел об этом не распространяться.

«Амнезию может вызвать любой достаточно сильный эмоциональный шок, – продолжал Истомин. – Такая амнезия называется психогенной. Мне кажется, что в случае с вашей женой амнезия как раз психогенного характера. Налицо диссоциативная реакция…»

«Что такое диссоциативная реакция?»

«Это реакция, при которой представления больного о самом себе и прошлом опыте отделяются от основного потока сознания. Органические причины…»

«Что такое органические причины?»

«Органические причины – это повреждения головного мозга. В данном случае – сотрясение. Так вот, органические причины тоже нельзя сбрасывать со счета…»

«Как долго это продлится?»

«Трудно сказать. Видите ли, я сейчас не спроста начал этот разговор о характере заболевания вашей жены. Потому что причина потери памяти во многом и обуславливает длительность заболевания. И если мои предположения верны… То есть, если в данном случае мы имеем дело с амнезией, характеризующейся как состояние психогенного бегства… Это диссоциативное нарушение, при котором больной забывает всю свою прошлую жизнь и утрачивает свою идентичность…»

«Что значит – утрачивает свою идентичность?»

«Это значит, забывает, кто он. В нашем случае все эти признаки характерны. Состояние психогенного бегства обычно вызывается тяжелым эмоциональным шоком или длительными личными переживаниями… и длится иногда довольно долго».

«Как долго?

«Я не могу ответить на этот вопрос. Недели, дни, месяцы. Может быть, годы. Реакция абсолютного отторжения прошлого способна привести к тому, что человек может начать новую жизнь в совершенно ином окружении. Это я говорю для того, чтобы вы поняли…»

«Я понял. Ей не требуется начинать новую жизнь в ином окружении. У нее будет прежнее окружение и… прежняя жизнь. Но ведь должны же существовать какие-то методы… таблетки… Неужели никак нельзя повлиять…»

«Конечно, они существуют. Вашей жене потребуется длительный курс реабилитации. Прием препаратов – пентотала и амитала натрия. Я выписал рецепт. Кроме лекарственных средств, существуют психотерапевтические методы. Гипноз, например. Иногда он оказывается эффективным. Но иногда не приносит никакой пользы. В вашем случае необходимо помнить, что любая незначительная деталь может привести к отрывочной или полной реабилитации. Фактором, провоцирующим возвращение памяти, может стать повторное переживание состояния эмоционального шока, породившего защитную реакцию… Если попытаться восстановить первичную ситуацию стресса…»

В этот момент Инга услышала, как с громким звуком отодвинулся стул. Истомин замолчал, поняв, что собеседник считает тему разговора исчерпанной. Снова послышался голос Павла Петрова, ее мужа.

«Моя жена не переживала никаких психологических шоков, доктор. Ни перед аварией, ни задолго до нее. Ее жизнь была абсолютно спокойной и… размеренной. В ней не было никаких потрясений. Абсолютно никаких потрясений. Так что, боюсь, ваше предположение о природе ее заболевания ошибочно. Кроме… органических, я правильно выражаюсь? – причин, нет и не может быть никаких других…»

Инга отошла в сторону, услышав тяжелые шаги Павла Петрова по кабинету. Дверь приоткрылась и захлопнулась почти сразу. Но в этом коротком промежутке уместились слова, которые она успела услышать:

«А если вы ошибаетесь? Если вы чего-то не знаете о ее… жизни?»

Прозвучавший вопрос остался без ответа. Вернее, ответом на него стал сердитый и резкий хлопок двери.

Зря он так, устало подумала Инга. Истомин, конечно, зануда, но в принципе неплохой человек. И наверное, неплохой врач.

Павел Петров улыбнулся ей, взял ее за руку и вывел из здания больницы.

Рука Павла Петрова была жесткой и сильной. Улыбка – не по-мужски нежной. Когда Павел Петров улыбался ей, он становился похожим на мальчишку. Ей сразу понравилась его улыбка и его жесткая ладонь. У нее даже возникло ощущение, что ладонь и улыбка ей давно знакомы.

И она постаралась не думать о том, что это возникновение этого ощущения спровоцировано отчаянием.

Пока они шли, взявшись за руки, по бесконечным коридорам больницы, она все время слышала голос Истомина. Его последние слова – те самые, которые остались без ответа.

* * *

– Проснулась уже? – поинтересовался Павел Петров, просунув улыбающуюся голову в дверной проем.

– Проснулась, – подтвердила Инга.

– Ну тогда привет.

– Привет.

– Если проснулась – будем кофе пить. Сегодня у нас кофе со сливками. Ужасно вкусный. Я с трудом сдержался, чтоб его по дороге не выпить. Ну, двигайся давай. Ты что же, думаешь, я так и буду с подносом возле тебя стоять? Нет уж, дорогая, я тоже на кровать хочу. Под одеяло. Двигайся!

Инга послушно подвинулась к стене, прижалась спиной к мягкому ковру и скрестила ноги по-турецки. Павел Петров сел напротив, точно так же скрестив ноги в синих шароварах. Поднос разместился по центру кровати. Склонив голову набок, Инга молча наблюдала, как ее муж аккуратно наливает сливки в обе чашки и размешивает сахар серебряными ложечками. Каждое его движение было спокойным и даже немного торжественным. Потянувшись к тумбочке, он отыскал среди хаоса книг и журналов крошечный пульт от музыкального проигрывателя.

Теперь в комнате звучала музыка.

Не возникало даже тени сомнения в том, что в прошлом Инга очень любила эту музыку. Наверное, это был самый ее любимый диск.

Среди множества других она выбрала именно этот, и теперь каждое утро они пили кофе в постели под звуки ирландского рожка.

– Скажи, что я хороший муж, – улыбнулся Павел Петров, протягивая ей чашку с кофе.

– Ты хороший муж, – согласилась Инга и улыбнулась в ответ.

– Скажи, что я замечательный муж. Самый лучший на свете.

– Ага. Можно подумать, что у меня было сто тысяч мужей и мне есть, с чем сравнивать. У меня было сто тысяч мужей?

– Не было. Но теоретически?

– Теоретически… – Инга отпила глоток кофе. – О да! Самый лучший на свете…

– Ты сейчас о кофе? Или о муже?

– И о том, и о другом. Вы неразделимы.

– Как спалось?

– Замечательно.

– Без снов?

– Без снов.

За две недели с момента возвращения домой Инга на самом деле ни разу не видела снов. Ни плохих, ни хороших. Она засыпала поздно вечером и просыпалась утром, не ощущая периода сна, словно это состояние длилось не больше секунды. Она ни разу не проснулась среди ночи, и у нее даже не было возможности узнать, храпит ли ее муж по ночам. На каком боку он спит чаще, обнимает ли он ее во сне, выглядит ли он незащищенным, как выглядят обычно большинство людей, пребывающих в состоянии абсолютной расслабленности.

Возможно, причиной тому были лекарственные препараты, которые она принимала три раза в день. Пентотала и амитал натрия, как велел доктор Истомин. Строго по инструкции.

Первое время она ужасно боялась проснуться среди ночи. В незнакомой спальне, рядом с незнакомым мужчиной. Боялась периода осознания, несмотря на его короткую протяженность. Она засыпала с этим страхом и вскоре после пробуждения ощущала облегчение от того, что ничего такого с ней не случилось. Что за окном – утро, что в комнате светло, а из кухни доносится привычный запах кофе.

Теперь, по прошествии четырнадцати дней, этот страх отступил, как отступает боль под натиском лекарства.

Павел Петров, ее муж, умел прекрасно справляться со всеми ее страхами. Он был настоящим укротителем страхов, профессиональным и неподражаемым дрессировщиком страхов своей жены. Он умел побороть даже те ее страхи, о которых она никогда ему не говорила, о которых и сама имела весьма смутное, интуитивное представление. И как только ему это удавалось?

– Ты храпишь во сне? – поинтересовалась Инга, пытаясь отвлечься от своих странных мыслей.

– Хороший вопрос, – усмехнулся Павел. – Это тест на совместимость?

– Мне просто интересно. Знаешь, любая жена, по идее, должна знать такие вещи. Храпит ли ее муж во сне, закидывает ли он на нее ноги и руки… Ну, и все такое прочее. А я про тебя не знаю.

– Не помнишь, – зачем-то уточнил Павел Петров. Как будто это было не одно и то же.

– Не помню, – согласилась все-таки Инга. – Так ты храпишь?

– Конечно, храплю. И непременно закидываю на тебя ноги. И руки. И все части тела. И все такое… прочее. Как полагается, в общем. Так что не переживай, я абсолютно нормальный.

– Ужас какой. И как это я тебя терплю, не знаешь?

– Понятия не имею. Я ведь сплю в это время.

– Но я никогда не жаловалась на твое поведение? Не пыталась выгнать тебя спать в кабинет?

– Никогда не жаловалась. И не пыталась меня выгнать.

– У меня ангельское терпение.

– У тебя ангельское – все. И терпение тоже.

– У нас сегодня какие планы?

Павел Петров некоторое время молчал. Сосредоточенно отхлебнул глоток кофе из своей чашки, как будто не слышал ее вопроса.

Инга тоже молчала и терпеливо ждала. Хотя сразу почувствовала, что в этот день планы у них будут немного не такие, как в четырнадцать предыдущих.

Две недели ее пребывания дома прошли почти незаметно. Очень тихо и спокойно, без суеты. Все это время Павел был рядом практически каждую минуту, окутывая ее облаком ненавязчивого и крайне необходимого внимания. Его постоянное присутствие не раздражало, скорее наоборот, придавало ощущение реальности окружающего мира. Он было связующим звеном. С той самой минуты, когда он взял ее за руку и вывел из здания больницы, она поняла, что теперь ей можно окончательно расслабиться. Появление мужа было неожиданным и самым последним сюрпризом на новом этапе жизни. Больше сюрпризов не будет.

Жесткость его ладони и та уверенность, с которой он держал ее за руку, не позволяли усомниться в этом. Вместе с теплом его ладони сквозь кожу поступали в мозг невидимые импульсы, подавляющие сомнения. Она не узнала его, когда увидела. Она не смогла вспомнить его потом, позже. Но все же ощущение абсолютного спокойствия было таким полным, таким всеобъемлющим, что можно было бы и не открывать соответствующую страницу в паспорте. Ту самую страницу, на которой стоял прямоугольный штамп о регистрации брака.

Она все же открыла ее. И обнаружила этот самый штамп трехгодичной давности. Странно, раньше ей почему-то это даже не пришло в голову. Она целые сутки пялилась на свою фотографию, занимаясь глупейшими попытками идентификации собственной личности, и даже не подумала перевернуть несколько страниц, чтобы узнать о себе такую интересную подробность.

Прямоугольный штамп подтверждал право Павла Петрова держать ее за руку и вести за собой по темным коридорам больницы к свету. Выйдя на свет, Инга сощурилась и подумала вдруг: ей есть, что скрывать от своего незнакомого мужа.

Эта мысль не вызвала в душе никаких чувств. Она просто констатировала факт, но размышлять над этим фактом было невозможно. Прошлое оставалось недоступным – в нем хранился код, расшифровывающий события из настоящего. До тех пор, пока этот код был ей недоступен, оставалась недоступной и оценка поступков, и анализ причин, которые к ним привели.

Инга просто решила, что не будет об этом думать. И была почти уверена в том, что у нее получится. А со временем найдется ответ на тысячу вопросов, которые сейчас кажутся неразрешимыми. Возможно, на всю тысячу вопросов этот ответ будет один-единственный. Скорее всего, так и случится, а пока у нее есть время для того, чтобы адаптироваться в окружающем мире.

По дороге домой она засыпала его вопросами. Она задала Павлу Петрову больше сотни вопросов, и большая часть из них были абсолютно нелепыми.

Инга не задумывалась над формулировками.

– Ты мой муж? – таким был первый вопрос. Хотя она уже знала на него ответ, но все равно спросила.

– Муж, – спокойно ответил Павел Петров. Без вздоха, без удивления, без трагических интонаций. Ответил таким тоном, как будто она спросила у него, который час.

– Спасибо, – ответила Инга. Она благодарила его за спокойствие и терпение. Он понял и кивнул в ответ.

С ним оказалось легко.

Она спросила, сколько лет они женаты. Поинтересовалась даже, есть ли у них дети. Хотя, наверное, если бы у Инги Петровой был ребенок, его бы уж точно она бы не смогла забыть. Почему-то ей так казалось.

Ребенка не было. Была большая квартира в центре города, на пятом этаже, с просторной кухней, просторной спальней, большой гостиной и небольшим кабинетом. В квартире было много цветов, по преимуществу – кактусов, которые настырно цвели. Инга знала какой-то секрет, как заставить кактусы цвести. Теперь она его забыла.

Ее муж оказался директором крупного полиграфического предприятия.

– А где работаю я? – спросила Инга.

Оказалось, что она вообще не работает. Это ее немного удивило. Она почему-то не могла представить себя в образе рачительной домохозяйки. Возле кастрюль, возле пылающей духовки с вечными пирогами. В фартуке.

– Ты никогда не пекла пирогов, – проинформировал ее Павел Петров. – Ты вообще практически не умеешь готовить. Этим у нас я занимаюсь.

Она хотела спросить еще что-то. Про распределение семейных обязанностей. Узнать, почему же она все-таки нигде не работает и работала ли когда-нибудь вообще. Но спросила совершенно о другом:

– Почему ты пришел так поздно? Сегодня уже пятый день с момента... аварии.

Она заметила легкую тень, которая пробежала по его лицу. Заметила, как побелели пальцы, сжимающие руль. И голос его немного дрогнул.

– Я не знал. Я был в командировке. В Праге. Она еще не закончилась. Я не знал, что думать. Надеялся, что что-то случилось с телефоном. С телефоном, а не с тобой. Я ждал, что ты позвонишь. Ты не позвонила. Я прилетел. Я… Я не знал, Инга.

– Я понимаю, – ответила она тихо. Ей захотелось успокоить Павла Петрова. Она накрыла своей ладонью его руку, лежащую на руле. И убрала, едва коснувшись, потому что почувствовала собственную неискренность.

Он был для нее как герой книги, которую она только что начала читать. Ей нужно было время, чтобы привыкнуть.

Путь показался Инге долгим, на дорогах были бесконечные пробки, и каждый светофор непременно загорался красным, издалека завидев их темно-зеленый «Ауди» – как будто считал своим долгом продлить время в пути и отсрочить, насколько это было возможно, момент возвращения домой. В этих красных огнях светофора было что-то мистическое. Павел, притормозив в пятый раз на перекрестке, сказал, что ему вечно не везет со светофорами.

Пока они ехали, торчали в пробках, стояли на светофорах, Инга без конца задавала вопросы. Как будто внутри нее рухнула невидимая преграда, которая до сих пор мешала ей смириться с невозможностью обойтись без этих вопросов, обойтись без проводника на пути, который так хотелось пройти самостоятельно. Самостоятельно – не получится. Она наконец призналась себе в этом и почти перестала переживать по этому поводу. На дорогу ушло больше часа. За это время она узнала о себе очень многое – и в то же время, почти ничего.

Отрывочные эпизоды и короткие ответы «да» и «нет» потихоньку складывались в мозаичное полотно. Все части этого воображаемого полотна идеально подходили друг другу, несмотря на различие геометрической формы, фактуры и цвета.

А в самом центре зияла большая дыра.

И как только не пыталась Инга заполнить эту воображаемую дыру собственным, имеющимся в наличии, материалом – у нее ничего не получалось. Материал оказывался чужеродным. Выложить из него незаполненную часть мозаики было невозможно. В спокойной, уравновешенной и счастливой семейной жизни Инги Петровой не было места для африканских страстей. Это было совершенно очевидно. И это ставило Ингу в тупик.

Лифт в доме в этот день не работал, и они поднимались на пятый этаж по лестнице. Глядя в широкую спину Павла Петрова, Инга спросила:

– Я тебе изменяла?

Широкая спина резко приостановила движение, и Инга от неожиданности ткнулась в нее лбом. Павел Петров обернулся и посмотрел на нее сверху вниз удивленно. Потом сказал:

– Ты мне не изменяла.

И голос у него был такой, как будто Инга только что поинтересовалась, день за окном или ночь.

– Извини, – ответила Инга. – Сама не знаю, почему это я вдруг спросила.

Павел кивнул, удовлетворенный ответом, и взял ее за руку. Снова ощутив тепло его ладони, она успокоилась и поняла, что не хочет больше терзать себя неразрешимыми вопросами. Не хочет причинять боль Павлу Петрову, своему мужу. Возможно, со временем она разберется во всем сама.

Наверняка, разберется.

* * *

– Вот насчет наших сегодняшних планов я и хотел с тобой поговорить.

– Поговори, – согласилась Инга, отпивая последний глоток кофе.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. У меня не болит голова, нет температуры и никаких проблем с кишечником. Ты это хотел узнать?

– Все шутишь! Знаешь ведь, о чем я спрашиваю.

– Знаю. Только зачем спрашивать, ведь и так все понятно. Я чувствую себя вполне нормально. Меня не пугает собственное отражение в зеркале, я не пытаюсь завести с ним разговор на отвлеченные темы. Мне не кажется, что в квартире сдвигаются стены, намереваясь меня раздавить. Мне не страшно, когда звонит телефон… О чем там еще спрашивал доктор Истомин при выписке? В общем, никаких симптомов психических отклонений у меня не наблюдается. Что касается проблемы с памятью, то это уже не проблема. В общем, я нормальная и совершенно здоровая девочка, – на одном дыхании отрапортовала Инга.

– Ты не девочка, – нахмурился Павел. – Ты еж! Настоящий колючий еж. Три года назад я женился на еже. Как Иван Царевич на лягушке.

– На ежихе, – поправила Инга, сохраняя серьезное выражение лица.

– На ежике, – уточнил Павел Петров.

Она кивнула в ответ.

Сделав последний глоток из своей чашки, он осторожно убрал с кровати поднос, на котором еще оставались нетронутыми два стакана с апельсиновым соком. Пододвинулся ближе и положил голову ей на колени. Сквозь тонкую ткань пижамы она почувствовала его дыхание на внутренней стороне бедра. Рука ее замерла в воздухе, как вертолет, выбирающий место для приземления, и опустилась на плечо. Сжала его легонько и застыла без движения.

Инга знала, что даже за такой пустяковый, не слишком интимный жест, он будет ей благодарен.

Четырнадцать ночей они спали в одной постели. Смешно даже представить – как брат и сестра.

Она была не готова. А он, понимая и прощая эту ее неготовность, готов был ждать столько, сколько потребуется. И сейчас, почувствовав, как она сжала пальцами его плечо, на несколько секунд затаил дыхание. Но пальцы ее больше не двигались и лежали теперь у него на плече без всякого смысла. Инга ощутила этот короткий момент напряженного ожидания, секундный всплеск надежды и быстрое разочарование по тому, как напряглось и снова обмякло его плечо под футболкой. За две недели они научились уже понимать друг друга без слов. Научились заново, потому что наверняка умели делать это и раньше.

– Паш, ну скажи, что ты надумал, а? Хочешь пригласить друзей? Или хочешь, чтоб мы отправились в гости к твоим родителям? Мы ведь договорились…

– Нет, конечно.

Он сполз с ее коленей и теперь лежал поперек кровати, упираясь затылком в стену.

– Тогда к чему такие долгие предисловия? Ну, говори же, что ты задумал!

– Да ничего я не задумал. Мне просто нужно сегодня пойти на работу. Я ведь брал за свой счет две недели, и они кончились. Но я могу взять еще две. Если ты пока еще… не можешь оставаться одна.

– А если я и через две недели не смогу?

– Возьму еще две. Какая разница.

– Тебя уволят с работы.

– Ты для меня важнее, чем работа.

– Паш, ты как ребенок. Хватит уже нянчиться со мной, в самом деле. Ну, останусь я одна. Что со мной может случиться? Я ведь уже привыкла здесь жить, я здесь все прекрасно знаю. Я вполне способна разогреть себе обед в микроволновке. Я знаю, на какую кнопку нужно нажать, чтобы включить телевизор. Я умею пользоваться душем и даже умею смывать воду в туалете.

– Я не об этом, Инга. Ты ведь знаешь, что не об этом.

На этот раз ее шутливый тон оказался малоэффективным. Она ни разу не говорила ему о том, что боится оставаться одна в этой квартире, где все продолжало оставаться чужим. Именно присутствие Павла примиряло ее с мыслью о недоступности ощущения дома. Она продолжала оставаться в гостях – но когда Павел был рядом, Инга чувствовала себя в гостях у хорошего знакомого, у близкого друга, и практически не ощущала дискомфорта. Он сам обо всем догадался. Поэтому и не отходил от нее почти ни на минуту. Целыми днями они валялись на диване, разговаривая ни о чем. Смотрели фильмы, которые Инга видела раньше, но не помнила. Гуляли по улицам, иногда заходили в первое попавшееся кафе, чтобы перекусить. Покупали продукты в магазине и вечерами вместе стояли у плиты, готовили ужин, предварительно отыскав какую-нибудь красивую картинку в журнале, точно соблюдая рецепт приготовления и дозировку продуктов. Вместе ужинали при свечах, мыли посуду по очереди. Вместе засыпали под веселый треп какого-нибудь ведущего музыкального канала. И вместе начинали новый день.

Это не могло длиться бесконечно. Инга знала, что рано или поздно придется проводить его утром на работу. И не делала из этого трагедии. По крайней мере, пыталась не делать.

– Я знаю, о чем ты. Но мне на самом деле кажется, что все не так страшно. Тем более, если уж мне станет совсем плохо, я ведь всегда смогу позвонить тебе. Попросить приехать, или просто поговорить со мной и успокоить меня. Так что не переживай, все будет нормально. Надо же когда-нибудь начинать нормальную жизнь. Надо деньги зарабатывать. Если ты совсем перестанешь ходить на работу, мы умрем с голоду.

– Это аргумент, – серьезно ответил Павел и приподнялся на локтях, чтобы разглядеть цифры, светящиеся на небольшом дисплее видеомагнитофона. – Пятнадцать минут десятого. Если идти, то надо уже идти.

– Вот и иди, – согласилась Инга и первая поднялась с кровати. – Одевайся и иди. Вот увидишь, я даже с ужином справлюсь. Приготовлю тебе что-нибудь… что-нибудь этакое-разэтакое… Как нормальная жена, Паш. Все нормальные жены готовят по вечерам ужины. И накрывают на стол аккурат к приходу мужа. Я знаю, Паш.

– Ну, это ты немного преувеличиваешь, ежик. Это только в семьях с патриархальным укладом такая фигня бывает. Современные женщины…

– А у нас что, матриархальный уклад в семье?

– У нас равноправие. А вообще, знаешь, я совсем не против, чтобы ты к моему приходу ужин приготовила. На стол накрыла и все такое… Просто ты раньше никогда этого не делала. Я ж говорю, на нашей кухне я хозяин.

– Подумаешь! Хозяин он! Вот ты придешь вечером, и мы тогда посмотрим, кто из нас хозяин! И вообще, я тебе еще носки постираю!

– Сумасшедшая! – Павел вдруг рассмеялся. Громко и раскатисто, как не смеялся еще ни разу за эти две недели. – Чокнутый ты ежик, у нас ведь машинка-автомат! Ты никогда в жизни мне носки не стирала! Ты между прочим мне условие поставила, когда замуж выйти согласилась… что носки – никогда в жизни… Я машинку эту на следующий день после свадьбы… купил…

Он так смеялся, что на глазах выступили слезы. Инга спокойно улыбалась, наблюдая за этим приступом буйного веселья. Потом пинками затолкала развеселившегося супруга в ванную, а сама отправилась на кухню мыть посуду.

Через несколько минут они уже прощались, стоя у входной двери.

– Если что – позвони, – в десятый раз напомнил Павел. Инга в десятый раз согласно кивнула.

Листок с написанным аккуратным, разборчивым почерком номером его мобильника лежал на полке в прихожей, возле черного телефонного аппарата с переносной трубкой.

– И не вздумай стирать носки, слышишь! – напомнил он, уже после того, как прикоснулся губами к ее щеке.

– Не буду, – пообещала Инга. – Я же не совсем чокнутый... ежик.

Дверь захлопнулась.

Инга некоторое время стояла в прихожей, прислушиваясь к звукам за стеной. Открылись и закрылись с легким, уже знакомым, поскрипыванием двери лифта. Где-то наверху послышались мужские голоса, а потом – тяжелые шаги по лестнице. Инга отошла и перебазировалась к кухонному окну, из которого долго следила за удаляющейся фигурой мужа. Время от времени Павел оглядывался и махал ей рукой. Потом скрылся за поворотом, а Инга еще долго смотрела на падающий за окном снег и пыталась подсчитать количество дней, во время которых он шел беспрерывно. Этот снежный день оказался четвертым. Ей было немного жалко осень, которая была ее любимым временем года. Наступившая зима в душе никаких чувств не вызывала.

Из прихожей послышалась соловьиная трель. Инга вздрогнула, не сразу сообразив, что соловьем заливается ее мобильный телефон. Несколько дней назад во время традиционной вечерней прогулки они с Павлом забрели в салон сотовой связи и приобрели ей новую трубку – вместо той, прежней, которая сгорела вместе с машиной. Трубка уже несколько дней лежала в прихожей на тумбочке и естественно, ни разу не звонила, потому что никому, кроме постоянно находившегося рядом Павла Петрова, ее номер был неизвестен.

На небольшом экране высветилось имя – «Паша» и смешная мордочка поросенка в очках. Улыбнувшись, Инга нажала на клавишу приема.

– Я тебя люблю, – услышала она голос своего мужа. А затем – короткий сигнал, извещающий о том, что разговор завершен.

– Я тебя тоже. Наверное, – сказала она трубке и снова положила ее на тумбочку.

Трубка ничего не ответила.

– Наверное, – повторила Инга уже в пустоту.

«Я люблю тебя, а ты любишь меня» – отозвалась память голосом другого человека.

Она попыталась объяснить своей памяти, что сейчас не время об этом думать. Память не соглашалась и настойчиво прокручивала пластинку с короткой записью снова и снова, бесконечное количество раз, до тех пор, пока Инга не сдалась окончательно, поняв, что сопротивление бесполезно.

Она села на диван, поджав под себя ноги. Поискала пульт и включила телевизор, не зная, для чего. И стала думать о том, о чем думать было не время.

По телевизору шла трансляция футбольного матча.

Инга отключила звук и долго наблюдала за крошечными фигурками, хаотично передвигающимися по полю. Иногда камера давала крупный план – она видела мужские лица, уставшие, сосредоточенные. Видела лихорадочный блеск в глазах и упрямо сжатые губы. Крупный план сменялся обзором, и уставшие мужчины с горящими глазами и упрямо сжатыми губами снова превращались в игрушечных солдатиков, управляемых какой-то неведомой, лишенной разума, силой. В этой погоне за мячом не было никакого смысла, и со стороны она выглядела абсолютно нелепо. Особенно при полном отсутствии звука.

Эта странная смена ощущений еще некоторое время занимала ее, но вскоре поиски наличия смысла в футбольной баталии отошли на второй план. Пока Павел на работе, у нее есть время, чтобы попытаться разобраться в себе и в том, что случилось несколько дней назад. Получится или не получится – это уже другой вопрос. Ощущение дискомфорта и постоянное чувство вины с течением времени никуда не девалось. Чем большей нежностью и заботой окружал ее муж, тем глубже становилось это чувство вины, тем тяжелее становилось с ним жить.

С чувством вины, а не с мужем. С мужем-то как раз было очень даже легко.

Что будет, ему мужу станет известно о том эпизоде в больнице? Что будет, если Павел узнает, как она провела ночь накануне его появления? Чем она занималась, пока он летел в самолете, сходя с ума от ощущения остановившегося времени?

Он просто не вынесет этого, подумала Инга. Он не сможет этого пережить. Он слишком сильно любит ее, чтобы пережить измену. И дело даже не в словах любви, которые он твердит постоянно. За эти две недели она имела возможность неоднократно убедиться в том, насколько сильны его чувства. Каждый его взгляд, каждый жест, каждое прикосновение – все говорило о том, что центром вселенной и смыслом жизни Павла Петрова является она, его жена. Инга. Никакого другого центра и никакого другого смысла не существует.

Инга зажмурилась, ощутив пробежавшую по телу стайку колючих мурашек.

Нет, ни за что в жизни. Никогда он об этом не узнает. Она разберется во всем сама. Она не станет причинять ему боль, которую он не сможет вынести. Она попробует сама докопаться до истины.

Почему она вела двойную жизнь? Чего не хватало ей, окруженной теплым и уютным коконом любви, заботы и ласки? Что могло заставить ее спустя всего лишь год после свадьбы начать тайком встречаться с другим человеком? Не думая о страданиях, которые она причиняет мужу, не заботясь о последствиях возможного разоблачения?

Или, может быть, она все таки думала? Заботилась?

Но тогда – почему? Почему, черт возьми, она завела себе любовника?

Может быть, она была нимфоманкой, сексуально озабоченной девицей, нуждающейся ежесуточно в таком количестве оргазмов, которое не в состоянии обеспечить один мужчина со средними способностями?

Глупость какая. Куда же оно в таком случае подевалось, это ее нимфоманство? Может, его отшибло вместе с памятью? Вряд ли, подумала Инга, вяло улыбнувшись. Кажется, она сильно ударилась только головой, а другие места не очень-то пострадали.

До встречи с Гориным, то ли Сергеем, то ли Андреем, она жила абсолютно безмятежно. Для чего нужно было рисковать этой безмятежностью, этим спокойствием, душевным и телесным комфортом? Какой в этом смысл?

Остановив неподвижный взгляд на экране телевизора, Инга некоторое время наблюдала за игроками, бегающими по полю. В этот момент камера приблизилась, и она увидела залитое потом лицо молодого парня.

Блеск в глазах и упрямо сжатые губы.

«Я люблю тебя, а ты любишь меня, – тихо шепнула память голосом Горина. То ли Андрея, то ли Сергея. И добавила, уже совсем тихо: – Ты любишь – меня».

Вот он, смысл, на поиски которого не стоило тратить столько времени. Инга горько усмехнулась: на самом деле, все абсолютно просто. По-другому не получается. Один ответ на сто вопросов, на все эти бесконечные «зачем» и «почему». Классический любовный треугольник, в котором третьим лишним оказался ее муж, Павел Петров.

Павел Петров с взъерошенными волосами. В белой футболке с тонкими лампасами, в смешных широких трикошках. Павел Петров с его ласковым взглядом, с его неистребимой нежностью во взгляде и в прикосновениях, с его терпением и заботой. Павел Петров, который любит ее так, что сила и жар этой любви чувствуется на расстоянии. Любит – и даже не подозревает о том, что его любовь уже давно не нужна Инге.

Ей вдруг стало так жалко его, этого большого и сильного человека. Так, как может быть жалко только ребенка, не подозревающего о страшной жестокости окружающего мира и абсолютно беспомощного перед этой жестокостью. Не готового к ней, не заслужившего ее.

«Ты любишь – меня».

Некоторое время она сидела без движения, с застывшим взглядом, пытаясь привыкнуть к этой мысли. Пытаясь принять ситуацию такой, какая она есть.

Привыкнуть не получалось. И принять тоже не получалось.

Что-то было не так. Как будто в этой цепочке причин и следствий до сих пор не хватало одного звена, и от этого края ее не могли соединиться, образовав целую замкнутую окружность. Какой-то нерасшифрованный подсознанием сигнал нарушал стройную мелодию правдоподобия, лишая ее благозвучности.

В полной тишине она просидела, наверное, целый час, снова и снова пытаясь расшифровать этот не исчезающий, настойчивый сигнал подсознания. И наконец поняла, что именно не дает ей покоя.

Нет ничего сверхъестественного в том, что она смогла полюбить другого человека, будучи замужем. Такое случается сплошь и рядом, и дело совсем не в том, хорош или плох Павел Петров. Павел Петров здесь вообще ни при чем. Дело только в ней, в Инге.

Конечно же, она могла встретить и полюбить другого человека. Такое случается.

Но вот чего она сделать не могла совершенно точно – это в течение двух лет скрывать свою связь от мужа. Она бы призналась ему. Призналась бы сразу после того, как это случилось. И выбрала бы из двух мужчин кого-то одного. Если бы этим мужчиной оказался Горин – она бы ушла от Павла. Если бы им оказался Павел – не было никаких отношений на стороне протяженностью в два года.

Она знала, что поступила бы именно так. Это осознание было абсолютно прозрачным и четким, и оно было никак не связано с памятью. Оно существовало внутри отдельно от всего, его нельзя было отождествить ни с рассудком, ни с интуицией. В нем невозможно было усомниться.

Карточный домик ее умозаключений рухнул. Смысл снова был потерян, как будто невидимая камера, фиксирующая события ее прошлого, снова отодвинулась, переключившись на обзорную съемку.

Тогда, может быть, этот Горин ее просто загипнотизировал? Внушил ощущение давней привязанности, отключил ее подсознание, подавляя сигнал протеста, подчинил своей воле, воспользовавшись ее беспомощностью?

В памяти один за другим промелькнули отрывочные эпизоды той ночи в больничной палате. Нет, подумала Инга, прижимая ладони к запылавшим щекам. Беспомощной в ту ночь она не была. Какой угодно, только не беспомощной. И сознание у нее было совершенно ясным, а никаким не затуманенным. И Горин этот совсем был не похож… на графа Калиостро. Никакого сигнала протеста он не подавлял, по той простой причине, что подавлять было нечего. Поэтому не стоит придумывать глупые оправдания. Все случилось по обоюдному согласию. И в каждую секунду этой близости Инга чувствовала, что она обнимает и принимает в себя не чужого человека. А проснувшись на следующее утро, она почувствовала себя счастливой.

Ну не приснилось же! Не придумала же она все это!

Или все-таки придумала?

Может быть, и правда, нет никакого Сергея-Андрея, а есть только черепно-мозговая травма и ее последствия?

Неужели она сходит с ума?

От этой мысли стало холодно. Как будто она только что проглотила огромный и круглый комок льда, который застрял в горле и теперь начал медленно таять, распространяя по всему телу отвратительный мятный привкус.

Лучше не думать об этом. Такие мысли до добра не доведут, это точно. Нужно заставить себя встать с дивана, пойти на кухню и выпить чашку крепкого горячего чая. Нужно согреться, а потом заняться какими-нибудь домашними делами. Помыть полы, например, а лучше затеять генеральную уборку с мытьем окон и перетряхиванием содержимого всех шкафов. Загнать себя так, чтобы к вечеру свалиться от усталости и заснуть без мыслей, а утром, проснувшись, снова затеять генеральную уборку с мытьем уже чистых окон и перетряхиванием…

А ведь было в его появлении что-то странное, подумала Инга спустя секунду после того, как запретила себе думать об этом. И в его появлении, и в его исчезновении было что-то… неправильное. Первый раз он вошел через дверь, выглядел и вел себя как вполне нормальный... вполне существующий, если можно так сказать, человек. Потом она заснула. Допустим, в этом нет ничего странного – наверняка, среди таблеток, которыми беспрестанно пичкали ее в больнице, было и снотворное. Она заснула. А когда проснулась, в палате, кроме нее, никого не было. Его рассказ о том, как они встретились, превратился в отголосок ее сна, и в первые секунды после пробуждения невозможно было оттыкать грань между сном и реальностью.

А может быть, ее и не было?

В следующий раз он появился, материализовавшись из тени на потолке. И снова, проснувшись, она не увидела его рядом. Только зыбкое воспоминание, окутанное лунным светом, и…

И халат на полу. И пакет с апельсинами, напомнила себе Инга. И запах на подушке.

И хватит уже!

Хватит тешить себя детскими страшилками. В самом деле, так и в психушку угодить недолго. Нужно принять ситуацию такой, какая она есть. Смириться и больше не думать об этом. Было – и прошло. Слава богу, без последствий. И это даже очень хорошо, что вылет из Праги задержали на целых четыре часа. Потому что если бы ее муж, Павел Петров, приехал в город на четыре часа раньше – он бы не стал дожидаться, пока наступит утро. Он бы примчался к ней сразу, ему было бы наплевать на охрану, на запрет посещения больных в ночное время. Если бы его не пустили – он запросто просочился бы сквозь стены. И что тогда?

Даже страшно подумать.

Поднявшись, Инга быстрым движением выключила телевизор. Противный мятный комок внутри продолжал таять, подпитывая чувство тревоги и смутной опасности. Нет, не стоит поддаваться этим ощущениям. Никакой опасности нет и быть не может. Эпизод исчерпан. Вероятность того, что они встретятся снова, что у этой загадочной истории еще будет продолжение, ничтожно мала. Горин не может прийти к ней домой, потому что она живет дома с мужем. Не может позвонить ей по телефону, потому что ее новый номер не знает никто, кроме мужа. И на домашний номер звонить тоже не станет, а если и станет, то все равно трубку всегда снимает Павел. И на улице подкараулить ее не сможет, потому что она не ходит по улице одна. Всегда ходит только с мужем. Так что…

Так что Горин исчез навсегда.

Он не сможет проникнуть в ее жизнь, как проник ночью в больничную палату через окно, взобравшись по дереву на высоту второго этажа. Под окнами квартиры, в которой живет теперь Инга с мужем, не растут никакие деревья. Только трава, укрытая снегом, и низкие кусты боярышника ростом в полметра от земли.

А сама она искать его тоже не станет. Ни за что в жизни – не станет. Да даже если бы захотела – кого искать-то? Человека, даже имени которого толком не знает? То ли Сергей, то ли Андрей. А может, вообще какой-нибудь… Иннокентий. Это еще не известно. Да и фамилия у него – не Иванов, конечно, и не Петров какой-нибудь, но добрая сотня Гориных в городе наверняка наберется. А может, целых две сотни. Или даже – три сотни. Иголка в стоге сена, ветер в поле… Что там еще говорят в похожих ситуациях? Да и зачем ей его искать? Гораздо проще и безопаснее дождаться, пока с головой все станет в порядке. Пока загулявшаяся память не вернется восвояси. Вот, пожалуй, тогда она и подумает об этом снова. А сейчас – ни к чему. Совершенно ни к чему думать обо всех этих… приключениях.

Инга поморщилась. Приключения – слово-то какое дурацкое! Дурацкое, и абсолютно не подходящее к ее нынешней жизни. Совершенно не уместное на фоне этих стен, сплошь увешенных фотографиями. Каждая фотография – в красивой деревянной рамке, внутри каждой рамки – она сама, Инга Петрова, в здравом уме и твердой памяти, со спокойной и счастливой улыбкой на лице. А рядом – такой же счастливый и такой же спокойный Павел Петров. Обнимает ее за плечи, держит за руку, целует в щеку или просто стоит рядом. Заботливый, трогательный, нежный, надежный, такой понятный – Павел Петров.

