Михаил Попов

БАРБАРОССА

***

Из энциклопедии «Британика».

Издательство Вильяма Бентона.

1961. Т.3.

БАРБАРОССА[1] – имя, которое дали христиане семье грозных морских разбойников и турецких адмиралов XVI века – Аруджу (Харуджу), Хизру (Хаир-ад-Дину; Хайраддину) и Хасану, сыну Хайраддина. В 1840 году капитан Уолсин Естерхази, автор исторического описания правления Османской империи[2] в Африке, выдвинул предположение, что Барбаросса – Рыжебородый – было просто искажением имени Баба Арудж (отец Арудж). Современная арабская хроника, опубликованная С. Рэнгом и Ф. Денисом в 1837 году, ясно говорит о том, что именем Барбаросса христиане называли только Хайраддина.

Основателем семьи стал Якуб (Якоб), выходец из Румелии[3], возможно, по происхождению баварец. Он обосновался на острове Митилена (в прошлом и ныне Лесбос) в Эгейском море уже после того, как его завоевали турки. Якуб вел торговлю гончарными изделиями на побережье, и его четыре сына – Элиас, Исаак, Харудж и Хайраддин – все родились после 1482 года. Хайраддин стал гончаром, Исаак – торговцем, а Элиас и Харудж занялись морским разбоем. Во время столкновения с галерой, принадлежавшей рыцарям ордена святого Иоанна[4], причалившей к острову Родос, Элиас был убит, а Харудж взят в плен; позднее турецкий паша[5] выкупил его и помог вернуться на море. Некоторое время Харудж находился на службе у мамлюков[6], еще господствовавших в Египте. Когда возник конфликт между мамлюками и турецким султаном Селимом I Грозным (правил с 1512 по 1520 г.), Харудж отправился в Тунис. Во время непрекращающихся конфликтов между правителями берберских государств[7] в Северной Африке он служил наемником, продолжая вместе с тем совершать пиратские набеги на торговые корабли христиан. В Тунисе к нему присоединился его брат Хайраддин. Исаак тоже вскоре последовал за братьями. Харудж и Хайраддин, объединившись с маврами[8], высланными из Гранады, грабили города на побережье Испании. Их состояние значительно увеличилось за счет убийств, грабежей и насилия. Штаб братьев-пиратов находился на острове Джерба в заливе Габес. В 1512 г. Они предприняли попытку захватить у испанцев Бужи (ныне Биджая – порт Алжира), но потерпели поражение, в бою Харудж потерял руку, отстреленную выстрелом из аркебузы[9]. Вскоре оправившись от поражения, братья в 1514 г. отвоевали у Генуи город-порт Джиджелли (современный Джиджель – порт вАлжире), а после вторичной схватки при Бужи их призвали на помощь жители Шершеля и города Алжира, ведущие отчаянную борьбу против испанцев. Братья разграбили эти города и убили местных жителей, взывавших к ним о помощи.

Но испанцам удалось удержать форт Пеньон на маленьком скалистом острове, одном из четырех, прикрывавших естественную гавань города, именем которого (Аль-Джазаир) и был назван город Алжир. В 1518 г. султан Тлемсена призвал Харуджа оказать помощь в гражданской войне. Тот хитроумно убил престолонаследника и сам захватил город. Соперники султана обратились за помощью к испанцам. Те изгнали Харуджа из города и убили его при попытке бежать в Рио-Саладо.

Хайраддин, продолжая удерживать свои владения, попросил поддержки у могущественного турецкого султана Селима I Грозного. Султан дал Хайраддину титул бейлербея[10] и вместе с ним установил турецкое правление в Северной Африке. Несколько лет младший Барбаросса продолжал покорять местных эмиров и князьков и вел войну с христианами.

В 1519 г. Хайраддин отразил атаку испанцев на Алжир, но ему не удавалось выгнать своих врагов с острова в гавани Алжира вплоть до 1529 г.

Будучи ревностным борцом в войне с христианами, он был центром притяжения турок, арабов, мавров и стал великим героем ислама. Имя Барбаросса, данное ему христианами, наводило ужас среди его врагов. В 1534 г. Хайраддин в качестве капудан-паши[11] султана Сулеймана I Великолепного (1495—1566) захватил Тунис.

Император Священной Римской империи Карл V (1500—1558) выступил против Турции, встав на защиту местного властителя, овладел городом и разгромил большую часть флотилии Барбароссы. В 1541 г. Карл V напал на Алжир, хотя Хайраддина там не было.

С 1543 по 1544 г. Барбаросса командовал эскадрой, посланной Сулейманом к побережью Прованса для поддержки Франциска I (1494—1547), короля Франции, в его борьбе с императором Карлом. Во время стоянки турецкого флота в порту Тулона мусульманин Хайраддин Барбаросса не позволял звонить в колокола христианских церквей, пока корабли его находились в гавани,– почти шесть месяцев. После ухода из Франции Хайраддин на обратном пути в Константинополь разграбил много городов на побережье Италии.

Когда в 1546 г., уже уйдя на покой, Хайраддин умер в своем дворце в Константинополе, то ему наследовал его сын Хасан, получивший от турецкого султана титул бейлербея Африки. Хасан Барбаросса, как и его отец, большую часть жизни провел в Леванте.

Первый пролог

Никогда прежде Нерон не видел снов. Они начали являться к нему после убийства матери. Ему снилось, что он правит кораблем, но кормило не слушается его, ускользает, превращается в змеиное туловище. Ему снилось, что жена Октавия медленно увлекает его в густой черный мрак и стаи длинных, крылатых муравьев витают над ним и сыплются на него. Иногда он видел во сне, как статуи, воздвигнутые в театре Помпея, обступают его толпою и угрожающе молчат; его любимый испанский скакун превратился сзади в обезьяну, а голова осталась лошадиной и издает громкое ржание; в мавзолее сами собой распахнулись двери, и послышался голос, зовущий Нерона по имени.

Император вскочил и уселся на пропотевшем ложе.

В комнате никого не было. В бронзовых жаровнях дотлевали последние угли. Там, где он спал, всегда жгли ароматические вещества, потому что величайший из римлян отвратительно пах. Этот запах родился вместе с ним и только вместе с ним должен был умереть.

Император встал и на невероятно худых босых ногах пошел к выходу. Отодвинул тяжелую расшитую занавесь и выглянул.

Никого!

В комнате не было телохранителей, у входа в комнату не было стражников.

По крупному, неприятному несмотря на довольно правильные черты лицу пробежала судорога. Нерон медленно пригладил короткие рыжие волосы и опустил руки на свой выпуклый живот. Его часто заставали в этой позе, она говорила о том, что император находится в состоянии тягостной задумчивости.

На этот раз Нерон находился в этом состоянии недолго. Он быстрым шагом двинулся вдоль по пустому дворцовому коридору, останавливаясь у каждой двери и стуча в нее кулаками.

Ему никто не отвечал.

Дворец будто вымер.

Что-то бормоча себе под нос, шлепая подошвами по холодному камню, Нерон вернулся в свою спальню и обнаружил, что с его ложа уже исчезли простыни, исчез и ларчик, в котором он хранил яд.

– Спикул! – крикнул в отчаянии Нерон.– Спикул!

Но гладиатор не явился.

– Спикул, приди! Я хочу принять смерть от опытной руки!

Император кинулся вон из спальни и, приволакивая ногу, побежал к лестнице, что спускалась к Тибру. Может быть, он хотел броситься в его темные воды. Даже наверное хотел. Но решимости ему не хватило.

У последнего спуска он замер, шепча:

– У меня нет ни недруга, ни друга.

В этом положении его застали Фаон, Спор и Эпафродит.

Он был так растроган их появлением, что даже прослезился. На их вопрос, что император тут делает, Нерон процитировал им последнюю строку из «Эдипа-изгнанника»[12]:

– «Жена, отец и мать мне умереть велят».

Все трое в один голос начали уговаривать его повременить с этим делом. Поскольку во дворце находиться было опасно – в любой момент здесь могли появиться люди Гальбы,– они советовали императору скрыться в укромном месте, где можно было собраться с мыслями и силами.

– Разве есть укромное место в этом мире всеобщего злодейства?

Фаон предложил для этих целей свою усадьбу, что стоит между Соляной и Номентанской дорогами всего в четырех милях от Рима.

В императоре внезапно проснулась решительность. Он велел подавать коней. Как был, босой, в одной тунике, он взобрался на серого жеребца. Ему подали плащ, дабы он мог укутать голову, и платок, чтобы прикрыть лицо.

Стоило небольшой кавалькаде покинуть Сервилиевы сады, как небо распорола вспышка небывало сильной молнии и раздался раскат ужасающего грома. Всадники мчались по улицам, полным народу. «Они посланы за Нероном»,– услышал Нерон вслед. Раздался второй удар грома, и конь императора шарахнулся в сторону, лицо беглеца раскрылось. Отставной солдат-преторианец, узнав его, отдал ему честь.

Доскакав до поворота Соляной дороги, Нерон велел отпустить коней, и люди стали пробираться сквозь кусты и терновник. Шли очень медленно, потому что императору все время приходилось подстилать под ноги плащи.

Наконец выбрались к задней стене виллы. Фаон посоветовал Нерону укрыться в яме, из которой брали песок для строительства, пока он сходит в дом и проверит, нет ли там засады.

– Я не пойду живым под землю.

Ожидая, когда вернется верный вольноотпущенник, император нестерпимо захотел пить. Он потребовал вина, но никто не в силах был ему подать даже воды. Спор просил его немного подождать, ибо в доме у Фаона вино, несомненно, отыщется. Не обращая внимания на, его благоразумные рассуждения, Нерон подошел к первой попавшейся луже, из которой, может быть, мгновение назад лакали собаки, и, зачерпнув оттуда, выпил. После этого он горько сказал:

– Вот напиток Нерона.

Наконец можно было пробираться на виллу. Чтобы появление императора осталось в тайне, ему пришлось на четвереньках лезть через узкий, вырытый под забором проход. Плащ его был изорван, лицо оцарапано. Едва добравшись до первой каморки, он свалился на тощую подстилку, прикрытую ветошью, но спать не стал, страшась сновидений.

Потребовал еды. Ему дали обычный хлеб, ибо ничего другого не было. Он с возмущением отказался.

– Снимите с меня мерку.

Фаон и Эпафродит поинтересовались зачем.

– Снимите с меня мерку и тут же, возле дома, на моих глазах выройте по ней могилу. Принесите воды и дров, без них не управиться с трупом.

Нерон дал еще несколько приказаний, свидетельствующих, что он принял решение умереть. Причем каждое приказание император сопровождал причитанием:

– Какой великий артист погибает!

У него на глазах посыльный вручил Фаону некое письмо. Император, проявив внезапную ловкость, выхватил его из рук вольноотпущенника. Прочитав написанное, побледнел.

Это было постановление сената, в нем Нерон объявлялся врагом, и всем, кто его увидит, надлежало схватить императора для предания казни по обычаю предков.

– Что это за казнь?

Спор, понурив голову, сказал:

– Тебя разденут догола, голову зажмут колодкой и будут сечь до тех пор, пока ты не умрешь.

Нерон вытащил два кинжала, захваченные в последний момент. Опробовал их острия, выбирая более надежный. Но нанести себе удар не смог.

– Нет, час еще не пробил.

Но, сказав это, он велел Фаону, Спору и Эпафродиту начинать крик и плач по нему, как по уже умершему.

Они отказались. Тогда император схватил Фаона за грудь и взмолился:

– Помоги мне, помоги! Я не могу умирать один. Покажи мне пример!

Вольноотпущенник ничего не успел ответить, как император рухнул на свое ложе и стал причитать:

– Дальше жить нельзя, будь разумен, дальше жить нельзя! Ты гнусен, Нерон, ты гнусен!

На улице послышался стук копыт. Это были те, кому велели захватить его живым. Император в трепете выговорил:

– Коней, стремительно скачущих, топот мне. слух поражает.

После этого велел Эпафродиту, своему советнику по прошениям, взять кинжал обеими руками и выставить вперед. Более не раздумывая, с открытыми глазами Нерон бросился на острие грудью.

Когда ворвался центурион, посланный за ним, он еще дышал. Офицер наклонился, чтобы зажать его рану плащом: ему было велено доставить преступника живым. Нерон прошептал: «Вот она, верность» – и испустил дух.

Второй пролог

Шатер императора Священной Римской империи Фридриха I Гогенштауфена стоял на большом зеленом холме. Слева его подножие обтекал небольшой извилистый ручей, справа обнимала пышная ореховая роща. И возле ручья и в роще было полно людей, лошадей и собак. Все они пребывали в слегка возбужденном; говорливом состоянии. Трехдневная передышка, данная старым императором войскам, закончилась. Было объявлено, что сегодня поход продолжится.

Третий крестовый поход.

У входа в огромный белый, украшенный синими ромбами и желтыми лентами шатер собрались все главные военачальники. Справа от входа первым стоял Николай Цорн, предводитель тяжелой рыцарской кавалерии, за ним Отто Фрейзинген, командир конных кнехтов, далее Марк Эвергейм, возглавляющий кавалерию брабантскую. Слева от входа расположились Филипп Куртнэ, Вальтер Герольдсек и фон Отто Гизебрехт, начальники соответственно наваррской пехоты, пеших кнехтов и арагонских стрелков.

Первым из шатра вышел камердинер императора Вильгельм Либенцеллер. Он подал знак герольдам, они подняли свои трубы, приложили их к губам, и над холмом вознесся торжественный, высокий, чуть хрипловатый звук.

– Его величество император!

Фридрих явился. Большой тучный бородатый человек, с одновременно сонным и внимательным взглядом из-под тяжелых век.

Собравшиеся склонились в подобающем полупоклоне.

Трубы герольдов взяли тоном ниже.

Император поднял руку.

Музыка стихла.

– Мы выступаем, господа.

Все знали об этом заранее, но согласно обычаю выразили бурную радость.

– Вильгельм, одеваться!

В тот же момент за спиной Фридриха появились два пажа, в руках у них была императорская кольчуга. Кольчуга необыкновенная, ее изготовили по методу, называвшемуся «ячменное зерно». Суть его в том, что каждое кольцо куется отдельно, причем сверху на одном делается выступ, а снизу отверстие. Выступ пропускается в отверстие соседнего кольца, а затем оба кольца склепываются. Мастера захваченного измором Милана изготовили для императора это чудо кузнечного дела.

Вслед за кольчугою, по всем правилам облачения, Фридриху были надеты наколенники. Каждый состоял из пяти частей кованого железа. Средняя, выпуклая часть свободно скользила при сгибании-разгибании по верхней и нижней частям. Верхняя и нижняя наглухо крепились к кольцам кольчуги. Средняя удерживалась на специальных шарнирах.

Потом настал черед наплечников. Они были выполнены в виде выпуклых кусков железа и ремнями крепились все к той же кольчуге.

Пока продолжалась эта неторопливая, тщательно выверенная процедура, император, чтобы не терять времени, расспрашивал Рахевина, своего секретаря. Он хотел знать, не поступили ли за ночь какие-нибудь новые известия о Саладине[13].

Оказалось, поступили.

– Говори.

Длинный лысоватый секретарь смущенно покашлял.

– Говори же!

– Сведения весьма странные, ваше величество. Доносят, что Саладин приказал срыть стены Арктосиса и Хевана. Эти крепости лежат как раз на нашем пути в Святую землю, если мы не изменим путь движения.

– Мы не изменим путь движения, клянусь тем, ради чего мы сюда прибыли.

– Однако это известие не может не вызвать смущения,– сказал начальник рыцарской кавалерии.

– Он просто распускает такие слухи, которые могли бы вызвать в нас беспечность,– высказал свое мнение Марк Эвергейм.

Ему возразил Филипп Куртнэ:

– Известие, что Саладин срывает стены своих крепостей, вызовет у нас, наоборот, прилив сил.

– Надо еще раз допросить гонца, может быть, его неправильно поняли,– сказал Отто Фрейзинген.

В этот момент императору подвели коня. Он возбужденно похрапывал сквозь отверстия в кожаном наглавнике – шанфройне. Шанфройн был изготовлен из листов плотного пергамента и кожи, которые наклеивались друг на друга еще сырыми. Их натягивали на формовку, воспроизводящую лошадиную голову. Продольная железная полоса проходила от макушки до ноздрей. Отверстия для глаз были защищены с боков железными раковинами. Наушники были совершенно замкнутыми, с обрезанным в виде свистка верхним отверстием. В таком облачении конь был защищен не только от стрел, но и от копий.

– Нет,– сказал император,– никого не надо допрашивать, я уверен, что гонцы сообщили правду. И не надо надеяться, что Саладин сошел с ума, так же как не стоит рассчитывать на то, что таким образом он демонстрирует нам готовность подчиниться.

Собравшиеся у шатра молча ожидали, чем Фридрих завершит свою речь. Он решил помедлить. До того момента, когда взберется на коня. С помощью четырех пажей, руководимых Либенцеллером, ему удалось это сделать.

– Я думаю, нам надо насторожиться, господа. Саладин срыл стены этих крепостей, чтобы у его людей не было соблазна за этими стенами скрываться. Он знает о наших силах. Никогда христианский мир не посылал в Святую землю такого войска.

– И под таким командованием,– пропел Рахевин, но его лесть не была замечена.

– Гарнизоны этих крепостей он присоединит к своему войску, которое, очевидно, слабее нашего. Нам предстоят жестокие сражения, противник будет стоять насмерть.

Военачальники склонили головы в знак почтения к императору и преклонения перед его мудростью.

Императору подали шлем, он был, несомненно, византийской работы. Тулья из вороненого железа с восемью сходящимися позолоченными полосами. Место их соединения покрывал золоченый шишак. Низ шлема был обит золоченою же полосой с изображениями животных.

Водрузив это тяжеленное и импозантное сооружение на свою мощную голову, Фридрих сказал:

– Нам пора, господа.

Военачальники надели шлемы.

Император набрал воздуха в кольчужную грудь и мощно проревел:

– Гроб Господень, защити нас!

Ответом ему было мощное подспудное гудение сквозь отверстия в шлемах.

– Гроб Господень, защити нас!

Император тронул поводья, и его конь тяжело, уверенно и неторопливо зашагал вниз с зеленого холма.

Дорога шла вдоль ручья. Он постепенно набирал силу, и уже к середине дня можно было смело говорить, что крестоносная армия движется не вдоль ручья, но вдоль речки. Фридрих специально держался рядом с водным потоком, ибо был наслышан, сколько бедствий вынесли рыцари Христа в засушливых палестинских землях как раз от отсутствия благодатной влаги. Помимо благотворной духовной жажды их зверски изводила жажда физическая – для многих великолепных воинов, для многих великолепных армий она стала причиной гибели. Поэтому император положил себе ни в коем случае не повторять ошибок прежних полководцев на этот счет.

С речкой пришлось расстаться лишь тогда, когда она в прямом смысле слова перегородила путь. Она как бы говорила: если хочешь быть в моем обществе, ступай не на юг, как ты наметил, а со мною на восток.

– Будем переправляться,– велел император и, чтобы показать, как это делается, первым отправил своего могучего жеребца в воды потока.

Речка была хотя и быстрой, но неглубокой. Вода едва доставала до стремени. Конь медленно, но уверенно перебирал копытами по каменистому дну.

Справа и слева от императора шумно въезжали в воду и другие рыцари, со смехом прыгали пехотинцы и брели вперед, поднимая над головою копья.

И тут конь Фридриха оступился – копыто соскользнуло с большого плоского камня. Жеребец и император вместе, как огромная укрепленная башня, рухнули вправо. Вода торопливо и жадно накрыла их. Те, кто находился рядом, на мгновение растерялись – они были поражены видом происходящего. Потом сразу с десяток человек бросились в воду. Вода сбивала их с ног, волокла за собой. Кто-то добрался до императора, схватил за руку, попытался поднять, но нога застряла в стремени. Конь тоже бился под водой, он воевал за свою жизнь, но на стороне реки, не давая спасающим как следует подхватить императора.

Когда Фридриха Гогенштауфена вынесли на берег, выяснилось, что он уже испустил дух.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

ГАЛЕРА И ГАЛИОТ

Утром двадцать второго мая 1504 года из порта Генуи вышли две галеры, принадлежащие флоту его святейшества Папы Юлия[14], «Золотая» и «Бирюзовая». На борту первой из них находился кардинал Антонио Колона – один из ближайших приближенных римского понтифика. Это было не случайно, ибо в трюмах кораблей, направлявшихся в город Чивитавеккья, находился весьма и весьма ценный груз. По той же причине на палубах теснилась многочисленная вооруженная охрана, возле заряженных пушек стояли канониры с тлеющими фитилями, впередсмотрящие неотрывно озирали окружающую водную равнину.

Впрочем, большинство тех, кому выпало участвовать в этом путешествии, относились ко всем этим предосторожностям едва ли не иронически. В самом деле, разве можно представить себе человека, который решился бы напасть на столь мощные и хорошо вооруженные суда, да еще находящиеся под охраной папского авторитета.

Среди морских разбойников того времени было предостаточно людей дерзких, но ничего не было слышно о безумцах.

Первые два дня плавания прошли спокойно, и галеры благополучно останавливались на ночь в портах Специи и Ливорно. И кто мог ожидать, что третий день закончится столь трагически.

Его преосвященство восседал в массивном деревянном кресле, установленном в том месте палубы, что называется ахтерпиком[15], неподалеку от входа в капитанскую каюту. Кстати, на время плавания и сама каюта сделалась корабельным жилищем высокопоставленного римлянина. Судоводителю «Золотой» галеры приходилось ютиться под так называемой сенью. Ее натягивали над кормовой частью судна в жаркое время дня или во время непогоды. Капитан, краснорожий, хриплоголосый генуэзец по имени Пицци, воспринял это изменение в своем образе жизни спокойно. Более того, старался всячески услужить своему гостю, ибо имел определенные виды на будущее. В своих мечтах он представлялся себе то командиром одной из эскадр священного флота, то капитаном Генуэзского порта. Кардинал был той фигурой, которая могла помочь осуществлению этих мечтаний.

Антонио Колона, сорокалетний меланхолик со всеми признаками аристократического вырождения на длинном бледном лице, неторопливо завтракал. Держа в тонкопалой руке ножку куропатки, он время от времени откусывал от нее и задумчиво жевал, морща при этом левый глаз,– ему сильно досаждал стук большого барабана, установленного в носовой части галеры. Огромный одноглазый гигант лупил по нему двумя тяжелыми войлочными колотушками. Таким образом задавался ритм всем ста двадцати гребцам, мерно раскачивавшимся вперед-назад на сорока банках[16] вдоль бортов корабля.

Заметив неудовольствие кардинала, Пицци осторожно приблизился к его правому плечу и, покашляв, спросил:

– Ваше преосвященство, не прикажете ли прекратить?

– Что именно?

– Барабанный бой, насколько я заметил, он мешает вам завтракать.

– Не столько завтракать, сколько думать, милейший капитан.

– Вот именно.– Пицци, стоявший в полупоклоне, уже выпрямился, чтобы отдать соответствующий приказ своему боцману, квадратному кривоногому сардинцу по имени Гро, но кардинал его остановил:

– А что станет с кораблем, если барабанщик перестанет стучать?

– Сначала ничего.

– А потом?

Капитан набрал воздуху в грудь – он не любил говорить правду, и особенно сильно – неприятную правду.

– Гребцы могут сбиться с ритма, «запутать» весла…

– И?

– Мы потеряем немного времени, чтобы вернуться к прежнему порядку,

– Понятно,– скучным голосом сказал его святейшество, ему было велено доставить груз как можно скорее, и он не был расположен терять ни секунды драгоценного времени,—Скажите, капитан, а если в бою вражеская стрела выбьет глаз вашему барабанщику или он упадет за борт, как гребцы узнают, с какой скоростью им следует ворочать весла?

– На этот случай у нас есть Гро, он будет задавать ритм голосом.

– А если…

– А если и ему достанется стрела, тогда…

Капитан не договорил, раздался крик мальчишки-впередсмотрящего:

– Корабль!

– Прошу прощения, ваше преосвященство,– пробормотал капитан и бросился в носовую часть корабля по деревянному настилу, проложенному между банками, на которых раскачивались мокрые от пота кандальники.

Кардинал рассеянно откусил от своей куропатки, но жевать не стал. Появление неизвестного корабля его немного расстроило. Не сильно, но достаточно для того, чтобы пропал аппетит. Втайне он надеялся, что это плавание пройдет без приключений, даже без таких ничтожных, как встреча с неизвестным кораблем. Его преосвященство выплюнул изжеванное мясо на палубу и отшвырнул в сторону недоеденную ножку. Она не упала за борт, а плюхнулась на сиденье между двумя гребцами, сделавшись объектом их вожделенных взглядов.

Капитан уже бежал обратно с докладом. На лице его светилась успокаивающая улыбка. Он был рад, что может сообщить его преосвященству новости, развеивающие дым неприятных мыслей.

– Это всего-навсего галиот.

– Что такое «галиот»? – спросил кардинал, являвшийся предельно сухопутным человеком в обычной жизни.

– Такая же галера, как моя, только значительно меньше. У нас арбалетчиков на борту больше, чем людей на ней.

– Вы говорите так, словно он собирается нас атаковать.

Капитан замахал загорелыми волосатыми руками:

– Что вы, что вы! Он идет параллельным курсом и не думает к нам приближаться.

– Не думает? А если задумает?

– У нас есть чем его встретить. Фитили дымятся, а чтобы натянуть арбалет, достаточно нескольких мгновений.

Офицеры «Золотой» галеры, слушая успокаивающие речи капитана, тихо хмыкали, они воспринимали происходящее на ахтерпике как веселый спектакль.

– Кроме того, «Бирюзовая»! – бодро закончил свою речь Пицци и поклонился так, как, по его представлениям, должен был поклониться воспитанный кавалер. Его преосвященство решил, что капитана скрутила короткая судорога.

– При чем здесь «Бирюзовая»?

– Я уверен, что она бросится нам на подмогу. На ее борту тоже есть пушки, арбалеты и гвардейцы.

Кардинал покосился на стоящий слева от его кресла столик с остатками завтрака. Аппетит у него не проснулся, но он счел нужным сказать:

– Спасибо, капитан, вы совершенно меня успокоили.

На лице Пицци появилась восторженная улыбка. Он хотел добавить что-то соответствующее его состоянию, но, не будучи прирожденным оратором, с трудом подбирал слова. С трудом и, главное, долго. Настолько долго, что к нему успел приблизиться лысый боцман и что-то прошептать на ухо. Выражение капитанского лица померкло. Заскучавший было кардинал встревожился:

– Что там у вас?

– Боцман говорит, что «Бирюзовая» отстает.

– Что значит «отстает»? – Его преосвященство нервно покрутился в кресле.

Капитан, ничего не отвечая, бросился на корму. Кардиналу не терпелось самому увидеть, что там происходит, но он не мог как мальчишка бегать взад-вперед по палубе, и ему оставалось одно – нервничать, сидя на месте.

Через несколько минут вернулся смущенный Пицци.

– Так что там? Клянусь ранами святого Себастьяна, вы выведете меня из себя!

– Не думаю, ваше преосвященство, что вам следует расстраиваться. «Бирюзовая» на самом деле отстает, но это ничего не значит.

Кардинал побледнел, хотя казалось, что бледнее уже некуда. Таким образом выражался его священный гнев. Капитан понял, до какой степени им недовольны, и поспешил вычерпать словами возникшее недоразумение:

– Если вы изволите помнить, ваше преосвященство, вечером мы намеревались пристать к берегу в порту Пьомбино. Туда же, вне всякого сомнения, прибудет и «Бирюзовая», так мы договаривались. Мы ведь с самого начала старались не плавать ночью во избежание тех неприятностей, что могут подстерегать нас под покровом темноты.

– Хватит!

Капитан поклонился и стащил с шеи красную тряпку, которая служила одним из признаков его флотского достоинства. Галстук был мокр от пота.

– Но нет все же здесь какого-нибудь умысла, а, капитан? Почему это одна галера плавает медленнее другой?

Пицци несколько раз истово перекрестился.

– Помилуй Бог, какой тут может быть умысел! Я не могу так сразу ответить, почему «Бирюзовая» начала отставать, мы давно не выходили в море вместе с нею. Может статься, днище обросло ракушками или гребцов некоторых сморило солнце, такое случается, и случается часто. Повторяю, вам нечего понапрасну себя мучить сомнениями. Сегодня мы увидимся в Пьомбино и даже хорошо, как следует поужинаем. В тамошней портовой траттории «Синий глухарь» подают такую мальвазию…

– Я бы не волновался, когда бы не этот галиот на горизонте. Не нравится он мне.

Капитан лишь поклонился. Что еще он мог сделать, кроме повторения своих прежних уверений – «Золотая» неприступна.

Натянутое над ахтерпиком полотнище громко хлопнуло, Антонио Колона поморщился от прямого попадания солнечных лучей в лицо. Завтрак не удался. Плавание складывается как-то странно. Настроение отвратительное. Надо отдохнуть.

– Я хочу соснуть.

– Каюта в вашем распоряжении, ваше преосвященство!

Кардинал кисло улыбнулся:

– Разумеется. Я о другом.

– Слушаю.– Взгляд Пицци наполнился угодливым вниманием.

– Я сейчас попытаюсь уснуть.

– Я прикажу, чтобы вас не смели беспокоить.

– Напротив, мне хотелось бы, чтобы меня немедленно побеспокоили, как только на корабле или на море произойдет что-нибудь заслуживающее вниманиям

После этого его преосвященство был препровожден двумя офицерами в капитанскую каюту. Он вполне мог бы передвигаться и самостоятельно, но любил получать все причитающиеся его сану знаки внимания. Кардинал слыл в римском обществе отличным наездником и изощренным фехтовальщиком, пользовался огромным успехом удам, поэтому демонстрация сановной немощи была для него чем-то вроде особого вида развлечения.

Улегшись на спину поверх грубого капитанского одеяла, кардинал довольно долго морщил нос и тихо отфыркивался. Ядовитые корабельные запахи настигли его и здесь. В те времена на морских судах не было ничего похожего на каюты и отхожие места. Если галере не удавалось на ночь пристать к берегу, то все, кто на ней находился, спали на палубе вповалку, причем гребцы оставались при этом прикованными к своим местам на банках. Все это далеко не способствовало сохранению судна в идеально чистом состоянии. Но его преосвященство, даже тревожимый миазмами корабельной атмосферы, размышлял отнюдь не о тяготах, которые приходится испытывать морякам во время их небезопасных плаваний. Он вспоминал последнее заседание папской курии и пытался понять, что значит резкое выступленле архиепископа Беневентского и странное молчание его святейшества. Потом мысль Антонио Колоны унеслась еще дальше, он задался вопросом, что представляет сейчас собою испанская политика, можно ли верить кастильскому королю и как отнесется германский император к высадке испанской пехоты в Лигурийской провинции, если таковая произойдет.

Эти высокородные размышления были внезапно прерваны. И даже не появление чрезмерно услужливого капитана с неприятными известиями было тому причиной. Кардинал сам догадался – что-то неладно. Изменился ритм носового барабана. Он стал заметно чаще. Это могло означать только одно – «Золотая» пытается спастись от кого-то бегством.

От кого!?

Его преосвященство встал.

У дверей каюты раздался стук капитанских каблуков.

– Войдите, Пицци!

Красная физиономия появилась в дверном проеме. Впрочем, при таком освещении она казалась черной, как у магрибского кабила[17]. Только белки глаз посверкивали.

– Вы опять станете говорить, что все в порядке, что нам ничто не угрожает!?

– Точно так, ваше преосвященство. Просто этот галиот, тот, что с самого начала плыл за нами, так вот он стал понемногу приближаться к нам. Просто слегка изменил курс. Шел параллельным курсом, а теперь изменил. Поэтому я так, на всякий случай, велел приналечь на весла.

Кардинал решительно, забыв обо всех своих расслабленных манерах, встал. Болтовня капитана его ничуть не успокоила, и он решил лично посмотреть, что там наверху происходит.

А происходило вот что – примерно в миле справа сзади по борту виднелась небольшая галера с двумя мачтами и двумя рядами весел. Даже с такого расстояния было совершенно очевидно, что корабль этот много меньше «Золотой» и никакой опасности для нее представлять не может.

Словно читая мысли кардинала, капитан, стоявший тут же у борта, сказал:

– Вы посмотрите, у него даже таран не обит железом! И пушек у него нет. Ни одной.

Кардинал и сам пришел к выводу – преследователь, если это вообще преследователь, по внешнему виду на боевой корабль не похож. На палубе народу мало. Не заметно ничего похожего на предабордажную суету.

Но при всем том галиот этот приближается. Дистанция между ним и галерой неуклонно сокращается.

– Послушайте, капитан, а этот ваш одноглазый…

– Барабанщик?

– Да. Он…

– Его зовут Каим. Это имя мы дали ему сами, настоящее имя его никому не известно. Говорят, что он родом с севера.

Кардинал со свистом втянул воздух узкими бледными губами.

– Меня не интересует, откуда он родом, и как его зовут, меня тоже не интересует. Я только хотел у вас узнать, не может ли этот урод бить своими колотушками побыстрее.

– Вы хотите оторваться от этого галиота?

– Нет, я хочу, чтобы он к нам не приблизился.

Лицо капитана скривилось, но он без звука проглотил кардинальскую иронию и тут же подозвал к себе боцмана. Тот пожал плечами и отправился на нос. Векоре стало слышно, что звуки барабана начинают постепенно учащаться. По рядам непрерывно качающихся гребцов прокатился тихий, но всеобщий стон – так галерники реагировали на игру одноглазого.

Антонио Колона наклонился над фальшбортом и поглядел вниз. Внизу, на расстоянии каких-нибудь десяти футов, бежала тугая зеленоватая волна. Было полное ощущение, что галера движется быстро, даже очень быстро. Об этом же говорили ритмические стоны гребцов, казалось, что каждый гребок сопровождается у них разрывом сердца.

И тем не менее, когда кардинал оторвал взгляд от морской поверхности и вновь обратил его на неизвестный корабль, то увидел – преследователь (а мысленно он уже считал его таковым) еще более приблизился. Кардинал собрался что-то сказать по этому поводу капитану, но тот опередил его своим замечанием:

– Смотрите, «Бирюзовая» совсем уже уходит за горизонт, клянусь всеми святыми.

– Насколько я знаю,– с тихим ехидством в голосе сказал кардинал,– мы встретимся с нею сегодня вечером в Пьомбино.

– О конечно, ваше преосвященство,– подтвердил Пицци, но голос его при этом звучал не слишком уверенно.

– Перспектива этой встречи меня тоже радует, но все же проследите, чтобы все люди, которые могут понадобиться в случае непредвиденных обстоятельств, были наготове.

– Я думаю, этот галиот скоро уйдет в сторону от нашего курса. Что ему может быть от нас нужно?

– Будем на это надеяться,– сухо сказал кардинал, быстро проследовал в капитанскую каюту и рухнул на лежак. Если бы не сан и чин, он, несомненно, остался бы наверху и лично проследил, чем закончится эпизод с неизвестным кораблем. Но сознание, до какой степени неуместен его вид у корабельного борта, всего в шаге от исполосованных плетью надсмотрщика потных спин, мешало ему это сделать.

Лежа в полутьме, Антонио Колона прислушивался к звукам на палубе, стараясь по их характеру определить, какие там наверху происходят изменения. Попытка вернуться к размышлениям о странностях испанской политики закончилась неудачей. На первый план лезли мысли о том, что будет, если его миссия закончится неудачей. Хотя, честно говоря, о какой неудаче может идти речь, зачем себя запугивать? Ничего страшного не случилось и почти наверняка не случится.

Сверху донесся звук хлесткого удара и сразу вслед за этим глухой стон. Надсмотрщики взяли в руки бичи?

Послышался звук еще одного удара, сопровождаемый не только стоном, но и раскатом пьемонтской брани.

Святая Мария, да они так всех людей перекалечат!

Хотя при чем здесь люди? Никто не спросит Антонио Колону, почему гребцы на его галере покалечены, если задание Папы будет выполнено.

Кардиналу опять захотелось выйти на палубу и посмотреть на происходящее. Как жаль, что с ним нет преданного и понятливого Луиджи! Без своего камердинера его преосвященство был как без глаз.

Придется в этом месте сказать банальность: состояние неизвестности – мучительнейшее из состояний. Родовитый римлянин ворочался, сопел, тихо ругался и в конце концов не выдержал. Выбежал на палубу с твердым решением так или иначе покончить с этим инцидентом. Если этот странный галиот хочет приблизиться, пусть приближается!

– Капитан!

– Я, ваше преосвященство!

– Хватит!

– Что именно?

– Скажите одноглазому северянину, пусть колотит помедленнее.

– Слушаюсь!

– И уберите эти плети! Если эти негодяи передохнут, где мы возьмем новых?

– Когда упадет скорость, нужда в плетях отпадет сама собой. Эй, Гро, скажи ему, пусть немного остынет.

Во время этого диалога кардинал неотрывно всматривался в приближающийся корабль. В нем по-прежнему не видно было ничего опасного. Весла лупят о воду, по палубе бегают лысые люди, о чем-то друг с другом перекрикиваясь.

– Венецианцы,– убежденно сказал один из помощников капитана Пицци.

– Дурак! – ответил тот.– У венецианцев всегда черные паруса.

– Генуэзцы,– высказался другой помощник.– Может, их послали вслед за их преосвященством что-нибудь сообщить?

– Корабли Генуи ходят под зелеными парусами с золотой каймой,– сам опроверг этот домысел кардинал, но это не улучшило его настроения.– Капитан!

– Да, ваше преосвященство!

– Будите ваших арбалетчиков.

– Так вы все-таки думаете…

– Будите! И пусть они рассредоточатся по этому борту. Гвардейцам надеть кирасы и выстроиться на настиле.

– Не слишком ли много чести для таких гостей? – задался кто-то из теснившихся за спиною кардинала риторическим вопросом.

Из-за того, что гребцы «Золотой» галеры почти бросили грести, таинственный галиот буквально накатывал на нее, расстояние сокращалось с каждой секундой. В картине этой неожиданной атаки было нечто такое, что наконец смутило безмятежное спокойствие, царившее в душах итальянцев. Они загудели, засуетились, выбирая, чем бы заняться в этой ситуации. И тут…

Многочисленные бритоголовые люди, плотно стоявшие вдоль левого борта морского гостя, вдруг завопили все разом. Смысл крика был неясен, но это не имело никакого значения. Все, что нужно было понять, объясняли их действия. Из-за спин крикунов явились во множестве белые чалмы и были водружены на бритые головы, в воздухе сверкнули кривые турецкие клинки. И самое главное – зазвенели тетивы многочисленных луков.

Первыми жертвами неожиданного обстрела стали пушкари. Одному стрела пробила горло, второму переносицу, третьему глаз. Все они закончили одинаково – тяжело перевалившись через борт, рухнули в медленно ползущую зеленоватую воду и с шумом затушили в ней драгоценные фитили.

Галиот между тем продолжал приближаться. Гребцы «Золотой» вообще бросили грести, ибо некому было в этот суматошный момент отдать им команду.

Вторая волна стрел досталась арбалетчикам. В их плотном строю было проделано много прорех, и главное, был убит на месте их командир. Это в одно мгновение превратило главную ударную силу папской галеры в толпу разрозненных и испуганных стрелков.

Галиот находился буквально в нескольких десятках футов от атакуемой галеры: со свистом прилетели с его палубы несколько трехпалых крючьев и намертво впились в палубу и фальшборт «Золотой». За каждую веревку схватилось по десятку сарацинских головорезов[18], и они с ревом потащили ее на себя.

Только в этот момент до капитана Пицци дошло, что происходит с его кораблем, и он прошептал:

– Пираты.

За свою проницательность он был тут же наказан стрелою в живот. Моряк длинно застонал и медленно упал на колени, взывая о помощи. Стоявший рядом кардинал и не подумал ему помогать, ибо понял – пришло время помогать самому себе. Он отскочил от борта и, пригибаясь, побежал к корме. Несмотря на непродолжительность, путешествие его изобиловало приключениями. Сначала перед ним взлетел вверх вопящий гребец – трехлапый абордажный крюк зацепил его за спину, а десяток старательных сарацин завершили дело, подтащив и прижав крюком тело к борту. Затем, когда кардинал уже подбегал к дверям капитанской каюты, край его окровавленной мантии был намертво пришпилен к палубе пиратской стрелой. Антонио Колона попытался порвать одеяние ради спасения жизни, но ткань была слишком крепка, поэтому ему пришлось лечь на доски, свернувшись калачиком, и притвориться мертвым.

В этот самый момент атакующий галиот мощно швартовался к борту «Золотой». Процесс этот сопровождался криками, стонами, редкими выстрелами, основную шумовую партию исполнял хруст ломаемых весел.

Все. Борт ударил в борт. Голые по пояс, от пояса до головы татуированные, размахивающие мечами, топорами, саблями сарацины хлынули на палубу папской галеры. Кто-то из офицеров попытался организовать сопротивление, но так ничего толком и не добился. Правда, несколько самых ярых пиратов было расстреляно в упор из арбалетов. Одному пятифунтовая стрела разнесла шальную голову вдребезги, так что владелец не успел даже расстроиться. Полдюжины отрубленных рук полетело в воды Лигурийского моря и сделалось такою же добычей обитателей глубин, как и свалившиеся несколько раньше бдительные фитилыцики. Но этих успехов оказалось недостаточно для того, чтобы отразить яростную и в высшей степени профессиональную атаку морских разбойников. Арбалетчики были перебиты или искалечены в одно мгновение и перестали быть защитою своего корабля.

Его преосвященство все так же лежал перед входом в каюту и вновь размышлял, достаточно ли хорошо он притворился тем, чем каждому из смертных предстоит стать по окончании жизненного пути.

Тем временем сражение продолжалось.

Пираты, преодолев первый рубеж обороны, прямо по спинам полусогнувшихся гребцов бросились на атаку второго рубежа. Он состоял из нескольких десятков папских гвардейцев, одетых (по большей части) в кирасы, со шпагами и алебардами в руках. Они стояли вдоль по всему настилу, делившему палубу корабля на две части. По этому настилу в обычное время расхаживали надсмотрщики-биченосцы и людоед боцман.

Гвардия выглядела не очень-то внушительно, страх и растерянность расшатали ее ряды. Единственное, на что она оказалась способна,– отбить первый, совершенно неорганизованный, порывистый бросок пиратов. Зазвенела сталь, алебарды метались в воздухе. Гвардейцы часто промахивались, и удары доставались испуганным, беззащитным спинам гребцов. В ситуации палубного боя кривая короткая сабля была несравненно уместнее и удобнее привычного христианского оружия. Кроме того, любой из пиратов был великолепным фехтовальщиком сам по себе, ибо без этого в те времена просто невозможно было стать пиратом.

Одним словом, «Золотая» была обречена.

Еще несколько отрубленных рук, еще несколько залитых кровью голов, и гвардейцы стали бросать оружие, видя всю бесперспективность сопротивления.

И тогда с борта галиота на борт захваченной галеры была переброшена широкая доска, на которой появился среднего роста, худощавый человек со смуглым лицом, каштановыми волосами и необычными среди подданных стран великого полумесяца голубыми глазами. На голове его грациозно сидела серебряная чалма, на плечах – черный кафтан, расшитый опять-таки серебряными нитями. Довершали наряд карминные шаровары, заправленные в невысокие кожаные сапоги с серебряными каблуками.

В момент его появления установилась полнейшая, благоговейная тишина. Даже раненые стали тише стонать, перестали хлопать полотняный навес над кормой галеры и неубранный парус на центральной мачте.

Словно сдавленный вздох пробежал по залитому кровью и усыпанному трупами кораблю.

Его преосвященство, почувствовав, что немедленная гибель ему не грозит, решил принять подобающее его званию положение. Он встал и попытался приосаниться: пусть этот безумец поймет, с кем имеет дело.

И кто он такой, в конце концов!? Давным-давно пора это выяснить!

В следующий момент, словно отвечая на мысленное желание его преосвященства, по рядам согбенных гребцов пронесся, нарастая, глубокий молитвенный стон:

– О Харудж!!!

Кардинал непроизвольно дернул полу мантии – так выразилась его инстинктивная попытка к бегству. К сожалению, он прекрасно знал, кто такой этот Харудж, черная легенда Западного Средиземноморья. Самый коварный. Самый решительный. Самый жестокий. Самый удачливый. Самый таинственный. И абсолютно неуловимый. Но, по слухам, он погиб на рейде Алжира, затонув вместе с кораблем. Кроме того, он пленен и казнен кабильским беем… или шейхом Арафаром[19]: рассказывали, что бей посадил его на кол. Имеется также сообщение кастильского военачальника Педро Наварро, что сей сарацинский флотоводец им изловлен и обезглавлен неподалеку от крепости Бужи, что на самом побережье Магриба.

И это не считая слухов менее достоверных.

И вот он здесь.

Стоит, улыбаясь и поигрывая дорогой толедской шпагой. Она смотрится весьма странно на фоне пышного мусульманского одеяния. Но у него все не как у всех.

Вот он сделал некое движение изящной вещицей – и мгновенно на палубе образовался всеобщий хаос. Пираты приступили к тому, ради чего, собственно, и атаковали галеру. К грабежу. С воем, улюлюканьем, хохотом они ринулись в подпалубные помещения «Золотой», и оттуда донесся треск выламываемых дверей, бряканье сбиваемых замков и крики восторга при обнаружении чего-либо ценного. Наверху остались только те, кому предстояло связать пленников, и они торопливо занялись этим, вымещая на моряках свое неудовольствие по поводу того, что не могут присоединиться к товарищам.

Харудж, продолжая улыбаться, ступил на палубу захваченной галеры и двинулся вдоль по настилу в направлении странной фигуры на корме. Галерники, сидевшие ближе всего к настилу, хватали его за ноги и норовили поцеловать.

Он не обращал на них внимания.

Кардинал внутренне напрягся при его приближении. Он не верил, что этот сарацин решится причинить вред кардиналу Римской церкви, но внутри у него начал подниматься приступ тошноты.

Подойдя вплотную, Харудж остановился, слегка постукивая лезвием шпаги по кожаному голенищу.

– Вы священник?

– Кардинал Антонио Колона, таково мое имя,– сказал его преосвященство максимально надменным тоном.

В глазах пирата зажглись иронические огоньки.

– Кардинал? В самом деле?!

– Кардинал и специальный посланник его святейшества Папы.

На Харуджа все эти громкие титулы не произвели впечатления. Он не только не испугался, но даже, кажется, не озаботился.

Между тем разграбление галеры шло полным ходом. Из носового отделения два полуголых негра выволокли на свет большой деревянный ящик, распахнули его, и на пол посыпались железные крючья, ножи, стамески, щипцы. Это были инструменты корабельного врача, найденного там же, в деревянной сырой норе, которая считалась одновременно и операционной и госпиталем.

Возмущенные тем, что нашли не золото и не серебро, грабители решили выместить свое зло на враче. Заметив это, Харудж крикнул:

– Фикрет!

Рядом с ним мгновенно возник среднего роста сарацин в белой чалме со смоляными усами и в красной плюшевой безрукавке.

– Скажи этим эфиопам, что врач нам еще понадобится, может быть, даже уже сегодня.

Помощник бросился выполнять приказание.

– Итак, кардинал?

Антонио Колона только брезгливо поморщился.

– Что же заставило вас лично отправиться в столь опасное путешествие?

Кардинал молчал.

– Не хотите – не отвечайте, святой отец, я сам догадаюсь, и сделать это будет не слишком трудно, клянусь знаменосцем пророка.

Его преосвященство пожал плечами с деланным безразличием. Он внимательно прислушивался к тому, что творилось под палубой. Судя по всему, бешеные дикари еще не добрались до того главного, перевозчиком чего была галера.

Харудж обошел вокруг неподвижного священника, держась левой рукой за широкий, с потной ямочкой подбородок.

– Кроме вас на борту не менее сотни вооруженных людей. При всем моем уважении к вам, святой отец, я не думаю, что они выделены для охраны вашей персоны, значит…

Харудж не закончил, сзади к нему подбежал Фикрет:

– Господин!

Харудж резко к нему обернулся:

– Нашли что-нибудь?

– В среднем отделении только сложенные паруса и порох. В кладовой много сухого хлеба и колбас, есть вино и сыр.

– Вино и колбасы в море.

– И колбасы? – удивленно переспросил помощник.– А вдруг они не свиные?

– А вдруг свиные?

Фикрет усиленно закивал.

– Что там еще?

– Латы, кирасы, оружие…

– Все это нам пригодится. Пусть начинают перегружать. Нам еще нужно успеть затопить, это папское корыто.

Фикрет замер:

– Затопить?

– Затопить, затопить, не будем же мы таскать за собой это тихоходное…

– А гребцы?