Инга медленно обошла комнату по периметру. Как большой зал музея – от одного экспоната к другому. Пересчитала фотографии в рамках – всего их было одиннадцать штук. Подолгу задерживаясь возле каждой, всматривалась в свое лицо, пытаясь отыскать признаки грусти в собственных глазах. Уловить какой-нибудь сигнал бедствия. Симптом внутреннего дискомфорта. Свидетельство против кажущейся очевидной истины.

Не было ничего. Ни признаков, ни сигналов, ни симптомов.

Внутри каждой рамки ей было очень хорошо рядом с Павлом Петровым. Хорошо, спокойно и уютно.

Какие к черту приключения?!

Поры бы уже, наверное, заняться чем-нибудь более продуктивным. Например, приготовлением обеда или стиркой носков.

Она улыбнулась, вспомнив, как дико расхохотался Павел в ответ на ее реплику про эти самые носки. И вместо того, чтобы перейти к «продуктивным» занятиям, потянулась наверх, к антресолям. Несколько дней назад именно отсюда Павел доставал их семейный альбом. Тогда она просмотрела его бегло, как просматривают глянцевые журналы на столике в парикмахерской, ожидая, пока закончится время воздействия краски, прокручивая в голове планы на выходные. Ощущение неловкости не покидало Ингу ни на минуту, пока она переворачивала страницы. Как будто она наблюдает в замочную скважину чью-то чужую жизнь. Заниматься этим при свидетелях не слишком приятно. Павел Петров сидел рядом, готовый в любую минуту прийти на помощь. Прокомментировать каждый снимок. Объяснить – что это за ресторан в Сочи, в котором они обедают, что это за парк в Алуште, в котором они гуляют. Напомнить, что мохнатого серого енота, которого она держит в руках на снимке двухлетней давности, звали Кузей. Рассказать, как этот енот, смертельно уставший и раздраженный к концу своего рабочего дня, попытался цапнуть Ингу за палец, как Инга выронила енота и как долго потом фотограф гонялся за енотом, пытаясь его поймать и вернуть на рабочее место.

Павел готов был рассказать сотни других подробностей об этой жизни, которую Инга подглядывала в замочную скважину. Но она не стала его ни о чем спрашивать. А в тот момент, когда Павел забрал у нее альбом и вышел из комнаты, чтобы убрать его обратно на антресоли, чувство неловкости вдруг исчезло, и на какую-то долю секунды она ощутила вдруг эту чужую жизнь своей. Как будто, отпрянув от замочной скважины, увидела вдруг, что дверь открыта. Шагнула через порог и ощутила на губах соленые морские брызги, почувствовала во рту вкус и прохладу домашнего сочинского вина из темного винограда, вздрогнула от живого прикосновения южного ветра… Вспомнила все, даже енота, который на самом деле больно укусил ее за палец.

Вспомнила – и тут же забыла.

Доктор Истомин при выписке предупреждал ее о возможности возникновения таких вот кратковременных, длительностью не более нескольких долей секунды, иллюзий. Предупреждал – и велел не паниковать.

«Не паниковать», – напомнила себе в тот день Инга.

Теперь альбом снова лежал у нее на коленях, и подглядывать в замочную скважину можно было сколько угодно, не испытывая чувства стыда от присутствия нежелательных свидетелей.

Только на этот раз все было по-другому. Оказалось, что за несколько дней, прошедших с момента ее первого знакомства с документальными свидетельствами прошлого, она успела очень аккуратно, по полочкам, разложить все то, что узнала о себе. И теперь, переворачивая страницы, уже невозможно было усомниться в том, что лица и пейзажи на них знакомые. С той же уверенностью ребенок, наслушавшийся рассказов взрослых о своем детстве, вспоминает, как в двухлетнем возрасте по недосмотру заболтавшейся по телефону мамаши едва не вывалился из окна пятого этажа. История, которую много раз он слышал в пересказе взрослых, обрастает подробностями предполагаемых ощущений, которые он испытал в тот момент, и превращается в собственное воспоминание.

То же самое случилось теперь с Ингой. Фрагменты слились воедино, крепко-накрепко зацементировались подробностями предполагаемых ощущений и гордо объявили себя воспоминаниями. Попробуй, сдвинь с места такой основательный монолит! Даже и пытаться, наверное, не стоит…

Медленно переворачивая страницы альбома, подолгу останавливаясь на каждом снимке, Инга пристально вглядывалась в лица, надеясь среди множества искусственных, чужих воспоминаний отыскать хотя бы одно настоящее, свое собственное.

На большинстве фотографий они были вдвоем. Только иногда в кадр попадали чьи-то лица. В основном это были приятели Павла. В чем-то похожие друг на друга – с широкими улыбками, широкими плечами и легкой небритостью физиономий. Уверенные в себе, спокойные и надежные. Такие же уверенные, спокойные и надежные, как и ее муж. «Других не держим», – усмехнулся в тот день Павел в ответ на ее замечание о подмеченном сходстве.

Было несколько фотографий Инги в одиночестве. На морском берегу, окутанной белой пеной набегающей волны. Среди цветущих каштанов в парке. Дома, на диване, с книжкой в руках, в пушистом махровом халате и с полотенцем на голове. На даче, в затрапезном спортивном костюме, с перепачканным сажей лицом, возле мангала с тлеющими углями. В темных очках, за рулем новенькой сверкающей машины. Той самой…

Боже мой, подумала Инга. Сколько всего она забыла!

Были и детские фотографии. Они занимали всего пару страниц, и было их немного – штук шесть или семь. Круглолицая девочка в платье с оборочками, прижимает к уху телефонную трубку. Та же, чуть повзрослевшая – в цирке, рядом с настоящим живым бурым медведем, наряженным в ярко-красную расписную жилетку и кожаный намордник. Девочка-подросток, с короткой стрижкой и упрямо вздернутым подбородком. И еще несколько фотографий с родителями и с бабушкой.

Ни бабушку, ни родителей Инга не помнила.

На душе стало тяжело, и она перевернула страницу.

Здесь было несколько фотографий Инги в компании худенькой светловолосой девушки. Девушку звали Мариной Поздняковой, и она была единственной близкой подругой Инги Петровой. Так сказал Павел…

Так сказала Павел, а значит, так оно и было на самом деле. Они познакомились на компьютерных курсах полтора года назад. Марина была убежденной противницей брачных отношений, но в остальном, как сказал Павел, оказалась вполне адекватной. Своего образа жизни она никому не навязывала, зато была душой компании и бесплатной тамадой на любых вечеринках. Составляя контрастную противоположность тихой интровертной своей подруге, она всегда воздействовала на Ингу самым положительным образом и была ей очень дорога.

Так сказал Павел.

Мысленно, в который раз уже, повторив про себя эту фразу, Инга скрипнула зубами. И что это за дурацкий рефрен? Естественно, кроме Павла некому было ей об этом сказать. Поскольку другого источника информации у нее не было.

Пока – не было. Вот в чем дело! Вот чего добивалось ее загадочное подсознание, упорно заставляя повторять эту присказку. Ей необходимо поговорить с этой Мариной! Катастрофически необходимо! Черт возьми, как же она раньше до этого не додумалась? Еще в тот день, когда они смотрели альбом в первый раз, почему еще тогда ей не пришло в голову, что именно близкая подруга может оказаться именно тем человеком, который знает?.. Знает все то, чего не может в силу известных обстоятельств знать ее муж. Подруги – они на то и подруги, чтоб доверять друг другу свои секреты. Наверняка Инга Петрова доверила худенькой светловолосой Марине свой секрет… Иначе и быть не могло – кому же еще, кроме Марины? Наверняка эта тема муссировалась ими, как полагается, в бесконечных телефонных разговорах, долгими зимними вечерами – вдвоем, за десятой по счету чашкой чая или уже не первой рюмкой коньяка, в ожидании возвращения обманутого мужа…

Думать об этом было неприятно. И все же, лучше знать, чем теряться в догадках. Нужно выяснить все как можно быстрее – чтобы дурацкое многоточие и бесконечные вопросительные знаки в забытом отрезке ее прошлого превратились наконец в точку. В большую, жирную и самоуверенную точку. Иначе она не успокоится! Только как найти Марину?

В день выписки из больницы Марина звонила домой. Инга знала об этом, потому что ей сказал Павел. Но они с Павлом еще по дороге решили, что до поры до времени все визиты сочувствующих друзей и любопытствующих родственников придется отменить. Без срока давности. До тех пор, пока Инга сама не захочет увидеть кого-то.

Возможно, этого никогда не случится, тоскливо подумала Инга в тот первый вечер. Ей совсем не хотелось в третий раз подряд испытывать эту тупую боль беспомощного и в то же время беспощадного неузнавания. Не хотелось снова слышать «о господи, Инга» – больше ни от кого.

Теперь все круто изменилось. Только как сказать об этом Павлу? Как объяснить внезапно возникшее желание пообщаться с подругой, если только сегодня утром она скривилась при одной мысли о том, что Павел задумал пригласить кого-то в гости? Или не нужно ничего объяснять?

Оказалось, что за эти две недели нераздельного существования она узнала своего мужа не настолько хорошо, как ей казалось. А если он что-нибудь заподозрит? Но это – только в том случае, если ему вообще есть, что подозревать. Судя по всему, никаких оснований для подозрений у Павла нет. А если они есть, и он их просто очень тщательно скрывает?

Впрочем, тут же подумала Инга, можно ведь запросто обойтись и без него. Номер Марины наверняка имеется в ее записной книжке, которая все это время лежит на виду, на тумбочке в прихожей, рядом с телефонным аппаратом. Коричневый кожаный блокнот с оттиском египетских иероглифов и фактурным изображением фараона до сих пор не вызывал в душе никаких эмоций. У нее даже мысли не было в него заглянуть. Теперь эта мысль появилась, заставила ее вскочить с дивана и уронить на пол альбом с фотографиями.

Альбом шмякнулся на пол разворотом вниз.

Переплет не повредился, только одна фотография, вложенная между страницами, оказалась примятой. Инга слегка разгладила ее, отыскала в конце альбома пустой целлофановый конверт и заправила внутрь. Фотография была красивой и яркой, как открытка – необыкновенного сине-зеленого цвета море, круглый желток восходящего солнца вдалеке, над самой водой. Волосы у Инги подсвечены солнцем, кажутся золотыми. Павел рядом, держит ее за руку и спокойно улыбается. Семейная идиллия. Невозможно даже представить, что в жизни этих двоих присутствует кто-то третий. Третий здесь определенно был бы лишним…

Усилием воли ей все-таки удалось заставить себя не углубляться пока в эту тему.

Номер телефона Марины Поздняковой нашелся сразу.

Он был записан почему-то на самой первой странице. Там, где по идее должны были записываться номера телефонов на букву «А». Видимо, подобное разумное разграничение казалось Инге бесполезным – пролистав несколько страниц, она обнаружила, что записи делались без оглядки на алфавит. Быстро пробежав записи глазами, она, конечно же, не обнаружила ни одного знакомого имени. И пояснения, часто встречающиеся в скобках рядом с номером телефона, ей тоже ни о чем не говорили. «Галя (Наташина)», «Толик (сосед Ирины)», Нина Михайловна (мама ДК)», «Вера (у которой кошка)»…

Интересно, если бы Инга Петрова решила записать в блокнот номер телефона своего любовника, как бы она его обозначила? «Авдотья Ильинична, бабушка тети Светы, соседки дяди Игоря, у которого собака»?

Ничего похожего в блокноте не обнаружилось. И фамилии Горин в нем не было тоже. И даже имена Сергей и Андрей отсутствовали в принципе.

Хотя конечно же, это ни о чем не говорило. Надо быть совсем круглой дурой, чтобы записывать в блокнот номер телефона любовника. Инге почему-то казалось, что совсем круглой дурой она не была. Что если и записала она этот номер в блокнот, то вскоре, одумавшись, наверняка страничку с номером телефона вырвала и сожгла, а пепел по ветру развеяла. А может быть, даже скатала в шарик и съела. Для верности. Предварительно выучив номер телефона наизусть, как полагается уважающему себя бойцу невидимого фронта.

Представила себя, лихорадочно пережевывающую бумажный шарик. Почему-то было совсем не смешно.

Еще несколько минут она бесцельно листала страницы блокнота, постоянно натыкаясь на непонятные сокращения или слишком подробные пояснения. Потом вернулась наконец на первую страницу, несколько раз мысленно проговорила номер телефона, который предстояло набрать и, почти не задумываясь – что же, собственно, она сейчас скажет Марине Поздняковой – потянулась к трубке.

И в этот момент трубка зазвонила.

Это было настолько неожиданно, что Инга от испуга выронила блокнот.

Не было ничего особенного в том, что телефон звонил. С тех пор, как она вернулась домой из больницы, этот телефон звонил каждый день по десять раз. Если бы зазвонил пылесос или кухонный комбайн – тогда, пожалуй, можно было бы удивиться. И даже испугаться. И начать воображать себе всякую чертовщину. Но телефон – на то и телефон, чтобы звонить.

Но стойкое ощущение, что этот странный аппарат все это время наблюдал за ней, выжидая, когда же она протянет к нему руку, чтобы разразиться протестующей трелью, Ингу не покидало. Окончательно растерявшись, она стояла и смотрела на телефон, мигающий зеленым огоньком. Он все не утихал – видимо, кому-то было сейчас очень нужно дозвониться до Инги. Только – кому?

«Еще три звонка, – мысленно пообещала себе Инга. – Нет, не три… Четыре. Еще четыре звонка – и я снимаю трубку. Если она сама не успеет замолчать…»

После четвертого звонка последовал пятый. За ним шестой и седьмой. Восьмой оборвался, почти не успев начаться – она все-таки подняла трубку с базы и прислонила к уху. На то, чтобы сказать «алло», у нее уже не хватило сил.

Голос в трубке оказался мужским, незнакомым и официальным.

– Добрый день, – сухо сказал голос.

Инга беспомощно кивнула ему в ответ.

– Павла Анатольевича Петрова я могу услышать? Алло!

Инга снова молча помотала головой. «Павел Анатольевич» звучало так непривычно, что она даже не сразу сообразила, о ком идет речь.

– Алло! – нетерпеливо и раздраженно повторил голос.

– Мужа нет дома, – хрипло отозвалась Инга, понемногу успокаиваясь. Официальный тон и обращение по имени-отчеству утвердили ее в мысли, что бояться нечего. – Позвоните ему на мобильный.

– Если только вы дадите мне номер. Я его не знаю.

– А с кем я, собственно, разговариваю? – осмелела Инга.

– Михаил Зейгман. Я представитель службы контроля качества «Тойота-мотор».

– «Тойота-мотор»? – удивившись, переспросила Инга.

– Именно, – подтвердил представитель службы контроля качества. – Несколько месяцев назад вы приобрели… То есть, ваш муж приобрел в дилерском центре нашей компании автомобиль Лексус.

– Ах, вот в чем дело.

– Срок гарантии на этот автомобиль еще не истек, – представитель вздохнул, видимо, устав от своей официальности. Устав от всего на свете. – Не могли бы вы передать своему мужу, чтобы он в ближайшее время срочно связался со мной или любым другим представителем службы контроля качества?

– Конечно. Я передам, – Инга немного растерялась от резкой смены интонации. – И все-таки, вы не могли бы в двух словах объяснить, в чем, собственно… Понимаете, этой машины у нас больше нет. Она разбилась.

– В том-то и дело, что она разбилась. Видите ли, вкратце ситуация такова. Наша компания несет ответственность за качество поставляемых автомобилей. За качество каждой детали каждого проданного автомобиля.

– И что?

– Экспертиза, произведенная на месте происшествия, показала, что авария случилась в результате неисправности тормозной системы. Думаю, вам это известно. Подобный прецедент в большинстве случаев служит основанием для отзыва целой партии автомобилей. Это убытки, исчисляемые миллионами. Думаю, вам это понятно. Но существует понятие гарантии качества… Собственно, для защиты этого понятия и создана наша служба. Мы настояли на проведении повторной экспертизы, которая была произведена при участии наших специалистов. Сегодня я получил ее результаты.

Представитель службы контроля качества сделал короткую паузу.

Инга все еще не понимала, к чему он ведет.

– Автомобиль был оборудован специальной системой контроля давления воздуха в шинах. Данная система измеряет и отображает на дисплее состояние и функционирование шин автомобиля и сообщает водителю о внезапном изменении давления в шинах, резком увеличении температуры в результате возможной неисправности тормозной системы. Результаты экспертизы показали, что дисплей системы контроля был испорчен намеренно. Не хочу обременять вас лишними техническими подробностями… Кроме того, полная диагностика неисправностей тормозной системы дала тот же самый результат.

– Тот же самый… результат?

– Причиной аварии послужило искусственное нарушение герметичности тормозной системы.

– Что это… значит?

Представитель снова помолчал немного. Снова вздохнул и сказал совсем уже не официальным, а абсолютно дружеским голосом, от которого позвоночник у Инги моментально превратился в ледяной стержень:

– Это значит, что в ближайшее время в милиции будет заведено уголовное дело по факту покушения на убийство. Будьте добры, объясните Павлу Анатольевичу Петрову вкратце суть проблемы и попросите его связаться с нашим представителем.

* * *

Минут через пять она обнаружила себя, стоящей в прихожей с телефонной трубкой в руках. Пулеметная очередь коротких гудков смолкла давным-давно, и теперь в трубке повисла стылая тишина, нарушаемая лишь неслышным на расстоянии сухим потрескиванием телефонного эфира.

Инга положила трубку на базу и подняла с пола блокнот.

Она совсем забыла о том, что собиралась позвонить Марине Поздняковой.

– Ерунда какая-то, – пробормотала Инга, глядя на телефонную трубку.

Не надо было вообще ее поднимать. Ведь знала же, что не надо. Зачем, спрашивается, подняла? Этот представитель службы… какой-то там службы – он просто сумасшедший. Или он вообще никакой не представитель, а просто шутник, решивший ее таким образом разыграть. Перепутал дни на календаре, забыл, что сегодня не первое апреля. Наверное, сидит теперь, выжидает возле телефона, когда она наконец поймет, в чем дело, и перезвонит ему, чтобы вместе посмеяться.

Только почему-то он не оставил своего номера. Как же она может ему перезвонить, не зная номера? Видимо, придется им теперь смеяться поодиночке. Жаль. Вместе было бы веселее.

«Уголовное дело по факту покушения на убийство»? Кажется, так он сказал?

Она уже взяла с полки мобильник, чтобы позвонить мужу и рассказать о забавном происшествии. Посмеяться вместе над нелепым розыгрышем и попробовать вычислить, кто именно из приятелей Павла решил прикинуться представителем какой-то там службы, чтобы рассмешить Ингу.

Но в глубине души все-таки засомневалась, оценит ли Павел эту шутку. И если он спросит, в каком месте нужно смеяться, едва ли она сможет ответить. Потому что у нее самой, оказывается, с чувством юмора не важно. Это самое чувство отсутствует у нее совершенно. Не наблюдается даже в зачаточном состоянии. В каком же месте, черт возьми, надо смеяться?

Нужно успокоиться, сказала себе Инга. Нужно взять себя в руки. Нужно заняться наконец приготовлением обеда или придумать себе какое-нибудь другое занятие. Павел, вернувшись с работы, непременно спросит ее, чем она занималась в его отсутствие. И если она скажет, что простояла целый день в прихожей возле телефонного аппарата, он очень расстроится. Он снова перестанет ходить на работу и, может быть, даже станет уговаривать ее начать курс гипноза, который настоятельно рекомендовал доктор Истомин. И она согласится на этот курс гипноза, потому что теперь уже знает наверняка, что доктор Истомин оказался прав.

Он оказался прав, предполагая, что муж Инги Петровой знает далеко не всю правду о своей жене. Вся беда в том, что она сама не знает этой правды. И до тех пор, пока она ее не узнает, страх не пройдет. Он будет нарастать, как снежный ком, медленно заполнять собой каждую клеточку тела – и однажды окончательно вытеснит собой все остальное, что еще оставалось от Инги Петровой.

Однажды она проснется и поймет, что ее больше не существует.

В этот момент она вдруг вспомнила Горина. Но вспомнила совсем не так, как вспоминала все эти дни, когда запрещала себе думать о нем. Закрыв на минуту глаза, она вспомнила его тело, сплетенное из тугих мышц и сухожилий. Его гладкую кожу, покрытую мелкими бисеринками прохладного пота, коротко стриженный затылок и обжигающее дыхание. Вспомнила его прикосновения, почувствовала их снова настолько отчетливо, что даже испугалась этого ощущения. Открыла глаза и испуганно огляделась вокруг.

Рядом никого не было.

* * *

– Ну, рассказывай. Как прошел день? – с набитым ртом поинтересовался Павел Петров, поглощающий горячий ужин, приготовленный Ингой. Молочно-белые, маленькие и пухлые, аккуратно сплетенные по краю в косичку вареники плавали в фарфоровой тарелке, как в бассейне, наполненном вместо воды сметаной. Сверкали набитыми боками, демонстрируя очевидное превосходство домашней кухни над всякими там полуфабрикатами. Павел поглощал уже третью порцию и, судя по всему, останавливаться на достигнутом не собирался.

Инга улыбалась, глядя на заметно уставшего и заметно проголодавшегося мужа.

На разделочном столе на двух деревянных досках, припорошенных мукой, лежала еще целая гора вареников. Штук сто или двести. Инга лепила их весь день. На краю плиты тихонько томилась кастрюля с полукипящей водой – на тот случай, если потребуется еще одна свежая порция.

– Как видишь, – Инга кивнула в сторону разделочного стола. – Не скучала. Сперва с творогом лепила. Потом творог кончился, начала лепить с картошкой. Потом картошка тоже кончилась. Потом ты пришел.

– Не слишком весело, – усмехнулся Павел. – Целый день вареники лепить, это же опухнуть можно.

– Я под музыку лепила, – сообщила Инга. – Перетащила проигрыватель на кухню и лепила под музыку. Сначала Брамса слушала, потом Чайковского. А потом рэп какой-то. Отвратительный, но веселый.

Павел уважительно посмотрел на вареники, слепленные под музыку Брамса и Чайковского, и церемонно нацепил на вилку очередную жертву голодному желудку.

– Знаю. Это вообще не наш диск, его у нас кто-то из приятелей оставил. А ты зачем его слушала, если он отвратительный такой? Поменяла бы на что-нибудь другое.

– Не могла. У меня руки в муке были. А я так увлеклась процессом, что не хотелось отрываться.

– Понятно, – согласился Павел.

Инга с трудом подавила тяжелый вздох, затолкав его обратно в горло. Нет, кажется, он пока еще ни о чем не догадался. Удивился, конечно, немного, когда увидел целую гору вареников на столе. Поинтересовался, что это с ней случилось. Напомнил, что раньше она вообще к плите практически не подходила. Но вполне удовлетворился ее невинной ложью – Инга пробормотала в ответ что-то про совесть, которая обычно просыпается у всех женщин после трех лет брака. О дремлющем инстинкте домохозяйки, который может проснуться вместе с совестью, в любую минуту.

«Наверное, они спят в одной постели, поэтому и просыпаются вместе», – усмехнулся ее словам Павел и поцеловал ее в лоб. «Не догадался», – подумала в этот момент Инга. От сердца отлегло.

На самом деле, конечно, не было никакого проснувшегося инстинкта, а была всего лишь жалкая попытка убежать от собственных мыслей, полностью сосредоточившись на механических действиях. В таких случаях мужчины обычно начинают колоть дрова или до одурения качаться на тренажерах. Пока не свалятся.

Вот и она тоже решила – будет лепить до одурения. Пока не свалится. И даже музыку включила – в качестве дополнительного отвлекающего фактора. Помогло, но только отчасти.

– Что же, сразу, как только я за порог…

Инга почти успела испугаться начатой фразы, но продолжение у нее было абсолютно невинным:

– … ты – на кухню?

– Ну, не сразу. Я сперва телевизор смотрела.

– А что по телевизору?

– Да так… Футбол.

– Футбол? – снова удивился Павел. – Зачем это ты смотрела футбол? Ты раньше никогда не смотрела.

– Так просто, – Инга пожала плечами. – Включила и стала смотреть. Да ты ешь, ешь. Остывают же они.

Павел послушно затолкал в рот предпоследний вареник из тарелки. Но лицо у него стало каким-то напряженным.

– И как, интересно?

– Не слишком интересно. Но зато познавательно, – сообщила Инга.

– Это что еще за Эзопов язык такой? Это как понимать?

Она не выдержала и улыбнулась:

– Да что ты, как маленький, честное слово! Познавательно – в плане расширения кругозора. Мне ведь кругозор свой надо расширять! Ты забыл, какой он у меня… узкий?

Кажется, ее улыбка подействовала. Павел улыбнулся в ответ и снова стал спокойным. Она до сих пор так и не решила, говорить или не говорить Павлу о звонке эксперта. Хотя знала, что все равно скажет. Просто изо всех сил пыталась продлить обманное ощущение спокойствия, как можно дольше задержаться в атмосфере уютных домашних посиделок прежде, чем это случится.

– Еще? – спросила она, когда Павел обмакнул последний вареник в остатки сметаны.

– С ума сошла? Думаешь, я безразмерный?

– Сам сказал, что собираешься их полностью уничтожить, – усмехнулась Инга.

– Собираюсь. Но не сразу же. Вот погоди, место в желудке немного освободится, тогда и приступим ко второму этапу уничтожения. Здесь, ежик, тактика важна! И стратегия тоже! А тарелки я сам помою!

Судя по выражению лица, намерения у мужа были серьезные. Инга уступила тарелки без боя и села за стол на теплую табуретку, с которой только что встал Павел.

Допрос с пристрастием продолжался.

– А потом, после футбола?

– Потом я фотографии смотрела. Те, которые мы с тобой уже смотрели несколько дней назад, помнишь?

– Помню, – кивнул он в ответ. Интонация была полувопросительной.

– Знаешь, какие-то странные у меня ощущения от этих фотографий. Кажется, как будто я немножко что-то помню. Море помню, парк в Алуште помню, и хорька этого, Кузю… То есть, енота Кузю, который меня за палец укусил. В общем, все то, что ты мне рассказывал в прошлый раз, я теперь как-то по-другому воспринимаю… Как будто сама вспоминаю… Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Павел. – Это хорошо.

– Да ерунда все это, – отмахнулась Инга от его одобрительной интонации. – На самом деле это ведь я вспоминаю не то, что было, а то, что ты мне рассказал. Потому что ничего такого, чего бы ты не рассказывал, вспомнить не могу.

– Ну, не сразу же. Постепенно вспомнишь. Это вопрос времени. Не переживай, ежик.

Инга встала, подошла к окну и некоторое время смотрела на снег. Редкие хлопья падали вниз с черного беззвездного неба, зависая в воздухе, как в замедленной съемке. Опускались на землю так неторопливо, что казалось, через секунду этот спуск окончательно прекратится и снег, не успевший долететь до земли, так и останется висеть в воздухе. Заснет летаргическим сном и будет до самого утра украшать черноту неба своим холодным серебряным блеском. Каждая снежинка – как маленькая сверкающая звезда.

– Паш, – спросила Инга, с трудом отводя почти неживой взгляд от окна. – А ты всегда меня называл ежиком?

Он замер на минуту и даже выключил воду, почувствовав странную важность этого глупого вопроса. Вытер руки о полотенце, подошел к ней и слегка обнял за плечи.

Инга отстранилась.

– Я называл тебя ежиком не всегда. Я ежика только сегодня придумал. Утром. Помнишь, когда ты колючей стала. А раньше я называл тебя по-всякому. За три года у тебя был добрый десяток имен.

– Каких?

– Ничего выдающегося. Зайка, киска. Вишенка, – Павел усмехнулся: – «Пошлейший гербарий и зоосад обрушивал он на ребенка», как сказала одна известная писательница. Белкой звал одно время.

– Почему белкой? Я что, орехи грызла? Или в рыжий цвет прокрасилась?

– Да нет, вроде. В рыжий цвет ты никогда не красилась. Я не помню уже, почему. Давно было.

Инга кивнула и слегка сжала его пальцы. Напрасно она спросила. Ведь знала заранее, что ему будет больно. Он совершенно спокойно относился к тому, что она забыла всю свою жизнь. Но никак не мог смириться с тем, что она не помнила каких-то мелочей, которые касались их двоих и в прошлом были исключительно важными для обоих.

Романтик.

Павел провел легонько по ее волосам, слегка коснулся ладонью щеки. Инга прикрыла глаза, принимая его прикосновение.

– Не переживай, – сказал он тихо и снова отправился к раковине греметь посудой.

Она поймала его взгляд, и стало совершенно понятно, что успокаивал он не столько Ингу, сколько себя самого.

Все-таки, зря она спросила. И на падающий за окном снег так долго смотрела тоже зря. Наверное, эти несколько минут ее незримого отсутствия Павел сходил с ума от ревности к снегу. Захотелось подойти, обнять, обхватить сзади руками и прошептать, какой он глупый. Какой он большой и ужасно глупый. Дождаться, пока он обернется, вытрет руки о полотенце, уткнуться ему под мышку и дышать его запахом, позволяя перебирать пальцами волосы, позволяя касаться губами макушки и прижимать к себе все сильнее и сильнее – так, чтобы стало трудно дышать. А потом…

Инга знала, что не сможет. И это тоже был вопрос времени. Нужно потерпеть, переждать немного – и все образуется. Непременно образуется. Не переживай, ежик…

Под шум воды из крана семейный ужин закончился. Они еще долго пили чай, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Павел рассказывал о работе, Инга слушала и постоянно ловила себя на мысли, что на самом деле не слушает. Не слушает, а снова думает о том, о чем думала весь день. Рассеянно кивала, улыбалась, когда казалось, что надо улыбнуться, и ничего уже поделать с собой не могла.

Замолчав, Павел вдруг с глухим стуком опустил на стол недопитую чашку. Чай расплескался, образовав на белой поверхности стола медового цвета лужицу с неровными краями. И лицо у него в этот момент стало каким-то чужим и почти незнакомым. Инга даже не успела как следует испугаться этого незнакомого лица Павла Петрова, потому что он задал вопрос, которого она от него никак не ожидала:

– Ну скажи же наконец, что случилось?! Инга! Или ты думаешь, я совсем слепой, ничего не замечаю? Не чувствую, думаешь? Вареников налепила она! Весь день, подумать только, вареники лепила! Телевизор она смотрела! Футбол, вот ведь! Да что у тебя здесь произошло, пока меня не было?

– Извини, – пролепетала Инга.

Ей снова стало стыдно. Нет, напрасно она так быстро решила, что достаточно хорошо знает Павла Петрова. Оказалось, что Павел Петров знает ее гораздо лучше. Он знает ее наизусть. Он знает ее так, как она сама себя не знает.

– Это ты меня извини, – глухо пробормотал он и принялся вытирать салфеткой лужицу вокруг чашки. Неловким движением задев чашку, снова расплескал чай. Выругался сквозь зубы. Взял еще одну салфетку и продолжал водить ею по столу до тех пор, пока салфетка не превратилась в маленький и мокрый розовый шарик величиной с крупную горошину, неровную по краям. Потом долго держал этот мокрый розовый шарик в руках, как будто пытался сообразить, что с ним теперь делать, и наконец швырнул в раковину.

– Случилось ведь что-то? – спросил он тихо, и Инга кивнула в ответ. – Что?

Она стала рассказывать.

– Сегодня звонили из автомобильной компании.

– Из автомобильной компании? – брови у Павла поползли вверх, и в глазах снова промелькнул огонек недоверия.

– Подожди. Не перебивай меня. Я сама все расскажу. Звонили из автомобильной компании «Тойота». У каких-то их дилеров ты покупал машину. Тот «Лексус», который разбился. У них там есть специальный отдел. Не отдел, вернее, а служба. Служба… контроля качества, кажется, так она называется. Звонил представитель этой службы. Его фамилия Зейгман. Имя я совершенно забыла.

– Михаил, – все с той же недоумевающей интонацией произнес Павел. – Михаил Зейгман. Он звонил как-то на прошлой неделе. Я так и не понял, честно говоря, что ему было нужно. Без конца что-то твердил про надежность автомобилей. Господи, неужели этот придурок…

– Он не придурок, – перебила Инга. – Дослушай сначала. Он тоже мне по надежность автомобилей рассказывал. Про гарантию качества… и все такое. А потом сказал, что они провели экспертизу. Вернее, экспертизу и раньше проводили, но они настояли на проведении повторной, с участием их специалистов.

– Инга, я не пойму все равно. Какая еще экспертиза? Это к нам какое отношение имеет? Он что, рекламный агент? Машину тебе хотел продать? По телефону?

– Паша, ты меня не слышишь? Они провели диагностику неисправностей тормозной системы нашей машины! Нашей! Той, которая разбилась! Которая сгорела! Понимаешь? Они специально эту экспертизу провели, чтобы узнать, почему тормозная система не сработала! И они узнали!

Павел помолчал секунду, обдумывая услышанное.

– Ах, вот в чем дело. Только я все равно не понимаю, Инга, отчего ты так нервничаешь. Теперь-то какая разница, от чего она не сработала, эта система? Железо – оно и есть железо. Мало ли, что может случиться.

– Он сказал, что ничего не может случиться, пока машина на гарантии.

– Так случилось же, Инга! – не выдержав, Павел снова сорвался на крик.

– Паша.

– Прости.

– Он сказал, что причиной аварии послужило искусственное нарушение герметичности тормозной системы. Искусственное нарушение – это значит, что кто-то специально… Специально, понимаешь? Специально…

Он понял наконец.

И побледнел так, что ей стало страшно. Не побледнел даже, а стал серым. И даже губы потеряли цвет и тоже стали почти серыми, абсолютно бескровными. А глаза приобрели оттенок остывшей золы. Все это выглядело так, как будто он умер. Только что был живой, а теперь уже умер. В сотую долю секунды успел умереть от какого-то невидимого тромба, который перекрыл ему артерию.

– Паша, – пробормотала она, чувствуя, что ему сейчас гораздо хуже, гораздо тяжелее, чем ей в тот момент, когда она узнала.

И даже пожалела о том, что сказала.

– Паша, – снова повторила Инга. Конечно же, он ее не слышал. – Пашка!

Она поднялась с табуретки, подошла к нему и стала трясти его за плечи. Не скоро, но это подействовало. Он поднял лицо, все такое же бледное. И тихо сказал:

– Черт, дерьмо какое.

– Успокойся. Прошу тебя, родной, успокойся. Все ведь уже позади.

Он резко поднялся, отошел к окну. Достал из кармана пачку сигарет и чиркнул зажигалкой. Раз, другой, третий. Ничего не получилось. Бросил зажигалку на пол вместе с неприкуренной сигаретой, снова выругался и прислонился лбом к стеклу.

Инга неслышно подошла и долго стояла у него за спиной, не решаясь прикоснуться или что-то сказать. Стояла, не в силах пошевельнуться, как будто ее парализовало.

Потом он обернулся. Лицо было все таким же бледным, губы – плотно сжаты.

– Бред. Бред какой-то. Это что же получается, значит? Если специально – значит, получается, кто-то хотел, чтобы ты… Так ведь… получается?

– Получается, так.

Инга отошла, опустив плечи. Смахнула со стола крошки от шоколадного печенья и собрала их в ладонь.

– Не смахивай руками. Плохая примета, – послышался за спиной незнакомый голос мужа.

– Да? Я и приметы все тоже забыла, – ответила Инга и обернулась. – Дырявая голова.

Он по-прежнему выглядел как мертвец, вернувшийся с того света. Наверное, у нее было точно такое же лицо, когда она стояла в прихожей с телефонной трубкой в руках. Хотя, кажется, она испугалась все же не так сильно, как испугался Павел.

Опустившись снова на табуретку, Павел механическим движением взял в руки чашку с чаем и отпил несколько глотков. Чай был уже холодным. Он этого не заметил, как не заметил бы, если бы в чашке был обжигающий кипяток. Или коктейль из нашатырного спирта и ацетона. На виске у него быстро пульсировала синяя жилка, которую Инга раньше никогда не замечала. Этот синий цвет на фоне бледного лица казался пугающим.

– Паш, – Инга села напротив и заглянула в глаза мужу. – Да ты успокойся. Зря я, наверное, сказала тебе. Может, это ошибка. Ну, перепутали они там что-нибудь с этой своей экспертизой, напортачили… С кем не бывает? Люди же… Или, может, с умыслом все это сделали. Чтобы партию не отзывать.

– Какую партию? – глухо спросил Павел, не поднимая глаз от чашки с холодным чаем. – При чем здесь партия?

– Партию автомобилей. Он мне сам сказал, что в случаях, если обнаруживается серьезная поломка, они всю партию отзывают. И еще сказал, что это большие деньги. Наверное, и правда очень большие. А чтобы этих больших денег не терять, они и придумали эту экспертизу… Понимаешь? Если нарушения в работе тормозной системы были… искусственными, как он сказал, то это им ничем не грозит. Это в их интересах, понимаешь?

– Думаешь? – все тем же незнакомым голосом спросил Павел. – Думаешь, они могли все это подстроить? Чтобы бабки не терять?

Инга пожала плечами.

– Не знаю, Паш. Я весь день об этом только и думала. Вот тесто на столе раскатывала и думала, думала… Всякое может быть. Тебе виднее.

– Мне виднее? Почему это? Я что, в автомобильной компании работаю?

– Да при чем здесь автомобильная компания, – отмахнулась Инга. – Просто я ведь могу чего-то не знать… Того, что знаешь обо мне ты. Что-то такое…

– Ерунда какая, – зло ответил Павел. – Ничего такого я о тебе не знаю. И знать не могу, потому что знать нечего. Ты не наследница миллиардов Билла Гейтса, не олигарх какой-нибудь, не политик и не вор в законе.

Инга вздохнула. Может быть, он прав? Может быть, на самом деле и не было ничего такого в жизни Инги Петровой, из-за чего кому-то понадобилось бы ее… убивать? Слово-то какое…

Только почему тогда он так сильно испугался? Она же видела все своими глазами. И бледность до сих пор с лица не сошла, и голос глухой, треснувший.

– Паш, – сказала она осторожно, – может быть, тогда вообще не будем об этом больше думать, а? Ну, даже если допустить, что эта их экспертиза… Что она на самом деле что-то там показала… Так ведь все уже позади. Ничего со мной не случилось. Ну, почти ничего, если не брать в расчет это дурацкое сотрясение мозга и его еще более дурацкие последствия. Я ведь жива, цела и почти невредима.