– При чем здесь гребцы?

– Среди них много правоверных мусульман.

Харудж поморщился – ему не нравился этот разговор и не нравилось, что завел его Фикрет, преданнейший из преданнейших, человек-тень, готовый в любую секунду отдать жизнь за своего господина.

– Они были так рады твоему появлению, о господин!

Харудж знал, как ему вразумить слишком чувствительного друга, но не здесь, не перед лицом христианского священника этим заниматься! Он просто вперил в черные, лоснящиеся глаза Фикрета свой серо-голубой взгляд, и тот сразу понял, что ему делать дальше.

И тут раздался голос кардинала. Словно почувствовав слабину в лагере противника, он заговорил почти вызывающе:

– По-моему, пришло время и вам представиться.

– В этой части света, на всех его морях, я известен как Харудж, по кличке Барбаросса.

– Но,– кардинал чуть усмехнулся,– отчего же вам присвоена именно такая кличка? Насколько я могу судить, ваш подбородок брит, на нем нет никакой бороды.

Пират снисходительно хмыкнул:

– Давайте договоримся так: я вам открою свою страшную тайну, а вы мне выдадите тайну этого корабля.

– У этого корабля нет никакой тайны.

– Значит, договорились.

– О чем?!

– Смотрите!

Харудж сунул руку в карман шаровар и одним ловким движением извлек на свет комок крашеных киноварью волос.

– Видите, святой отец, вот он, мой секрет. Я ненавижу бриться, вы знаете, какие манеры у портовых брадобреев. Поэтому, когда этого требуют обстоятельства, я надеваю фальшивую бороду, и, как видите, она, несомненно, рыжего цвета. Видите?

– Вижу.

– Теперь вы.

– Что касается меня, я не ношу фальшивых бород.

– Хватит! Где золото?! Его не может здесь не быть! Где оно, где?!

– Одного я не могу понять: как вас узнали эти каторжные рожи, ведь вы явились перед нами с голым лицом?

– Где золото?!

Харудж подошел к кардиналу вплотную, и его преосвященство впервые всерьез подумал о том, что его сан не слишком надежная защита в данной ситуации.

– Где?!

Антонио Колона в этот момент взвешивал на внутренних весах, что на самом деле дороже – его собственная жизнь или тайный груз, доверенный ему для сопровождения. От мучительных размышлений его избавил мощный рев многочисленных пиратских глоток, потрясший недра галеры.

– Нашли,– прошептал кардинал.

– Нашли! – крикнул Фикрет.

– Нашли,– усмехнулся Харудж.

Через несколько мгновений перед ним стояли Два длинных тисовых ящика, обитых черной, как бы обуглившейся медью.

– Заперты,– сказал Фикрет.

Харудж вложил шпагу в ножны, достал из-за пояса короткий, с перламутровой рукоятью стилет и, подойдя к его преосвященству, одним движением распорол ворот мантии.

– Так и знал! – Харудж рассмеялся.

Привязанный к цепочке вместе с нательным крестом, на шее кардинала Колоны висел ключ.

Далее наступил момент, который в жизни даже самого бывалого и удачливого пирата встречается всего лишь несколько раз, если встречается вообще. С ласкающим слух скрипом отворилась тяжелая крышка, отброшен в сторону лист пергамента, и глазам столпившихся пиратов открылась картина, краше которой не сможет нарисовать сам Господь Бог.

Дукаты, дублоны, пиастры, мараведисы, талеры, гинеи, монеты неизвестного вида и происхождения лежали тускло отсвечивающей кучей.

Кто-то из пиратов сглотнул слюну, кто-то застонал, кто-то присел, кого-то одолела слабость, кто-то закрыл глаза, не смея им поверить. Кто-то, не сумев совладать с собой, впадая в некое беспамятство, потянулся дрожащей от вожделения и восторга рукой к золотой куче.

Этим рукам пришлось хуже всего. Блеснул стилет, только что вспоровший кардинальскую мантию, и на золотые монеты закапала кровь, в который уже раз доказывая, что этим двум стихиям от начала и до скончания века суждено быть рядом и вместе.

Его преосвященство в этот момент, как ни удивительно, смотрел не в сторону ценного сундука, но косил взглядом в направлении горизонта. Там обозначилась точка, сулившая вырасти в большую надежду на спасение.

«Бирюзовая» галера!

Кардинал зажмурился, чтобы не выдать себя блеском глаз.

Пираты между тем занялись вторым сундуком. Он восхитил их меньше, хотя тоже не оказался пуст. Сундук был набит драгоценной церковной утварью. Кубки, распятия, кресты.

«Пусть полюбуются, скоты,– думал кардинал.– Еще немного, и «Бирюзовая» подойдет настолько, что им будет не избежать сражения. Надо будет посмотреть, как они справятся с кораблем, готовым к бою во всех отношениях, тут уж на неожиданность рассчитывать не придется».

Все случилось почти так, как предполагал его преосвященство.

Почти.

Сарацины тоже заметили приближение «Бирюзовой», и на некоторое время это их смутило. Но только на некоторое. Капитана же эти чувства не коснулись вовсе. Он, бросив один взгляд в сторону горизонта, другим – оценив свой галиот, третьим – пробежавшись по спинам гребцов, приказал:

– Снимайте чалмы!

Никто не понял, пираты загудели.

– Раздевайте пленников!

Ах вот оно что, дошло до людей Харуджа, и работа закипела. Очень скоро «Золотая» ничем уже не напоминала только что захваченное судно, тем более судно, захваченное сарацинами.

Харудж послал нескольких пиратов на борт галиота для того, чтобы они развернули его в кильватер «Золотой» галере.

– Мы сделаем вид, что генуэзцы захватили нас в плен, это позволит нам спокойно приблизиться к той, второй галере,– сообщил он Фикрету и двум другим своим помощникам, громадному берберу с клеймом на лбу и горбоносому бровастому арабу. Все трое, немного подумав, разразились восхищенными криками, до такой степени блестящим представлялся им план вожака. Они давно уже привыкли, что Харудж Краснобородый находит выход из любой, даже совершенно безнадежной ситуации, но это не мешало каждый раз восхищаться им заново.

Они тут же бросились организовывать подчиненных им людей. Фикрет обратился к галерникам на всех известных ему языках с просьбой помочь в важном деле.

– Чем? – спросили его.

– Вам нужно делать то, что вы делаете всегда,– грести как следует. И не подавать виду, будто здесь на борту что-то не так. Я вас прошу, но если кто-нибудь решится ослушаться и попробует дать генуэзцам сигнал… Я лично перережу ему глотку,– так закончил Фикрет свою дружелюбную речь.

Слегка виляя, из-за того что у нее во время абордажа были повреждены весла левого борта, «Золотая» медленно, но гордо пошла навстречу «Бирюзовой».

Капитан последней был весьма удивлен увиденной картиной. Он получил, так же как несчастный Пицци, вполне определенные инструкции – ни в коем случае не ввязываться ни в какие действия до тех пор, пока ценный груз не будет доставлен в Чивитавеккья. Он очень нервничал из-за того, что его галера оказалась столь тихоходной, и ужасно завидовал этому негодяю Пицци, потому что кардинал, выбрав его корабль, как бы поставил капитана «Золотой» над капитаном «Бирюзовой». И вот теперь, оказывается, есть повод для того, чтобы зависть его сделалась еще более жгучей. Этот Пицци умудрился пленить какое-то враждебное судно. И сделал это на глазах у такого человека, как кардинал Колона.

Если бы офицеры «Бирюзовой» не переговаривались весело и шумно, глядя на приближающуюся парочку, связанную буксиром, они могли бы услышать, как у их капитана скрипят зубы.

– Может быть, отсалютуем им? – предложил кто-то из офицеров.

– Ни в коем случае! Погасите фитили! Не думаю, что мы должны так уж сильно радоваться по случаю успехов капитана Пицци.

– Но позвольте хотя бы развернуть флаги, кардиналу это понравится.

– Никаких флагов! Мы не знаем, что именно там произошло и есть ли настоящий повод радоваться. Отправьте всех людей в подпалубные помещения.

– Зачем!?

– Пусть ложатся спать! Пусть ловят крыс! Пусть делают что хотят, но только пусть не торчат у борта. Не на что тут глазеть. Вы меня поняли?!

Помощники наконец сообразили, что тут дело нешуточное, и приступили к выполнению странных приказаний разъяренного начальника.

Так что когда немного неуверенная в себе «Золотая» подошла к своей подруге, та была совершенно не готова к встрече. Последовал короткий штурм, напоминавший тот, что случился часом ранее. Штурм, которому во всеоружии противостоял один только завистливый капитан. Судьба его была ужасна: он, перед тем как умереть, сделался посмешищем. Капитан бегал по настилу между двумя рядами сидений для галерников и отмахивался тонкой шпагой от хохочущих пиратов, которые в количестве трех десятков человек толпились на носовой и кормовой площадках. Наконец кто-то, наверное из жалости или для того, чтобы не мешал, выстрелил ему из арбалета в спину. Капитан сделал по инерции несколько шагов и завалился влево, на руки гребцов, а те переправили его в море.

«Бирюзовую» обыскали намного быстрее, чем «Золотую», и только потому, что знали, где искать и что. Когда все четыре ящика были доставлены на корабль Харуджа, он подозвал к себе Фикрета:

– Возьми шесть человек и пусти обе эти галеры на дно. Ты понял меня?

Фикрет понял, но было видно, что понимать отказывается.

– Почему ты молчишь?

– Но там наши братья, там…

– Ты хочешь сказать, что больше не веришь мне?

– Нет, что ты!

– Ты хочешь сказать, что я способен на поступки, которые могут служить не только к славе Аллаха, но и в ущерб ему?!

– Нет, я не это хотел сказать!

– Когда-нибудь я обманывал тебя, Фикрет?

– Нет, господин.

– Может, я обманул тебя, когда выкупил из испанского плена?

– Нет!

– Может, я обманывал тебя, когда поил своей кровью на том плоту, чтобы ты не умер от жажды?

Фикрет склонил голову, как человек, которого наказывают.

– Может быть, я лгал, когда топил корабли неверных и грабил их города? Может, не на мои деньги построены мечети в восьми городах Магриба?

– О господин!

Харудж медленно провел ладонью по тому месту, где у него должна была бы находиться знаменитая рыжая борода.

– Так почему ты не веришь мне сейчас? Почему ты не веришь мне, что у нас нет другого выхода, как затопить эти галеры, ибо они свяжут нас по рукам и ногам? Одна, как ты сам знаешь, тихоходна, как черепаха после совокупления, вторая лишилась двух десятков весел. Стоит нам наткнуться на любой христианский корабль, и мы станем его легкой добычей.

– Я понял тебя, господин.

– Я не только господин твой, но и друг. Я хочу, чтобы ты не только мне подчинялся, но и верил.

– Я верю тебе, господин.

– Ты сделаешь то, что я прошу?

– Я сделаю это.

Сей замечательный диалог сопровождался яростным сверканием белков, бурной игрой желваков и прочими вещами в том же роде. Кардинал был невольным свидетелем этой сцены, и она, надо сказать, произвела на него неизгладимое впечатление, но более всего в той ее части, что касалась дальнейшей судьбы захваченных галер. Ему совсем не улыбалось пойти на дно вместе с этими выпотрошенными деревяшками.

Обливающийся внутренними слезами Фикрет помчался выполнять приказание своего удивительного друга-господина. Антонио Колона подал голос. Он кашлянул. Стоявший к нему спиной Харудж обернулся:

– А, вы все еще здесь?

– Да, я здесь и совершенно не разделяю вашего веселья по этому поводу.

– Понял! Вы против того, чтобы я отправлял вас вместе с кораблем ко дну?

– Именно. Аргументы в мою пользу в данной ситуации вы выслушивать вряд ли станете.

– Правильно.

– Тогда послушайте аргументы в вашу пользу.

– Вы воистину святой человек, святой отец. Находясь в подобном положении, вы думаете о благе своего ближнего, не являющегося даже вашим единоверцем. Поразительно! И похвально! И вызывает восхищение!

– И покончим с этим, с вашими неуместными издевательскими восторгами. Поговорим о деле.

– Говорите, если вам ничего больше не приходит на ум в подобный момент.

Кардинал глотал оскорбления, как бискайских устриц, ничуть не морщась.

– Пленив меня, вы можете потребовать выкуп за мою персону. Большой выкуп, смею вас уверить.

– Вы предлагаете обратиться с таким предложением к Папе, в самом деле? Не думаю, что он прислушается ко мне. А ваше возвращение вряд ли будет его заветной мечтой после того, как он узнает о судьбе ящиков. Боюсь даже, что он сочтет их достаточной платой за то, чтобы избавиться от такого расторопного помощника, как вы, кардинал.

– Я имел в виду не Папу.

– Для чего вы тогда выслушивали мои рассуждения?

– Я принадлежу к роду Колона, а это весьма состоятельный род. Отправьте своих людей в Милан, и вы увидите…

Харудж сделался серьезен.

– Я не буду отправлять своих людей в Милан, и в Рим я их тоже не буду отправлять. Их там изловят. И вместо того чтобы дать выкуп, нальют расплавленного свинца в задницу, и они расскажут, где именно нужно искать неуловимого краснобородого Харуджа. Сейчас эта галера пойдет ко дну. И вы пойдете ко дну вместе с ней. Вы никому теперь не нужны. Ни Папе, ни своим родственникам, ни мне.

– Нет, нет, вы не все знаете, я еще не все вам рассказал! – в отчаянье воскликнул кардинал и стал рвать полу мантии.

Обернувшийся на этот крик пират поморщился и крикнул:

– Ахмет!

– Да, господин.

– Прибей одеяние этого неверного гвоздями к полу, так будет надежнее.

– Господин, галера валится набок. Она тонет!

– Что ж, нам придется ее покинуть. Аллах акбар!

В ответ из глоток каторжников вырвались те же самые слова, но наполненные несравнимо большей страстью.

Глава вторая

МОНАХ И МОНАРХ

В огромной каменной келье с закопченным сводчатым потолком горело несколько глиняных светильников, но они были не в состоянии разогнать угрюмый мрак, навечно поселившийся в этих стенах. Пламя стояло вертикально и неподвижно, ни одна струйка живого воздуха не проникала в толстостенный мешок. То же можно было сказать и о настроениях, модах и сплетнях внешнего мира. Их порывы разбивались о преграду пятифутовых стен и страшились таинственного полумрака, в котором царствовал отец Хавьер. Облик его сам по себе внушал уважение – долговязый старик в поношенной серой сутане с орлиным клювом вместо носа и двумя сверлами вместо глаз. Он был немного сутул, как и все высокие сухопарые люди, капюшон, собранный на спине, делал его очень похожим на горбуна. Но никому не пришло бы в голову отнестись к этому «горбуну» как к настоящему калеке. Все знали, кто такой этот мрачный чудак. А был он ни больше ни меньше духовником арагонского короля Фердинанда[20], прозванного за свои подвиги во славу истинной веры Католиком.

Стены кельи были заставлены стеллажами, сколоченными из простых, едва обструганных досок. На них навалом лежали бесчисленные и разнообразные свитки. И пергаментные, и тряпичные, и папирусные, и бумажные. Отец Хавьер десятилетиями собирал свою библиотеку и был уверен, что в определенных отношениях она ныне превосходит собрания папской курии и Парижского университета. Старик – в те давние годы совсем еще молодой человек,– будучи студентом лучшего учебного заведения на пиренейской земле, университета города Саламанка, наткнулся в дальних комнатах тамошней библиотеки на сочинение, перевернувшее его жизнь. Это был трактат Вильгельма Райцингерского «Сатана и антихрист, подробнейший свод всех известных способов явления врага человеческого в жизни мира дневного». По крайней мере, так он перевел название с полузабытого ныне готского языка.

С тех пор ничем иным, кроме как размышлениями над трактатом и чтением книг, к этой теме прикасающихся, он заниматься не мог и не желал. Разумеется, постригся в монахи, вступил в орден, менее всего заботящийся о своем внешнем процветании и материальном богатстве,– сделался францисканцем. Если бы существовало на свете сообщество с еще более аскетическим уставом, с еще большими требованиями к своим членам, он бы выбрал его.

Наверно, жизнь его прошла бы в укромных и упорных разысканиях, когда бы не одно обстоятельство. Однажды на престоле Арагонского королевства оказался человек, отчасти сходный с ним характером и типом устремлений: глубоко верующий и не чуждый мистических наклонностей король Фердинанд. Он отверг светских служителей Божьих, теснившихся возле трона в ожидании королевских благодеяний, и захотел иметь своим духовником человека с безусловным католическим авторитетом. Кардинал Хименес после длительного размышления указал на отца Хавьера. Кардинал считал, что если нет возможности поместить рядом с его величеством человека, преданного ему (кардиналу), то умнее всего поместить там человека, преданного науке: в конце концов, можно, исхитрившись, влиять на его величество и через него. У любого есть слабости.

В результате кардинал оказался прав: он быстро установил, что слабостью непреклонного монаха являются редкие свитки и что, оказывая поддержку в их добыче, можно расположить к себе суровое сердце отца Хавьера.

Монах, являясь инструментом в очень тонкой игре, абсолютно об этом не подозревал. Более того, он продолжал считать себя неподкупным и абсолютно независимым в своих действиях человеком. Король к нему привязался, хотя со временем его стал немного тяготить характер духовника, его прямолинейность, непреклонность, нежелание видеть оттенки событий и их подоплеку. Сам того не замечая, отец Хавьер начал превращаться в фигуру отчасти декоративную. Впрочем, как ему было это заметить, когда почти безвылазно он сидел в своей келье, колдуя над свитками. Он работал над громадным трудом, который должен был не просто дополнить, исправить или освежить труд брата Вильгельма,– этого отцу Хавьеру было мало. Он был уверен, что его книга даст человеку надежное и могущественное оружие в борьбе с маскирующимися силами зла. Когда он доходил до крайней степени творческого возбуждения, ему казалось, что он слышит, как глухо рокочут от нарастающего страха все адские пропасти.

Сегодня, 2 декабря 1515 года, был знаменательный день. Сегодня он закончил один из свитков громадного трактата. Помнится, его величество частенько спрашивал, когда же можно будет ознакомиться хоть с какими-нибудь результатами той титанической работы, что ведется в этой келье. Кажется даже, что в словах его величества было заметно нечто похожее на отвратную светскую иронию. Что ж, теперь есть что ему продемонстрировать.

Два месяца непрерывной, безвылазной работы, и вот он, свиток, готов! Отец Хавьер взял бронзовую песочницу и щедро посыпал нижнюю часть развернутого пергамента, подождал, пока песок впитает чернила, потом тщательно, почти любовно свернул трактат. Взял со стола большую глиняную кружку с поднимающимся из нее языком желтого пламени и направился к двери.

Дверь отворилась с классическим скрипом, за нею был полутемный, вымощенный огромными каменными плитами коридор. Где-то в глубине его горел укрепленный на стене факел, и под этим факелом маячил стражник в кирасе и с алебардой.

Келья отца Хавьера располагалась в той части королевского дворца, которую никак нельзя было назвать парадной. Огромные залы, стосвечовые подсвечники, полированные мраморные полы – ко всему этому старый францисканец был совершенно равнодушен, он сам выбрал себе келью и дорожил ее укромностью. Такая чушь, как рассказы о привидениях и оживающих покойниках, его волновала мало, несмотря на то что несколько фамильных герцогских и графских склепов находилось в непосредственной близости от места его ученых занятий.

Сжимая в одной руке драгоценный свиток, а другою приподнимая светильник, отец Хавьер уверенно шел по каменным переходам, не обращая внимания на шныряющих крыс и еще меньше – на почтительно вытягивающихся при его приближении стражников. Те, хотя и знали, кто он такой, в глубине души подозревали, что старик состоит-таки в каком-то родстве с родовитыми покойниками из дальних склепов или по крайней мере с привидениями.

Вот наконец и нужная дверь. Ничего в ней особенного, таких полно в коридоре. Низкая, сводчатая, обитая стальными полосами. Но перед ней стоят сразу два стражника. Они знают отца Хавьера. Старший поднял тяжелое кольцо и несколько раз ударил в железную скобу на двери.

Через несколько мгновений та отворилась.

Совершенно бесшумно.

Отец Хавьер шагнул внутрь.

Там его ждал роскошно разодетый, весь в брабантских кружевах, шелке и бязи, кажется даже напомаженный, господин. В первый момент могло показаться, что это один из ближайших приближенных его величества, не последней руки министр.

– Хуан,– сухо сказал монах,– мне нужно немедленно поговорить с королем.

Камердинера передернуло. Вполне понятно, что он ненавидел странного старика и никак не мог взять в голову, зачем его величество держит это пугало при себе и позволяет вести себя столь бесцеремонно. Вот и сейчас явился ни свет ни заря с этим дурацким светильником и с таким выражением лица, будто только что открыл, каким образом можно осчастливить Испанское королевство. Каждый такой визит ранил самоуверенного Хуана в самое сердце, но сегодня, кажется, есть возможность получить некоторую сатисфакцию.

– Увы, мой дорогой отец Хавьер.

– При чем здесь «увы»? Мне нужно немедленно видеть короля!

– Увы, его величество, по-видимому, не в состоянии вас принять. Сожалею.

– Что случилось?

– Его величество очень плох.

– Что с ним?

– Простудился на охоте.

– Вчера?

– Да нет,– Хуан позволил себе в высшей степени ядовитую улыбку,– прошло уже никак не меньше двух недель с того случая.

– Почему не сообщили мне?!

Улыбка камердинера превратилась из ядовитой в приторную, отчего сделалась просто невыносимой.

– Его величество не хотел, чтобы вас, святой отец, отрывали от ваших ученых занятий.

– Я духовник короля!

– Бывают случаи, когда человеку более необходим врач.

Отец Хавьер не стал долее разговаривать с жеманным идиотом, вручил ему свой закопченный, липкий от масла светильник и прошел прямо в королевскую спальню.

Фердинанд Арагонский лежал на невероятно широкой, резного дерева кровати, накрытый по пояс атласным одеялом. Окна были занавешены, в спальне стоял тяжелый, спертый от многочисленных канделябров, утыканных полуоплывшими свечами, и специальных жаровен для благовонного окуривания воздух.

Возле постели суетились два потных медика, стояли широкогорлые фарфоровые кувшины, украшенные золочеными гербами. Тускло отсвечивал начищенный таз, забрызганный изнутри свежей королевской кровью.

Увидев вошедшего, король слабо улыбнулся, его голова развернулась на мокрой от пота подушке с правой щеки на левую.

– Что же вы так долго не приходили, святой отец?

– Прошу простить меня, ваше величество, но я ничего не знал о вашем несчастье.

– Чем же вы занимались все это время?

Отец Хавьер не успел ответить, в разговор вмешался лекарь, тот самый, что производил кровопускание. Он наклонился к уху короля и сказал:

– Вам полегчало, ваше величество.

Произнес он эти слова настолько утвердительным тоном, что Фердинанд повернул к нему лицо и удивленно спросил:

– Да?

Лекарь, деловито раскатывая рукава рубахи, подтвердил.

– Несомненно! И теперь вам лучше соснуть, ибо именно во сне организм человеческий легче всего набирается сил.

В этом совете скрывался и выпад против пропахшего подвалом монаха. Это было неудивительно: отца Хавьера недолюбливали почти все обитатели дворца, в основном потому, что не понимали, на чем зиждется его влияние на короля. Самым же непереносимым в нем было нестяжание. Никаким другим имуществом, кроме затхлой кельи и кучи старинных пергаментов, старик не обладал и обладать не желал. О, если бы он воровал или хотя бы выпрашивал себе дворцы и провинции в награду за непонятную службу!

Надо сказать, что отец Хавьер не обратил внимания на хитрый происк лекаря. Более того, он его не заметил. И тому пришлось удалиться с новой порцией яда в душе.

– Они меня совсем замучили,– слабо пожаловался Фердинанд.

Но духовник его был отнюдь не тем человеком, в ком можно было пробудить жалость. Он дал королю совет, который в подобной ситуации дал бы и себе:

– Так прогоните этого шарлатана.

– Не знаю за что.

– То есть как не знаете? Ведь вам не становится лучше от его лечения.

Тень усмешки пробежала по бледным губам больного.

– Но ведь и прежние врачи помогли мне не больше. Одного из них кардинал Хименес приказал даже казнить, но что толку. Пришедший ему на смену был ничуть не лучше.

Отец Хавьер нахмурил брови и на несколько секунд впал в размышление. С первого приступа проблема одолена им не была, и он принужден был ее отринуть, ибо не хотел распыляться. Он пришел к королевскому ложу совсем с другими целями. И вот, глядя в глаза обессиленному человеку, он начал. Заговорил твердым, непререкаемым тоном. В этот момент за кроватью короля открылась маленькая неприметная дверца, ив комнату вступил кардинал Хименес де Сиснерос.

В интересах читателей мы временно опускаем разговор монаха, монарха и кардинала. Прочитать его можно будет позже, ближе к концу романа.

Наступило молчание. Казалось, самый воздух отдыхает от непрерывного кишения звуков. Король смотрел в потолок, кардинал не видел выражения его глаз, отчего не мог определить его окончательного отношения к услышанному. Он даже не знал, захочет ли Фердинанд говорить. Высказывать же свое мнение вперед королевского он считал и неуместным и неумным.

– Так чего же вы хотите от нас, святой отец? – послышался утомленный голос короля.

У духовника ответ был готов еще до начала разговора:.

– Но, ваше величество, по-моему, мне удалось однозначно доказать, что вышеназванный краснобородый Харудж должен быть истреблен. И как можно скорее.

– Но вы же знаете, что главные интересы испанской политики лежат ныне на севере Италии, в Ломбардии. Нам не с руки охотиться за берберским пиратом, даже если у него борода огненно-рыжего цвета.

– Не в бороде дело…

– В бороде, не в бороде… я благодарен вам, святой отец, за ваш огромный труд, но сейчас просил бы меня оставить.

– Мне удалиться без ответа?

– Без ответа.

Не столько обиженный, сколько удивленный, старик попятился к выходу. Последняя фраза была произнесена королем весьма твердо. Когда отец Хавьер вышел, Фердинанд взял кардинала Хименеса за руку бледными, безжизненными пальцами и пробормотал:

– Сейчас я провалюсь из одного кошмара в другой!

Глава третья

ХАРУДЖ И АЛЖИР

По команде дона Афранио Гомеса, коменданта Пеньонского форта, стрелки первой роты взяли на караул. С борта громадной королевской галеры был спущен швартовочный мостик с высокими золочеными перилами. По нему, медленно переступая на высоких каблуках, сошел на гранитную пристань генерал Игнасио Тобарес, личный посланник и инспектор его католического величества короля Карла I[21]. Он был во всем черном: и мундир, и панталоны, и чулки, и башмаки, и даже кружева, выбивающиеся из-под широких манжет, были выдержаны в траурных красках. Это было неудивительно – Испания оплакивала безвременную кончину христианнейшего из государей своего времени, Фердинанда Католика.

Дон Афранио и его солдаты тоже были облачены в цвета, подобающие случаю. Правда, выражение лиц не наводило на мысль о том, что смерть мадридского правителя для каждого из них стала глубокой личной трагедией. За годы однообразной и опасной африканской службы солдаты успевали растерять многие из своих лучших качеств и по своим представлениям о мире и тайным устремлениям мало чем отличались от тех, с кем им приходилось бороться, то есть от берберских и морискских пиратов[22].

Сойдя на берег, генерал попал в сухие, церемониальные объятия дона Афранио, они обменялись несколькими обычными в таких случаях фразами. Как здоровье его величества? Как вело себя море во время плавания?

– Теперь прошу отобедать, дон Игнасио. Мой повар-киприот настоящий кудесник, как раз к вашему приезду приготовил один старинный маринад из потрошеного гребешка. Он не просто возвращает силы, но силы молодости, верьте мне.

Генерал отрицательно покачал большой тяжелой головой.

– В чем дело, дон Игнасио? Несварение? Или последствия качки? Но против этой беды есть отличнейшее средство – большой стакан очень сухого хереса. Я прикажу подать немедленно, и вы забудете о том, что когда-то плавали.

– В свое время я отдам должное и вашему вину, и вашим маринадам, дон Афранио, но сейчас предпочел бы заняться делом.

Комендант был потрясен этим заявлением:

– Делом? Каким?

– Меня отправили сюда, чтобы проверить, в каком состоянии находятся оборонительные сооружения острова, и я намерен этим заняться немедленно.

Дон Афранио сталкивался с такой исполнительностью впервые, более того, он даже не слыхал, что подобное возможно, поэтому не сразу принял слова столичного гостя всерьез. Но оказалось, что тот не шутит. Он действительно желал без обеда, без хереса идти осматривать пушки.

Наверно, это стиль нового царствования, решил комендант и указал гостю путь к ближайшей батарее. И там сразу же был обнаружен непорядок. Канониры спали между пушками на драных одеялах, грубо выточенные каменные ядра не были даже сложены в пирамиду, а валялись вроссыпь.

Покрасневший от стыда комендант огрел ближайшего сновидца ножнами своей шпаги, тот вскочил как ошпаренный. Увидев перед собой такого важного господина, как дон Игнасио, он потерял дар речи, если только обладал им когда-то. Прочие артиллеристы, продрав глаза, стали тихо расползаться в стороны с вверенной позиции, надеясь, что основная часть гнева достанется бедному Педро. Но генерал оказался человеком справедливым, по десять палок за сон на боевом посту получили все.

– Это батарея резервная,– попытался оправдаться комендант,– мы ее можем использовать только по тем судам, что уже проникли в гавань Алжира, а этого, клянусь святым Домиником, произойти никак не может. Для этого необходимо миновать Пеньон, все двенадцать его внешних батарей.

– Да? – угрюмо спросил генерал.– Что ж, пойдемте посмотрим, в каком состоянии находятся они.

Двинувшись вслед за въедливым гостем, дон Афранио перекрестился.

Он волновался зря. Возле длинноствольных кулеврин, обращенных в сторону моря, никто не спал. Там даже царило оживление, но отнюдь не военизированного свойства. Канониры и охранники играли в кости. Игра эта не считалась официально дозволенной, но вместе с тем комендант не слыхал, чтобы увлечение ею когда-нибудь кем-нибудь преследовалось.

Еще не полностью поднявшись по каменным ступеням на платформу, дон Афранио подал команду. Солдаты вскочили и кое-как построились.

Дон Игнасио медленно прошелся вдоль строя, сохраняя на лице самое мрачное выражение.

– Сержант!

Вперед выступил невысокий пузатый человек, украшенный чрезвычайно пышными усами. В глазах у него горела готовность служить и страх оттого, что он не знает как.

– Вон там,– шпага генерала указала на север,– из-за мыса Баб-аль-Уэда, появилась галера. Это галера краснобородого Харуджа. Приказываю тебе, сержант, с твоею командой немедленно потопить ее.

Сержант и прочие вояки удивленно вытянули шеи в том направлении, которое указывала шпага генерала. Разумеется, никакой галеры там не было. Голый пляж с одиноким бедуинским шатром у самой воды.

– Я сейчас отправлюсь в пороховой погреб, и если до того момента, как господин комендант отопрет последний замок, не раздастся выстрел, можете считать себя покойниками.

Эти слова повергли в трепет и недоумение не только солдат, но и самого дона Афранио.

Генерал, отойдя на несколько шагов, полуобернувшись, смягчил угрозу:

– Что же вы медлите? Скоро Харудж минует опасную зону и окажется вне действия ваших пушек, и тогда его люди высадятся на берег и выпустят вам кишки.

Солдатский строй рассыпался, на батарее началась подготовка к стрельбе, весьма напоминающая собой обыкновенную панику.

Дон Афранио бросил на эту не радующую командирский взор картину кислый взгляд и поспешил вслед за мрачным инспектором.

– Теперь мы осмотрим пороховые погреба?

Генерал отрицательно покачал головой:

– В этом нет нужды. Разговаривая с вашими пушкарями, я тем не менее видел, как вы подмигивали вашим ординарцам. Думаю, они уже успели предупредить всех, кого следует, и на всех прочих позициях я найду некое подобие порядка.

Дон Афранио стыдливо склонил голову.

– Что же вы смутились, дорогой хозяин? Ведите меня завтракать. Нет таких служебных нарушений, которые были бы способны лишить меня аппетита.

Комендант расцвел:

– О конечно, конечно!

Усевшись за великолепно накрытый стол, подняв бокал синего венецианского стекла, генерал произнес речь, очень мало напоминающую заздравную. Он сообщил, что после завтрака инспекция батарей Пеньона продолжится и не надо господам офицерам и канонирам надеяться, что выпитая мальвазия ослабит его генеральскую бдительность.

Закончив говорить, дон Игнасио поморщился:

– Что же они?!

Дон Афранио не сразу понял, что имеется в виду.

– Почему до сих пор нет выстрела!?

Генерал обвел собравшихся угрюмым взглядом, сугубо черное одеяние делало фигуру мадридского инспектора почти зловещей. Стакан в его руке дрожал. Генерал с трудом сдерживал рвущуюся наружу ярость.

– Две недели назад была захвачена морискская галера, ее капитан сообщил нам о намерениях своего друга, небезызвестного вам Харуджа, овладеть Алжиром.

Смесь страха и недоверия появилась во взгляде дона Афранио и его людей. Краснобородого они боялись, но вместе с тем им трудно было поверить, что он решится на подобную операцию. Это ведь не отдельный корабль захватить. Тем более что у него уже имеется самый отрицательный опыт в подобного рода делах – неудачный, крайне неудачный штурм Бужи, под стенами которого нашла безвременную гибель одна из его рук. И наконец, у Харуджа уже имеется несколько береговых стоянок. Джебра и не так давно захваченный Мешуар. Зачем ему Алжир?

Возражения эти не были произнесены вслух, но они дошли до генерала.

– Все ваши сомнения мне известны, и мне плевать, сомневаетесь ли вы в реальности угрозы, о которой я говорю, или нет. Его величество послал меня, чтобы я навел здесь порядок, и я его наведу. Сейчас я вам продемонстрирую, каким образом я буду это делать. Видите этот стакан?

На парапет каменной площадки, где был накрыт стол для завтрака, опустилась чайка и сделала вид, что она тоже внимательно прислушивается.

– Только что я отдал приказ вашим канонирам на угловой батарее произвести залп в направлении мыса Баб-аль-Уэда. Я надеялся, что мне удастся полюбоваться этим зрелищем во время завтрака. Но ваши люди все еще медлят.

Генерал ради объективности взял паузу, как будто его голос мог бы заглушить звук пушечного выстрела.

– Сейчас я выпью это благородное вино, и если До тех пор, пока я буду его пить, не прозвучит хотя бы один выстрел, я по-своему поговорю с господами пушкарями.

Дон Игнасио Тобарес медленно поднес пронзенный солнечными лучами, играющий гранями бокал ко рту, припал к нему губами и начал пить.

На парапет приземлилось еще несколько чаек.

Офицеры переглядывались между собой и пытались рассмотреть, что творится на батарее.

Дон Афранио кусал губы. Он знал своих пушкарей, о предстоящей стрельбе их лучше было предупредить накануне вечером.

Дон Игнасио перевернул бокал кверху дном и медленно облизнул губы.

– Пуст!

– Все!

– Святая Мария!

Раздавались и другие голоса, но среди произнесенных возгласов не было ни одного радостного.

Генерал поставил померкший бокал на стол.

– То, что у вас отвратительные канониры, я догадывался, но то, что у вас и вино никуда не годится, для меня новость.

Как бы возражая на это убийственное замечание, раздался истеричный залп. Из-под башни, на которой происходил завтрак, на темно-зеленую водную гладь выкатилось клубящееся облако густого белого дыма.

Любопытные чайки рванулись с возмущенным клекотом в разные стороны.

Через несколько мгновений взлетел полосатый бедуинский шатер на краю мыса Баб-аль-Уэда.

Дон Афранио подумал, может быть, стоит этот факт представить как пример необыкновенной точности его артиллеристов, мол, стреляют медленно, зато никогда не мажут, но решил этого не делать.

Генерала это бессмысленно удачное попадание развеселило, и он громогласно расхохотался. Вытирая слезы, он приказал:

– Ко мне этого идиота!

Привели усатого сержанта.

– Это ты стрелял?

– Я командовал.

– Тем хуже для тебя. Повесить!

Дон Афранио не понял, он подсчитывал количество розог, полагающееся за проявленную сержантом нерадивость,– но чтобы виселица?!

Дон Игнасио не шутил:

– Повесить, и немедленно! Вон на той балке, пусть будет видно как можно большему количеству ваших людей. И поспешите, у вас будут и другие дела, кроме висельных.

Двое офицеров отправились исполнять приказание неохотно, но бодро.

Остальные вернулись к столу.

Генерал велел всем налить вина.

– Теперь, может быть, мне кто-нибудь расскажет, что это за шатер мы разрушили отнюдь не с Божьей помощью.

Молодой лейтенант Мартин де Варгас, начальник пеньонской пехоты и разведки, сообщил:

– Шатер стоял на краю становища кабилов, это племя Куко, наш союзник. Еще шесть лет назад они присягнули королю Фердинанду. Многие племена, такие как племя Аббас Дану, не говоря о племенах мелких хафсидских царьков, решили, что смерть Фердинанда освобождает их от испанской присяги. Кабилы Куко остались верны нам.

– За это мы бомбардировали их лагерь? Если до этого в моем сердце еще теплилось сомнение, а не слишком ли жестоко я приказал обойтись с нашим усачом, то теперь я вижу – не слишком. Еще два-три таких метких попадания, и у нас не останется союзников.

Офицеры сидели склонив головы.

Генерал продолжал буйствовать и ерничать:

– Среди вас остались еще артиллеристы? Я не всех еще повесил?! Так идите заряжайте ваши пушки, давайте ударим по дворцу шейха Салима. Проверим, понравится ему это или нет, может быть, понравится!

Было видно, что гнев гостя неподделен, и в такой ситуации ему лучше не перечить. Даже сам господин комендант не смел сказать ни слова.

Неожиданно подал голос Мартин де Варгас:

– Прошу прощения, дон Игнасио.

– За что, господин офицер, ведь это не вы стреляли!

– Я хотел бы кое-что объяснить.

– Мне? Хм! Попробуйте. А я пока сделаю еще глоток этого божественного напитка.

– Дело в том, что вред, принесенный этим случайным выстрелом, не так уж велик.

Дон Игнасио, не отрываясь от бокала, что-то булькнул в него и вперил взгляд в говорящего.

– Насколько я знаю обычаи кабилов, на краю становища они ставят шатер для провинившейся жены своего бея. Это делается в надежде на то, что ночью к шатру подкрадется лев и утащит ее.

– Милый обычай.

– Вы абсолютно правы, господин генерал, обычай милый, хотя и отчасти варварский.

Дон Игнасио усмехнулся:

– Но тогда получается, что наш пушкарь – лев!

Все захохотали. Облегченно.

Мартин де Варгас подтвердил насмешливую догадку:

– Да, наш несчастный сержант мог бы претендовать на награду из рук бея племени.

Лицо генерала вдруг сделалось серьезным:

– Так или иначе с кабилами нужно объясниться, мне бы не хотелось, чтобы у них появилась хотя бы тень сомнения в нашем дружественном отношении, особенно в такой момент.

Мартин де Варгас встал:

– Я готов отправиться в их лагерь прямо сейчас.

Дон Игнасио покачал головой:

– Нет, туда отправится сам господин комендант.

Дон Афранио покорно поклонился.

– А вы, лейтенант, отправитесь сейчас в город. Нам предстоит проверить, как себя чувствует наша башенная стража, и поговорить с глазу на глаз с шейхом Салимом. Я должен передать ему из рук в руки послание от его преосвященства кардинала Хименеса и лично убедиться, что хитрый араб не замышляет чего-нибудь каверзного против нас. Его письменные уверения весьма цветисты и витиеваты, но почему-то они перестали убеждать его величество.

Генерал встал.

Вслед за ним вскочили все завтракавшие.

За спиной высокого инспектора раздался непонятный шум, послышались звуки короткой возни, вскрик. Генерал посмотрел, что там.

На выступающей из каменной стены деревянной балке болталось, расставаясь с жизнью, жирное тело несчастного сержанта. Наконец оно перестало дергаться, обреченно повисло, в выпученных глазах застыло невиданное недоумение.

– Подавайте шлюпку! – крикнул дон Игнасио Тобарес.

Сразу полдюжины человек кинулись исполнять его приказание. В этом не было нужды, потому что со стороны набережной к острову приближалась большая широкая лодка, специально предназначенная для плавания в этих водах. Акватория Алжирского порта совершенно не годилась для крупных галер и двухпалубных парусников. Дно залива изобиловало многочисленными меловыми наростами. Только по этой причине укромная, хорошо защищенная с моря тройкой каменистых островов гавань никогда и никем всерьез не принималась. Ни карфагеняне, ни римляне, ни арабы не смогли или не захотели воспользоваться ее достоинствами. На берегах гавани еще в античные времена возник небольшой рыбачий поселок, рос он медленно, и к тому времени, когда на него обратило внимание арабское племя, носившее имя саалиба, Аль-Джазаир превратился в некое подобие города. Если смотреть на него с башен Пеньонского форта, он может показаться даже привлекательным на вид. Белые кубики домов на терракотовых склонах, аккуратные минареты, многочисленные сады, извивающаяся зубчатая змея главной оборонительной стены.

Генералу Тобаресу было не до городских красот. Природная подозрительность, да еще подкрепленная мадридскими инструкциями, заставила его отнестись к этой неожиданной лодке с подозрением.

– Что это такое!?

Дон Афранио пожал плечами:

– Очевидно, знак гостеприимства со стороны шейха Салима ат-Туми.

– То есть вы хотите сказать, что этому арабу уже известно о моем прибытии?

– По всей видимости, да. Иначе он бы не прислал столь роскошную лодку. Я, например, за все проведенные здесь годы такой чести не удостаивался ни разу.

Генерал побледнел от ярости:

– Меня волнует не то, насколько высоко меня ценит алжирский правитель, а то, почему он так хорошо осведомлен о том, что происходит у вас на острове!

– Но я не был предупрежден, клянусь муками Спасителя, что ваша миссия является тайной!

– Иногда нужно и собственной головой думать, господин комендант, клянусь теми же самыми муками.

Дон Афранио не привык к тому, чтобы его публично отчитывали,– насупился и помрачнел. К его счастью, этому неприятному разговору не суждено было продолжиться. По широким каменным ступеням к площадке, на которой он происходил, приблизился прибывший на лодке гонец шейха. Это был не кто иной, как сам Камильбек, один из визирей при дворе правителя и начальник его личной охраны. Ходили слухи, что ввиду ослабевшего в последнее время здоровья Салима ат-Туми вся реальная власть в Алжире перешла в руки Камильбека. То, что он лично выехал навстречу мадридскому гостю, надо было рассматривать как в высшей степени дружественный акт. Это слегка смягчило гнев генерала.

Камильбек, рослый, горбоносый араб со сросшимися на переносице густыми бровями, с пронзительным (как и положено начальнику стражи) взглядом, приветствовал генерала благородным полупоклоном. Тот в свою очередь тоже поклонился. Он мог этого и не делать, так или иначе алжирский шейх являлся вассалом испанского короля, не говоря уж о его министрах и стражниках. Но, как говорят в Галисии, «надменный не прав», а дон Тобарес был по происхождению галисийцем. Не важно, кланяешься ли ты в начале дела, главное, чтобы не пришлось кланяться в конце,– народная поговорка, заключающая в себе подобный смысл, была ему также известна.

– Мой господин Салим ат-Туми ждет вас.

Дон Игнасио приказал Мартину де Варгасу, еще двоим офицерам и десятку солдат следовать за ним. Перед тем как погрузиться в лодку, он тихо сказал коменданту:

– Займитесь, наконец, вашими канонирами. На ближайшие трое суток на всех батареях утроенный караул. Все орудия зарядить, увеличьте количество наблюдателей насколько это возможно. Вам лично я разрешаю не есть и не спать и обходить посты каждые полчаса. Если вы проморгаете Харуджа, я не стану посылать доклад о вашем поведении в Мадрид, а разберусь сам. Знаете, что я с вами сделаю?

Дон Афранио прошептал сухими губами:

– Догадываюсь.

– Правильно, я вас повешу. До завтра. Съезжу посмотрю, что творится в городе.

Плоскодонная посудина медленно лавировала между торчащими из дна залива камнями и осторожно приближалась к пристани. Алжирская пристань походила на десятки других в этой части Средиземноморского побережья. Те же чайки на замусоренной воде возле берега. Те же невольники в белых штанах и со следами свежих и давно заживших побоев на спинах. Разносчики-торговцы, портовые стражники и просто зеваки. Плавание гостевой лодки было заметным событием в жизни захудалого порта.

Прибыл кто-то важный.

Надо ждать перемен.

Вопрос – каких?

Этот вопрос задавался на набережной Алжира чаще других.

При виде золоченого испанского мундира скучающая публика заволновалась. Стало быть, произойдут какие-то важные переговоры между шейхом и посланцем из Мадрида. Все в городе слышали о смерти Фердинанда Католика. Одни считали, что она освобождает город от данной присяги, другие считали, что от присяги отказываться ни в коем случае не следует, ибо в ней заключено благо для города. В противном случае он давно бы уже попал в руки какого-нибудь бандита. Испанцы строги, но это неизбежное зло, причем зло известное. Что же принесет чаемая свобода, никому не известно.

Одним словом, брожение умов, и без того имевшее место в городе, усилилось.

Шейх принял высокого гостя в саду своего небольшого и несколько неказистого на вид дворца. Он возник путем механического объединения двух купеческих усадеб, и следы этого объединения были еще не окончательно изжиты. Сад же шейху нравился. Фонтан, устроенный посреди большого квадратного бассейна, успокаивал душу правителя своим замысловатым, приятным лепетом. Розовые кусты источали ласкающие запахи. Здесь можно было подолгу оставаться наедине со своими мыслями.

Перед тем как войти в садовые ворота, генерал остановился и подозвал к себе Мартина де Варгаса:

– Возьмите сейчас пятерых солдат и отправляйтесь к угловой городской башне, проверьте, все ли там в порядке. Вразумите тамошнего офицера, если он до сих пор находится не во всеоружии. Затем перейдите к рыночной башне.

– Именно к рыночной?

– Именно! И вот почему. Из нее есть незаметный выход за пределы городских стен. Сделайте так, чтобы сопровождающие вас саалиба не заметили вашего исчезновения.

– Куда же я должен отправиться, когда выйду за пределы городских стен?

– В Мешуар.

– В Мешуар?

– У меня есть основания думать, что Харудж с основными своими силами находится там. Если это так, то этой же ночью мы окружим его там. Прибывшие со мною суда закроют ему дорогу в море, а кабилы Куко обложат с берега. У него не более пяти сотен сабель, мы сможем выставить до четырех тысяч. К тому же на нашей стороне внезапность.

– Внезапность, господин генерал?

– Что вызывает ваши сомнения?

– Я не уверен, что у Краснобородого нет в Алжире пары-тройки своих людей.

Дон Игнасио ухмыльнулся:

– Я убежден, что они есть и что их не пара-тройка. Изловить их мы не в состоянии, да и времени у нас нет. Мы их обманем. Вид усиленных приготовлений к обороне даст понять Харуджу, что его не только ждут, но еще и боятся. Главное, чтобы он не тронулся с места до завтрашнего утра.

– Теперь мне все понятно, господин генерал, можете на меня рассчитывать.

– Уже рассчитываю, лейтенант!

На глазах у изумленного Камильбека половина испанцев развернулась и быстро зашагала прочь от ворот дворцового сада в направлении городских стен. Ему очень хотелось узнать, чем они станут заниматься, когда пропадут из поля его зрения, но он не мог пренебречь своими прямыми обязанностями.

И они вошли в мир благоухающего покоя.

Салим ат-Туми сидел на мраморном возвышении, заваленном разнообразными подушками. Большими и маленькими, расшитыми и нет, четырехугольными и круглыми. За его спиной стояли два негра и держали в мускулистых руках опахала, сделанные из перьев птицы хаарун.

Глаза правителя были закрыты, на лице блуждала легкая улыбка, тонкие пальцы мечтательно и рассеянно теребили волосы жидкой бородки.

Дон Игнасио без восторга смотрел на алжирского шейха, ему представлялось, что в настоящий момент от него можно было бы ждать поведения повоинственней.

Камильбек, кажется, держался похожего мнения.

Неторопливо огибая бассейн с удивительно голубой водой и двумя стайками золотых и полупрозрачных рыбок, военачальники приблизились к грезящему шейху. И почти одновременно обнаружили, что Салим ат-Туми отнюдь не парит в эмпиреях, а внимательно наблюдает за гостями из глубины как бы смеженных глаз.

«Восточный человек»,– с иронией подумал генерал.

«Надо быть с ним поосторожнее»,– подумал Камильбек.

Что подумал шейх, осталось неизвестным.

Негры заработали опахалами поживее, и этим как бы вызвали правителя к обычной жизни.

Генерал отставил правую ногу чуть в сторону и назад, снял свой пышный головной убор, левую руку приложил к центру груди. Это был максимум того, что он мог сделать для сидящего шейха Салима согласно этикету.

Камильбек конечно же пластался по мрамору и думал об испанском лейтенанте.

Мартин де Варгас в этот самый момент сбегал по скользким ступенькам угловой башни вниз. Он уже успел отдать все необходимые указания начальнику башенной стражи лейтенанту Ортису и теперь спешил в сторону рынка. Он был в понятном воинственном возбуждении. Ему понравился план генерала. Он знал, что под началом добрейшего дона Афранио ни на какие серьезные успехи рассчитывать не приходится, остается смириться с унылым сидением за стенами неприступного форта в ожидании перевода в более интересное место. Прожить жизнь простым лейтенантом ему не улыбалось.

План дона Игнасио давал ему надежду отличиться.

Лейтенант быстро шел по улице мимо длинного белого саманного забора, солдаты едва поспевали за ним: эти взрослые усачи были начисто лишены честолюбивых устремлений, свойственных молодому дворянину.

Улицы были почти пустынны в этот час. Навстречу изредка попадались погонщики ослов, груженных большими плетеными корзинами. И вот один такой погонщик, минуя спешащего лейтенанта, бросил на ходу:

– Не спеши, Мартин де Варгас, у тебя все равно ничего не получится.

На мгновение лейтенант замер.

Показалось?!

Отставшие солдаты явно ничего не слышали.

Погонщик со своим ослом уже заворачивал за поворот белого забора.

Догнать, расспросить?

Нет времени! И главное – о чем расспрашивать!?

Послышалось, твердо решил лейтенант и зашагал дальше.

Солдаты, решившие, что он просто остановился подождать их, ни о чем не подозревая, потопали дальше.

Вот она, рыночная башня. У входа в нее стоят шатры базарных лекарей и брадобреев. Шатры стоят там, где им совершенно не положено находиться.

Лейтенант выхватил шпагу и заорал:

– А ну-ка, вон отсюда!

В шеренге шатров образовалась щель, лейтенант ринулся в нее. Из-за полотняной стены раздался тихий, но отчетливый голос:

– Не спеши, Мартин де Варгас, ничего не получится.

Не раздумывая ни секунды, лейтенант полоснул клинком шпаги по шатру. Шатер был пуст.

Ни хозяина, ни клиента.

Следовавший за ним пехотинец просунул голову внутрь подозрительного заведения.

– Никого!

Лейтенанту сделалось неприятно, что солдат невольно влез в его дела, и он резко скомандовал:

– За мной!

И вся команда шумно вломилась в башню.

– Так ваше посещение вызвано опасениями, я не хочу сказать страхом, что этот краснобородый разбойник может напасть на наш город?

– Да, до нас дошли сведения, которые позволяют иметь такие опасения.

Шейх пощипал бородку.

– Я могу себе представить, что у него хватит дерзости для такого предприятия, но я не могу представить, откуда он возьмет силы, достаточные для этого. Я слышал, что у него неплохо получается, когда дело идет об отдельных галерах, но Алжир при всей своей скромности все же не галера.

Пальцам генерала тоже хотелось чего-нибудь пощипать, и они занялись перьями шляпы.

– Смею напомнить вашей милости, что не более недели назад Харудж овладел крепостью Мешуар, которая располагается не так далеко от стен вашего города. Крепость эта весьма вместительна и охранялась, насколько мне известно, достаточно тщательно. Харудж действовал не столько прямою силой, сколько силою коварства. Кого-то подкупил, кого-то обманул. Когда он вошел в Мешуар, то расправился с побежденными со страшной жестокостью.

– Да?

– Да. Семь десятков заянидов[23], то есть кто мог хоть в малейшей степени претендовать на мешуарское наследство, были им утоплены. На глазах у тех горожан, что не успели спастись бегством.

– Однако! Камильбек, ты слышал об этом?

– Об этом говорят, господин.

Салим ат-Туми длинно, задумчиво вздохнул.

– Но вы не должны волноваться, Алжир под защитою верных вам людей, и этих людей достаточно.

Шейх сделал едва уловимое движение рукой, и из-за спины у него появился маленький рябой человечек с кальяном в руках. Он установил сосуд у левого колена повелителя между подушками. Салим принял длинный костяной мундштук. Перед тем как затянуться, спросил:

– А этот Сослан, бей кабилов Куко, надежный ли он человек? Меня всегда смущал его разбойничий вид.

– О повелитель, внешний вид часто бывает обманчив. Бей Сослан и в самом деле уродлив, но у него верное сердце. Верное вам, господин.

– Тем не менее, когда мы слышим столь тревожащие разговоры, хотелось бы чем-то подкрепить свою уверенность в преданности друзей. Нельзя ли сделать что-нибудь такое, после чего мы бы уже не сомневались в поведении нашего союзника бея Сослана в случае нападения коварного Харуджа?

Дон Игнасио медленно переводил взгляд с одного беседующего на другого. Он не мог понять суть происходящего, и это ему не нравилось. Еще до прибытия в Алжир у него были соображения относительно распределения сил в здешней правящей верхушке, но, кажется, соображения эти устарели. Бей кабилов – близкий друг начальника стражи, но при этом вызывает недоверие шейха. Шейх находится явно на грани впадения в полное младенчество, но начальник стражи медлит с его отстранением. Кроме того, известно, что старик собирался отдать Камильбеку в жены свою старшую дочь, но не выполняет своего обещания. Его собственные сыновья слишком молоды. После смерти престарелого отца их ждет не алжирский трон, а неминуемая смерть. Не важно, от чьей руки, но неминуемая.

Шейх забулькал холодной водой в кальяне, глаза его сладострастно закрылись. Генерал смотрел на него с нескрываемым сожалением. Ужасная вещь старость. Можно понять, для чего на свете существует смерть, но вот для чего человеку навязана старость…

– Я бы хотел, мой верный Камильбек, чтобы ты отправил сейчас человека к бею Сослану и пригласил его насладиться вместе с нами вечерней трапезой.

Начальник стражи с трудом сдержал улыбку. Улыбку глубокого удовлетворения. Идея, которой шейх противился все последние недели, теперь сама изошла из его уст. Все устраивается как нельзя лучше, как будто сама судьба перешла на сторону Камильбека.

– Ему прибыть одному или с сыновьями?

– Как пожелает. Негоже такому высокородному воину являться в полном одиночестве, без свиты.

– Воистину так.

Камильбек поклонился самым почтительным образом.

Салим повернулся к испанскому гостю:

– Вот видите, дон Игнасио, мы хорошо защищены со стороны суши. Кабилы великолепные наездники, настоящие воины пустыни, морским разбойникам ни за что не пройти сквозь их порядки. К тому же их много: одному Аллаху ведомо сколько. А еще,– Салим слегка наклонился в сторону генерала,– как рассказывают, у них даже кони кусаются.

Начальник стражи, обогнув бассейн, покидал пределы райского сада.

– Всем раздеться,– скомандовал лейтенант,– снять колеты, кирасы, сапоги.

– Сапоги?!

– Да, мой милый Илларио, и сапоги.

– В чем же мы пойдем?

– Вот в этих войлочных туфлях, местных пастухов они вполне устраивают.

– Но местные пастухи передвигаются пешком.

– Мы тоже пойдем пешком.

– До Мешуара – пешком?

– Человек на лошади привлекает слишком много внимания. Тем более на лошади не пробраться через полосу колючего кустарника.

Солдаты и сержанты, составлявшие стражу рыночной башни, откровенно потешались над людьми Мартина де Варгаса. Голые, босые, и в таком виде им предстояло. сбегать до Мешуара и обратно. Лейтенант Тозено, оглядев странную команду, отрицательно покачал головой:

– Нет, Мартин де Варгас, ты не победишь.

Ответом ему был настолько яростный взгляд, что он предпочел не развивать тему.

Набросив обыкновенные бедуинские накидки, скрывая под ними всего по одному короткому кинжалу, люди Мартина де Варгаса выбрались через потайную калитку в стене и скрылись под сенью густых зарослей низкорослой тунисской акации.

– Теперь, когда мы одни, ваша милость, я хотел бы вас спросить…

Шейх Салим мягким, извиняющимся движением прервал речь дона Игнасио. Тут же снова появился рябой прислужник с подносом сладостей.

– Видите, генерал, Всевышний не пожелал, чтобы мои зубы сохранились в неприкосновенности до сей поры, но почему-то не отнял у меня вместе с зубами и страсть к сладкой еде.

Генерал нетерпеливо поежился – слишком удобный возник момент для того, чтобы объясниться со старым идиотом начистоту. Пусть здесь и Восток, но времени нет, придется переть напролом, иначе явится начальник стражи, и тогда уж не поговоришь.

– Вы расстроены, отведайте вот это ореховое печенье—горный мед, на коем оно замешено, воистину вещь целебная, клянусь печенью самого Ибн Сины.

– Скажите, ваша милость, вы полностью доверяете вашему Камильбеку?

От удивления старец выплюнул виноградину, которую держал в дряблых губах.

– К чему такой вопрос?

– От этого вопроса зависит, может быть, самая ваша жизнь, жизнь ваших детей, а может, и всего племени саалиба.

Шейх сидел с открытым ртом, и было даже непонятно, понимает ли он то, о чем ему говорят.

Генерал решил не снижать напора своих слов:

– Когда меня мотала качка на борту корабля, я не обращал внимания на тошноту и думал об одном: отчего, почему Харудж осмелился задумать нападение на Алжир?

– Почему? – вяло спросил Салим ат-Туми.

– Ведь сил, тех, что собраны в городе и под его стенами, хватит, чтобы справиться с десятью такими шайками, как у него. У нас есть пушки, у нас есть конница, у нас есть крепостные стены. У него нет ничего, кроме наглости. Так почему же он осмеливается дерзать, а?

Шейх осторожно потянулся за выплюнутой виноградиной. Откровенный разговор его явно утомлял и раздражал.

– Я открыл это! – торжествующе объявил дон Игнасио Тобарес.

Салим ат-Туми испуганно на него покосился.

План лейтенанта был верен. Если бы они не передвигались пешком и под покровом растительности, то уже в каких-нибудь двух сотнях шагов наверняка столкнулись с неизвестным кавалерийским разъездом.

– На землю! – скомандовал лейтенант, когда послышались приближающиеся звуки подкованных копыт. Это могли быть кто угодно! И кабилы, которые с некоторых пор считали окрестности Алжира подчиненными себе, и разведчики Харуджа, и просто небольшая шайка разбойников, не состоящих ни под каким командованием, таких на побережье всегда было предостаточно. Встреча с любой из этих компаний могла бы затянуться, а время для лейтенанта Мартина де Варгаса было сейчас в особой цене.

До Мешуара было не так уж далеко, каких-нибудь пятнадцать миль, но в те времена людям редко приходилось передвигаться бегом, античные марафонские подвиги остались далеко в прошлом. Крестьянин ходил пешком, монах ездил на осле, дворянин – на коне, священник или пожилой господин – в повозке, которую в начале XVI века еще трудно было назвать каретой.

Очень скоро раздавшиеся в талии от неумеренного употребления жирного мяса и горячительных напитков воины Мартина де Варгаса стали переходить с бега на шаг. Лица их налились кровью.

Наконец уже упоминавшийся выше Илларио рухнул на жухлую траву и заявил, что если ему суждено сегодня принять смерть от кровяного удара в голову, то он предпочитает встретить ее на этом самом месте, а не гоняться за ней по всему побережью.

Остальные чувствовали себя не лучше.

– Хорошо,– сказал Мартин де Варгас,– за теми деревьями я вижу нечто похожее на хлев. Раз там можно держать скотину, значит, там есть вода. Хулио, ты сходишь. Принесешь немного, по четверти меры на человека, иначе вас не сдвинешь с места.

– Я понял его тайну. Он так уверенно готовится к нападению на Алжир потому, что в городе у него есть союзник. Причем союзник могущественный, способный оказать настоящую поддержку, вы меня понимаете?!

Салим закрыл глаза и помотал головой:

– Камильбек?

– Слава Богу, вы прозреваете.

– Какому?

– Что?

– Какому Богу?

– А-а! В данный момент это не важно.

– Но почему именно он? Из чего вы исходите в своих утверждениях?

Генерал встал со своего низенького, неудобного стула и расправил члены.

– Скажите, он пытался жениться на вашей старшей дочери Алие?

– Он просил ее руки.

– По вашим законам муж старшей дочери может претендовать на трон в случае, если других потомков мужского рода нет или они явно не способны к управлению?

– Может.

– Ваши сыновья юны, поэтому в случае, если бы Камильбек стал вашим зятем, то именно он встал бы во главе саалиба, случись что-нибудь с вами.

Салим молчал, продолжая любоваться мраком, который создавали опущенные веки.

– Думаю, что вы сами сообразили это и поэтому не стали спешить с браком.

– Вы сжимаете своими пальцами мое старое сердце.

– Другими словами, я попал в самую точку.

Дон Игнасио был очень доволен собой, ему удалось коснуться фактически запретной темы, и старик его не прервал.

– Но можете ли вы представить себе, чтобы такой человек, как Камильбек, отступился от своего замысла? Увидев, что прямой путь закрыт, он отправился в обход. Он снесся с Харуджем, и тот пообещал ему поддержку. Дележ будет вполне справедливым, я полагаю: Камильбеку достанется трон, Харуджу – казна. Вся или большая ее часть. Никто не узнает, что Харудж убил вас по просьбе вашего начальника стражи, его имя не будет запятнано кровью, что, по представлениям племени саалиба, очень важно. Краснобородый же пролил ее столько, что одно лишнее пятно не изменит его окраску.

– Замолчите! – вдруг вскрикнул старик шейх. Видно, открывшаяся картина показалась ему слишком устрашающей.

Хулио выскочил из-за дома на открытое пространство и побежал к кустам, в которых прятались его товарищи. Вслед ему неслось несколько кудлатых псов с оскаленными пастями, следом появился и их хозяин. Высокий, странно одетый человек. Халат у него был черный, на голове высокий остроконечный колпак. Но самое главное, он держал в руках лук. Одним рассчитанным движением он натянул его и выпустил стрелу прямо в спину Хулио.

– Назад! – почти беззвучно скомандовал Мартин де Варгас своим подчиненным. Они и не думали ослушаться, ведь рядом с первым стрелком появилось еще несколько.

– Кто они такие? – спросил Илларйо, когда они отбежали на безопасное расстояние.

– Марабуты,—сухо пояснил лейтенант, затягивая ремни на своей обувке.

– А кто такие «марабуты»?

– Дервиши-убийцы. Не думал, что они посмеют так близко подойти к городу. В обычное время они скрываются в небольших заброшенных оазисах и стараются не попадаться на глаза. Сейчас осмелели. Почувствовали приближение большого кровопролития.

– А что же будет с Хулио?

– Помочь ему мы бы все равно не смогли, я почти уверен, что стрела, попавшая ему меж лопаток, отравленная.

– Откуда ты все это знаешь, лейтенант?

– Один такой дервиш попал нам как-то в плен. И мы его допросили. По всем подвальным правилам. Он перед этим выбил глаз нашему капитану. Но хватит, я вижу, все отдышались.

– А попить так и не попили…

– Не скули, Освальдо, если мы выполним поручение генерала Тобареса, ты до конца дней будешь вместо воды пить кипрское.

– Главное, чтобы конец этих дней не подстерег нас за ближайшим кустом.

Петляя между одичавшими пальмами, люди Мартина де Варгаса вновь побежали на восток. Лейтенант на бегу их подбадривал рассказами о том, какие они смогут купить чудеса за те деньги, что им будут выданы в качестве наградных.

– Главное, успеть до захода солнца к стенам Мешуара. Любой ценой.

– Почему… именно… до заката?

– В темноте крепость легче выдать за населенную. Зажигай побольше факелов, и все. Мне нужно все рассмотреть при дневном свете.

– Так беги сам. У тебя ноги легче, чем у меня мысли. Мы же только обуза для тебя.

– Сейчас да, сейчас обуза, но когда мы доберемся до крепости, вы станете тремя парами глаз, мы осмотрим Мешуар с разных точек, ничто не должно от нас укрыться.

– Лейтенант!

– Вижу, вижу. Прячьтесь!

– Это же просто крестьянин со своей арбой. Он везет зелень на рынок.

– Не важно, что он везет, важно, заметил он нас или нет.

Изможденные, с запекшимися ртами, присыпанные белой пылью, стояли пехотинцы в обнимку с волосатыми пальмами. Мимо трусил ничем не примечательный старичок на высокой деревенской повозке, запряженной мулом-трехлетком.

– Он не увидел нас.

– А если увидел, то обязательно расскажет о нас в крепости. Старые крестьяне болтливы.

– Что же делать, лейтенант? Он прибавляет ходу. Мартин де Варгас поднял с земли средних размеров камень и швырнул в спину старику. Попал точно в затылок. Старик упал спиной на корзины с зеленью.

Повозку мгновенно стащили с дороги, чтобы она никому не бросилась в глаза. Трофеи были невелики – фляга с верблюжьим, полускисшим молоком да приторные смоквы. Жуя их на лоду, команда отправилась дальше.

– Видите вон там, в седловине меж двух голых холмов, башню?

– Это он?

– Ты угадал, Илларио.

– Святая Мария, неужели дошли?

– Теперь нам нужно быть втройне осторожными. Насколько мне известно, нынешний хозяин Мешуара – человек очень хитрый и не любит, когда к нему приближаются без его ведома.

– А кто он, этот хозяин?

– Хм, теперь уже можно рассказать. Сам Харудж, прозванный Краснобородым.

Как ни измучены были солдаты жарой, после подобного сообщения их обожгло морозом.

– Что вы повесили свои носы, клянусь всеми чинами ангельскими и архангельскими, мы закончим это дело как следует. Обратной дороги все равно нет.

– Нет, ты не победишь, Мартин де Варгас,– прошептали чьи-то запекшиеся губы, но лейтенант не услышал. Он смотрел из-под руки на укромную башню, как будто с такого расстояния можно было что-то в ней увидеть.

Те примерно полтора часа, что понадобились двоедушному Камильбеку для того, чтобы доставить к дворцовому дастархану своего друга бея Сослана, генерал Тобарес провел в уговорах старого шейха. Он пытался ему доказать, что двоих этих подозрительных людей надо немедленно арестовать, как только они ступят на порог дворца. Лучше, кстати, прямо и обезглавить их в тот же момент.

Салим ат-Туми, не возражая генералу по существу, всячески старался уклониться от каких-либо решительных шагов. Дон Игнасио пропитывался все большим презрением, видя, как несчастный старик боится своего начальника стражи.

– Может быть, вы, ваша милость, не уверены даже в своих телохранителях? – догадался генерал.

Шейх ничего не ответил и почти с остервенением стал теребить бирюзовые четки.

– Тогда разрешите это сделать моим людям.

– Прошу вас, говорите тише.

– Да, я знаю, стены, уши…

Дон Игнасио задумался. Дело уже не представлялось таким простым, как час тому назад, когда ему удалось убедить шейха во враждебности Камильбека. Если все во дворце, вплоть до телохранителей шейха,– это люди, лично преданные начальнику охраны, есть только один выход…

На другом краю бассейна появился высокий чернобровый евнух-сириец и сообщил певучим голосом, что досточтимый Камильбек вместе со своим гостем ждет у ворот сада позволения войти.

Позволение было дано.

– Ваша милость, позвольте мне хотя бы послать за подкреплением. На городских стенах до трех сотен моих солдат.

– Но если они уйдут со стен, кто будет нашей охраной от вашего страшного Харуджа?

– Харудж в Мешуаре, а оттуда завтра же отправится ко престолу Всевышнего, если вы позволите мне сделать то, что надлежит сделать.

Лицо шейха скривилось как от зубной боли – настойчивость испанца его утомила.

– Когда станет известно, что дворец занят испанскими солдатами, а друг бея Сослана арестован, кабилы войдут в город, и не как наши союзники.

– Но с ними можно будет объясниться, я берусь это уладить.

– Поздно,– сказал шейх.

И в самом деле, Камильбек и его гость приближались к подушечной горе шейха Салима, обходя с разных сторон бассейн с двумя видами рыб. Явление двух военачальников напоминало отчасти боевую операцию.

Хозяин дворца и города только безропотно вздохнул по этому поводу.

Бей Сослан поприветствовал шейха как младший старшего, хотя по всем тогдашним нормам и меркам был ему вполне ровнею. Во время их совместного плавания по заливу с Камильбеком они обговорили последние детали дела, задуманного ими еще несколько месяцев назад. Было решено убить Салима ат-Туми сегодня вечером и свалить все на генерала Тобареса. Легко можно было пустить слух, что ссора произошла во время многочасовой беседы генерала со старым шейхом. Испанец хотел, чтобы владетель Алжира подтвердил свою присягу по отношению к трону испанских королей вне зависимости от того, кто именно сидит на этом троне. Свободолюбивый старик отверг генеральские доводы, чем вызвал его ярость. Дон Игнасио пронзил шейха кинжалом.

Версия казалась обоим заговорщикам вполне убедительной, тем более что на ее стороне готовы были выступить и стражники Камильбека, и кабильская кавалерия, так что активного противодействия ей не предвиделось. Что касалось смерти испанского гостя от рук возмущенных телохранителей шейха, то на ней Камильбек как новый владетель Алжира собирался спекулировать во время переговоров с новым посланцем Мадрида.

Так что когда бей Сослан, чернокожий урод с рассеченным в четырех местах лицом, низко кланялся сидящему, согнувшемуся от тяжести навалившихся забот старику, он приветствовал в его облике не его величие, а скорую и, видимо, отвратительную гибель.

Гостям подали подушки, из-за колонн заструилась бесконечная череда прислужников с подносами в руках, с подносами на головах.

Дон Игнасио поприветствовал нового гостя сдержанно, обожженное солнцем чудовище не вызывало в нем приязни, тем более что он еще не полностью уяснил для себя роль, которую тому предстояло сыграть в сегодняшнем представлении. А что таковое состоится, были убеждены все, кроме, пожалуй, старого шейха.

– А ты что видел, Илларио?

– То же, что и он, Освальдо.

Мартин де Варгас, сидевший в развилке старого орехового дерева, спрыгнул на землю. Он был мрачнее тучи и всего, что принято считать символом мрачности.

Оборванные, изможденные солдаты стояли перед ним в ожидании приказаний, а у него больше не было для них приказов. Он не знал, что ему делать. Но такие люди, как этот лейтенант, никогда не впадают в уныние надолго.

– Ладно, клянусь стигматами святой Бьянки[24], вы сделали все, на что были способны. Можете отдохнуть, поискать пищу и воду. На обратном пути попробуйте похоронить Хулио. Марабуты наверняка оставили тело без погребения.

Солдаты удивленно переглядывались, стараясь понять, что задумал их командир. Не наложит ли он на себя руки – на эту мысль наводил его тяжелый, темный взгляд.

– А я тотчас отправляюсь обратно, надобно, чтобы генерал де Тобарес как можно скорее узнал о том, что мы тут увидели. К вам у меня будет только одна просьба – отдайте мне два из ваших четырех кинжалов, подозреваю, что они мне могут понадобиться.

Уже через минуту лейтенант скрылся за стволами ореховой рощи.

Он бежал быстрее, чем в сопровождении своих солдат, его подгоняли отчаяние и стыд. Обманулся в расчетах генерал, но лейтенанту от этого не было легче. Пастушеская обувь давным-давно изорвалась, ноги почернели от кровоподтеков, но он почти не ощущал боли, потому что все перекрывала боль, сжигавшая офицерскую душу.

«Ты не победишь, Мартин де Варгас»,– шептал ему каждый орех.

«Ты не победишь, Мартин де Варгас»,– кричала летящая параллельным курсом чайка. Что ей надо, безумице, на таком расстоянии от моря?

«Ты не победишь, Мартин де Варгас»,– подсказывало бесшумно двигавшееся огромное белое облако, медленно превращаясь в подобие хищной головы.

Но, кажется, не все на этом свете были против него. Сзади раздался стук копыт. Одинокий всадник.

Лейтенант рухнул на спину и раскинул руки по сторонам. Из-за поворота дороги появилась конная фигура. Сквозь застилавшую глаза соль лейтенант не мог определить, воин это или просто путник.

Кажется, он не спешит. Увидел лежащего. Недоверчиво потянул поводья на себя. Пожалуй, он не спешится. Не доверяет неподвижности неожиданно найденного на дороге тела. Правильно делает. Пусть только подъедет поближе. Берет чуть вправо, хочет миновать препятствие по обочине. Святой Себастьян, да уподобятся кинжалы мои стрелам, терзавшим твое тело.

Когда всадник находился уже шагах в пяти, лейтенант вскочил, успел увернуться от длинного хлыста, которым вооружил свою правую руку предусмотрительный бедуин, и попал запущенным изо всех сил кинжалом ему в лоб. К сожалению, не острием, а рукоятью. Но и это принесло свои результаты. Наездник на несколько мгновений ослеп, и этого времени хватило лейтенанту, чтобы вторым кинжалом проткнуть ему грудь.

Тело тучного араба он оставил лежать там, где только что изображал мертвого сам. Конь хорошо слушался поводьев.

У лейтенанта де Варгаса появился шанс вовремя предупредить генерала Игнасио де Тобареса, что крепость Мешуар пуста. Там нет никого, кроме двух дюжин висельников – из числа, видимо, прежних обитателей крепости.

Харудж увел всех. Это могло означать что угодно, но скорей всего означало, что он все ставит на карту последнего удара. Где он его нанесет?!

– Так, значит, его величество молодой король не думает отказываться от прав на Алжир? – Бей Сослан, задавая этот тонкий политический вопрос, решительно и не очень опрятно возился в горе янтарно отсвечивающего плова.

Генерал не считал себя рабом застольного этикета, умел обходиться во время трапезы одним кинжалом, но манипуляции варварского «царька» все же показались ему тошнотворными. Поэтому он ответил ему твердо, может быть, даже резко:

– Не только Алжир есть предмет интересов его католического величества. Взгляд его молодых глаз обращен и в сторону других городов на побережье благословенного Магриба.

– Не назовет ли наш гость, каких именно? – по-царедворски мягко вмешался Камильбек.

– Можно начать с острова Джерба, гнездилища всех морских разбойников в наших краях. После чего, возможно, подумать и о том, что положение султана Тенеса весьма неустойчиво, он с трудом удерживает под своим влиянием и Милиану и Медею.

Генерал сообщал столь много планов своего государя, чем могли рассчитывать его собеседники, что они всерьез задались вопросом, а не наступило ли у высокого мадридского гостя размягчение мозга под воздействием жаркого алжирского солнца или просто это проявление его чрезмерной, столь свойственной всем испанским вельможам гордыни. Генерал тоже прекрасно понимал, что болтает слишком много, но не считал это ошибкой. Все равно те, кто может его понять, будут владеть этими тайнами не долее чем до сегодняшнего вечера. А шейх слишком откровенно клюет носом – он, скорей всего, ничего и не слышал..

– А мне казалось, что испанскую корону занимают лишь дела, вершащиеся в итальянских пределах. Насколько я знаю, сам знаменитый Педро Наварро вынужден был прекратить свои атаки Магриба, поскольку все свободные силы были брошены Мадридом против Франциска I короля Франции.

Генерал усмехнулся – разговор продолжался в стиле безумной откровенности, стороны запросто выкладывали все ведомые им тайны, это приводило к некой девальвации секретов. Все чего-то ждали. Генерал – появления Мартина де Варгаса, с помощью людей которого и наведенных на дворец пушек острова Пеньон он рассчитывал вразумить вождя кабилов. Бей Сослан и начальник стражи ждали известия, что посланные ими люди захватили основные башни городских укреплений и вырезали испанских пехотинцев и теперь они могут перебраться под защиту этих укреплений и не опасаться пеньонских пушек.

Чего ждал шейх? Когда окончится это странное застолье и он сможет спокойно насладиться своим кальяном и сном?

А может, он ждал, когда…

Впрочем, это уже не важно.

Раздался взрыв, сотрясший воздух над замершим в неприятном ожидании городом.

Дождались! Но, кажется, не того, чего ждали. Причем все. Это было заметно по растерянным лицам.

Второй взрыв, еще сильнее первого. И тут же целая серия взрывов послабее.

– Что это? – спросил сам себя генерал.

– Это или в гавани, или на островах,– первым сориентировался Камильбек.

Шейх Салим открыл глаза:

– Клянусь Аллахом, я видел сладчайший сон…

Но никто не был в состоянии выслушивать его фантастические россказни. Не сговариваясь, но одновременно, словно по команде, все три военачальника вскочили на ноги и сначала быстрым шагом, а потом бегом направились в глубь дворца, к лестнице, ведущей наверх, на площадку смотровой башни. Им открылась великолепная картина. На фоне вечернего неба над круглыми, приземистыми фортами острова Пеньон клубились облака пепельно-белого дыма, поднимаясь все выше и выше. Из бойниц прямоугольной батареи, главной угрозы беспечному существованию Алжира, вырвались толстые снопы искр, как из ноздрей доисторического животного, внезапно явившегося из пучин моря. Тяжелый, ошеломляющий грохот прокатился, вызвав сотрясение башни, на которой стояли ошалевшие военачальники.

Первым овладел собою Камильбек. Он повернулся к немому от ужаса и тоски генералу:

– Не кажется ли нашему откровенному гостю, что теперь планы испанской короны относительно владычества в Магрибе сделались дальше от осуществления.

Эта неуместно витиеватая фраза прошла мимо сознания дона Игнасио, он знал только одно – теперь он пропал, теперь его ничто не спасет.

Начальник стражи, полюбовавшись окаменевшим генералом, повернулся к своему другу и увидел, что тот находится в состоянии еще худшем. Его черное лицо сделалось пепельным, а раны на нем исказились так, словно готовились открыться.

– Что случилось?

Ответ на свой вопрос Камильбек не услышал, но увидел. На песчаном мысу Баб-аль-Уэда, находящемся не более чем в миле от стен города, там, где располагались полосатые шатры всадников-кабилов из племени Куко, один за другим вспыхивали костры. Высокие, многочисленные, густо-густо расположенные.

– Что это?! – тревожно спросил начальник стражи, потому что это уже касалось его лично.

Бей Сослан молчал.

По пологому длинному склону в сторону пылающего лагеря кабилов хлынула многочисленная конница. Склон уже скрылся в тени, его в дневное время красноватый цвет сделался темно-бордовым, но на этом фоне можно было рассмотреть белые халаты и белые налобные повязки атакующих всадников.

– Кто это? – сдавленным голосом просипел Камильбек, хотя уже догадался, что ответ будет ужасным.

Бей Сослан медленно открыл рот:

– Аббас Дану.

– Это же твой брат!

– Теперь нет.

– Ты же говорил, что у тебя с ним мир и договор!

– Теперь нет.

– Что же я буду делать без твоих людей?!

Камильбек решительно развернулся. Так или иначе следовало сделать то, что было задумано.

Сначала Салим.

Потом испанец.

Потом… Камильбек посмотрел в сторону кабильского властителя. По рваным каналам на его щеках текли слезы, в которых отражались первые звезды, выступившие на быстро темнеющем небе.

Начальник стражи вытащил из ножен свою саблю, рассек ею вечерний воздух и быстро двинулся к лестнице, ведущей вниз с башни.

Внезапные манипуляции с оружием мгновенно отрезвили и испанца и кабила. Их руки тоже потянулись к рукоятям. И они последовали вслед за Камильбеком. Еще не все кончено, надо ждать еще каких-то событий, и лучше их встретить лицом к лицу.

В саду пылало до дюжины жаровен, наполненных ароматическим маслом. Их задача заключалась в том, чтобы ласкать обоняние шейха, разгонять влажный мрак приморской ночи и уничтожать в своем пламени насекомых, если те дерзнут приблизиться к повелителю Алжира.

Сам повелитель продолжал возлежать на подушках во главе пиршественного стола, и даже, кажется, не сменил позы, в которой его застал первый взрыв.

Камильбек улыбнулся, увидев его. Не сбежал, старый негодяй. Совсем одряхлел, даже приближение смерти не способен почувствовать.

За спиной начальника стражи появились генерал и кабил. Тоже с обнаженными клинками. Не сговариваясь, они, обходя пруд с фонтаном, направились к блаженствующему старику, нехорошо улыбаясь. Знание участи человека рождает именно такую улыбку на устах убийцы.

Когда Камильбек был уже буквально в нескольких шагах от сидящего шейха, за спиной у того, в темноте, пропитавшей колоннаду, произошло какое-то движение. Освещенный пламенем благоухающих светильников, появился сразу десяток незнакомых людей со взведенными арбалетами в руках.

За спиной у воителей тоже образовалась молчаливая шеренга хорошо вооруженных солдат.

Шейх Салим вздохнул и потянулся к кальяну, теперь уже на его лице образовалась нехорошая улыбка.

Состояние безмолвного недоумения нарушил человек, появившийся за спинами арбалетчиков. Он встал за спиной у владетеля Алжира и так постоял некоторое время, чтобы дать возможность себя рассмотреть. Дабы сразу обратить внимание на самую главную деталь в своем облике, он погладил рукой длинную темную бороду. На свету она должна была выглядеть отчетливо рыжей.

Но эта подсказка не понадобилась. Все трое разными, но одинаково потрясенными голосами произнесли одно, только одно слово:

– Харудж!!!

Когда раздались взрывы на острове Пеньон, конь лейтенанта де Варгаса рванул в сторону, так что наездник едва удержался в седле. Он находился совсем недалеко от городских стен, вместе с тем ему стало ясно, что Алжир теперь опасен для него. Он опоздал, он, Мартин де Варгас, не победил!

Лейтенант закрыл глаза и задумался, что же теперь делать. Безумием было бы попытаться проникнуть за городские стены в поисках нерасчетливого генерала Тобареса. Теперь его задание отменено самим ходом событий. Неплохо бы просто-напросто отдохнуть и присмотреться. То есть необходимо отыскать укромное место с широким полем обозрения.

Кажется, я знаю такое место, сказал себе лейтенант.

Да, Мартин де Варгас не выиграл это сражение, но это совсем не значит, что он проиграл войну!

Чувствуя, как в его душе временное опустошение заменяется чем-то похожим на воодушевление, лейтенант тронул поводья коня и направил его по пустынной тропинке вдоль городской стены к морскому берегу.

– Ты обещал мне, сын мой, что воздержишься от пролития крови, когда эти люди попадут к тебе в руки,– проговорил шейх.

Харудж приложил ладонь к груди и чуть поклонился, глаза его улыбались:

– Аллах – свидетель: я это обещал. Аллах же будет свидетелем того, что я выполню это обещание.

Эти слова ничуть не успокоили внезапных пленников, в душах у них кипела взрывчатая смесь из ярости и отчаяния. Всего несколько мгновений назад они полагали себя на вершине успеха, а теперь должны были как-то осваиваться на дне пропасти. Причем они знали точно, что любое движение, особенно резкое, будет стоить им жизни.

– Не предпочтешь ли ты сразиться с кем-нибудь из них, дабы показать, что ты сильнее их не только умом, но и телом?

В ответ на эти слова лукавейшего из шейхов выступил из темноты верный Фикрет и, сверкая злобно белками в сторону старика, крикнул:

– Не верь ему, господин! Этот старик хитрее лиса, ты сам только что мог в этом убедиться.

Харудж поманил к себе пальцем верного слугу и, когда тот приблизился, наотмашь ударил его по лицу.

– Как ты смеешь оскорблять столь достойного человека и нашего союзника и как ты смеешь думать, что можешь оказаться предусмотрительнее меня?!

Фикрет, низко поклонившись, попятился.

Харудж повернулся к своим пленникам:

– Клянусь знаменем пророка и его конем, вы, ничтожные черви под копытами этого коня, обрадовались предложению Салима ат-Туми. Вы наслышаны о том, что непобедимый Харудж во время штурма злосчастного города Бужи потерял руку. Вы возомнили, что Аллах дает вам шанс спасти ваши смердящие жизни.

– Я не дерусь с инвалидами! – надменно сказал дон Игнасио де Тобарес. Он мог себе это позволить, ибо мог надеяться, что пират в конце концов сохранит ему жизнь. Как-никак он является посланником короля Испании.

Камильбек сам отшвырнул свой клинок и пал на колени перед краснобородым победителем. Ударился головою о мраморный пол с такой силой, что с его лысой головы слетела белая, богато украшенная чалма.

– Господин! Мой господин! И да будет мне даровано право возблагодарить Аллаха за то, что он даровал прозрение моим глазам и я могу видеть теперь истинного алжирского правителя.

Харудж иронически поглядел на подкатившуюся к его богато расшитым сапогам чалму и поднял взгляд на Сослана.

Тот тоже усмехнулся. И произнес:

– Почему бы и нет!

– Что ты имеешь в виду, говоря эти слова, повелитель несуществующего племени?

Сослан прежде всего надеялся хоть немного потянуть время. Он знал, что не все его люди перебиты на мысе Баб-аль-Уэда. Несколько сотен их сейчас рубятся с испанцами, занимающими башни городских укреплений. Если им сопутствует удача, он сможет поторговаться с Харуджем.

К сожалению, бею Сослану было неведомо то, что отлично видел лейтенант де Варгас, затаившийся в ветвях дерева с пышной густой кроной как раз напротив рыночной башни. Свет многочисленных факелов давал возможность отлично рассмотреть, что происходит на ее широкой верхней площадке. Кучка в два десятка испанских солдат, стоя спиной к спине, отбивалась от шумно толпящихся кабилов. Их было раза в три больше, но, оказавшись в пешем строю, они потеряли две трети своих боевых умений, поэтому схватка обещала стать затяжной. Лейтенант уже начал задумываться над тем, как бы ему с пользой для своих вмешаться в это шумное и кровавое безобразие, когда на сцену явилась третья сила.

Пираты, понял лейтенант.

Люди Харуджа кричали мало, а трудились клинками в высшей степени продуктивно. Кабилов охватила паника, и они наверняка были бы мгновенно перебиты, если бы благоразумные испанцы не предпочли покинуть поле боя, отстоять которое не было никакой возможности.

С башни спустились две веревки, и не верящие своему счастью испанцы заспешили по ним вниз, в объятия непроглядной субтропической ночи.

– Я готов тебя убить, Харудж,– произнес бей.

Краснобородый сделал несколько шагов к нему, медленно вытащил правой, единственной своей рукой длинный дейлемитский клинок[25] с узким, почти как у европейской шпаги, лезвием.

Бей Сослан страшно осклабился. Он был готов сражаться. Жажда мести была в нем ничуть не меньше желания сохранить свою жизнь.

Фикрет тихо зарычал, не открывая рта, он представлял себе, что сделает с этим черным уродом, если с головы его господина упадет хотя бы один волос.

Харудж внезапно сбросил длинный сиреневый, расшитый золотыми павлиньими перьями плащ. И что же обнаружилось?! Обе руки знаменитого пирата были на месте.

Вот правая, сжимающая дейлемитский меч.

Вот левая, якобы оторванная ядром при штурме Бужи, вооруженная кинжалом.

Всеобщий вздох удивления пробежал по саду.

Всего лишь на одну секунду Сослан растерялся, и был атакован Харуджем именно в это мгновение. Чтобы выправить положение и занять более удобную для обороны позицию, он сделал большой шаг назад.

Это его и погубило.

За спиной кабила был пруд. Глубиной в два человеческих роста. Житель пустыни относился к воде с подозрением и уж конечно не умел плавать. Оказавшись в ее толще, он мгновенно наглотался золотых рыбок и, отчаянно, но беззвучно барахтаясь, пошел ко дну.

Если бы в саду присутствовали посторонние наблюдатели, они пришли бы в восторг или ужас от созерцания столь неожиданной и решительной победы. Люди Харуджа давно уже перестали удивляться его необыкновенным талантам. Даже появление потерянной руки на прежнем месте их впечатлило не сверх меры. Они продолжали бдительно целиться из своих арбалетов в возможных врагов своего господина.

Харудж повернулся к Камильбеку, все еще стоящему на четвереньках:

– Твое почтение так велико, что ты все еще не решаешься подняться на ноги?

– О непобедимый…

Непобедимый не дал ему продолжить восхвалительную речь:

– Ты сам выбрал эту позу для перехода в мир иной. Да воспользуются мои верные воины монгольским приемом.

Мгновенно к бывшему начальнику подошли два молчаливых человека. Один поставил колено Камильбеку на затылок и завел сложенные ладони под подбородок. Другой ударом сапога подрубил упершиеся в пол руки.

Раздался глухой хруст.

Начальник стражи умер, не потеряв ни капли крови.

Настала очередь дона Игнасио де Тобареса, генерала гвардии его католического величества. Испанец, наблюдая происходящую расправу, непрерывно шептал молитвы и просил Господа о том, чтобы тот дал ему возможность умереть достойно, если он решил, что ему пора умирать.

– Этого иноземца отведите в темницу. Только именно в темницу: после того, что он здесь увидел, ни один солнечный луч не должен достигать его глаз.

Почему Краснобородый решил применить к испанцу такое наказание, никто не понял и не желал задумываться.

Даже шейх племени саалиба. Старик смотрел и пытался уразуметь, имеет ли он основания считать себя победителем в этой запутаннейшей истории. Да, он избавился от угрозы быть задушенным телохранителями Камильбека, но кто знает, какой угрозе подвергается его жизнь теперь.

Харудж приблизился к старику, так и просидевшему почти в полной неподвижности весь этот сумасшедший день, и, опустив вооруженные руки, сказал:

– Ты имеешь возможность видеть, Салим ат-Туми, то же самое, что видит Аллах: морской воин Харудж, прозываемый франками и кастильцами Барбаросса, всегда выполняет свои обещания. Даже самые мелкие. Я обещал, что не пролью крови своих пленников, и я не пролил ее.

Старик покорно кивнул:

– Воистину так. Да возвестят в Алжире, что город спасен. Испанские пушки взорваны, безумные варвары кабилы рассеяны. Наступает время процветания и благоденствия.

– Да возвестят,– усмехнулся Харудж в свою длинную роскошную бороду.

Глава четвертая

МОНАХ И КАРДИНАЛ

Огромная крытая повозка, запряженная четырьмя мулами, медленно поднималась по извилистой, узкой и пыльной дороге. Высокие колеса с толстыми золочеными спицами или тонули в пепельной пыли на целый вершок, или грохотали железными ободами о проступившие камни. За повозкою тянулся удушливый шлейф. Он окутывал конную охрану, следовавшую позади, вместе с поднятыми вертикально копьями. Всадники чихали, кашляли и тихо сквернословили, несмотря на то что состояли в этой поездке в свите одного из главнейших священнослужителей Испанского королевства.

Его преосвященство кардинал Хименес де Сиснерос третьи сутки изволил вояжировать по пустынным, каменистым пустошам Юго-Восточной Андалусии в поисках своего старинного друга, бывшего королевского духовника отца Хавьера. Окружающая местность совершенно не радовала столичный взор церковного иерарха. Изо дня в день представали ему все те же белые, заляпанные пятнами сухого мха скалы, безрадостно торчащие из обожженной солнцем земли. Почему-то они наводили его на мысль о плохо погребенном скелете. Иногда можно было увидеть на горизонте торчащий в небо под небольшим углом шест, на конце которого было что-то подвешено. Странно, но первое, что всякий раз приходило на ум при виде этого устройства, – виселица. И только в следующий момент он с облегчением понимал – это всего лишь колодец, а на веревке болтается не висельник, а кожаное ведро. Если подъехать поближе, то можно застать рядом жидкую отарку овец, пригнанную нищим крестьянином на водопой.

– Какой бедный край, ваше преосвященство, одни камни и можжевельники!

Кардинал не счел нужным отвечать на восклицание своего секретаря Скансио. Щекастый юноша с морщинистым, пожилым лбом держал на коленях разложенный лист пергамента, в левой руке сжимал круглую серебряную чернильницу, в правой – длинное, красиво раскрашенное гусиное перо. Секретарь, как ему было и положено, старательно описывал путешествие его преосвященства, не упуская малейших деталей. Тряская повозка явно уступала кабинетному столу по своему удобству, это выводило Скансио из себя. Это мешало ему записать тонкое наблюдение о запасах диких камней и выгоревших можжевельниках на равнинах Юго-Восточной Андалусии.

Поза секретаря вдруг представилась кардиналу похожей на церемониальную посадку короля: чернильница – держава, перо – скипетр. Но его преосвященство даже не улыбнулся этому пародийному намеку.

– Клянусь самим крестным путем нашего Спасителя, здешние дороги еще хуже здешних пейзажей!

– Не забудьте записать эту мысль, дорогой мой Скансио!

– Дорогой-то я, может быть, и дорогой, но что мне делать с этой…– Правое переднее колесо налетело на особенно большой камень, потрясенная чернильница плюнула секретарю прямо в глаз. Но даже вид этой неожиданной «семейной ссоры» не развеселил старика. Трудно радоваться мелким шалостям обстоятельств, когда сам являешься игрушкой в руках судьбы.

Вот уже трое суток кардинальская экспедиция не могла набрести на то место, где пожелал уединиться отец Хавьер, несмотря на то что было известно, как оно называется. Путь, по которому их отправил алькальд[26] города Уэго, оказался ложным. Крестьяне и пастухи, к чьей помощи решено было прибегать по дороге, охотно соглашались помочь, но лучше бы не соглашались. Их очень пространные и очень невразумительные советы совершенно запутали мозги кардинальского возницы. Когда же Скансио решил выяснить, в чем дело, и подробно пообщался с угрюмым андалусцем, сидевшим на козлах повозки, то пришел в ужас и объявил, что тот, по всей видимости, является родственником Колумба.

– Почему?

– Потому, ваше преосвященство, что когда он отправляется в Артубо, к отцу Хавьеру, то оказывается там, где есть только камни и можжевельники[27]. Надо было сразу велеть ему ехать к камням, тогда вы давно бы уже беседовали с отцом Хавьером.

В те времена ошибка, совершенная великим мореплавателем, еще не стала для всех очевидной, поэтому шутка широко образованного секретаря получилась слишком тонкой. Настолько, что его преосвященству показалось, что большая голова с морщинистым лбом просто перегрелась на солнце.

Между тем что-то нужно было делать. Кардинал решил двигаться прямо, пока не появится на горизонте человек, у которого можно будет лично все расспросить, не доверяясь тупым возницам и умным секретарям, или не встретится деревня, где можно будет взять проводника до местечка под названием Артубо.

Когда Скансио начал мстительно заносить бледный кулачок над плюющимся письменным прибором, его преосвященство, отодвинув шторку на окне, выглянул наружу. Шагах в пятистах от дороги он увидел очередной колодец с вознесенным вверх ведром.

– Стой! – скомандовал он.

Тут же явился начальник стражи.

– Поезжайте к тому колодцу, и если там есть кто-нибудь, приведите. Одного пастуха, овец его сюда приглашать не надо, капитан.

Кардинал уже успел составить себе весьма нелестное представление об умственных способностях своих спутников, поэтому последнее замечание не содержало в себе никакой иронии, он и в самом деле опасался, что запыленный капитан захочет представить ему и стадо, если обнаружит его.

– Дорогой мой Скансио, вы решили сделаться мавром?

Физиономия секретаря была старательно перепачкана – следствие попыток как следует ее оттереть от расплескавшихся чернил.

– Ах, ваше преосвященство, жестоки ваши шутки! Вы же знаете, меня пытались обвинить, что мои родители состояли в связи с этими предателями веры морисками.

– А разве нет?

Было видно, как побледнел секретарь сквозь густые чернильные румяна.

– Жестокие, клянусь, очень жестокие шутки. Знаете, где мне задавали такие вопросы?

– Знаю. Их вам задавали в пыточной камере. И знаю кто. Отцы инквизиторы. И знаю, что они при этом делали.

Скансио опустил голову.

– Они показывали вам орудия пытки и объясняли, как действует каждое из них. Верно?

– Верно, ваше преосвященство,– прошептал секретарь, не поднимая головы. Он изо всех сил старался понять, отчего это вдруг кардинал взял такой воистину инквизиторский тон по отношению к нему, человеку многажды раз проверенному, человеку преданному искренне и навсегда. Может быть, он позволил себе что-нибудь лишнее, сократил дистанцию? Святая Мария, неужели?! Нет, его преосвященство любит, чтобы с ним общались живо, по-человечески, как он говорит. Разумеется, только в отсутствие посторонних глаз. Господи, откуда в этой пустыне им взяться?! Тогда остается только одно объяснение – усталость и жара.