– Не будем больше думать, говоришь? – тихо спросил он. – А у нас получится?

– Получится, наверное. Если постараемся, все у нас получится.

– А если… – начал было Павел и замолчал. В этот момент их глаза встретились, и Инга отчетливо поняла, что он хотел сказать. О чем он сейчас подумал и чего так сильно испугался.

«А если…» – это означало, что ее жизнь в опасности. Что ситуация может повториться снова, в любой момент, что за первой попыткой последует вторая. А если и вторая окажется неудачной – последует третья. И так – до тех пор, пока…

«Уж лучше вообще не жить, – мелькнула холодная мысль, – чем жить вот так, в постоянном страхе...»

– Паша, – сказала она дрогнувшим голосом. – Если ты знаешь… Если ты что-то знаешь обо мне такое… Ты скажи мне. Скажи обязательно. Не нужно меня жалеть, бояться травмировать. Ты скажи. Ведь получается, если эта их экспертиза ничего не напутала…

Он не дал ей договорить. Резко поднялся, подошел, схватил за плечи и потянул вверх, заставляя подняться. Прижал к себе так тесно, что у нее чуть не хрустнули кости. Почти задыхаясь в этих отчаянных объятиях, она подняла руки и обхватила его за шею. Его ладони бродили по ее спине, быстро и жадно ощупывая каждый выступающий позвонок и неподвижные напряженные лопатки. Она не пыталась сопротивляться этому грубоватому, почти животному, натиску, потому что знала, что сейчас для него нет ничего важнее этих объятий. И для нее самой, наверное, тоже.

– Инга, – хрипло выдохнул он, приподнимая ее лицо ладонями. – Я люблю тебя, Инга. Я люблю тебя так, что ты даже не можешь себе этого представить. Я люблю тебя так…

Он уже целовал ее, и она ему отвечала. Его губы были мягкими и внимательными. Несмотря на сумасшедшую, отчаянную силу объятий, в которых Инга едва не задохнулась в первый момент, он целовал ее нежно и медленно, как будто исследовал заново каждый островок ее кожи, заново узнавал ее, наслаждался этим узнаванием и давал ей возможность вспомнить…

Она вспомнила совершенно другие поцелуи. Другие губы, которые она искала в темноте, зажмурившись, боясь не найти и боясь найти одновременно. Вспомнила, как они скользили по ее шее и плечам, оставляя влажную дорожку, как спускались все ниже и ниже, и вслед за ними по мерцающей в темноте влажной дорожке бежала сладкой дрожью стайка мурашек.

Почему, черт возьми, она вспомнила сейчас эти губы?! И эту влажную дорожку?! И неужели так будет всегда?

Павел, словно почувствовав что-то, отстранился на миг. Инга приоткрыла глаза, увидела рядом его лицо, притянула его к себе и сама прижалась губами к губам, заставила их раскрыться. Поцелуй длился до тех пор, пока у обоих не кончилось дыхание. Тело уже отозвалось на прикосновения его рук, кровь застучала в висках. Инга почти расслабилась и с жадностью принимала каждую новую ласку мужа, чувствуя, что ей уже совсем немного осталось для того, чтобы расслабиться окончательно, перестать себя контролировать и переступить наконец ту невидимую черту, за которой, она точно знала, начнется новая жизнь. И в этой жизни будут только она и Павел, а для неприятных и стыдливых воспоминаний просто не останется места.

И еще, в этой жизни она будет любить своего мужа по-настоящему. Точно так же сильно и неистово, как он любит и всегда любил ее. Она будет любить его так же сильно и неистово, хотеть его так же жадно, нуждаться в нем так же, как он нуждается в ней, и думать только о нем.

Самое главное – это ни на минуту не закрывать глаза. Стоит закрыть глаза, и воспоминания тут же вернутся, притащив за собой вереницу мучительных сомнений. Стоит закрыть глаза, и она сразу же забудет, чьи губы сейчас так нежно ее целуют, чьи пальцы скользят по спине, касаются ключиц и замирают чуть ниже, почувствовав совсем рядом биение ее сердца. Стоит только закрыть глаза – и она снова окажется там, в больничной палате, на скомканной, горячей от жара двух тел, простыне, на подушке, пропитанной запахом совсем другого мужчины.

И тогда все кончится, не успев начаться.

Нет, надо взять себя в руки.

Она снова нашла его губы, приникла к ним. Запустила руки под джемпер, мягко сдавила пальцами гладкую кожу на груди.

– Пойдем, – хрипло прошептал Павел, когда поцелуй закончился.

Он поднял ее на руки и унес в сумерки коридора. Дверь в спальню была закрыта – он ударил по ней ногой. Дверь громыхнула железной ручкой о бетонную стену и жалобно скрипнула, по инерции подавшись обратно. Бережно опустив Ингу на кровать, он опустился рядом на колени и стал целовать ее ноги. Медленно, сантиметр за сантиметром, прикасался полураскрытыми губами к коже на щиколотке, к выступающей тонкой косточке, неторопливо и нежно целовал каждый палец.

Инга почти дрожала от его прикосновений, с каждой минутой все более интимных. Но темнота все равно мешала. Мешала до такой степени, что становилась опасной.

– Включи свет, – сдавленно пробормотала Инга, когда его поцелуи щекотали уже внутреннюю сторону ее бедра. Павел замер на мгновение. Потом, ни слова не говоря, потянулся рукой к тумбочке, на которой стоял ночник. Нащупал в темноте провод и пробежал по нему пальцами в поисках выключателя. А потом как-то неудачно потянул за этот провод, и лампа упала на пол.

Она шлепнулась на пол с тихим, приглушенным пушистым и мягким ковровым покрытием звуком.

Вопрос был исчерпан.

И это была катастрофа.

Плотные шторы на окнах не пропускали ни капли света из окна. В комнате было абсолютно темно, дверь в спасительный полумрак коридора была закрыта.

Инга застонала. В нижней части живота уже горело пламя, рвалось наружу, обжигая все сильнее с каждой секундой. Волна наслаждения разрасталась и становилась уже мучительной, невыносимой. Но в темноте перед глазами с прежней настойчивостью продолжали мелькать эпизоды из той, другой ночи. И невозможно было справиться с ощущением, что тот, другой человек из ее короткого прошлого, незримой тенью присутствует в комнате, молча наблюдая за сценой прелюдии к любовному акту.

От этой мысли по коже пробежали мурашки. Инга слишком явственно ощутила, что в комнате, кроме них двоих, присутствует кто-то третий. Не кто-то, а совершенно определенный человек…

Образовавшаяся внезапно узкая полоска света между спальней и коридором стала расширяться. Через секунду дверь приоткрылась настолько, что стало видно часть стены, покрашенной в темно-бордовый с перламутровым отливом, цвет.

А потом в этом внезапно образовавшемся промежутке мелькнула тень.

Инга могла поклясться, что видела эту тень. Видела, как она шарахнулась в сторону, словно убегая из пределов видимости, опасаясь оказаться замеченной.

Вскрикнув, она резко села в кровати и прижала к себе колени, обхватив их руками.

– Там… – пробормотала она, пугаясь звука собственного голоса. – Там кто-то… Кто-то есть.

Губы не слушались, а язык стал деревянным. Как будто ей только что вкололи внушительную порцию анестезии. Такое ощущение всегда испытываешь в кабинете зубного врача.

– Что? – Павел отстранился и смотрел на нее, явно ничего не понимая.

– Там кто-то… – повторила Инга приглушенным шепотом. И слегка кивнула на дверь. На большее ее не хватило.

Павел встал, зачем-то поправил брюки и джемпер, привычным утренним движением пригладил волосы, сделал несколько шагов по направлению к двери и распахнул ее.

За дверью никого было.

Он вышел на всякий случай в коридор – не для того, конечно, чтобы всерьез убедиться в присутствии постороннего человека в квартире. Дверь была заперта на замок, и открыть ее вот так вот запросто, без звука, было невозможно.

– Тебе показалось, Инга.

Она только мотнула головой из стороны в сторону – нет, ей не показалось. Она видела. Своими собственными глазами видела эту тень. И даже знала, кому эта тень принадлежит. Только как сказать обо всем об этом мужу?

– Я видела, – упрямо пробормотала Инга, все еще неподвижная и притихшая от страха.

– Что ты видела, Инга? Дверь заперта, – терпеливо пояснил Павел. – Стены толстые. Сквозь них, уверяю тебя, никто не мог просочиться. Тебе показалось, девочка. Там никого нет.

– Дверь… Почему дверь в спальню открылась? Она ведь была закрыта!

– Сквозняк, – тихо ответил Павел. Включил свет, подошел к окну, одернул штору и продемонстрировал Инге створку окна. Стеклопакет был слегка приоткрыт в верхней части рамы. – Видишь? Такое бывает… от сквозняка.

Он говорил совершенно спокойно. Ни капли раздражения, ни капли обиды она не услышала в его голосе. И никаких намеков на ее расшатанную психику. На наличие серьезного заболевания, которое, видимо, уже пора начать лечить, иначе потом будет поздно. Ничего такого, что в сложившейся ситуации должно было бы прозвучать и было бы вполне уместно.

В образовавшемся оконном промежутке на фоне черного неба, в самом низу, на стыке с горизонтом, красно-оранжевым пламенем полыхала луна. В ту, другую ночь луна была совершенно не такого, бледно желтого, холодного цвета.

Инга вздохнула. Сощурившись от яркого и бесполезного теперь света, она смотрела на мужа и чувствовала, как страх отступает, а сердце сжимается от жалости. Почти перестает биться, исчезает, а вместо него появляется другое, новое сердце, которое колотится в горле. Ни проглотить, ни выплюнуть это новое сердце...

За эти секунды ее муж постарел лет на десять. Внешне он остался таким же, только глаза потускнели, и плечи безвольно опустились под тяжестью невидимого груза. Смотреть на постаревшего Павла было невыносимо.

– Прости, – тихо сказала Инга и почувствовала, как по щекам заструились слезы.

Он тихо подошел и присел рядом с ней на краешек кровати. Долго смотрел в глаза, а потом стал вытирать слезы ребром ладони.

– Успокойся. Успокойся, моя хорошая. Родная моя, маленькая моя девочка…

После этих слов Инга зарыдала в голос. Господи, да что же это за наваждение такое? Ну почему, почему она не может жить нормальной, спокойной и размеренной жизнью – той, которой жила до аварии? Жизнью, в которой не было слез жалости и беспричинных истерик, не было непонятного страха, постоянно присутствующего, почти живого, физически ощутимого страха? Неужели вместе с памятью она потеряла способность нормально жить? Любить своего мужа, и, черт возьми, спать с ним, как полагается нормальной жене? Неужели это – навсегда?

Легонько прижав к себе, Павел тихо баюкал Ингу, покачиваясь из стороны в строну. Неслышно, одними губами, шептал на ухо все те же ласковые слова, от которых хотелось плакать еще сильнее:

– Девочка моя… Маленькая моя… Моя хорошая…

А она все не могла остановиться. От жалости к себе, от жалости к нему, и от бессилия перед натиском снова нахлынувших воспоминаний – тогда, в больничной палате, она плакала точно так же, и точно таким же мокрым от ее слез стало плечо совсем другого человека…

От этих бесконечно возникающих параллелей можно было сойти с ума. От невозможности высказать все то, что так мучает, можно было сойти с ума вдвойне. И, наверное, сойти с ума было бы проще, чем жить в этом раздвоившемся мире, не понимая, какой из двух так похожих друг на друга миров настоящий. Если бы между беззаботностью безумия и тяжестью здравомыслия можно было бы выбирать, Инга, не сомневаясь, выбрала бы первое.

Поток слез наконец прекратился, судороги, сжимающее горло, отступили. Она отстранилась и попыталась улыбнуться:

– Все нормально. Прости. Наверное, я просто еще не до конца поправилась. Вот и мерещатся всякие ужасы.

– Ничего, – спокойно и нежно ответил Павел. – Все будет нормально. Все образуется. Не переживай и ничего не бойся. Я всегда буду рядом.

Инга кивнула. Коснулась сомкнутыми губами щеки мужа, подставила щеку для ответного поцелуя. Поднявшись, Павел наклонился и стал медленно расстегивать пуговицы на ее халате.

Она сидела, ни шевелясь, застывшая, как ледяная статуя, и наблюдала за тем, как обнажается, освобождаясь от одежды, ее тело. Расстегнув последнюю пуговицу, он помог ей высвободиться из рукавов. Потом все так же спокойно и молча повесил халат на тонкие плечики в шкафу, достал из шкафа пижаму и протянул Инге. Она была совершенно голая, в одних только трусиках, которые сползли ниже бедер.

– Тебе помочь? – спросил он спокойно и ласково, как спрашивают у ребенка.

Инга снова кивнула.

Не обращая внимания на ее голую грудь, он надел на нее пижаму, застегнул пуговицы, расправил воротник из мягкой фланели. Пижамные штаны она надевала уже сама.

– Ложись, – сказал Павел после того, как расправил постель, собрал и положил в комод покрывало и откинул уголок одеяла с той стороны, где спала Инга.

Она послушно легла, вытянувшись на кровати. Наклонившись, он укрыл ее, подоткнув одеяло с краю, быстро поцеловал в висок и вышел из комнаты. Вскоре их кухни донесся легкий запах табачного дыма. Выкурив сигарету, Павел вернулся. Поднял свалившийся на пол ночник, аккуратно поставил его на тумбочку. Разделся, потушил свет и лег рядом с Ингой на своей половине кровати.

Некоторое время они лежали в полной тишине, не касаясь друг друга. Потом Инга под одеялом нащупала руку мужа и сжала ее, переплетая его и свои пальцы.

– Спокойной ночи, любимая, – сказал он в ответ на это прикосновение.

– Спокойной ночи, – ответила Инга.

Они так и заснули – держась за руки. И спали всю ночь, не разнимая рук.

Инга обнаружила это, проснувшись утром. В первый раз за две недели она проснулась утром раньше мужа. Осторожно, стараясь не потревожить его сон, она высвободила свою руку и поднялась с кровати.

Часы показывали половину восьмого. «Кажется, настала моя очередь варить кофе и подавать его в постель», – подумала Инга и на цыпочках вышла из комнаты.

Вернувшись, она застала его уже проснувшимся. Павел, высоко приподняв подушку, полулежал в кровати, щурился от яркого солнечного света, проникающего в комнату из незашторенного окна, и выглядел абсолютно спокойным.

Как будто ничего не случилось.

– Проснулся уже? – спросила Инга, соблюдая утренний ритуал.

– Проснулся, – ответил Павел.

– Ну тогда привет, что ли?

– Привет.

– Будем сейчас кофе пить. Я сварила кофе… Ужасно вкусный… И… Черт, забыла, что там надо было дальше говорить? – рассмеялась Инга.

– Надо говорить, что кофе – со сливками, – напомнил Павел. – И что ты его по дороге чуть не выпила, потому что он очень вкусный.

– Ага, точно! Чуть не выпила по дороге! Знаешь, такой вкусный… Со сливками… В общем, двигайся!

Павел послушно отодвинулся еще дальше к краю, практически вжавшись в стену.. Поднос традиционно установили посередине кровати. Инга осторожно забралась под одеяло, села, скрестив ноги по-турецки, и принялась полуторжественно, полушутливо размешивать серебряной ложечкой сахар в фарфоровых чашках.

– И как это я сегодня умудрился проспать? – широко зевнув, спросил Павел.

– Ты у меня спрашиваешь, да? – усмехнулась в ответ Инга.

– Да нет, не у тебя. У себя.

– Ну, и что ты себе отвечаешь?

– Молчу в ответ, краснею и виновато хлопаю глазами. Вот так, – Павел изобразил для наглядности. Получилось очень смешно. – Мне через полчаса надо быть на работе.

– Успеешь, – успокоила его Инга. – В крайнем случае, опоздаешь на полчаса. Ты же директор. Ну, в целях профилактики сделаешь себе выговор, чтоб в следующий раз не опаздывать.

– Ага, точно. Выговор, причем строгий! И премии за этот месяц себя лишу непременно. И не только за этот, но еще и за следующий.

– О! Ты, оказывается, тиран? Бедные твои подчиненные, и как только они тебя терпят?

– Ну, это я не всегда такой тиран. Только в редких, можно сказать, даже в исключительных, случаях. А вообще я очень добрый. И, как принято говорить в таких случаях, пушистый.

Потянувшись, Инга попыталась взъерошить его длинные волосы. Ничего не получилось.

– Никакой ты не пушистый. Ты абсолютно гладкий и к пушистости не склонный. Если только тебе начес сделать.

– А вот это – не надо, – усмехнулся Павел, отпивая глоток кофе. – На самом деле, вкусный. У тебя гораздо лучше получается, чем у меня.

– Это значит, что отныне утренний кофе станет моей вечной обязанностью? – сердито нахмурилась Инга.

Павел кивнул с преувеличенной серьезностью.

– Нет уж, милый мой. Если так пойдет и дальше, то вскоре может выясниться, что я вообще замечательная домохозяйка и все умею делать лучше тебя. А потом ты поймешь, что стирать твои носки у меня получается лучше, чем у стиральной машинки. А носки – это последняя стадия. Ты же сам говорил, помнишь?

– Помню. Я подумаю насчет носков и учту.

– Учти-учти! И вообще, милый, тебе нужно поторопиться.

– Ты уверена?

– Сам на часы посмотри!

– Да я не об этом, – Павел вдруг снова стал серьезным. – Ты уверена, что мне сегодня нужно идти на работу? Может, лучше остаться?

– Сегодня вторник, – напомнила Инга. – Кажется, выходные уже прошли.

– Понятно, – Павел коротко кивнул, давая понять, что последнее слово остается за Ингой.

– Паш, – сказала она чуть позже, нарушая почти неощутимую неловкую паузу. – Ты прости меня. Не обижайся.

– На что, ежик? На что я должен обижаться?

– На то, – упрямо повторила Инга и отвела глаза. – Сам знаешь, на что. На мою временную… неполноценность.

Павел широко улыбнулся.

– Ах ты боже мой! А ну, иди ко мне, моя временная неполноценность! Иди, иди сюда, ближе!

Инга послушно пододвинулась и получила звонкий и мокрый поцелуй в щеку. Потом голос мужа стал серьезным:

– Не загоняйся, ежик. Серьезно тебе говорю, не переживай. В конце концов, я не подросток какой-нибудь сопливый, у которого либидо превыше всего, а мозги работают только в одном направлении. Я мужик взрослый, и я все прекрасно понимаю. Я понимаю, что тебе сложно. Я знаю, что это пройдет. Я подожду. Не придавай такого значения этой мелочи.

– Мелочи, – сердито проговорила Инга, благодарно сжимая его запястье. – Ну разве это мелочь? Спим, как два монаха, в одной постели. Я ведь жена тебе… А веду себя, как дура какая-то…

Павел снова засмеялся. Не просто засмеялся, а буквально заржал.

– Два монаха! В одной постели! Ну ты даешь, ежик! И придет же в голову такое извращение! Ну, сказала бы, как брат с сестрой… Хотя, когда брат с сестрой в одной постели – это тоже извращение… Это еще похлеще, чем когда монахи… Это ж вообще инцест!

Они посмеялись еще некоторое время вместе. Потом Инга наконец вытолкала мужа из постели и отправила в ванную. Сама быстро помыла посуду и даже успела заправить постель к тому моменту, когда Павел, закончив утренний моцион, вернулся в спальню, чтобы одеться.

Прощаясь в коридоре, они оба вдруг подумали об одном и том же.

– Да, и на счет этого… Как там его, эксперта этого… Зейгмана. Тоже – не бери в голову. Я ему позвоню с работы и все выясню. Не переживай. Скорее всего, окажется, что они там у себя что-то перепутали. Или еще что-нибудь окажется… совсем не страшное. Я уверен. Так что обещай не переживать.

– Обещаю, – отрапортовала Инга, чувствуя, как ей передается спокойствие мужа.

– А телефон, чтобы не звонили всякие неприятные личности… Чтоб больше не провоцировали тебя на кулинарные подвиги… Телефон вообще лучше отключи. Выдерни провод из розетки – и все дела. Как тебя такая идея?

– Идея отличная. Пожалуй, я так и сделаю, – вдохновенно соврала Инга. Выключать телефон она не собиралась, потому что вспомнила о своем намерении позвонить Марине Поздняковой. Теперь, после всего, что случилось, это желание превратилось в навязчивую потребность.

– Ну вот и зайка, – похвалил Павел. – А я сегодня приду с работы пораньше, часа в четыре. И мы обязательно с тобой куда-нибудь сходим. Так что к четырем будь готова. При параде и в лучшем платье. Договорились?

– Угу, – кивнула Инга, подставляя щеку для поцелуя. – А какое у меня лучшее платье?

– У тебя все платья – лучшие. Потому что ты – самая-самая лучшая…

Как и накануне, в этот раз она долго стояла у окна, а Павел долго оборачивался и все махал ей рукой – до тех пор, пока не скрылся за поворотом. Инга провожала его взглядом и махала в ответ. Дождалась, когда зазвонит в прихожей мобильник, выслушала уже ожидаемое «Я люблю тебя», снова ничего в ответ не сказала…

Часы показывали начало десятого. Она раздумывала некоторое время, стоит или не стоит звонить Марине Поздняковой в такое время. Что, если она еще спит? Может, подождать хотя бы до половины десятого? А если Марина уйдет на работу? Знать бы…

Все еще сомневаясь, она медленно набрала номер из телефонной книжки. И почти сразу, после первого же гудка, услышала совершенно бодрый женский голос. Ее подруга, по всей видимости, была ярко выраженным жаворонком.

– Марина, – проговорила Инга в трубку, немного волнуясь. – Это Инга…

Больше ей говорить ничего не пришлось. Теперь говорила только Марина, со скоростью тысяча слов в минуту. Перебивала сама себя, задавала Инге вопросы, сама же на них отвечала, тараторила радостно и без остановки, и наконец сообщила Инге, что она абсолютно свободна и мечтает ее увидеть.

– Слушай, а давай, я к тебе прямо сейчас и приеду, а?

– Давай, – улыбнулась Инга. – Собственно, я поэтому тебе и звонила. Чтобы попросить приехать…

* * *

Марина оказалась созданием по виду двадцатилетним, на девушку совершенно не похожим. Скорее – на мальчишку, который в качестве основных намерений всегда имеет хулиганские. Упругий темный «ежик» на голове, вздернутый подбородок, кое-как нарисованные на треугольном личике губы без следов помады, пять сережек в одном ухе, круглые глаза-сливы…

Или – вишни?

Инга с интересом рассматривала появившуюся вскоре после телефонного разговора на пороге квартиры подругу. На ту, что постоянно присутствовала рядом с Ингой на фотографиях в семейном альбоме, она была похожа и непохожа. Черты лица и стрижка – та же, все легко узнаваемо. Но на фотографиях Марина была какой-то незапоминающейся, второстепенной, можно даже сказать – серенькой.

А в жизни… В жизни это была девушка с такой мощной энергетикой, которой могла бы позавидовать космическая ракета. Если бы, конечно, космическая ракета была способна на зависть. И эта энергетика, не видимая на фотографиях, преображала ее до неузнаваемости, делая ослепительно яркой, сверкающей, необыкновенной…

«Харизма», – подумала Инга через секунду после того, как открыла дверь.

Едва переступив порог, Марина стиснула ее так, что у Инги захрустели косточки. Такой хватки от субтильной с виду барышни ожидать было никак нельзя. Не сдержавшись, Инга тихонько ойкнула.

– Черт, наконец-то! – чмокнув в щеку еще не успевшую прийти в себя Ингу, Марина быстренько сбросила меховую куртку и короткие замшевые полуботинки. По хозяйски открыла дверцу шкафа, отыскала на нижней полке мягкие розовые тапочки, которые оказались ей совсем не по размеру, и махнула рукой, приглашая Ингу в комнату.

Не прошло еще и минуты с начала их общения, а Инга уже готова была расцеловать эту сумасшедшую Марину. В глубине души она ждала чего-то совсем другого. Чего-то более привычного – например, ставшего уже традиционным при встрече восклицания «О господи, Инга!». Осторожных реплик, осторожных движений, понимающих взглядов.

Ничего такого не было и в помине.

– Нет, ты представляешь, – затараторила Марина, удобно расположившись на том самом диване, где вчера сидела грустная Инга и смотрела футбол. – Ты можешь себе представить, что он мне сказал?! Он сказал, что тебя сейчас лучше не беспокоить! Что лучше подождать, пока ты привыкнешь! Что сейчас тебе лучше лишний раз не встречаться ни с кем… Ни с кем – заметь, значит, и со мной – тоже! И, в общем, всякую такую ерунду нес без конца… Но ты ведь знаешь, с ним спросить бесполезно! Если ему что в голову втемяшилось… Охраняет тебя, как тигр! Попробуй, подойди – полголовы сразу откусит! Ой, Пашка! Ну что с ним делать? Ну почему он такой ненормальный?

Инга молчала, понимая, что все эти вопросы риторические, ответа на них от нее никто не ждет. Только улыбалась и слушала.

– А ты, – продолжала Марина все с тем же серьезным, немного хмурым, лицом. – Ты тоже хороша. Раньше, что ли, позвонить не могла? Телефон, что ли, забыла?

На этот раз Марина сделала паузу. Видимо, ответ на вопрос все же подразумевался.

– Забыла. Ты не знаешь что ли, что со мной случилось?

– Ой, да знаю, знаю я все! – замахала руками Марина. – Так записная книжка тебе на что? Взяла бы записную книжку, посмотрела бы, какой там у меня номер, раз ты его забыла, да и позвонила бы сама уже давно! Ну что, неужели так трудно догадаться было, а?

Инга снова промолчала.

– Слушай, неужели правда? Поверить не могу… И представить не могу даже! Ты что, совсем меня не помнишь? Вообще? Ни чуточки, ни капельки?

– Ну разве только капельку, – рассмеявшись, солгала Инга. Физиономия у подруги была такая расстроенная, что ей пришлось решиться на маленькую ложь.

– Вот видишь, – торжественно провозгласила Марина. – А я что говорила? Я ему говорила – она меня вспомнит! Сразу, как только увидит! Нет, он меня не слушал! Говорит, если уж она не помнит меня… Меня! Инга, а ты что, правда не помнишь своего Петрова?

– Не помню, – подтвердила Инга. – Хотя… Как тебе сказать. Сначала мне казалось, что не помню. А теперь кажется, что помню. Наверное, я просто уже привыкла к нему. И ко всему уже привыкла… Почти ко всему.

– Ерунда, – заключила Марина, беспечно махнув рукой. – Прорвемся. Главное, жива осталась. Петров сказал, там машина просто всмятку… Даже по телевизору показывали, в хронике дорожных происшествий… Я не видела… Ты ведь вообще погибнуть могла.

– Могла, – согласилась Инга. – Чудом жива осталась.

– Бедная ты моя девочка. Ну да ладно, все в прошлом. В следующий раз будешь осторожнее на дорогах! Я тебе, кстати, говорила, что эти твои гонки до добра не доведут!

– Гонки? Какие гонки?

– Те самые, – усмехнулась в ответ Марина, – которые ты так любишь на дорогах устраивать! И это тоже забыла, да? Для тебя скорость – что для наркомана доза!

– Забыла, – кивнула Инга.

Эта новая, незначительная на первый взгляд подробность из ее прошлого показалась ей очень обнадеживающей. У неосторожного водителя ведь всегда гораздо больше шансов попасть в ДТП. А если она была, как утверждает Марина, неосторожным водителем, если любила бешенные гонки по трассе – получается, могла сама, по собственной вине и по собственной глупости, создать аварийную ситуацию. Может быть, тормозная система вообще была ни при чем?

– Дырявая твоя голова, – донесся голос подруги.

– Дырявая, – подтвердила Инга. – Как решето.

– Ну ничего. Память – это вообще ерунда. Знаешь, я тебе даже немножко завидую. У меня башка наполнена кучей всякого хлама… Столько всего забыть хочется, а не получается! Не выкинешь не фига из памяти, как ни старайся… А у тебя – чистый лист. Рисуй себе, что хочешь…

– Думаешь, это так просто? – грустно усмехнулась Инга. – Рисовать, что хочешь, не получается. Я пробовала. Не рисуется. Не хочется никаких фантазий, хочется правдоподобия.

– А Петров твой? Рыцарь влюбленный без страха и упрека? Что же он тебе не помогает… рисовать это правдоподобие?

– Он помогает. Но у него, знаешь, не очень хорошо получается.

– Что так?

– Он… понимаешь, он слишком сильно меня бережет, – издалека начала Инга. – Он боится меня расстроить, боится…

– Боится, боится! – передразнила Марина. – Можешь дальше не объяснять. Я прекрасно знаю твоего Петрова. Носится с тобой, как курица с золотым яйцом. Боится…

– Он меня любит, – вступилась Инга. Ей почему-то вдруг стало жалко Павла и немножко неприятно из-за того, что Марина над ним насмешничает.

– Любит, любит, кто бы в этом сомневался. Да и вообще он хороший. Это я так, по привычке, ворчу на него. А на самом деле твой Петров огурец! Его клонировать надо! Каждой тетке на всем земном шаре по одному Петровскому клону – и все тетки счастливы и веселы! Вечный праздник!

Инга фыркнула. Ну до чего она все-таки смешная, эта Марина Позднякова!

– Пойдем чай пить, – предложила она подруге. – Или, если хочешь, у меня вареники есть. Хочешь вареников?

– Петровского производства? – с сомнением в голосе поинтересовалась Марина. – Или полуфабрикат какой?

– А вот и не угадала. Я их сама вчера налепила. Целую кучу, штук двести, наверное…

– Да, – задумчиво откликнулась Марина. – Вот теперь я понимаю, что ты на самом деле больна. Причем, серьезно. Тебя что, твой Петров не предупреждал о том, как ты ненавидишь стоять у плиты?

– Предупреждал, конечно. Но я решила на всякий случай проверить…

– И как?

– Да ничего. Мне даже понравилось, знаешь.

– Увлекательное занятие, – скептически согласилась Марина и поднялась с дивана. – Ладно, уговорила. Пойдем, продегустируем, что ты там налепила.

На кухне Марина Ингу к плите даже не подпустила. По-хозяйски загремела кастрюлями, хлопнула дверцей холодильника, по-быстрому расставила на столе тарелки. Эта девушка, определенно, намного лучше Инги ориентировалась в ее собственной кухне. Для того, чтобы найти соль, ей не понадобилось и трех секунд. А Инга в тот первый вечер, когда они возились на кухне вдвоем с Павлом, сооружая из нехитрого набора продуктов какое-то красивое блюдо с итальянским названием, искала соль минут пять. И искала бы, наверное, гораздо дольше, если бы Павел не догадался, что она ищет, и не достал бы эту самую соль из шкафа над мойкой.

– Я ему три раза звонила, – рассказывала Марина, помешивая в кастрюле вареники. – Петрову твоему. Дай, говорю, хоть посмотреть на нее. Хоть одним глазком, на королеву твою. Обещала торжественно, что не причиню тебе никакого зла. Так нет, говорит, она никого сейчас видеть не хочет. Ей, говорит, сейчас тяжело. Нет, ты мне скажи, тебе на самом деле меня видеть тяжело?

– Легко, – абсолютно честно сказала Инга. – Но знаешь, я даже не ожидала. Он мне много про тебя рассказывал, когда мы альбом с фотографиями смотрели.

– Интересно, и что он про меня рассказывал?

– Ну, про то, как мы с тобой познакомились. На каких-то компьютерных курсах…

– Ну да. На компьютерных курсах, четыре года назад. А еще что рассказывал?

– Да так, ничего особенного. Рассказывал, что у тебя очень живой… темперамент. Марина, а за что ты его не любишь?

– Да с чего ты вязала, что я его не люблю? Очень даже я его люблю. Нет, правда, я ничего против него не имею. Я просто разозлилась слегка, из-за того что он меня к тебе не пускает. Как пес цепной… Он, кстати, в курсе, что ты мне звонила?

– Не в курсе, – призналась Инга после недолгой паузы. – И, наверное, не надо ему пока быть в курсе…

– Я поняла. Будем пока встречаться тайно, – усмехнулась Марина. – Как любовники! Наставим твоему Петрову рожки, и будет наш песик с рогами!

– Перестань, – пролепетала Инга. – Ну что ты такое говоришь?

Марина обернулась, пристально посмотрела на Ингу:

– Эй, Волошина, ты чего это? Что я такого сказала, а? Бледная вся сидишь! Я ж пошутила!

– Волошина, – повторила Инга. – Почему Волошина?

– Приехали! – усмехнулась в ответ Марина. – А, ну да, ты ж у нас контуженная. Собственную фамилию не помнишь. Тебя двадцать с лишним лет Волошиной звали, до тех пор, пока ты Петровой не стала.

– Я как-то не догадалась об этом спросить у Павла. Да это и не важно, в принципе.

– Не важно, – Марина кивнула. – А обо всем, что важно, ты, надеюсь, спросила?

– Не обо всем. Если честно, я из-за этого тебе и позвонила. Чтобы спросить…

– Чтобы спросить о том, о чем ты не можешь спросить у Петрова, – проворно закончила Марина и принялась выкладывать на тарелки вареники.

Она все делала очень быстро, эта Марина. И соображала тоже очень быстро. Так быстро, что Инга за ней даже не успевала. Комета, а не девушка!

– Так, посмотрим, что ты тут нам налепила… Надеюсь, это вообще съедобно?

– Съедобно. Петров вчера три порции съел и даже четвертую съесть хотел. Просто она у него в желудке не уместилась.

– Это не показатель. Твой Петров мог бы и десть порций съесть, чтобы тебя порадовать. С него станется. Он ради тебя все, что угодно, сделает.

– Даже несъедобные вареники есть станет?

– Даже грибы-мухоморы в сыром виде, – подтвердила Марина. – Даже каких-нибудь африканских пауков или живых ящериц. Как в том реалити-шоу, на острове…

На каком именно острове, Инга уточнять не стала.

– А я? – вдруг спросила она.

– Что – ты?

– Я ради него – стала бы?

– Мухоморы жрать? – усмехнулась Марина.

– Ну, образно выражаясь.

– Ну, – Марина впервые задумалась. – Не знаю. Если потребуется – наверное, съела бы парочку.

– То есть, ты хочешь сказать, что я для него значу гораздо больше, чем он для меня? Да?

– Нет, я совсем не это хочу сказать. Я просто хочу сказать, что ты более рациональна, вот и все. Черт, вкуснотища-то какая!

Марина ела с таким аппетитом, что оставалось только удивляться ее субтильности. Инга вяло ковыряла вилкой в своей тарелке, понимая, что не сможет одолеть и половины порции. Разговор у них получился какой-то странный. Инга все не решалась прямо спросить у подруги о том, что не давало ей покоя, а сама Марина не торопилась раскрывать тайны из ее прошлого. Если, конечно, она их знала, эти тайны.

И если они вообще были.

– А ты говоришь – мухоморы, – улыбнулась Инга.

– Да, не ожидала от тебя. Хотя, знаешь, говорят ведь, что вследствие отсутствия одной способности у человека непременно развивается другая. Вот у слепых, например, развивается до крайней степени слух и обоняние. У глухих, наверное, зрение обостряется. Я так думаю. А у тебя вследствие отсутствия памяти появились кулинарные способности. Логично я рассуждаю?

– Очень даже логично. Не хочешь кандидатскую сляпать на эту тему?

– О, это будет прорыв в науке! Марина Позднякова, ученый из российской глубинки, наконец нашла ответ на вопрос, сколько лет пьяному ежику!

– Какому еще… пьяному ежику? При чем здесь пьяный ежик?

– При том, что летят два крокодила. Один зеленый, а другой в Африку. Вопрос – сколько лет пьяному ежику? Это анекдот такой есть дурацкий. Мой самый любимый. А связь между амнезией и кулинарными способностями – из той же оперы. Слушай, ты теперь всегда такая заторможенная? Ты вообще смеяться разучилась? Ты раньше такие глупости с полпинка понимала. А теперь тебе все разжевывать приходится. Что он с тобой сделал, твой Петров? Заколдовал тебя, что ли?

– Да при чем здесь Петров! Ну что ты на него все сваливаешь! Дался он тебе!

– Ладно, – Марина примирительно вздохнула. – Все, больше ни слова. Забыли про Петрова.

– Не надо про него забывать. Я у тебя еще спросить хотела…

– Спрашивай.

– Ну вот например… Как мы познакомились, скажи?

– Я ж тебе уже сказала. На компьютерных курсах.

– Да не с тобой, а с ним! С Пашкой!

– С Пашкой? – снова удивилась Марина. – А почему ты у него не спросила?

– Ему неприятно. Ему больно от этого, понимаешь? Я чувствую, что он смириться не может с этим. Что я про нас с ним все забыла.

– Понимаю, – призадумавшись, серьезно ответила Марина. – Мне бы, наверное, тоже было больно. И неприятно. А познакомились вы очень интересным образом. Встретились на улице случайно. А на следующий день уже подали в загс заявление. Любоф! С первого взгляда.

Инга после этих слов едва не выронила из рук бесполезную вилку.

– Ты что, серьезно?!

– Вот-вот! – усмехнулась Марина. – Я у тебя то же самое спросила, когда ты сообщила, что выходишь замуж за того парня, с которым познакомилась несколько часов назад. Я думала – это такая шутка. Оказалось, правда.

– И что?

– А ничего. Поженились, и вот живете уже три года в мире и согласии. Импровизация – штука полезная. Иногда надо отключать мозги.

– Ты все-таки расскажи поподробней, – попросила Инга, сбитая с толку неожиданной новостью. – Как это было? Как мы вообще познакомились?

– Ну я же тебе уже сказала. Ты шла по улице. Домой с работы. Петров шел навстречу. Потом вы оба остановились. Петров сказал: «Наконец-то!». И на следующий день ты сообщила мне радостное известие…

– Ты точно не придумываешь?

– Да зачем мне придумывать? – Марина пожала плечами. – Точно, все так и было. Ну, может, конечно, он не именно эти слова сказал, а какие-то другие. Что-нибудь вроде: «Девушка, я ждал вас всю жизнь…» или «Остановись, мгновенье, ты прекрасно…» Хотя нет, Петров Пушкина не жалует. Он вообще поэзию не любит. Наверное, он все-таки сказал «наконец-то…».

– Странная история.

– Да брось ты. Ничего странного. Необычно, конечно. Большинство людей прежде, чем, так сказать, соединить свои судьбы, годами встречаются. Иногда детей уже воспитывают, а уж потом… Так это большинство. А стадное чувство тебе никогда не было свойственно. Поэтому, наверное, и решилась на авантюру.

– Авантюра – иначе не скажешь, – задумчиво проговорила Инга.

– Так ведь все нормально получилось. Замечательно даже, можно сказать. Именно тот случай, когда импровизация оказалась успешной.

– Успешной, – повторила Инга. – А насколько успешной?

– Ты о чем, Волошина? Опять – о мухоморах?

– О них. И о живых ящерицах и африканских насекомых тоже.

– Да все у вас замечательно. Семейная идиллия, иначе не скажешь. Образцовая пара. Экспонат для выставки!

– Я серьезно спрашиваю.

– А я серьезно отвечаю. Вполне. Нет, ну конечно, всякое бывало. Вы ведь тоже живые люди. Ссорились иногда по пустякам. Потом мирились. Так, ничего серьезного. Петров всегда первый мирился. Да развода, по крайней мере, дело ни разу не доходило. До рукоприкладства – тоже.

– А из-за чего мы ссорились?

– Ну ты даешь, подруга! Думаешь, я вела летопись вашей семейной жизни? Думаешь, я помню, из-за чего вы ссорились? Да из-за ерунды всякой и ссорились! Из-за чего все люди ссорятся, и вы из-за того же…

– Значит, все было нормально, – задумчиво произнесла Инга. – А ты не знаешь случайно…

– Ну что? – вздохнула Марина, положив локти на стол. Ее тарелка уже опустела, а в Игиной до сих пор плавали в желтом масле остывшие вареники.

– Ты случайно не знаешь, у меня был кто-нибудь… То есть, я ему… изменяла?

– Кому? – Марина уставилась на Ингу, как будто только сейчас обнаружила ее сидящей за столом напротив.

– Мужу! Мужу своему я изменяла? Петрову своему!

– Ты? Изменяла Петрову? С ума сошла, что ли? – Марина вдруг начала смеяться. И смеялась долго, не в силах вымолвить ни слова.

Наверное, Инга на самом деле сказала сейчас что-то очень смешное.

– Волошина, – успокоившись, поинтересовалась Марина. – Ты мне скажи, у тебя откуда вообще такие мысли в голове, а? Ты как вообще до этого додумалась? Ты почему вообще об этом спросила? У тебя, честно скажи, окончательно крыша поехала, да? Бесповоротно?

– Спросила – значит, была причина, – хмуро ответила Инга. Это бьющее через край веселье начинало уже ее капельку раздражать. – Если бы не было причины – не спрашивала бы.

– А что за причина, можно узнать?

– Нельзя, – обрубила Инга.

– Вот как, – задумчиво произнесла Марина. – Ну так я тебе уже ответила. Не изменяла ты своему Петрову. Это совершенно точно я тебе говорю.

– Я бы рассказала тебе, если бы что-нибудь такое случилось? Рассказала бы, да?

– Не в этом дело. Ты просто не такой человек, Инга. Это не в твоем характере. Ну, как тебе объяснить? Если бы что-то такое случилось – может быть, ты как раз мне бы и не рассказала. Но ты бы обязательно рассказала Петрову. Хотя нет, снова я не то говорю. Ничего такого в принципе не могло случиться, никаких измен. Вот опять к вопросу о мухоморах… Ты ведь своего Петрова любишь. И поэтому ты с ним. А если бы ты его любить перестала, то и жить бы с ним перестала. Ты человек бескомпромиссный, понимаешь?

– Ты так хорошо меня знаешь?

– За четыре года успела достаточно хорошо изучить.

– Хочешь сказать, я такая идеальная?

– Ты не идеальная. Но ты честная. Честная, понимаешь? Ты просто не способна унизить близкого человека.

– Честная, бескомпромиссная, неспособная унизить… Где слова-то ты такие нашла. Как из производственной характеристики, – поморщилась Инга.

– А потому что ты такая и есть на самом деле. Как из производственной характеристики. И за это, между прочим, я тебя и люблю. Так что не придумывай и не забивай себе голову всякими глупостями. Никаких супружеских клятв ты не нарушала. Это я тебе сто процентов гарантирую. А теперь скажи все-таки, почему ты об этом спросила?

Инга тихо вздохнула:

– Не могу, Марин. Ты не обижайся. Я тебе расскажу обязательно… Как-нибудь потом. А сейчас не могу. Мне надо в себе разобраться.

– Ладно. Только ты не жди, что я забуду. Я дотошная и ужасно любопытная. Мне все знать надо.

– Хорошо, – пообещала Инга.

– Ну что, на этом допрос с пристрастием закончен? Или мы еще не все выяснили?

– Не знаю. Если честно, я даже не знаю, о чем спрашивать. Расскажи, как я вообще жила?

– Жила себе потихоньку. Как все живут. Спокойно, без взлетов и падений. О такой жизни только мечтать…

– Слушай, ты вот сказала, что я Петрова по дороге с работы встретила, да?

– Ну да, по дороге с работы. Ты в школе работала учительницей физики.

– Я знаю. Он мне рассказывал. А почему я в школе работала?

– Потому что ты педагог по профессии. Педагогический институт закончила. В Москве, между прочим.

– И это я тоже знаю… А почему, кстати, в Москве?

– Ну, ты после школы в Москву поехала в театральный поступать, вообще-то. У тебя была такая идея фикс – стать актрисой. Причем знаменитой. Хотя я ведь тебя тогда не знала… Но ты сама рассказывала.

– И что?

– Вместо театрального ты оказалась в пед. Потому что в театральный не прошла по конкурсу. И решила пойти хоть куда-нибудь. Вот так и становятся учителями в нашей счастливой стране…

– Мне нравилось работать?

– Да не слишком. То есть, детей ты в принципе любила. Но вот все эти бумажки, конспекты, родительские собрания и заседания педсовета… Знаешь, в этом мало приятного. Ты ведь на компьютерные курсы записалась, чтобы специальность получить и в перспективе работу поменять. Но после курсов, знаешь, не так-то просто устроиться. В общем, ничего подходящего ты найти не смогла. А потом появился Петров и необходимость работать в школе отпала сама собой.

– И что, мне нравилось целыми днями сидеть дома?

Марина пожала плечами:

– Ну, не могу сказать, что ты особенно жаловалась. В принципе, тебе всегда нравилось быть женой своего мужа. Это тоже работа ответственная… Хоть и не для всех. Я вот, например, лучше в Сибирь вахтенным методом, чем замуж…

– Знаю, – улыбнулась Инга. – Павел рассказывал.

– Ну вот. А ты не такая. Ты домашняя кошечка. Хотя не могу сказать, что тебя на коротком поводке держали. Петров тебя к плите почти не подпускал. Домашний труд тебе автоматизировал так, что хоть рекламный ролик приходи и снимай у вас дома. Ты читала много. Фильмы смотрела. Музыку слушала. Гуляла иногда.

– Гуляла?

– В смысле – ходила на прогулки, – с нажимом пояснила Марина. – А совсем не в том смысле, в котором ты подумала.

– Что за прогулки?

– Ну, по осени ты любила по парку шляться. Собирала там желтые дохлые листья и делала из них всякие икебаны. Слушай, Волошина, мне как-то неудобно про тебя в прошедшем времени говорить. Ты ж еще живая, вроде.

– Ты же про прошлое рассказываешь. Что ж тут неудобного, – возразила Инга.

– Ну ладно… Так на чем мы остановились? А, ну да, на икебанах. Ты и меня иногда к общественно-полезному труду по очистке улиц привлекала. То есть, мы вместе иногда гуляли, листочки собирали. И Петров тоже иногда тебя выгуливал. Хотя ему особенно некогда было листочки собирать. Он товарищ занятой. Директор фирмы.

– Я осень больше всего на свете люблю. Я это знаю.

– Осень любишь, – подтвердила Марина. – А вообще ты иногда любишь одиночество. И в парк, я так думаю, не за листьями ходишь, а чтобы одной побыть. У тебя натура… поэтическая.

– Ну, а раньше? До того, как Петрова встретила – как я жила?

– Жила себе потихоньку. В школе училась, потом в институт поступила. Все, как у всех. Ничего примечательного. Жила ты в основном с бабушкой. Родители оба по специальности востоковеды, большую часть жизни провели в Японии. И сейчас там. Господи, да неужели ты и этого не помнишь?

– Ничего не помню.

– Кошмар какой-то. И надолго это у тебя?

Инга пожала плечами:

– Не знаю. Не от меня зависит.

– А от чего?

– Если б знать, от чего! Послушай, а вот еще что спросить хотела. Если ты, конечно, в курсе. Пашка… Он у меня был… первый? Мы с тобой этот вопрос не обсуждали?

– Обсуждали, – усмехнулась Марина. – Еще как обсуждали! Ну что ты, милая моя. Тебе же двадцать три года было, когда судьбоносная встреча с Петровым случилась. В наше время в таком возрасте в девственницах только дуры ходят.

– Значит, я была не дура, – почему-то нахмурилась Инга.

– Не дура. Но и не шлюха, так что нечего лоб хмурить. От этого, между прочим, морщины бывают. Потом не избавишься, и никакой супер-крем не поможет. Были у тебя какие-то парни. Один вместе с тобой в институте учился. Один еще со школьных времен. Так, ничего серьезного.

– Как их хоть звали-то?

– Того, что в институте – не помню. А того, что в школе… Андрей, кажется…

– Это случайно не тот, который чернила… Чернила из шариковой ручки мне на голову выдавил?

– Чернила из шариковой ручки? На голову? Придурок, а! – усмехнулась в ответ Марина. – Нет, не знаю таких подробностей… Ты никогда не рассказывала… Хотя, кажется, его и не Андреем звали. Александром. Или… Короче, не помню. А откуда ты про эти чернила знаешь? Вспомнила, что ли?

– Пашка рассказывал, – соврала Инга.

– Пашка, значит, в курсе твоих школьных романов? И как он к ним относится?

– Перестань, Марина, школьные романы – это же самая безобидная вещь на свете.

– В принципе, ты права. Школьная любовь бывает у всех, и это ничего не значит. Ну, что тебе еще рассказать?

Инга помолчала некоторое время, подумала. Вот ведь, так ждала она этой встречи с Мариной, так наделалась, что хоть что-нибудь прояснится. А получается, что все запуталось еще больше. Вместо подтверждения – новое опровержение. И что же, интересно, ей теперь с этим делать? Успокоиться, свыкнуться с мыслью о том, что та ночь в больничной палате – всего лишь сон, затейливый каприз больного воображения, галлюцинация вследствие перенесенной черепно-мозговой травмы?

Похоже, ничего другого ей не остается. А о том, что на следующее утро в палате по-прежнему пахло апельсинами, и ярко-оранжевые шкурки от этих апельсинов лежали в мусорном ведре, и на тумбочке лежал пакет все с теми же апельсинами и несколькими пакетиками растворимого кофе… Об этом придется просто забыть. Забыть и больше не думать.

Никогда.

Получится?

Должно получиться. Потому что другого выхода у нее просто нет.

– Марин, – она подняла глаза и пристально посмотрела на подругу. – Я не знаю, о чем еще тебя спрашивать. Только, если ты что-то знаешь обо мне… Что-то такое, что может оказаться важным… Ты скажи, Марин. Скажи обязательно.

– Да о чем ты?

– Я и сама не знаю, о чем я. Я думаю, может быть ты – знаешь?

– Перестань, Волошина. Ничего такого архиважного я тебе сообщить не могу.

– Послушай, – наконец решилась Инга. – В тот день, когда меня выписывали из больницы, я случайно… То есть, совсем не случайно… В общем, я подслушала разговор Павла с врачом. И он сказал, что эта чертова амнезия, которая со мной приключилась… Что она, скорее всего, не является последствием сотрясения. Потому что в случае сотрясения такая амнезия не бывает продолжительной. Он сказал, что потеря памяти – это своеобразная реакция отторжения прошлого. Ну, дословно я не помню, а смысл был именно такой. Вроде бы в прошлом со мной что-то такое случилось… Что-то очень серьезное. Что я пережила какое-то сильное эмоциональное потрясение.

Марина молчала. Но Инга готова была поклясться, что она что-то знает. Знает, но не хочет говорить.

– Ты знаешь, – пролепетала она одними губами. – Я вижу, что ты знаешь. Скажи мне!

– Ерунда какая, – пробормотала Марина. – Ничего такого… Никаких потрясений ты не переживала.

– Не переживала! – отчаянно повторила Инга. – Вот и ты тоже… И Петров то же самое говорил… Не переживала! А мне кажется, что переживала! Что вы оба просто скрываете от меня… Только я не понимаю, зачем! Зачем вы скрываете? Почему не говорите мне?

– Да ты успокойся, – тихо сказала Марина. – Не знаю, что там скрывает от тебя твой Петров. Может, что и скрывает с профилактической целью, чтоб ты не переживала. Только я думаю, что нечего ему от тебя скрывать. И мне тоже – нечего. Правда, Волошина. У тебя абсолютно спокойная жизнь была. А самые глубокие переживания ты испытывала, когда какую-нибудь мелодраму по телевизору смотрела.

– Да при чем здесь телевизор! – взорвалась Инга. – Мелодрама! Я тебе не об этом сейчас говорю!

– Успокойся, – снова повторила Марина. – Успокойся и скажи: ты вообще почему решила, что твой доктор не ошибается? Он-то откуда про тебя знать может? Про твои потрясения? Ну, сама подумай!

– Не знаю, – устало выдохнула Инга. – Не знаю. Но мне почему-то кажется…

– Кажется – креститься надо. Тысячи раз проверенный метод, подружка. Так что перестань себя накручивать. Ты чем больше переживаешь, тем сильнее свое состояние усугубляешь. Успокоишься – и амнезию твою как рукой снимет. Вот увидишь.

Инга вздохнула, поняв, что проиграла. Если Марина что-то знает – уж точно, не скажет. Будет молчать, как партизан на допросе, потому что думает, что Инге лучше не знать ничего.

– А ты не думаешь, что мне виднее? – предприняла она последнюю, слабую, попытку изменить ситуацию в свою пользу.

– Не думаю, – отрезала Марина. – И хватит уже бесполезных разговоров. Пора чай пить… Вареники, я так понимаю, ты доедать не собираешься?

– Не хочется. Нет аппетита.

– Ах, какие мы нежные! И аппетит у нас пропал вместе с памятью! Ладно, ты давай чаем займись, а я посуду вымою.

Чай они пили не долго. Разговор не клеился. Марина в несвойственной ей неторопливой манере сообщала последние новости из жизни общих знакомых. Кто-то из них поменял работу. Кто-то, спасаясь от первых зимних холодов, укатил на две недели к морю в Египет. Маринину тетку обокрали в поезде, а младший брат Марины надумал жениться, не дожидаясь, пока ему исполнится семнадцать.

Инга слушала, но мыслями была далеко. Он не помнила никого из тех, о ком рассказывала Марина. Никого из общих знакомых, ни младшего брата, ни тетку. Все они были для нее, как непонятные сокращения с подробными пояснениями в скобках, обнаруженные в записной книжке. События из их жизни не вызывали никакого интереса. К тому же, она никак не могла избавиться от ощущения, что Марина знает про нее что-то важное. С каждой секундой разговора это ощущение крепло все сильнее. Видимо, ее подруга просто не умела врать.

Странная черта, так редко свойственная взрослым людям. Наверное, при других обстоятельствах это Инге даже понравилось бы. Но сейчас раздражало до крайней степени. Она только рассеянно кивала, слушая рассказы подруги, и лишь изредка подбрасывала незначительные вопросы. А думала о своем.

Черт, что же ей теперь делать? Пытать Марину бесполезно. Если решила не говорить, значит, не скажет. Пытаться разыскать еще каких-то своих знакомых, которые, возможно, смогли бы поведать ей о том, о чем знает, но молчит Марина Позднякова – бессмысленно. Кажется, круг близких людей у Инги Петровой был слишком тесным. Значит, остается только одно – ждать. Снова ждать, когда проснется память, и разбираться во всем самой.

Только вот когда же, интересно, это случится?

Марина, почувствовав настроение Инги, вскоре засобиралась. Задерживать ее Инга не стала. И даже не стала приглашать зайти снова. Так и не смогла совладать с чувством обиды, заполонившим душу.

– Ты не переживай, – снова сказала Марина, прощаясь. – Вот увидишь, все образуется. Для тебя сейчас самое главное – спокойствие.

– А откуда ты знаешь, что для меня сейчас самое главное? – не сдержавшись, раздраженно выпалила Инга.

– Ну вот. Снова начинаешь. Балда ты, Волошина. Это ж и так понятно.

– Может, тебе и понятно. А мне ничего не понятно.

– Ладно, – отмахнулась Марина. – Я вижу, с тобой каши не сваришь. Ты всегда такая – если вбила чего в голову, так не успокоишься, пока… В общем, пока! Не приглашаешь – напрашиваться не буду. Но если захочешь – звони. Примчусь по первому сигналу, быстрее ветра… И я тебя люблю, между прочим!

Стоя в задумчивости возле захлопнувшейся двери, Инга некоторое время ощущала чувство неловкости. Наверное, зря она так с Мариной. Напридумывала себе бог знает что, а теперь еще обижается. Если два самых близких человека в один голо твердят ей о том, что жизнь у нее была спокойной, как у амебы – наверное, все же не стоит сомневаться в их словах и придумывать себе прошлое, полное опасностей и приключений.

Не стоит… Да она бы и не придумывала, если бы не этот чертов звонок представителя службы контроля качества! Зейгмана, как там его, снова забыла… Если бы не этот звонок и если бы не эпизод в больничной палате. И если в правильности выводов экспертизы еще можно было усомниться, то в существовании Горина – вряд ли.

Настроение было окончательно испорчено. И не было сил взять себя в руки. Включить музыкальный канал или какую-нибудь смешную передачу, которых в телевизоре полным-полно в любое время суток на любом канале. Снова достав из шкафа альбом с фотографиями, она рассматривала его целый час, подолгу вглядываясь в незнакомые лица. Когда фотографии заканчивались, Инга начинала листать альбом в обратном направлении, доходила до первой страницы и листала снова.

За этим занятием и застал ее Павел Петров, вернувшийся с работы на целый час раньше обещанного времени.

Он открыл дверь ключом и появился в комнате с огромным букетом белых роз. Инга, увидев это великолепие, на секунду даже перестала дышать. Бутоны были едва раскрывшимися, нежными, и на каждом серебрились и сверкали капельки влаги.

– Пашка, – пробормотала она, вдыхая густой аромат. – Какое чудо…

– Ты любишь розы, – привычно проинформировал ее муж.

«Мог бы и не говорить», – почему-то с легкой досадой подумала Инга. Ей было очень важно узнавать о себе хоть какие-то мелочи самостоятельно. И не слишком приятно, когда Павел по-привычке помогал ей, подталкивал, лишая возможности совершать эти маленькие открытия.

– Что с тобой?

Инга, видимо, не сумела скрыть своих эмоций. И от этого настроение испортилось еще сильнее.

Она поставила букет в вазу, так и не ответив на вопрос мужа.

Вообще, в этот вечер она была крайне молчалива. Обедать дома они не стали – как и договаривались, решили пойти в ресторан. Инга надела вечернее платье, темно-синее с легким мерцающим блеском, которое долго выбирала и в конце концов выбрала именно потому, что Павел не стал его советовать. В глубине души она чувствовала себя бунтующим подростком, отчаянно пытающимся отвоевать себе место в мире взрослых людей. Злилась на себя за этот бунт, но ничего не могла с собой поделать. Наконец, когда они уже вышли из ресторана, Павел, смеясь, сказал:

– Ну ты настоящий ежик. Такой колючей я тебя никогда еще не видел. И знаешь, такой ты мне нравишься даже больше…

Он улыбался. И, глядя на эту его влюбленную улыбку, Инга оттаивала.

– Извини. Сама не знаю, что со мной сегодня. Не с той ноги, наверное, встала.

Про визит Марины она Павлу так ничего и не сказала. Хотя он и не спрашивал. Поэтому Инга быстро и легко договорилась со своей совестью, утешая себя: если бы он спросил, она бы непременно сказала. А так получается, что она совсем даже его и не обманула. Просто не сказала… Потому что забыла. В самом деле, и не такое уж это важное событие – визит Марины – чтобы думать о нем постоянно. Есть вещи в жизни и поважнее. Например…

– Паш, – вдруг спросила Инга, уже лежа в постели, сонная и немного уставшая после долгой прогулки. – Кстати, ты позвонил этому эксперту? Зейгману?

– Позвонил, – после недолгой паузы ответил Павел. – Не переживай. Я же тебе говорил, они там что-то напутали.

– Точно? – Инга приподнялась на локте, пристально вглядываясь в темноте в лицо мужа.

– Точно, точно. Успокойся, хорошая моя. Не переживай…

Павел поймал в темноте ее руку и коснулся губами. Потом поцеловал ладонь и запястье. Инга тихо лежала, чувствуя, как губы его поднимаются выше, как замирают, слегка раскрывшись, с внутренней стороны на изгибе локтя, в маленькой впадине, где едва ощутимо пульсирует кровь.

Она ему не поверила.

В первый раз за все эти дни ее безграничное, безраздельное, непоколебимое доверие мужу дало трещину. Возможно, виной тому были именно его последние слова. Те самые, которые она так устала слышать. От которых ее тошнило. Которые уже начинала потихоньку ненавидеть – не переживай, успокойся…

Она не поверила, но все же не стала ни на чем настаивать. И даже ответила на его поцелуй, когда его губы коснулись ее губ.

Но дальше этого поцелуя и на этот раз дело не пошло. Как обычно, Инга вдруг сжалась, превратившись в каменную статую. И едва не расплакалась, когда Павел, поняв, что и в этот раз события будут развиваться по привычному сценарию, принялся тихо гладить ее по волосам и тихо шептать все те же опостылевшие слова – не переживай, успокойся…

В полной тишине она лежала без сна почти до утра. Прислушивалась к дыханию мужа и понимала, что он не спит тоже. Несколько раз хотела окликнуть его шепотом. Но почему-то так и не решилась. И даже коснуться его руки, как накануне, не решилась тоже.

Не решилась – а может быть, просто не захотела.

* * *

Следующие два дня прошли примерно по тому же сценарию. Инга чувствовала, что отдаляется от мужа, и ничего не могла с этим поделать. Его непоколебимая уверенность в том, что спокойствие – единственное, что ей необходимо в жизни – просто сводила с ума. Оставаясь одна, она вела бесконечные диалоги сама с собой, даже не замечая, что иногда начинает спорить с Павлом вслух. Она пыталась доказать ему, что спокойствие спокойствию – рознь. Что ее теперешнее спокойствие – совершенно искусственное, надуманное состояние. Что гораздо лучше для нее будет узнать что-то, что на время лишит ее этого ненавистного спокойствия, чтобы потом она смогла успокоиться по-настоящему. Что она хочет, в конце концов, начать чувствовать себя живым человеком, а не фарфоровой куклой, которую надежно упаковали в картонный ящик, переложенный несколькими слоями ваты, чтобы она не разбилась. Что она задыхается уже от этой ваты, которая забилась ей в легкие.

Все эти ее мысленные беседы всегда заканчивались одинаково – Инга попадала в тупик, пытаясь ответить на вопрос, в чем причина ее недоверия к мужу. Почему она решила, что он от нее что-то скрывает. Она пыталась ответить – и не могла. Потому что все ощущения, подпитывающие чувство протеста, были интуитивными. И еще – потому, что она не могла, никак не могла рассказать ему о существовании Горина.

Внешне их отношения оставались прежними. Павел почти не заметил перемены, произошедшей с женой. Может быть, потому, что за время его отсутствия она так уставала от мысленных споров, что к вечеру уже не оставалось сил. Они по-прежнему готовили вместе вечерами ужин по картинкам из глянцевых журналов. По-прежнему перезванивались, когда Павел был на работе, и целовались в постели перед сном без всяких последствий, отодвигаясь друг от друга, как два неловких подростка, которым стыдно сознаться в том, что они не очень хорошо понимают, что же нужно делать в постели после поцелуев.

Несколько раз она порывалась позвонить Марине. Почти каждый день подолгу рассматривая альбом с фотографиями, она все больше убеждалась, что с этой девушкой у них были по-настоящему близкие отношения. Как близкая подруга, Марина должна была, просто обязана, знать о жизни Инги что-то такое, чего не знают другие. Но ее смущало одно – не было никаких сомнений в том, что Марина, точно так же, как Павел, не знала ничего о существовании Горина. А к откровенному разговору с Мариной, к рассказу о том, что случилось в больнице, Инга была не готова. Пока – не готова. И понимала, что в этом случае ей нельзя ждать откровенности и от Марины.

На третий день, измотанная переживаниями, Инга уже почти решилась.

Но Марина опередила ее. Словно почувствовав, что терпение у Инги на исходе, Марина позвонила сама.

Инга сразу ее не узнала. Растерялась немного, услышав в трубке женский голос:

– Привет, это я.

– Кто?

– Ну вот, – натянуто рассмеялась Марина. – Приехали. Снова забыла. Заново, что ли, знакомиться будем? У этой твоей амнезии вообще совесть есть?

– Да я не забыла. Я не узнала просто, – ответила Инга, чувствуя, что разговор будет не совсем обычным. Чувствуя, а может быть, просто надеясь на это. – Привет.

– Петров твой дома?

– На работе. С чего это ему дома быть, сегодня же не выходной.

– Ну мало ли, с чего. Я так, на всякий случай спрашиваю.

– Зайти хочешь?

– Нет, заходить у меня сейчас нет времени. Работы целый воз и маленькая тележка. Послушай, я сказать тебе кое-что хотела.

– Говори.

В трубке воцарилась тишина.

– Ну, говори же!

– Ты помнишь, спрашивала… А я тебе не сказала.

– Помню. Спрашивала. А ты не сказала.

– Знаешь, меня просто Петров очень просил… Он очень просил не рассказывать тебе ничего такого, что может тебя взволновать. Поэтому я, понимаешь… Ну в общем, я тут подумала, и решила, что тебе все-таки лучше это знать. Потому что это вопрос безопасности.

– Вопрос чего?

– Безопасности. Твоей безопасности, Волошина. В общем, слушай. Последние несколько дней перед этой аварией за тобой кто-то следил.

– Следил?!

Ничего подобного Инга не ожидала. И сперва даже подумала, что Марина ее разыгрывает. Но голос у Марины по-прежнему оставался серьезным и чуточку взволнованным.

– За тобой следил какой-то мужчина. Ты заметила его как-то раз случайно, когда выходила из магазина. Нечаянно уронила сумочку, наклонилась, увидела его и вспомнила, что уже видела. В магазине. Решила поверить и убедилась, что он идет за тобой. Он шел за тобой до самого дома, потом исчез. А на следующий день ты увидела его снова. Потом опять.

– И… что? – глупо спросила Инга.

– И ничего. Все.

– Подожди. Расскажи подробнее. Какой мужчина? Что за мужчина? Незнакомый?

– Незнакомый, конечно. Что ты глупости спрашиваешь. Знакомый разве следить будет?

– Не будет, – почему-то неуверенно согласилась Инга. – А это точно? Ты уверена, что это на самом деле было?

– Ты мне сама рассказывала. В первый раз, когда заметила его, позвонила по телефону и рассказала. Мы еще тогда посмеялись и серьезно к этому не отнеслись. Я решила, что это просто случайно. А потом на следующий день ты его снова заметила.

– И что? Он ко мне не подходил, не пытался заговорить? Познакомиться? Может, маньяк какой-то?

– Нет, не подходил и не пытался. И на маньяка, по твоим словам, был совсем не похож. Приличный с виду высокий брюнет.

– Высокий… брюнет? – глухо переспросила Инга.

Марина почему-то молчала.

«Бред, – попыталась успокоиться Инга. – Мало ли на свете высоких брюнетов? Мужская половина населения почти на половину состоит из высоких брюнетов. А если не на половину, то, по крайней мере, на треть. В городе каждый третий мужчина – высокий брюнет. И совершенно не обязательно, что это тот самый брюнет, который… с которым…»

– Инга? Ты вспомнила что-то, да?

– Нет. Ничего не вспомнила. Скажи, а Павел об этом знал?

– Нет, ты ему не говорила. Хотела сказать, но не успела. Он в Прагу улетел. А на следующий день ты попала в аварию.

– Странно все это… Послушай, но кто это мог быть? И почему он за мной… следил? Зачем? Что ему было нужно?

– Понятия не имею. Мы с тобой этот вопрос сто раз обсуждали. И не пришли ни к какому выводу. Понимаешь, ты не тот человек, чтобы…

– Да-да, знаю, – почти раздраженно перебила Инга. – Я не наследница миллионов Билла Гейтса, не олигарх, не политик и не вор в законе… Я обыкновенное горшочное растение. Комнатный цветок, которых полным-полно в каждом доме. Одноклеточная амеба, простейший организм… Кому я могла понадобиться?

– Вот именно. Хотя про комнатный цветок и про амебу это ты зря. Не такая уж ты простейшая и одноклеточная. Но, с другой стороны, у девушки, которая в прошлом была школьной учительницей, а в настоящем – всего лишь женой собственного мужа, согласись, не слишком много шансов для того, чтобы стать объектом пристального внимания каких-нибудь спецслужб.

– Не слишком много, – согласилась Инга. – Можно сказать, их практически нет, этих шансов. Если, конечно… Послушай, а ты мне все рассказала?

– В смысле?

– Может быть, я только казалась… комнатным растением? А на самом деле…

– Нет, Волошина. Я тебе рассказала абсолютно все. По крайней мере, все, что про тебя знаю. А чего не знаю, не обессудь, не смогу рассказать при всем желании.

– Хорошо, – Инга не стала настаивать, понимая, что сейчас Марина с ней полностью откровенна. – Ты мне тогда вот еще что скажи. Что-то такое, чего ты не знаешь, могло быть у меня в жизни? Я всегда с тобой всем делилась? Или не всегда и не всем?

Марина задумалась.

– Знаешь, если бы ты раньше у меня об этом спросила, я бы ответила, не сомневаясь. Ты со мной всем и всегда делилась. Ну, кроме, разве что интимных подробностей семейной жизни. Это единственная тема, которую мы никогда не обсуждали. А теперь…

– А что – теперь? Что изменилось?

– А теперь ты о чем-то молчишь, Инга. И рассказывать не хочешь. Я права?

– Права, – после секундного колебания ответила Инга. – Но это потому, что я сама пока еще не могу разобраться в том… В том, о чем молчу.

– Так ты не молчи. Может быть, вместе быстрее разберемся?

– Может быть, – неуверенно согласилась Инга. – Только я не могу все равно. Пока – не могу.

– Я и не настаиваю. Просто предложила…

Некоторое время в трубке был слышен только сухой треск телефонного эфира.

– Ладно, мой хороший, – Марина наконец нарушила молчание. – Ты извини, что я тебе сразу не сказала. Честно говоря, я и сейчас не совсем уверена, что надо было говорить. Но если ты считаешь, что так будет лучше…

– Конечно, лучше. Не сомневайся даже. Спасибо тебе.

– Спасибо говорят обычно за приятные новости, – усмехнулась Марина. – Ты мне вот что скажи. Петрову говорить будешь про наш разговор?

– Не знаю… Я еще об этом не думала. Он вообще-то не знает, что мы с тобой… общаемся.

– А ты подумай. И если он не знает – может, ему и дальше не знать? Он ведь меня голыми руками задушит за то, что я тебя заставила переживать и волноваться. Он меня сто раз предупреждал, что ты пока никого видеть не можешь и не хочешь, что ты не готова. Так что попрошу об одолжении – на меня не ссылаться. Скажи ему, что ты сама вспомнила про этого… маньяка.

– Думаешь, ему все-таки нужно рассказать?

– Рассказать нужно однозначно. Какой бы твой Петров ни был злой и противный, но все-таки он – твоя единственная защита. И если твой маньяк снова появится…

– Шутишь, Марина? Я ж из дома одна вообще не выхожу. Меня Петров на поводке выгуливает. Так что у маньяка нет никаких шансов.

– Вот и хорошо. И все равно расскажи про него Пашке.

– Расскажу, – пообещала Инга.

Хотя уже решила, что рассказывать не станет.

Просто потому, что знала наперед, какой будет реакция мужа. Он, конечно, примет ее рассказ к сведению. Наверняка опять перестанет ходить на работу, чтобы снова постоянно быть рядом. В крайнем случае, если не ходить на работу не получится – наймет целую бригаду телохранителей и рассадит их по углам в каждой комнате, это уж точно. Но при этом будет постоянно твердить, что Инга все придумала. А если она скажет, что про маньяка ей рассказала Марина, он ответит, что Марина тоже все придумала. Что нет, не было и не могло быть никакого маньяка. Что ей нужно успокоиться, перестать нервничать, подумать о свое здоровье…

Нет, только не это. Эти разговоры она не вынесет. Бригаду телохранителей с карабинами за поясом, с винтовками через плечо, путь хоть с пулеметами она вынести сможет. Даже танк в квартире. А вот беседы о душевном спокойствии – боже упаси…

После телефонного разговора Инга долго сидела молча, прислушивалась к себе, пытаясь как-то проанализировать свои внутренние ощущения. Как ни странно, она вообще не испытывала страха. Отчасти из-за того, что чувствовала себя под защитой. Конечно, Павел не допустит, чтобы ее жизнь снова оказалась в опасности. Про танк в квартире – это, конечно, глупости. Но Петров непременно все выяснит. И если окажется, что угроза действительно существует, он быстренько ее ликвидирует.

Но, с другой стороны, Ингу охватило непонятное и необъяснимое равнодушие. Возможно, виной тому была накопившаяся усталость. Внутренняя пустота с каждым днем все сильнее и сильнее притупляла вкус к жизни. Жизнь начинала казаться нарисованной, ненастоящей. При этом Инге никак не удавалось избавиться от ощущения, что эту жизнь рисует чья-то чужая, а не ее собственная, рука. Надежды на то, что ей удастся начать все сначала, практически не оставалось. Утраченное прошлое не давало настоящему ни малейшего шанса. Может быть, думала Инга, у этого странного лабиринта, по которому она блуждает вот уже почти месяц, вообще нет выхода? И даже если этот выход где-то все-таки есть – насколько высока вероятность его найти, если искать приходится с закрытыми глазами, вслепую?

Мысли путались, прийти к какому-то определенному выводу никак не получалось. У нее даже закружилась голова и появилось ощущение легкой клаустрофобии. Стены давили со всех сторон, воздух становился тяжелым и вязким. Поднявшись с дивана, она быстро подошла к окну, распахнула его. От холодного зимнего ветра и барабанной дроби падающих с крыши и разбивающихся о подоконник капель воды потемнело в глазах. Казалось, еще секунда – и она потеряет сознание.

До возвращения с работы Павла оставалось еще очень много времени. Почти весь день. Если она сейчас позвонит ему и скажет, что решила пройтись, подышать воздухом, он наверняка запретит ей. Не в категоричной форме, конечно. Просто приведет кучу аргументов в пользу того, что ей лучше остаться дома. Или скажет, что сам приедет через полчаса с работы и они выйдут погулять вместе. И приедет, наверняка. И снова станет ее выгуливать…

Мысли в голове гуляли не слишком приятные. Подленькие мыслишки в неблагодарной пустой голове… Нет, не хочется ей сейчас видеть Петрова. И совсем не потому, что Петров плохой. Он хороший, он любит ее. Любит по-настоящему. Поэтому и трясется над ней, как будто она хрустальная. Все это понятно. Только ей сейчас никого видеть не хочется. Вообще – никого. И сидеть на месте в компании надоевшего альбома с семейными снимками тоже не хочется. Не хочется, да и не можется. Голова кружится по-прежнему, дышать трудно. Если она через минуту из квартиры не выйдет – умрет, наверное.

Точно, умру, вяло подумала Инга. И медленно поплелась в спальню переодеваться.

С другой стороны, она ведь не обязана отчитываться перед мужем за каждый свой шаг. Если взять с собой мобильный телефон – можно ответить на вызов и соврать, что она дома. А уличный шум… Уличный шум доносится из открытого окна. В квартире слишком душно, поэтому она и открыла окно. Вполне сойдет за правду. Павел не станет придираться. У него даже и мысли не возникнет о том, откуда на самом деле доносится этот уличный шум…

Криво усмехнувшись собственным мыслям, Инга отметила, что она достаточно быстро научилась врать мужу. Вот ведь, и месяца не прошло с начала, так сказать, новой эры ее семейной жизни, а ей уже есть, что скрывать. И главное, у нее это очень хорошо получается. А ведь не так давно, рассуждая сама с собой на эту тему, она пришла к выводу, что обманывать мужа просто не способна. О том же твердила и Марина. Близкая подруга, которая была уверена в том, что знает Ингу почти так же, как саму себя. Значит, обе они ошибались…

Хотя, конечно, ее нынешняя ложь – пустяк, невинная детская шалость. Ну подумаешь, захотела выйти погулять, не спрашивая разрешения. С кем не бывает. Это еще не показатель. Это совсем не свидетельство в пользу того, что в прошлом она вела двойную жизнь. Что была она совсем не белой и пушистой домашней кошечкой, а макиавеллевской злодейкой, искусно скрывающей свое истинное лицо.

Ох, страсти-то какие! И этот маньяк, который ее преследовал… Или, может быть, агент иностранной разведки… На кой черт она сдалась агенту иностранной разведки? За границей ни разу не была, на секретных предприятиях не работала. А маньяку? Вроде не блондинка. И размер груди – не счастливый четвертый, а неприметный второй. Хотя у них, у маньяков, своя собственная, неподвластная нормальному человеку, логика. Поди, разберись в их душевных порывах…

Инга быстро одевалась и очень старательно забивала голову всякой чепухой. Где-то на самом дне души уже зашевелился, просыпаясь, угрюмым лохматым зверем страх. Она знала – если сейчас поддаться этому страху, то обратного пути уже не будет. Еще немного – и она бросится к телефонной трубке, наберет номер мужа и станет, рыдая, умолять его, чтобы он срочно приехал. Чтобы остался с ней и больше никогда и никуда не уходил. Чтобы не отпускал ее от себя ни на шаг. Потому что ей страшно. Так страшно, что холодеют и теряют чувствительность кончики пальцев. Так страшно, что она готова умереть от этого страха – только чтобы больше его не чувствовать. Господи, до чего страшно…

Пальцы не слушались, когда она торопливо застегивала пуговицы на пальто. Одна пуговица отскочила, упала на пол и проворно покатилась из прихожей в кухню. Инга не стала ее догонять. Сбросила пальто, даже не повесив обратно на вешалку, достала из шкафа не по сезону легкую джинсовую куртку, зашнуровала ботинки, стараясь не обращать внимания на то, как трясутся мелкой дрожью руки. И выскочила из квартиры, торопливо захлопнув дверь. Прислонилась к двери спиной, почти равнодушно подумала: «Получилось». Застегнула молнию на куртке, и вдруг поняла, что забыла дома ключи.