– А знаете, почему вас так и не стали пытать?

– Нет, ваше преосвященство, я…

Скансио не успел докончить свою мысль, послышался стук копыт.

Кардинал выглянул в окно.

Офицер был в замешательстве.

– Что, там никого нет?

– Это не колодец, ваше преосвященство.

– А что?

– Это виселица.

Кардинал задернул занавеску и откинулся на сиденье. Углы рта надменно обвисли, глаза мстительно прищурились. Скансио внутренне вздрогнул, он догадывался, кому будет мстить за свою неудачу его преосвященство, считающее себя Совершенством,

За завеской вновь зазвучал голос капитана:

– Но к нам приближается какой-то всадник.

– Всадник! – крикнул Скансио почти радостным голосом.—Так расспросите его немедленно, как нам добраться до этого треклятого Артубо. И больше не беспокойте его преосвященство такими пустяками. Видите ли, он, капитан гвардии, не может отличить колодец от виселицы!

К хижине отца Хавьера не вела ни одна дорога, поэтому кардиналу пришлось оставить повозку. Передвижение верхом ему в силу возраста было недоступно. Пришлось идти пешком. Его преосвященство был готов к тому, что это путешествие вынудит его снести определенное количество унижений. Он даже прикинул в уме, сколько именно их будет и примерно каких. Но он не мог предположить, что ему придется тащиться пешком через колючие заросли в сопровождении отворачивающихся от стыда офицеров своей гвардии.

Он чуть было не вспылил. Несколько слоев красных и бледных пятен легло на горделивое лицо. Но, слава Богу, не только чувства кипели в родовитой душе, но и мысли в умной голове. Что, в сущности, есть эта унизительная прогулка в сравнении с тем унижением, которым можно было бы считать решение ехать сюда, в дебри Андалусии? Но как учат отцы церкви, иногда именно в самоуничижении первый шаг к спасению.

– Дайте мне вашу булавку, Скансио.

Секретарь охотно и быстро отстегнул большую голландскую булавку, украшенную потускневшими мелкими камушками, последнюю память о почившей матушке, и протянул кардиналу.

– Поднимите мне полы сутаны и заверните кверху. Его преосвященство собственноручно закрепил секретарской булавкой сие изменение в своем туалете.

– Идемте!

Дом отца Хавьера был сложен из больших, грубо обтесанных камней, вход ничем не загорожен, на крыше росла сорная трава, к внешней стене был прислонен крест, вырубленный из ноздреватого местного песчаника. У подножия его стояла широкая глиняная чаша, такие в доминиканских монастырях используют для принятия подношений.

Если честно, жилище это производило впечатление необитаемого. И его преосвященство, и вся его свита стояли некоторое время, не смея произнести ни звука. Тяжелая темнота внутри дома казалась им небезопасной. Хотя чего было опасаться десятку хорошо вооруженных гвардейцев в этом скудно обитаемом месте?

Этот праздник почтительной осторожности мог бы продлиться Бог весть сколько, когда бы не петух. Он появился неведомо откуда на крыше жилища над самым входом и издал непонятного свойства звук. Звук мало походил на утреннее голосистое пение, но был тем не менее достаточно громок.

Внутри строения раздалось старческое ворчание, зашаркали подошвы, и на пороге появился невысокий, почти лысый кривоногий старичок. Он подслеповато прищурился и начал вытирать руки о кожаный фартук.

Кардинал выпучил свои много повидавшие на свете глаза. Его трудно было удивить, но тут он удивился. Не может же быть, чтобы отец Хавьер, непреклонный, гордый, высокий, худощавый отец Хавьер, превратился в это пузатое подслеповатое чучело! Затворническая жизнь тяжела, но не до такой же степени! И не может же он, дон Хименес де Сиснерос, обратиться с какими бы то ни было просьбами к этому… существу!

– Это мой слуга Педро!

Его преосвященство обернулся настолько стремительно, что разогнулась голландская булавка и полы сутаны упали вниз.

– Я наблюдаю за вами с того момента, как вы приблизились к моему жилищу.

– Отчего же вы, святой отец, не подали голос?

Кардинал узнал бывшего королевского духовника и неожиданно проникся к нему чувством, похожим на благодарность, за то, что он не лыс и не подслеповат.

– Я пытался по вашему поведению определить цель вашего появления.

Его преосвященство улыбнулся:

– И что же, определили?

Отец Хавьер спокойно ответил:

– Да.

Тут уж заулыбались все: и секретарь, и начальник охраны, и простые солдаты.

– Что же вы ответите на ту просьбу, которую мы смиренно решаемся положить к вашим ногам?

Кардинал задал этот вопрос чуть насмешливым тоном и в тот, же момент пожалел об этом.

– Я решил ответить отказом.

Сказав это, отец Хавьер прошел через предупредительно расступившийся строй вооруженных людей и скрылся в своем доме.

Его преосвященство понял, что совершил грубейшую ошибку: вместо того чтобы думать о деле, он заботился о том, как бы ему повыигрышнее выглядеть в глазах этих ничтожеств, составляющих свиту.

И без этой оплошности предпринятая миссия предоставлялась ему непростой, теперь же…

– Пошли все вон!

Скансио попытался переспросить:

– Ваше…

– Вон!

Стража стала пятиться в заросли.

– Ждите меня возле повозки.

Когда вытоптанная площадка перед каменной хижиной очистилась от ненужных людей, кардинал Хименес двинулся к входу. Он собирался войти в обиталище гордого отшельника решительно и бодро и сразу же приступить к сути дела – не для того же он добирался сюда из Мадрида, чтобы разводить здесь церемонии. Но стоило ему появиться на пороге хижины, как решительность его растаяла. И ноги отказались двигаться дальше. Может быть, это случилось потому, что в помещении царил полумрак? Да, он слегка мешал, но не в том смысле, какой здесь имеется в виду. Он мешал рассмотреть, что хижина представляет собой одно помещение, не разделенное никакими перегородками. Стало быть, королевский духовник, пусть и бывший, ничем не отличает себя от своего малахольного слуги. Привыкающим к полумраку зрением столичный гость увидел, что ложе престарелого священника состоит из низкого, жесткого деревянного настила с охапкою тряпья в головах. Слуга, надо понимать, спит вон на той охапке соломы у дальней стены.

Все то время, пока кардинал бродил взглядом по внутренности хижины, хозяин и его слуга стояли на коленях перед висящим на стене распятием и тихо молились.

Его преосвященство, не говоря ни слова, встал рядом. Никто не обратил на него никакого внимания, словно так и было надо сделать.

После завершения молитвы состоялась трапеза. Сказать, что она была скудна,– значит восхититься ею. В миске, которую Педро подал его преосвященству, в мутной водице плавало несколько размоченных зерен. К подобным вещам, надо сказать, кардинал был готов, он бы даже удивился, застав отца Хавьера за поеданием жирного каплуна и распиванием хиосского вина. Кстати, соответствующую молитву сотворил перед трапезой не его преосвященство, как это было бы за любым столом на всей территории Испанского королевства и в половине других стран Европы, а суровый хозяин.

После того как Педро отправился мыть посуду к роднику, бившему неподалеку от хижины, его преосвященство решил, что все формальности соблюдены и можно начинать серьезный разговор.

– Отец Хавьер, я прибыл издалека и…

– Разве вы прибыли не из Мадрида?

Кардинал с неудовольствием обнаружил, что отшельник все еще не полностью сменил гнев на милость.

– Я прибыл издалека, из Мадрида, чтобы попросить у вас прощения.

– Я уже сказал вам, что знаю об этом, нужно ли повторяться, ваше преосвященство?

– Вы не хотите обсуждать эту тему, но я тем не менее считаю необходимым сказать: с вами тогда обошлись несправедливо, нельзя было подобным легкомысленным образом относиться к вашим предупреждениям. И виноват всех более я! Я, ибо его величество был уже у самой грани жизни и смерти, своей и не мог непредвзято посмотреть на вещи. Я же находился в добром здравии, но почел, что вижу глубже и дальше вас. За это и наказан, по крайней мере тем, что вынужден униженно молить вас о возвращении в Мадрид.

– Он нанес вам удар?

– Да, святой отец.

– Корабль или город?

– Город.

Его преосвященство надавил пальцами на глазные яблоки, чтобы унять нарастающую головную боль.

– Но вас больше беспокоит не сама потеря города, а то, что вы не можете объяснить себе, как это могло случиться?

Кардинал устало кивнул.

– Мы заранее узнали о его планах и послали туда дельного и решительного человека с инспекцией, у нас там было во много раз больше людей, чем у него, местный шейх давно уже получает от нас денежное содержание и только тем кормится и содержит двор, ибо алжирская торговля находится в упадке. Более того, мы поддержали кабильского бея против его старшего брата, мы помогли ему сделаться государем в своем племени, и он привел своих людей на защиту города.

– И все это впустую?

Тяжкий вздох кардинала:

– Да.

– И теперь вы склонны признать справедливость моих слов, а я утверждал, что он побеждает христианских военачальников не одной лишь силе благодаря.

– Да, святой отец. Я теперь полностью признаю правоту ваших слов, у него в запасе есть некое оружие, противостоять которому одними лишь пушками и шпагами нельзя. Я теперь полностью признаю, что выковать его способны только вы или не способен никто.

– Я сегодня все утро бродил по лесу, набрал целую корзину диких апельсинов.

– Что? – Кардинал запнулся, только ему удалось взобраться на коня патетической речи, как его тут же призвали спуститься на землю.– При чем здесь апельсины?!

– При том, что я устал. Мне хочется прилечь. Помните, как сказано у святого Августина: «…годы уговаривают нас отдохнуть», и иногда не грех поддаться на эти уговоры.

С этими словами отец Хавьер побрел в дальний угол своего темноватого жилища и медленно опустился на примятое соломенное ложе.

Кардинал чуть было не высказал вслух возмущенное удивление, что такому поразительному человеку, как бывший королевский духовник, приходится спать почти что на голой земле, потом подумал, что чем меньше он будет здесь удивляться, тем лучше. Главное, удалось добиться, что у старика вновь возник интерес к проблеме: теперь надо его разжечь посильнее.

Отец Хавьер снова опередил его:

– Мне непонятен один важный момент в ваших самоуничижительных речах.

– Какой же?

– Вы ссылаетесь только на себя, говорите только о своем личном прозрении.

– Да, это верно, но что же тут удивительного?

– Надо так понимать, ваше преосвященство, что его католическое величество далек мыслями от этой темы.

Кардинал вздохнул и снова потянулся перстоносными пальцами к глазам.

– Значит, я угадал.

– К несчастью. Молодой король не столь глубок в вере, как его предшественник, и, насколько я могу судить, ничуть не страдает по тому поводу, что никогда не удостоится титула, подобного отцовскому.

– Ужели он так далек от истинной веры?

– Слава Создателю, нет. Он, как мне кажется, находится в том состоянии духа, когда его можно применением соответствующих усилий толкнуть в ту или в иную сторону. Это есть ум, ни в чем пока не твердый.

Теперь вздохнул отшельник:

– И вы желаете, чтобы я принялся за это, чтобы я подвел его величество к пониманию того, что теперь абсолютно ясно для вас и подобных вам?

– Вы сказали это лучше, чем мог бы сказать я.

Отец Хавьер усмехнулся:

– Вы льстите мне, стало быть, дела ваши слишком плохи.

Кардинал положил себе не обижаться ни на какие замечания старика, но последние слова его все же задели.

– Должен вам заметить, святой отец, что мои личные дела устроены как нельзя лучше, но я не имею права забывать, что нахожусь на службе не у своих личных интересов, но у испанской короны!

– Речь правильная, но ненужная. Умный корыстолюбец искал бы скорее встречи не со мной, но с Харуджем. Ведь я, ваше преосвященство, буду тратить золото, а не добывать, как он.

– Я понимаю это,– твердо, но без энтузиазма сказал кардинал.

– И его уйдет тем больше, чем менее организована голова нашего нового монарха.

– Что вы имеете в виду, святой отец?

– Например, охоту.

– Охоту?

– Это одна из сильнейших страстей, и, чтобы отвлечь его величество от увлечения ею и направить в сторону размышления над предметами существенными, необходимы многочисленные и яркие доказательства сверхъестественного коварства и непостижимой ловкости нашего краснобородого врага. Не всегда эти доказательства мы сможем добыть бесплатно, например с помощью пыток. Кое за что придется платить.

– О золоте можете не беспокоиться,– вновь подтвердил кардинал и вновь весьма сухим тоном.

– Есть и еще один важный пункт – люди.

Его преосвященство усмехнулся и позволил себе немного пошутить:

– Людей у нас больше, чем золота.

– Подойдет человек не всякий. Мало того, чтобы он был тверд в вере и предан королю и вам.

– Мало?!

– Да. Нужно, чтобы он был способен к самостоятельному размышлению, а это, как вы сами догадываетесь, часто несовместимо со слепой преданностью.

Кардинал впал в состояние неприятной задумчивости, казалось, уже решенное дело начинало обрастать новыми, замысловатыми обстоятельствами.

– Я понял, вам нужны разумные фанатики.

– Вот именно, ваше преосвященство. Но, насколько я знаю, ни в одном учебном заведении нашего королевства таких людей не готовят.

– Успокойтесь, святой отец, я придумал, как нам выйти из этого положения.

– Любопытно, как вы это сделаете, мне оно кажется безвыходным.

– Я дам вам сколько угодно фанатиков, а вы выберете из них столько неглупых людей, сколько вам нужно.

Отца Хавьера, видимо, заинтересовало это предложение, потому что он ничего не ответил, не отказался. Он так тихо лежал в своем углу, что гостю даже показалось – старик спит. При всем уважении к этому человеку, кардинал не мог безропотно ждать сколь угодно долго. Он кашлянул, попробовал чихнуть, свалил со стола на пол оловянную миску.

– Что с вами, ваше преосвященство, у вас внезапно началась лихорадка?

Кардинал нервно хмыкнул.

– Нет, просто я никак не дождусь вашего окончательного ответа: вы беретесь за это дело?

– А разве я вам еще не ответил?

– Мне показалось, что вы в общем-то согласны, но…

– При чем здесь «но»? Я уже послал Педро в Мадрид.

– Вы послали его мыть посуду.

– Что ему помешает по дороге в Мадрид вымыть посуду?

Кардинал покашлял:

– В общем, конечно.

– Он подыщет нам подходящее жилище.

– Вы могли бы поселиться в моем дворце.

– Ваш дворец нам вряд ли подойдет.

Отец Хавьер внезапно сел на своем соломенном ложе, и кардинал увидел, как светятся в полутьме его глаза. Любая кошка могла бы ему позавидовать.

Глава пятая

ПИРАТ И СУЛТАН

Повелитель Востока, гроза христиан и своего гарема султан Селим Явуз[28] уснул в хрустальной беседке своего сераля. Благоуханный ветерок едва заметно колебал кисейную занавесь, с цветков кипрского жасмина беззвучно опадали розоватые лепестки, все многочисленные жители дворца наслаждений передвигались на цыпочках по тропинкам между бесчисленными розовыми кустами, В опоясывающей центральный цветник колоннаде томились жидкобородые евнухи в розовых чалмах и с непомерно длинными аметистовыми четками в сухих суетливых пальцах.

Сон господина – закон для его подданных.

Где-то в таинственных глубинах сераля ударил фонтанчик серебристого смеха и тут же угас, задавленный испуганным шиканьем, донесшимся со всех сторон.

Султану снилось что-то приятное, о чем свидетельствовала мягкая, бесконечно длящаяся улыбка на его большом, одутловатом черноусом лице. И почему бы Селиму не порадоваться жизни? Анатолийские мятежники были усмирены, болгары прислали дань, любимая жена благополучно разрешилась от бремени. Пусть она подарила повелителю не мальчика, пусть. У него и без того хватало нотомков, не менее четырех десятков было рождено им, и это только от жен. Дети наложниц были не в счет.

Селим пошевелился, золотая чалма немного сползла с шишковатой головы, а потом и вообще скатилась с подушки на белую верблюжью кошму, которой был выстлан павильон.

Никто не посмел подойти и поправить это нарушение в гардеробе, хотя по крайней мере четыре человека заметили его. Во-первых, Салах, главный евнух сераля, он стоял возле ствола молодой магнолии шагах в десяти от павильона: у него было известие, заслуживающее того, чтобы быть представленным драгоценному слуху, но не настолько важное, чтобы вырывать обладателя этого слуха из объятий столь глубокого наслаждения, как сон. Во-вторых, Рахим, телохранитель правителя. Квадратный человек в черном халате и красной повязке на голове. Руки на рукоятях кинжалов, заткнутых за пояс. Он сопровождал Селима с детских лет и был, по-видимому, единственным человеком, которому султан доверял всецело. Доверие это он завоевал в основном тем, что никогда ничего у своего повелителя не просил. Менялись визири, главнокомандующие, капудан-паши, менялись жены, и только молчаливый Рахим был всегда рядом. Он был настолько неразговорчив, что некоторые, особенно те, кто попал в сераль недавно, считали его немым. Ему было все равно, кем его считают. Селим чувствовал себя увереннее, когда Рахим был рядом. Даже снимая покровы с очередной юной прелестницы, он предпочитал, чтобы верный телохранитель находился у него за спиной. Мало ли что там может оказаться под одеждой у женщины. Впрочем, об этой особенности султанского нрава все обитатели гарема были осведомлены, и никто не видел в ней ничего особенного.

Третьим свидетелем обнажения чела повелителя полумира была некая Тивила, остроглазая, чуть тонкогубая сирийка, отличавшаяся невероятной разговорчивостью, но при этом не считавшаяся болтливой. В последнее время султан Селим дневные часы предпочитал проводить в ее обществе. Собственно женские ее достоинства были отнюдь не чрезвычайны, но живой ум и быстрый язык забавляли сонного, после баранины с делийскими специями, султана. Итак, болтушка лежала рядом и терпеливо молчала.

О, какая тишина!

Вздохнул евнух.

Упал лепесток жасмина.

Тивила зевнула.

Если бы Селим мог спать вечно, то вечно бы и продолжалось это сонное парение мира. Не было поводов и причин, по которым можно было бы его нарушить.

И не было человека, на это способного.

А если бы такой появился, то ему пришлось бы иметь дело с черной вооруженной глыбой по имени Рахим.

Султан должен проснуться сам.

Кажется, сейчас он это сделает.

Смуглая, унизанная перстнями рука скользнула по шелковой подушке, увлекая за собой жемчужные четки. Добралась до голой головы и удивленно ее ощупала.

Тут же открылись глаза. Сквозь пелену сна просматривалось недовольное недоумение.

Тивила, гибко изогнувшись, подняла с кошмы чалму и, опустившись на колени, подала своему господину.

Он ничего не успел сказать по этому поводу, потому что в павильоне возник старший евнух. На его лице, как всегда, царило уксусное выражение, ладони сложены на груди. «Сейчас скажет какую-нибудь гадость»,– неприязненно подумал Селим.

– Говори.

– Большая процессия направляется из порта прямо ко дворцу.

– Процессия?

– Да, богоравный. Весьма пышная. Ведут четыре дюжины тонконогих франкских псов, от их лая переполошился весь припортовый квартал.

«Псы? – подумал Селим расслабленно.– Какие псы, зачем?!» Султан не был охотником или, по крайней мере, не охотился так, как это делают христианские государи.

– Кроме этих длинноногих псов еще шесть дюжин соколов, специально обученных. Кроме того, четыре красавицы на арабских лошадях, усыпаны жемчугами и самоцветами. Говорят, что все они пестры. А чьи дочери, не говорят.

Сообщение о красавицах оживило все еще отчасти сонное воображение правителя.

– Сопровождают это шествие многочисленные музыканты, настолько многочисленные, что им просто нет счету. Барабаны, тамбурины, флейты звучат не переставая, о богоравный. Клянусь Аллахом, такого еще не видели на улицах Стамбула.

Тивила присела на корточки перед повелителем и маленькой золотой расческой привела в порядок его усы.

– Теперь, Сапах, ты объясни нам, что все это значит.

– Насколько Аллах просветил мой бедный разум – это подарки.

– Подарки?! Кому?

– Насколько Аллах просветил мой бедный разум, вам, богоравный.

– Осталось узнать самую малость: от кого к подножию нашей славы явились эти странные и щедрые дары?

– Молва донесла до моего слуха, что подносит их мореплаватель с красной бородой.

– Больше ты ничего не узнал?

– Пока ничего. Ничего сверх сказанного Краснобородым молве сообщено не было.

– Даже то, чего он хочет от нас взамен за этих собак?

– И красавиц,– тихо и ехидно подсказала Тивила.

– Ваш верховный визирь Энвер-паша как раз расспрашивает его об этом.

Селим кивком отпустил евнуха и задумался. Если посмотреть спокойно на это явление под небом Стамбула, то его легко можно счесть обыкновенной дерзостью. Умнее всего высечь дерзкого. Или отрубить ему голову. Впрочем, с этим никогда не нужно спешить, так советовал отец. И сие справедливо, ибо у отрубленной головы уже ничего не спросишь.

Чем дольше размышлял повелитель османов над сообщением своего главного евнуха, тем больше заострялось его любопытство. Не имея сил дождаться, когда Энвер-паша появится с докладом сам, он послал за ним людей. Принял он верховного визиря не в саду сераля, а в так называемом кофейном кабинете, специально оборудованном помещении, где султан мог вести деловые переговоры, не покидая окончательно территорию своего обожаемого гарема.

– Кто же он такой?

Энвер-паша медленно, слишком медленно поклонился. Султан, надо сказать, немного недолюбливал своего первого министра. Он казался ему чрезмерно осанистым, чрезмерно обстоятельным, его речи были удручающе убедительны. Кроме того, эта заячья губа. Отчего это у высшего сановника государства разорвана губа, как у обыкновенного базарного вора? Наверное, Селим выгнал бы Энвер-пашу, если бы тот не достался в наследство его царствованию от царствования отцовского. Кроме того, визирь был примерно предан своему новому господину и совершенно незаменим в делах управления государством.

– Кто он такой, этот шумный морской гость?

– Если он потревожил ваш покой, о богоравный, я прикажу его немедленно удавить, и тем история эта завершится.

Энвер-паша поклонился, так что нельзя было разобрать, каково выражение его лица в момент произнесения этих решительных слов.

– Я проснулся сам, хвала Аллаху, оттого, что мне приснилось… в общем, не важно, что мне приснилось. Кто этот человек? Мореплаватель?

– Можно сказать и так.

– Что это значит? Не намекаешь ли ты, что его можно назвать и пиратом?

Энвер-паша коснулся кончиком темного языка шрама на верхней губе.

– В вашей воле назвать этого человека так или иначе, отныне он будет тем, кем вы его назовете.

– У меня есть основания назвать его мореплавателем?

– Несомненно, он прибыл в гавань Золотой Рог на корабле, в сопровождении четырех галер.

Султан скомкал свои жемчужные четки и глубоко вздохнул:

– А есть ли у меня основания назвать его пиратом?

– Есть.

– Какие же?

– Он сам признался в разговоре со мной, что многие из ценных грузов, заполняющих трюмы его судов, добыты им не совсем обычным путем.

– Говори яснее.

– Они перенесены с тонущих кораблей.

Селим присоединил к левой руке правую и начал тискать кучку нанизанных на шелковую нить жемчужин.

– Не пошли ли эти корабли ко дну по его вине?

– Судя по тому, что он рассказывает, так оно и было.

– Тогда я совершенно не вижу, почему мы не должны называть его пиратом.

– Воистину так.

– Как мы обычно поступаем, когда в руки наших людей попадает такой человек?

– Если есть несомненные доказательства, то он варится в чане с кипящей смолой. Сподвижникам его отрубается правая рука. Людям, по поводу которых нельзя сделать заключение ни положительное, ни отрицательное, назначается вырывание левой ноздри. Таким людям никогда уже не попасть на морскую службу.

«Ноздрю,– подумал Селим,– именно ноздрю. Не губу».

– Остается выяснить последнюю мелочь: какие именно корабли были им захвачены, ограблены и пущены ко дну?

– Если судить по тому подношению, что он просит позволения положить к вашим ногам, корабли он грабил самые различные, и большие и маленькие.

– Средние, наверно, тоже грабил,– сказал султан и недовольно пошевелил усами. Ему не нравилось, что собеседник искусственно затягивает путь к выяснению сути дела. Энвер-паша уловил неудовольствие в голосе правителя.

– Собаки, которые возглавляют шествие, путешествовали из Малаги на Кипр на корабле, принадлежавшем герцогу Аквитанскому. Это легавые. Ценятся они весьма высоко, но я не слышал, чтобы кто-нибудь из правоверных государей…

Султан резко перебил его:

– Да, ты прав, собаки эти мне ни к чему, только дикарь мог решить, что это хороший подарок. Что касается соколов, это более уместно, раздай их моим племянникам и тем своим людям, кого считаешь нужным выделить.

Энвер-паша поклонился.

Селим спохватился:

– Сделай это в любом случае, вне зависимости от того, как мы решим поступить с этим дарителем.

Великий визирь продолжал пребывать в поклоне.

– Что там еще, я слышал – женщины?

– Женщины, богоравный. Четыре сестры-итальянки необыкновенной красоты.

– Они тоже были захвачены на аквитанском корабле?

– Нет, на неаполитанской галере. Их отец слишком ретиво защищал их честь, поэтому он убит.

– Не похоже на неаполитанца. Мне всегда казалось, что генуэзец или неаполитанец предпочтет откупиться, чем рисковать жизнью.

– Вы правы, суть сих купеческих народов именно такова, этот отец, судя по всему, был выродком.

– И что, хороши его дочки?

– Красота их воистину достойна султанского сераля, именно так рассудил мореплаватель с красной бородой и решил преподнести их вам в дар.

Селим оставил в покое четки и покивал с самым серьезным видом:

– Да, Аллах свидетель, это не собаки какие-нибудь.

Великий визирь вернулся в полусогбенное положение. Дело, кажется, выворачивало к благополучной гавани, султан был близок к принятию правильного решения. Единственное, что чуть-чуть замутняло профессиональную (если так можно выразиться) радость Энвер-паши, что ему приходится гнуть свою спину в присутствии этого истукана Рахима. Когда-нибудь он, разумеется, ответит за это вечно надменное выражение.

– Но послушай, может ли по праву называться пиратом воин моря, который топит корабли неверных и складывает к нашему престолу лучшие из добытых трофеев?

– Я все время думаю об этом, о богоравный.

– И к какому же выводу приближают тебя твои размышления?

Не выступая против совести, нельзя не признать, что поступки этого мореплавателя идут скорее на пользу Высокой Порте[29], чем во вред ей, что он скорее радеет об укреплении твоего трона, чем о подрываний его.

– Воистину верно сказано: нельзя судить о вкусе плода по цвету его кожуры.

– Воистину.

– А всего каких-нибудь полтора часа назад я чуть было не приказал отрубить голову этому человеку. А ведь теперь, как я понимаю, мы можем отнестись к нему более благосклонно.

– Жду приказаний.

Султан потер двумя пальцами лоб – признак усиленных раздумий. Однозначное решение никак не формулировалось, он попробовал размышлять вслух:

– Конечно, корабли он грабил. И пускал ко дну. То есть вел себя как подлинный пират.

Великий визирь молчал.

– С другой стороны, он грабил только суда христианские. Кроме того, все ценности передал теперь нам. Думаю, надо вот как с ним поступить.

– Я весь внимание.

– Его вина уравновешивается его доблестями. Мы поступим с ним как с человеком, чье участие в разбойничьем промысле не доказано. Ведь это справедливо?!

– Да, это справедливо.

– Какое же ему полагается вознаграждение?

– Боюсь, что ему полагается не вознаграждение, а наказание. Небольшое.

– Какое?

– Я уже упоминал о нем – вырывание левой ноздри.

Султан насупился. Ему не хотелось, чтобы человеку, доставившему в сераль сразу четырех красавиц, платили таким образом.

– Нельзя ли на этот раз поступить иначе?

– Боюсь, это будет нарушением закона, который вы сами изволили даровать народу.

Селим встал и тут же опять сел.

– Очень плохо. Нельзя ли что-нибудь придумать? Я не хочу нарушать закон, но, Аллах свидетель, я не желаю вреда этому достойному человеку.

Великий визирь сделал вид, что занят тяжелым размышлением,– брови его насупились, взгляд подернулся туманом.

– Ну, что там?

– Мне кажется, что мы немного поспешили, уравняв заслуги этого человека и его прегрешения. Прегрешения мы рассмотрели как следует. Давайте взвесим его дары.

– Опять ты про собак?!

– Да отсохнет мой язык, если он еще хотя бы раз произнесет слово «собака»! И не о соколах я, пусть услаждаются ими ваши орлы племянники.

– Воистину пусть!

– Женщины, насколько я понял, могут быть вами благосклонно приняты.

– Ибо сказано: как бы ни был велик гарем, он никогда не бывает полон.

Энвер-паша поклонился и продолжил:

– Помимо животных, название которых здесь не может быть произнесено, помимо соколов и женщин мореплаватель с красной бородой смиренно складывает к ногам повелителя Высокой Порты вот это.

Из складок своих расшитых серебром одежд великий визирь достал шкатулку из слоновой кости. Шкатулка была очень старой на вид, кость пожелтела и поблекла, как это бывает после двухсотлетнего хранения.

Энвер-паша в низком поклоне протянул шкатулку султану. Поскольку, по установленным правилам, он не мог приблизиться к правителю более чем на два шага, стронулась со своего места казавшаяся до этого каменной фигура Рахима. Из его широкой ладони получил Селим подношение краснобородого мореплавателя.

– Как она открывается?

– На крышке изображен фантастический зверь грифон, нажмите пальцем на его аметистовый глаз…

Шкатулка мягко распахнулась. На зеленом бархате, которым она была выстлана изнутри, лежал большой серебряный перстень со средних размеров рубином. Как драгоценность, он не представлял ничего особенного. В нем явно имелся какой-то символический смысл.

Селим вопросительно посмотрел на своего министра.

– Это перстень повелителя Алжира, шейха Салима ат-Туми.

Султан достал его из костяной коробки и повертел перед глазами.

– И почему он здесь?

– Кто владеет этим перстнем, тот владеет Алжиром.

– Но сейчас этот перстень находится у меня в руках, значит ли это…

– Безусловно да, о повелитель.

Султан усмехнулся:

– Мне еще никогда не дарили городов.

– Вы не хотите посмотреть на человека, способного делать такие подарки?

– Да продлит Аллах его годы, конечно хочу!

– Он смиренно ждет у входа, чтобы припасть к вашим стопам.

– Так велите его привести сюда! Надеюсь, ни одна моя неосторожная мысль на его счет не воплотилась и он не только не обезглавлен, но даже и ноздри не лишен!

Повелитель Высокой Порты был в настолько хорошем настроении, что даже позволил себе пошутить. Его можно было понять: хороший день – преподносят женщин, дарят города, даже для султана это немало.

Энвер-паша был рад не меньше своего господина, но не имел возможности демонстрировать свою радость. Он быстрым шагом прошел к входной двери и, приоткрыв ее, отдал соответствующие команды.

По всей анфиладе комнат, составлявших бесконечную приемную кофейного кабинета, полетело, переходя из уст в уста:

– Пропустить!

– Пропустить!

– Пропустить!

Послышался вдалеке множественный шум шагов, шорох шелков.

На лице великого визиря появилась снисходительная улыбка, потом она сделалась задумчивой. Короток миг торжества, и надо было сообразить, каким образом разумнее всего представить великого пирата великому правителю.

Придворный писец, скорчившийся на неудобной софе в одной из комнат анфилады, вытащил из-за волосатого уха лебединое перо с обкусанным концом, откупорил чернильницу и задумался.

Напишет же он следующее:

«Пятого мая, на восемьсот девяносто пятом году Хиджры[30], в кофейном кабинете сераля повелитель Высокой Порты, богоравный султан Селим I Явуз встретился с мореплавателем по имени Краснобородый, коего кастильцы, франки и генуэзцы называют также Барбаросса».

Глава шестая

ПИРАТ И ШЕЙХ

Пятого мая, на восемьсот девяносто пятом году Хиджры, знаменитый магрибский пират Харудж по кличке Краснобородый, называемый на языках христианских Барбаросса, в сопровождении многочисленной свиты въехал на рынок свободного города Алжира. Задолго до его появления по торговым рядам прошлись городские стражники, сопровождаемые базарными старшинами и главою цеха весовщиков. Первые озаботились тем, чтобы на глаза спасителю города ненароком не попались подозрительные личности, которых в местах торговли всегда предостаточно. Именно из их числа мог явиться безумец с мыслью о покушении на городского любимца. У таких, как Харудж, всегда слишком много врагов, и с этим надобно считаться.

Базарные старшины и староста весовщиков больше были озабочены состоянием самих торговых рядов и тем, в достаточной ли мере соблюден порядок в них. Велено было убрать весь мусор, всех нищих, разогнать всех собак. Неизвестно почему, но считалось, что спаситель города собак не переносит.

Как это водится, когда стражники и старшины возвращались со своей инспекции, то халаты их были оттопырены, а торговцы посылали им вослед тихие, но весьма красноречивые проклятия.

За минуту до появления Харуджа Краснобородого ударили в большой базарный барабан, загнусавили четыре зурны[31], босоногие водоносы бросились поливать площадь перед базарными воротами, у ворот собралась значительная толпа. Главный городской военачальник не слишком часто появлялся перед народом, и не все сумели его рассмотреть как следует. Он продолжал вызывать, изрядное любопытство.

Несмотря на все усилия водоносов, приближение Харуджа и его конной свиты сопровождалось целым пылевым облаком. Кроме того, на звук барабана отозвались почти все ишаки, что были привязаны к длинной коновязи у базарных ворот. Крик ишака трудно приравнять по сладкозвучию к пению соловья, таким образом, приходится признать, что обстановка встречи Харуджа отчасти напоминала ад.

Знаменитый мореплаватель ехал на абсолютно белом арабском скакуне и был облачен в белый халат и белую чалму. Верный Фикрет и его двоюродный брат Абдалла имели под собою гнедых жеребцов, на плечах синие халаты и на головах цветные чалмы. Прочие всадники, числом не менее полусотни, никакого единообразия в одежде не соблюдали, сказывалась традиция «берегового братства», где каждый был сам себе господин до известной степени. Разумеется, не в период военных действий.

Надо заметить, что не все люди Харуджа были правоверными мусульманами. Лучшими пушкарями были у него два малагских мориска, то есть выкрестившиеся иудеи. Плавали на одной из галер два сицилийца-католика, приговоренных в Мессине к четвертованию за жестокое обращение с послушницами одного женского монастыря. Особо надо было сказать о суданских неграх, лучших гребцах его маленькой эскадры. Эти феноменально сильные и выносливые люди, превосходящие по неприхотливости берберского верблюда, были, кажется, вообще чужды идеи Бога, а если нет, то за высшее существо числили своего начальника – краснобородого Харуджа.

Освободитель медленно ехал между рядами, и со всех сторон неслись приветственные крики в его адрес. Сразу после ночи феерического переворота, после изгнания испанцев и кабилов, в Алжире было объявлено, что волею нового командующего гарнизоном все подати снижаются вдвое, а все долги кастильским, малагским и прочим бежавшим или убитым ростовщикам отменяются.

После ночи страха пришел благословенный день! Положение почти каждой алжирской семьи улучшилось, ибо почти каждая семья что-то должна была ростовщику или меняле. Освобождение от этих долгов часто было равно освобождению от камня на шее утопленника. Горожане, даже верившие слухам, что Харудж вор, пират, жестокосердный человек и гнусный безбожник, теперь признавали, что заблуждались. Настроение бедноты переменчиво: сегодня ты для нее герой, завтра – враг. Поэтому Харудж обеспокоился тем, чтобы завоевать доверие людей состоятельных. Освобождение от податей, главным образом рыночных, это был жест в их направлении. Салим ат-Туми не драл с них три шкуры, он драл с них всего лишь две, одну —ради своей казны, другую – ради верхушки племени саалиба. Племя в значительной степени утратило свое влияние на городские дела, но желало получать свою долю доходов от торговли.

Харудж не собирался ссориться с саалиба, это была сила, не окончательно еще ушедшая с магрибской политической сцены. Ему нужно было что-то придумать, чтобы и купцы были целы, и племенные вожди сыты.

И он придумал.

Доехав до базарной мечети, Харудж остановился. Было объявлено, что здесь он примет просителей – всех, кто утесняется, всех, кто обижен, всех, кто подвергся неправедному суду.

Желающих пожаловаться собралось много.

Много собралось и тех, кто хотел посмотреть, кто именно будет жаловаться. В толпе стояли квартальные управители со своими прихлебателями. Стояли сыновья менял и богатых купцов и просто нанятые негодяи, им вменено было как следует запоминать имена просителей.

Харудж выслушивал жалобы сидя в седле, похлестывая плеткой по белому голенищу сапога.

Звучали истории одна другой слезоточивее, богатство и сила повсюду показывали свою жестокую власть над бедностью и слабостью. Рыдала, ползая в пыли, несчастная вдова, ей не на что было похоронить сына, забитого до смерти по обвинению в краже, которой не было.

Рвал рубаху на груди гребец с рыбачьей шхуны, хозяин отказывался ему платить за все весенние месяцы и еще требовал деньги за якобы съеденную гребцом пищу.

Торговцы хором обвиняли в поборах базарного старшину, нищие кричали об издевательствах городских стражников, их поддерживали странствующие дервиши и водоносы.

Харудж молча внимал.

Фикрет и Абдалла следили за тем, чтобы просители не приближались к господину слишком близко.

Прочие пираты, тоже верхом, тихо позевывали, поведение местных стражников ни в коем случае не казалось им предосудительным. Оказавшись на их месте, они вели бы себя точно так же. Если не хуже. Более того, они уже мысленно примеряли к себе эту роль, не для того же они, рискуя жизнью, освобождали от испанских собак этот город, чтобы до конца дней ютиться в пропахшей кислым войлоком касбе[32] и питаться чечевичной похлебкой, как будто они до сих пор находятся в плавании. Только авторитет хозяина удерживал этих людей от более сурового отношения к освобожденным. Харудж внимал.

Вот наконец история, которая ему нужна.

Бородатый, солидный торговец жаловался на базарного кади[33] за то, что в споре со стражником, просто-напросто отобравшим у купца мешок с ливийскими финиками, он встал на сторону стражника, пойдя против совести и заповедей пророка.

– Кади Ульмулла?

– Он, о освободитель Харудж, он!

– Приведите вдову!

Она никуда и не уходила.

– Кади Ульмулла лишил тебя возможности похоронить сына так, как велят наши обычаи?

– Он, о освободитель Харудж, он!

Харудж повернулся к двоюродному брату Фикрета:

– Приведите сюда кади Ульмуллу.

Толпа, уже начавшая немного уставать от однообразия жалоб, оживилась.

Вслед за Абдаллой и его людьми несколько десятков добровольных помощников кинулось на поиски ненавистного судьи. В минуту был обшарен весь базар, и лавки, и склады, и подвалы для курения гашиша.

Судьи не было нигде.

– Заприте ворота, обыщите город!

Все команды Харуджа выполнялись охотно и мгновенно. Судья был одним из самых ненавидимых, и по заслугам, людей в Алжире. Единственное, что спасало его от мести возмущенных горожан, это отдаленное родство с самим шейхом Салимом.

Вскоре стали прибывать из разных концов города тяжело дышащие люди с сообщением, что Ульмуллы нет. Ни дома, ни в порту, ни где бы то ни было.

Харудж выглядел совершенно спокойным. Да и был таким на самом деле. Потому что знал, что кади найдут, и даже знал где. Он поймал его еще вчера и заточил на парадной галере шейха. На той самой, что привезла с острова Пеньон небезызвестного генерала Тобареса в день перед переворотом.

Сейчас Абдалла его разыщет там и притащит на веревке за своей лошадью. Харудж не боялся, что судья проболтается, ибо тот был схвачен во время реальной попытки к бегству. Толстяк раньше других почувствовал, к чему идет дело в его любимом городе Алжире, и решил ему изменить посредством бегства в другой город. Например, Оран.

Все случилось именно так, как рассчитывал краснобородый Харудж. Кстати, в этот день он своим внешним обликом вполне соответствовал этому наименованию. Длинная пышная ярко-рыжая борода лежала на кристально белой груди во время шумного представления перед базарной мечетью.

Раздался крепнущий многоголосый вопль на улице, ведущей от порта к воротам алжирского базара:

– Ведут!

– Тащат!

– Волокут!

– Слава Аллаху!!!

Веревка была прикручена к луке седла Абдаллы. Рослый лысый толстяк в разорванных пыльных одеждах тяжело бежал вслед за неторопливо перебирающим копытами конем. Взгляд толстяка был безумен, он ничего не видел вокруг себя. Сопровождающая шествие толпа черни визгливо, отвратительно веселилась. На жирного старика сыпались пинки, плевки и проклятия. Вся выпитая им за последние годы из народа кровь взыграла в жилах этого самого народа, и он радовался зрелищу мести.

Харудж велел Абдалле ехать медленно, чтобы праздник для черни растянулся как можно дольше. Когда еще у них будет случай так повеселиться! Пусть запомнят как следует этот день торжества справедливости. По воле их нового благодетеля.

Вот его подтащили.

Вот его бросили на колени.

Продолжают плевать на него и проклинать!

– Кто еще может свидетельствовать против этого человека, выходите и говорите!

Судье припомнили все. Все до последнего медяка, отобранного пять лет назад. Все до последнего пучка зелени, которым он не пренебрег позавчера утром.

Прегрешения его были ужасны и, главное, слишком многочисленны.

– Что ты можешь сказать в свою защиту?

Старик повернул опухшее от слез лицо в сторону Харуджа, открыл рот, в котором торчали осколки выбитых зубов, но из его горла вырвалось лишь длинное, нечеловеческое:

– А-а-а-а-а!!!

Вид судимого судьи был столь сладостен для исстрадавшегося бедняцкого сердца, что в нем в этот момент не шевельнулось ничего похожего на жалость.

– Он не просит нас о пощаде, он сам понимает, что его грехи ужасны, ему пора предстать перед Аллахом и ответить за них. Наш долг помочь ему в этом.

Из многообразно гудящей толпы вылетело короткое:

– На кол его!

– На кол!

– На кол!

Харудж кивнул, как бы уступая воле народа. Пусть виновником пыток будет именно он, народ. Харудж принес справедливость, а толпа решила пролить кровь.

Участие людей Краснобородого не понадобилось, торговцы и носильщики все устроили сами. Приволокли откуда-то длинный сухой столб, старательно заострили конец и привели в вертикальное положение. Одновременно рылась подходящая яма.

Фикрет наклонился к уху хозяина:

– Надо им сказать, чтобы опустили столб. Его поднимают уже с насаженным человеком.

Харудж покачал головой, рыжая борода скрыла усмешку:

– Нет, пусть все сделают сами.

Помогать все же пришлось. Палаческое искусство тоже, как это ни подло звучит, искусство. Четыре суданца под руководством Абдаллы проделали все быстро и страшно. Поставили толстяка на четвереньки, с первого же замаха загнали корявое острие в заднее отверстие, прикрутили орущий кусок мяса ремнями к прибитой перекладине и начали медленно поднимать, уткнув столб в дно ямы. Когда Харудж выезжал из ворот базара, он сказал Фикрету:

– Пусть в городе все говорят о том, что нашли кади Ульмуллу на корабле шейха.

– Я понял тебя, господин.

– Пусть все говорят, это очень важно.

Кавалькада всадников справедливости поскакала к дворцу шейха Салима.

Старик кормил рыбок.

С тех пор как произошло счастливое освобождение Алжира от власти богопротивных испанских собак, Салим ат-Туми большую часть времени делил между кальяном и общением с этими бессловесными и почти невидимыми тварями. Особенно была ему приятна их неболтливость.

Харудж поставил дело так, что даже в своем собственном дворце шейх находился как бы в заточении. Прежних стражников сменили люди Краснобородого. Они совали свой нос повсюду, и никто не смел щелкнуть их по этому носу. Начальником дворцовой стражи был назначен Абдалла, так что жаловаться на притеснения со стороны новых охранников было некому.

Только одно не решился сделать Харудж – это убрать от старого шейха его прежних прислужников. Это были три старых араба из племени саалиба, из старинного рода, чей обязанностью и привилегией было услужение шейхам из рода ат-Туми. Положение родового слуги в арабском племени было особым, покуситься на него – это значило нанести ужасное оскорбление всем, кто себя к этому племени причислял. Харудж рассудил, что вреда от этих стариков будет меньше, если их не трогать.

Четыре унылые, беззвучные тени целыми днями играли в кости или спали на подушках в саду.

Они почти не разговаривали, ибо разговаривать было и не о чем, и незачем. В течение всей многочасовой игры Салим ат-Туми мог, например, произнести всего одну фразу:

– Кто бы из нас сейчас ни выиграл, все мы в проигрыше.

Старики понимающе вздыхали и поглаживали длинные узкие бороды.

Хотя самим Харуджем было велено их не трогать, они прекрасно понимали и остро ощущали, что тронуть их могут в любой момент и даже без всякого предупреждения. Несмотря на внешнюю медлительность, переходящую в непрерывную сонливость, несмотря на старческую замедленность в движениях, в головах у них тем не менее шла напряженная работа.

Надо что-то делать.

Снестись с кем-нибудь из родственников шейха, кочующих в песках Южного Туниса?

Это и невозможно и бесполезно. Почему невозможно, понять нетрудно. Почему бесполезно? Потому что при всем своем ужасном бесправном положении Салим был самым сильным из своих родственников. Если он сам не в состоянии помочь себе, кто же ему поможет?

Когда запыленный и немного возбужденный Харудж вошел в сад в сопровождении Фикрета и дюжины своих веселых головорезов, старый шейх продолжал кормить рыбок. Он стоял на коленях на краю бассейна, сделавшегося временной могилой яростного кабила Сослана, держа в руках небольшую яшмовую чашу, наполненную сухими измельченными кузнечиками. Шейх завороженно следил за игрой крохотных подвижных существ в глубине голубоватой воды. Давным-давно, в молодости, его научили, как правильно любоваться золотыми рыбками. Древние китайцы, сумевшие вывести их в незапамятные времена, считали, что смотреть нужно на них сверху, только так можно рассмотреть подлинную красоту рыбок.

Харудж, надо понимать, ничего не ведал о китайских эстетических советах, поэтому поведение старика шейха показалось ему подозрительным.

Не задумал бы он утопиться, тем более без свидетелей. Горожане могут не поверить, что у него само собой возникло такое намерение сразу после замечательной победы над испанцами.

Фикрет понял, к чему относится недовольный изгиб хозяйской брови, он отдал короткую команду, и два сарацина, из тех, что стояли за спиной, мгновенно подхватили шейха под руки и отволокли от опасной воды на гору атласных и шелковых подушек. В общество любимого кальяна.

Яшмовая ваза пошла на дно бассейна, вызвав радостную истерику среди китайских красавиц рыбок.

Салим ат-Туми ни единым словом не выразил возмущения или удивления по поводу того, как с ним изволят обращаться те, кому положено валяться перед ним ниц.

Харудж тоже молча смотрел на него, и весь его вид как бы говорил: ну что мне е тобой делать, старая развалина?

Для начала надо выпустить воду из бассейна. И позаботиться о том, чтобы со стариком всегда кто-нибудь находился рядом. Где, кстати, его партнеры по игре в кости?

Да, где?!

Салим ат-Туми, словно услышав этот безмолвный вопль, улыбнулся.

– Фикрет!

– Да, господин!

– Найти стариков. Немедленно!

– Стариков?! – Даже вернейший и ближайший слуга не сразу понял Харуджа, не уследил за рывком его мысли. Но замешательство это длилось весьма недолго. Уже в следующее мгновение направляемые командами черноусого телохранителя пираты ринулись во все стороны, обшаривая комнаты, распихивая визжащих женщин, переворачивая постели и круша кувшины.

– Может, ты мне сам скажешь, где они?

– Если бы Аллах всемогущий дал мне это знать, я бы не дал знать тебе, Харудж-разбойник.

Краснобородый не обиделся, и к тому же понял, что со стариком объясняться бесполезно: он решил принять мученический венец. Что ж, отказа ему в этом не будет, но пока необходимо разыскать тех, кому он помог бежать.

Интересно, куда они могли направить свои немощные стопы? В сад, на площадку перед бассейном, втащили одного из «беглецов». Надо сказать, он не упирался. Так же как и второй, доставленный волоком за ноги из другого входа.

– Все здесь,– доложил через минуту довольный своей исполнительностью Фикрет.

Харудж мрачно поглядел на него:

– Тут что-то не так.

Об этом же говорила блаженная улыбка на лице шейха.

– Чему ты радуешься, старая обезьяна?!

– Тому, что мои друзья вновь со мной. Прикажите принести кости.