Подергала ручку двери. Дверь, естественно, не открывалась. Ей вдруг безумно захотелось начать колотить в эту дверь ногами и кричать. Долго и громко, до тех пор, пока не выбегут из своих квартир все перепуганные соседи, пока кто-нибудь не догадается вызвать бригаду скорой помощи… Потому что помощь ей действительно нужна. И желательно – скорая. Чем скорее, тем лучше…

Желание быстро прошло. Его сменила новая волна равнодушия. Да, теперь уже не получится утаить от Павла, что она вышла прогуляться. И, может быть, все остальное тоже уже утаить не получится…

Инга вдруг поняла, насколько близка сейчас к тому, чтобы откровенно рассказать мужу то, что так тщательно она скрывала от него все это время. Господи, да ведь нужно было все рассказать сразу! Сразу, в первый же день! Зачем, ради чего было мучиться целый месяц? Насколько проще, насколько легче было бы сейчас жить!

«Тебе, – шепнул внутренний голос. – Тебе было бы легче. А ему?»

Тяжкие ее размышления были нарушены громким хлопком двери напротив. Улыбающаяся соседка тетя Валя, которую Инга не помнила, но с которой уже привыкла здороваться, часто встречаясь во дворе дома или в лифте, сочувственно спросила:

– Что стучишь так громко? Заснул, не слышит, да?

Инга кивнула в ответ. Как-то неудобно было признаться соседке в том, что она так отчаянно только что колотила в закрытую дверь абсолютно пустой квартиры.

– Так что ж ко мне не позвонила? Знаешь ведь, что у меня всегда ключ запасной есть. Забыла, что ли?

– Забыла, – честно призналась Инга.

– Как же это ты забыла? – честно удивилась соседка. – Ну ничего, сейчас я тебе ключ вынесу…

Тетя Валя вынесла ключ. Инга поблагодарила, вздохнула и помчалась вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Лифт, учитывая недавний приступ клаустрофобии, сейчас был ей категорически противопоказан…

На улице было холодно и сыро. С крыш капало – первый снег наконец сдался, устав бороться. Уступил свои права ноябрьской слякоти, превратился в холодную изморозь, закапал с крыш. Инга поежилась, подняла воротник куртки и потуже затянула на шее кое-как наброшенный шарф. Она шла вперед, не задумываясь, куда идет, не вглядываясь в редкие таблички с названиями улиц, не пытаясь их вспомнить. Кто-то окликнул ее – она не обернулась. С нее было уже достаточно трогательных встреч с забытыми друзьями.

На улицах было безлюдно. Редкие прохожие с сумрачным видом прятались под распахнутыми зонтами. Серая пористая каша под ногами и мелкие колючие брызги – то ли снег, то ли дождь – не располагали к далеким прогулкам. Все спешили по делам и, наверное, мысленно проклинали эти бесконечные дела, которые заставляли их выходить из дома в такую мерзкую погоду.

Влажность в воздухе усиливалась с каждой минутой. Инга вскоре поняла, в чем дело – спуск вел к набережной, к Волге, и эта речная сырость была другой, в чем-то непохожей на сырость дождя. Здесь и вовсе не было ни души. Сквозь редкие ветки высаженных вдоль бетонного заграждения деревьев проглядывали блестящие мокрые скамейки. Ярко-желтые, по всей видимости, совсем недавно заново выкрашенные. Этот насыщенный, ярко-лимонный цвет так сильно контрастировал с окружающей серостью воды, неба и голых липовых стволов, что отвести от него взгляд было невозможно.

Только одна скамейка, в самом дальнем конце аллеи, не пустовала. Проходя мимо, Инга уловила обрывок разговора между двумя пожилыми мужчинами, которые уютно расположились, застелив скамейку полиэтиленовыми пакетами, под одним общим зонтом. Один из них доказывал другому, что на самом деле сознание определяет бытие. А не наоборот, как написано в учебниках. Другой отчаянно сопротивлялся и приводил контр-аргументы.

Сумасшедшие, вяло подумала Инга. Сумасшедшим – им все не по чем. И она – такая же. Только и остается, что присоединиться к двум спорящим родственным душам. Только вот чью позицию принять в споре? Или выдвинуть свою собственную оригинальную теорию?

Что-то должно было случиться. Она это чувствовала. И боялась, и ждала одновременно. Но боялась все же сильнее.

Обогнув бетонное заграждение, она спустилась по высоким ступеням вниз, и долго стояла, глядя в непроглядную асфальтовую серость почти неподвижно лежащей у кромки берега воды. Капли дождя падали вниз, образуя на поверхности бесчисленное количество мгновенно исчезающих и тут же появляющихся снова окружностей. Зрелище завораживало, притягивало взгляд, полностью стирая ощущение времени. Инга понятия не имела, сколько она простояла так, возле воды, неосознанно пытаясь уловить момент превращения одной окружности в другую. Может быть, несколько минут. А может быть, несколько часов.

Она смотрела на воду, но мыслями была далеко. То ли сон, то ли явь – теперь, когда столько времени прошло, ей уже точно не понять, что это было. И было ли? Точно такой же дождливый день. Только на дворе – ранняя и теплая осень. Те же круги на воде, только вместо угрюмой серой реки – просто лужи на дорогах. Тот же дождь, только еще более беспощадный. И барабанная дробь падающих капель – о стекло и крышу машины… А еще – музыка…

Было ли?

Нет, не возникало в памяти никаких образов, никаких ассоциаций. Память привычно молчала, оставаясь, как прежде, ко всему равнодушной. От чувства собственного бессилия хотелось кричать и топать ногами.

Кричи и топай, мысленно усмехнулась Инга. Сколько хочешь топай и сколько хочешь кричи. Здесь тебя все равно никто не услышит. Разве что старики на лавочке, да и те так увлечены спором, что едва ли обратят внимание на сумасшедшую особу, решившую устроить небольшой сольный концерт на безлюдной набережной…

Зазвонил в кармане телефон. Знакомая рожица поросенка-очкарика и короткое имя на светящемся дисплее – конечно, больше ведь звонить некому. Инга собралась было уже нажать на клавишу приема, но вместо этого почему-то нажала на боковую клавишу – ту, которая полностью отключала звук. Телефон благополучно перекочевал обратно в карман куртки – сколько еще времени он звонил, Инга понятия не имела. Через несколько минут, проверив, она обнаружила на дисплее три неотвеченных вызова.

Зашевелилась проснувшаяся совесть. Она снова включила звук и дала себе слово, что в следующий раз, когда Павел перезвонит, непременно снимет трубку.

Но Павел не перезванивал. Инга почти сразу забыла про этот не слишком приятный эпизод. Оглянувшись назад, увидела, что старички-философы уже покинули свою скамейку. Теперь на набережной, кроме Инги, не было ни души – если не считать мужчину, который торопливой походкой шел вдоль высаженных у бетонного заграждения лип. Еще одна сумрачная жертва вечной занятости. Только на этот раз без зонта.

Поежившись от налетевшего порыва ледяного и мокрого ветра, Инга снова стала смотреть на воду. Отыскав в темной глубине свое отражение, на секунду испугалась искаженного подвижного лица и черных провалов на месте глаз. Отогнав прочь неприятные мысли, с трудом отвела взгляд от малоприятной картины. И в этот момент услышала, как совсем рядом кто-то произнес ее имя:

– Инга!

Еще не успев обернуться, она уже догадалась, кого сейчас увидит. И даже не удивилась ни капли. Потому что, оказывается, все это время она стояла у воды не просто так. На самом деле все это время она его ждала. Ждала – и вот дождалась, наконец.

– Я знал, что ты придешь, – словно озвучивая ее мысли, тихо сказал Горин. Шагнул, приблизившись вплотную, обхватил за плечи и притянул к себе.

На то, чтобы сопротивляться, у Инги просто не оставалось сил.

* * *

В актовом зале, до отказа забитом выпускниками, учителями и родителями, смертельно душно. Торжественная часть выпускного вечера затянулась. По вискам струятся капли пота. На шее – тугая петля-удавка в форме галстука-бабочки. Без конца поправляю узел, пытаясь его ослабить, и почти всю тожественную часть только и рассуждаю о том, какой же это идиотизм, носить галстуки. Галстуки вообще и галстуки-бабочки в частности. Под гром аплодисментов получаю наконец свой аттестат. Принимаю поздравления, жму руки, улыбаюсь и схожу со сцены. Мысленно прикидываю, что до конца списка осталось еще человек десять-пятнадцать, следовательно, сидеть в этой душегубке осталось как минимум полчаса. Если, конечно, директор школы и учителя не будут слишком многословны.

Белая рубашка липнет к телу. Уныло разглядываю выпускников и выпускниц со счастливыми лицами. Бесконечная череда белых рубашек, галстуков-бабочек и галстуков просто. Блестящая ткань вечерних платьев, оголенные плечи и локоны, струящиеся вниз водопадом. Все вокруг какие-то одинаковые. Оживляюсь на минуту в тот момент, когда директор объявляет твою фамилию. С видом обреченного на медленную смерть провожаю взглядом твое простое белое платье чуть выше колен. Никаких локонов – по-прежнему стриженная голова, на этот раз чуть более аккуратно, чем обычно, уложенные волосы. Стучишь каблуками по моему сердцу, каждый раз протыкая его насквозь. Ослепительно улыбаешься и спускаешься вниз, окруженная ореолом фотовспышек.

Проходя мимо, на миг останавливаешь взгляд. Тихо улыбаешься, морщишь нос: скорее бы уж все это закончилось! Сдержано киваю в ответ, чувствуя, как затягиваются от этой твоей улыбки и сморщенного носа раны на сердце.

Безнадежно влюбленный болван.

Наконец наступает передышка. Долго курю в компании одноклассников на школьном крыльце, демонстрируя окружающим высочайшую степень собственной взрослости. Еще бы, ведь еще вчера мы бегали курить за гаражи. Курить, чувствуя себя взрослым, оказывается гораздо приятнее. Одурев от этого чувства, прикуриваю вторую сигарету от первой и затягиваюсь, игнорируя приступ тошноты и потребность как следует откашляться.

За это время в актовом зале уже успевают расставить столы и освободить в самом центре место для предстоящих танцев. Сажусь за первый попавшийся стол, не глядя по сторонам. Одергиваю брюки на коленях, снова поправляю ненавистную бабочку и откидываюсь на спинку стула. Чувствую кожей, что ты где-то рядом. Поворачиваюсь наугад и сразу вижу тебя в компании вьющихся локонов, оголенных плеч и блестящих платьев. На фоне одноклассниц в простом белом платье, с простой прической ты выглядишь настоящей королевой. В мою сторону даже не смотришь, оживленно болтая о чем-то со своей свитой. Смеешься и выглядишь абсолютно счастливой.

Мрачнею и решаю не отставать. Громче всех ржу над каким-то глупейшим анекдотом. Активно подкладываю в тарелку салаты и мясные закуски, активно жую, активно жестикулирую. После двух бокалов официально разрешенного шампанского в компании самых решительных выпускников распиваю в мужском туалете бутылку крепленого красного вина прямо из горлышка. Рискованное предприятие заканчивается провалом: бутылка остается недопитой, вторая конфискуется учительницей физики, которая не постеснялась зайти в мужской туалет, прекрасно зная, чем может там заниматься во время выпускного вечера группа одуревших от чувства долгожданной свободы подростков.

Возвращаюсь к началу танцев. Первые аккорды только-только зазвучали, а в самом центре зала уже кружится несколько пар. На пионерском расстоянии друг от друга деревянные мальчики держат в объятиях деревянных девочек и неловко вальсируют, не попадая в ритм. Ты стоишь неподалеку от сцены, снова окруженная толпой, через которую мне удается протиснуться с большим трудом. Пытаюсь сказать что-нибудь членораздельное, но получается только произнести твое имя.

Инга.

Ты улыбаешься мне так, как не улыбалась, наверное, никогда в жизни. Киваешь, берешь меня за руку и тащишь за собой в центр зала. Покорно плетусь следом, как будто дурацкая идея станцевать этот вальс принадлежала вовсе не мне. Кладу деревянную руку тебе на талию. Влажной ладонью сжимаю твои пальцы и пытаюсь вести, делая это точно так же неуклюже, как и большинство присутствующих в зале парней.

Ты смотришь немного насмешливо, хотя и сама ощущаешь неловкость. Все происходящее абсолютно глупо, и эта взаимная неловкость глупа вдвойне. За долгое время наших тайных прогулок я тысячи раз касался твоей талии. Твоя голова десятки раз лежала у меня на плече. Однажды у Священного Дуба я даже набрался смелости и умудрился поцеловать тебя в щеку. Тогда мне было пятнадцать. По сравнению с таким бурным прошлым обыкновенный школьный вальс выглядит невинной шалостью.

Но от этого не становится легче. На нас смотрят десятки глаз, и эти взгляды я ощущаю, как прожектора. Как рентгеновские лучи, направленные в самое сердце. Вальс все не кончается. Он длится дольше, чем вечность. Но когда стихают наконец последние аккорды, я вдруг понимаю, что мне не хочется тебя отпускать. Моя правая рука пригрелась на твоей талии и ни в какую не желает с ней расставаться.

Невозможно поверить, но ты чувствуешь то же самое.

Мы стоим посреди зала уже одни. Совершенно одни. Стоим, как две застывшие скульптуры. Как замороженные ледяные статуи. Смотрим друг на друга и видим только друг друга.

Фантастика.

Ты оживаешь первая. Растерянно оглядываешься вокруг, улыбаешься почти смущенно.

И это тоже – фантастика, потому что мне еще ни разу в жизни не приходилось видеть смущение на твоем лице. А ведь я знаю тебя уже десять лет.

Твоя ладонь медленно сползает с моего плеча. Но прежде ты успеваешь коснуться кончиками пальцев моей дурацкой бабочки. Нахмурив лоб, усердно расправляешь ее у меня на шее. Теперь твои глаза смеются. Я стою, вытянув руки по швам, готовый ко всему.

Ко всему – но только не к этому.

Ты вдруг приподнимаешься на цыпочках, утыкаешься носом мне в шею, касаешься влажными губами мочки уха и шепчешь:

«Давай сбежим».

От твоих прикосновений и от этого шепота я цепенею.

Что ты имеешь в виду – мне совершенно непонятно. «Сбежим» на языке, который понимали только мы двое, всегда означало «пойдем ночью в парк». Но сегодняшняя ночь – не такая, как остальные триста шестьдесят четыре ночи в году. Или триста шестьдесят пять, если год високосный. Сегодня – двадцатое июня, выпускной вечер. В городском парке полным-полно белых рубашек, галстуков-бабочек и галстуков просто, вьющихся локонов и оголенных плеч. Что нам там делать среди такой толпы народа?

Так и не сумев отыскать ответ на этот вопрос, адресую его тебе:

«Что нам там делать среди такой толпы народа? Сегодня же…»

«Давай сбежим», – повторяешь ты с легким нажимом.

Что-то остается недосказанным. Ты что-то задумала, это очевидно, об этом шепчут мне твои ресницы. Если бы я только умел понимать этот шепот.

Я соглашаюсь. Заинтригованный и немного испуганный, соглашаюсь сбежать с тобой, сам не зная, куда и зачем. Так было всегда, и эта ночь не может стать исключением из правил.

Через минуту стою у школьных ворот, спрятавшись за высоким тополем. В целях конспирации мы решили сбежать не вместе, а по отдельности. Нервничаю, потому что мне кажется, что жду тебя уже слишком долго. Смотрю на часы, не верю в то, что вижу, и прикладываю к уху. Часы тикают, а это значит, что я стою у школьных ворот всего-навсего три минуты. Восемнадцать секунд не в счет, потому что они ничего не решают.

Наконец замечаю твое белое платье. Торопливо стучишь каблуками, сбегая вниз по ступенькам. Пересекаешь школьный двор и наконец оказываешься рядом. Молча берешь меня за руку и ведешь за собой в сторону, противоположную парку. Мне хочется спросить, куда же все-таки мы идем, но я почему-то снова не могу вымолвить ни слова. На улице ни души, только издалека слышатся громкие голоса и веселый смех вчерашних школьников.

«Мы гуляем, да?» – спрашиваю, пытаясь казаться ироничным.

«Нет», – отвечаешь коротко.

Определенно, ты что-то задумала.

Когда мы наконец оказываемся возле подъезда, я останавливаюсь в полном недоумении. Если это такая шутка – то шутка совсем не смешная. Не стоило устраивать это глупое представление только ради того, чтобы я проводил тебя домой. Естественно, я бы и так проводил, если бы ты попросила.

Собираюсь высказать все, что о тебе думаю.

Но в этот момент ты поднимаешь глаза и устремляешь взгляд вверх. Твои ресницы, взметнувшись к небу, зовут за собой. Долго смотрю на окна твоей квартиры. Свет не горит ни в одном. Пока я раздумываю, что бы это значило, ты открываешь сумочку. Услышав, как зазвенели ключи, я наконец начинаю понимать, что наш маршрут еще не закончен.

В кромешной темноте подъезда иду за тобой. Одолеваю один за другим лестничные пролеты и чувствую, как быстро теряются силы. Ноги становятся ватными. Сердце стучит везде. Во всех местах, в которых сердцу стучать не положено. В груди, в горле, в желудке и в голове. Насчитав в своем организме какое-то невероятное количество бешено бьющихся сердец, останавливаюсь за твоей спиной.

Пока ты ковыряешь ключами в замке, нервно поправляю галстук-бабочку.

Заметив этот дурацкий жест, ты начинаешь смеяться. Потом прикладываешь палец к губам и на цыпочках заходишь в квартиру.

Я знаю тебя десять лет, но до сих пор еще не могу понять, что у тебя на уме.

В полутемной прихожей, при тусклом свете луны, тихо льющемся из окон квартиры, я вижу, как ты снимаешь босоножки. Не дожидаясь, пока я, последовав твоему примеру, разуюсь, исчезаешь в проеме двери, ведущей в комнату. Я оказываюсь там несколько секунд спустя. В окне – темнота неба. Очертания окружающих предметов едва различимы. Я почти ничего не вижу, но главное – не вижу тебя. Хотя помню совершенно точно, что ты только что вошла в комнату.

Впрочем, раствориться в лунном свете для тебя – пара пустяков. Такие шутки ты проделывала со мной не однажды. Набравшись терпения, жду, когда тебе наскучит этот розыгрыш и ты материализуешься обратно.

Легкий скрип за спиной заставляет меня обернуться.

Обернувшись, я наконец вижу тебя.

Ты стоишь, прислонившись спиной к двери, и смотришь на меня, не говоря ни слова. Подхожу ближе, чтобы видеть твое лицо. В свете луны оно кажется неестественно, нереально бледным. Твоя напряженность ощущается на расстоянии – ты застыла, словно пантера перед прыжком.

Я чувствую, что мне снова категорически необходимо поправить галстук на шее.

Сейчас для меня это вопрос жизни и смерти. Я просто не могу думать ни о чем другом.

Поправляю галстук и безвольно опускаю руки.

Подхожу ближе.

Подхожу еще ближе.

Настолько близко, что могу теперь различить каждую твою дрожащую ресницу.

Твои глаза опущены вниз, губы со следами вишневой помады слегка приоткрыты. Мои руки висят, как плети. Я не могу поднять их, чтобы дотронуться до тебя. Они слишком тяжелые. Оглушающий стук сердец доносится отовсюду. Невозможно пересчитать, сколько их сейчас у нас с тобой на двоих. Никак не меньше ста – это уж точно, а может быть двести.

Приподнявшись на носках, ты касаешься щекой моей щеки. Я отзываюсь на это прикосновение, слегка наклонив голову.

Твоя щека нежная, гладкая и горячая. Едва ощутив своей кожей эту волшебную нежность, я уже не понимаю, как смог прожить без нее на свете почти восемнадцать лет.

Непостижимо.

Под барабанный бой двухсот обезумевших сердец слегка касаюсь губами кончика твоего носа. Ты улыбаешься этой трогательной ласке, жмуришься от удовольствия и поднимаешь руки. Запускаешь пальцы в мои волосы, откидываешь голову назад. Подхватываю твое горячее дыхание и наконец несмело целую губы.

Странно, но после этого потолок не падает нам на голову. И пол не проваливается под ногами.

Не происходит вообще ничего, что должно было бы произойти. Осмелев, я предпринимаю вторую попытку. Потом – третью.

Перестаю наконец считать попытки и просто целую тебя. После каждого поцелуя одно из сердец лопается, как воздушный шарик, разрываясь от счастья. Но их по-прежнему много, и можно не беспокоиться, что я умру от этого счастья раньше времени.

Шепчу – «Я люблю тебя…»

«Как?» – отзываешься ты, отзываясь на мои поцелуи. В голосе – любопытство. Ты всегда такая. Даже в эту минуту – любопытство в голосе.

Мне трудно ответить на твой вопрос. В голове – сплошная поэзия. Некачественная, к тому же. Потому что поэтического дара я лишен напрочь и никогда в жизни не интересовался стихами. В голове – пустые рифмы. Произнеси я сейчас хоть одну, ты тут же поднимешь меня на смех. Нет, пожалуй, не стоит.

«Как воздух», – выдыхаю я и судорожно втягиваю в себя этот воздух, чтобы не умереть от удушья, пока будет длиться очередной поцелуй.

«Как воздух?» – удивляешься ты в следующем промежутке.

Утвердительно мычу в ответ. Снова вдыхаю, на этот раз глубже. Так глубоко, что легкие едва выдерживают объем переполняющего их кислорода. И снова целую тебя. Не отпускаю до тех пор, пока кровь не начинает шуметь в висках, пока давление этой крови не становится максимально приближенным к тому, которое испытывает человек, погружаясь под воду на глубину сто метров.

Двести метров.

Пятьсот метров.

Тысячу метров.

Без необходимого в таких случаях специального обмундирования для погружений на экстремальную глубину.

Ты вырываешься. Отталкиваешь меня, упираясь кулаками в грудь. Судорожно вдыхаешь и выдыхаешь. Снова и снова. В твоих огромных и черных зрачках я вижу свое отражение. В самой их глубине – страх. Я знаю, откуда он.

Я знаю, у меня получилось. Мне удалось заставить тебя почувствовать, как это – жить без воздуха.

Жить без воздуха – никак.

Без воздуха не живут. Вообще не живут.

Без воздуха – умирают.

«Сумасшедший», – шепчешь ты одними губами.

Я киваю в ответ: знаю.

Некоторое время мы еще стоим, не касаясь друг друга, пытаясь успокоить дыхание. Два водолаза, спасенные за сотую долю секунды до наступления смерти.

Потом ты резко приподнимаешь подол платья и снимаешь его через голову.

В то, что это случилось, поверить невозможно.

Мне даже страшно открыть глаза. Я знаю – стоит только поддаться минутной слабости, и чудо исчезнет. Поэтому лежу, крепко зажмурившись, убеждая себя в том, что в принципе остаток жизни можно запросто прожить и так, с закрытыми глазами. Какие-то несчастные шестьдесят лет. Или пусть даже семьдесят – кто знает, сколько там мне отпущено. Да и не важно. Можно научиться жить с закрытыми глазами, как живут от рождения слепые люди. Наверняка, в этом нет ничего сложного. Нужно только покрепче, покрепче смежить веки. Чтобы не осталось между ними даже самой крошечной щелочки.

Там, в темноте моих зажмуренных глаз, притаилось счастье. Настоящее счастье. То самое о котором я даже и мечтать не мог. Откроешь глаза – и оно вылетит сразу. Нужно быть круглым идиотом, чтобы вот запросто отпустить его на свободу. Нет уж, от меня оно такого подарка не дождется.

«Спишь, что ли?» – слышу совсем рядом твой тихий и спокойный голос. Абсолютно спокойный. Как будто ничего не случилось.

Мычу в ответ что-то невразумительное.

«Ну тогда скажи что-нибудь! Эй!»

Существование твоего голоса в непосредственной близости порождает предательскую мысль о том, что ты на самом деле находишься рядом. Соблазн открыть глаза хотя бы на секунду становится просто невыносимым. Из последних сил пытаюсь бороться, и все же сдаюсь очень быстро. Приоткрываю один глаз, и сквозь подрагивающие ресницы вижу твои очертания. Мне хочется большего. Хочется невыносимо. Забываю обо всем, окончательно открываю глаза и вдруг понимаю, каким идиотом, наверное, выглядел все это время.

Ничего не изменилось. Все осталось по-прежнему. За окном темное небо, усыпанное мелкой звездной крупой. На небе висит желтая луна. Тонкий тюль на окнах колышется от прикосновений ветра. Ты лежишь рядом. Твое белое, полностью обнаженное бедро касается моего бедра, а между ними – влажная прослойка проступивших сквозь кожу капелек пота.

Начинаю подозревать, что на самом деле я вовсе не сошел с ума. Дерзко предполагаю, что эта ночь мне не приснилась. Ты рядом, и я могу запросто к тебе прикоснуться, чтобы окончательно убедиться: мы сделали это.

«Долго еще молчать будешь?» – недовольно бормочешь ты. Твой теплый шепот где-то в районе моего плеча ласково щекочет кожу. Медленно поворачиваюсь на бок, подпираю голову локтем и смотрю на тебя. Замечаю на шее маленькое и темное круглое пятно – неосторожный след от моего поцелуя. Прикасаюсь к нему кончиками пальцев. Прикасаюсь губами.

От этого мимолетного и почти невинного прикосновения вдруг снова закипаю. Словно окутанный мелкой сетью электрических проводов, ощущаю, как мчатся по ним разряды тока, отмечая свой путь бесконечными огненными вспышками.

Мне кажется, я сейчас взорвусь.

Ты отзываешься, спасая меня от неминуемой смерти.

Все повторяется снова.

Только на этот раз – уже не так торопливо и судорожно. Без неловких заминок и поспешных движений. Без дурацких попыток в самый ответственный момент вспомнить, что же там было написано в «Энциклопедии интимных отношений», проштудированной мною тайком от родителей еще в начале восьмого класса.

Если бы ты узнала об этом – смеялась бы, наверное, до самого утра.

Потом ты засыпаешь, уютно свернувшись у меня под мышкой. От счастья я почти не дышу.

«Завтра, – шепчешь ты. – Завтра я уезжаю…»

Могла бы и не напоминать, думаю я.

Ты уже спишь. А я смотрю на небо, неотвратимо розовеющее за окном. Как сделать, чтобы завтра никогда не наступило?

На вокзале полным-полно народу. Если попытаться умножить количество людей внутри здания на количество сумок, полученное число просто не уместится на дисплее калькулятора. Сквозь хаотично движущуюся толпу пробиваю себе дорогу локтями. По подземному переходу иду за тобой в составе делегации взволнованных родственников с одинаковыми растерянными лицами.

Наверное, у меня точно такое же растерянное лицо. А может быть, даже чуть более растерянное, потому что я до сих пор не могу поверить в то, что происходит.

Твой поезд только что объявили.

Твой чемодан у меня в руках.

Твой коротко стриженный затылок маячит впереди.

Пока нас разделяет только толпа людей, спешащих занять свои места в купе отъезжающего поезда.

Но это только пока.

Перед глазами мелькает желтый указатель – вторая платформа, четвертый путь. В переходе пахнет затхлой сыростью. Пахнет людьми. Каждый человек из неисчислимого множества людей, проходящих по подземному переходу к своей платформе, навсегда оставляет здесь частичку своего запаха. Этот запах ни с чем не перепутаешь. Я точно знаю теперь, как пахнет разлука.

Совсем не цветами.

Ничего приятного, между прочим.

Ты поворачиваешь, и я поворачиваю следом за тобой. Вместе со мной поворачивает делегация родственников и десятки людей, совершенно случайно оказавшихся сейчас рядом. Когда полумрак подземного перехода сменяется наконец ярким светом наступившего вопреки моим глупым надеждам дня, я слышу, как издалека доносится протяжный гудок. Это чей-то чужой поезд. Твой уже давно стоит на платформе, диктор повторно объявляет начало посадки. В поисках нужного вагона мы еще некоторое время бродим возле состава. Наконец останавливаемся возле таблички с цифрой 11, криво подвешенной за мутным стеклом около входа.

Почти половина времени, оставшегося у нас, уходит на общение с проводницей и размещение в купе.

Наконец ты выходишь из вагона, успевая растратить целых четыре драгоценных минуты на все эти ненужные глупости. Но и теперь преимущество прощания – на стороне родственников. Мне остается только смотреть безучастно, как ты утираешь слезы на лице матери, киваешь головой, выслушивая в сотый раз прощальные напутствия, без конца повторяя «конечно», «обязательно», «буду писать», «буду звонить», «буду скучать»…

Ты и сама чуть не плачешь, оказывается.

Я замечаю слезы в твоих глазах, когда ты наконец подходишь ко мне. Грустно улыбаешься, кладешь руки на плечи. Родственники дружно отворачиваются, проявляя немыслимую в данной ситуации деликатность.

Воспользовавшись подаренным шансом, я целую тебя в губы.

И еще раз.

Целую отчаянно и долго, снова заставив почувствовать острую нехватку кислорода.

«Я помню, – бормочешь ты, улыбаясь, и пытаешься отдышаться. – Я знаю. Я не забуду».

Диктор объявляет, что до отправления поезда остается пять минут. Просит отъезжающих занять свои места, а провожающих выйти из вагона.

Мы стоим, не шелохнувшись, и смотрим друг на друга.

«Все будет хорошо, – говорю я, чтобы не молчать. – Вот увидишь, у тебя все получится. Ты поступишь».

«Надеюсь», – отвечаешь ты, нахмурившись.

Встревоженные родственники заталкивают тебя в вагон. Проводница, поднявшись следом за тобой, убирает подножку. Остановив взгляд на моем лице, замечает, какое оно несчастное, и отходит в сторону, оставляя тебе место на самом краю тамбура. Я смотрю на тебя снизу вверх.

«Надеюсь, – повторяешь ты снова. – Если не поступлю – не знаю, что буду делать. Умру, наверное!»

Я снова бледнею от этих слов. Ты шутишь, я знаю, и все-таки не могу с собой ничего поделать.

«Прекрати, – отвечаю тебе злым шепотом. – Прекрати говорить всякие глупости».

Ты тихо смеешься.

«Не переживай. Я ведь дала тебе уже инструкции на этот счет. Так что переживать не нужно. Ты мне лучше вот что скажи…»

Поезд дает протяжный гудок, колеса вздрагивают, издавая чудовищный грохот. Но с места пока не двигаются.

«Ты лучше вот что скажи, – продолжаешь ты, улыбаясь грустно и чуть-чуть насмешливо. – Не боишься, что я могу встретить кого-нибудь там? Влюбиться, и все такое? Целых пять лет…Кто знает…»

Ты снова шутишь. Я знаю. Шутишь, конечно. И мне не остается ничего другого, как ответить на твою шутку своей шуткой. Такой же нелепой и глупой:

«Только попробуй, – отвечаю я. Сжимаю пальцы в кулак и задираю руку наверх – так, чтобы тебе было лучше видно. Повторяю: – Только попробуй. Убью сразу!»

«Убьешь!» – смеешься ты.

Моя шутка удалась, по всей видимости.

Проводница появляется из вагона и просит тебя отойти в сторону.

Я разжимаю затекшие от напряжения пальцы и глупо машу тебе рукой. Родственники дружно машут вместе со мной. И ты машешь тоже. Машешь и продолжаешь смеяться над моей остроумной шуткой.

Потом ты уходишь. Исчезаешь из поля зрения. Подорвавшись с места, я быстро оказываюсь возле окна твоего купе и снова вижу тебя.

Ты шепчешь что-то абсолютно не важное, прилипнув носом к стеклу, которое нас разделяет. Кончик носа приплюснут, похож сейчас на пятачок поросенка.

Что-то похожее уже случалось с нами раньше.

Ты тоже вспоминаешь об этом. Улыбаешься и начинаешь дышать на стекло. Торопливо, боясь не успеть до отхода поезда, чертишь пальцем на стекле непонятные знаки.

Я с трудом разбираю первое слово:

«Невозможно».

«Невозможно» написано на стекле криво и занимает слишком много места.

Невозможно – что?

Ты продолжаешь дышать на стекло, отыскав в верхней его части большой прямоугольник чистого пространства.

«… убить того кого…» – читаю дальше.

На стекле уже совсем не остается места. Несмотря на то, что ты сэкономила на запятой, которую нужно было бы поставить в середине фразы в соответствии с правилами грамматики русского языка.

Поезд трогается с места. Я делаю шаг, понимая, что не смогу удержаться, чтобы не побежать за ним. Понимая, что все будет именно так, как бывает в дурацких мелодрамах, которые ты так любишь смотреть по телевизору и которые я так отчаянно презираю.

Делаю еще шаг.

Ты торопливо дышишь на стекло. В самом его низу остался крошечный незамутненный прямоугольник.

Выводишь кончиком пальца букву «л». Я уже знаю, что будет дальше.

Иду за поездом.

Бегу за поездом.

Возле «л» появляется «ю».

Места больше не остается.

Фраза обрывается.

Поезд идет уже слишком быстро, и я не успеваю за ним.

Теряю тебя из виду и все равно продолжаю бежать, надеясь непонятно на что.

Теряю из виду последний вагон и продолжаю бежать вдоль пустых рельсов, уже ни на что не надеясь.

Наконец останавливаюсь.

Невозможно убить того, кого любишь.

«Я же пошутил» – говорю я тебе в полный голос. Слышу свой голос, вздрагиваю и оглядываюсь по сторонам. Вижу себя за столиком в привокзальном кафе. В руках – одноразовый пластиковый стакан, наполненный жидкостью светло-коричневого цвета. Кофе или чай – вследствие полного отсутствия вкуса и запаха разобрать невозможно. Вокруг – люди. И за одним столиком со мной – тоже люди. Пожилая пара. Грузный мужчина с редкими седыми волосами и женщина в спортивном костюме.

Оба смотрят на меня в немом удивлении. В глазах застыл немой вопрос: с кем это вы сейчас, молодой человек, разговаривали? А?

Поднимаюсь из-за стола, без сожалений оставляя недопитым светло-коричневый напиток без вкуса и запаха.

Три дня живу, как в тумане. Еще несколько таких дней – и я не выдержу, наверное.

На четвертый день ты звонишь. Сообщаешь радостным голосом, что провалила первый экзамен в театральное училище. Смеешься в трубку.

«Ты приедешь?» – спрашиваю с надеждой.

«Нет, – отвечаешь ты. Моя надежда падает на пол и разбивается вдребезги. Я вижу хрустальные осколки у себя под ногами. – Я не приеду. Я тут надумала теперь поступать в педагогический институт!»

«В педагогический?» – переспрашиваю удивленно. Не могу понять, почему в педагогический. Почему не в медицинский или, к примеру, не в университет Патриса Лумумбы.

«Патриса Лумумбы! – передразниваешь ты со смехом. – Слова-то какие он знает, а? В этом университете, к твоему сведению, одни африканцы учатся! Я ведь не африканец?»

«Не африканец», – соглашаюсь, чтобы хоть что-то сказать.

«Ну вот, – заключаешь ты и снова смеешься в трубку. – Оказалось, что это совсем не страшно… Я имею в виду, повалить экзамены в театральное… Я думала – умру на месте от горя… А вот ведь, осталась вполне живая… Чем, по твоему, плох педагогический?»

Соглашаюсь с тем, что педагогический очень даже хорош. Хотя в роли учительницы представить тебя не могу, хоть убей.

«И вообще, у меня все здорово. Поселилась в общежитие на правах абитуриентки. И подружка у меня уже есть – замечательная просто…»

Минут пять рассказываешь мне о своей замечательной подружке. Я почти не слушаю. Мне хочется послать к чертям всех твоих подружек, в голове которых рождаются такие вот идиотские мысли – вместо театрального поступать в педагогический.

«Так что – пожелай мне удачи!» – заканчиваешь ты.

Послушно желаю тебе удачи, и, не удержавшись, добавляю ехидно:

«И подружке твоей того же…»

«Передам!» – отвечаешь ты и вешаешь трубку.

Долго слушаю короткие губки, потом швыряю трубку на базу.

Успокаиваюсь только к вечеру. Пытаюсь отыскать в случившемся позитив. Нахожу очень быстро: прежде всего, ты позвонила. Но главное – не это. Мои нелепые страхи, основанные на твоих таких же нелепых угрозах, теперь полностью растаяли. Ты не поступила в театральное – и ты осталась жива…

В самом деле – есть повод для того, чтобы сходить к Священному Дубу и благодарственно хлопнуть его по корявому черному стволу. Выполнил, получается, старик мою просьбу…

«Глупость несусветная», – бормочу себе под нос.

Но все-таки дожидаюсь наступления темноты и иду в парк, к месту наших ритуальных плясок.

* * *

Набравшись сил, Инга резко высвободилась из тесных объятий.

Отступив на шаг к воде – отступила бы дальше, но дальше уже и некуда было – она рассматривала человека, который, определенно, существовал в ее жизни, но существовал в ней каким-то странным образом. И никак не могла понять, что она сейчас чувствует.

Он был красив. На самом деле – красив. Если не как бог, то как голливудский актер – точно. Она правильно в первый раз подметила. Высокий и гладкий лоб, иссиня-черные пряди волос, подчеркивающие аристократическую бледность лица. Удивительная, так редко встречающая правильность и линий. Подбородок четко очерченный и, возможно, чуть более круглый, чем полагается мужчине. Глаза глубокие, светло-серые. Выразительные, как говорят в таких случаях. Глаза, в которые хочется смотреть. Которые притягивают, которые говорят что-то. Идеальный вырез тонких ноздрей и породистый, прямой и ровный, нос.

Мужчина, сошедший с обложки журнала.

И даже больше. Мужчина-мечта. Эти самые журналы вместе со всеми их шикарными обложками достойны только того, чтобы быть брошенными под ноги этому мужчине. И для них, для журналов, и для всей редакционной коллегии будет огромной честью, если этот мужчина коснется глянцевых обложках подошвами своих ботинок.

Вот так.

Мысленно проговаривая эти слова, Инга чуть не сказала «сандалий» вместо «ботинок».

Греческий бог, иначе не скажешь. Только крыльев за спиной не хватает, и лаврового венца на голове. При одном только взгляде на этого мужчину любая уважающая себя и считающая себя женщиной женщина просто обязана влюбиться. Не просто влюбиться, а полюбить навсегда, навеки, принести в жертву жизнь свою и своих близких, сгореть в огне этой любви, ни минуты ни о чем не жалея…

И все такое. Со всеми вытекающими последствиями…

Как ни странно, увидев Горина, она не испугалась. И даже почти не удивилась. Но все же спросила:

– Как ты здесь оказался?

Он стоял и смотрел на нее молча, как будто не слышал вопроса. Смотрел с такой жадностью, будто не мог насмотреться. Не выдержав этого взгляда, Инга опустила глаза.

– Я тебе вопрос задала, кажется. Или мне послышалось?

– Я знал, что ты придешь. Я ждал тебя здесь каждый день. Ждал тебя…

«Какая глупость», – вяло подумала Инга.

– Какая честь, – ответила немного насмешливо. И поинтересовалась: – Почему здесь? Почему не в любом другом месте? Или ты экстрасенс, можешь предвидеть будущее? Заранее знал, что я именно сюда приду?

– Заранее знал. Что ты именно сюда придешь, – почему-то сердитым голосом ответил Горин. Нахмурился, избороздив морщинами свой элегантный лоб, и спросил: – Ты что же, так и не вспомнила?

– Так и не вспомнила, – немного потерявшись от его сердитости, ответила Инга.

– Не вспомнила? Почему же тогда… пришла?

– Я гуляла просто, – огрызнулась она в ответ, теряясь еще сильнее.

– Почему ты пришла сюда?

Горин выглядел еще более растерянным, чем она сама. И все это вместе выглядело странно.

Очень странно.

– Пришла и пришла. Не знаю, почему.

– Мы здесь встретились с тобой. Второй раз. Случайно. Через месяц после той первой встречи в машине во время дождя. Помнишь, я тебе рассказывал?

– Бред какой-то, – пробормотала Инга. Теперь настала ее очередь сердиться.

– Ты мне не веришь, – ответил он обреченно.

– А почему? Скажи, почему я, собственно, должна тебе верить?

– Мне показалось… – тихо проговорил он в ответ и замолчал.

Инга и без того поняла, что ему именно показалось. И почему это ему показалось. И даже покраснела. И разозлилась на себя за это.

– Креститься надо, – ответила первое, что пришло в голову. – Марина так говорит.

– Какая еще… Марина?

– Подруга моя. Ты что же, не знаешь, что у меня есть подруга Марина? Странно.

– Знаю. Просто мы с ней лично… не знакомы. Поэтому я и не понял сразу. Ты почему злишься?

– Я не злюсь. Я задала тебе вопрос в самом начале нашей беседы. А ты на него до сих пор не ответил. Ты как здесь оказался?

– Я пришел, потому что ждал тебя. Я приходил сюда каждый день. Каждый день с тех пор, как ты выписалась из больницы. Я пришел, потому что здесь мы с тобой встречались раньше. В первый раз… То есть, во второй раз. И потом еще. Много раз. Именно здесь встречались. Теперь я ответил?

– Я тебе не верю, – сдавленным шепотом проговорила Инга. – Почему я должна тебе верить?

– У меня нет доказательств, – ответил он немного сухо.

Она отвернулась к воде. Долго смотрела на мелкие круги, тающие на поверхности, пытаясь успокоиться.

Успокоиться не получалось.

– Ты следил за мной, – сказала она со злостью. – Я знаю, что ты за мной следил. Сегодня, и раньше тоже следил. За несколько дней до аварии. Я знаю.

От этого ее предположения он заметно опешил. Или очень хорошо сыграл, как и полагается голливудскому актеру, крайнюю степень изумления.

– Зачем мне… следить за тобой? Что ты такое говоришь?

– А то и говорю, что знаю, – не сдавалась она. – Знаю совершенно точно, что следил. Скажи, зачем?

– Я тебя люблю, – вдруг сказал он. Тихо и совершенно невпопад.

– Поэтому… следил?

– Да не следил я за тобой, Инга! – вскипел Горин. – Что ты заладила! Следил, следил! Говорю же, не следил! Что за глупости!

– Не глупости. Ничего не глупости, – продолжала настаивать Инга. Но, как ни старалась, голос звучал абсолютно беспомощным.

– Да с чего ты взяла вообще, что за тобой кто-то следил?

– Я знаю.

– Знаешь? Вспомнила, значит?

– Нет, не вспомнила. Мне Марина сказала.

– Марина тебе сказала? Да какая еще Марина? – снова взорвался Горин, переходя почти на крик. В полной тишине его голос можно было услышать в самом дальнем конце липовой аллеи.

– Моя подруга, – напомнила Инга. – И не надо так орать. Ты же сказал, что знаешь, кто такая Марина.

– Господи, – простонал он. – Извини. Я не буду больше орать. Я опять забыл про эту твою Марину. Только учти, эта твоя Марина… Она тебе врет. Врет, слышишь? Она не может знать, что я за тобой следил. Она меня ни разу в жизни не видела. Она вообще про меня ничего не знала. Она… Эх!

Горин безнадежно махнул рукой. И полез в карман доставать сигареты.

Инга была в замешательстве. Если она сейчас скажет, что он, к тому же, испортил тормоза в ее машине, специально, чтобы она разбилась – пожалуй, он просто примет ее за сумасшедшую. Она собиралась сказать ему это. Только что – собиралась. Выложить, как на духу, все свои козырные карты, и понаблюдать за его реакцией.

Но теперь что-то изменилось.

Она и сама не понимала, что. То ли его расстройство и досада были такими настоящими, то ли нервный жест руки, нырнувшей в карман в поисках заветной пачки, показался ей естественным и даже немного знакомым…

Он долго молчал и нервно курил, не глядя на Ингу.

– Ну и что она тебе еще про меня рассказала, эта твоя Марина? Небось, сообщила, что я вор-рецидивист? Серийный маньяк-убийца, специализирующийся на малолетних детях и старушках? Что это я застрелил Джона Леннона и Индиру Ганди? В восьмидесятом и восемьдесят четвертом годах соответственно. Что это я покушался недавно на жизни президентов США и Грузии…

Он выплевывал каждое слово с яростной злостью. И был похож на обиженного ребенка, которого в чем-то несправедливо обвинили взрослые.

– Успокойся, – тихо сказала Инга. – И перестань говорить глупости. В восемьдесят четвертом, а тем более в восьмидесятом году ты был слишком маленьким…

– Зато в две тысячи шестом я был уже большим! – не сдавался Горин. – Очень даже большим! Так что грузинского и американского президента тебе списать не удастся! На них-то я уж точно покушался!

– Ну и зачем, – устало поинтересовалась Инга, скрывая неизвестно откуда появившуюся улыбку. – Зачем ты на них покушался? Что они тебе сделали-то, эти президенты, а?

– А это ты у своей Марины спроси. Она наверняка знает. Она же все про меня знает! – упрямо ответил он и отбросил в сторону недокуренную до половины сигарету.

– Она про тебя ничего не знает. Ты же сам сказал. И перестань психовать, пожалуйста. Ты зачем сюда пришел, ругаться со мной, да?

– Это ты сюда пришла со мной ругаться.

– Хорошо. Беру свои слова обратно. Это не ты за мной следил.

– Как у тебя все просто, – недовольно пробурчал он, успокаиваясь. И вдруг спохватившись, тревожно спросил: – Подожди, так получается, за тобой правда кто-то следил, что ли?

– Марина… – начала было Инга, но осеклась, заметив, как искривилось при одном звуке этого имени лицо Горина. И не стала продолжать.

Она оттаивала. Злилась на себя за это чувство, обзывая себя мысленно пустоголовой идиоткой, но ничего не могла с этим поделать.

Абсолютно ничего.

Горин пристально и встревожено смотрел на нее, ожидая продолжения.

– … сказала, что последние несколько дней перед аварией за мной следил кто-то. Высокий брюнет. В костюме и в галстуке. Сверху – кожаный пиджак нараспашку.

– Я не ношу костюмов и галстуков. Я в джемпере хожу, – зачем-то сказал Горин.

Инга улыбнулась:

– Ну да. Это аргумент.

– Почему ты мне раньше этого не сказала?

– Откуда я знаю, – Инга пожала плечами. – Я ничего про себя не знаю.

– А почему ты подумала, что это был я? Зачем мне за тобой следить? Потому что я… брюнет?

– Потому что ты брюнет, – согласилась Инга. – И еще потому, что я… Потому что ничего не понимаю! Вообще ничего не понимаю!

Неожиданно ее голос сорвался почти на крик. От отчаяния ей вдруг захотелось заплакать.

Он шагнул ближе, взял обе ее руки в свои и слегка притянул к себе. Не для того, чтобы обнять. Просто Инга стояла слишком близко к воде. Наверное, испугался, что она может оступиться. Упасть в воду, намокнуть, замерзнуть и простудиться.

Трогательно.

– Скажи мне. Скажи, что ты не понимаешь. Я тебе все объясню. По крайней мере, постараюсь объяснить. Надеюсь, у меня получится.

Инга все-таки высвободила свои ладони из его рук, в очередной раз разозлившись на то, что сделала это почти против желания.

Его присутствие действовало на нее каким-то странным, гипнотическим образом. Еще в больнице она убедилась в том, что к этому человеку ей не требуется привыкать. Несмотря на то, что она его так и не вспомнила, она чувствует себя рядом с ним, как будто на самом деле знает его сто лет. Она не могла на него сердиться. Не могла его ни в чем подозревать.

А от его прикосновений почти теряла голову.

И это было ужасно.

Ужасно вдвойне, потому что вечером дома ее будет ждать Павел Петров. И ей снова придется обманывать Павла Петрова. Потому что сказать ему правду, чтобы раз и навсегда покончить с этой историей, у нее просто не хватит сил.

– Инга, – голос Горина вывел ее из состояния тяжелой задумчивости. – Скажи мне.

– Мне нечего тебе сказать, – устало вздохнула она. – Я ничего не знаю о своем прошлом. И поэтому я не могу никому верить до конца. Мне все время кажется, что от меня что-то скрывают. Все окружающие меня люди знают про меня что-то… Что-то такое, чего не хотят говорить. От этого я схожу с ума. Я начинаю уже разговаривать сама с собой. Я пытаюсь достучаться, пытаюсь объяснить, что мне нужно знать о своей жизни все. Какой бы она ни была, эта жизнь – она моя. Но никто и слушать не хочет. Никто. Все твердят в один голос, что им нечего сказать. А я не верю. Никому не верю.

– И мне не веришь тоже?

– Тебе – особенно.

Легкая тень промелькнула на его лице. Инга успела заметить, как потемнели его глаза, но он очень быстро сумел справиться с эмоциями и взял себя в руки. Смотрел на нее спокойно, прямо в глаза, и ждал продолжения. Набравшись сил, она все-таки решилась:

– Понимаешь, я просто не могу поверить в то, что между нами… Между тобой и мной что-то было. То есть, я знаю точно, что ничего такого быть не могло… Не могло, потому что…

– Ничего такого – это какого? – уточнил он, заставив Ингу снова рассердиться.

– Такого, – тихо ответила она, снова отводя глаза. – Сам, что ли, не понимаешь?

– Не понимаю. Скажи!

Он снова взял ее за руку.

Она выдернула руку и со злостью выплюнула ему прямо в лицо:

– Не строй из себя шута!

– Извини, – сказал он каким-то странным голосом. – Извини, я правда веду себя, как дурак. И знаешь, ты ведь права. На самом деле ничего такого… не было между нами.

– То есть… – опешила Инга. – То есть как это – не было?

– Не было, – повторил он, упрямо наклонив голову. И снова полез в карман за сигаретами. Достал пачку, повертел в руках и сунул обратно.

– Так ведь в больнице, – напомнила она, изо всех сил пытаясь угадать по выражению его лица, не шутит ли он. А если не шутит – может быть, они просто друг друга не поняли и разговаривают сейчас о совершенно разных вещах?

– В больнице, – тихо повторил он, – как раз и было… в первый раз.

– В первый раз?!

– Да что ты так удивляешься, – тихо сказал он. Отвел взгляд и долго смотрел на воду. Дождь перестал, но небо по-прежнему было свинцово-серым, и вода по цвету напоминала расплавленный жидкий металл.

Инга ждала продолжения.

– Пойдем отсюда, – он протянул ей руку. Она не ответила и стояла, не шевелясь. – Пойдем, – повторил он. – Холодно, сыро. Ты слишком легко одета. На тебя смотреть жалко. Заболеешь еще. Пойдем. Я тебе все расскажу, обещаю.

Поднявшись от кромки воды наверх, они шли теперь вдоль бетонного заграждения по мокрому асфальту. Островки растаявшего грязного снега хрустели и хлюпали под ногами. Голые ветки деревьев раскачивались из стороны в сторону в каком-то хаотичном танце. Ветер дул отовсюду. Они шли, не глядя друг на друга, не касаясь друг друга и не говоря ни слова.

Инга отчаянно пыталась собраться с мыслями. От этой встречи, которую предчувствовала, она ждала всего, чего угодно, но только не этого. Внезапное появление Горина не испугало и не смутило ее. В глубине души она надеялась на то, что эта встреча поможет во всем разобраться. Расставить точки над i, распутать клубок непонятных и нелогичных эпизодов собственной жизни – хотя бы на половину.

Теперь этот клубок запутывался еще больше. Ни конца, ни края не видно этим тугим узелкам.

Уж лучше бы им было вообще не встречаться, наверное.

В самом конце набережной, неподалеку от старого здания речного вокзала, Горин отыскал неприметное с виду кафе с потрясающим своей простотой названием «Кафе». Внутри было почти пусто, но уютно и чисто. Пахло свежевыкрашенным деревом и свежесваренным кофе. От еды Инга отказалась сразу, а кофе заказала сразу две чашки, одну из которых выпила сразу, почти залпом.

– Согрелась? – поинтересовался Горин заботливым, почти отеческим тоном.

– Согрелась. Только не нужно со мной так разговаривать.

– Как?

– Как будто я твоя дочь и мне пять лет.

– Хорошо, – пообещал он. – Не буду.

Чувство неловкости, возникшее внезапно еще на набережной, никуда не исчезло. Инга снова злилась на себя и снова не могла с собой совладать. Горин тоже отводил взгляд, слишком долго и тщательно размешивал в чашке сахар и усиленно делал вид, что ничего не произошло.

Хотя ведь ничего и не произошло, на самом-то деле.

Смешно.

– Ты сердишься? – наконец начал он издалека.

– Не знаю, – честно ответила Инга. – А мне есть, на что сердиться?

– Получается, я тебя обманул. То есть, если бы я в ту ночь… Наверное, если бы я тебя предупредил, что у нас с тобой… ничего такого… То, может быть, и не было бы.

– Глупости, – устало ответила она. – Ты думаешь, это имеет значение?

– Не знаю.

– Я одного не могу понять. Если, как ты говоришь, мы с тобой познакомились два года назад и все это время… встречались, я правильно понимаю?

– Встречались, – кивнул он, отхлебнув глоток из своей чашки.

– Тогда почему?..

– Потому что ты замужем. Разве не понятно? Это не потому, что ты не хотела. Ты просто… ты не такой человек, понимаешь?

Инга вяло усмехнулась. Ей уже не первый раз доводилось слышать о себе, что она «не такой человек».

– Хочешь сказать, все настолько просто? Моральные принципы – и все?

– Нет, конечно. Не в одних только моральных принципах дело. Хотя и в них – тоже. Но тебе нужно было разобраться в своих чувствах. Определиться.

– И я разобралась? Определилась? Или… не успела?

– Успела. Ты решила остаться со мной.

Теперь он смотрел на нее прямо. Она не смогла выдержать этого взгляда и отвела глаза.

– Хочешь сказать, я решила уйти от мужа?

Он только кивнул в ответ и продолжал смотреть на нее.

– У нас с Павлом были… плохие отношения?

Его ответ оказался неожиданным:

– Ты никогда в жизни не рассказывала мне о своих отношениях с… Павлом. Если честно, я даже не знал, что его так зовут. Я знаю только, что ты решила остаться со мной.

– Вот как, – задумчиво проговорила Инга. Все это было похоже на правду… И в то же время было вообще ни на что не похоже. Слишком много неясностей было в этой истории. Слишком много несовпадений.

– И когда я это решила?

– Давно. Еще летом. Помнишь, я тебе говорил, в начале июня мы отдыхали вместе в Приэльбрусье. Ты тогда упала с крутого спуска. Сломала лыжу и повредила ногу. Я весь вечер дул на твою коленку. А потом… Потом ты сказала…

– Я помню, – хмуро отозвалась Инга. – Дул на коленку. Ты уже рассказывал. Кстати… На этом отдыхе, мы что, в разных номерах жили?

– В разных, – кивнул Горин. – Я провел с тобой только одну ночь. Ту самую, когда дул тебе на коленку. Хотя нет, не всю ночь. После того, как ты заснула, я ушел к себе в номер.

– Понятно, – ответила Инга, хотя на самом деле ей все было совершенно непонятно. – Но если это было в начале лета, в июне… Если я еще тогда решила… остаться с тобой, как ты говоришь… Почему же – не осталась?

Горин пожал плечами.

– У тебя были какие-то причины. Ты в них меня не посвящала.

– Может быть, я передумала?

– Нет. Ты не передумала.

– Ты уверен?

– Уверен.

Инга молчала. С одной стороны, рассказ выглядел правдоподобным. С другой стороны – несколько странным. Если она решила уйти от Павла почти полгода назад, почему до сих пор не ушла? Какие причины помешали ей это сделать? И главное, если между ней и Гориным существовали настолько близкие отношения – почему она ни словом не обмолвилась ему об этих причинах?

– Я когда-нибудь рассказывала тебе о том, как познакомилась с мужем? – сама от себя не ожидая, спросила она вдруг.

– Рассказывала. Правда, вскользь, без подробностей. Вы встретились случайно на улице и решили пожениться… на следующий день, кажется. Или через два дня. Не помню уже. Какое это имеет значение?

– Никакого. Я просто спросила, – ответила Инга, стараясь выглядеть убедительной.

Не получилось.

– Ты не просто спросила. Инга, мы знаем друг друга уже два года…

– Это ты меня знаешь два года, – напомнила она. – А я тебя знаю всего три недели. И себя, между прочим, тоже знаю… Не очень давно. Так что…

– Почему ты спросила?

– Господи, какой же ты дотошный! Ну хорошо. Я скажу. Тебе не кажется, что эти две истории противоречат друг другу? Три года назад я была взбалмошной авантюристкой, не побоявшейся вступить в брак с едва знакомым человеком. Тогда мне не понадобилось много времени, чтобы разобраться в своих чувствах. Теперь я вдруг превратилась в нудного прагматика. Почти два года копаюсь в себе. Целых шесть месяцев не могу решиться на то, чтобы разорвать отношения с нелюбимым человеком и начать новую жизнь с тем, которого люблю. Это две серии совершенно разного кино, понимаешь?

– Дело не в тебе, – после долгой паузы ответил Горин. – Дело в ваших отношениях…

– Ты ведь не знаешь! – снова перебила Инга. – Ты не знаешь ничего о наших отношениях! Ты ведь сам только что сказал, что я тебе ничего не рассказывала! Что ты даже имени его…

– Успокойся, – он накрыл своей теплой ладонью ее все еще холодные пальцы.

– Пусти! – она снова выдернула руку. – Это все – ерунда какая-то! Похоже на наспех сляпанный сюжет дешевой криминальной мелодрамы! Только знаешь что? Ведь отсутствие памяти и отсутствие мозгов – это не совсем одно и то же! Амнезия – не шизофрения! Не нужно делать из меня дурочку! Я тебе не верю! Не верю, ни одному твоему слову не верю, слышишь!

На них уже оглядывались немногочисленные посетители кафе. Но Ингу сейчас это мало волновало. Она вообще вокруг себя никого и ничего не замечала. Все эти дни она только и мечтала о том, как бы вырваться из теплого и уютного кокона искусственной безопасности, которым окутал ее заботливый муж.

Теперь, освободившись наконец, она уже пожалела об этом.

Прав был Павел. Тысячу раз прав. Ни к чему копаться в своем прошлом. Нужно жить тем, что есть. Жить спокойно и счастливо. А если не получится счастливо – то хотя бы спокойно. Потому что спокойствие – это и есть счастье. Спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Думать о настоящем, думать о будущем. А на прошлом поставить большой и жирный крест. Оно в любом случае осталось позади. И не важно, когда именно она вспомнит, и вспомнит ли вообще. Катись оно все к черту!

Инга уже шла, не оглядываясь, по проходу между столиками в кафе, провожаемая любопытными взглядами. Она чувствовала эти взгляды – удивленные, насмешливые. Да пусть! Пусть думают, что хотят! Только бы побыстрее уйти отсюда. Вернуться домой. Дождаться Пашку. Накормить его горячим ужином. Напоить чаем. Вместе завалиться на мягкий диван, прикрыв ноги теплым пушистым пледом, выбрать из огромного множества дисков с фильмами какую-нибудь старую смешную комедию. Успокоиться и заснуть у него подмышкой, зная, что он сумеет перенести ее на руках с дивана на кровать так осторожно, что она даже не почувствует, не проснется…

Порыв мокрого ледяного ветра ударил в лицо, когда она распахнула дверь, и едва не сбил с ног. Погода испортилась окончательно, с неба снова повалилась колючая крупа – то ли снег, то дождь. Прикрыв лицо ладонью, Инга выбежала на дорогу и стала быстро подниматься вверх от набережной по скользкому, уходящему из-под ног асфальту. Впереди маячила небольшая площадь, виднелись в вышине серого неба блестящие золотом купола Троицкого собора. Площадь пересекала целая сеть маленьких улочек и переулков, ответвляющихся, как вены из общей артерии, в разные стороны.

Где-нибудь на одной из этих улочек можно было затеряться. Спрятаться, переждать дождь, успокоиться. Остановить машину и быстро доехать до дома, где, может быть, ее уже ждет Павел.

Она представила себе его, утреннего, его помятую щеку, сонные ласковые глаза, хрипловатый голос.

Сердце сжалось.

От нежности. От жалости. К нему. К себе.

Домой, подумала Инга, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Быстрее – домой. И никогда больше. Ни за что на свете…

– Инга! – послышалось издалека.

Она прибавила шагу. С трудом удерживая равновесие на скользкой дороге, побежала.

– Инга! – кричал Горин. – Подожди же!

Инга не оборачивалась. Пустая площадь, сонные троллейбусы, редкие прохожие под мокрыми зонтами и узкая дорога, поднимающаяся наверх. Подъем слишком крутой и скользкий. Ноги становятся ватными. Силы уже на исходе.

Он наконец догнал ее. Догнал, схватил за плечи и развернул к себе почти грубо.

На этот раз она испугалась. Только очень быстро поняла, что боится совсем не его.

Боится – себя. До дрожи в коленках. Боится себя саму так, как никогда еще в жизни никого и ничего не боялась…

Он по-прежнему держал ее за плечи. Держал так крепко, что она даже и не пыталась вырваться – знала, что все равно не получится. Он шумно дышал, и черты его лица таяли в облаке пара от этого дыхания.

– Пусти, – сквозь зубы прошипела Инга. – Пусти меня…

Он и не подумал ее отпускать. Только еще крепче стиснул плечи – так, что ей стало больно.

Наверное, нужно закричать, подумала Инга. Набрать в легкие побольше воздуха и закричать громко-громко. Кто-нибудь услышит, подойдет и спасет ее. Наверное, нужно закричать.

Только закричать не получалось. Не было сил.

С неба лил дождь. Мокрые пряди волос налипли на лицо и маячили перед глазами серыми расплывчатыми полосами.

– Что тебе нужно. Скажи, – выдохнула она едва слышно. Из последних сил.

Он не ответил.

Резко притянул ее к себе, сжал затылок растопыренными длинными пальцами, и жадно накрыл ее губы ртом.

Дальше случилось невероятное.

Она ответила ему. Причем ответила с такой страстью, о существовании которой в себе даже не подозревала. С такой жадностью, как будто ради этого поцелуя прожила на свете несколько сотен жизней, умирая и снова рождаясь только затем, чтобы блуждать по свету в поисках этого поцелуя.

В поисках этого человека, который был предназначен ей судьбой много тысячелетий назад.

И вот теперь она его нашла. Нашла наконец.

В этот момент все вокруг исчезло. Были только его губы – жадные, властные, горячие. Темная глубина его нежного рта – средоточие всех желаний. Ненасытные, неистовые, алчные, сумасшедшие поцелуи. Обрывки жаркого дыхания, которое теперь стало общим. Дрожь по всему телу и пылающая огнем кровь, с движением корой уже почти не в состоянии совладать сердце, внезапно ставшее огромным и таким же горячим.

Время остановилось, образовав вокруг невидимую капсулу, внутри которой невозможно было ощутить стремительный бег секунд. Они стояли и целовались посреди дороги, на скользком сером снегу, под градом падающих с неба осколков тяжелой свинцовой тучи, нависшей над городом. Мимо проходили люди. Изредка проезжали машины. Водители раздраженно сигналили и в полном недоумении объезжали парочку, сворачивая на тротуар. Матерились сквозь зубы и задумчиво улыбались одновременно.

Остановиться было невозможно.

– Пойдем, – в жалком и крошечном промежутке между поцелуями прошептал ей в лицо Горин. – Пойдем… куда-нибудь… ко мне… Инга…

– Пойдем, – не раздумывая, согласилась она, и снова нашла его рот губами, снова приникла к нему, и уже забыла о том, что они собирались куда-то и зачем-то идти.

Все повторилось сначала.

Кружилась голова, в висках тяжело и гулко стучала кровь, и сквозь эти набатные звуки Инга не сразу смогла различить посторонние, доносящиеся из исчезнувшего давным-давно и навсегда внешнего мира.

Звонил телефон.

Звонил, не смолкая. И только спустя минут пять или семь она наконец поняла, что это никакая не птица у нее в кармане. Почти уже смирившись и не удивляясь существованию этой птицы, она вдруг догадалась, что соловьиная трель – это телефонный звонок.

Догадалась и отпрянула от Горина, как будто в этот момент какой-то случайный прохожий, решив пошутить, вылил целое ведро кипятка между ними. Стало больно, лицо загорелось огнем.

Они оба сразу же поняли, что означает эта соловьиная трель.

Инга достала телефон из кармана. Долго держала в руках, не решаясь нажать на клавишу приема.

– Не надо, – тихо сказал Горин, поняв, о чем она сейчас думает.

Его слова оказали прямо противоположное действие. Резко отвернувшись, Инга сделала несколько шагов в сторону и ответила на звонок.

Голос у Павла был встревоженным.

– Что случилось, Инга? Я звоню тебе весь день. Ты не берешь трубку. И домашний номер не отвечает. Где ты? С тобой все в порядке?

– Здесь… шумно, – с долгой паузой между словами ответила Инга, не узнавая собственного голоса. – Я не слышала, как звонил телефон.

– Где ты? Ты не дома?

– Я на улице. Вышла прогуляться. Было душно, и я решила пройтись…

– Решила пройтись? В такую погоду? – Павел неслышно выругался. – Инга, я не понимаю, что случилось?

– Ничего не случилось, Паша. Успокойся. Я просто вышла на улицу. Просто так. Не потому, что что-то случилось. Понимаешь?

– На улице дождь. Ты долго не брала трубку. И у тебя голос какой-то… странный, – после паузы ответил Павел. – Поэтому я беспокоился…

– Не стоило обо мне беспокоиться. Я взрослая девочка. Вполне самостоятельная. И мне нравится дождь.

– Я знаю. Тебе всегда нравился дождь…

– Вот видишь.

– В такую погоду и простудиться недолго.

– Ну, хватит уже. Ничего не случилось. Я живая. Сейчас уже еду домой. Приеду, выпью чашку горячего чаю с медом и съем целую горсть аскорбинки.

– Хочешь, я приеду? Скажи, где ты сейчас, я приеду, и мы…

– Не стоит, Паша. Перестань, ты как маленький. Я совсем недалеко от дома, на машине – не больше пяти минут езды.

– Я приеду, – настойчиво повторил Павел. Кажется, он все-таки что-то почувствовал, хотя сейчас, в ее нынешнем состоянии, Инге тяжело было об этом судить.

– Если ты будешь приезжать за мной каждый раз, когда мне вздумается отойти от дома на расстояние больше ста метров, тебя точно уволят с работы. На что мы будем жить?

– Инга, я серьезно.

– Я тоже. Паш, со мной все в порядке. Я не потерялась. Я найду дорогу.

– Хорошо, – наконец согласился он. – Сам не знаю, отчего это я вдруг так переполошился. Наверное, потому что ты долго трубку не брала.

– Здесь шумно, – напомнила Инга.

– Я люблю тебя, – сказал он в ответ.

И замер, в первый раз за долгое время ожидая ее реакции.

Инга молчала.

– Как приедешь – обязательно позвони. Договорились? – спросил он, изо всех делая вид, что никакой паузы в разговоре не было. Как будто в очередной, тысячный уже, наверное, раз, признался ей в любви просто так, между делом.

Обычные, почти ничего не значащие, слова. Как «с добрым утром» или «спокойной ночи», как поцелуй в щеку перед уходом на работу.

– Договорились, – ответила она, проглотив ком в горле. Эта детская беззащитность его любви, эта вечная готовность жертвовать, уступать, довольствоваться малым, довольствоваться почти ничем сбивала ее с толку. Чем она заслужила такую любовь? Знать бы…

Закончив разговор, она долго стояла, не оборачиваясь. Потом услышала шаги за спиной.

Нет, конечно же, все это ей не приснилось. И губы горят до сих пор, и сердце все еще продолжает стучать, не сбавляя сумасшедшего ритма.

Было.

– Инга, – тихо сказал Горин, приблизившись. Инга знала – теперь он уже не схватит ее за плечи. Не станет подчинять своей воле, потому что теперь уже не уверен в том, что у него есть на это право.

– Нет, – тихо сказала она. – Не надо. И ты не ходи за мной. Я сейчас уйду, а ты за мной не ходи. И не ищи… Пожалуйста, не ищи меня…

Отвернувшись, она быстро застучала каблуками по асфальту. До поворота оставалось совсем немного, но ей казалось, что эти несчастные пятьдесят метров никогда не закончатся. Что она так и будет вечно идти по этой чертовой скользкой дороге, которая наверняка вертится у нее под ногами, как лента спортивного тренажера. Как колесо под лампами белки. Чувствовать спиной его взгляд, сходить с ума от желания вернуться, от желания уйти поскорее, забыть эти сумасшедшие поцелуи, запомнить их навсегда…

Добежав наконец до поворота, Инга взметнула высоко руку. Проезжающий мимо «жигуленок» вильнул к обочине. Захлопнув дверцу машины, она откинулась на спинку сиденья, и некоторое время молчала, глядя прямо перед собой.

Потом заметила недоумевающий взгляд пожилого водителя-калымщика. И сказала:

– Домой…

– Домой – это куда? – терпеливо уточнил водитель.

Инга рассеяно назвала адрес.

Пробурчав себе под нос что-то нечленораздельное, он нажал на газ и поехал прямо.

Всю дорогу Инга смотрела вперед сквозь запотевшее от влаги стекло, настойчиво подсчитывая, сколько раз за время пути успеют подняться и опуститься дворники. То и дело сбивалась со счета и начинала считать сначала.

Ей даже в голову не приходило посмотреть в зеркало заднего вида. Она так и не заметила, что на всем протяжении пути, до самого дома, соблюдая дистанцию, за ними ехала чья-то машина.

Эту машину заметил водитель, но и он не стал придавать значения этому обстоятельству.

Маршрут нередко оказывается общим на таком коротком отрезке пути.

* * *

Как и обещала, она позвонила Павлу сразу же, как только приехала.

Как и обещала, выпила большую чашку горячего чая с медом. Высыпала из пластмассового тюбика горсть круглых желтых таблеток и проглотила сразу штук двадцать – для верности. Надела пушистые и колючие шерстяные носки, теплый махровый халат, высушила феном волосы. Отчиталась перед мужем и получила в ответ одобрительное:

– Умница, девочка.

Он обещал приехать, как только освободится. Голос был лишь чуточку взволнованным.

Закончив разговор, Инга долго пыталась понять, что сейчас чувствует. Хочет или не хочет видеть мужа? Получалось, что хочет и не хочет одновременно. Привычное состояние, которое вызывало в душе уже не раздражение, а чувство апатии.

До прихода Павла у нее еще было время. Наивно было бы полагать, что за эти несколько часов она сумеет наконец разобраться в себе и хоть что-то понять. Будь у нее в запасе хоть сто лет – вопрос, на который она пытается найти ответ, ответа скорее всего просто не предполагает.

Он – риторический.

Она вспомнила старичков, под проливным дождем ведущих горячий спор о первичности бытия и сознания, и хмуро улыбнулась. Вот и она сейчас примерно в том же самом положении.

Дожидаясь Павла с работы, Инга неторопливо занималась уборкой. Чем лежать пластом на диване и тратить время на бесполезные раздумья, лучше уж заняться чем-нибудь полезным. Хотя от мыслей все равно никуда не денешься. Они бродят в голове, жужжат назойливыми мухами, копошатся и суетятся, как муравьи.

При этом еще спорят друг с другом. Иногда даже дерутся…

В окно по-прежнему барабанил дождь, напоминая о том, что случилось совсем недавно. И губы, покрытые микроскопическими ссадинами, горели огнем. И щеки пылали, как будто с мороза. Может быть, Павел был прав, и она на самом деле простудилась. Если к вечеру у нее поднимется температура – наверняка он станет ворчать, растолковывай ей всю степень ее неосмотрительности. Будет сидеть рядом, гладить по голове, то и дело прикладывая губы к пылающему лбу, время от времени засовывать градусник под мышку, кормить ее аспирином и медом. Отпаивать горячим чаем, и непременно в бокале будет плавать тонкая долька лимона. Заставит обязательно съесть кожуру, потому что в ней содержатся какие-то особо опасные для простудного вируса вещества. И не ляжет спать до тех пор, пока не убедится, что температура у Инги упала, дыхание успокоилось. А утром напомнит ей, что не стоило выходить из дома в такую погоду. И скажет – видишь, к чему это может привести…

И Инга виновато кивнет в ответ: знаю…

Я – знаю, а ты – даже не догадываешься…

Теперь, когда ситуация относительно прояснилась, она уже жалела, что знает о себе так много. Лучше было бы и дальше теряться в догадках, чем оказаться внезапно лицом к лицу перед проблемой такого мучительного выбора. Впрочем, о чем это она? Какого еще мучительного выбора? Она ведь не совсем еще сошла с ума, чтобы всерьез рассматривать возможность разрыва отношений с мужем. От таких мужей, как Павел Петров, добровольно уходят только дуры. И если Горин не обманул, если она и в самом деле до аварии была близка к тому, чтобы сделать это – что ж, может быть, эта авария случилась не напрасно. Может быть, она спасла ее от неосторожного, опрометчивого поступка, о котором пришлось бы потом жалеть всю жизнь. Вот ведь как получается…

Если бы знать наверняка! Последние несколько дней, после звонка от эксперта службы контроля качества и особенно – после откровенного разговора с Мариной, Инга чувствовала себя, словно в мышеловке. И вот теперь дверца этой мышеловки захлопнулась. Остается только сложить лапки и ждать, что будет дальше.

Механическими движениями Инга стирала пыль с книжных полок. Долго и тщательно, до скрипа, терла зеркало в спальне, предварительно забрызгав его специальным средством. Ходила по квартире с пылесосом, старательно вычищая мягкую мебель и ковровое покрытие на полу. Смотрела, как затягиваются почти невидимые соринки в длинное горло шланга. Вот бы и жизнь свою точно так же… почистить. Убрать из нее все «соринки», чтобы заблестела, как новенькая.

Инга не по-доброму усмехнулась. Время на циферблате часов отображалось какими-то странными скачками. Стрелки то мчались, как сумасшедшие, отматывая долгий круг почти за секунду. То вдруг прилипали к циферблату, и вовсе не двигаясь с места, и тогда Инга замирала и прислушивалась, почти уверенная в том, что часы остановились.

Павел мог прийти домой с минуты на минуту.

Что она ему скажет?

Десятки раз прокручивая в голове сценарий предстоящего разговора, она так и не смогла прийти к какому-то определенному решению. От мысли, что ей снова придется обманывать мужа, на душе становилось тяжело и больно. От мысли, что придется рассказать правду, становилось страшно. К тому же, она до сих пор все еще была не уверена в том, что знает эту правду. В том, что рассказал ей Горин, далеко не все казалось ей сейчас логичным и правдоподобным.

До сих пор, например, не верилось в то, что она оказалась на Набережной по наитию. Не помня и даже не подозревая о том, что эта алея из тонких и высоких лип, высаженных вдоль воды, и была местом их тайных встреч. Разве такое возможно? С другой стороны, никакого другого объяснения на ум не приходило. И в то, что Горин просто выслеживал ее до Набережной от самого дома, тоже не хотелось верить. И еще многое из того, о чем она узнала из его рассказа, вызывало в душе похожее чувство опасливого недоверия. Не приходилось сомневаться лишь в том, что случилось позже, уже потом, после того, как она выбежала из кафе…

Вспоминать эти сумасшедшие поцелуи было просто невыносимо.

А прогнать из памяти – невозможно. Как Инга ни старалась, ничего у нее не получалось.

Услышав, как поворачивается ключ в замочной скважине, она едва не разрыдалась от отчаяния. Так и не решив, что же будет говорить мужу по поводу своей странной прогулки, Инга пребывала теперь в полной растерянности.

Но как только увидела его лицо, поняла сразу – нет, не сможет. Ни за что в жизни не сможет она рассказать сейчас этому человеку о том, что случилось с ней несколько часов назад.

Не сможет – потому что лицо у него было в каплях дождя, и волосы свисали на плечи мокрыми сосульками, и во взгляде было столько тревоги и нежности, что ей стазу же захотелось обнять его, и рассказать ему что-нибудь хорошее про себя, очень хорошее и очень светлое, и ни в коем случае – правду…

А правда, наконец поняла Инга, обнимая мужа за мокрую шею и целуя его в мокрую щеку, заключается в том, что она любит их обоих. И Павла, который сейчас рядом, и Горина, который остался там, на залитой дождем улице, который так безнадежно окликнул ее, когда она уходила.