Выпущенные из объятий стражников старики начали сползаться поближе к своему верховному партнеру.

На лице пиратского вожака выразилась мука непонимания.

– Тут что-то не так? – зачем-то переспросил верный Фикрет, ему тоже было не по себе, в основном оттого, что было не по себе господину.

Взгляд, ледяной голубоватый взгляд Харуджа, блуждал по саду, останавливался на лицах, вонзался в проемы между колоннами, поднимался кверху. Он знал, что разгадка недалеко, разгадка где-то здесь, она, может быть, даже прямо перед его глазами. Ее нужно только увидеть.

Вот она!

– Подойди ко мне! – Харудж указал на одного из игроков в кости, по имени Риис. Но тот не успел выполнить приказание. Два негра бросились к нему и в мгновение ока поставили перед приказывающим.– Что это?

Риис поднял рукав изрядно потертого халата:

– Это?

– Это! – Палец Харуджа уперся в большое темное пятно на рукаве.

Старик закрыл глаза.

– Ты думаешь, что так тебе будет лучше видно?!

– Это кровь,– прошептал заглянувший через плечо господина Фикрет.

– Это кровь? – спросил резко успокоившимся голосом Харудж.

Старик молча кивнул.

– Фикрет, обыщите дворец еще раз. Все подвалы, зиндан[34]… – Харудж не договорил, лицо его осветилось тихим демоническим светом.– Не надо осматривать весь дворец. Пошли людей взглянуть, чем занимается наш испанский друг, генерал Тобарес. И если он на месте, приведите его сюда.

Абдалла, отправившийся во главе команды в дворцовую тюрьму, вернулся очень быстро.

– Испанца нет. Наши стражники зарезаны.

Харудж повернулся к сгрудившимся на подушках старикам и оглядел их с некоторым даже интересом.

– Клянусь всеми сурами Священного Корана[35], всеми – от первой до последней и от последней до первой, то, что вы сделали, глупо. Испанца я поймаю. А если не поймаю, то он все равно не успеет вам помочь.

Сзади к Харуджу подошел на цыпочках Фикрет.

– Прибыла делегация граждан Тлемсена.

– Чего они хотят?

По сияющему лицу усача было видно, что желают они сделать его господину что-то приятное.

– Хорошо, я сейчас выйду к ним.

– А что делать с этими? – поинтересовался Абдалла. Харудж задумался, а потом сразу же понял – делать с ними можно все что угодно и все равно что.

– Удавить.

Даже привыкшие к решительности своего господина пираты удивились. И восхитились одновременно. Уважение к вождю проникло на новую глубину в их души.

Это надо же, настоящего шейха взять и удавить: кто во всем Магрибе мог бы позволить себе такое и после нисколько не пожалеть?!

Никто, один лишь краснобородый Харудж.

Надо сказать, что сам новый повелитель Алжира о своей торопливости слегка пожалел. Дело в том, что депутация от жителей Тлемсена просила ни много ни мало, как о помощи против своего шейха, принявшего сюзеренитет испанской короны. От них же поступило известие, что посланный Харуджем конный отряд без всякого сопротивления занял город Тенес, и сейчас легкомысленный султан его под охраной направляется в Алжир, чтобы предстать перед судом главного и единственного защитника всех мусульман Восточного Магриба.

Харудж, выслушав эти сообщения, понял, какого лишил себя удовольствия. Сухощавому, быстро остывающему трупу Салима не расскажешь об этих победах.

В мутных закатившихся глазах не прочтешь вопль стариковского отчаяния и бессилия.

Приказав готовиться к пиру по случаю блистательных побед, уже совершившихся, и тех, коим еще только предстояло совершиться, Краснобородый приказал:

– Испанца надо догнать. Пошли самых лучших людей.

– Доставить живым?

– Думаю, он уже в тех местах, где его легче убить, чем пленить. Убить в данном случае достаточно.

Глава седьмая

МОНАХ И ЛЕЙТЕНАНТ

Вы еще не забыли о бравом Мартине де Варгасе? Он дольше всех сражался с непобедимым пиратом. Он ни за что не желал признать себя побежденным. Мы расстались с ним в тот момент, когда он наблюдал за торопливой эвакуацией остатков испанского гарнизона с вершины рыночной башни Алжира. Лейтенант не позволил им раствориться в беспорядочном бегстве. Он собрал всех борцов за свою жизнь и принудил сделаться борцами за интересы испанской короны. В тот момент они состояли в том, чтобы отсидеться до темноты в зарослях на берегу Алжирского залива, а ночью вплавь добраться до острова Пеньон и попытаться овладеть его укреплениями. Такую задачу ставил перед собой Мартин де Варгас.

Как это ни удивительно, его план удался. Гребешок – так переводилось название острова – был захвачен двумя десятками мокрых и полуголых испанских пехотинцев. Они продрожали до самого утра, не смея зажечь огонь, чтобы не привлечь к себе внимание нового гарнизона. Если солдаты дрожали в основном от холода и страха, то их лейтенант трясся от нетерпения. Он умолял рассвет явиться поскорее, чтобы можно было без помех выяснить, сколько сарацин осталось на батареях острова, перерезать их и дать хорошенький залп по предательскому городу, павшему на колени перед отъявленным морским негодяем.

И эта часть плана, за исключением последнего пункта, была выполнена. Люди Харуджа, оставленные на Пеньоне, были обнаружены сонными возле потухших костров, среди пустых и полупустых винных кувшинов. Они были безжалостно и мгновенно перебиты: испанский солдат, как известно, мстителен, в этом своеобразность его очарования. Дав своим расхрабрившимся бойцам дожевать остатки холодной рыбы и дохлебать остатки терпкого алжирского вина, Мартин де Варгас погнал их на ту батарею, что была специально предназначена строителями форта для бомбардировки Алжира в том случае, если в этом возникнет необходимость.

Необходимость возникла.

Но не было никакой возможности удовлетворить ее.

Коварные пираты взорвали все орудия, направленные в сторону города. Те, что смотрели в сторону моря, из которого, как мечтал Мартин де Варгас, должна была вскоре появиться громадная испанская эскадра, были в полнейшей исправности.

Его новые подчиненные снова пали духом. Их можно было понять: объективно они были безоружны против любой, самой осторожной попытки сарацин вернуть остров под свое подчинение.

Лейтенант, само собой разумеется, сдаваться не собирался. Как это нет выхода?!

Есть!

Надо перетащить пушки внешнего форта на батареи внутреннего.

На перетаскивание каждой кулеврины уйдет как минимум день, резонно заметили ему.

День так день, бодро отвечал он. Будучи лейтенантом, он сумел настоять на своем. Испанские солдаты свято чтят своих офицеров, в этом вторая черта их своеобразного очарования.

Обливаясь потом, ломая ногти и обдирая ладони, проклиная судьбу и непреклонность своего начальника, испанцы сумели к середине дня перетащить громадную, неуклюжую толедскую пушку на то место, с которого она могла бы угрожать беспечному Алжиру.

Стоило им распрямиться и вытереть горючий пот, как выяснилось, что радоваться рано. От пристани отошел одномачтовый двадцативесельный галиот – такие использовались в те времена для плавания между городами в виду берега. Судя по поведению галиота, ни в какие другие города он плыть в данный момент не собирается, а намерен пристать к Пеньону и, не исключено, выгрузить на его поверхность с полсотни пиратов. То, что их на борту множество, было видно издалека.

Усталость испанских солдат как рукой сняло, но взамен явилась не готовность сражаться, как надеялся лейтенант де Варгас, а паника. Пришлось ему в который уже раз проявлять свою железную волю. Шестерых он погнал на внешний форт за каменными ядрами, еще шестерым велел сбегать в пороховые погреба и притащить бочонок пороха. Вместе с остальными он занялся установкой громадного орудия в положение, пригодное для немедленной стрельбы.

Галиот приближался. Пираты смеялись и балагурили. Это были в основном не абордажные рубаки, а артиллеристы. Им было велено привести укрепления в порядок после ночных взрывов. Харудж хотел, чтобы его город ни на один день не оставался без охраны.

Испанцы с истерической скоростью исполняли приказания своего лейтенанта, у них не было времени задать себе вопрос, за каким дьяволом они притащились на этот остров, когда можно было бы тихо и безопасно отсиживаться в кустах.

Галиот приближался. Можно было услышать доносившиеся с его борта приветственные крики.

Громогласным ответом на них прозвучал первый выстрел кулеврины.

Лейтенант целился сам.

В галиот он не попал. Но получилось намного лучше, чем если бы попадание состоялось.

Тяжелое стофунтовое ядро угодило в торчащий из воды известняковый выступ и превратило его в сноп острых каменных осколков, причем сноп этот хлестанул точно по палубе безмятежно плывущего мимо судна. На палубе, разумеется, сделался ад. Кровища, вопли и прочие кромешные радости. Те, кто остался цел, бросались в воду и плыли в разные стороны, спасая израненные жизни. Когда их впоследствии расспрашивали, все они в один голос утверждали, что галиот взорвался.

В момент, когда раздался первый и единственный выстрел пеньонского форта в этой скоротечной военной кампании, несчастное судно находилось в каких-то двухстах фугах от острова.

Лейтенант принял мгновенное решение. Выхватив шпагу, он крикнул:

– За мной!

И бросился в воду.

На мгновение подчиненные решили, что начальник рехнулся, мыслимое ли дело атаковать водную гладь залива. Но потом сообразили, что он решил взять на абордаж почти покинутое экипажем судно.

Решительность принесла свои результаты. Пока люди Харуджа на берегу соображали что к чему, пока они догадались, что их галиот захвачен врагами, пока они снарядили погоню, лейтенант де Варгас был уже далеко.

Победа эта доставила ему определенную славу, но не принесла никакого удовлетворения. Ему было обидно, что столько изобретательности, столько усилий, столько воли пришлось проявить всего лишь для того, чтобы спастись бегством от тех, кого он мечтал победить.

Именно об этой великолепной, но одновременно позорной истории думал он, стоя перед алтарем в церкви своего родного города Вуэлло рука об руку с красавицей Летисией. Он женился по страстной любви, но одновременно он женился и с горя.

Не парадокс ли это?..

Дело в том, что, прибыв после всех своих невероятных странствий и приключений в Мадрид, он составил подробный доклад о тех событиях, участником которых сделала его военная судьба. Кроме того, он изложил в сей записке интересный план возвращения мятежного Алжира под власть его католического величества.

Блеск этого отчета и разумность и продуманность аргументов лейтенантского плана пошли, разумеется, во вред Мартину де Варгасу. В коридорах королевского дворца и военного министерства он сделался посмешищем. Считалось хорошим тоном хохотать при упоминании «плана господина лейтенанта».

Особенно неприятным в этой истории было то, что начало травле положил сам Педро Наварро – герой всех последних магрибских войн, генерал, чей авторитет был непререкаем. Пробежав пергамент, составленный Мартином де Варгасом, он не просто усомнился, он пришел в бешенство. За все двадцать лет его войн с сарацинами, берберами, арабами, кабилами он не видел столько подвигов и приключений, сколько выпало этому молокососу за два дня и одну ночь.

До лейтенанта дошло эхо смешков, пару раз, когда ему пытались выразить свое недоверие открыто, он вызывал обидчиков на дуэль, обоих покалечил, но изменить военно-общественное мнение в свою пользу не сумел.

Когда очередной начальник отказался принять его план возвращения Алжира всерьез, он вспылил, подал в отставку и убыл на родину, в небольшой гранадский городок Вуэлло, где его отец занимал должность алькальда.

И вот свадьба.

Летисия Аравело, милая, черноглазая, очаровательно скуластая девушка, была дочерью местного землевладельца и поставщика винограда на все окрестные рынки. С молодым офицером она была обручена еще в детстве. Говоря честно, она, зная нрав своего суженого, всерьез не рассчитывала на этот брак. Летисия ждала не Мартина, а известия о его гибели. Могло случиться и хуже, он мог вернуться изувеченным, калекой или пропасть навсегда без вести. В этом случае ей предстояло до конца дней оставаться сиделкой или старой девой.

Но, благодарение святой Бригитте, повезло.

Вот он стоит рядом, высокий, красивый, целый и, главное, уже не военный!

Но почему-то в глазах его туман непонятной печали! Это пройдет, это пройдет, Мартин де Варгас!

Все будет хорошо.

Отставной лейтенант в этот момент думал не о невесте, постепенно становящейся его женой, не об отце, не о доме, не о будущей мирной жизни, он вспоминал свой последний разговор в Мадриде перед отъездом в Вуэлло. Его вызвал к себе сам кардинал Хименес де Сиснерос, фактический управитель делами королевства при молодом, еще не оперившемся монархе.

Кардинал вел себя странно. Выслушав подробный, уже навязший в зубах у лейтенанта, сделавшийся ненавистным рассказ о событиях того рокового дня, когда шейх Алжира совершил свое черное предательство, он не стал недоверчиво хмыкать и кривить щеку в ухмылке.

Кардинал остался серьезен, это первое, что поразило тогда лейтенанта.

Второе, что запомнилось,– это особый интерес к судьбе генерала де Тобареса. Он просил вспомнить все приказы, которые отдавал генерал в тот день, он подробно расспрашивал о том, как он, Мартин де Варгас, истолковывал для себя эти приказы. Он снизошел даже до того, что предложил лейтенанту высказать свое мнение о причинах случившегося.

Выслушал опять-таки самым внимательным образом.

Единственное, о чем говорить не стал, так это о планах возвращения Алжира. Начал, правда, слушать, но тут же стал зевать от скуки.

Ему было неинтересно, каким образом Мартин де Варгас предлагает вернуть город. Более того, могло показаться, что его вообще мало волнует, будет когда-нибудь этот несчастный Алжир возвращен или нет.

И ничего не сказал напоследок.

Ни слова.

Пришлось ехать в Вуэлло.

Пришлось жениться.

Поцелуй. Сияющие глаза жены. Бурные восторги родни.

Какая досада!

В тот самый момент, когда праздничная процессия вышла на площадь перед церковью и новобрачных начали посыпать лепестками белой гранадской розы, отец Хавьер вышел в мрачный двор своего унылого, старинного, построенного еще в доарабские времена дома. Дома, скорее напоминающего маленькую крепость, чем жилище одинокого, нищего служителя церкви.

На широких, неровно уложенных, истертых тысячами подошв плитах стояло широким полукругом десятка три монахов в поднятых капюшонах. По их облачению было невозможно определить, к какому ордену они принадлежат. Подпоясанные простым вервием, в растоптанных сандалиях на босу ногу.

Только у отца Хавьера капюшон был опущен, только он смотрел то прямо, и то опускал взгляд долу. Он довольно долго рассматривал собравшихся и, кажется, остался доволен их выправкой. Некоторое неудовольствие вызывала у него погода. Туча слишком медленно затягивала небо и медлила с тем, чтобы окончательно поглотить солнце.

Наконец это произошло.

Погода пришла в соответствие с замыслом отца Хавьера. Даже порыв холодного ветра пролетел над двором-колодцем.

– Вы все знаете, зачем я собрал вас.

Стоящие хором кивнули.

– Каждому из вас предстоит выполнить определенное задание. Какое из них окажется опасным, никто сейчас сказать не может. Погибнуть может каждый. И если такое случится, то гибель эта будет во славу Господа.

Наверху в небесах возникло грозовое ворчание. Нельзя было определить, соглашаются силы небесные с тем, что было сказано, или, наоборот, возражают.

– Вы теперь не просто слуги Божьи, вы теперь воины его. В том сражении, которое сейчас начинается, от вас скорее можно будет ждать победы, чем от воинов короля.

Порывы ветра трепали капюшоны стоящих, но, несмотря на все эти усилия, лица монахов рассмотреть не удалось бы даже тому, кто сумел бы прокрасться во двор и встать за спиной отца Хавьера. Ветру оказалось не под силу открыть тайну этого собрания.

– Знаю, многим из вас полученные задания кажутся странными или даже бессмысленными, но помните, чем они страннее, чем они удивительнее, тем с большим рвением их надлежит выполнять.

На головы монахов упали первые капли дождя. Это задело их даже меньше приставаний ветра.

– И помните, вы свободны в выборе средств, которые будут потребны для достижения цели. Понадобится убить – убивайте, понадобится солгать – лгите. Понадобится отказаться от креста – отказывайтесь. Я заранее отпускаю вам все грехи. Все, кроме тех, что вы совершите себе в угоду, а не во славу порученного дела.

По силе выразительности словам отца Хавьера могла соответствовать только молния, и она возникла, сверкнула, ослепила, исчезла.

– Теперь о предательстве.

Раскат грома. Другой. Третий.

– Помимо обычных слов, произносимых в подобном случае, я должен заметить вам, что самим характером этого дела вы лишены возможности предать. Что бы вы ни рассказали обо мне, о моих приказаниях, это ни одного моего врага не приблизит к пониманию общего замысла. Более того, даже если вы сговоритесь все вместе меня предать, то и в этом случае у вас ничего не выйдет. Вы не найдете человека, которому рассказанное было бы интересно.

Волна ливня прошла слева направо через колодезный двор.

– Я верю вам, ибо каждого отбирал сам. Но и то, что сказал вам о предательстве, сказать было необходимо. Все меня поняли? Все ли?!

Снова последовал совместный кивок.

– Теперь помолимся, братья!

И хлынул тяжелый, мрачный, шумный ливень, как будто слова молитвы были тем самым, что следовало обязательно скрыть от постороннего слуха.

Глава восьмая

ЛЕЙТЕНАНТ

Через каких-нибудь два месяца счастливый супруг сделался пугалом для всей округи. Целые дни он проводил на охоте, и охотился таким образом, словно вел военные действия против крестьян всех соседних деревень. Алькальд Вуэлло, справедливый и добродушный дон Антонио де Варгас, каждый день начинал с выслушивания жалоб мелких арендаторов и деревенских альгвасилов[36] на потравы посевов и разорение виноградников собаками и лошадьми дона Мартина.

Поселяне понимали, что молодой человек как бы слегка не в себе, что привез он с королевской службы какую-то незаживающую, хоть и невидимую рану, но никак не могли взять в толк, почему расплачиваться за его переживания должны они.

Дон Антонио пытался поговорить с сыном, а потом и перестал пытаться. Уж больно непочтителен и загадочен был сын во время этих бесед.

– Что тебя мучает, мой сын? – спрашивала мать.

– Что тебя мучает, милый? – шептала жена.

Отставной лейтенант только загадочно улыбался.

В общении с местной знатью он принял совершенно невозможный тон. Он никому не хамил, но все считали себя задетыми; он никому не переходил дорогу, но все чувствовали себя обойденными. Он никого не приглашал в гости и не принимал никаких приглашений. Трудно было понять, первое или второе возмущает дворян Вуэлло сильнее.

Вместе с тем он был так далек от окружавшей его жизни, что не возникало реальных поводов для нормальной дуэли. Все считали такое его поведение сознательным приемом, освоенным где-то в столичных гостиных. Никто не мог себе представить, что у Мартина де Варгаса все получалось само собой.

Иногда он вообще на какое-то время исчезал из поля зрения. В городе думали, что он уезжает, однако ошибались. Отставной лейтенант сидел в задней комнате отцовского дома и на широком столярном столе строил макет Алжирского порта и городских укреплений, Выстругивал кухонным ножом из щепок галеры, пушки, насыпал горы песка и устанавливал вылепленные из глины укрепления.

Попытка кого-либо из домашних войти в этот период в комнату вызывала у него приступ тихого бешенства. Отцу не нравились эти непонятные забавы, но он их терпел, ибо они обходились ему значительно дешевле, чем охотничьи развлечения сына.

Жена очень быстро поняла, что не имеет никакой власти над душою мужа, и утешилась тем, что ей удалось от него забеременеть. Временами в ее душе всплывали воспоминания из времен их юности, какие-то цветущие рощи, венки из полевых цветов, поцелуи украдкой, прочая милая дребедень. Она тихо плакала в подушку, когда Мартин по нескольку дней не появлялся дома, но никогда бы не призналась в этом. В том, что Мартин из смешливого и одновременно мечтательного юноши превратился в хмурого, пахнущего псиной мужчину, ей не виделось ничего необычного или печального. Она была готова к тому, что через какое-то количество лет он станет толстым, одышливым, краснощеким пьяницей, как и все пожилые мужчины в их виноградарском городке. Более того, она неплохо представляла себе его похороны и свой траур по нему. Они, и похороны и траур, уже жили вместе с нею и Мартином в этом доме, и в этом, если вдуматься, нет ничего странного или страшного.

Ничуть не смущал ее и детский макет в задней комнате. У мужчины должна быть какая-то глубокомысленная придурь, немного невразумительная прихоть. Без нее мужчина кажется как бы не вполне созревшим, не окончательно остепенившимся. Глупости, свойственные всем мужчинам, как-то: пьянство, охота, девки, не считаются. Пусть ищет философский камень, размышляет над движением планет, если ему угодно.

Постепенно и общественное мнение стало смягчаться, и, наверно, с манерой поведения лейтенанта все смирились бы окончательно, когда бы не один прискорбный и нелепый случай. Совпадение, стечение обстоятельств.

Мартин де Варгас проезжал мимо одного из городских трактиров и вдруг услышал взрыв хохота. На протяжении многих месяцев он не обращал внимания на то, что происходит вокруг, хохот же его задел. Чем?

Скорей всего, что чем-то напомнил атмосферу Мадрида в период его там пребывания. Ощущение, что все над ним тайно насмехаются и здесь, взбесило лейтенанта. Он слез с лошади и вошел внутрь веселого трактира. В углу за столом, уставленным бутылками и заваленным костями, сидело пятеро подвыпивших сеньоров. Они слушали шестого, тоже подвыпившего. На свою беду, этот шестой высмеивал какого-то из своих знакомых, некогда участвовавшего в походах Педро Наварро в Магриб и любившего об этом рассказывать, причем рассказывать слишком хвастливо.

Мартин де Варгас принял эти насмешки на свой счет. Не долго думая, он подошел к веселящемуся столу и сказал главному весельчаку:

– Я думаю, вам не следует смеяться.

Трудно было представить себе оскорбление сильнее. Никто не может запретить дворянину смеяться там, где он захочет, и столько, сколько он пожелает. Вспыхнула ссора, закончилась она дуэлью, дуэль – гибелью неосторожного рассказчика.

Вечером того же дня в дом алькальда явилась целая депутация. Она состояла из самых уважаемых в городе людей. Депутация принесла петицию. Петиция содержала одно требование – пусть Мартин де Варгас покинет город. Судя по всему, начавшая было затихать неприязнь горожан по отношению к отставному непонятному лейтенанту вспыхнула с новой силой.

Отец знал настроения в городе и в глубине души понимал, что они обоснованны.

– Но если он откажется уезжать? – тем не менее гордо спросил отец.

– Тогда он должен будет встретиться с троими самыми сильными фехтовальщиками нашего города,– был ответ.

– С троими сразу?

– Разумеется, по очереди,– отвечали депутаты.

– Назовите имена этих троих.

Имена были названы. Дон Антонио понял, что изгнание сына неизбежно.

– Но почему же он должен драться с троими, когда убил только одного? – Отец сделал последнюю попытку защитить сына, но и она не удалась.

– Он незаслуженно и дерзко оскорбил, а потом и убил человека совершенно безобидного. Он оставил сиротами троих малолетних детей.

Алькальд кивнул:

– Хорошо, я принимаю ваши условия. Мой сын завтра же покинет Вуэлло.

Депутация удалилась.

Дон Антонио зашел в комнату к сыну. Тот самозабвенно колдовал над своим песчано-деревянным сооружением. Увидев его недовольное лицо, отец поднял руку:

– Не спеши сердиться. Спеши собираться в дорогу. Завтра тебя не должно здесь быть.

– Ты меня выгоняешь?

– Ты сам себя выгнал.

И отец поведал ему о требованиях горожан.

– Тебе придется бежать, иначе ты вынужден будешь драться. С троими лучшими бойцами в городе.

Некоторое время Мартин стоял в задумчивости, потом лицо его осветилось, он с размаху ударил ладонью по столу, расшвыряв по комнате щепки и песок.

– Да, мне пора. Завтра меня здесь не будет. Но сначала я поговорю с этими троими.

– Ты меня не понял, ты не должен с ними сражаться, если согласен уйти.

– Я согласен уйти и согласен сражаться. – Лицо лейтенанта продолжало вдохновенно светиться.

Старый алькальд только покачал головой:

– Мартин де Варгас, ты не победишь.

Тут же был послан слуга сообщить депутатам, что их условия приняты. Известие их не обрадовало. Они как раз праздновали свою моральную, бескровную победу над выродком и негодяем в том самом трактире, где состоялось убийство. Сражаться никому не хотелось, даже лучшим фехтовальщикам.

Всю ночь в доме алькальда продолжались сборы. Руководили ими заплаканные женщины – жена и мать. Заплаканные и молчаливые. Они знали, что говорить ничего не нужно, потому что говорить что-либо бесполезно.

После сборов – молитвы.

После молитв последние напутственные слова.

– Мартин де Варгас, ты не победишь,– сказала мать, уже надевшая траурный платок на голову.

– Мартин де Варгас, ты не победишь,– сказала жена, страдая оттого, что траурный платок она надеть не успела.

Отставной лейтенант первым прибыл на поляну над рекой и некоторое время бродил там по колено в тумане и по плечи в раздумье.

Соперники, уже издалека его увидев, поняли, что их дела нехороши.

Они были правы. Утро еще не успело как следует начаться, а начинающий изгнанник успел расправиться со всеми троими. Одному проткнул легкое. Второму глаз. Третьему изувечил рабочую руку и располосовал до кости бедро.

После всех этих быстрых подвигов он, не сказав ни слова на прощание, сел на коня и поскакал по мадридской дороге.

Глава девятая

КАРДИНАЛ И ГЕНЕРАЛ

Кардинал Хименес был больным человеком. От непомерного употребления малаги и мадеры, имевшего место в молодые и зрелые годы, старость кардинала была омрачена частыми и весьма болезненными приступами подагры. Кровопускание, бывшее в те годы почти единственным средством борьбы с этим заболеванием, изнуряло, а производимое слишком часто, вообще лишало возможности передвигаться.

Поездка к отшельнику, отцу Хавьеру, закончилась для высокопоставленного церковного деятеля приступом болезни такой продолжительности и силы, каких с ним еще не случалось. Личный врач дона Хименеса, некий дон Диего, прославившийся тем, что в поисках врачебной премудрости добрался до самой Индии, почти полностью опустошил кардинальские вены, но облегчение принес ему небольшое. Тогда он решил применить к нему одно экзотическое средство, которое его преосвященство запрещал ему, находясь в состоянии средней тяжести. Теперь он был не в силах возражать.

Дон Диего обмотал колени и локти кардинала белыми полотняными повязками, вымоченными в жидкости, составленной из нескольких ядов, порошка, полученного из сушеной обезьяньей печени, крови ворона и еще нескольких, совсем уж фантастических ингредиентов.

Кардинал лежал, закатив глаза, на простом деревянном ложе и тихо постанывал.

Врач расхаживал по спальне с победоносным видом – он считал, что дело излечения его преосвященства встало на правильный путь. Он исходил из того, что раньше старый кардинал вопил как резаный поросенок, а сейчас почти не издает звуков. Камердинер дона Хименеса и секретарь Скансио не считали возможным держаться столь оптимистического взгляда на вещи, но открыто возражать маститому доктору не решались.

Кто-то из прислужников шепнул на ухо господину секретарю, что в приемной кардинальского дворца появился странный господин, одет как бродяга, но при этом ведет себя как очень важная персона.

– Чего он хочет? – Скансио фыркнул.– Даже если бы эта важная персона была одета подобающим образом, я бы посоветовал ей убираться вон. Его преосвященство болен.

Служитель, видимо получивший значительную мзду от странного гостя, попробовал настаивать:

– Я сказал ему об этом, но он заявил мне, что его визит облегчит муки его преосвященства.

Секретарь поглядел оценивающе на лежащего кардинала.

– Нет, я не могу его тревожить.

Служитель поклонился.

– Но этот господин добавил в конце, что если его не пропустят, то он войдет сам.

– Он сумасшедший?

– Взгляд у него немного безумный, но речь вполне связная.

– Может быть, он соизволит назвать свое имя?

– Он уже назвал его.

– Ну!

– Он сказал, что его зовут Игнасио Тобарес.

– Генерал?! – воскликнул Скансио.

– Генерал? – проскрипел лежащий.

– Прикажете позвать?

– Да, Скансио, и немедленно. А вы, доктор, помогите мне сесть.

– Вам нежелательно садиться!

– А вам нежелательно говорить глупости.

Самое интересное, что в это же самое время нечто подобное происходило в доме, который занял в Мадриде отец Хавьер. В келью святого отца, где он сидел, как всегда, в окружении старинных пергаментов, полусгоревших свечей, вставленных в подсвечники, напоминающие изяществом линий пыточные инструменты, вошел тихий Педро и доложил, что у ворот дома стоит человек, желающий поговорить с отцом Хавьером.

Старик осторожно погладил гладко выбритую тонзуру[37], пожевал губами, прищурился:

– Ты кому-нибудь сообщал о том, кто на самом деле снял этот дом?

Педро отрицательно покачал головой.

– Подумай, может, ты проговорился случайно, сболтнул какому-нибудь торговцу на рынке? Может быть, тебя спрашивал квартальный альгвасил?

– Квартальный альгвасил меня спрашивал, но я ему назвал имя, которое было велено назвать в таком случае.

– Ты не примечал возле нашего дома никаких подозрительных личностей?

– Сегодняшний гость – это первая подозрительная личность за все время.

Как он выглядит?

– Еще довольно молодой человек, но уже претерпевший в жизни немало. И выговор.

– Иностранец?

– Кастильский ему ведом хорошо, но выговор выдает в нем иностранца.

Было заметно, что отец Хавьер немного занервничал. Он встал и прошелся по своей келье.

– Иностранец…

– По всей видимости, святой отец.

– Обликом не схож ли он с арабом или турком?

– Он явно житель страны не северной, но ничего сарацинского мне в нем не увиделось.

– Ладно, поговорить мне с ним придется, но вместе с тем надо принять некоторые меры предосторожности.

– Я велю двоим братьям прийти сюда, и сам тоже буду наготове.

– В этом подвале, ваше преосвященство, я провел четыре месяца. Ни одного лучика света за все это время, ни одного известия с воли.

Нынешний генерал Тобарес весьма мало походил на себя прежнего. Загар сошел полностью с его щек, и сами щеки сильно ввалились. Из-за длительного пребывания в темноте глаза сделались как бы близоруки и все время слезились, если свет падал прямо на лицо недавнему пленнику.

Руки были замотаны, что выглядело весьма странно в жаркий полдень.

– Крысы,– ответил дон Игнасио, когда у него поинтересовались на этот счет.

– То есть?

– Однажды я заснул слишком крепко и не почувствовал боли от их зубов. В результате мизинцы безобразно обгрызены.

– Святая Бригитта,– прошептал Скансио.

Кардинал, морщась от боли в собственных суставах, позволил себе усмехнуться:

– Между прочим, тюрьму в Алжире строили мы.

Смысл замечания остался не вполне ясен собравшимся у ложа. Они переглянулись. Его преосвященство продолжил:

– Я это к тому, что рассказами об ужасах тюремной жизни никого тут не удивить. Попробуйте нас удивить историей своего спасения.

Генерал охотно кивнул:

– Обретение мною свободы напоминает собой сказку. Я уже отчаялся выйти когда-нибудь из моего каменного мешка и совершенно потерял счет времени…

– И тут сам собой явился спаситель? – Голос кардинала звучал несколько язвительно, но дон Игнасио отнес это на счет тех страданий, которые старику приходилось преодолевать во время разговора.

– Именно сам собой. Вместо вонючего сарацина, приносившего мне еду раз в сутки, ко мне спустился человек с факелом и ключами от моих кандалов.

– Он не представился?

– Жаль, но нет, я не знаю имени человека, за которого должен до конца дней возносить молитвы к престолу Всевышнего.

– Он вывел вас наружу и дал лошадей?

– Он вывел меня наружу и дал лошадей. И проводника. Была ночь, поэтому мои глаза могли постепенно привыкать к…

– Была ли за вами погоня?

– Я не заметил. Впрочем, мы не слишком долго блуждали по пустыне. Да я был и не способен к долгой скачке. Еще до рассвета мы оказались в маленьком порту на берегу моря. Я не сумел узнать, как он называется. На рассвете небольшое парусное судно…

– С немым капитаном и немыми матросами…

Генерал покачал головой:

– Капитан со мною заговорил. Правда, когда я попытался расспросить его обо всей этой истории подробнее, он уклонился от разговоров.

– Своего имени и других каких-нибудь имен он, конечно, не назвал.

Кардинал закрыл глаза, и тихий стон сорвался с его белых, чуть запекшихся губ.

Генерал Тобарес переждал этот прилив страдания и осторожно продолжил:

– Перед тем как мы должны были войти в порт Малаги, он дал мне письмо.

– Письмо?

– Письмо?!

– Письмо!

Почему-то именно это сообщение заставило оживиться всех без исключения присутствующих. Вскрикнули все – и кардинал, и секретарь, и врач. Дону Диего было совсем уж не к месту волноваться. Он понял, что сделал глупость, и потупился.

Скансио изучающе поглядел на лекаря.

Кардинал тоже бросил суровый взгляд на дона Диего, и от этого взгляда врачу сделалось хуже, чем пациенту.

– Оно с вами?

– Да, ваше преосвященство.

– Вы считаете возможным мне его показать?

– Клянусь всеми силами небесными – да. Тем более что оно предназначено вам.

– Чем вы можете удостоверить ваши слова?

Иностранец вяло улыбнулся.

– Ничем. Вам придется поверить мне на слово, что я Антонио Колона, в недавнем прошлом кардинал Римской католической церкви, член папской курии.

Отец Хавьер внимательно смотрел на него сквозь заляпанный салом подсвечник.

– Каким же образом вы лишились и своего сана, и своего положения? С таких высот не падают по собственной воле или по недоразумению, согласитесь. Лишь стечение обстоятельств, исключительно роковых, могло привести к такому итогу.

Иностранец опять улыбнулся:

– Святой отец, напрасно вы делаете вид, что обстоятельства моей гибели вам неизвестны.

– Гибели? Вы не оговорились?

– Я не оговорился. И я имею в виду не свою гражданскую гибель. После того как я упустил из своих рук половину доходов его святейшества за год, она была мне обеспечена, несмотря на все мои связи и несмотря на богатства и родовитость моего семейства.

– Вы не захотели, чтобы ваши родственники принуждены были расплачиваться с папской казной за ваши упущения?

– Что-то вроде того. Я предпочел исчезнуть, тем более что обстоятельства, приведшие к гибели второй папской галеры, были таковы, что сделать я это мог без труда.

Отец Хавьер налил из глиняного кувшина воды в неглубокую глиняную же чашку и пододвинул к гостю.

– Это вино? – спросил тот с явной надеждой в голосе.

– Это мое любимое вино,– отвечал суровый старик, не теряя ни грамма своей суровости.

Антонио Колона выпил воду, похвалил букет напитка и вкус хозяина кельи.

– Теперь, когда вы подкрепились, я бы попросил вас как можно подробнее рассказать мне об обстоятельствах того трагического события. Я имею в виду захват пиратом Харуджем двух галер с римской казной.

– Могу ли я считать, святой отец, что вы мне поверили и принимаете меня за того, кем я называюсь?

– Не спешите. Многое в этом смысле будет зависеть от вашего рассказа.

– Святой Боже, вы продолжаете подозревать во мне авантюриста, которому зачем-то нужно выдавать себя за несчастного Антонио Колону?! Подумайте, ведут ли себя так настоящие самозванцы? Выгодно выдавать себя за богача, за императорского сына, за… да за кого угодно выгоднее выдавать себя, чем за меня!

Отец Хавьер спокойно переждал вспышку.

– Рассказывайте. Рассказывайте подробно. Поверьте, у меня есть основания относиться к этой истории настолько серьезно, насколько я к ней отношусь.

Итальянец повесил голову, приходя в себя и собираясь с силами.

– Учтите, ваш рассказ я буду сличать с теми многочисленными свидетельствами, что уже имеются у меня под рукой. Если вы лжец, это откроется очень быстро. И, не хочу скрывать, в этом случае последствия будут для вас плачевны.

Итальянец вздохнул:

– Ирония бесчувственной судьбы. Я стремился к вам как к спасителю, вы же видите во мне врага или преступника. А может, и то и другое вместе.

Кардинал дочитал свиток. Позволил ему медленно свернуться в своих подагрических пальцах.

Появился врач с большой серебряной чашкой бульона.

Его преосвященство поморщился:

– Я не буду есть.

Дон Диего, памятуя о своей недавней промашке, настаивать, как обычно, не посмел. И удалился.

Генерал счел возможным заметить:

– Не думаю, что со мною согласятся наши врачи, но позвольте донести до вашего слуха одно мое сугубо медицинское наблюдение.

– Доносите.

– Все те месяцы, что я сидел в подвале, меня кормили одной лишь жидкой кашей без намека на какое-нибудь масло.

– И что же?

– Ни одного, поверьте, подагрического приступа. И сейчас мои суставы гнутся, как у юноши.

Кардинал перевел на генерала тускло светящийся сквозь пленку боли взгляд:

– Придумали, чтобы меня развлечь?

– Отнюдь нет. Поверьте. Тюрьма всем нехороша, но в рассуждении…

– Тогда присядьте.

– Вы хотите…

– Немедленно при мне присядьте!

Генерал, пытаясь на ходу сообразить, не оскорбляет ли эта резкая просьба его дворянское достоинство, поднялся из кресла, вышел на середину спальни, так, чтобы его хорошо было видно всем, раздвинул руки в стороны и начал медленно приседать. Суставы затрещали, как будто в каждом ломалось по пучку хвороста. Но выражение генеральского лица оставалось спокойным. Было видно, что никакую боль он не перебарывает.

– Можно вставать?

– Вы ведь всегда славились умением поесть и выпить, если я не ошибаюсь.

– Именно так, ваше преосвященство.

– Пищу вы любили острую, а вино густое?

– Не представлял, что вы до такой степени интересовались моими привычками. Можно мне теперь встать?

– Если сможете.

Генерал Тобарес шумно набрал воздуха в грудь. Бледная голова его быстро налилась кровью. Все крупное тело задрожало, качнулось, но тем не менее стало неуклонно выпрямляться. Когда победа была одержана, победитель был на грани обморока и одновременно блаженства.

– Вот видите, дон Диего,– сказал ехидно его преосвященство своему личному эскулапу,– есть на свете методы намного надежнее ваших. И родом они не из Индии, они почти местные. Что вы на это скажете?

Лекарь развел руками:

– Ваше преосвященство, но подумайте сами, что бы вы сделали со мной, если бы я предложил вам сесть в тюрьму!

Кардинал неожиданно расхохотался:

– Знаете, дон Игнасио, этими своими упражнениями вы порадовали меня значительно сильнее, чем этим письмом.

Отец Хавьер поднял руку:

– Погодите. Вы хотите сказать, что краснобородый Харудж явился к вам на галеру без бороды?

– Не просто хочу это сказать, я это утверждаю. Я был поражен не меньше вашего. Слухи о подвигах человека с рыжей бородой дошли до самого папского престола. Отсутствие же бороды у того, кто ношением ее прославился…

– Но, может быть, это был не он? С чего это вы решили, что этого человека нужно называть именно так? В вашем положении любой разбойник мог показаться именно Харуджем.

– Святой отец, у меня есть глаза и есть уши, и в тот момент они были так же здоровы, как и ныне. Я видел собственными глазами благоговейное преклонение пиратов перед своим вожаком, а надо вам сказать, что это были по большей части настоящие звери в человеческом обличье. Только человек с особенными задатками мог до такой степени подчинить их своей воле.

– Но может статься, на ваши галеры напал очень влиятельный разбойник, но не именно Харудж. Понимаете меня? Среди тех, кто плавает по морям, полно людей волевых и кровожадных. Скажу больше, стать капитаном пиратского судна, не обладая этими качествами, просто невозможно. У страха глаза велики, и вы могли принять обыкновенного разбойника за необыкновенного, коим, вне всякого сомнения, является Краснобородый.

Итальянец сказал:

– Дайте мне еще вашего вина.

Выпил.

– Кроме того, вы же сами утверждаете, что бороды этот грабитель не носил.

– Носил.

– Только что вы утверждали иное!

– Носил, повторяю, носил. Но не там, где ее носят все нормальные люди.

Отец Хавьер уже очень давно, с тех пор как сделал свое историческое открытие, ничему не удивлялся на этом свете. Но последние слова нелепого гостя ввергли его в удивленное состояние;

– А где?

– В кармане.

Старик прищурился:

– В кармане?

Итальянец допил последний глоток.

– Это была, разумеется, поддельная борода.

– Этот пират просто маскировался под Харуджа, чтобы сильнее запугать свою жертву. Вас, судя по всему, он запугал как следует.

– Нет. Он сначала взял нас на абордаж, а уж потом мы получили возможность сообразить, кто он такой. Кроме того, я сам, собственными ушами слышал, как его называли тем именем, которое так занимает ваше воображение.

– Он откликался на имя Харудж?

– Так называли его все. И его люди, и даже гребцы нашей галеры. Его называли так десятки людей. Ни у кого из них не было сомнения, с кем они имеют дело. У меня, кстати, тоже. Я долгое время простоял рядом с ним, я слышал его переговоры со своими помощниками. Я видел, как действуют на них его слова.

– Как?

– Он приказал своему, судя по всему, ближайшему помощнику по имени Фикрет, усатому молодому арабу, правоверному мусульманину, пустить на дно галеру с гребцами-мусульманами. Когда тот заколебался, Харудж буквально несколькими фразами привел его в чувство.

– Гребцы на ваших галерах были мусульманами?

– Да. Когда нет каторжников-христиан, приходится на это идти, хотя это и большой риск.

– Ваша история доказывает, что риск действительно большой. Но вернемся к нашему бородачу. Правильно ли я вас понял? Харудж не обуян сильным религиозным чувством, ему ничего не стоит в случае нужды расправиться с сотней-другой своих единоверцев, если этого требуют обстоятельства.

– Вы смотрите в самую суть дела, святой отец. Теперь я окончательно уверился в том, что пришел к вам не зря.

– Не спешите с выводами.

– Продолжайте спрашивать.

– Не показалось ли вам, что сила его воздействия на подчиненных людей основана не только на примитивном страхе или обычном разбойничьем авторитете?

– И вы опять спрашиваете по существу.

– Я не нуждаюсь ни в чьих похвалах, следовательно, не нуждаюсь и в ваших.

– Да, святой отец, могу утверждать с уверенностью: Харудж владеет не только жизнями своих подчиненных, но и…

Отец Хавьер поднял руку, показывая, что некоторые слова можно и не произносить вслух.

– Вне всякого сомнения, он заставил этого молодого человека по имени Фикрет в течение самого непродолжительного времени забыть о своем долге перед единоверцами.

– Скажите, произносил ли он какие-нибудь особые слова, слова, напоминающие заклинания?

Итальянец помотал головой:

– Нет, он говорил по-арабски, как сицилийский или гранадский мавр. Мне знаком этот язык почти как родной. Никакие заклятия из его уст не прозвучали. Он действовал силой логического убеждения, но не только ею. Было в его речениях что-то сверх того. Что именно, я определить не могу.

Отец Хавьер развернул лист пергамента и в течение нескольких секунд что-то записывал. Впрочем, нетрудно догадаться, что именно. Антонио Колона получил возможность осмотреться. До тех пор пока старик не опустил глаза, итальянец не мог выйти из поля их действия, не мог отвлечься, задуматься, впасть в рассеянность. Келья носителя серой сутаны произвела на бывшего сановитого римского священника впечатление и сильное и положительное. Ему было приятно, что он имеет дело с человеком, живущим именно так. За месяцы своих печальных, взыскующих странствий он пришел к мысли, что истинная чистота, истинная духовная сила может быть встречена скорее в такой келье, чем в роскошном дворце.

– Мне осталось задать вам всего несколько вопросов.

– Весь внимание.

– Каким образом вы спаслись? Насколько я помню, вы были пригвождены к палубе и оставлены на гибнущей галере.

– Именно так.

– Почему же вы не пошли ко дну вместе с ней?

– Чтобы достать ключ от ящика с сокровищами, Харудж сам разрезал мне ворот сутаны, так что я смог из нее высвободиться, когда это понадобилось. А плаваю я хорошо. До берега было не более мили.

– Не кажется ли вам, что Харудж сознательно дал вам путь к спасению, не было ли в этом какого-то замысла?

Антонио Колона задумался. Самому ему до такого вопроса додуматься не пришлось.

– Мне так не кажется, святой отец. Я не вижу в этом никакой для него выгоды. А выгода для него безусловно стоит на первом месте. Я в этом убежден.

– Никакого выкупа он за вас получить бы не мог?

– Он понимал, что никто не станет с ним вести переговоры на эту тему. И какой выкуп мог бы сравниться с тем, что он и так уже получил?

– Пожалуй. Скажите мне вот еще что: каким образом вы догадались, что вам необходимо встретиться со мной? Расспрашивая вас, я все время задавался этим вопросом, но ваши слова не натолкнули меня на правильный ответ.

Итальянец покрутил в руках пустую чашку. Отец Хавьер не сделал попытки подлить ему воды.

– Думайте хорошо, от вашего объяснения будет во многом, если не во всем, зависеть дальнейшая ваша судьба.

– Считаю самым разумным ответить правду.

Старик опустил уголки рта, как бы заранее подвергая обещанную правду сомнению.

– После того как я добрался до берега, отсиделся в кустах и немного пришел в себя, я понял, что мне умнее всего на время притвориться умершим. После того, что случилось, я не был нужен не только его святейшеству, но и моим родственникам. Я понял, что вернуться к нормальной жизни я могу, только расквитавшись с моим обидчиком. Но как я мог это сделать, нищий, оборванный и всеми покинутый, в то время как мой противник богат, силен и неуловим? Мне нужны были союзники. Желательно, сильные.

– Но отчего вы решили, что я смогу стать таким союзником?! Отчего?!

– Я вижу, что вас это сильно беспокоит, и попытаюсь объяснить.

– Очень бы вам советовал это сделать как можно убедительнее.

Антонио Колона расправил плечи и сделал движение, как будто пытаясь встать. И тут же услышал скрип тетив под потолком кельи. Поднял голову и различил в почти полном мраке несколько круглых отверстий. Ему не нужно было объяснять, что у этих отверстий с той стороны стоят наготове люди, умеющие обращаться с арбалетами. Единственное, чего он знать не мог, так это того, что они абсолютно глухи, ради того, чтобы секреты, оглашаемые здесь в келье, остались секретами.

– Вам лучше сесть.

– Я понимаю,– сказал итальянец и попытался улыбнуться, хотя по спине его прошла волна отчетливого холода.

– Говорите же.

– Насколько вы помните, Антонио Колона…

– Тот человек, за которого вы себя выдаете?

– Пусть так. Так вот, Антонио Колона был весьма высокопоставленной фигурой в папском капитуле. Одно время он даже ведал перепиской его святейшества. А в числе тех, с кем общался Юлий II, был кардинал Хименес де Сиснерос. Именно по его рекомендации королевским духовником был назначен некий отец Хавьер. В одном из писем его преосвященство довольно подробно описал характер, наклонности и, главное, некоторые заблуждения оного отца…

– Хватит!

– Сопоставив эти факты со своими планами на будущее, я пришел к выводу, что если не отец Хавьер, то остается один только Господь…

– Хватит.

– Прибыв в Мадрид, я, пользуясь…

– Я же сказал, довольно. Вы сказали достаточно для того, чтобы я мог принять предварительное решение по вашему вопросу.

– Предварительное?

– Да. Признаюсь, многое говорит за то, что вы именно тот, за кого себя выдаете.

– Так…

– Не так. Вы останетесь здесь. Под надзором. Под строгим надзором. Любая попытка бежать будет означать, что вы подосланы. Я попутно со своими основными делами займусь сбором сведений на ваш счет. Пока я не решу, что вы не опасны для моих планов на будущее, вы будете находиться под наблюдением.

– Под запором?

– Да, так будет точнее.

– И как долго?

– Может быть, и всегда.

– Что вы такое говорите, святой отец! Я шел к вам как к другу, как к спасителю, как…

– Лично к вам я не питаю зла, мне просто не нравится та тень, что отбрасывает ваша история. Вы меня понимаете?

Итальянец смотрел на старика потрясенным взором. Если бы не отдушины под потолком, он бы вскочил или бросился на пол.

– Я не могу рисковать. В том деле, которое я затеял, не может быть мелочей. Достаточно отверстия, которое оставляет иголка, и в нее пролезет целый караван. Так говорят арабы.