Вот почему, приняв решение, она и через полгода не смогла осмелиться на разговор с мужем. И разорвать отношения с Гориным тоже не смогла.

Не получилось. И, наверное, никогда уже не получится.

Сейчас, вдыхая его запах, чувствуя на щеке его нежный шепот, она поняла, что ей снова придется приспосабливаться к этой жизни. К мучительному состоянию вечной раздвоенности. И неизвестно, сколько времени это будет продолжаться, когда это закончится… Да и закончится ли вообще? Если даже она сумеет заставить себя не встречаться больше с Гориным – разве сможет больше не думать о нем? Не вспоминать эту залитую дождем улицу, и запах его кожи, и вкус его губ, и дрожь от его прикосновений, и свою безумную готовность последовать за ним в тот момент куда угодно, и полное выпадение из времени и пространства…

– Пашка, – пробормотала она ему в губы, – ну что ты… Что ты, в самом деле… Как маленький… Ну ничего же со мной не случилось… Вот она я, здесь… Дома…

Не ответив, он поцеловал ее. Нежно, едва прикоснувшись к губам. От этого прикосновения по всему телу прокатилась жаркая волна стыда и в голову пришла глупая мысль о том, что надо, наверное, было бы вымыть губы с мылом прежде, чем кидаться в объятия мужа.

Вымыть с мылом и обработать дезинфицирующим средством. Чтобы и следа не осталось…

Павел, конечно же, ничего такого про ее губы не почувствовал. Стоял в темноте коридора, щурился, близко разглядывая ее лицо, и гладил по спине, не отпуская.

– Дождь-то какой, – наконец сказал он, проводя рукой по мокрым волосам. – От машины до подъезда не успел дойти – весь вымок…

– Это он сейчас, наверное, сильнее прошел. Пока я гуляла – просто накрапывал. Перестал даже в одно время.

– Ты с зонтом, надеюсь, гуляла?

– Без зонта, – улыбнулась Инга. – Ну, подожди ругаться. Во-первых, я не знаю, где он лежит, этот зонт. Во-вторых, ты же сам сказал, что я люблю дождь. Если я его люблю, зачем же мне от него прятаться?

– Затем, что простудиться можно, – пробурчал Павел. – И вообще, ты почему меня ни о чем не предупредила?

– Да о чем же здесь предупреждать-то, – искреннее возразила Инга. – Паш, ну мы же договорились. Я большая. Так что прекращай на меня ворчать и давай уже сам переоденься. Ты, между прочим, мокрый и тоже заболеть можешь. Лечи тебя потом…

– Зонт, если что, лежит в прихожей, на верхней полке в шкафу. А любовь к дождю не должна быть до такой степени самозабвенной! – не сдавался Павел.

Отстранившись, Инга молча смотрела, как он снимает пальто. И раздумывала о том, чем вызвано его беспокойство. На самом деле волнуется так из-за того, что она могла простудиться? Или все-таки что-то почувствовал? Ведь уже не раз она убеждалась в том, что Павел знает ее слишком хорошо. Намного лучше, чем она знает себя сама.

– И прибавь на своем телефоне громкость. Чтобы в следующий раз, когда тебе вздумается прогуляться, я смог до тебя дозвониться.

– Паш, – задумчиво произнесла Инга. – Ты только честно скажи. Ты так разволновался ведь не поэтому… Не из-за того, что я могу простудиться? Честно скажи, ты ведь испугался, потому что…

– Потому – что? – Павел обернулся и застыл, глядя на нее без всякого выражения.

– Потому что тот эксперт… Из отдела контроля качества… – начала было Инга, но он не дал ей договорить:

– Перестань, пожалуйста. Я же сказал тебе, что эта экспертиза – туфта. Они трясутся из-за того, что у них уровень продаж будет падать. Что целую партию машин отзывать придется. Вот и придумывают себе оправдания.

– Ты мне… правду сейчас говоришь?

Он вздохнул в ответ, подошел ближе и положил ей руки на плечи. Долго смотрел в глаза, потом провел по волосам широкой ладонью:

– Я тебе не вру. Никогда.

Некоторое время она молчала, глядя в сторону. Отчаянно хотелось поверить в то, что Павел говорит правду. Намеренно подстроенная авария и слежка никак не вписывалась в обычные рамки любовного треугольника. Криминальный элемент этой и без того запутанной истории – как невидимая часть айсберга, скрытая под водой. От одной только мысли о размерах этой подводной части своего прошлого у Инги начинала болеть голова. Сердце сжималось в маленький и упругий комок, почти переставало биться.

Зачем ей все это?

– Ладно, – сдалась Инга. – Тогда давай, что ли, ужинать.

– Хотел сегодня снова тебя в ресторан пригласить. Но в такую погоду, сама понимаешь…

– Да мне и не хочется уже никуда идти. Я устала. Лучше дома.

Инга ушла на кухню – разогревать ужин. Павел ушел в комнату переодеваться.

Ужинали они долго, с разговорами. Этот вечер, которого Инга ждала почти что с ужасом, неожиданно превратился в обычный, тихий и домашний, один из тех, что накопилось у них уже так много. Никаких разговоров о странной прогулке Инги больше не возникало. Никакого беспокойства по поводу ее состояния Павел больше не высказывал. Все было так, как всегда.

И может быть, даже чуть лучше, чем всегда, потому что в этот вечер Павел даже сумел ее рассмешить рассказами о своей прошлой студенческой жизни. Инга даже сама себе удивлялась, как это у нее получается вот так беззаботно смеяться. Как будто ничего не случилось. И только изредка, украдкой бросая взгляд на мужа, чувствовала, как сжимается от тоски сердце. И думала – разве он заслужил этот обман?

– Какая-то ты сегодня не такая, – сказал вдруг Павел, когда они уже заканчивали пить чай.

Сердце тревожно подпрыгнуло: вот оно, сейчас начнется. Уже начинается.

– Не такая – это какая? – уточнила она почти равнодушно.

– А вот не знаю даже. Не такая – и все.

– Наверное, просто волосы причесать забыла после того, как феном высушила, – Инга сказала первое, что пришло в голову.

Павел, не став углубляться в подробности, покорно согласился:

– Наверное.

Разговор зашел о каких-то пустяках, но сердце еще долго не успокаивалось.

Потом они, как обычно, расположились в зале на широком диване. Павел долго возился, выбирая подходящий фильм для вечернего просмотра. Инга делала вид, что помогает ему выбирать, хотя на самом деле ей было почти все равно, какой фильм они будут смотреть сегодня вечером. Чувство тревоги не отпускало. Наверное, теперь она будет жить с ним всегда. Ей придется смириться. Свыкнуться с тем, что теперь это чувство неотделимо от нее самой. Точно так же, как неотделимы от нее эти двое мужчин.

Двое, из которых выбрать одного – невозможно…

– Пашка, – уютно свернувшись у него подмышкой, прошептала она. На экране уже шли первые кадры какой-то старой советской комедии, но сосредоточиться на фильме никак не получалось. – Пашка, скажи, а как это нас с тобой угораздило так скоротечно пожениться? Мы ведь совсем не знали друг друга. Всего-то один день были знакомы…

– Один день и одну ночь, – зачем-то уточнил Павел. Легко коснулся губами ее макушки и пригладил волосы ладонью. – Кстати, я тебе об этом не рассказывал. Ты сама вспомнила, что ли?

Инга не стала обманывать.

– Да нет. Мне сегодня звонила Марина. Моя подруга, помнишь? Она рассказала.

Несмотря на ее опасения, Павел отнесся к этой новости абсолютно спокойно.

– А черт его знает. Как-то так получилось, что нам с тобой не понадобилось много времени… Знаешь, такое иногда бывает.

– Я, значит, в тебя с первого взгляда влюбилась?

Павел улыбнулся:

– Не с первого. Со второго. С первого ты меня испугалась. Темно было, вечер уже поздний. Ты сперва подумала, что у меня какие-то нехорошие намерения… Преступные…

– А потом, когда поняла, что намерения у тебя хорошие и не преступные – влюбилась?

– Получается так, – снова улыбнулся Павел. Воспоминания об их первой встрече доставляли ему очевидное удовольствие. Инга коротко позавидовала мужу, что он помнит так много всего приятного и важного, вздохнула и попыталась сосредоточиться на экране телевизора.

На этот раз у нее почти получилось. И комедия оказалась знакомой, из тех, которые можно было пересматривать по сто раз в год и каждый раз получать удовольствие. Кажется, именно этот фильм они смотрели в тот самый первый вечер, когда она только что выписалась из больницы и Павел еще казался ей чужим и непривычным.

Не утихающий дождь громко и часто барабанил в оконное стекло, не давая возможности избавиться от недавних воспоминаний. На улице уже совсем стемнело, сквозь тонкий просвет между шторами был виден кусок гладкого черного неба. Она лежала, склонив голову на плечо мужа, уже не пытаясь заставить себя не думать о том, о чем не думать было невозможно.

Интересно, что он делает сейчас. Стоит по-прежнему на дороге, в ста метрах от перекрестка, насквозь промокший – ждет ее до сих пор? Глупость какая. Он же не до такой степени сумасшедший. Наверняка коротает вечер дома, точно так же, как и она, перед телевизором. Думает о ней? Вспоминает ее, чувствуя жар, полыхающий где-то в самой глубине? Надеется на что-то?

Или – нет?

«Интересно, что же будет дальше», – остановив неподвижный взгляд в районе этого черного просвета, почти равнодушно подумала Инга. В душе накопилась усталость. Какое-то невероятное, фантастическое количество усталости. Как будто она прожила на свете не двадцать шесть, а целых двести шестьдесят лет. Или даже больше. Знать бы, как сбросить этот груз. Найти бы, кто сможет помочь нести хотя бы половину…

Фильм закончился. Инга почти ничего не поняла и ужасно боялась, что Павел станет обсуждать с ней какие-то понравившиеся моменты. Она ведь наверняка не сможет поддержать разговор, потому что в то время, пока на экране разворачивались события, думала…

– О чем ты думаешь? – спросил вдруг Павел, пристально вглядываясь в ее лицо.

– О тебе, – почти честно ответила Инга.

– А почему такое несчастное лицо?

– Несчастное? Тебе показалось, – ответила она и ушла в спальню застилать постель.

Долго проворочавшись в кровати, Инга наконец заснула с непроходящим ощущением тревоги.

Что-то должно было случиться.

Она чувствовала это, ждала и боялась одновременно.

* * *

Дверца шкафа бесшумно приоткрылась.

Внутри на плечиках висела одежда. Одежда была слишком большая. Для того, чтобы понять это, не требовалось ее примерять. Даже прикладывать к себе – не требовалось. Слишком большие юбки. Слишком большие брюки. Блузки. Платья. Целый батальон вечерних платьев совсем не подходящего размера.

Может быть, это чья-то чужая одежда?

– Ты сильно похудела за время болезни, – донесся чей-то голос из-за спины.

От этого голоса Инга вздрогнула. Попыталась обернуться – и не смогла.

Тихие шаги приближались. Окаменев от ужаса, она попыталась закричать:

– Это не моя! Не моя одежда!

Кричать она тоже не могла, оказывается. Как будто кто-то зашил ей рот. Или склеил губы каким-то очень прочным клеем.

Тяжелая рука легла ей на плечо. От ужаса стало трудно дышать.

В этот момент Инга наконец проснулась.

– Господи, – пробормотала она, озираясь по сторонам. Несколько секунд сон еще жил в памяти, и все-таки исчез быстрее, чем она успела запомнить его.

Утро этого дня оказалось совсем не таким, как обычно.

Не было запаха кофе из кухни. И Павел не появился в дверном проеме с подносом в руках, и не спросил привычное: «Проснулась уже?». И ничего привычного она ему не ответила.

Вместо кофе и вместо Павла на краешке кровати лежала записка. Инга долго вертела ее в руках, перечитывала снова и снова. Ничего особенного в записке не было. Павел просто сообщал, что ушел на работу, а будить ее не стал, потому что она очень крепко и очень сладко спала.

Насчет «крепко» Инга почти не сомневалась. Заснула она почти под утро, совсем без сил, поэтому и проспала почти до десяти часов, не реагируя ни на какие сигналы из внешнего мира. А вот насчет «сладко» Инга была совсем не уверена. Ощущения после сна были тяжелыми, как будто она только что очнулась от тяжелого наркоза. Или – с глубокого похмелья. В любом случае, сладким сном это нельзя было назвать даже с натяжкой.

«Бутерброды на столе. Позвони обязательно, как проснешься. Люблю, целую».

Отложив записку в сторону, она снова откинулась на подушку и долго лежала с закрытыми глазами. Бутерброды!

Впереди был долгий день, и Инга вдруг впервые задумалась о том, насколько скучно и однообразно она проводит время. Всего лишь несколько дней прошло с тех пор, как Павел вышел на работу, и она стала оставаться дома одна. Странно, как это она вообще не сошла с ума от безделья за три года такого растительного существования? Неужели у нее ни разу и мысли не возникло о том, чтобы поискать себе работу, чтобы как-то разнообразить свою жизнь, раздвинуть границы внешнего мира, наполнить ее какими-то, пусть незначительными, но все же – событиями?

Марина, помнится, сказала, что Инга не такая. Что она «домашняя кошка», и эта тихая жизнь внутри четырех стен никогда не вызывала в душе протеста.

А еще она сказала, что Инге нравились прогулки.

Прогулки. Инга поморщилась. В этом-то все и дело. Листочки в парке собирать – весело и интересно. Собрана толстая охапка сморщенных желто-коричневых листьев с запахом прелой земли – значит, день прожит не зря. Еще одна точно такая же охапка листьев на следующий день – и в жизни появляется смысл. Вот он, простой и великий смысл земного существования Инги Петровой.

Глупость какая.

И неужели они все в это верили? И Марина, которая, будучи близкой подругой, должна была знать Ингу достаточно хорошо, и главное – Павел? Павел, который читает ее, как открытую книгу, который наперед знает все, что она ему скажет и все, о чем она промолчит?

Листочки в парке… Цветочки-лютики… Прогулки у воды… Эх! С ума сойти можно!

И все-таки интересно, чем она занималась зимой, или поздней осенью, когда никаких цветочков-листочков нет и в помине, а вода вот-вот уже скроется под толстым слоем непрозрачного и мертвого льда? Ходила по улице и любовалась… снежинками? Так ведь и снег не каждый день выпадает.

Вчера, например, вместо снега был дождь.

А сегодня небо абсолютно чистое.

Инга долго смотрела в окно, изо всех сил пытаясь подавить чувство глухого раздражения. Не получалось.

И как это они все не подумали, что за три года такой вот жизни она давно бы уже свихнулась? И как могла не прийти в голову мысль о том, что есть в этих ее нелепых прогулках что-то более для нее интересное, что-то более важное, чем шум воды и увядшие осенние листья? Ну ладно еще Марина. Но Павел-то? Он – о чем думал? Куда смотрел? Или просто ослеп от своей любви к ней?

Ну вот, внезапно подумала Инга, наконец-то она нашла виновника всех бед. От этой мысли неприятно кольнуло в груди. Самый простой выход из ситуации – взять на себя роль жертвы и упиваться этой ролью до победного конца. Получается, это Павел виноват в том, что не приставил к ней вовремя дюжего молодца с пистолетом, который отпугивал бы всех потенциальных кандидатов в приятели в радиусе полутора километров. Это Павел виноват, что не надел ей на шею строгий ошейник с острыми шипами, не прикрепил к нему короткий поводок, а лучше – стальной канат, из тех, что используют в качестве тросов для крепления многотонных грузов. Не посадил ее в железную клетку, не заставил, в конце концов, надеть пояс верности…

Виноват – теперь пусть расплачивается. Так, что ли, выходит?

День начался не очень удачно. Вяло позавтракав и побродив некоторое время по квартире абсолютно бесцельно, Инга пыталась придумать, чем бы себя занять. Наконец вспомнила, что Павел просил позвонить, как только она проснется. Телефонный разговор занял всего несколько минут, и она снова затосковала. До обеда переключала каналы, листала журналы, взялась было читать книгу, но бросила после первых десяти страниц, поняв, что не может сосредоточиться. Павел звонил несколько раз и снова пообещал прийти пораньше и сводить ее поужинать в ресторан.

Инга приняла приглашение без энтузиазма.

Какой-то странной начинала казаться ей эта жизнь. Странной и безрадостной. Хотя винить в этом Павла все же не стоило. Он делал для нее все, что мог. И даже больше. Дело было не в нем.

Дело было, конечно же, в ней самой.

Мысли снова и снова возвращались к тому, что случилось вчера. Невозможно было никуда от этого деться. Чтобы хоть как-то отвлечься, Инга снова, в который раз уже, достала с полки альбом с фотографиями.

Она знала их уже наизусть. Переворачивая страницы, заранее представляла уже все четыре снимка на развороте. Всю палитру цветов, всю гамму чувств, отображенных на забытых, но уже таких знакомых лицах. Какая-то невидимая сила заставляла ее снова и снова брать в руки альбом. Фотографии гипнотизировали ее. Некоторые страницы она перелистывала, почти не останавливая внимания. На некоторых задерживалась подолгу, дотошно разглядывая каждую деталь, словно ждала, что лица на снимках вдруг оживут, застывшие фигуры станут подвижными… И, может быть, даже заговорят с ней…

«Совсем у тебя, тетенька, крыша съехала», – усмехнулась Инга своим мыслям. Нарочно пролистала побыстрее те страницы альбома, от которых ожидала чудесных превращений, и остановила взгляд на одном из тех ярких снимков, что были сделаны на берегу Черного моря. На изумрудно-зеленом фоне воды – загорелые, всегда смеющиеся лица. Таких фотографий в альбоме было достаточно много.

Вот Инга, лежит на берегу. Темные очки сдвинуты на лоб, глаза прищурены от яркого света. Лямки купальника спущены вниз, плечи открыты солнцу. Кусок неба в углу – голубой и прозрачный до невозможности.

На следующей фотографии – Павел. Лежит, кстати, на той же самой бледно-розовой подстилке. Улыбается. И не улыбается даже, а смеется по-настоящему. В руке – надкушенное яблоко. Одна щека странно оттопыривается – видимо, за щекой тоже яблоко. Что это, интересно, его так рассмешило?

Инга и Павел – вдвоем. Небо почти темное, вечернее. Вода – в белых барашках, море похоже на блестящую рыбью чешую или на красивую черепичную крышу. Ее голова у него на плече. Она улыбается. У Павла вид абсолютно серьезный и немного торжественный.

Снова вдвоем, на этот раз в какой-то маленькой прибрежной кафешке, за круглым пластмассовым столиком. Бутылка вина, в круглой тарелке – крупно нарезанная влажная брынза, не очень свежий букетик каких-то полевых цветов, вместо вазы – одноразовый пластиковый стакан.

Таких снимков очень много. В тот год они отдыхали на море достаточно долго. Наверное, целый месяц. Даты, автоматически проставленные в нижних уголках фотографий, подтверждали ее предположение. Почему-то раньше она никогда не обращала внимания на эти неприметные цифры. Первое, третье, десятое, семнадцатое, двадцать третье июня.

Почти весь июнь этого лета.

– Почти весь июнь этого лета, – повторила Инга вслух.

Зажмурила глаза. Захлопнула альбом.

Снова открыла наугад и снова увидела в уголке фотографии шесть цифр. Перевернула страницу – тот же год, тот же месяц. Только дни – разные…

Почти весь июнь этого лета.

Она провела его у моря. С мужем.

С мужем…

И значит – не было никакого Приэльбрусья. Никакого горного спуска. Не было сломанной лыжи и разбитой коленки.

И никакого Горина не было – тоже.

Не было...

Альбом соскользнул вниз с гладкой атласной поверхности халата. Упал на пол и захлопнулся. Инга сидела, не шевелясь. Боялась пошевелиться. Боялась даже вздохнуть. Страх, который все это время жил внутри нее, свернувшись тугим коконом, в считанные секунды стал огромным и полностью вытеснил собой все остальные чувства. Подменил собой все ее существо. Не только внутреннюю, но даже и внешнюю, физическую оболочку.

Вот оно, последнее звено цепочки. Круг замкнулся.

Нужно позвонить Павлу, подумала Инга и не сдвинулась с места. Нужно встать, сказала она себе, но встать не смогла.

Почти весь июнь этого лета…

Наконец ей удалось заставить себя подняться и дойти до полки в прихожей, на которой лежал ее мобильник.

– Паша, – проговорила она, не узнавая собственного голоса. – Паша, это я. Пожалуйста, приезжай. Как можно быстрее, слышишь? Мне нужно тебе… кое о чем рассказать.

Не дожидаясь, пока Павел засыпает ее вопросами, она прервала разговор. Прислонилась к стене, ощущая сквозь шелковую ткань халата холод бетона, и так и стояла там до тех пор, пока не услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине.

Наверное, она выглядела как-то совсем ужасно. И была даже на себя не похожа, потому что Павел, застыв возле входной двери, тревожно спросил:

– Инга?

Как будто сомневался в том, что это действительно она.

Инга кивнула в ответ.

На большее не хватило сил. Он взял ее за руку и повел за собой, как маленькую девочку. Усадил на диван, сам сел рядом, не отпуская ее руки. С каждой секундой она все сильнее чувствовала успокаивающее преимущество взрослого, сильного и мудрого человека. Его жесткая ладонь – Инга заметила это еще в первый вечер, когда он точно так же, держа за руку, как маленькую девочку, вел ее по коридорам больницы – была для нее каким-то волшебным проводником. Соприкасаясь с этой ладонью, она почти физически ощущала, как сквозь верхний слой побежденного эпидермиса страха медленно проникает внутрь теплый электрический ток спокойствия, уверенность в том, что все будет хорошо…

Павел заметил альбом с фотографиями, который по-прежнему лежал на полу, зачем-то поднял его и положил рядом с собой на диван. Наконец спросил:

– Что случилось?

Инга стала рассказывать. Сначала – о том, как через три дня после аварии к ней в палату пришел незнакомый человек. Как она удивилась сначала и как быстро потом почему-то привыкла к его присутствию и поверила в то, что в прошлом между ними на самом деле существовали какие-то отношения.

Какие именно – Инга пока уточнять не стала.

Павел слушал молча, не отпуская по-прежнему ее руки и не перебивая вопросами.

Она в подробностях рассказала ему историю их знакомства. Такой, какой выглядела она в версии Горина. И про несуществующую поездку вдвоем в Приэльбрусье. В начале июня истекшего лета…

Легкая тень удивления промелькнула на лице мужа, но он по-прежнему молчал. Хотя лицо, Инга успела заметить, стало заметно бледнее.

– Паша, – спросила она, – скажи, ты знал, что за несколько дней до аварии за мной… кто-то следил?

– Да, – коротко ответил Павел. – Знал. Ты мне говорила.

Инга благодарно сжала его руку. Если бы и сейчас он стал успокаивать ее, скрывать правду и снова твердить, что в ее жизни никогда не происходило ничего особенного – наверное, она бы не простила его. Просто не смогла бы вынести очередную порцию этой успокоительной лжи.

– Значит, теперь все сходится, – тихо сказала она.

– Что? Что сходится, Инга?

– Вчера, когда я вышла из дома, я снова его встретила. Стояла на Набережной у воды и вдруг увидела его. Он сказал, будто знал заранее, что я туда приду…

– Как это – знал заранее? Ты сама разве знала, что придешь туда?

– Нет, – вздохнула Инга, отводя глаза. – Конечно же, не знала.

Павел молчал, ожидая продолжения. Напряженность чувствовалась в его взгляде, в мелких морщинках вокруг глаз и на лбу, которых раньше она никогда так отчетливо не замечала. В его застывшей, почти окаменевшей позе, в самом его молчании сквозило это напряжение невиданной силы. Казалось, оно разрывает его изнутри.

Сердце внутри жалобно трепыхалось.

– Паша, ты прости меня. Я дура такая… Дура самая настоящая с дырявой головой. Если бы я только знала…

– Инга, – донеслось до нее будто издалека. – Инга, ты за что сейчас извиняешься?

Она подняла на него глаза, некоторое время молча смотрела в самую их глубину. Обратного пути не было.

– В тот первый вечер, когда он появился у меня в палате… Тебя еще не было. Ты ни о чем не знал, а я тогда не знала о тебе… В тот вечер, вернее, в ту ночь, мы с ним переспали.

Он молчал, наверное, целую вечность. Просто смотрел на нее и молчал.

От этого взгляда ей захотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе и просто перестать жить – только бы не знать, что будет потом. Только не присутствовать при этом.

– Вы с ним сделали… что? – наконец раздался его голос.

Инга не стала повторять. И без того было понятно, что он не ошибся.

– Прости меня, – снова сказала она, чувствуя, что сейчас, в эту минуту, он ее уже не слышит. Что она может сказать ему сейчас тысячу разных слов, правильных и важных, но в результате все равно получится, что те слова, которые прозвучали раньше, останутся для него последними.

Некоторое время он просто смотрел на нее. Смотрел так, как будто она была ему совсем не знакомой, чужой женщиной, и непонятно было, каким образом она оказалась сейчас в его квартире, потому что он знал наверняка, что не впускал в дом посторонних.

Потом рассеянно достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся.

Павел никогда еще не курил в комнате. Этот отстраненный жест вдруг напомнил ей другого человека. Еще вчера Горин, стоя на Набережной под мелким колючим дождем, точно так же доставал из кармана пачку сигарет и затягивался точно так же глубоко, как будто хотел проглотить сигарету.

Павел курил, не глядя на нее. Инга сидела рядом и не могла пошевелиться. В абсолютной и страшной, почти могильной, тишине, слышно было только, как пощелкивает, тлея, папиросная бумага.

Горсть серого пепла в оранжевом ободке упала на ковер. Павел проводил ее взглядом и молча смотрел, как она тлеет, как обугливается потихоньку под ней пушистый ворс.

– Паша, – пробормотала Инга. Она не знала, что еще может сказать ему. Но и молчание становилось уже невыносимым. – Пашка…

Он вздрогнул от ее голоса. Тихо выругался, наклонился, чтобы затушить тлеющий пепел, как будто только что заметил, что происходит вокруг.

В комнате запахло паленой шерстью.

– Собирайся, – вдруг сказал он, резко выпрямившись. Голос был чужим.

– Что?

Не отвечая, он поднялся с дивана. Широкими шагами одолел пространство комнаты и исчез в проеме двери. Инга осталась в комнате одна.

Зажмурившись, она прислушивалась к звукам за стеной. Павел на кухне гремел дверцей шкафа. Наверное, искал пепельницу, которую она тщательно помыла во время уборки и убрала зачем-то на балкон. Каждый звук отдавался эхом пронзительной боли в груди.

Уж лучше бы ударил, подумала Инга. Было бы не так больно.

– Собирайся, – снова послышался его голос. Инга открыла глаза и увидела бледное лицо мужа почти рядом. Он стоял, вытянув расслабленные руки вдоль тела, и смотрел на нее как-то странно.

– Ты… Ты хочешь, чтобы я ушла? – спросила она зачем-то, хотя и так все было понятно.

Павел в ответ снова промолчал.

Вот и кончилась семейная жизнь, не успев начаться. А вместо воспоминаний – только яркие фотографии. Счастливые лица на счастливом голубом фоне воды и неба. И невозможно уже ничего изменить. Как бы ей ни хотелось, как бы ни мечталось – не получится. Нет на свете таких слов, которые смогли бы изменить прошлое. А значит, и будущее теперь не изменишь…

А ведь я люблю его, со щемящей болью в душе подумала Инга.

Подавила глубокий вздох, проглотила ком в горле и молча вышла из комнаты.

Павел окликнул ее, когда она уже коснулась дверцы шкафа, отстраненно размышляя, куда же она теперь пойдет.

– Инга! – он зашел в спальню вслед за ней. Прислонился к стене, откинув назад голову. Посмотрел на нее долгим отяжелевшим взглядом и тихо сказал: – Ты меня не поняла. Я совсем… совсем не об этом тебя прошу.

– Не об этом?

– Нет, не об этом. Тебе просто нужно срочно… Как можно быстрее уехать. Если ты и дальше будешь оставаться здесь, я окончательно сойду с ума. Здесь ты не можешь быть в безопасности…

– О какой… безопасности ты говоришь?

– О твоей. О твоей безопасности, – устало повторил Павел, вздохнул и опустился в кресло. – Почему ты раньше мне не рассказала?

– Я… не хотела, чтобы ты… – Инга опешила, совершенно не понимая, как отвечать на его вопрос. Но Павел ждал, и пришлось выдавить из себя жалкие, никчемные слова: – Я не хотела тебя расстраивать…

Он сухо усмехнулся и отвел взгляд.

– Я тоже не хотел тебя расстраивать. Оказывается, мы оба были неправы. Иногда бывает лучше знать правду…

– Паша, я не понимаю, – устало прошептала она. – Ты говоришь… как-то странно.

– Собирайся, – снова, в который раз уже повторил он. – Ты собирайся пока, а я тебе все расскажу…

Загипнотизированная страхом, разъедающим изнутри, как серная кислота, и странным голосом мужа, Инга послушно достала с верхней полки шкафа большую спортивную сумку. Кажется, сумка была та самая, с которой они ездили летом в отпуск – она попадалась ей на одном из снимков в альбоме.

Через десять минут вещи были собраны.

Еще через десять минут они уже сидели в машине. Павел гипнотизировал взглядом приборы на панели, ожидая, когда прогреется двигатель. Инга, отвернувшись, смотрела сквозь запотевшее стекло на улицу. В не успевшей еще прогреться машине было зябко, так, что пальцы от холода побелели. Она спрятала руки в рукава меховой куртки и вдруг тихо спросила:

– Паш, а ты меня… простил?

Он нажал на педаль сцепления, и машина медленно двинулась вперед, разворачиваясь по ходу дороги.

– Я люблю тебя, – ответил он без эмоций, не глядя.

Инга сглотнула подступившие слезы и снова отвернулась к окну.

О том, что она узнала сейчас, ей предстояло думать еще очень долго. Мыслям в голове было тесно. Но одна из них все же звучала рефреном, повторяясь слишком часто. И ничего поделать с этим было нельзя.

Что было бы, если бы она и дальше молчала?

В той аварии она спаслась чудом. Но чудеса, если и бывают на свете, то наверняка не случаются два раза подряд. Теперь рассчитывать на чудо уже не приходится…

Впрочем, теперь у нее есть, на кого рассчитывать. Искоса глянув на мужа, она робко склонила голову на его плечо. Он мимолетно коснулся щекой ее волос и продолжал, ни слова не говоря, сосредоточенно следить за дорогой.

Инга, почувствовав это его прикосновение, наконец поверила, что все самое страшное уже позади.

* * *

До загородной дачи добирались долго. Трасса была отвратительной, скорость свыше семидесяти километров в час казалась почти опасной. Павел вел машину медленно и осторожно, тщательно объезжая ухабы на дорогах и замедляя движение на обледеневших участках. Несколько недель назад, как выяснилось, Инга ехала по этой же самой трассе. Тогда дорога была сухая и абсолютно не скользкая, и с ней бы наверняка ничего не случилось, если бы не испорченные тормоза…

Теперь она знала наверняка, что тормозная система «Лексуса» была выведена из строя намеренно. Искусственным путем, как выразился эксперт службы контроля качества, имени которого она никогда не помнила, а теперь забыла и фамилию.

Павел рассказал ей об этом. И еще о многом рассказал, пока она одеревеневшими пальцами складывала в сумку какие-то вещи, большая часть которых казалась ненужными, и сосредоточенно смотрела в темноту шкафа, боясь оглянуться и увидеть лицо мужа.

Та слежка, о которой знала Марина, оказывается, была не единственной. Было в жизни Инги Петровой в последний год еще много странных, тревожных и неслучайных обстоятельств, которые и привели несколько недель назад к той страшной аварии.

Павлу было известно все. Они оба не знали только, кто же стоит за всем этим. Кто этот человек и каковы мотивы его поступков…

Теперь остались неясными только мотивы. Впрочем, мотивы – вещь, тесно сопряженная с логикой здравомыслящего человека. В данном случае в наличии здравомыслия приходилось очень серьезно усомниться…

Теперь ей стало понятно, почему Павел целых две недели, несмотря на ее хорошее самочувствие, не выходил на работу. Почему каждый раз, когда она оставалась дома одна, в его голосе, лишь слегка искаженном телефонным эфиром, сквозило напряжение и беспокойство. Почему он так разволновался, едва не сошел с ума в тот день, когда она вышла на улицу – одна…

Ей и самой теперь было страшно даже думать об этом. От этого страха легкая тошнота подступала к горлу и голова начинала кружиться. Приоткрывая окно, Инга жадно ловила ртом свежий холодный воздух и мысленно уговаривала себя, что теперь, когда все окончательно прояснилось, она будет в безопасности…

* * *

Дорога заняла почти два часа. Наконец, завернув в узкий проулок между домами, Павел остановил машину и заглушил двигатель.

Инга вышла первой и долго, с любопытством осматривала латунный забор с причудливыми завитками и симпатичный дачный домик из белого кирпича. На этой даче она бывала неоднократно, но воспоминаний не сохранилось.

– Нравится? – спросил Павел будничным тоном. Как будто они приехали сюда отдохнуть от городской суеты и ни с какой иной целью.

Инге нравилось. Особенно симпатичным был крошечный балкон, возвышающийся над входом. Только ей по-прежнему было страшно.

– Дверь железная, – все тем же будничным, абсолютно спокойным тоном, объяснял Павел, открывая калитку. – Два замка. Один, причем, открывается только снаружи. Так что…

Он отошел в сторону, пропуская Ингу вперед.

Небольшой участок был весь в снегу. Снег здесь был почти белым, только верхний его слой казался тускло-прозрачным, но городской серости не было и в помине. Ноги проваливались сквозь него с тихим хрустом, а позади, на месте следов, оставались большие дыры с заостренными краями.

– Я расчищу дорожку. Позже, – сказал Павел ей в спину.

Возле входа росла огромная пушистая елка.

Инга обернулась.

– Ты хочешь сказать, мы здесь… надолго?

– Не знаю. Но дорожку все равно расчистить придется. Думаю, с помощью милиции справиться удастся достаточно быстро. Как тебе елка? – спросил Павел и почему-то отвел взгляд.

И снова что-то странное почудилось ей в его словах. Он сказал про милицию и про елку сразу, и непонятно было, при чем здесь елка, какое вообще может иметь значение какая-то дурацкая елка, ведь думать сейчас надо совсем не о ней…

– Паша, – пробормотала Инга, внезапно обо всем догадавшись. – Паш, ты почему… почему про елку спросил, а? Зачем?

– Просто, – ответил он почти спокойно и посмотрел в глаза.

– Не просто, – ахнула она. – Ты скажи… Ты что, собираешься… сам? Ты сам хочешь его найти и…

– Успокойся, – сказал он таким тоном, от которого успокоиться было невозможно. Почувствовав, видимо, неуместную резкость своего голоса, смягчил взгляд, мимолетно коснулся ее щеки ладонью. – Давай не будем это… обсуждать.

– Ты с ума сошел! – затараторила Инга, внезапно очнувшись от своего заторможенного состояния. – Ты окончательно сошел с ума! Ты разве сам не понимаешь, насколько это может быть опасно? Паша, прошу тебя…

– Не надо. Не надо меня просить, Инга. У меня с этим человеком свои счеты, – твердо ответил он. – Давай уже, заходи.

– Нет, – не унималась Инга, чувствуя, что близка к истерике. – Нет, прошу тебя! У тебя глаза нехорошие, Пашка! Нехорошие глаза!

– Других нету, – он посмотрел на нее прямо.

– Ты что, собираешься его… убить? – пролепетала она едва слышно.

– С ума сошла, – пробурчал Павел и принялся сосредоточенно ковыряться ключами в сложном замке на железной двери. – Ты за кого меня принимаешь?

– А почему ты тогда так… смотришь? Ты так странно… Ты никогда так…

– Считаешь, – он обернулся, и теперь уже в его глазах была одна только боль, – что у меня нет повода для… странного, как ты сказала, взгляда?

– О господи, – снова пролепетала Инга. – Но ты ведь только что сказал…

– Да не собираюсь я никого убивать. Я не убийца. Ну что ты, в самом деле. Успокойся уже.

Успокоиться не получалось. Никак.

– Паш, пообещай мне… Подумай обо мне, в конце концов… Если с тобой что-нибудь случится…

– Со мной ничего не случится, Инга.

– Да откуда ты знаешь?!

– Я знаю.

Она устало вздохнула. Последний ее аргумент вдребезги разбился о его непреклонность. В этот момент она поняла, что все будет так, как решил Павел.

А в том, что он принял уже решение, сомневаться не приходилось.

Железная дверь открылась совершенно бесшумно. Павел, отступив на шаг, пропустил Ингу в огромное холодное помещение, которое служило, по всей видимости, и гостиной и кухней сразу.

Угловая часть была занята плитой. К стене устало прислонился большой газовый баллон, покрытый облупившейся, когда-то синей, краской, сквозь которую проглядывала чернота металлического сплава. Рядом с плитой – небольшой разделочный стол и шкаф на стене, напротив – высокий двухкамерный холодильник с приоткрытыми дверцами.

Вдоль стены из красного обожженного кирпича была выложена печь с большим полукруглым отверстием. Напротив – огромный круглый стол из тяжелого темного дерева, несколько таких же стульев и небольшой кожаный диван с огромным множеством декоративных подушек. Толстый слой непрозрачной серой пыли кругом. В дальнем углу – выкрашенная белой краской дверь в соседнее помещение. Рядом с входной дверью располагалась винтовая лестница с железными ступенями и тонкими перилами, ведущая наверх, на второй этаж.

Инга поежилась, представив, что здесь ей, возможно, придется провести несколько дней.

– Ничего, – сказал Павел, прочитав ее мысли. – Печь сейчас затопим, с пылью справимся. Здесь уютно.

И снова Инга поразилась тому, что в такой ситуации Павел заговорил об уюте. Когда в жизни происходит черт знает что, когда она перевернулась с ног на голову и нет уверенности в том, что прожитый день не будет последним, думать об уюте было по меньшей мере странно.

Она опустилась на пыльный диван и равнодушно спросила:

– Зачем нам такая большая дача?

– Не такая уж и большая, если учесть, что здесь в основном проживают мои родители. Верхний этаж – их территория, нижняя часть – наша. Мы часто приезжали сюда с друзьями.

Инга в ответ ничего не сказала. Разговора не получалось, потому что мысли были об одном и том же. Павел вышел из помещения во двор, прогремел какой-то очередной железной дверью и вскоре снова появился с большой коробкой, в которой лаковым блеском светились черные комья угля. Молча побросал в печь небольшой железной лопатой, растопил, задвинул заслонку. Сказал:

– Через два-три часа прогреется.