– Харудж не араб,– тихо прошептал Антонио Колона.

– Я это знаю.

Глава десятая

ЛЕЙТЕНАНТ И ГЕНЕРАЛ

Мартин де Варгас прибыл в столицу на рассвете и сразу же отправился к дому генерала Педро де Наварро. Почему? Ходили слухи, что в будущей войне с сарацинами именно на него будет возложено командование. Правда, никакие слухи ни словом не упоминали о том, когда именно нужно ждать подобной войны. Сам знаменитый полководец не так давно вернулся из Северной Италии, где провел не вполне победоносную кампанию, и всячески давал понять, что склонен отойти от дел и заняться урегулированием семейных и имущественных вопросов.

Отставной лейтенант ничего об этом не знал, и более того, знать не желал. У него была цель, и он положил себе достигнуть ее любой ценой. Никакое иное будущее он не считал для себя возможным.

Надо ли говорить, что ворота дома такого большого вельможи, как генерал Наварро, были в этот час заперты. Заперты для всех, включая ретивых отставных лейтенантов. Вместо того чтобы успокоиться и отправиться на поиски гостиницы с тем, чтобы явиться на прием к генералу попозже, Мартин де Варгас задумался, как ему преодолеть это препятствие немедленно. Он был уверен, что если даже Педро де Наварро лежит сейчас в постели, то от стука лейтенантских каблуков он немедленно проснется, а от первых же слов его, Мартина де Варгаса, придет в восторг и немедленно назначит день отплытия королевского флота из Малаги в направлении Алжира. План, кипевший в мозгу молодого офицера, казался ему столь блестящим, что генерал не может тут же им не проникнуться.

Оставалось только каким-нибудь образом добраться до него. Судя по тому, как вели себя стражники у входа и слуги, которых ему удалось разбудить своим криком, союзников у него в этом деле не было.

Что же, отступить?

Но если он отступит здесь, как он может рассчитывать на успех там, под стенами Алжира!

Что делает полководец, перед тем как начать штурм крепости? Для начала он как следует ее осматривает.

Дом Педро де Наварро был устроен на арабский манер. Внутри ограды было устроено несколько уютных садиков с арками, беседками и фонтанами. Правда, фонтаны пересохли. Реконкиста[38] отдала в руки победоносных испанцев все достижения цивилизации мавров, но не всеми из них победители научились как следует пользоваться.

В одном из этих милых, укромных цветников лейтенант заметил парочку женщин. Очевидно, необыкновенно чудесное утро подняло горделивых испанок с постели и увлекло в сад. Они прогуливались. Судя по одежде, госпожа со служанкой.

Мартин де Варгас вознес тихую молитву небесам. Теперь у него появилась надежда.

Не откладывая ни на секунду исполнение замысла, он полез по замшелой стене, цепляясь пальцами за выступы и углубления. Он не знал, кто эти женщины, он не знал, что скажет им в первый момент, более того, он вообще не представлял, что им скажет, но был уверен, что находится на правильном пути.

–Ах!

– Пресвятая Дева!

Такими возгласами он был встречен. А еще смертельной бледностью и полным оцепенением. Ни госпожа, ни служанка, видимо, не привыкли к тому, чтобы им под ноги во время уединенной утренней прогулки падали незнакомые и вооруженные мужчины.

Госпожа оказалась крепче дуэньи. Старая дева, покачавшись немного, мягко рухнула в какой-то не слишком колючий куст. И затихла в нем.

Мартин де Варгас выпрямился и тут же сломался в изысканнейшем поклоне. Шляпу он потерял во время прыжка, тем не менее сумел в полной мере выполнить все предписанные этикетом движения.

По крайней мере, девушка поняла, что перед нею не утренний грабитель, а человек из общества. Это, правда, ее не слишком обрадовало, ибо свидетельствовало, что в данный момент ничто не угрожает лишь ее жизни, но совсем не означало, что в безопасности находится ее честь.

Что для испанки дороже, объяснять не надо.

– Сеньорита, моя жизнь в ваших руках!

Дочь хозяина (это была она) отступила на шаг и подумала, что сейчас самое время закричать. Мартин де Варгас сделал умоляющее лицо:

– Не надо! – И упал на колени.

Когда такой мужчина оказывается на коленях, грех не выяснить (даже будучи добродетелью во плоти), о чем именно он молит. Ведь выслушивание просьбы не означает согласия ее выполнить.

Тем более что старуха Ливия все еще валяется без чувств.

– Кто вы такой, сеньор, и что вам от меня нужно?

Лейтенант приободрился. Если женщина между криком и беседою выбирает беседу, первый бастион можно считать взятым.

– Я несчастнейший из несчастнейших, я тот, кто хочет умереть, а ему навязывают жизнь.

Впоследствии будет сказано, что женщина любит ушами. И более всего на нее действуют фразы, лишенные на самом деле всяческого смысла.

Миранда, дочь победителя сарацин, была девушкой отнюдь не глупой, умела писать на трех языках, знала толк в поэзии своего времени, королевский астроном преподавал ей карту звездного неба, а сам кардинал Хименес провел с нею несколько бесед на богословские темы. Женский ум, получивший к семнадцати годам такую бездну научных сведений, не мог не считать себя независимым. Миранда была не слишком хороша собой и слишком уверена в себе. Она считала, что прекрасно разбирается в людях,– такого человека очень просто обмануть.

– Вы говорите, что разлучены с предметом ваших страстных желаний?

Лейтенант, собиравшийся встать с колен, вновь застыл. В голове его была только одна мысль – как бы не сказать чего лишнего.

– О, как сразу вы меня поняли!

– Встаньте и расскажите мне, в чем ваше горе. Я не обещаю вам помочь, но обещаю выслушать.

– И это уже слишком много. Слишком!

– Заклинаю вас всем святым, встаньте!

Миранда заволновалась. Перед нею истекал чувством (не важно каким) молодой, красивый мужчина. При этом в любой момент могла очнуться эта дура

Ливия, в любой момент мог появиться кто-нибудь из слуг. Ситуация была восхитительно рискованной.

Мартин де Варгас с колен не поднялся, он просто посмотрел пронзительным взором снизу вверх, и взор этот немного ослепил девушку. Даже сквозь ткань мантильи.

– Кто вы?

– Меня зовут Мартин де Варгас.

Имя это было Миранде отдаленно знакомо, за отцовским столом оно упоминалось несколько раз. Упоминалось в каком-то сомнительном контексте. В чем сомнительность? Ах да, дуэль. Этот офицер несколько раз дрался на дуэли и, судя по его внешнему виду, остался цел. Из-за чего были эти дуэли? Как будто неизвестно, из-за чего они бывают,– из-за женщин.

Миранда решила быть особенно осторожной:

– А он, предмет ваших вожделений, он прекрасен? Что он из себя представляет?

Мартин де Варгас зажмурился, как бы боясь сказать взглядом больше, чем нужно.

– Да, она прекрасна. Она для меня все: и победа, и поражение, и жизнь, и смерть.

– Но почему вы здесь?

– Вы еще не догадались?

– Клянусь святыми дарами, нет.

Мартин де Варгас встал, Миранда почувствовала, что ее охватывает озноб.

– Потому что только вы можете мне помочь. Моя жизнь, мое счастье находятся в ваших руках.

У Миранды перехватило горло:

– Но чем же я…

– В тот самый миг, когда я увидел вас, то понял – вот она, вот она, моя спасительница!

– Не подходите ко мне!

– Вы видите, я стою на месте, это вы удаляетесь от меня. Вы меня боитесь?

– Чего же мне вас бояться!

– Заклинаю, не бойтесь, вам нечего меня бояться. Ангелам вообще нечего бояться. А вы ангел.

Дуэнья зашевелилась в кустах. Мартин де Варгас перешел на шепот:

– В тот самый миг, когда я вас увидел, я понял – надежда на спасение есть. Я погиб не безнадежно! Вы понимаете меня?

– Нет.

– Но я вижу, что понимаете! От вас, от вашего слова зависит судьба моя. Скажите это слово, скажите!

– Какое слово?

На мгновение Мартин де Варгас растерялся сам. Какое, действительно, слово?!

Дуэнья застонала и что-то забормотала как бы спросонок.

– Вы говорите, какое слово?

– Да,– прошептала девушка, чувствуя, что от непонимания у нее уже мутится сознание.

– Не важно какое. Вы сами найдете все нужные слова. Но сделайте так, чтобы ваш отец согласился встретиться со мной.

– Мой отец?!

– Да, да и да!

– Зачем?!

– Неужели вы еще не понимаете зачем?

Ответила ему уже не сеньорита, а ее дуэнья. Ответила истошным, невероятным визгом.

– Умоляю вас, умоляю!

Мартин де Варгас шептал, но произносимые им слова легко доходили до слуха девушки, несмотря на шум, производимый бдительной старухой.

Послышались приближающиеся шаги.

Лейтенант еще раз прошептал:

– Умоляю.

И ринулся к стене, с которой спрыгнул несколько минут назад.

Слуги, вбежавшие в сад с обнаженными шпагами, увидели лишь его сапоги, исчезающие за стеной. Дочь хозяина лежала без чувств, а рядом стояла и причитала нестерпимым фальцетом дуэнья.

Мартин де Варгас быстро шел, завернувшись в плащ, в сторону храма Святого Духа. Он был в прекрасном настроении. Этим же вечером состоится его беседа с генералом де Наварро, в этом нет никаких сомнений.

Остаток утра и время до сиесты лейтенант провел в большом трактире на углу улиц Сан-Фелипе и Лас-Пальмос. Он выпил несколько бутылок легкого вина в преддверии трудного разговора с генералом, но голова его осталась такой же светлой, как в тот момент, когда он покидал родной Вуэлло. Он пил и думал, оттачивал аргументы, при помощи которых можно будет скорее убедить Педро де Наварро, человека уже пожилого и, значит, сторонника старых представлений, заложника собственного героического прошлого.

Несколько раз к нему подсаживались размалеванные красотки и пытались завести беседу. Очень скоро им приходилось ретироваться, ибо рослый красавец за угловым столом казался невменяемым.

– Или он кого-то ждет, или его ищут.

Так выразилась жена хозяина заведения, присмотревшись к парню. Интересно, что она оказалась права в обоих смыслах.

Миранда выполнила обещание, которого не давала. Она поговорила с отцом, сказала «слово». При упоминании имени Мартина де Варгаса старика слегка перекосило, и он побледнел ничуть не меньше другого генерала, пользовавшегося алжирским «гостеприимством» в течение последних четырех месяцев.

– Мартин де Варгас?

– Да, отец, Мартин де Варгас,– прошептала Миранда, все еще находившаяся под впечатлением неожиданного и необыкновенного свидания в собственном саду.

– Что ему нужно?!

– Он хочет…

– Нет, погоди! Скажи мне сначала, где ты с ним увиделась?

– В жасминовом садике,– просто ответила дочь, не видя в своем ответе ничего особенного.

– В нашем?

– Да, в нашем.

От шума резко прилившей крови у полководца начали путаться мысли. Чтобы не случилось удара, обещанного ему всеми врачами, пользовавшими его в последнее время, он попытался успокоиться: смочил полотенце в фарфоровом широкогорлом кувшине и засунул холодный комок в вырез потной фламандской рубашки, поближе к сердцу. Несколько раз продолжительно вздохнул.

– И когда же это случилось?

На дочь болезненное состояние отца не произвело никакого впечатления. Она продолжала находиться во власти дурмана невразумительных лейтенантских речей. Надо полагать, к своим семнадцати годам она настолько созрела для первого серьезного любовного приключения, что, окажись на месте Мартина де Варгаса человек, много ему уступающий во всех отношениях, и прояви он десятую часть его настойчивости, она все равно нашла бы способ не устоять и воспылать чувством. Можно было бы сравнить эту девичью душу с внезапно проснувшимся вулканом, если бы на Иберийском полуострове имело место что-либо отдаленно напоминающее Везувий или Этну.

– И когда же это случилось? – Голос генерала угрожающе понизился, но дочь и на это не обратила внимания, хотя прекрасно знала, предвестником чего является это понижение тона.

– Только что!

– Только что?!

– Да, клянусь тем, что я твоя дочь.

Генералу пришлось произвести еще несколько успокаивающих процедур. Он никак не мог поверить в реальность происходящего.

– О чем же он хотел со мной поговорить?

Миранда посмотрела на отца удивленно: какой странный, что же тут может быть неясного!

– Так о чём?

– Он хочет на мне жениться и собирается просить у тебя моей руки.

Такая разумная, серьезная девушка, в ужасе думал генерал, может быть, она заболела? Надо проверить, нет ли у нее жара. О Мадонна, пошли ей какую-нибудь легкую болезнь.

– Когда же он успел тебя настолько узнать? Может быть, вы виделись прежде?

Миранда снисходительно улыбнулась:

– Иногда, чтобы полюбить, достаточно одного взгляда, а мы успели обменяться целой дюжиной.

О Мадонна, пошли ей жар! А где была старуха в то время, когда происходил этот обмен многочисленными взглядами и словами? Где?!

– Ливия! – крикнул генерал.

Мы не станем излагать здесь путаные и насквозь лживые объяснения впечатлительной дуэньи. Достаточно сказать, что генерал, несмотря на свою борьбу с апоплексическим ударом, не поверил ни единому ее слову, и она вечером того же дня отправилась в кармелитский монастырь, дабы закончить там свои бесполезные годы.

Несмотря на решительную расправу с Ливией, свидетельницей которой она стала, Миранда продолжала считать, что ее собственные дела идут великолепно. Отец велит сейчас призвать Мартина де Варгаса, выслушает его, добродушно пожурит за обыкновение входить в дом через забор, а не в дверь, и… дальше все будет очень хорошо!

Отчасти она не ошиблась.

Генерал велел призвать лейтенанта Мартина де Варгаса с намерением побеседовать с ним. Несколько нарядов альгвасилов и королевских стражников были разосланы по городу с приказом схватить и притащить его в дом Педро де Наварро, желательно как следует связанным.

Генерал рассудил, что человек (даже будь он безумец, в чем взбешенный отец не сомневался), желающий поговорить, не станет слишком скрываться. Поэтому ожидал скорого возвращения посланных.

Когда в двери трактира вошли шестеро стражников в медных касках и с длинными, неуклюжими алебардами, лейтенант сразу догадался, что пришли за ним. Он встал. Бросил на стол серебряную монету и пошел навстречу вооруженным людям.

Почему-то он думал, что они ему обрадуются. Трудно сказать, откуда у него явилась такая мысль. И он очень удивился, когда они все разом кинулись его вязать.

Ничего, подумал он, видимо, генерал неправильно понял слова, переданные его дочерью. А может, Миранда и сама что-нибудь напутала. Стоит только им начать говорить, как недоразумение само собой разъяснится.

К этой странной встрече Педро де Наварро облачился в свой парадный мундир, считая, что это будет не лишним. Увидев его во всем блеске экипировки, лейтенант обрадовался. Он жалел только об одном, что вынужден носить обычную гражданскую одежду.

Между двумя военными людьми произошел в высшей степени странный разговор. В результате его старшему по званию сделалось еще хуже, хотя он думал, что хуже ему быть не может. Выслушав объяснение этого юнца-наглеца, генерал почувствовал, что мир меркнет у него перед глазами. Удержать себя в руках стоило ему чрезвычайных усилий.

– Так вы хотите сказать, Мартин де Варгас, что не хотите жениться на моей дочери?!

Лейтенант лукаво улыбнулся и покачал головой. Казалось, ему было весело, и он предлагал всем присутствующим присоединиться к веселью.

– Клянусь святым Антонием, нет. И могу это повторить хоть под присягой.

– Всем убраться отсюда! – велел Педро де Наварро. На террасе, где он принимал наглого мерзавца, было немало народу из числа домочадцев, приживал и близких к приживалам людишек. Генерал собирался им всем преподнести показательный урок того, как он обводится с теми, кто не выказывает к его персоне должного уважения. Он собирался…

– Всем убраться!

Мартин де Варгас счел это требование разумным. Он собирался говорить с хозяином дома на темы специальные и наверняка секретные: лишние свидетели в таких делах ни к чему.

Пока стучали каблуки и шуршали платья, Педро де Наварро исподлобья смотрел на своего гостя. Он помнил его. Вернее, не его, а связанные с ним скандалы и неприятности. Дурак и бретер, такие определения возникали у него в голове при упоминании имени Мартина де Варгаса.

– Может быть, вы просто задумали соблазнить мою дочь, сеньор лейтенант?

– Боже сохрани, я женат, моя жена беременна, и я ни в коей мере не могу считать себя вправе поставить под сомнение честь молодой сеньориты. Я бы скорее дал себя убить, чем позволил бы себе такие помыслы.

– Так для чего же вы сегодня поутру перелезли через забор моего дома и затеяли сомнительный разговор с моей дочерью?!

Мартин де Варгас обезоруживающе (как ему казалось) улыбнулся:

– Поверьте, я хотел поговорить с вами, и если бы вы прогуливались с дуэньей в саду…

– Что?! Я с дуэньей, в саду?!

– Разумеется, вам не нужна дуэнья для того, чтобы прогуляться…– Чувствуя, что речь его бродит по какому-то сумасшедшему кругу, лейтенант умолк и умоляюще-извиняющимся жестом приложил руки к груди.

Генерал от ярости не мог вымолвить ни слова. Никогда в жизни ему не приходилось выслушивать такие оскорбления и в таком количестве. Да еще от кого!

– Одним словом, я хотел поговорить с вами, но, насколько мне известно, в ваших глазах я по чьей-то злой воле сделался носителем сомнительной репутации, так что поговорить с вами у меня не было никакой возможности, поэтому я позволил себе прибегнуть к не вполне обычному способу.

Педро де Наварро наконец обрел дар речи. Плюс к этому он наконец хотя бы отчасти понял, в чем суть всего этого бреда, и прозрение отнюдь не порадовало его суровую и мрачную душу.

– Так вы решили, что лучший способ обратить на себя мое внимание – это опозорить мою дочь?

– Нет, клянусь, нет. В мои планы не входило причинить вред вашей дочери.

– Так зачем же вы белым днем перелезаете через забор моего дома на виду у всего Мадрида и набрасываетесь на нее? На мою, на дочь?!

Язык почти отказывался служить возмущенному отцу. Зато готовы были служить руки, они угрожающе сжимались в кулаки.

– Мне нужно было увидеться с вами. Мне нужно было срочно изложить вам план возвращения Алжира. Срочно. Как только я понял, как это сделать, я тут же вскочил на коня и помчался в Мадрид. К кому, скажите, я мог обратиться, кроме вас, в этом городе, кто бы понял меня лучше?! А тут какой-то забор, тупые слуги. Кроме того, то, как я добрался до вас, должно было показать, что я могу добраться до кого угодно.

– Вы безумец.

– Конечно. Но не в этом дело.

– Вы опасный безумец!

– Для кого? – совершенно искренне поинтересовался Мартин де Варгас.

Педро де Наварро ответил ему не сразу. Он решил, прежде чем определиться, что ему делать с этим сумасшедшим субъектом, успокоить давящую душу ярость. Генерал чувствовал себя безмерно оскорбленным. То, что безродный отставник и провинциал посмел пожелать Миранду де Наварро себе в жены, было отвратительно, глупо, дерзко, но хоть отчасти понятно. Но то, что какой-то ненормальный вояка, возомнивший себя Александром Македонским, посмел играть честью и чувствами Миранды де Наварро ради удовлетворения своих мелких профессиональных амбиций, не могло быть прощено.

Какое он заслужил наказание? Отец говорил, не спеши карать, чтобы потом не пожалеть, что покарал мало.

Мартин де Варгас по-своему расценил затянувшееся молчание полководца.

– Может быть, вы считаете себя в не силах или не вправе принимать решения по таким поводам?

Генерал усмехнулся, как палач болтовне неразумной жертвы.

– Скажите мне об этом.

– Если, допустим, я признаюсь в этом, куда же вы пойдете со своими планами?

– К кардиналу Хименесу или к его величеству.

Генерал снова усмехнулся.

– Вы предполагаете, что вам и до них удастся «добраться»?

Мартин де Варгас помрачнел, он вдруг подумал, что добиться желаемого будет труднее, чем он себе представлял вначале. Свет военной истины не может вразумить того, кто потерял способность видеть.

– Главной своей целью я вижу пользу кастильской короны, и если ради ее достижения понадобится совершить невозможное, я совершу то, что понадобится. Добраться же до кардинала и короля я не считаю невозможным.

– Что ж, мне кажется, я понял вас.

– Я же ничего еще не успел вам рассказать!

– В этом нет нужды.

– В чем нет нужды? В том, чтобы слушать меня, или в том, чтобы освобождать Алжир?

– Я сказал, что вы безумец, и вы безумец. Не знаю еще, каким образом я поступлю с вами. Для начала, на пользу кастильской короне, я сделаю вот что – я вас запру.

В глазах лейтенанта появился давешний яростный огонь.

– Это не я безумец, а вы, господин генерал! Как вы можете не видеть очевиднейших вещей!

– Эй, сюда! – громко крикнул Педро де Наварро. Не менее десятка стражников с шумом взбежало на террасу.

Оказавшись в сыром, темном подвале городской тюрьмы, Мартин де Варгас не впал в отчаяние, он впал в ярость. Он никак не мог смириться с тем, что лучший полководец королевства оказался идиотом. Ведь ему было все объяснено, он должен был оценить его, Мартина де Варгаса, порыв. Не оценил. На что может рассчитывать Испания, когда во главе ее стоят такие ничтожества? Нужно было обратиться за помощью не к нему, а сразу к кардиналу Хименесу. Или даже к королю. Король не может быть безразличен к интересам королевства. К тому же у него нет дочерей, заботы о которых могли бы заслонить заботы о государственном благе.

Но, может быть, и король и кардинал думают одинаково с Педро де Наварро? Может быть, генерал от них набрался осторожности и спеси?

Нет!

Невозможно!

В противном случае жизнь, его, Мартина де Варгаса, жизнь потеряла бы всякий смысл.

Надо как-то выбираться из каменного мешка.

Проще сказать, чем сделать.

Лейтенант обследовал как следует свое новое пристанище. Досконально. Исчерпывающе. И пришел к неутешительному выводу – без помощи снаружи покинуть эту сырую нору невозможно.

Надо подождать разносчика пищи и попробовать договориться с ним. Как? Пообещать деньги, которых нет? Послать письмо на волю? Кому?! Утопить тюремщика в миске с похлебкой и силой вырваться на свободу?

Не прошло и двух дней, как в тяжелой, мрачной двери, закрывавшей путь на волю, отворилось окошко и четырехпалая волосатая рука швырнула под ноги заключенному кусок овсяной лепешки.

Все!

С таким не разговоришься. И почему у него четыре пальца? Может, это такая специальная порода тюремщиков?

Лейтенант подошел к двери и, стукнув в нее кулаком, крикнул:

– Я хочу пить!

Никто ему не ответил.

Только не впасть в отчаяние, мысленно приказал себе лейтенант, уже впадая в него. На что он мог теперь надеяться? Только на то, что Педро де Наварро просто решил его проучить, подержит для острастки под замком и выпустит. Прислушавшись к себе, Мартин де Варгас понял, что на это не стоит надеяться.

Рассвирепев, он кинулся на непобедимую дверь и стал кричать, колотя в нее кулаками и ногами:

– Я хочу видеть короля! Я хочу видеть короля! Здесь дело государственной важности!

Прошла неделя, прошла другая. Лейтенант продолжал свой бесплодный поединок с дверью и с тишиной, что скрывалась за ней.

– Я хочу видеть короля! – требовал он первые семь дней.

– Доложите обо мне королю, я Мартин де Варгас, лейтенант королевской пехоты! – такие заявления превалировали во время второй семидневки.

– Король хочет видеть меня, вас всех повесят, если вы ему не доложите! – заявлял он после двадцатого дня заключения.

Он прокричал, провопил, простонал эти сообщения и угрозы сотни раз, он срывал голос, переходил на шепот, но ничто не помогало. Ему не удалось даже увидеть лица четырехпалого существа, назначенного ему в бездушные охранники.

И однажды наступил такой день, когда он не подошел к двери, когда он не произнес ни звука. Не потому, что разуверился в своих попытках, он просто обессилел. Он лежал на ворохе гнилой соломы, смотрел на узенькую щель под потолком – единственное окно в камере – и тихо молился. Слова молитв путались у него в голове, чаще всего повторялась просьба отворить двери. Имелись в виду лейтенантом не двери камеры, но те, что могут быть открыты только Богом взыскующему человеческому разуму и алкающей человеческой душе.

Но случилось то, что случается часто в жизни: стоит обратить взор к небесам, как земные обстоятельства начинают оборачиваться в твою пользу.

Громыхнули засовы, завизжали вековые петли, и дверь, равнодушно принявшая тысячи отчаянных ударов лейтенантских кулаков, отворилась как бы сама собой. Так казалось лишь мгновение. Дверь все же раскрылась не сама собой – ее отворили люди с факелами и шпагами на боку. Они вошли и разогнали сырую склеповую полутьму светом трепещущего пламени.

Они задали лежащему на соломенной подстилке исхудавшему человеку вопрос, которого он ждал:

– Вы лейтенант Мартин де Варгас?

Он с усилием кивнул.

– Благословение Господу, следуйте за нами.

– Господу благословение, я не в силах.

– Помогите ему, господа.

В сем происшествии на самом деле не было ничего чудесного. Оно сложилось из двух вполне реальных обстоятельств. Причем к возникновению обоих лейтенант имел хоть и косвенное, но неотменимое отношение. Так что факт его освобождения нельзя назвать не только чудесным, но даже случайным.

Во-первых, о героическом, сообразительном и изобретательном лейтенанте поведал в своих устных докладах отцу Хавьеру генерал Тобарес. Настаивая на особом характере событий, приведших к потере Алжира, он в подтверждение своих слов привел лейтенанта. Мол, даже при наличии таких бойцов среди своих защитников город был обречен. Генерал гордился тем, что выдвинул этого офицера, и удивлялся, что он при всех своих способностях потерпел неудачу.

– Стало быть, противник в чем-то превзошел его, не так ли?

– Стало быть, так.

Отец Хавьер подробно расспросил генерала-неудачника об этом лейтенанте и перешел к выяснению собственно роли главного королевского инспектора. Он пытался разобраться в том, почему гениальный, хранившийся в полной тайне план оказался сорван, несмотря на героизм отдельных офицеров. Сеньор Тобарес только разводил руками. Разумного, хотя бы приблизительно убедительного объяснения у него не было.

– Клянусь всем святым, это какая-то мистика.

Монах кисло улыбнулся:

– Часто свое бессилие мы готовы объяснить скорее происками темных сил, чем собственной нерадивостью.

Сеньор Тобарес возмущенно покраснел, но покорно промолчал. Он уже начал понимать, что спасение из плена еще не конец его неприятностям.

Генерал оказался прав. Из угрюмой кельи въедливого монаха он отправился не в собственный дом на улице Бернанос, а в не менее угрюмую камеру в подвале дома отца Хавьера. Он не мог знать, что его соседом является бывший римский кардинал Антонио Колона, иначе счел бы себя отчасти польщенным.

Оставшись один, монах задумался об этом странном лейтенанте. Недурно было бы с ним поговорить. Судя по всему, пользы от беседы с ним можно ожидать больше, чем от беседы с его бывшим начальником.

Во-вторых, кардинал Хименес. В том смысле, что, оправившись от хвори и оказавшись при дворе молодого короля, он тоже услышал о Мартине де Варгасе. Причем от самого монарха. Его величеству сочли возможным донести, что какой-то офицер, запертый в городской тюрьме, вот уже несколько дней требует встречи с ним. Предчувствуя, что встреча с этим офицером может быть скорее неприятной, чем интересной, он перепоручил ее кардиналу. Не преминув, правда, сопроводить поручение шпилькой:

– Видит Бог, вам не впервой, ваше преосвященство, заниматься королевскими делами.

Карл намекал сразу на несколько вещей. На ту роль, которую играл кардинал в период предыдущего царствования, и на попытку оставить за собой эту же роль в период царствования нынешнего. Это выражалось в непрестанных попытках его преосвященства убедить короля, что необходимо перенести хотя бы часть военных усилий Испании из Северной Италии в Северную Африку. Аргументы, приводимые кардиналом Хименесом, не казались Карлу достаточно убедительными. В итальянских завоеваниях ему виделась и польза и слава, африканские же не могли принести ни того, ни другого. А подагрик кардинал продолжал настаивать. Настаивать и намекать, что он вот-вот предоставит его величеству все необходимые доказательства.

Король пока не чувствовал себя в силах полностью отстранить кардинала Хименеса от ведения дел, но предпринимал очевидные усилия по ограничению его вмешательства.

– Будьте все же кардиналом церкви Христовой, а не военным министром! – сказал он ему как-то. Правда, тут же попросил прощения.

Кардинал, прекрасно понимая свое положение, всячески торопил отца Хавьера с его расследованием. Именно из его кельи он рассчитывал получить доказательства, с помощью которых можно будет повернуть испанскую политику в единственно верном направлении.

Получив очередной королевский укол, он, не мешкая, помчался в старинный особняк с хорошо оборудованным подвалом.

В ответ на мягкие упреки кардинала отец Хавьер спокойно ответил:

– Я тружусь над нашим делом непрерывно, я тороплюсь, но боюсь спешки.

– Тем не менее…

– Надо сделать хорошо. Пусть даже и медленно. Никто не оценит нашей спешки, если она будет безуспешной, но все простят нам медлительность, а Господь раньше всех, если мы победим.

Кардинал махнул рукой: старика не переубедить. Его нужно или убить, или ему довериться.

Почти сразу вслед за этим разговор коснулся судьбы молодого офицера.

– Мартин де Варгас? – насторожился монах.

– Именно он.

– Он мне нужен.

– Так возьмите его.

– Так дайте мне его.

– Он всего в трех сотнях шагов от вас.

Через час с четвертью изможденный, но вдохновленный освобождением лейтенант предстал перед двумя находящимися в непонятном сговоре священниками.

– Хотите есть?

– Сначала я хочу вам кое-что объяснить.

– Вы не умрете во время объяснения?

– Если я не умер там, то… впрочем, у вас тут не намного веселее, чем в той крысиной норе, куда меня засунул генерал Наварро.

Кардинал и монах спросили одновременно:

– Педро де Наварро?!

– Он, святые отцы, он. Герой и победитель, он принял меня в парадном мундире и отправил в тюрьму.

– За что?

– Я отказался жениться на его дочери.

– Почему?

– Хотя бы потому, что я уже женат.

Кардинал Хименес помассировал кисть левой руки.

– О вас рассказывают всякие небылицы, лейтенант, теперь я вижу, рассказывают не зря.

– Давайте лучше я сам вам кое-что расскажу, и тогда вы составите окончательное мнение о небылицах, которые ходят на мой счет.

– Что ж, начинайте.

И лейтенант начал.

Большая часть того, что он торопливо, страстно, но подробно поведал отцу Хавьеру и кардиналу, описана в предыдущих главах. Надо сказать, что монах в отличие от всех тех офицеров и генералов, с которыми Мартину де Варгасу довелось беседовать перед своей отставкой и после нее, отнесся к словам лейтенанта с полным доверием. Этим он не удивил рассказчика, но позабавил кардинала. Тот не мог понять, почему монах не поверил до конца рассказу Антонио Колоны (кардинала ознакомили с его записью), столь внешне достоверному, но внимает со столь серьезным интересом баснословным бредням лейтенанта.

Впрочем, отцу Хавьеру виднее, он не раз уже доказывал это. Его преосвященство решил не вмешиваться, каким бы причудливым путем ни пошло развитие событий.

– Итак, вы утверждаете, что план генерала Тобареса был хорош.

– Клянусь святыми дарами, да! По крайней мере в той части, что была мне им открыта. Если и можно было схватить Краснобородого, то лишь тем способом, который предложил генерал. Именно поэтому я с такой страстью выполнял его распоряжения.

– Приказы дона Афранио Гомеса вас не вдохновляли, насколько я понял?

– Да. Капитан был славный человек и хороший комендант для мирного времени. Но когда мирное время кончается, нельзя оставаться хорошим человеком, надо становиться хорошим военным.

Молчаливый Педро внес большой длинногорлый кувшин и молча поставил на стол перед офицером.

– Это козье молоко, подкрепите свои силы.

– Когда я на свободе и могу заниматься любимым делом, мои силы восстанавливаются сами собой.

– Налейте, святой отец, мне,– попросил кардинал. Взяв в длинные, со слегка припухшими суставами пальцы чашу, он снова отошел в угол и там тихо устроился. Его не оставляло ощущение некоторой странности происходящего. Вот он, второе лицо в государстве по своему значению и влиянию, присутствует при не вполне понятном действе и не испытывает неудобства от того, что оттеснен на его периферию, отставлен в сторону. Выуживаемая из хаоса слов истина ему интереснее, чем его положение в происходящем.

– Чем же вы, как я вижу, человек, сведущий в военном деле, объясняете тот факт, что такой замечательный план, да еще сохранявшийся в тайне, провалился?

– Этот вопрос мучает меня даже больше, чем вас, святой отец.

– Не было ли шпиона на корабле генерала Тобареса? В его окружении?

– Я не могу ручаться за то, что шпиона не было, но я не понимаю, как бы этот шпион успел добраться до расположения Харуджа за то время, что было в его распоряжении. Не говоря уж о том, откуда бы Краснобородый взял время подготовить встречный план.

Отец Хавьер обмакнул губы в прохладную белую жидкость.

– А не может ли быть объяснением то соображение, что Харудж подготовил свой план заранее и пустил его в ход только после того, как получил сообщение о прибытии испанского генерала?

Мартин де Варгас на минуту задумался над этим мудрено построенным вопросом.

Монах сделал жест рукой, освобождающий лейтенанта от необходимости отвечать.

– Мы рискуем незаметно перейти в стихию чистых домыслов, а наша цель не придумать красивое объяснение, а объяснить, что произошло.

– Думаю, что именно это наша цель, святой отец.

– Тогда проследуем дальше. Вы упомянули о том, лейтенант, что помимо огромного азарта, радости, что вы можете проявить себя во всем блеске и с наибольшей пользой, вы почувствовали, как вам кто-то как бы начал противодействовать. Так ли я вас понял?

– Так, святой отец. Все мне стали твердить одну и ту же фразу.

– «Мартин де Варгас, ты не победишь!» Да?

По телу офицера пробежала слабая дрожь.

– Да, святой отец, да!

– Совершенно незнакомые люди, люди, которых вы видели впервые, говорили вам эти слова?

– Правильно.

– Кто сказал их первым?

– Какой-то погонщик, бербер.

– Погонщик верблюдов?

– Нет, кажется, нет. Ослы! Он вел осла. Одного или двух.

– И, проходя мимо…

– И, проходя мимо, бросил: «Мартин де Варгас, ты не победишь!» Не поворачивая головы в мою сторону.

– Второй?

– Второй? А второго не было. То есть, наверное, был, потому что я слышал его голос. Из шатра базарного брадобрея. Я откинул полу, нет, я распорол ее шпагой и увидел, что там внутри никого нет. Потом это продолжалось. Продолжалось как наваждение.

– Что значит «наваждение»?

– У меня создалось такое впечатление, что и камни дорожные, и акации, и птицы – все они кричат мне эти слова.

– Слышал ли их кто-нибудь из вашей команды?

– Нет, что вы, святой отец, нет. Кроме того, я был уверен, что никто из солдат их услышать не может. Они были предназначены для меня. Меня одного!

– Но вы не поверили этим странным предостережениям?

– Вспомните мои дальнейшие действия, святой отец, и получите ответ.

– Может быть, они испугали вас?

– Ни в малейшей степени. Признаться, они меня только раззадоривали. И, как оказалось, не правы были скорее предупреждавшие, чем я. Форт Пеньон я все-таки отвоевал. Пусть всего на одну ночь, но отвоевал. И именно тогда, во время его краткой обороны, я понял…

Лейтенант запнулся, словно дошел в своих речах до порога, который ему не следовало переступать.

– Что же вы остановились?

Мартин де Варгас помрачнел:

– Я все сказал.

Отец Хавьер и кардинал переглянулись. Каждый из них что-то понял, но одно и то же ли поняли они оба? Его преосвященство решил, что наконец пришло время ему выйти на первый план. Он встал, отнес к кувшину свою едва надпитую чашу и остановился за спиной у лейтенанта.

– Насколько я могу судить о ваших планах на будущее, исходя из ваших мадридских поступков, вы планируете в самом скором времени вступить в войну с краснобородым пиратом?

– Свои планы на будущее я ни от кого не скрывал и не скрываю. А к генералу де Наварро я забрался в дом, чтобы изложить ему с глазу на глаз технические подробности этих планов. Всевышний смотрит сейчас в мое сердце и видит, что я не лгу. Никаких планов относительно его дочери я не имел и иметь не мог.

– Можете не продолжать, мы вам верим. Скажите вот о чем. Каким вам мыслится ваше участие в этой будущей войне? И почему вы уверены, что такая война будет?

Лейтенант усмехнулся и, попытавшись заглянуть себе за спину, едва не свалился со стула.

– Вы говорите так, будто необходимость войны с Краснобородым живет только в моей несчастной голове. Неужели и вам я кажусь лишь одержимым воякой-самоубийцей, который придумал такой сложный и дорогой способ расставания с жизнью?

Кардинал был рад, что в этот момент Мартин де Варгас не смотрит ему в лицо.

Инициативу в разговоре вновь перехватил отец Хавьер:

– Мы так не думаем, мы даже уверены, что вы знаете или придумали способы, как принести Краснобородому большой военный вред.

– Это правильно,– почти надменно произнес лейтенант.

– Но ведь необходимость войны не исчерпывается одной лишь возможностью одержать победу.

– Извините, святой отец, но вы опять выражаетесь слишком сложно.

– Могу проще. Ведь вы не станете убивать всякого человека, которого можете убить?

– Видит Бог, нет.

– Так почему же вы считаете, что с Харуджем надо воевать всенепременно и как можно скорее?

Мартин де Варгас задумался, но не ответил. Он не ответил и после того, как изрядно подумал.

– Ведь среди ваших доводов я не услышал даже утверждения, что, победив его, мы получим какие-то особые богатства.

– Да, я не приводил таких доводов.

– Вы также не настаивали на том, что победа над пиратом, пусть даже и очень знаменитым, не принесет особой славы испанским знаменам.

Лейтенант как-то понуро покачал головой:

– Не настаивал.

Воцарилась тишина. Она казалась особенно значительной в полумраке кабинета. Треск сальных свечей выступил со второго плана на первый.

– Что же вы нам скажете, Мартин де Варгас? Почему вас так неудержимо тянет на войну с этим богопротивным созданием, этим грабителем, этим…

– Я не знаю,– почти жалобно ответил исхудавший офицер.

Отца Хавьера до такой степени восхитил его ответ, что он даже слегка подпрыгнул на своем месте, чем вызвал веселое недоумение кардинала и мрачную гримасу на лице офицера. Мартин де Варгас не любил, чтобы над ним смеялись, даже такие умные старики, как этот монах.

– Отчего вы веселитесь, святой отец?

– Я рад, что в вас не ошибся.

– Если вы решили говорить со мной загадками, то знайте, что у нас в Вуэлло это считается оскорблением.

Его преосвященство был озадачен не меньше лейтенанта, но не мог позволить еебе подать виду.

– Что же теперь со мной будет? Меня снова вернут в крепостной подвал?

– В подвал? Зачем в подвал?

– Тогда, значит, меня отпустят?

– Думаю, и это вам не грозит.

– Тогда что же? Перестаньте говорить со мной загадками.

Отец Хавьер задумчиво растирал себе пергаментные щеки и, прищурившись, рассматривал свои планы на ближайшее будущее.

– Вас не посадят и вас не отпустят, лейтенант. Вам дадут под командование галеру королевского флота и отправят осуществлять задуманный вами план.

Этим заявлением были ошарашены все.

Кардинал отвернулся, чтобы не выдать себя выпученными глазами. Мартин де Варгас выкатил свои совершенно открыто. Но овладел собой. И овладел настолько быстро, что тут же перешел к делу:

– Но, святой отец, галерой не может командовать лейтенант.

Отец Хавьер кивнул.

– Значит, будет командовать капитан.

Недавний заключенный не отставал:

– Капитан Мартин де Варгас?

– Именно такой капитан!

Известие о столь резкой перемене в своей судьбе не совсем обычным образом подействовало на офицера.

Он не обрадовался, не засиял от восторга. Он был просто удовлетворен, что наконец восторжествовала справедливость. Она, по его представлениям, не могла не восторжествовать.

Такая реакция явно позабавила отца Хавьера.

– Пока будут готовить галеру, я просил бы вас остаться гостем в моем доме.

– Охотно.

Человек, принимающий благодеяние как нечто само собой разумеющееся, выглядит немного комично. Странно, но на Мартина де Варгаса это правило не распространилось. Он уже был совершеннейший капитан. Капитан по всем статьям. Более того, он бы удивился, узнав, что сарацины не трепещут при одном упоминании его имени.

Явился Педро и молча предложил капитану следовать за ним. Бывший лейтенант с большим достоинством принял это предложение.

Глядя ему вслед, отец Хавьер одними губами прошептал:

– Мартин де Варгас, ты не победишь.

Он произнес эти слова очень тихо, но кардинал их услышал. Вернее, прочитал их по губам монаха. Несмотря на то, что в келье был полумрак.

– Итак, святой отец, как я понял, вы отправили этого молодого кавалера в подвал.

– Нет, что вы, ваше преосвященство. Я предоставлю ему лучшие покои в этом доме.

– Надо ли мне вас понимать так, что и галеру, и капитанское звание вы обещали ему всерьез?

Старик спокойно кивнул:

–Да.

Кардинал побледнел от гнева, коснулся лба подагрическими пальцами, пытаясь себя успокоить. Монах облегчил его психологические муки:

– Ваше преосвященство, я всегда чувствую, когда вы мною недовольны, когда вас подмывает спросить у меня, а не много ли я на себя беру. Сейчас, кстати, именно такой момент.

Кардинал Хименес саркастически хмыкнул.

– Могу дать добрый совет, хотя мне, как пастырю, и не пристало советовать подобное. Не сдерживайте себя. Это вредит вашему здоровью.

– Не много ли вы на себя берете, святой отец?

– Хотелось бы уяснить, к чему относится ваше восклицание: к моему совету или к тому, как я веду дело?

– Я имел в виду и то и другое.

– Что касается первого, тут я готов извиниться, в остальном же должен заметить – я не собираюсь обращать внимание на ваши замечания. Ни в малейшей степени.

– Отчего же?

– Если я стану, отыскивая истину, думать, как вы отнесетесь к методам, которыми я ее ищу, у нас ничего не получится и все будут недовольны. Вам что, в конце концов, нужно: мое почтение к вам или истина – назовем ее так?

Кардинал осторожно погладил вспухшие суставы на левой кисти.

– Поймите и вы меня. Я не король.

– Жаль,– совершенно спокойно и вполне искренне сказал отец Хавьер.

– Мне еще нужно убедить Карла в необходимости такого большого дела, как крестовый поход против Харуджа. Он пока и слышать ни о чем подобном не хочет.

– Мальчишка! – с чувством сказал монах.

– Пока у меня нет аргументов.

– Вечное Небо! Их и у меня пока нет. Почти нет. Мы в самом начале. И если мы не будем спешить, если мы будем внимательны и честны, то с Божьей помощью они у нас появятся.

– Но, умоляю вас, святой отец, не заставляйте меня совершать поступки, которые сокращают мое и так уже не беспредельное влияние при дворе.

Отец Хавьер сдвинул брови:

–Что вы имеете в виду?

– Хотя бы этого молодого вертопраха и авантюриста.

– Мартина де Варгаса?

– Да. Вы захотели вытащить его из тюрьмы, ладно. Педро де Наварро обидится на то, что обольститель его дочери гуляет на свободе? Пусть. Плохо, что он пожалуется королю. Его величество уже спрашивал меня об этом лейтенанте.

– Капитане, ваше преосвященство, капитане!

– И вот на вопрос короля, почему я выпустил на свободу человека, нанесшего оскорбление нашему прославленному полководцу, я должен буду ответить, что сделал это, чтобы присвоить ему очередной воинский чин. За что?

– Разве вы не знаете?

– Святой отец, это спрашиваю не я, хотя и у меня есть вопросы по этому поводу, это спрашивает король. Почему Мартин де Варгас не узник, а капитан?

– Потому что лейтенант не может командовать галерой. Равно как и узник.

Кардинал сел на стул, который занимал во время допроса. Выражение лица его сделалось страдальческим.

– Я бы все понял, когда бы увидел, что вы нашли человека, нашли воина, способного покончить с Харуджем. Я бы пошел на любые ссоры с Педро де Наварро, я был бы готов выслушивать какие угодно колкости от короля.

– Что же мешает вам сейчас?

– Вы ведь сами не верите в то, что Мартин де Варгас чего-то добьется!

– Я просто не верю в то, что он победит, а добьется он многого.

– Иногда мне кажется, святой отец, что вы просто хотите меня запутать.

– Так часто бывает. Когда при вас распутывают клубок, многие петли повисают на вас. Но это не страшно, главное верить в то, что все идет так, как надо. Вы ведь верите, я вижу, ваше преосвященство, верите!

Кардинал еще ниже склонил свою голову.

– А что касается Мартина де Варгаса… Он не победит, ибо не подозревает, с кем воюет. Но его можно использовать как один из видов нашего оружия. И с ним ничем не нужно делиться. Упаси Боже, вы ведь не станете откровенничать со шпагой перед поединком? Это было бы безумием. Ваше дело начистить ее и приготовить к бою. Поэтому вы сделаете так, что этот лейтенант станет капитаном и получит в командование галеру королевского флота.

Кардинал тоскливо поглядел на отца Хавьера.

– Сделаете, ваше преосвященство, сделаете.

– Аминь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

МОНАХ И НАЛОЖНИЦА

Отец Хавьер. Перестань плакать. Садись сюда. Сними накидку. Мне нужно видеть твои глаза. Тебя зовут Мелисса Полихрониу?

Мелисса. Да, святой отец.

О. X. Откуда ты родом?

М. С острова Арки, что неподалеку от Милета.

О. X. Ты гречанка?

М. Да, святой отец.

О. X. Кто твой отец?

М. Горшечник, Анастасио Полихрониу.

О. X. Кто твоя мать?

М. Мелисента Полихрониу. Она умерла через год после моего рождения.

О. X. Были ли у тебя братья и сестры?

М. Да, святой отец, два брата и две сестры. Все они были старше меня. Назвать их имена?

О. X. Если потребуется, ты их назовешь. А сейчас скажи мне, до которого года ты жила в доме своего отца?

М. Не могу ответить точно, святой отец, ибо тогда не была обучена грамоте, но думаю, лет до двенадцати, не более.

О. X. Почему ты так заключаешь?

М. Потому что девочки на нашем острове только до этого возраста живут под кровом отцовского дома,

О. X. Куда же они деваются потом?

М. Их или продают, или отдают замуж.

О.Х. Тебя, насколько я могу судить, продали.

М. Конечно, святой отец, я была очень миленькая, кто же станет выдавать такую замуж, когда за нее можно получить большие деньги?

О. X. Сколько, например?

М. Если попадется щедрый работорговец, то двадцать генуэзских денариев.

О. X. Во сколько обошлась ты?

М. Думаю, больше двадцати.

О. X. Почему ты так думаешь?

М. Потому что отец никому, даже старшему сыну, не проговорился. Сделка, значит, была очень удачной.

О. X. Ты не расстроилась, когда тебя продали?

М. Что вы, святой отец, как же можно было расстраиваться?! Ведь это не замуж идти за какого-нибудь вонючего козопаса. Кто же станет покупать за большие деньги миленькую девочку, чтобы губить ее в поле или на кухне?

О. X. Кто же тебя купил?

М. Один армянин, купец. Очень толстый. Он все время ел сладости и давал мне. Его черные рабы за мной ухаживали и следили, чтобы я ни в чем не испытывала нужды.

О. X. Они не пытались овладеть тобой?

М. Что вы, святой отец, как можно! Если бы кто-нибудь из них позволил себе… их бы тут же четвертовали. Они, наоборот, всячески оберегали меня от дурного взгляда и слова.

О. X. А сам хозяин?

М. Хозяин? Вы имеете в виду, не спал ли со мной он?

О. X. Именно это я имею в виду.

М. Что вы, он же не враг себе. Перед тем как. меня купить, он проверил, девственница ли я. Он и цену большую дал потому, что я еще была нетронута. Он не мог пойти против своей выгоды. К тому же у него были три или четыре женщины для услуг, да и те в основном скучали и объедались конфетами и финиками.

О. X. Долго ли ты прожила у армянского купца?

М. Нет. Меньше месяца.

О. X. Он продал тебя?

М. Да.

О. X. Где?

М. На Родосе.

О. X. На простом невольничьем рынке?

М. Нет, конечно. На острове есть несколько рынков. На одном продают ремесленников и землепашцев, на другом – врачей и астрологов…

О. X. Есть и рынок, где торгуют невинными девушками?

М. Не знаю, святой отец, все ли на том рынке были невинными.., но привлекательных девушек было много.

О. X. А покупатели?

М. Что вы имеете в виду, святой отец? Не было ли невинных молодых людей среди покупателей?

О. X. Попридержи свой острый язычок.

М. Извините, святой отец, гаремная привычка. Там никак нельзя без острого языка, со свету сживут.

О. X. Я хотел узнать, что из себя представляли покупатели,

М. Я в затруднении. Слишком разные все. И молодые и старые. И господа и слуги…

О. X. Что значит «слуги»? Некоторые господа доверяют слугам пополнять свой собственный гарем?

М. Конечно, святой отец. Самые богатые, беи и эмиры, никогда на гаремные торжища и не ходят. Есть специальные люди, обученные, опытные. Они знают вкусы своего хозяина и знают также, что им отрубят голову, если хозяин будет недоволен. Они очень стараются. Мелкие купцы и малые господа покупают себе женщин сами. Причем ищут такую, чтобы могла не только ублажать в постели, но также готовить и шить. Меня такие не купили бы никогда.

О. X. Ты что, не умеешь ни готовить, ни шить?

М. Очень даже умею, но я всегда это скрывала.

О. X. Почему?

М. Пусть все думают, что я из богатого дома. Это тоже поднимает цену, поэтому мой хозяин подыгрывал мне. Зачем мне идти замуж за полунищего бея, чем он лучше нищего греческого горшечника?

О. X. Но в доме у такого ты могла бы быть хозяйкой, а в большом гареме ты одна из десятков, а то и сотен.

М. В этом главная радость гаремной женщины.

О. X. В чем же радость, я не вижу?

М. Если повезет и сделаешься любимой женой, то будешь властвовать над всеми, и не только над младшими женами. Если оставят без внимания, то будешь жить в свое удовольствие до самой старости.

О. X. Хорошо, продолжим. Тебя сразу купили?

М. Нет.

О. X. Не приглянулась?

М. Наоборот.

О. X. Что значит «наоборот»?

М. Был большой торг.

О. X. Говори яснее.

М. Сошлись два больших кошелька.

О. X. Ты понравилась сразу двоим богатеям?

М. Я понравилась, думаю, всем, но торговаться по-настоящему решились только двое.

О. X. С чего ты решила, что понравилась всем?

М. Это было видно по тому, как все себя вели. Едва отбросили кисею моего киоска…

О. X. Объясни, что это значит?

М. Утром, до начала торгов, все девушки сидят в отдельных… маленьких комнатках, и, чтобы их нельзя было рассмотреть, они отгорожены кисеею. Когда распорядитель бьет в гонг, служители кисею отдергивают и мы должны принять соблазнительные позы. Хозяин встречает покупателей у тех киосков, где находятся его девушки, и дает пояснения. Называет цену, заставляет открыть рот и показать зубы. Иногда приходится демонстрировать и естество, это в тех случаях, когда запрашивается особенно большая цена и чем-то надо ее подтвердить.

О. X. Как я понял, возле твоего… домика собралось особенно много народу.

М. Я была и без того уверена в себе, но мне все же было очень приятно.

О. X. Почему же ты была так уверена? Юной девушке скорее свойственны стеснительность и робость, чем подобная самоуверенность.

М. Откуда вам знать молодых девушек, святой отец? Ой, если обидела, прошу меня извинить.

О. X. Я извиняю тебя.

М. Умоляю вас, не верьте вы разговорам о скромности и прочем. Каждая, и с очень ранних лет, знает свою силу, знает, что в ней привлекательно для мужчин, а глаза опускает только потому, что так принято.

О. X. Ты в этом уверена?

М. Зря вы так мрачно усмехаетесь. Мне еще и десяти лет не было, когда я все про себя и мужчин поняла. Я не знала, может быть, как это сказать словами, но как себя вести, чтобы у мужчины кружилась голова, я знала великолепно. Недаром и подруги и братья называли меня чертовкой.

О. X. Чертовкой?

М. Но ласково, святой отец, ласково. Не подумайте чего-нибудь худого. Я никогда и не думала ворожить, я…

О. X. Не бойся, я не ловлю тебя на слове. И тебе нечего страшиться, несмотря на то что ты находишься в таком темном подвале. Продолжай говорить так, как говорила, то есть откровенно, ничего не скрывая, Ведь об этом мы договаривались с тобой в самом начале?

М. Об этом, святой отец.

О. X. Если за тобой и есть какой-нибудь грех, то искупить его ты сможешь только откровенностью. В этом сейчас твоя доблесть. Не старайся показаться лучше, чем ты есть на самом деле, равно как и не старайся себя специально очернить, дабы сильнее впечатлить меня.

М. Я. не буду стараться, то есть я буду стараться… то есть…

О. X. Не волнуйся и не спеши. Мне кажется, мы подошли сейчас к весьма важному моменту в твоем рассказе. Будь внимательна, не пропусти ни одной детали.

М. Я буду внимательна, святой отец.

О. X. Ты сказала, что зевак возле твоего киоска собралось очень много.

М. Да.

О. X. Но в торговлю ввязались только двое?

М. Сначала торговаться пытались многие. Распорядитель торгов еще не успел закончить свою речь, как вперед стали выступать люди, поднимая над головой кошельки. Так всегда поступают мелкие покупатели. У них всегда все деньги с собой,

О. X. Крупные покупатели появились позже?

М. Они были в толпе, но не спешили. Когда распорядитель назвал цену, поднялся шум.

О. X. Почему?

М. Армянин, который владел мной, хотел за меня сразу сто двадцать денариев.

О. X. Это большая цена?

М. За такие деньги можно купить индийского врача, да еще с помощником, который будет растирать коренья.

О. X. Твоего хозяина шум не смутил?

М. Нет, конечно, рыночный шум неопасен. Мой хозяин был доволен.

О. X. Кто же дал назначенную цену?

М. К распорядителю подошел седой человек в богатом халате и с широким красным поясом и что-то прошептал ему на ухо. После этого распорядитель крикнул, что торги на греческую девушку закрываются, ибо цена получена.

О. X. Что же было дальше?

М. Вперед выступил молодой человек, одетый как турок, но который турком не был.

О. X. Почему ты так думаешь?

М. У него была слишком светлая кожа, загорелая, но все равно светлая.

О. X. Не понимаю, как это может быть.

М. Видимо, незадолго перед торгами он сбрил бороду, и поэтому щеки и подбородок…

О. X. Итак, он был без бороды?

М. Да, святой отец.

О. X. Был ли он один?

М. Я боюсь говорить наверняка…

О. X. Говори, как тебе показалось.

М. Рядом с ним стоял его телохранитель, высокий красивый араб.

О. X. С черными усами?

М. Да, святой отец, с густыми черными усами. Неужели вы тоже…

О. X. Нет, я там не был, как я там мог быть! Выбрось из головы глупости и отвечай на вопросы.

М. Да, святой отец, спрашивайте.

О. X. Этот бритый северянин не согласился с тем, что торги закончены?

М. Да, он сказал, что готов дать большую цену.

О. X. Седого в красном поясе его слова очень разозлили, не правда ли?

М. Святой отец, вы сказали, что вас там не было, а говорите так, будто побывали, и совсем недавно, а не десять лет назад.

О. X. Так седой разозлился?

М. Да. И снова начал что-то шептать на ухо распорядителю. Собравшиеся загудели и стали собираться плотнее вокруг моего киоска.

О. X. Ты испугалась?

М. Нет, мне было весело. Когда из-за одной женщины переживает столько мужчин, разве это может ее испугать или расстроить, а, святой отец?

О. X. Оставь свои ужимки, мы не на Родосе.

М. Конечно, святой отец, конечно.

О. X. Что было дальше?

М. Молодой бритый господин сказал, что готов заплатить двести денариев за меня, и потребовал, чтобы седой назвал свою цену, и назвал не только распорядителю, но вслух, для всех.

О. X. Как тот поступил?

М. За него ответил распорядитель. Он поднял вверх руку и громко сказал, что греческую девушку, то есть меня, покупает «господин» и дает за меня триста денариев.

О. X. Что за «господин»?

М. Я не знаю, но все собравшиеся, очевидно, поняли и начали расходиться, опустив головы.

О. X. И этим все закончилось?

М. Не-ет, с этого все только началось!

О. X. Что именно?

М. Бритый мужчина поднял руку, как положено по правилам торга, и громко крикнул: «Четыреста!» Все замерли. Те, кто собирался уходить, остановились. Распорядитель наклонился к уху седого и стал что-то шептать. Тогда бритый громко потребовал, чтобы они это прекратили, ибо торг идет честный и все, кто собрался тут, являются свидетелями.

О. X. Что же седой?

М. Он усмехнулся и сказал «пятьсот». Тогда распорядитель громко закричал: «Господин платит за греческую девушку пятьсот денариев!» Мой хозяин уже потирал руки, но бритый не хотел уступать.

О. X. Ты ему так понравилась?

М. Он даже не глядел в мою сторону.

О. X. Может, он до этого видел тебя и успел влюбиться?

М. Он никогда меня не видел, и времени влюбиться у него не было. И потом, я всегда чувствую, когда мужчина в меня влюблен, всегда!

О. X. Этот влюблен не был?

М. Нет, как ни прискорбно мне это признавать.

О. X. Что же ему было нужно?

М. Не знаю.

О. X. Прихоть стоимостью пятьсот денариев!

М. Нет.

О. X. Что значит «нет»?

М. Он предложил тысячу.

О. X. Тысячу?!

М. Да, и сказал, что деньги он может представить не позже полудня сего дня, как положено по правилам торга.

О. X. Твой хозяин стал еще сладострастнее потирать руки.

М. Нет, тут вы не угадали, святой отец. Мой хозяин расстроился.

О. X. Почему?

М. Наверно, понял, что попал в неприятную историю. А он в нее действительно попал.

О. X. Ты рассказала о торгах все?

М. Нет. Седой мужчина и распорядитель торгов о чем-то пошептались, и было объявлено, что за греческую девушку «господину» не жалко и трех тысяч. Все обернулись к бритому мужчине.

О. X. Он не отступил?

М. Нет. Он сказал, что из уважения к «господину» он поднимает цену до пяти тысяч.

О. X. За такие деньги можно купить галеру, а может быть, и две. С полным снаряжением. Ты задумывалась, почему за тебя готовы платить столько?

М. Нет, что вы, я тогда вообще ни о чем не думала. Мне просто было интересно.

О. X. Седой не стал больше торговаться?

М. Нет. Он удалился. А распорядитель объявил, что до того момента, пока не внесены деньги, я остаюсь собственностью прежнего владельца.

О. X. Как он себя повел?

М. Он вошел ко мне в киоск и стал меня проклинать. До этого он ни разу косо не посмотрел в мою сторону, обращался как с родной дочерью, а тут готов был убить!

О. X. Он не объяснил, почему так изменился к тебе?

М. Нет, хотя я догадывалась, что это связано с торгами и большими деньгами, о которых там шла речь.

О. X. Он не говорил, что жалеет о том, что с тобой связался? Не говорил?

М. И это вы знаете? Говорил, повторил несколько раз, крикнул даже, что если бы знал, с какой чертовкой сведет его Бог, то проплыл бы за сто фарсангов[39] от Арки.

О. X. Так и сказал!

М. Да, святой отец, именно так.

О. X. Ты осталась сидеть у себя в этом твоем киоске?

М. Нет, меня перевели в дом хозяина и спрятали в маленькой ковровой комнате, а к дверям приставили двух стражников с копьями.

О. X. Это понятно, когда стало известно, сколько ты стоишь… И ты просидела в ковровой комнате до того момента, как привезли деньги?

М. Нет, святой отец, я просидела там очень немного, ровно столько, сколько нужно, чтобы выпить чашку шербета[40].

О. X. За тобой пришли?

М. Да.

О. X. Надо понимать, люди, посланные таинственным «господином»?

М. Потом выяснилось, что это были именно его люди. В первый момент я ничего не поняла.

О. X. Скоро ли ты предстала перед «господином»?

М. Сначала я попала в гарем, первой, кто меня увидел, была старшая жена «господина».

О. X. Она осмотрела тебя весьма ревниво и сказала, что, будь она мужчиной, ни в коем случае не стала бы платить за простую чернявую девчонку целые горы золота.

М. В точности так сказала. Я обрадовалась. Значит, она не увидела во мне серьезную соперницу.

О. X. Когда ты поняла, что находишься не у того, кто тебя купил?

М. О святой отец, я не понимала это до самого конца.

О. X. Что ты называешь в данном случае концом?

М. Меня отправили в бассейн, дабы помыть и умастить, так как это положено перед первым свиданием. Опытные женщины давали мне советы, как мне нужно себя вести, чтобы не навлечь гнев нового повелителя. Помнится, меня очень удивили постоянные напоминания о том, что он, повелитель, очень грузен и что я ни в коем случае не должна показать, будто мне это неприятно. Но я не успела как следует задуматься, от сладких воскурений у меня все плыло перед глазами и мысли мешались в голове.

О. X. Ты боялась первой встречи с мужчиной?

М. Ничуть. Еще жены армянина мне подробно и много раз объяснили, в чем секреты женского поведения в постели, и эта часть меня совершенно не страшила. Я боялась только одного.

О. X. Чего же?

М. Что разочарую своего нового господина.

О. X. И вот ты готова.

М. Меня последний раз омыли в теплой воде с розовыми лепестками и отнесли в опочивальню. Четыре женщины, предводительствуемые тем седым господином, что вел торг. Оказалось, что это старший евнух.

О. X. И даже его появление не навело тебя ни на какие мысли?

М. Повторяю, святой отец, в моей голове все смешалось, я уже не понимала, кто с кем торговался и зачем.

О. X. Продолжай. Тебя оставили одну…

М. Я лежала поперек ложа, в ногах и в изголовье которого курились две ароматические жаровни. Ложе было отделено от опочивальни кисейным пологом, на нем были вышитые золотой нитью птицы. За пологом кто-то появился. Я закрыла глаза. А когда открыла, то увидела, что надо мною склоняется очень большой рябой человек. Он тяжело дышал, и от него сильно пахло чесноком и бараниной.

О. X. Он явился к тебе прямо с пира?

М. Да.

О. X. Что ты еще можешь о нем сказать?

М. Ничего, святой отец.

О. X. Почему?

М. Потому что я видела его только мгновение.

О. X. Что же случилось потом?

М. Над его головой мелькнула тень, и на меня хлынула кровь двумя потоками.

О. X. Кровь? Откуда кровь в опочивальне?

М. Это явился тот, бритый, и ударил рябого сзади по голове. Он не издал ни звука.

О. X. Кто?

М. Ни тот ни другой. Я тоже не издала ни звука.

О. X. Ты лишилась чувств?

М. Мне было все равно.

О. X. И даже кровь тебя не испугала?

М. Я в жизни видела много крови.

О. X. Рассказывай дальше.

М. Тот, кто пришел, отвалил тело убитого в сторону, а меня взял под мышку и быстро вышел из опочивальни.

О. X. Вам никто не препятствовал?

М. Нет.

О. X. Дальше.

М. Мы вышли из дома в сад, потом из сада на морской берег, там нас уже ждала большая лодка. Мы погрузились в нее и отчалили.

О. X. Ты узнала, кто твой похититель?

М. Получается, что они оба похитители. Сначала похитил один, потом другой.

О. X. Ты знаешь, кто был первый?

М. Я забыла его имя, но знаю, что он был владельцем всех невольничьих рынков на Родосе. Очень богатый человек и очень большой негодяй.

О. X. А второй?

М. Второй?

О. X. Почему ты задумалась? Забыла?

М. Нет. Разве я бы смогла? Его звали Харудж по кличке Краснобородый, или Барбаросса.

О. X. Ты стала его женой?

М. Нет. Я стала его наложницей.

О. X. А у него были жены?

М. Нет. Некоторые женщины называли себя так, но, думаю, они лгали.

О. X. Почему ты так думаешь?

М. Не знаю. Мне так кажется. Ему не нужны были жены, зачем ему тогда их иметь.

О. X. Ты имеешь в виду, что он ни с одной женщиной не сочетался узами законного брака? Ни по христианскому, ни по мусульманскому обряду?

М. Да, наверно, я это имею в виду.

О. X. Что-то еще, кроме этого?

М. Пожалуй, святой отец.

О. X. Что же?

М. У него не было жен не из-за обрядов, а потому, что жена была ему не нужна.

О. X. Не понимаю, он что, не спал со своими наложницами? Как с женщинами?

М. Что вы, святой отец, как вы могли такое сказать!

О. X.Нечего тут улыбаться.

М. Прошу меня простить.

О. X. Так он спал со своими женщинами?

М. Да.

О. X. Часто?

М. Да.

О. X. Со всеми?

М. Со всеми, которые были для этого пригодны.

О. X. Ты имеешь в виду, что в некоторые дни женщина бывает нечиста?

М. Со временем она к тому же стареет, и ее просто жалко выгнать вон.

О. X. Ты сказала, что он спал со всеми. Со всеми пригодными. Большой ли у него был гарем?

М. Как когда.

О. X. Не понимаю.

М. Когда дела шли плохо, он мог удовлетвориться семью-восемью. На Джербе, откуда меня похитили ваши люди, у него могло быть и до полусотни женщин. Некоторые даже и не жили под одной с ним крышей, как я. Им отводили жилье в городе. С Джербы в Мешуар, а потом в Алжир он взял только десять женщин.

О. X. Тебя он не взял?

М. Конечно, не могла же я отказаться, если бы он этого пожелал.

О. X. Почему он оставил тебя?

М. Потому что я слишком стара.

О. X. Тебе всего двадцать два года.

М. Что вы знаете о старости, святой отец!

О. X. Оставим твои преклонные годы, вернемся к молодым.

М. Вернемся.

О. X. В те дни, когда ты не была для него слишком стара, по скольку раз в день он входил к тебе?

М. Он мог войти один раз и не выходить день. Он мог войти сначала ко мне, а потом посетить всех остальных женщин, находившихся в доме. Так бывало после разлуки. Иногда мне казалось, что он может заниматься этим всегда, сколько угодно и каким угодно образом. Я не оскорбляю ваши уши, святой отец?

О. X. Что ты знаешь об оскорблениях, девчонка!

М. Простите, святой отец.

О. X. Были ли у тебя встречи с другими мужчинами, можешь ли ты сравнить половую силу Харуджа с половой силой какого-нибудь другого человека?

М. Когда он оставил меня на Джербе, я попробовала забыться в объятиях одного торговца, а потом в объятиях одного матроса. Я могу сказать вам совершенно искренне: и тот и другой были моложе Харуджа, но они недостойны быть даже тенью его.

О. X. Теперь скажи мне: не заметила ли ты каких-нибудь особенностей в теле и поведении Харуджа, Когда вы находились с ним в постели?

М. Не знаю, что и ответить, святой отец.

О. X. Правду, правду, дочь моя, это у тебя единственная возможность выбраться из тьмы к свету.

М. Что именно вы хотите узнать?

О. X. Не был ли чрезмерно велик или странно устроен его половой орган?

М. Нет, пожалуй.

О. X. Что такое это «пожалуй»? :

М. Орган был его изряден, но не чрезмерен. У нас на Арки жил один пастух, так взрослые женщины смеясь говорили, что у того орган был вровень ослиному. Про Харуджа я ничего сказать не могу.

О. X. Ни о размере, ни о форме?

М. Ни о размере, ни о форме.

О. X. Так что ничем, кроме любвеобилия чрезвычайного, он от нормального человека не отличался?

М. Как вам сказать…

О. X. Так и скажи. Не склонял ли он тебя к соединению содомским способом?

М. Это как же, святой отец?

О. X. Когда мужской орган применяют не к тому отверстию, кое предназначено в женщине для применения.

М. Такое соединение, святой отец, не почитается в странах восточных особым грехом, а иные ставят его в число наиболее любовных.

О. X. Оставим эту дискуссию, я совсем забыл, с кем имею дело. Не с монашенкою, но с исчадием гаремного ада, но таково уж мое предназначение, что обязан стерпеть все до конца. Стало быть, кроме содомских ласк, никаким другим краснобородый пират тебя не подвергал?

М. Как же, святой отец, многим еще, но однако же ни одна из них не кажется мне теперь отвратною. Насколько мне известно, многие к ним были склонны и предавались во все времена. В этом Харудж ничем не примечателен.

О. X. В чем же его примета? Есть ведь такая?

М. Да, есть.

О. X. Какова же она?

М. А вот какова. Никогда он не допускал, чтобы семя его пролилось в женщину.

О. X. Отчего это?

М. Сие для меня загадка.

О. X. Так он поступал с тобою только или же со всеми другими?

М. Со всеми.

О. X. Вы обсуждали это между собой?

М. Шепотом.

О. X. И какие же выводы приходили вам на ум?

М. Прежде всего думалось о том, что он желает показать свою волю. Мол, все способен преодолеть, даже такой силы соблазн. А раз есть воля, значит, и власть есть.

О. X. А потом что стали думать?

М. Что не хочет он заиметь потомка.

О. X. Противоестественное желание!

М. Воистину!

О. X. Он хочет власти, денег, имений, а может, и царской власти, но не хочет, чтобы у него был сын, которому можно это передать!

М. Мы рассуждали так же и решили, что так быть не может. Есть тут другое объяснение.

О. X. Какое?

М. А вот до этого мы своим умом дойти не смогли.

О. X. Ты сказала мне важное.

М. Я старалась, святой отец.

О. X. Когда ты последний раз видела Харуджа?

М. Тому уж полгода. Он оставил меня на Джербе в том доме, где бывал, но не оставил охранников, иначе бы ваши люди не смогли меня выкрасть.

О. X. Наши люди многое могут. Ты останешься у меня.

М. В качестве кого?

О. X. В качестве пленницы. Тебя будут кормить. Живи и вспоминай. Если вспомнишь что-нибудь о нем кроме того, что уж поведала, дай знать. Я приду.

М. Долго ли мне быть в заключении, святой отец?

О. X. Это знает другой отец. Тот, что всех нас выше.

Глава вторая

МОНАХ И КАНОНИР

Отец Хавьер. Назови свое имя и звание.

Рауль Вальдес. Меня зовут Рауль Вальдес. Отец мой был оружейником в Толедо.

О. X. Ты не пошел по его стопам?

Р. В. Я был младшим сыном и с самого начала знал, что отцовскую мастерскую унаследует мой старший брат Мигель.

О. X. Отец не любил тебя?

Р. В. Не знаю, святой отец.

О. X. Ты отвечаешь непонятно, а я предупредил тебя в самом начале, что ты должен давать ответы предельно точные и предельно честные.

Р. В. Я и стараюсь следовать этим указаниям, истинный крест, потому так и получается.

О. X. Итак, ты не знаешь, как относился к тебе твой отец?

Р. В. У нас не принято выказывать свои чувства по отношению к детям.

О. X. А имущество наследуется лишь по праву старшинства, я правильно тебя понял?

Р. В. Правильно, святой отец.

О. X. Почему ты решил избрать для себя воинское дело?

Р. В. Я неплохо разбирался в оружии, в частности в литье пушек, а денег, чтобы открыть свое дело, у меня не было. Единственный способ быть поближе к пушкам – пойти в армейскую службу.

О. X. Тебя взяли во флот?

Р. В. Да, хотя я не хотел этого.

О. X. Почему?

Р. В. В нашем роду не было моряков. Я не умел плавать и боялся утонуть. К тому же меня неудержимо тошнило во время качки. Я просто лежал без движения, и все.

О. X. Где же ты предполагал служить?

Р. В. На берегу, в какой-нибудь крепости. Благодарение Господу, у испанской короны предостаточно морских крепостей и заморских укреплений.

О. X. Почему же к твоим словам не прислушались?

Р. В. Кто же станет прислушиваться к словам сына простого ремесленника? Кроме тога, в ту пору как раз собирались силы для эскадры сеньора Джеронимо Вианелли, для того, чтобы штурмовать Триполи. Брали всех, кто хотя бы отчасти годился для этого дела. Так я стал матросом.

О. X. Так, значит, ты герой взятия Триполи вместе е сеньорами Вианелли и Наварра?

Р. В. Нет, святой отец, до Триполи я не доплыл. Прежде был штурм города Бужи,там меня и оставили. Командир моей галеры увидел, что в морской службе я совсем плох, и посоветовал перевести меня в сухопутную службу. Благодарение Господу, его словам вняли.

О. X. И ты оказался в форте порта Бужи?

Р. В. Именно так, святой отец.

О. X. И служил там все время до весны позапрошлого года, когда на город напали сарацины во главе с Харуджем?

Р. В. Я ни разу не покидал Бужи за все эти годы, кроме сего случая, когда пришел приказ от кардинала Хименеса на мой счет. Я так боялся морских путешествий, что даже в отпуск ни разу не просился, дабы не вверять себя и на краткое время воле волн.

О. X. Как же ты сносился со своими родственниками?

Р. В. Никак. Я отправил в Толедо два письма, два же получил в ответ. Из писем этих не чувствовалось, что моей судьбой дома кто-то озабочен, и я перестал писать. К тому же у меня наладилась своя жизнь в Бужи.

О. X. Вы завели семью?

Р. В. Тайно. Я не имел права, но так получилось. Видит Бог, случайно. Командиры смотрели на это сквозь пальцы.

О. X. Почему?

Р. В. Это было обычное дело. Многие солдаты обзаводились семьями и детьми за время долгой службы. Я говорю вам всю правду, святой отец, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь пострадал от моей откровенности.

О. X. Пока ваша откровенность не принесла никакой пользы.

Р. В. Спрашивайте дальше.

О. X. Вы хорошо помните тот день, когда к городу подошли корабли Харуджа?

Р. В. Конечно, что же мне не помнить его. Было солнечно, ни ветерка, и вдруг ударили в крепостной барабан.

О. X. Барабан?!

Р. В. Да. Он остался еще от арабов, они установили на верхушке самой высокой башни форта большой берберский барабан. При появлении опасности стражник сразу же начинал колотить в него. Нет лучшего способа поднять мгновенную тревогу.

О. X. Понятно. Что было дальше?

Р. В. Я ночевал у своей супруги.

О. X. Не в казарме?

Р. В. К тому времени я был уже сержантом, и в том случае, когда не было непосредственной опасности…

О. X. Куда же вы направились?

Р. В. На свою батарею, естественно.

О. X. Вы командовали батареей?

Р. В. Нет. Батареей командовал лейтенант Эспиноса, я был главным бомбардиром.

О. X. Это была батарея тяжелых пушек?

Р. В. Нет. Все тяжелые пушки смотрели в сторону моря, дабы отразить нападение кораблей, если они вздумают войти в гавань. Наша батарея находилась в левом крыле форта и должна была обстреливать сухопутные подходы к городской стене. Таких батарей было несколько. Одна – в главной башне, две – в правом крыле. Еще несколько сдвоенных пушек было установлено прямо на крепостных стенах. Мы считали, что вся пустынная равнина перед городскими стенами будет надежно перекрыта их огнем, если нас не захватят врасплох.

О. X. Вас врасплох и не захватили, насколько я сумел понять, так ведь?

Р. В. Да.

О. X. Вы говорите «да», но таким тоном, как будто говорите, наоборот, «нет».

Р. В. Да, Харудж не застал нас врасплох, но, думаю, лишь потому, что сделал это специально.

О. X. Объяснитесь!

Р. В. Он все сделал так, чтобы усыпить наше внимание.

О. X. Яснее не стало.

Р. В. Он дал нам разглядеть его паруса и мачты, и мы тут же запалили фитили своих тяжелых орудий. Он высадил на берег полторы сотни своих пиратов, и они подошли к стенам Бужи на полтора пушечных выстрела и остановились возле старинных развалин. Остановились у нас на виду.

О. X. Это я понял, в чем суть?

Р. В. Мы успокоились.

О. X. Как же так, явился враг, а вы успокоились?

Р. В. Мы слишком хорошо видели, что он нам неопасен. Мы считали, что так или иначе победа нам обеспечена.

О. X. Или Харудж вынужден будет ретироваться, или, если пойдет в атаку, будет разбит?

Р. В. Вы настоящий стратег, святой отец.

О. X. Иногда Господь заставляет нас не только стратегами быть, но даже размышлять о буднях гаремной жизни.

Р. В. Виноват, святой отец, я…

О. X. А теперь скажите мне, долго ли продолжалось такое безобидное противостояние?

Р. В. До полудня. Пираты смотрели на нас и вяло бродили среди развалин, иногда делая неприличные сарацинские жесты в наш адрес. Мы смеялись над ними, приглашали в гости и всякое такое. Корабли не трогались с места. Мы жгли фитили и не теряли бдительности.

О. X. Вас не смущало затянувшееся затишье?

Р. В. Господа офицеры не делились со мной своими соображениями.

О. X. Неужели никому из них не пришло в голову послать разведку, дабы проверить, не готовится ли какая-нибудь отвратительная каверза?

Р. В. Не могу ответить точно. Может статься, кому-то из офицеров такая мысль в голову приходила. Но так или иначе разведка послана не была.

О. X. Насколько я понимаю, Харудж сумел как-то к вам подкрасться.

Р. В. Клянусь всеми ранами святого Себастьяна, план его был чрезвычайно прост. Трудно поверить, что никому из опытных офицеров нашего форта он не явился в голову за все те часы, что продолжалось молчаливое противостояние,

О. X. Так бывает. Гений указывает на то, что лежит у всех перед глазами, нужно только нагнуться и поднять. Потом уже все начинают кричать, как это просто!

Р. В. Вы сказали «гений», святой отец?

О. X. Сказал. Именно это и сказал, а вы что, держитесь другого мнения?

Р. В. Нет, нет; именно так я и думал, только смел себе признаться. Только гениальный военачальник мог так хитро и просто все устроить.

О. X. Не переусердствуйте в восхищении. Гений, да только злой.

Р. В. Да, да, я понимаю, святой отец.

О. X. Ничего вы не понимаете. Итак, что именно он там совершил?

Р. В. Он принял во внимание, что берег к западу от городских стен уходит в море не полого, а обрывается весьма круто. И высота обрыва достигает не менее десяти – двадцати футов. Так что если двигаться под прикрытием этого обрыва, то можно подойти к стенам города вплотную, на расстояние в какую-нибудь сотою шагов. А может, и того меньше.

О. X. Так он и сделал?

Р. В. В тот момент, когда наши канониры начали соловеть от жары и однообразия, вдруг как бы, из-под земли вырвалась на поверхность целая толпа озверевших разбойников. До зубов вооруженных, с криками, от которых леденеет кровь.

О. X. И это произошло как раз напротив вашей батареи?

Р. В. Таков был Божий промысел.

О. X. Что же ваши канониры и что же вы?

Р. В. Вы же знаете, мы, испанцы, не любим неожиданностей. Особенно неприятных.

О. X. Понимаю, ваши люди обратились в бегство?

Р. В. Для начала они растерялись.

О. X. А лейтенант Эспиноса?

Р. В. Думаю, он не утратил храбрости, но зато утратил представление о том, что нужно делать.

О. X. Что тут могло быть неясного: стрелять из пушек, ведь фитили, по вашим словам, были наготове.

Р. В. Так-то оно так, но пираты были слишком близко. Пушки пришлось бы перенацеливать, а пока бы шло перенацеливание, они подобрались бы еще ближе. И так до бесконечности. Нужна была пушка, которой можно было бы управлять так же свободно, как шпагой.

О. X. И такая пушка у вас оказалась?

Р. В. Благодарение Господу, я, и находясь на службе, не оставил своих оружейницких пристрастий. Собственным иждивением была отлита мною небольшая медная пушчонка, которую можно было зарядить менее чем фунтовым ядром. Поднять ее могли всего лишь два крепких солдата. Я тут же бросился к ней, благо она находилась на батарее.

О. X. А сарацины в это время уже у самых стен? Вы рассчитывали одним выстрелом решить исход штурма?

Р. В. Нет, я не был наивен. Рассчитывал я лишь на одно – что мне удастся вселить немного смелости в наших солдат. Увидев сраженного сарацина, услышав гром выстрела со своей батареи, они бы смелее схватились за рукояти своих шпаг. Гарнизон наш был не так уж мал, и в приободренном состоянии он мог бы выстоять перед пиратским натиском.

О. X. Все случилось так, как вы предполагали?

Р. В. Благодарение Создателю, даже лучше. Установив свое создание на спине одного солдата и с помощью другого вращая ствол, я вышел к брустверу. Пираты уже преодолевали неглубокий ров, выдолбленный в каменистой земле. Они были от нас на расстоянии сорока шагов. Низкая глинобитная стена не задержала бы их надолго, оставались какие-то мгновения до кровавой рукопашной схватки.

О. X. Вы стреляли наугад?

Р. В. И да и нет.

О. X. Что это значит?

Р. В. Я сразу же высмотрел в толпе атакующих вожака.

О. X. Каким образом?

Р. В. По повадкам. Он бежал впереди. И по одежде. Он был одет более богато.

О. X. Вы все это успели рассмотреть в такой суматохе и спешке?

Р. В. Понимаю, что слова мои могут звучать неубедительно, но только так оно и было, клянусь всем святым.

О. X. Погодим пока с клятвами. Вы увидели вожака, и что же, сразу поняли, что это Харудж?

Р. В. Я догадался.

О. X. Вы когда-нибудь видели его прежде?

Р. В. Нет.

О. X. Так каким же образом вас посетила эта догадка? На чем она была основана?

Р. В. Не знаю, я догадался. Не спрашивайте меня, святой отец, ничего больше я сказать не смогу.

О. X. Скажите, когда вы увидели сарацинские корабли, вы сразу догадались, чьи они?

Р. В. Многим в городе был известен флаг Харуджа.

О. X. Каков он?

Р. В. Зеленое поле с широким золотым кантом.

О. X. Никто больше не рискнул бы плавать под этим флагом, ни один пират?

Р. В. Это было опасно.

О. X. Харудж мог отомстить?

Р. В. Больше опасности было бы от тех, кто считал себя врагом Харуджа. Очень многие мечтали о победе над ним. И генуэзцы и венецианцы, не говоря уж о наших, испанских флотоводцах. Подняв зеленый флаг с золотым кантом, любой пират подверг бы себя слишком большому риску.

О. X. Что же, сам Харудж не подвергал себя риску, плавая под этим флагом?

Р. В. Не знаю, святой отец, у меня путаются мысли от ваших вопросов. Право, я не слишком силен в логике и прочих умственных рассуждениях. Одно могу сказать, так получалось, что Харудж под своим флагом был непобедим, любой другой сделался бы смертником.

О. X. Оставим это. Вернемся к покинутому нами моменту. Вы увидели Харуджа и задумали попасть именно в него?

Р. В. Да, святой отец.

О. X. Сделать это было легко?

Р. В. Сделать это было невозможно!

О. X. Отчего же?

Р. В. Он бежал, а моя пушка, хоть и была подвижнее всех прочих, оставалась все же слишком грубым орудием. Я мог рассчитывать только на попадание в толпу пиратов. Я мечтал сразить Харуджа, я молился об этом, но был уверен тодько в том, что мое ядро упадет где-то среди бегущей толпы.

О. X. Толпа была велика?

Р. В. Не менее сотни человек, а может, и того более. И как я догадываюсь, всех очень подогревало присутствие вожака.

О. X. Отчего вы так решили?

Р. В. Я не решил, я догадывался.

О. X. Этого мало.

Р. В: Пираты вели себя слишком смело, несмотря на то что дело было для них весьма рискованное. Было также известно, что в самые опасные атаки Харудж всегда лично водит своих людей.

О. X. Откуда это было известно?

Р. В. Такая о нем ходила слава. Так что, когда я увидел перед собой богато одетого, бегущего впереди человека, когда я почувствовал ярость пиратов, то понял – передо мною сам Харудж, краснобородый пират.

О. X. Вам приходилось видеть его прежде?

Р. В. Бог миловал.

О. X. Кроме вас, никто больше не пробовал стрелять по нападавшим?

Р. В. Кто-то стрелял из арбалета. Один или два человека. Но это было безрезультатно.

О. X. Почему?

Р. В. В бегущего человека из арбалета может попасть только очень хороший стрелок.

О. X. У вас не было очень хороших стрелков?

Р. В. Они, вероятно, были среди пехотинцев, но их не оказалось на батарее.

О. X. Итак, вы выстрелили, даже не рассчитывая попасть в него?

Р. В. Я выстрелил, очень желая попасть в него.

О. X. Одного желания оказалось достаточно?

Р. В. Страстного желания, святой отец. Вы так меня спрашиваете, будто я виноват, что попал.

О. X. Не смейте обижаться! Мы занимаемся такими вещами, среди которых обиды неуместны.

Р. В. Извините, святой отец.

О. X. Вы выстрелили, и он сразу упал?

Р. В. Нет.

О. X. Он продолжал бежать?

Р. В. Нет.

О. X. Что же с ним случилось?

Р. В. Он взлетел.

О. X. Взлетел?!

Р. В. Футов на пять над землей. Умирать буду, не забуду этой картины.

О. X. И долго ли он летал?

Р. В. Нет, он сразу упал.

О. X. Хорошо ли вы все видели, не мешал ли вам пороховой дым?

Р. В. Я уже упоминал, что моя пушка была весьма невелика, дыму она дала самую малость, да и тот сразу же был отнесен ветром.

О. X. Дым появился до того, как вы увидели полет Харуджа, или после?

Р. В. Конечно же после. Я понимаю, что вы имеете в виду, спрашивая меня, однако должен повторить: я не ошибся, я не мог ошибиться, он действительно взлетел, и никакой дым помешать мне не мог.

О. X. Куда, по вашему мнению, мог попасть ему заряд?

Р. В. В сердце.

О. X. То есть?!

Р. В. Говоря проще, заряд, вероятнее всего, попал ему в левую часть груди. Может быть, еще чуть левее.

О. X. В плечо?

Р. В. Пожалуй.

О. X. Когда рассеялся дым, вы увидели лежащего Харуджа? Он лежал?

Р. В. Нет.

О. X. Нет?

Р. В. Да.

О. X. Однако я ничего не понимаю!

Р. В. Он лежал, но не на земле, а на руках своих людей, и они быстро уносили его с поля боя.

О. X. То есть этого одного попадания хватило, чтобы отбить такую яростную атаку пиратов?

Р. В. Если бы ядро попало не в Харуджа, а в любого другого, они бы не остановились.

О. X. Что вы сделали, когда увидели, что вашего главного врага уносят с поля боя?

Р. В. Я возблагодарил Господа за то, что он услышал мою немую молитву и направил ядро туда, куда я мечтал его направить. Радость переполняла мое сердце.

О. X. Вы были уверены, что Харудж убит?

Р. В. О да!

О. X. Почему? Ведь вы не знали этого точно?

Р. В. Ни один человек, поверьте мне, ни один человек не мог бы выжить, доведись ему испытать такой удар.

О. X. Но ведь поспешность, с которой пираты уносили тело своего вожака с поля боя, могла означать и то, что они спешили доставить его поскорее к лекарю. Другими словами, он мог быть еще жив, и вам лишь показалось, что он убит.

Р. В. Это правда. Дальнейшие события подтверждают ваши слова. Но в тот момент я не сомневался, что нить жизни этого ужасного человека прервана.

О. X. Вы посетили то место, где был поражен вожак пиратов, после того, как они отступили?

Р. В. Разумеется. Как только они отступили достаточно далеко, я вместе с десятком солдат отправился туда.

О. X. Обнаружили ли вы там что-нибудь интересное?

Р. В. Обнаружили.

О. X. Так говорите. У вас что, перехватило горло? Выпейте воды.

Р. В. Мы обнаружили там руку.

О. X. Руку?

Р. В. Да, святой отец, руку.

О. X. Оторванную?

Р. В. Да, оторванную. И еще немного теплую.

О. X. Вы считаете, что это была рука Харуджа?

Р. В. Что же мне еще считать, подумайте сами?

О. X. Я подумаю, а вы отвечайте на мои вопросы. Вы сразу решили, что это рука его, или кто-то навел вас на эту мысль?

Р. В. Навел. Один солдат.

О. X. Имя?

Р. В. Запамятовал. Вернее, не знаю. Потому что и тогда не знал его.

О. X. Это он первый нашел руку?

Р. В. Он. Он подозвал нас и указал на нее. И первый высказал мнение, что это рука того пирата, в которого попало ядро.

О. X. Кто первым проверил, тепла ли она до сих пор?

Р. В. Не я.

О. X. Кто?

Р. В. Простите, святой отец, не помню. Мне не так часто приходилось в жизни сталкиваться с кровью… а тут еще кость торчит, я почувствовал себя плохо. Я отошел.

О. X. Испанский солдат испугался вида крови, возможно ли в это поверить?!

Р. В. Прошу меня простить, святой отец, мне стыдно.

О. X. Что было с рукой дальше?

Р. В. Насколько я помню, ее взяли в крепость. Да, конечно, взяли.

О. X. Почему «конечно»?

Р. В. Она занимала особое место на пиру. Рука лежала на блюде прямо перед полковником Комаресом.

О. X. Тем самым Комаресом, который является теперь комендантом Орана?

Р. В. Да.

О. X. Пир состоялся в тот же день, когда был штурм?

Р. В. Да.

О. X. Пираты не возобновляли попыток овладеть городом?

Р. В. Они оставили развалины напротив городских ворот и отплыли до наступления темноты.

О. X. На пиру речи велись так, словно главарь нападавших убит и что этот главарь именно Харудж?

Р. В. Да, в этом никто не сомневался.

О. X. В чем именно: в том, что убит главарь, или в том, что убит Харудж?

Р. В. И то и другое не вызывало ни у кого ни малейших сомнений.

О. X. Что было дальше с рукой? Кому она досталась? Не бросили ли ее собакам?

Р. В. Не помню точно, кажется…

О. X. Погодите. Я упустил один важный момент, вы разжалобили меня рассказом о приступе дурноты.

Р. В. Что же делать, мне действительно…

О. X. Как именно она была оторвана?

Р. В. Ужасно! Торчала кость, белая. И мясо. И крови было много, я помню.

О. X. Меня интересует, по какое место она была оторвана, понимаете? Одна лишь кисть или, может быть, выше?

Р. В. Мне кажется, выше.

О. X. Вот так?

Р. В. Нет, еще выше.

О. X. По локоть?

Р. В. Наверное, по локоть.

О. X. Точнее сказать не можете?

Р. В. Точнее сказать не могу.

О. X. Вернемся к пиру. Что случилось с этой рукой после него? У кого она оказалась?

Р. В. Этого я точно сказать не могу. Слышал лишь, что ее не выбросили собакам и погребать не сочли возможным.

О. X. Что же тогда?

Р. В. Ее засушили.

О. X. С какой целью? Как украшение, как трофей? Или, может быть, для того, чтобы подмешивать в снадобья или в вино для крепости?

Р. В. Это мне неизвестно.

О. X. И ничего сверх того, что я у вас выпытал, вы рассказать не можете? А может, не желаете?

Р. В. Что вы, святой отец, клянусь… .

О. X. Не клянитесь? А лучше попытайтесь что-нибудь вспомнить. Мой интерес не праздный и угоден церкви. Угоден больше, чем многие поступки, поражающие своей возвышенностью и богоугодным рвением.

Р. В. Припоминаю я кое-что, святой отец.

О. X. Говорите.

Р. В. Слышал я впоследствии разговоры о том, что сушеная рука эта принесла кому-то вред.

О. X. Кому? Какой?

Р. В. Я пытаюсь, пытаюсь… Пошли какие-то разговоры… Смутные такие разговоры, что это, мол, рука сушеная виновата. А имена… нет, святой отец, имена вспомнить не могу.

О. X. А с чего вдруг пошли эти разговоры? Была ли причина? Ничего не бывает без причины.

Р. В. Была причина.

О. X. Какая?

Р. В. Вспоминаю теперь совсем отчетливо. Разговоры эти пошли сразу после того, как с марсельским кораблем пришло к нам известие, что Харудж не погиб, а только лишь ранен. Вот тогда и начали вдруг говорить, будто и лейтенант такой-то умер не сам собой, а от сушеной руки. И писарь при штабе полковника не подавился смоквой, а был схвачен за горло все той же рукой.

О. X. Раньше таких разговоров не было, а потом пошли?

Р. В. Точно так.

О. X. И какие же давались объяснения всем этим событиям? И давались ли?

Р. В. Давались. Сам слышал несколько раз. Разговоры такие не поощрялись полковником и священником и потому не велись открыто.

О. X. Какова же была основная мысль этих бесед?

Р. В. Говорилось, что поскольку пират жив, то у руки его сохраняется с ним связь.

О. X. Почему?

Р. В. Мол, человек он непростой, и этим все объясняется. Когда бы он умер, тогда умерла бы и рука его, теперь же он управляет ею и может неосторожного схватить за горло.

О. X. Что же говорил на это ваш священник?

Р. В. Он очень сердился и называл эти мысли суеверными и богопротивными бреднями.

О. X. Как вам кажется, был ли он прав?

Р. В. Кто?

О. X. Священник.

Р. В. Право, святой отец, я…

О. X. Понимаю, не рискуете высказываться по этому поводу, да? Боитесь, что и вас обвинят в богопротивных измышлениях? Не бойтесь.

Р. В. Как же можно не бояться? Длительная служба в отдаленных дикарских странах подтачивает отчасти веру, но не до такой же степени. Не заставляйте меня, святой отец, опускаться мыслью в эту черную пучину!

О. X. Скажите мне по крайности, кто-нибудь из солдат и офицеров поверил в эти измышления?

Р. В. О том, что кто-то поверил, говорить не берусь, но мрачность они в гарнизоне поселили большую.

О. X. А отношение к Харуджу не переменилось ли?

Р. В. Его и прежде боялись, а после той истории с ядром стали к нему относиться суеверно, мол, нельзя его иначе поразить, как ядром серебряным, и прочее в том же роде.

О. X. Значит, не только вы, но и многие другие считали, что он получил смертельную рану?

Р. В. Конечно. Ведь многие это видели. Два десятка человек, никак не меньше.

О. X. Что ж, канонир Рауль Вальдес, придется вам на некоторое время задержаться в столице.

Р. В. Могу ли я при таком стечении обстоятельств посетить Толедо и повидать родных?

О. X. Нет. Вы и Мадрид вряд ли сможете повидать. Вы останетесь здесь, в моем доме. Останетесь на срок неопределенный. Жалованье будет вам исправно выплачиваться.

Р. В. Это наказание, святой отец?

О. X. Это не наказание. Тем, кого я наказываю, денег не платят. Это другое.

Р. В. Смею поинтересоваться, что же?

О. X. Назовем это предосторожностью.

Р. В. Мне что-то угрожает?

О. X. Не пугайтесь. В стенах этого дома вы в безопасности. Не скажу, что в полной, но в максимальной.

Р. В. Что же мне может угрожать здесь?

О. X. Отвечу честно, не знаю.

Р. В. Вы меня специально пугаете, чтобы…

О. X. Напуганный вы мне ни к чему. Я просто вас предупреждаю, будьте готовы.

Р. В. К чему?!

О. X. Вспомните про сухую руку.

Р. В. Руку?

О. X. Да, руку, которую вы оторвали. Я не хочу сказать, что это будет именно рука. Может быть, что-нибудь другое. Примечайте, запоминайте и зовите на помощь, если что.

Глава третья

МОНАХ И НАДСМОТРЩИК

Отец Хавьер. Перестаньте оглядываться. Если вы станете говорить правду, с вами ничего не сделают.

Луиджи Беннариво. Я стану говорить правду. А что там лежит, святой отец?

О. X. Там в углу? Пыточные инструменты.

Л. Б. Зачем? Поверьте, я не собираюсь упорствовать!

О. X. Будь я уверен, что вы собираетесь упорствовать, я бы к вашему появлению приказал зажечь пыточный горн и хорошенько раскалить щипцы и иглы. Как видите, в горне нет огня. Но возжечь его не составит труда. При необходимости. Теперь отвечайте, а я буду спрашивать.

Л. Б. Я готов, святой отец.

О. X. Ваше имя Луиджи Беннариво?

Л. Б. Да.

О. X. Вы родом из Неаполя?

Л. Б. Из небольшого городка рядом с Неаполем.

О. X. Как он называется?

Л. Б. Сторцо. Да это и не городок, по правде сказать, скорее деревушка.

О. X. Сколько вам лет?

Л. Б. Скоро будет пятьдесят.

О. X. Чем вы занимаетесь в жизни?

Л. Б. Я фонарщик в порту Валетты, что на острове Мальта, в области рыцарей ордена иоаннитов.