Инга кивнула, не совсем отчетливо понимая, о чем он вообще говорит. Достав из какого-то ящика полотенце, он вытер руки, сунул полотенце обратно.

– Чаю согреть?

Инга помотала головой. Он подошел, селя рядом с ней на диван, опустил голову на сложенные на коленях руки.

Они просидели так, ни говоря ни слова, наверное, целый час. В тишине было слышно, как потрескивает уголь в печи, и где-то далеко бьется от ветра на крыше лист железа.

От этой жуткой тишины, наполненной гулкими ударами, Инга начинала медленно сходить с ума.

– Не молчи. Прошу тебя. Паша…

Он поднял лицо и смотрел на нее некоторое время, прищурившись. Как будто медленно возвращался из какого-то другой измерения и сейчас переживал период адаптации.

– Тебе нужно успокоиться. Иначе ты, правда, с ума сойдешь.

– Я уже сошла. Правда.

– Где твои таблетки? Выпей пару штук.

– Думаешь, поможет? От них только сон…

– Тебе ведь врач сказал пить без перерыва два месяца. Сон – значит, сон. Тебе и правда не мешает поспать.

– Паш, ты шутишь?

– Не шучу. Выпей.

Инга послушно достала из бокового кармана спортивной сумки два пузырька с таблетками, которые выписал ей доктор Истомин. Бросила на ладонь две штуки, опрокинула и проглотила. И снова воцарилось молчание.

– Я пойду, – вдруг сказал Павел и резко поднялся.

Она бросилась к нему, обхватила руками за шею и, почти ни на что не надеясь, прошептала:

– Прошу тебя…

Он легко прижал ее к себе, поцеловал привычно в макушку, провел ладонями по спине и замер, почти не дыша.

– Паша, – сказала Инга. – Послушай меня, я очень тебя прошу. Я не знаю, что у тебя на уме, и, честно говоря, даже не хочу этого знать. Мне страшно. Вдвойне страшно, и за себя, и за тебя.

– Ты здесь в безопасности, – напомнил Павел. Говорил он будто через силу, каждое слово давалось с трудом. – А со мной и так ничего не случится.

Инга отчаянно замотала головой.

– Ты не понимаешь меня. Совсем не понимаешь, не хочешь понять. Давай просто позвоним сейчас в милицию. Позвоним и расскажем все, что нам известно. И пусть они сами разбираются. Это их работа. У них есть на это право…

– А у меня – нет? – Павел отстранился, посмотрел прямо перед собой остывшим взглядом.

Нет, не получится, тоскливо подумала Инга. Не удастся его ни в чем переубедить…

Пошарив в карманах, он достал сотовый телефон. Зачем-то показал его Инга:

– Смотри.

Инга смотрела, но ничего, кроме телефона, не видела.

– Связи нет, – терпеливо пояснил Павел. – Видишь, в самом углу трубка перечеркнутая. Здесь всегда так. Километров десять проехать в сторону города нужно, тогда связь появляется. Так что я в любом случае не смогу позвонить отсюда в милицию.

– Я боюсь, – жалобно прошептала она.

– Со мной ничего не случится.

– А… с ним? – вдруг спросила Инга.

Лицо мужа искривилось, словно от боли.

– Беспокоишься, – вяло усмехнулся он.

– Перестать, Паша, прошу тебя! Ты ведь не знаешь… Не знаешь наверняка! А что, если это – не он? Что, если за всем этим стоит какой-то… другой человек?

Павел устало вздохнул в ответ.

– Другой человек, говоришь? Но ведь описание совпадает в точности. Только одежда другая. И потом, эта история с путешествием в Приэльбрусье. И все остальное тоже… Инга, прошу тебя. Мы ведь уже обсудили этот вопрос. Не существует никакого другого человека…

– А если все-таки существует?

– Я это выясню, – коротко сказал Павел и отстранился.

– Когда ты вернешься? – глухим голосом спросила Инга, отворачиваясь.

– Вернусь через несколько часов. Ты даже соскучиться не успеешь. Кстати, в соседней комнате есть телевизор и видео. Можешь выбрать что-нибудь…

Он осекся, поняв, насколько глупо выглядит его предложение. Инга не стала ничего говорить в ответ. Молча кивнула и отошла в сторону.

Прежде, чем уйти, он снова подошел к ней. Развернул к себе и долго смотрел в глаза. Потом накрыл губы долгим поцелуем. Развернулся и вышел на улицу, не обернувшись.

Инга стояла посреди огромной холодной комнаты, не в силах пошевелиться. Этот его долгий взгляд и поцелуй словно пригвоздили ее к месту.

Так смотрят, когда прощаются навсегда.

По коже пробежала стайка колючих мурашек. Инга вздрогнула, но не сдвинулась с места. Сквозь узкую щель в приоткрытой входной двери в комнату, не успевшую еще до конца прогреться, текла струйка влажного пара.

Нужно закрыть дверь, вяло подумала она, остановив взгляд на связке ключей, подвешенной на пластмассовом крючке возле входа. С улицы доносился звук почти бесшумно работающего двигателя. Павел был все еще здесь, и у нее, возможно, оставался последний шанс на то, чтобы остановить его. Нужно было просто выбежать на улицу, встать у него на пути, зареветь в полный голос и никуда не отпускать.

Женские слезы действуют на мужчин. Это проверенное и еще ни разу не использованное средство может сработать…

Она слышала, как затрещал снег под колесами отъезжающей машины, но продолжала стоять на месте.

И только спустя уже долгое время, после того, как шум отъезжающей машины окончательно стих и окружающая пустота снова наполнилась тишиной, медленно побрела к входной двери. Сняла с пластмассового крючка связку ключей и заперла дверь.

Где-то далеко по-прежнему громыхало об крышу железо. За окном лениво двигались на ветру пушистые лапы зеленой елки и голые ветки каких-то плодовых деревьев. Тонкая корка на обледеневшем снегу отливала розовым светом, отражая лучи вечернего солнца. Посмотрев на циферблат наручных часов, она отстранено подумала о том, что совсем скоро стемнеет.

В помещении по-прежнему еще было холодно, но уже не до такой степени, чтобы ходить в верхней одежде. Инга сняла куртку, бросила ее на кожаный диван, села рядом и поняла, что не сдвинется с места до тех пор, пока Павел не вернется.

Если он вернется когда-нибудь…

Отогнать прочь мрачные мысли не получалось. Предчувствие беды пронзало насквозь, и это уже был не страх, а какое-то новое, не понятное, не выразимое словами состояние тупой безысходности, глубокой отрешенности от жизни, полной непричастности к ней…

Наверное, подумала Инга, именно так чувствуют себя живые души умерших людей.

И мрачно усмехнулась собственным мыслям.

Вскоре за окном повисли сумерки. Инга не заметила этого. Жар от натопленной печи уже проникал под одежду, в помещении становилось душно. Инга стянула через голову, не став расстегивать пуговицы, теплую шерстяную кофту, оставшись в одних джинсах и тонкой футболке. Вскоре она ощутила привычное состояние приближающегося сна – такое всегда случалось с ней после приема таблеток, и это искусственное состояние дремоты, которое она раньше так не любила, теперь оказалось спасительным. Сбросив на пол несколько подушек с дивана, она прилегла на самом краю, свернувшись в позе зародыша, и закрыла глаза, мысленно уговаривая себя заснуть побыстрее. Через несколько минут ей это удалось, и время, от которого так мучительно хотелось избавиться, послушно замерло и медленно растворилось в тусклом промежутке между сном и реальностью.

* * *

Это был даже не сон, а какое-то третье состояние, в которое, наверное, попадают люди во время клинической смерти или в период выхода из долгого, глубокого и тяжелого наркоза. Какая-то тускло святящаяся в темноте точка, как огонек от крошечного фонарика, маячила в пустоте, излучая бледно-оранжевый свет. Вокруг двигались такие же тусклые разноцветные полусферы, отливая фиолетовым, желтым и синим цветами. Исчезали и снова появлялись, как круги на воде во время дождя.

Больше ничего не было. Это был странный сон, наполненный событиями, не имеющими внешнего отображения. Каждая сфера из этого сна несла в себе некое событийное содержание, которое ускользало вместе с ее исчезновением и появлялось снова вместе с появлением новой окружности, меняясь вместе с ее цветом.

Фиолетовый цвет сна символизировал тревогу. Он был преобладающим, окрашивая собой большую часть условного пространства сна, слишком быстро подавляя всполохи холодного желтого и синего пламени. Фиолетовый цвет был горячим, и изредка ему даже удавалось, выскользнув из тесных границ сна, прикоснуться к коже, оставляя на ней обжигающую отметку, похожую на след от неосторожного поцелуя.

Дышать становилось все труднее. Фиолетовые искры, рассыпаясь в темноте одуряющим фейерверком, источали густой дым, поглощающий кислород со скоростью прожорливой мурены. Легкие, лишавшиеся кислорода, отчаянно сопротивлялись, дыхание становилось шумным, свистящим, хриплым.

Во сне Инга все никак не могла понять, что это сон. Сердце отчаянно билось, нервные окончания неустанно посылали в мозг тревожные импульсы. Но фиолетовое сияние подавляло стремление вырваться изнутри собственной полусферы, превращаясь в приторный и одурманивающий шепот, нежным пламенем касалось щеки, внушая уверенность, что черная пустота, в которой уже больше не будет жизни – и есть то самое желанное состояние, к которому она так стремилась.

Инга закричала и проснулась от собственного крика.

Она проснулась, но сон не закончился. Густой серый дым по-прежнему клубился вокруг, легкие со свистом втягивали внутрь горький и обжигающий воздух, которым невозможно было насытиться. Сквозь дымовую завесу просвечивали оранжевые всполохи яркого пламени.

Горели занавески на окнах.

Горел круглый деревянный стол и стулья, выставленные вдоль стены.

Горели деревянные рамы и деревянный шкаф над плитой.

Кожаные подушки, сброшенные на пол, уже занимались пламенем.

В панике оглядевшись по сторонам, она бросилась в направлении входной двери. Глаза застилали слезы и пелена густого дыма. Нащупав рукой поверхность стены, она стала шарить по ней в поисках пластмассового крючка, на котором были подвешены ключи.

Крючок вскоре нашелся, но ключей на нем не было. Инга зачем-то снова и снова ощупывала его руками, как будто надеялась, что ключи появятся. Потом спустилась по стене вниз и стала шарить руками на полу, решив, что железная связка могла упасть вниз.

Бесполезно. На полу ключей тоже не оказалось.

Приступ удушья согнул ее пополам. Она попыталась кричать, но кашель никак не заканчивался, и вместо крика из груди рвался только хриплые свист.

От нехватки кислорода уже сдавливало виски, и голова начинала кружиться.

Инга бросилась к окну, прихватив по пути одну из кожаных подушек, которая еще не успела загореться. Попыталась смахнуть с ее помощью горящие занавески. Ничего не получилось, но сквозь просветы сгоревшего уже тюля она увидела, что с той стороны на окнах стоят железные решетки.

Выбраться из горящего помещения, по всей видимости, было невозможно.

Из последних сил она бросилась к лестнице, ведущей наверх. Кое-как вскарабкалась по неудобным ступеням и наткнулась на наглухо закрытый деревянный люк. Попыталась надавить снизу изо всех сил – ничего не получилось. Видимо, сверху люк был заперт на задвижку. От отчаяния она принялась колотить в него кулаками. Обессилев, опустилась на железную ступеньку и снова зашлась в приступе кашля.

Снизу поднимался густой дым. Пламя быстро расползалось по комнате, загорелся уже диван, добавляя к удушливому запаху отвратительный химический привкус.

Инга вдруг поняла, что через несколько минут умрет, сидя на раскаленной железной ступеньке возле закрытого люка. Приступ вялого равнодушия внезапно сменился отчаянным порывом, исходящим откуда-то из самой потаенной глубины подсознания, никак не зависящей от субъективных ощущений, от сознательных желаний.

Инстинкт самосохранения.

Инстинкт, присущий от рождения любому живому существу. В двух шагах от смерти все остальное оказалось неважным. Появились откуда-то силы и дикое желание жить. Вырваться – любой ценой.

Поднявшись, она снова принялась быть кулаками в деревянный люк. Нажимать на его ладонями, растопырив пальцы. Люк не поддавался – железная задвижка с верхней стороны оказалась надежной. Слишком надежной…

Спрыгнув с лестницы, она бросилась к кухонному шкафу, стоящему на полу. Столешница пылала, но створки оставались пока невредимыми. Распахнув их, она не увидела ничего, кроме бесполезной посуды. Захлебываясь едким дымом и уже почти теряя сознание, на ощупь двинулась вдоль стены по направлению к печи.

Наконец ей удалось отыскать коробку с углем, и рядом с ней – небольшую лопату и кочергу, которая раскалилась уже до такой степени, что от одного только прикосновения кожа на ладони вздулась и пошла пузырями.

Инга ничего не почувствовала. Обратный путь до спасительного люка она проделала уже почти наугад. Несколько раз по дороге упала, спотыкаясь о неразличимые в густом сером смраде предметы. Ползком взбираясь по лестнице, она уже почти не верила в то, что ей удастся пробить деревянный люк. Время, внезапно ставшее физически ощутимым, рассыпало вокруг мелкие искры стремительно убегающих секунд.

Сколько этих секунд у нее еще осталось в запасе?

Обожженные пальцы не слушались, когда она из последних сил пыталась вставить в узкую, едва различимую щель между досками деревянного люка гладкий закругленный конец лопаты. Но даже после того, как ей это удалось, путь к спасению по-прежнему еще оставался закрытым. Пытаясь расшатать крайнюю доску или по крайней мере расширить отверстие, она добилась лишь того, что черенок лопаты выскользнул из железного наконечника, а сила инерции отбросила ее виз, и она скатилась по железным ступеням, больно ударившись головой о стену. Застонала, чувствуя, что уже теряет сознание, и медленно поползла снова наверх.

Добравшись до люка, выдернула черенок лопаты, ухватившись двумя руками. Просвет между досками в этом месте стал незначительно шире. Ей все же удалось после нескольких попыток вбить в него кулаками короткий конец кочерги. Удалось повернуть его так, чтобы он расположился горизонтально относительно поверхности пола.

На то, чтобы дернуть вниз, сил уже не осталось.

Схватившись обеими, скользкими от выступившей крови, руками, за длинный конец кочерги, она стиснула зубы, поджала ноги в коленях и повисла на нем.

Хрустнув, доска надломилась.

Инга снова упала, снова скатилась вниз по лестнице.

Для того, чтобы добраться наконец до задвижки люка с той стороны, ей пришлось предпринять еще четыре бесполезных попытки. И только пятая оказалась удачной. В образовавшийся пролом она протиснула ладонь, нащупала задвижку и потянула. Задвижка поддалась на удивление легко.

Открыв наконец люк, она успела только подняться наверх. Вслед за ней торопливо поднимались в неохваченную еще пламенем верхнюю комнату клубы густого сизого дыма.

Упав на пол, она потеряла сознание.

Через несколько минут, очнувшись от приступа удушья, не увидела перед глазами ничего, кроме дыма. Дым заполонил теперь и верхнюю комнату. Инга попыталась подняться, чтобы добраться до балконной двери, очертания которой были едва различимы сквозь густую завесу.

Пошатываясь, добрела до цели. Снова на ощупь отыскала железный шпингалет, повернула и дернула дверь на себя.

Порыв воздуха, ледяного и свежего, едва не заставил ее снова свалиться с ног. Через открытую балконную дверь дым медленно пополз вслед за ней, как послушный лохматый зверь, не отступая ни на шаг.

Отдышавшись, она перегнулась через перила.

Расстояние до земли было почти пугающим. Но обратного пути не было. Мысль о том, что она может умереть от падения с высоты трех метров после того, как почти чудом избежала смерти в дыму пожара, показалась нелепой.

Внизу белел снег, слабо сверкающий в темноте ночи, озаренной всполохами пробравшегося уже наружу пламени. Инга перекинула через перила одну ногу, потом другую. Времени на раздумья уже не оставалось – она разжала пальцы и через одну короткую секунду упала вниз. Не совсем удачно приземлившись, уткнулась лицом прямо в колючий, пышущий ледяным жаром, снег. Вдохнула запах снега – ни с чем не сравнимый, кристально чистый, освобожденный от всего земного прозрачный запах…

И в этот момент вдруг вспомнила, как летела со снежной горы.

Как подвернулась на лету лыжа, как покатилась кубарем вниз…

По лицу текли слезы.

– Горин, – хрипло прошептала она сквозь эти слезы. – Горин… Где же ты, черт возьми? И кто, интересно, теперь будет дуть на мою на ушибленную коленку?..

* * *

Через сутки ее разбудил тонкий солнечный луч, хитро проникший сквозь плотно зашторенное окно. Удобно устроившись на ее бледной помятой щеке, медленно переместился к закрытым векам и принялся щекотать ресницы.

Инга открыла глаза.

Боль, потерявшаяся в лабиринтах тяжелого сна, вернулась снова и разлилась по всему телу фонтаном обжигающих брызг. Инга тихо застонала и огляделась по сторонам. Белые стены, выложенные кафелем, и полное отсутствие какой бы то ни было мебели в совокупности с характерным запахом – снова больница.

Почти сразу в памяти всплыли картины вчерашнего кошмара. Инга помнила только, как выбралась на трассу и села прямо посреди дороги в надежде на то, что кому-то из случайно проезжающих мимо водителей удастся заметить ее раньше, чем она окоченеет от холода. О том, что произошло потом, оставалось только догадываться. По всей видимости, случайный водитель все же нашелся и подобрал ее прежде, чем она успела умереть.

Если, конечно, это помещение на самом деле и есть больничная палата, а не какой-нибудь перевалочный пункт по дороге из пылающего ада в прохладный небесный рай.

Бесшумно открылась дверь. Из приоткрытой форточки потянуло морозом.

Инга сразу почувствовала его приближение и зажмурилась, почти счастливая.

Коснувшись губами ее волос, Горин, соблюдая нерушимую больничную традицию, опустился рядом на корточки. Она приоткрыла глаза. Устало вздохнув, потянулась к нему. Спрятала лицо в складках шерстяного и чуть колючего серого джемпера. Джемпер был тот же самый, что и в прошлый раз.

– Ты похож на всех актеров Голливуда сразу. Я тебе когда-нибудь об этом говорила?

– Говорила. Не помнишь просто, – прошептал он ей в макушку.

– Помню уже. Оказывается, нужно было еще раз как следует удариться головой, чтобы все вспомнить. Знала бы – раньше ударилась…

– На этот раз, кажется, обошлось даже без сотрясения.

– Я здесь давно?

– Со вчерашней ночи.

– А ты?

– Я тоже. Ты ведь сама попросила того парня, чтобы он мне позвонил…

– Какого еще парня?

– Который тебя на дороге нашел и в больницу привез…

– Да, что-то такое припоминаю… смутно. Надо же, как я замечательно ударилась, даже номер твоего телефона сумела из памяти извлечь…

– Как ты себя чувствуешь?

– Отвратительно. Руки болят невыносимо. Голова болит тоже. И все тело болит. Дышать больно. Я вся – сплошной сгусток боли.

– Ничего. Потерпи, завтра будет легче. Главное, ты теперь в безопасности. Через пару дней я тебя отсюда заберу. Будешь проходить оставшийся курс лечения дома, под моим пристальным наблюдением.

Некоторое время они молчали, тесно обнявшись.

– Не могу тебя отпустить, – тихо проговорила она. – Мне кажется, если я тебя отпущу – ты исчезнешь.

– Глупая, куда же я от тебя исчезну? Не исчезну я никуда. Только ты все равно меня не отпускай. На всякий случай держи покрепче …

Инга прижалась к нему еще теснее, постаравшись отогнать прочь все посторонние, ненужные сейчас мысли. Но успешно бороться собственными мыслями у нее получалось очень редко. Практически – никогда. Вот и теперь, сквозь тонкую пелену новорожденного и неокрепшего еще счастья просочилась капелька затихшей душевной боли. За ней – другая и третья.

Гнетущие, разрывающие душу воспоминания постепенно вытесняли собой настоящее. Кадры из прошлого мелькали перед глазами в хаотичном движении, и невозможно было разобраться, что было сначала, а что потом.

Павел…

Инга мысленно произнесла его имя, и сердце кольнуло острой болью, застучало в груди тяжелой кувалдой.

В тот вечер, когда они познакомились, на улице было тихо. Теплое марево поднимало вверх от раскалившегося за день асфальта, в воздухе пахло цветущей сиренью, и этот теплый аромат странным образом перемешивался с запахом автомобильной гари.

Засидевшись допоздна на неофициальном школьном междусобоичике, Инга шла с работы домой.

Настроение было отвратительным. Во-первых, она поругалась накануне с директрисой. Эмма Романовна, дама почти преклонных лет и весьма консервативных взглядов, долго выговаривала ей по поводу длины юбки, которая не прикрывала коленей. Назвала ее распущенной легкомысленной дамочкой и пригрозила уволить с работы за аморальное поведение. Инга была в бешенстве. К тому же, накануне вечером она в пух и прах разругалась с приятелем – бывшим одноклассником Валеркой Чугуновым. По большому счету, этот Валерка не слишком-то нравился Инге. Но так получилось, что после возвращения из Москвы в родной город они случайно встретились, и началось между ними вялое продолжение завязавшегося еще в старших классах школы романа. Роман этот, несмотря на ожидаемую скоротечность, все никак не заканчивался, и Инга уже начинала злиться на себя за то, что привязывается к этому Валерке, теряет с ним время. Зачем? Все равно ведь ничего не получится. Накануне они в очередной раз поссорились из-за какой-то ерунды, и Инга заранее себя возненавидела, зная, что спустя день или два сама же начнет звонить ему, дурачиться по телефону, делая вид, что забыла ссору и все его оскорбления.

Павел появился из темноты совершенно внезапно, и сперва испугал ее. Но разговор завязался как-то легко, и так же легко, совсем от себя не ожидая, Инга согласилась принять его приглашение. Пошла в гости к совершенно незнакомому, просто показавшемуся интересным, человеку. Ее сразу подкупила его манера общения, тонкий юмор, а также искренность, светящаяся во взгляде в тот момент, когда он начинал разговор словами: «Наконец-то я тебя нашел…». Или, может быть, он сказал что-то другое, тоже очень трогательное и старомодное – теперь Инга не могла вспомнить дословно, но смысл был приблизительно тот же, как будто Павел и правда всю жизнь ее искал.

Дальше был убийственно романтический вечер. Со свечами, с изысканными фужерами из тонкого стекла, с тихой, волшебной музыкой. После вечера – ночь, заполненная до краев такой нежностью, что Инга чуть не расплакалась, вспоминая свои редкие ночи с Валеркой. С Павлом они на самом деле занимались любовью. С Валеркой – сексом, который, в принципе, и на нормальный секс даже не тянул. Потрахушки, как говорит в этих случаях Марина. А иначе и не скажешь…

Утром Павел появился в комнате с подносом, на котором дымились две ароматных чашки кофе. И предложил Инге стать его женой.

И Инга согласилась.

Согласилась, потому что поверила в его нежность, потому что устала работать в школе, потому что захотела наконец порвать с надоевшим Валеркой Чугуновым, который все никак не исчезал из ее жизни.

И первые несколько месяцев их совместной жизни на самом деле показались ей раем. Если рай есть, думала тогда Инга, то он здесь, на земле, и никак не на небе, потому что лучшего рая и придумать невозможно. Павел любил ее и дарил свою любовь трогательно, беззащитно и откровенно. Ее через край переполняла благодарность к нему за эту любовь, и только спустя время она поняла, что благодарность за любовь и собственно любовь – две разные вещи.

Отомстив занудной директрисе школы, отомстив надоевшему Валерке Чугунову и вдоволь накупавшись в океане нежности, Инга вдруг задумалась о том, насколько странной стала ее жизнь в замужестве. Через полгода после свадьбы она обнаружила, что из всех ее многочисленных приятелей и приятельниц осталась в жизни только одна – Марина. Все остальные, водившиеся в большом количестве, куда-то исчезли. Исчезли, потому что у Инги, купающейся в океане нежности, на них просто не оставалось времени.

Жизнь начала казаться однообразной и тоскливой. Павел ни в коем случае не соглашался на то, чтобы она подыскала себе работу – не ради денег, а хотя бы для души. Приступы ревности, которые случались у него чуть ли ни с первого дня их совместного проживания, она вначале воспринимала как доказательство любви. Ревнует – значит любит. Любит – значит, пусть ревнует. Хотя с каждым прожитым днем от этой ревности ей становилось все неуютнее и больнее.

Павел любил ее. Любил до умопомрачения, до безумия. Инга лишь позволяла себя любить, но не любила. С этим приходилось мириться, и иногда она всерьез задумывалась о том, кому же из них двоих легче.

Но все же жила дальше и изменить свою жизнь не пыталась.

И если бы не случайная встреча с Андреем Гориным – наверное, так и жила бы дальше, позволяя себя любить, уверенная в том, что по-другому не бывает.

Оказалось – бывает. И еще как бывает! Искра, пробежавшая между ними в тот первый вечер в машине, по стеклам которой барабанил, не смолкая, дождь, опалила душу. И душа стала болеть. Эта боль накапливалась с каждым днем, требуя выхода, заставляя не спать ночами.

Когда они встретились случайно во второй раз на Набережной, Инга поняла – это судьба.

Но еще долго, очень долго эту судьбу к себе не подпускала. Жила редкими встречами, держа эти встречи в абсолютной и строгой тайне даже от единственной оставшейся близкой подруги Марины. Держала себя в рамках, не позволяла чувствам вылиться наружу, утешаясь глупой мыслью о том, что между ними нет ничего, кроме дружбы. Приносила домой букеты осенних листьев в качестве доказательства всей степени невинности своих одиноких прогулок. Оставаясь одна, вдыхала глубоко запах этих листьев, невольно пытаясь расслышать в нем другой, тайный, желанный запах рук человека, который к ним прикасался. Тосковала в ожидании встречи и сходила с ума от неопределенности. Отвечала смехом на его признания в любви, отгоняла прочь мысли о возможности счастья, ценой которого станет несчастье другого, по-прежнему родного и близкого, человека… Начала худеть и бледнеть, как полагается во время любовной лихорадки.

Павел, заметив ее явное недомогание, купил ей путевку на курорт.

Инга до сих пор не могла понять, как он решился отпустить ее одну. Сам поехать никак не смог из-за неотложных дел на работе. А ночью накануне отъезда Инга, сама от себя не ожидая, пробралась к телефону, набрала номер Горина, в двух словах все объяснила и приказала горячим шепотом:

«Приезжай…»

И он приехал. Раздобыл путевку и прибыл на следующий день.

Неделя счастья быстро подошла к концу. И Инга решилась на разговор с мужем.

Вернее, в тот момент ей показалось, что она решилась. Но, приехав, застала Павла таким растерянным, таким соскучившимся, таким отчаянно влюбленным, что решила с разговором повременить. Откладывала его на следующий день, на понедельник, на начало месяца, придумывала новые и новые причины, хотя на самом деле из всех возможных существовала только одна – его, Павла, сумасшедшая, болезненная, необъяснимая любовь. От этой любви становилось уже невозможно дышать, и некуда было от нее деться, но рука не поднималась нанести удар. Эта любовь была, как беззащитный с виду цветок, источающий аромат, опасный для жизни…

В том, насколько серьезна эта опасность, она убедилась незадолго до злополучной аварии. Заметив, что какой-то человек неотступно следует за ней, провожая невидимой тенью от подъезда и до подъезда, она позвонила Горину и сказала, что их встречи придется на время прекратить. Про слежку признаваться не стала, чтобы не волновать. Было очевидно, что Павел, что-то заподозрив, нанял человека, который теперь ходил за Ингой по пятам, отслеживая каждый шаг и докладывая мужу о ее передвижениях.

Это и стало последней каплей, подтолкнувшей ее к разговору. Павел так и не признался в том, что приставил к ней человека для наблюдения. Для Инги это признание не имело значения – она ни секунды не сомневалась, что права. В тот же вечер она, как на духу, выложила мужу все свои тайны. Рассказала, что встречается с одним человеком уже почти два года, что была вместе с ним на курорте, что любит его и собирается к нему уйти…

Павел принял извести внешне спокойно. Только побледнел очень сильно – Инга даже испугалась, что он потеряет сознание, шлепнется в обморок, и ей придется вызывать врачей. Но все обошлось. Он почти без эмоций согласился на разрыв и на следующий день улетел в командировку в Прагу…

Теперь было понятно, кто испортил тормозную систему ее «Лексуса». Как ни больно было это сознавать, приходилось смириться с мыслью о том, что это был Павел.

Павел, который любил ее до безумия. До безумия – в буквальном, самом прямом значении этого слова.

Его любовь была – как планета. Одна сторона светлая, а другая, темная, скрыта от глаз…

Того, что Инга после аварии останется жива, но потеряет память, он даже и предположить не мог. Внезапно появился шанс начать все сначала. И если бы Горин не появился в тот день в больничной палате раньше, чем появился там Павел – кто знает, может быть, все и получилось бы именно так, как он рассчитывал. Забытое прошлое не имеет никакого значения в настоящем. Но на всякий случай он все же обработал на компьютере летние фотографии, заново проставив на них несуществующие числа.

Но и это не помогло тоже. И в ту секунду, когда Инга рассказала, что случилось между ней и Андреем Гориным в больничной палате, светлая сторона его планеты-любви навсегда потухла, и она полностью погрузилась в непроглядную черную тьму…

Инга невольно вздрогнула, вспомнив его глаза в тот момент, когда они прощались на даче.

Павел знал, что они прощаются навсегда.

Вернее, думал, что навсегда. Трудно было поверить в то, что она сможет выбраться из каменной западни, наполненной адским пламенем и черным дымом. Второй раз за такой короткий промежуток жизни спастись, благодаря какому-то чуду. Он прощался с Ингой, зная, что жить ей осталось совсем недолго.

Отстранившись, она откинулась на подушку, закрыла глаза и тихо спросила:

– Что с Павлом? Где он сейчас?

– Не надо, – глухо и почти сердито ответил Горин. Накрыл ладонью ее ладонь и повторил: – Не надо сейчас о нем, Инга. Ты разве не поняла…

– Поняла, – ответила она со вздохом. – Я все поняла. Жаль только, что поздно.

– Могло быть и хуже, – напомнил он.

– Могло, – согласилась Инга. – И все-таки скажи. Скажи, если знаешь.

– Я не знаю. Правда, не знаю. Но думаю, что теперь тебе уже нечего бояться. Он исчерпал свои силы. Третьей попытки не будет.

– Не будет… Наверное, ты прав, – задумчиво ответила Инга.

Трудно было объяснить эту уверенность, но она ни секунды не сомневалась в том, что Павел отпустил ее. Попрощался и отпустил навсегда. Он больше не появится в ее жизни, не будет бороться за свою любовь, потому что в этот раз дошел до предела.

И еще где-то в глубине души просыпалось новое знание. О том, что теперь, начиная вот с этой минуты, вся остальная жизнь у нее будет – счастливая и светлая.

С закрытыми глазами она долго лежала и молча улыбаясь, слушая, как Горин обещает подарить ей на день рождения ветер.

– Почему на день рождения? – улыбнулась Инга. – Зачем ждать так долго? Подари мне его сейчас…

– Сейчас? – Горин озабоченно нахмурился. – Сомневаюсь, что ему захочется жить в больничной палате. Может быть, ты все же потерпишь до выписки?

– Так и быть, – вздохнула она. – Потерплю. Но смотри, ты мне обещал…

Они сидели еще некоторое время в тишине, и мысли у них были одинаковые. Слова были не нужны…

Горин все гладил ее по голове, нежно перебирая пряди волос. От этих прикосновений она чувствовала, что засыпает. Веки тяжелели, словно наливались свинцом, нарушалось стройное течение мыслей.

– Послушай, – сквозь сон проговорила Инга. – Послушай, а ты знаешь о том, что однажды… несколько лет назад, я тоже чуть не погибла во время пожара… чудом спаслась… я тебе рассказывала?

– Спи, – тихо ответил он. – Спи, моя родная, моя хорошая… У нас еще будет время поговорить… У нас с тобой впереди очень-очень много времени…

* * *

Вместо эпилога

* * *

…дожидаюсь наступления темноты и иду в парк, к месту наших ритуальных плясок.

Оглядываюсь по сторонам, прислушиваюсь. Рядом никого нет.

Канистра с бензином булькает в руках.

Отвинчиваю тугую крышку. Руки трясутся. Пальцы не слушаются.

Все-таки открываю.

Щедро обливаю бензином дурацкое дерево, которому нужно было сгореть еще десять лет назад. Обламываю несколько сухих мертвых веток, роюсь в кармане в поисках спичек. После долгих поисков извлекаю на свет целый коробок. Достаю сразу целую горсть, штук двадцать или тридцать. Поджигаю все разом и передаю эстафетный огонь сухим веткам. Отхожу на безопасное расстояние и бросаю горящий букет рядом со стволом дуба.

Огонь занимается моментально. Через минуту дурацкое дерево уже горит, как огромная и уродливая комета.

Долго стою рядом, задыхаясь от дыма. Наблюдаю, как горит дуб, и ничего не чувствую.

Вообще ничего.

Священный Дуб полыхает ярким пламенем у меня на глазах. Смердит удушливым дымом.

Только мне почему-то не становится легче.

По щекам текут слезы. Я их не замечаю, как не замечаю ничего вокруг. Теперь мне становится ясно: дуб здесь вообще ни при чем.

Напрасно я спалил дерево.

Тебя все равно уже не вернешь. Сожги хоть все деревья в парке. Хоть все деревья на планете.

Тебя больше нет.

Несмотря на обещание, данное мне теперь уже сгоревшим деревом, ты все-таки умерла.

Погибла во время пожара.

Исчезла из жизни горящей кометой. Едва коснулась Земли – и снова вернулась на небо, потому что Земля показалась тебе слишком скучной.

Прошел уже целый год с тех пор, как это случилось. Возможно, кого-то лечит время. Но только не меня.

Меня вылечить невозможно, потому что меня больше нет. Я превратился в невидимый сгусток боли. В бледную и прозрачную тень собственных несбывшихся надежд. В бесформенный осколок вечной скорби.

Я теперь – только слабое эхо твоего имени.

Инга.

Я повторяю его ночами. Мне двадцать два года, но по ночам я плачу в подушку, как маленький ребенок.

Каждую ночь.

Каждую ночь перед глазами – одна и та же картина. Горящее здание. Длинные коридоры, наполненные дымом. Крики о помощи. Ты стоишь, задыхаясь от дыма, возле двери в комнату общежития, и пытаешься из последних сил открыть дверь ключами. Там, за запертой дверью, истошно кричит твоя соседка по комнате. Та самая подружка, о которой ты однажды беседовала со мной какое-то невероятное количество времени.

Уходя вечером из общежития, ты рассчитывала вернуться поздно, поэтому и заперла дверь на ключ, чтобы не разбудить спящую подругу. Ты просто не знала о том, что начнется пожар.

О том, что случилось дальше, лучше не думать.

Представить себе такое – невозможно.

Несколько раз я пытался. Подносил ладонь к горящей на плите газовой конфорке.

Я слабый, не смог выдержать и нескольких секунд.

Что же чувствовала ты в тот момент, когда тебя касались тысячи языков пламени?

Жить с этой мыслью невозможно. В редкие часы предутреннего тяжелого забытья я просыпаюсь от кошмара. Каждый раз мне снится один и тот же сон.

Нет, время меня не вылечит. Надеяться глупо.

Дни и ночи идут медленной чередой, но ничего не меняется.

Проходит еще год.

Отчаявшись, я обращаюсь к тебе.

Я знаю, что ты слышишь меня. Я чувствую иногда твой насмешливый взгляд сверху.

Ты летаешь между звездами, беззаботно качаешься на качелях луны, прыгаешь по облакам. И иногда приходишь ко мне – солнечным зайчиком, теплым и ласковым лучом, свежим ветром.

Только мне этого мало.

Мне нужна ты. Мне нужна ты – живая.

«Понимаешь?» – спрашиваю я у звезды, застрявшей где-то в углу оконной рамы.

Звезда в ответ насмешливо улыбается.

«Не помнишь, разве?» – спрашивает у меня звезда.

Я вздрагиваю, но почти сразу забываю, что звездам, вообще-то, не полагается разговаривать.

«Не помнишь? – повторяет звезда. – Ведь я же говорила тебе – на тот случай, если мне придется умереть…Я что-нибудь придумаю… насчет тебя. Чтобы тебе не было одиноко. Я подыщу себе замену. Я очень постараюсь. Ты даже не поймешь, что я…»

Твой голос исчезает, и звезда вслед за ним исчезает с неба.

Уж не приснилось ли мне все это, думаю я, разглядывая клочок черного неба, на котором только что она горела так ярко.

«Я подыщу себе замену. Ты даже не поймешь, что я…» – слышится твой голос уже с другой стороны неба.

И я наконец понимаю.

На следующий день звоню твоим родителям. Впервые с того времени, как тебя не стало.

По проводам медленно растекается электрический ток общего горя. Разговариваю недолго, минуты две-три. Прощаюсь, беспомощно и глупо бормоча в трубку:

«Спокойной ночи…»

Можно подумать, я и сам верю в то, что спокойная ночь в принципе возможна.

Чувство неловкости мучает меня еще некоторое время, но вскоре я о нем забываю.

Долго разглядываю написанное на клочке имя, почти не веря своим глазам.

Инга.

Эту девушку, которую ты так отчаянно пыталась спасти от огня и сделала это ценой собственной жизни, звали – Инга.

Как и тебя.

И пусть теперь кто-то попробует доказать мне, что звезды – всего лишь мертвые планеты, не способные разговаривать с людьми. Я просто рассмеюсь ему в лицо. Потому что я знаю истину.

На поиски уходит всего лишь несколько дней.

И вот наконец я вижу ее.

Подхожу к ней, смотрю в глаза и понимаю, что не ошибся.

«Наконец-то…» – говорю ей, вкладывая в эти слова смысл, понятный только лишь мне одному и еще одной крошечной звездочке на темном небе.

В этот момент она наблюдает за нами, я знаю.

«Наконец-то…» – снова говорю я.

Хотя, возможно, я сказал тогда какие-то другие слова. Но смысл был тот же.

Впрочем, теперь это уже не важно.

Content

Ольга Егорова
Между двух огней

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

Вместо эпилога