О. X. Всегда ли вы были фонарщиком?

Л. Б. Не более двух лет я в этой должности;

О. X. Чем занимались ранее?

Л. Б. Служил в орденском флоте. Сначала был гребцом, и после был гребцом, а потом уж благодарение Господу, произведен был в надсмотрщики. Не более как пять лет тому.

О. X. Сколько же лет вы проплавали?

Л. Б. Много. Еще юношей норманны выкрали меня из моего родного городка и увезли на Сицилию, где у них тогда еще было королевство. Три года я работал на виноградниках возле Атраганте и жизнью своей был доволен.

О. X. Норманны обращались с вами хорошо?

Л. Б. Сказать по правде, я и не видел-то их почти. Их тогда уже мало было в тех краях. Я уже думал, что всю жизнь проведу на виноградниках, даже девушку себе присмотрел, чтобы жениться, но тут случился бунт.

О. X. Кто против кого бунтовал?

Л. Б. Сказать по правде, я так и не понял. Но виллу сожгли, и пришлось бежать в горы.

О. X. Вы тоже жгли?

Л. Б. Нет, не жег и потому вернулся, но меня схватили и продали в рабство.

О. X. Кому?

Л. Б. Рыцарям. Они тогда окончательно отбили острова Мальта и Гоцо у норманнов, и им требовались люди во флот. В те времена трудно было найти людей за деньги, приходилось сажать на весла рабов.

ОХ. А что, раньше на галерах плавали волнонаемные гребцы?

Л. Б. Конечно. Это была венецианская мода. Купцы – народ экономный. Когда они плыли за товаром на Восток, на Кипр или в Египет, они брали только половину людей на весла, а остальных добирали в Дураццо, за треть цены.

О. X. Как же галера может плыть с половиной гребцов? Не рассказываете ли вы мне сказки?

Л. Б. Как можно, святой отец. Сказать по правде, все гребцы требуются только в бою, да чтобы красиво выйти из порта, а в обычном походе гребет только каждый третий.

О. X. А остальные?

Л. Б. Отдыхают.

О. X. Спят?

Л. Б. И спят. А чаще играют в кости.

О. X. Как это, они же прикованы?!

Л. Б. Прикованы, да. А впрочем, и не все прикованы. Когда меня перевели на загребное весло, я в своих кандалах свободно передвигался от носовой платформы до кормовой. Главное – не греметь железом, когда спит капитан.

О. X. Что такое загребное весло?

Л. Б. Такое всегда есть на первой, восьмой и шестнадцатой банках, по нему равняются все остальные. Туда всегда сажают человека вольного, от него сильна зависит порядок хода, а в ситуации бедовой загребной может оказаться спасителем. Им даже деньги платят. Можно до загребного весла возвыситься и многолетним честным трудом.

О. X. Как вы?

Л. Б. Как я.

О. X. Но, насколько я понял, ваша карьера на этом не остановилась, вы пошли выше.

Л. Б. Пошел.

О. X. Как это случилось?

Л. Б. Мне повезло, наш галеас попал в шторм у сицилийского берега, и хоть до суши было рукой подать, нам это не помогло, Сели мы брюхом на камни, корпус пополам переломило. Тем, кто был прикован обычным порядком, не повезло. Забрала к себе пучина. Я же не только выплыл, но Богом был сподоблен вытащить самого капитана.

О. X. И он решил вам отплатить?

Л. Б. Человек, доказавший свою верность, повсюду ценен, святой отец.

О. X Он сделал вас надсмотрщиком?

Л. Б. Он желал меня сделать старшим надсмотрщиком, то есть боцманом, но этому воспротивились.

О. X. Кто?

Л. Б. Обстоятельства. В те месяцы флот иоаннитов потерял много галер, и без работы осталось много опытных боцманов, их нельзя было обойти, не огорчив сердечно. Кроме того, иоанниты недолюбливают итальянцев.

О. X. Отчего же?

Л. Б. Оттого, что все чины у них и магистр, французы поговаривают, еще со времен короля Филиппа Красивого.

О. X. Итак, ваш новый покровитель… как его звали?

Л. Б. Барон Рейналь.

О. X. Он взял вас к себе?

Л. Б. Да.

О. X. Что за корабль вам достался?

Л. Б. Трофейный. Турецкий галиот.

О. X. Турецкий? Чем он отличается от генуэзского?

Л. Б. Генуэзские немного меньше, и у них по-другому расположены весла. А турецкие почти такие же большие, как галеры, но без носовой платформы и без фок-мачты. Поговаривают, что турки делают так специально, чтобы у судов был невоенный вид.

О. X. Зачем?

Л. Б. Чтобы на случай войны их не реквизировали. По «Консульской книге» все трехмачтовые суда признаются боевыми, и портовое начальство в случае нужды может их приписать к флоту на время военных действий.

О. X. Как вы назвали свой новый корабль?

Л. Б. Называл барон, и назвал он его «Реаль».

О. X. Команда уже была на нем?

Л. Б. Команда явилась туда вместе с нами, ибо, как я уже говорил, посудина была трофейная.

О. X. То есть вам не позволили самим набирать экипаж?

Л. Б. Это невозможно: никогда нет достаточного количества подходящих каторжников, и никогда нет достаточного количества денег, чтобы набрать вольных моряков.

О. X. Как я понимаю, вам достались те, кто был в это время в тюрьме иоаннитов.

Л. Б. Нет, не в тюрьме, а в тюремной галере.

О. X. Что это такое?

Л. Б. Там всегда держат новых пленных, только что добытых в бою. Нам достались такие.

О. X. Это были мусульмане?

Л. Б. Не только, но все они были с большой турецкой галеры, потопленной неподалеку от Мальты. На нее случайно наткнулась эскадра иоаннитов. Сарацины, судя по всему, были пиратами, но не хотели в этом признаваться.

О. X. Почему?

Л. Б. Их бы подвергли пыткам, дабы выведать, где они прячут прежде награбленное.

О. X. Но ведь их можно было сначала подвергнуть пыткам, дабы они сознались, что они пираты?

Л. Б. Не знаю почему, но это сделано не было. Перед нами выстроили две сотни оборванцев и предложили выбрать из них девяносто шесть гребцов. Боцман Талио в это время в городских тавернах вербовал вольных пьяниц, на загребную работу.

О. X. Как вы отбирали тех, кто вам более подходит?

Л. Б. Сначала, конечно, христиан, тех, что покрупнее да поздоровее видом. Без преувеличения скажу, лучшие гребцы на всем Средиземноморье неаполитанцы и испанцы. Любой капитан стремится заполучить сначала их.

О. X. В этой компании их было немного, я правильно понял?

Л. Б. Да, святой отец. Не более десятка человек. Нет, даже менее десятка, что сказалось впоследствии.

О. X. Кого вы выбрали дальше?

Л. Б. Обычно, так повелось, после христиан, попавших на галеры за небольшие прегрешения – кражу, супружеские преступления,– капитан выбирает два-три десятка мусульман, турок. Тех, кого покупают на невольничьих рынках.

О. X. Чем же они хороши?;

Л. Б. Это разноплеменный обычно народ. Договориться для бунта им друг с другом трудно, да они чаще всего о бунте и не помышляют. Галера для них просто дом родной. Их используют для разных работ на корабле, для пополнения запасов воды, дерева и еды. Их даже и приковывают не слишком тщательно, а как получится.

О. X. А по внешнему виду они отличаются от прочих?

Л. Б. Их бреют, но на голове оставляют пучок волос, именно для того, чтобы было видно, кто они такие.

О. X. А гребцы-христиане, их тоже бреют?

Л. Б. Не всех. Тех, о ком мы уже говорили, не бреют вовсе. Им дозволена борода. И если нет злых насекомых, они в плавании отращивают себе чудовищные шевелюры. Это такой род щегольства особого.

О. X. Но есть и другие?

Л. Б. Есть, святой отец. Это каторжники пo суду. Не аферисты, бродяги или неверные мужья, это убийцы и преступники против власти. Вот им никто бороды носить не разрешит. Корабельный брадобрей скоблит им башку каждый понедельник до синего цвета. Их приковывают особо.

О. X. То есть?

Л. Б. Если он сидит у левого борта, то за правую ногу, если у правого – за левую. Причём приковывают их пожизненно, они даже место не вольны поменять.

О. X. Таких было большинство?

Л. Б. Вот тут начинается непонятное, святой отец.

О. X. Говорите.

Л. Б. Барон Рейналь, а при нем все время находился портовый начальник, вдруг нарушил порядок выбора.

О. X. В чём это заключалось?

Л. Б. Вместо того чтобы набрать примерно поровну каторжников и мусульман, он почти отказывается от первых и выбирает себе подавляющее число вторых.

О. X. Чем это можно было объяснить?

Л. Б. Я не удержался и задал тот же вопрос барону. Он не поставил меня на место, а грустно ответил, что, если бы у него была возможность, он бы отказался от каторжников вообще. Ни одного из них ему не хочется видеть на своем галиоте.

О. X. Больше он ничего не сказал?

Л. Б. Только вздохнул.

О. X. Как же вы отбирали тех, кого не хотели брать?

Л. Б. Я предложил господину барону очень простой способ, который бы нас обезопасил.

О. X. В чем он заключался?

Л. Б. Наше судно было боевое, поэтому мы не имели права выходить в море с неукомплектованным экипажем. Нам надлежало из нежелательных каторжников выбрать семерых. Разумнее всего было бы остановиться на тех, кого менее всего можно было бы опасаться. Правильно?

О. X. Правильно.

Л. Б. Я сам подошел к их строю и первым указал на однорукого старика.

О. X. Однорукого?!

Л. Б. Да.

О. X. Когда это было, в каком году?

Л. Б. Еще до похода Педро Наварро в Северную Италию. Да, еще до похода.

О. X. То есть не менее семи лет назад?

Л. Б. Да, именно так, святой отец.

О. X. И это был старик?

Л. Б. Настоящий старик, старше, чем я сейчас.

О. X. Он мог и притвориться!

Л. Б. Кто, святой отец? Вы так возбудились!

О. X. Не важно кто. Не важно. И продолжим. Я уже успокоился. Совсем!

Л. Б. Продолжим.

О. X. Кто был вторым?

Л. Б. Еще один старик, с бельмом.

О. X. С бельмом?

Л. Б. Да.

О. X. С настоящим бельмом? Впрочем, можете не отвечать. С бельмом так с бельмом! Кто за ним?

Л. Б. Мальчишка.

О. X. Что значит «мальчишка»?

Л. Б. Очень невысокий, коренастый. Зубы все гнилые. Глаза бессмысленные. Звереныш.

О. X. За что же его на каторгу?

Л. Б. Поговаривали, что он зарезал своих родителей.

О. X. Зарезал родителей?

Л. Б. И съел.

О. X. Как это – съел?

Л. Б. Поговаривали.

О. X. Четвертый?

Л. Б. Немой.

О. X. Старик?

Л. Б. Нет, средних лет мужчина. Рост выше среднего, но не так чтобы слишком.

О. X. Сложения?

Л. Б. Обыкновенного. Не атлет, но и не рыхлый, как утренний творог.

О. X. Какой такой творог?

Л. Б. Есть такая поговорка в Аграганте.

О. X. В Сторцо такой поговорки нет?

Л. Б. Извините, святой отец.

О. X. Итак, немой?

Л. Б. Он и вел себя как немой. Все немые так ведут себя. Я повидал на своем веку немых. У нас в Аграганте. Настоящий немой!

О. X. Это он вам сам сказал?

Л. Б. Да. То есть показал. Жестами.

О. X. Вы велели открыть ему рот?

Л. Б. Да.

О. X. У него не было половины языка?

Л. Б. Язык у него был на месте. И тогда я усомнился.

О. X. В чем это выразилось?

Л. Б. Я взял фитиль. Тлеющий фитиль. И поднес к его подбородку.

О. X. Ну?

Л. Б. Он корчился от боли. Он пускал слюну и скрипел зубами, он закатывал глаза, а потом рухнул.

О. X. Но не сказал ни слова?

Л. Б. Ни одного.

О. X. И тогда вы решили, что он действительно немой?!

Л. Б. Не только я, и барон Рейналь, и портовый начальник стали держаться того же мнения.

О. X. Я не обвиняю вас, не надо пугаться и посматривать в тот угол. Я так въедливо спрашиваю, потому что мне нужно восстановить картину во всех подробностях.

Л. Б. Я понимаю, святой отец.

О. X. Теперь продолжим. Где вы поместили на своей галере этого немого?

Л. Б. Об остальных вы меня не хотите спросить?

О. X. А было что-нибудь примечательное? Ручаюсь, среди них оказался одноногий, чахоточный и один негр.

Л. Б. Ноги были изуродованы в той или иной степени у всех троих.

О. X. И вот они на галиоте.

Л. Б. Я поместил их в носовой части. Так положено делать с людьми подозрительными.

О. X. В чем тут хитрость?

Л. Б. Сидя спиной к своим возможным сообщникам, труднее на них повлиять. Как только кто-нибудь из них поворачивал голову, я слегка «гладил» ему спину хвостом своего бича.

О. X. Вы их не били?

Л. Б. Настоящий надсмотрщик очень редко по-настоящему пускает в дело свой бич. Надо, чтобы галерник боялся не удара, а прикосновения.

О. X. Господин Рейналь так и не сказал вам, почему именно каторжникам надо уделять особое внимание?

Л. Б. Нет. До длительных и доверительных разговоров со мной он не снисходил.

О. X. Вы думаете, он получил какие-то предупреждения от капитана порта, что ему следует опасаться кого-то из каторжников?

Л. Б. Я видел, что они перешептывались во время набора команды, но что говорил ему капитан порта, я знать не могу.

О. X. Но тем не менее вы понимали, что надо держать ухо востро, имея дело с этими бритыми?

Л. Б. Во-первых, к таким людям всегда и на всех кораблях отношение особое. Меня не нужно было специально предупреждать, я знал, как себя с ними вести.

О. X. Как?

Л. Б. Я лично проследил за тем, как их будут приковывать. Перед этим я лично проверил кандалы, нет ли там надпилов или других хитростей. Я стоял рядом, когда корабельный плотник загонял молотом металлические стержни в дубовый брус. Это был мой первый поход, и я не хотел опростоволоситься.

О. X. Вы хотите сказать, что все было сделано как следует, правильно?

Л. Б. Я не знаю, как бы можно было сделать лучше. Уверяю вас, святой отец!

О. X. Принимаю ваши уверения.

Л. Б. А мне кажется, что ни одно мое слово не кажется вам убедительным.

О. X. Не имеет никакого значения, что вам кажется. Скажите, с кем мог разговаривать этот немой, сидя на своем месте, на своей банке?

Л. Б. Он же был немой!

О. X. Если бы он не был немой?

Л. Б. С соседом справа.

О. X. Соседа справа у него не было?

Л. Б. Нет, он сидел у борта.

О. X. Они вдвоем ворочали одно весло?

Л. Б. Да, на этом галиоте было устроено так. Мне не слишком нравится эта конструкция, потому что…

О. X. Могло быть так —один гребец изо всех сил налегает, а второй только делает вид, что трудится?

Л. Б. Трудно это представить, надо, чтобы сосед на это согласился.

О. X. Кто на судне занимался раздачей пищи?

Л. Б. У нас был кашевар, а у того помощник. В обязанности помощника как раз и входило разносить еду тем, кто сам не мог за ней подойти.

О. X. Как звали помощника?

Л. Б. Не помню.

О. X. Сколько раз в день он подходил к немому?

Л. Б. Нисколько.

О. X. Не понимаю.

Л. Б. Капитан запретил ему это делать.

О. X. Почему?

Л. Б. Он велел, чтобы кормежкой каторжников занимался я, и только я.

О. X. Умный человек ваш капитан.

Л. Б. Разумеется, святой отец.

О. X. Какие еще новшества он ввел по отношению к этим семерым?

Л. Б. Да больше… нет, постойте, он запретил брить им бороды, всем.

О. X. Бороды?

Л. Б. Да.

О. X. Как вы думаете, чего именно он хотел: чтобы у них начали отрастать волосы на лице или чтобы к каторжникам не подходил брадобрей?

Л. Б. Не могу сказать.

О. X. Ладно. Теперь ответьте мне: за все время плавания у вас хотя бы раз появилось подозрение, что этот немой никакой не немой?

Л. Б. Клянусь всеми святыми, нет.

О. X. Вы ни разу не заметили, чтобы он к кому-нибудь обращался, по-своему, по-немому, или как-нибудь иначе?

Л. Б. Нет.

О. X. Не чувствовалось ли в прочих галерниках к нему чего-нибудь вроде особого почтения, уважения?

Л. Б. Нет.

О. X. И вообще было ли что-нибудь необычное в этом плавании?

Л. Б, Только особые строгости, заведенные капитаном. Прежде он был более спокойным.

О. X. О каких строгостях вы еще не упомянули?

Л. Б. Он запретил любое передвижение по палубе в ночное время.

О. X. Что это значит?

Л. Б. Это значит, что те вольнонаемные гребцы, которые днем были не прикованы, на ночь тоже садились на общую цепь. Им это не нравилось.

О. X. Почему?

Л. Б. Сидя на общей цепи, приходилось испражняться под себя, а они привыкли делать это с фальшборта в море.

О. X. Кому же разрешалось ночью ходить свободно?

Л. Б. Только капитану, офицерам и боцману.

О. X. А вам?

Л. Б. Я ночью спал в помещении под палубой. Не мог же я круглые сутки находиться на ногах!

О. X. Значит, ночью он оставался один?

Л. Б. Кто?

О. X. Здесь я задаю вопросы.

Л. Б. Простите, святой отец.

О. X. Куда направлялся ваш галиот?

Л. Б. Мы сопровождали кого-то высокопоставленного к иллирийскому побережью.

О. X. Точнее сказать не можете?

Л. Б. Нет, я был всего лишь надсмотрщиком, недавним рабом, мне не положено было что-либо знать, кроме бича и кулака.

О. X. Сколько кораблей было в вашей эскадре?

Л. Б. Три. Большой венецианский галеас, на нем находился тот, кого мы сопровождали. Галера с полным боевым вооружением, с десятью пушками и ротой солдат. Кроме аркебуз у них были даже баллисты. Лучший корабль во всем орденском флоте.

О. X. Когда вы достигли иллирийского побережья?

Л. Б. Это был вечер в канун Святого Франциска.

О. X. Это был какой-то определенный порт?

Л. Б. Нет. Небольшая тихая бухта. Возможно, на берегу находилось какое-то селенье, но я не могу сказать точно.

О. X. Вы случайно вышли к этой заброшенной бухте или таков был ваш план?

Л. Б. Святой отец, вы спрашиваете меня о вещах, о которых я не могу ничего знать,

О. X. Раз я спрашиваю, надо отвечать!

Л. Б. Не знаю.

О. X. Вы встали на якорь?

Л. Б. Да.

О. X. Кто-нибудь высадился на берег?

Л. Б. От галеаса отчалила лодка с десятью примерно людьми. Кто они были, мне неизвестно.

О. X. Ваш корабль не покинул никто?

Л. Б. Да.

О. X. Вы даже не отправили людей за водой и овощами?

Л. Б. Обычно это делается, Но господин барон сказал, что у нас достаточно и воды и провианта и что oн не может отправить половину своих солдат на берег, когда еще неизвестно, что нас ждет впереди.

О. X. Что он имел в виду?

Л. Б. Почем мне знать?

О. X. Он был уверен в скверном окончании дела?

Л. Б. Может быть и так.

О. X. И за все время плавания через Адриатику его настроение не улучшилось?

Л. Б. Похоже, что так.

О. X. Вы говорите как-то неуверенно!

Л. Б. Как же я могу говорить уверенно о том, о чем не имею, твердого представления?

О. X. Он был мрачнее, чем обычно в этот вечер?

Л. Б. Дайте подумать, все же прошло столько дет.

О. X. Думайте, думайте, ответы без раздумья мне не нужны. Подумали?

Л. Б. Да, он сказал несколько невразумительных фраз, ни я, ни боцман, ни офицеры ничего не поняли.

О. X. Но какая-то тревога поселилась в ваших сердцах?

Л. Б. Можно сказать и так.

О. X. Вы, как всегда, улеглись спать?

Л. Б. Да.

О. X. Но вам не спалось?

Л. Б. Нет, заснул я хорошо.

О. X. Но?!

Л. Б. Вдруг сон с меня слетел. Может статься, это было от скверного сицилийского вина, которое я пил вечером. Меня неудержимо потянуло наверх. Я поднялся. Луна еще не села. Море сияло. Небо было такое чистое, какое бывает только в августе.

О. X. Вы на все это успели обратить внимание?

Л. Б. Я натура не поэтическая, как вы, наверно, успели заметить, но в тот раз было именно так. Наш галиот так и застыл в серебряном лунном свете: палуба черная, свет из-за высокого фальшборта на нее не падает, только храп и ночные жалобы. Так меня разобрало, святой отец, что, не поверите, даже позыв мой как-то пропал. Стою, смотрю, любуюсь необычайной ночной картиной, и вдруг взгляд мой падает туда.

О. X. Куда?

Л. Б. К левому борту. К той банке, где сидит наш немой. От моего места было заметно – там что-то происходит. Я присел тихо на корточки, и что же?

О. X. Что?!

Л. Б. Каторжник у каторжника бороду выщипывает!

О. X. Чем?

Л. Б. Да трудно понять. Видно только, что голова у немого дергается. За ними-то море серебряное, они как на блюде нарисованы. А, вспомнил.

О. X. Что?

Л. Б. Вспомнил слова капитана перед его отходом ко сну. Он выразился в том смысле, что за пять дней настоящая борода не отрастет.

О. X. Настоящая борода?

Л. Б. Да. Я, клянусь всем святым, тут же сообразил, что немой – человек особенный и у меня есть возможность еще раз отличиться перед господином бароном. Стал я тихо к ним подкрадываться. Галерники спят-сопят. Я так осторожно ступаю. Немой трясет головой. И ночь.

О. X. Они не услышали, как вы приближаетесь?

Л. Б. Кто его знает! Вообще-то звуков на корабле хватает: и дерево потрескивает, и ветры испускаются от дрянной солонины… Одним словом, подхожу. Бич свой из-за пояса вытаскиваю. Ну, думаю, сейчас я дознаюсь, почему этот лысый каторжник не желает показать Божьему свету, какого цвета у него борода.

О. X. Вы никого не разбудили? Я имею в виду из солдат?

Л. Б. Нет, я же хотел отличиться. И только вытащил бич, как он встает.

О. X. Немой?

Л. Б. Немой. И говорит.

О. X. Немой?

Л. Б. Да. Он говорит: «Зачем ты сюда пришел? Ты за смертью своей пришел?!»

О. X. Он громко это сказал?

Л. Б. Наверно, громко, но меня поразил бы и его шепот. Я оцепенел. Тогда он повторил свой вопрос, громогласно и с присовокуплением оскорбительных слов в мой адрес. Я попытался что-то ответить. Тогда он вытащил стержень своей каторжной цепи из дубового бруса и ударил меня в грудь.

О. X. Он вытащил этот стержень одним рывком?

Л. Б. Нет, спокойно, без напряжения, медленно, как из масла. Я смотрел как завороженный и не мог двинуть рукой. Тогда он ударил меня.

О. X. Куда?

Л. Б. По голове. И я рухнул без чувств.

О. X. Именно от удара?

Л. Б. Скорей от неожиданности. Я лежал без чувств, но видел, как он вскочил на перекладину, что была перед передней банкой, и что-то прокричал на сарацинском наречии. И весь галиот, все гребцы вскочили на ноги и прокричали в ответ…

О. X. О Харудж!

Л. Б. Так вы все знали, святой отец?

О. X. Не все.

Л. Б. Я сейчас поражен ничуть не меньше, чем тогда ночью, под луной.

О. X. Что же было дальше?

Л. Б. Был бой. Харудж в мгновение ока освободил несколько десятков сообщников.

О. X. Они попали вместе с ним на галиот или сделались сообщниками уже там?

Л. Б. Одному Богу это известно.

О. X. Одному Богу и одному Харуджу.

Л. Б. Был бой. Харудж собственноручно заколол господина барона, солдаты спросонья ничего не могли понять. Мало кто сопротивлялся. Была паника. Кто-то прыгнул в воду, и тогда я сообразил, что мне тоже лучше поискать счастья на берегу, пусть и на пустынном.

О. X. Это конец вашей истории?

Л. Б. Да, святой отец. Больше мне рассказать нечего. Разве что о том, что, овладев галиотом, Харудж атаковал и боевую галеру.

О. X. Он взял ее на абордаж?

Л. Б. Он не безумец, у него не хватило бы сил для этого, он просто с ходу протаранил ее борт и скрылся в темноте. Луна ушла с небосклона в темноту.

Глава четвертая

МОНАХ И КУЗНЕЦ

Отец Хавьер. Назови свое имя?

Клементио Мендоса.. Меня зовут Клементио, имя отца Мендоса.

О. X. Откуда ты родом?

К. М. Из города Виго.

О. X. Кто был твой отец?

К. М. Он был лекарем.

О. X. Учился ли он этому ремеслу?

К. М. Да, святой отец, учился. Четыре года в Саламанке и еще четыре в Севилье.

О. X. Отчего же он не остался в большом городе, где легче найти практику?

К. М. В большом городе больше лекарей и без протекции нечего рассчитывать на хорошее место.

О. X. Он вернулся в Виго, потому что это был его родной город?

К. М. Нет. Отец не любил рассказывать о своем прошлом, только один раз он упомянул деревню Вилласьерра и сказал, что она находится недалеко от Бургоса.

О. X. Тебе, как я понял, бывать там не приходилось.

К. М. Нет.

О. X. И твоему отцу тоже?

К. М. Насколько я могу судить, да.

О. X. Почему же он отправился именно в Виго?

К. М. Из-за женщины.

О. X. Она была состоятельна?

К. М. У нее был собственный дом и хлебная лавка.

О. X. Твоя мать была привлекательная женщина?

К. М. Не знаю.

О. X. Не понимаю: ты не можешь определить, хороша ли была она?

К. М. Я просто никогда ее не видел.

О. X. Изволь говорить яснее, у меня нет времени на то, чтобы распутывать твои загадки.

К. М. Куда уж яснее! Я никогда не видел своей матери.

О. X. Она что, умерла в день родов?

К. М. Может статься, что она жива и по сей день.

О. X. Ты меня совсем запутал.

К. М. Вы задаете вопросы, я на них отвечаю. Меня предупреждали говорить только, правду, вот я и стараюсь.

О. X. Хорошо, скажи сейчас то, что нужно сказать, чтобы эта путаница рассеялась.

К. М. Жена моего отца не была моей матерью. Отец прибыл в Виго вместе со мной. Я подкидыш или плод какой-то тайной, может быть запретной, любви. Я никогда не видел своей матери. Отец никогда о ней не заговаривал. Я даже не могу решить, то ли он ее боготворил, то ли ненавидел.

О. X. Мужчина, самостоятельно воспитывающий ребенка, вещь неслыханная,

К. М. Отец тоже так считал, поэтому женился на первой же женщине, которая ему подвернулась. То, что она была родом из Виго, его нисколько не смущало.

О. X. Что же дальше, ты вырос?

К. М. Со временем такое происходит со всеми.

О. X. Отец пытался привить тебе любовь к врачебному ремеслу?

К. М. Возможно, он был неплохим врачом, но отвратительным учителем. Если он что и сумел мне привить, так это острую неприязнь ко всем этим клистирам, кровопусканиям и нарывам. В провинции болеют очень скучными болезнями.

О. X. Что ты имеешь в виду под интересными болезнями?

К. М. То же, что и все остальные.

О. X. А именно?

К. М. Болезни, порождаемые любовью, войной и злоупотреблениями.

О. X. Ты высказал свои мысли отцу?

К. М. Нет, тогда у меня не было никаких особенных мыслей. Я ничего не высказывал, а только выказывал полное пренебрежение к однообразной возне, которой он был занят.

О. X. Вряд ли это могло ему понравиться.

К. М. Вы как в воду глядите.

О. X. И что же, он выгнал тебя из дому?

К. М. Выгнал, но недалеко.

О. X. Куда же?

К. М. В хлебную лавку.

О. X. У тебя открылась торговая жилка?

К. М. Не знаю, как насчет жилки, а вот жила одна у меня точно открылась.

О. X. Говори проще, мне некогда раздумывать над твоими словечками.

К. М. Я был в том возрасте, когда юноша замечает, что между мужчинами и женщинами есть разница.

О. X. Ты стал волочиться за девицами?

К М. Причем с огромным успехом, что, как известно, приносит огромные неприятности.

О. X. Многие юноши в Виго начали тебя ненавидеть за успех у женщин.

К. М. Дева Мария, не думал, что священники ныне так разбираются в делах любовных.

О. X. Твой отец не одобрял твоего поведения?

К. М. На мое поведение ему было плевать. До определенного момента.

О. X. Какого именно?

К. М. Прискорбно в этом признаваться, но моя мачеха…

О. X. Говори, говори, я не смущен.

К. М. Моя мачеха решила, что тоже может воспользоваться тем, чем пользуется полгорода.

О. X. Ты откликнулся на ее зов?

К. М. Нет.

О. X. Ты испытывал сыновние чувства к ней?

К. М. Я их не испытывал даже к отцу, хотя и имел на это основания.

О. X. Что же тебя остановило?

К. М. Я не хотел трудиться дома, имея столько работы на стороне.

О. X. Что же было дальше?

К. М. То, что всегда бывает в таких ситуациях. Мачеха донесла отцу, что я к ней приставал. У него хватило глупости ей поверить. Когда к нему приходили жаловаться отцы и женихи самых симпатичных и молоденьких девушек Виго, он не верил им, а тут…

О. X. Ты говоришь с такой горечью…

К. М. Еще бы! Заподозрить, чтобы я до такой степени потерял чувство прекрасного пола…

О. X. Ты был изгнан из дома?

К. М. Наверняка так бы и было, но, если быть точным, я бежал!

О. X. Почему?

К. М. Все потому же, святой отец. Я узнал, что меня собираются убить. Последней моей пассией была дочь самого алькальда. А это был человек без воображения.

О. X. Куда ты направил свои бесчестные стопы?

К. М. Помолившись и раскинув мозгами, л решил, что лучше всего мне подошло бы оказаться в большом портовом городе. А там будет видно.

О. X. Где же ты оказался? Кстати, Виго тоже портовый город!

К. М. Но небольшой. Направился я в Малагу. Там быстро оказался на корабле, одного грека.

О. X. Ты стал гребцом на галере?

К. М. Зачем же было ради этого покидать родной дом? Я понравился купцу, и он решил, видимо, что я могу быть ему полезен. Проверить это ему не удалось.

О. X. Что случилось?

К. М. Буквально на третий день плавания на нас напали сарацины.

О. X. И ты попал в рабство?

К. М. Да. Святая Мария, что это были за дни! Я с ужасом вспоминаю о них!

О. X. С ужасом или без него, но вспоминать придется, и во всех подробностях.

К. М. Спрашивайте.

О. X. Долго ли ты оставался гребцом?

К. М. Три дня.

О. X. Именно о них ты вспоминаешь с такими причитаниями, да?

К. М. Если бы их было семь, некому бы сейчас было о них вспоминать.

О. X. Кто тебе помог освободиться от этой тяжкой доли?

К. М. Клементио Мендоса.

О. X. Опять ты за свое! Откуда там мог взяться еще один Клементио?

К. М. Говоря о нем, я имел в виду себя. Я силой своего тогда еще юного разума вырвал себя из пучины бедствия.

О. X. Как это происходило?

К. М. Я обратил внимание, что один из помощников капитана одноног. К обрубку ноги у него привязана грубо обструганная деревяшка, притом привязана неудачно и неловко. Ходил он с трудом, а вечером подолгу отмачивал ободранную до крови культю в ведре с водой…

О. X. Что ты остановился? Говори.

К. М. Я Подумал и сообразил, что смогу ему помочь. Я сказал надсмотрщику, чтобы этот важный сарацин пришел ко мне.

О. X. Он сделал, как ты хотел?

К. М. Не сразу. Сначала он прошелся плетью по моей спине. Святая Мария, что это была за боль! Впрочем, я тут присочиняю немного. Боль была не слишком сильная, гребцов было мало, и надсмотрщикам было велено не калечить людей без надобности. Я знал это.

О. X. Откуда ты мог это знать?

К. М. Такие вещи всегда и всем на корабле известны, уж не знаю, почему.

О. X. Ладно, что же ты сделал?

К. М. Я заорал так, что меня услышали на другом конце корабля. Пришагал как раз этот самый одноногий и спросил, в чем дело. Тут я ему все и выложил про его ногу и про то, что я могу с ней сделать.

О. X. Он поверил тебе?

К. М. Больные мужчины напоминают женщин – они верят всему, чему хотят поверить.

О. X. Ты действительно ему помог?

К. М. Это было не так трудно сделать, удивляюсь, как он раньше не натолкнулся на толкового человека. Я, разумеется, ему об этом не сказал. Наоборот, всячески изображал, как мне трудно.

О. Х. Ты после этого вошел к нему в доверие?

К. М. Конечно. Мое положение сделалось совсем терпимым, ведь мой хромец стал командиром галеры, Он очень ценил меня, так как я приносил ему большой доход.

О. Х. Каким образом?

К. М. Хозяин отдавал меня внаем. Жизнь пирата полна превратностей, один теряет ногу, другой руку… Слава о моих способностях распространялась быстро. Плата за мои услуги росла. Вскоре я поселился на берегу.

О. X. Почему на берегу?

К. М. Потому что для моей работы мне понадобились инструменты, которых не было и не могло быть на корабле. Кузнечный горн, например.

О. X. Зачем тебе понадобился горн?

К. М. Я заметил, что иногда при изготовлений протеза лучше использовать металлические части, а не деревянные. Я освоил кузнечное дело с легкостью необыкновенной. Если бы мне сказали, что мой отец был кузнецом, я бы не удивился.

О. X. Ты не пробовал бежать из плена?

К. М. Зачем? Это было сопряжено с большим риском и не могло принести никаких выгод.

О. X. Ты бы мог с таким же успехом лечить христиан, с каким лечил поганых пиратов.

К. М. Может быть, я и задумывался над этим, но лишь до определенного момента.

О. X. Какого?

К. М. Когда вернулся на Джербу…

О. X. Именно на Джербу?

К. М. Именно.

О. X. Отчего же во всех бумагах значится, что ты родом неаполитанец?

К. М. Я счел за лучшее скрыть место своего происхождения, слишком плохую славу я оставил по себе в родных местах, не хотелось бы лишний раз напоминать землякам о своем существований. К тому же лицом я вылитый неаполитанец.

О. X. Ты начал говорить о каком-то слухе.

К. М. Стало вдруг известно, что ранен краснобородый Харудж, один из тех, чье имя произносилось шепотом и с уважением.

О. X. Кто сказал тебе о ранении?

К. М. Я бы не мог сказать, и не потому, что чего-то боюсь или желаю скрыть. Такова жизнь в тамошних местах. На Джербе говорят, что уши, языки и слухи живут сами по себе.

О. X. Непонятная поговорка.

К. М. Да, действительно. Одним словом, стало известно – Харудж ранен.

О. X. Дальше.

К. М. Дальше стало известно, как именно он ранен. Вот тут я понял, что мне нужно или немедленно бежать, или окончательно смириться со своей судьбой.

О. X. Ты смирился?

К. М. Пока я раздумывал, у меня отняли право выбора. Однажды ночью в дверь моей лачуги постучали. Это были люди Харуджа. Они велели, чтобы я собирался, чтобы взял все свои инструменты и вообще все, что мне нужно для работы. Я сказал, что не смогу все это унести. Тогда они сказали, что помогут мне.

О. X. Харудж находился тогда не на Джербе?

К. М. Her знаю, где он находился, меня большую часть дороги везли с завязанными глазами.

О. X. Но Джерба – остров, ты не мог не почувствовать, если тебя пересаживали с коня на корабль?

К. М. Мог.

О. X. Не лги.

К. М. Ангелы Господни, зачем мне лгать?

О. X. Не призывай ангелов в лжесвидетели.

К. М, Истинно говорю, не мог я ничего понять и почувствовать, ибо был бесчувствен.

О. X. Они ударили тебя по голове?

К. М. Бог миловал, кроме того, им были дороги сведения, имевшиеся у меня в голове. Они просто заставили меня выпить полмеха терпкого вина.

О. X. Где ты очнулся?

К. М. В некой крепости, в помещении просторном и сухом, стены оштукатурены. Дверь заперта снаружи. В комнате только кровать деревянная и кувшин с водою. Вода была очень кстати.

О. X. Тебя сразу отвели к Харуджу?

К. М. Ни в тот день, ни на следующий.

О. X. Кто-нибудь с тобой разговаривал?

К. М. Никто, мне просто приносили еду и воду и выводили гулять в небольшой сад.

О. X. Тебя кормили как заключенного?

К. М. Нет, меня кормили как гостя. Единственное, в чем мне отказывали, так это в вине.

О. X. Тебе объяснили почему?

К. М. Мне вообще ничего не объясняли. Я ведь даже не знал, где именно нахожусь, я мог только догадываться, чьи люди меня увезли.

О. X. Так тебе даже не было сообщено, что ты в гостях у Харуджа?

К. М. Нет.

О. X. Как вели себя окружающие?

К. М. Я никого почти не видел, но мне показалось, что не только я, но и весь замок живет ожиданием.

О. X. Ожиданием чего?

К. М. Тогда мне было трудно понять, но теперь-то я знаю, что в течение целого месяца Харудж находился в зыбком положении между жизнью и смертью.

О. X. Как ты понял, что началось улучшение?

К. М. Мне сказали об этом. Молодой сарацин, очень богато одетый, черноусый. Он вел себя как большой начальник.

О. X. Как его звали?

К. М. Он не сказал мне своего имени.

О. X. Он отвел тебя к Харуджу?

К. М. Да.

О. X. В каком ты нашел его состоянии?

К. М. Он был еще очень плох, бледен, худ, но сразу стало понятно, что жизни его уже ничто нe угрожает.

О. X. Ты берешь на себя смелость делать такие выводы?

К. М. Как-никак я сын лекаря.

О. X. Помнится, ты не слишком лестно отзывался о его уроках.

К. М. Оказывается, можно приобрести кое-какие знания и помимо воли.

О. X. Ты осмотрел его руку?

К. М. Для этого меня и привезли.

О. X. Какова была рана?

К. М. Чудовищная.

О. X. Кто его лечил?

К. М. Какой-то коновал в золотом тюрбане. Восточные врачи весьма искусны в рассуждениях, никогда не идут к больному без гадательной книги и ароматических палочек, иногда могут составить питье против запора, но уже в искусстве пускания крови они профаны. Что уж тут говорить о раздробленной руке! Их было пятеро у постели Харуджа, когда у него пошел из открывшейся раны очередной осколок кости. Вид гноя и крови привел их в смятение, и, если бы не я, пират отдал бы душу своему Богу.

О. X. В данном случае я на стороне восточной медицины.

К. М. Пожалуй. Но вы не должны забывать, что, спасая его жизнь, я спасал и свою.

О. X. Слабое утешение.

К. М. Как вам будет угодно.

О. X. Он сам вам сказал, что собирается сделать себе протез?

К. М. Да, сам, во время первого же разговора. Я тащил щипцами осколок кости, а он говорил мне, что желал бы видеть на месте потерянной руки механическую.

О. X. Это было похоже на бред?

К. М. Нисколько. У него были вполне ясные планы на этот счет.

О. X. Что ты имеешь в виду?

К. М. Он сказал мне, что желает, чтобы рука не только висела просто так, но и двигалась.

О. X. Это пожелание разве не показалось тебе бредовым?

К. М. В тот момент я, конечно, ужаснулся. Одно дело изготовить ложный сустав на кожаных петлях для ноги какого-нибудь портового торговца, другое дело оживить руку правителя. Причем такого жестокого, как Харудж. Ну, сказал я себе, и попал же ты, парень. Когда меня отвели к себе, я лег на жесткую кровать и стал думать.

О. X. Сколько времени тебе дали на раздумье?

К. М. Меня никто не торопил, кроме меня самого. Когда мне в голову пришла хорошая мысль, я сам попросил отвести меня к правителю.

О. X. Он выглядел лучше, чем в предыдущий раз?

К. М. Заметно. Он явно шел на поправку. Рана затянулась. Можно было приступать к делу.

О. X. Ты уже знал, что будешь делать?

К. М. Конечно. Я не только знал, но и был уверен, что у меня получится.

О. X. А Харудж интересовался подробностями?

К. М. Да, это меня и удивило.

О. X. Что тут удивительного?

К. М. Обычно те, кто прибегал к моим услугам, доверяли мне полностью. Они были уверены, что я буду стараться.

О. X. На чем была основана эта уверенность?

К. М. На том, что заранее сообщалось, что возможны две формы расчета: или кошелек в руки, или саблей по шее.

О. X. Да, выхода у тебя не было.

К. М. Харудж входил во все детали. Выспросил не только то, из чего будет сделан протез, но и как. Я задумал применить особые, длинные пружины, он сразу поинтересовался, где я рассчитываю их найти.

О. X. И где же?

К. М. Таких нигде нельзя было отыскать.

О. X. Ты взялся их изготовить?

К. М. Вы угадали, святой отец.

О. X. Ты не рассказывал мне о том, что когда-либо занимался плавильным делом.

К. М. Я не рассказывал вам и о том, что задумал пружины делать из особого сплава. Как вы догадались?

О. X. Вопросы задаю я.

К. М. Простите, святой отец.

О. X. Ты изучал плавильное дело?

К. М. Нет.

О. X. Откуда тебе могла прийти в голову мысль об этом сплаве, а?

К. М. Она мне приснилась.

О. X. Если ты думаешь, что можешь меня дурачить, как девчонок из Виго…

К. М. Простите еще раз, святой отец.

О. X. Откуда ты узнал об этом сплаве?

К. М. От соседа.

О. X. Чьего соседа?

К. М. У нас в Виго был сосед. Ученый. У него были книги. Старинные.

О. X. Он давал тебе их читать?

К. М. Сам бы я на них никогда не покусился.

О. X. Отчего этот чернокнижник решил, что ты нуждаешься в подобном чтении?

К. М. О святой отец, вы все не так поняли. Дон Хуан не был чернокнижником, он любил читать, только и всего.

О. X. Но ты-то, насколько я могу судить, не был страстным книгочеем?!

К. М. Клянусь Всем святым, не был.

О. X. Почему же он к тебе проникся?

К. М. Потому что у меня не было другого способа проникнуть в его дом, кроме как притворившись, что я проникся страстью к чтению. Простите, что получилось так витиевато, но это сущая правда. Клянусь?

О. X. Что тебе было в доме его?Он был богат? Ах да, понял, у него была молодая дочка.

К. М. Вы способны видеть сквозь каменную стену.

О. X. Ты пришел к нему в…?

К. М. Я встретил его на конном рынке и завел соответствующую беседу.

О. X. Соответствующую конному рынку?

К. М. Нет, соответствующую моим планам. Я заговорил с ним о романе.

О. X. Романе?

К. М. Он назывался «Ульроф и Амаласунта».

О. X. Где ты его взял?

К. М. Это единственное, что осталось у моего бедного отца от моей матери. Не считая меня.

О. X. Твой отец был читателем?

К. М. Ни в малейшей степени. Он ничего не читал, кроме своих трактатов, да и то лишь тогда, когда учился в Саламанке.

О. X. Для чего же ему был нужен этот роман?

К. М. Я не удосужился спросить.

О. X. Итак, ты заговорил…

К. М. Он был тронут, ибо других собеседников, знающих толк в романах, у него в Виго в ту пору уже не было.

О. X. Перемерли?

К. М. Или отправились в дальние страны в поисках подвигов.

О. X. Дон Хуан пригласил тебя домой?

К. М. В тот же день. Уходя от него, я унес для прочтения другой роман. Потом третий, четвертый. Дочь дона Хуана носила траур по своему погибшему брату, а траурное платье —в Испании одна из самых неприступных крепостей.

О. X. Не вижу вэтом ничего дурного.

К. М. Я теперь тоже! Но тогда мне пришлось перечитать целую библиотеку, чтобы иметь возможность обмениваться с Альдонсой хотя бы двумя взглядами в день. Пусть после этого говорят, что современный мужчина скуп, когда ему приходится платить за женское внимание.

О. X. Я понял, среди романов тебе однажды попался трактат, где описывался процесс изготовления гибкого сплава.

К. М. Как великодушно Провидение, когда оно посылает тебе столь проницательного собеседника!

О. X. Провидение послало тебя мне, а меня тебе.

К. М. Только безумный бы спорил. Так вот, лежа на жесткой сарацинской кровати в четырех голых стенах, лишенный вин и общества женщин, я вспомнил вдруг об этом трактате.

О. X. И ты сразу понял, что выход найден?

К. М. Вы иронически улыбаетесь, святой отец, а ведь так оно и было, именно так.

О. X. Ты запомнил этот трактат наизусть?

К. М. Вы слишком высокого мнения обо мне, хотя, если честно, запомнил я немало. Тем не менее, чтобы отвести возможный гнев в случае неудачи, я сказал Харуджу, что мне нужен трактат Адсона из Эвримена под названием «О новой жизни металлов, об огне разрушающем, укрепляющем и превращающем, о любви фосфора и серы, могущей нести смерть».

О. X. Это алхимический труд, я слышал о нем, он состоит в индексе запрещенных.

К. М. Мог ли я знать о том?

О. X. Оставим это, мы не на заседании суда святой инквизиции.

К. М. Воистину оставим.

О. X. Отвечай дальше: тебе был доставлен этот богомерзкий трактат?

К. М. Менее чем через неделю.

О. X. Ты сразу приступил к своему делу?

К. М. Мог ли я затягивать? И тут же в присутствии Харуджа.

О. X. Он сам так потребовал?

К. М. Да. Нашел я то место, где говорилось о соединении нужных металлов и описывались свойства сплава, происходящего от этой любви. Помню, как сейчас, что нужно было смешать одну одиннадцатую фунта чистого эпирского серебра, фунт с четвертью мягкого александрийского железа. Добавить… нет, забыл, прошло все же порядочно времени.

О. X. Забыл или делаешь вид, что забыл?

К. М. Зачем мне лгать? Тем более что самое интересное не в рецепте самом.

О. X. А в чем?

К. М. А в том, что Харудж, выслушав все очень внимательно, велел мне удвоить дозировку. Я все рассчитал со всей тщательностью, а он приказал удвоить!

О. X. Что это могло означать?

К. М. Очень скоро выяснилось. Когда я изготовил и укрепил ему руку таким образом, что она могла под невидимым воздействием пружины двигаться как живая, он велел мне сделать еще одну такую же.

О. X. Ты не спросил зачем?

К. М. И за менее наглый вопрос можно было бы лишиться языка.

О. X. Возможно, ему была нужна запасная?

К. М. Развожу руками, и это мой ответ.

Глава пятая

КОРОЛЬ И КАРДИНАЛ

Карл I не любил страну, которой правил. Он плохо знал испанский язык. Он не выносил Мадрид. Королевский двор, состоявший по большей части из фламандских выходцев и других заграничных авантюристов, делил свое шумное и прожорливое внимание между веселой Севильей и аскетичным Толедо. В то время именно Севилья была самым богатым и населенным городом испанской короны. В ней проживало не менее ста тысяч жителей. Роскошные мавританские дворцы, католические соборы, громадные овечьи и овощные рынки – все это отлично уживалось друг с другом. Все это возбуждало аппетиты иноземной знати. Король всячески подкармливал свою свиту, ибо считал, что только на своих фламандских подданных он может опереться всецело. Судьбы собственно Испании, то есть Кастилии, Арагона, Андалусии, его занимали мало. Пиренейские земли были для него лишь одной из ступеней, с которой можно было бы шагнуть к вершинам «всемирной католической монархии». У этих грандиозных и отнюдь не беспочвенных замыслов были сторонники. Самым главным из них можно было считать римского первосвященника. Папа убеждал короля, что после присоединения юга Италии вместе с Неаполем, после присоединения Сицилии и Сардинии нужно сделать следующие шаг. Заняться Северной Италией всерьез. Надо усмирить города, входившие некогда в Ломбардскую лигу, надо вышвырнуть оттуда обнаглевших французов. Надо сделать столицей этого нового, грандиозного королевства Рим. Вооруженные испанским оружием и римской проповедью католики сокрушат протестантскую ересь в Европе и наложат свою руку на девственные богатства всех Америк и Индий.

Кого лукавый римлянин видел во главе этого гигантского похода, умалчивалось. Более того, Карла I при чтении заморских эпистол должно было укрепить в уверенности, что именно ему отводится эта во всех отношениях почетная роль.

Кардиналу Хименесу было отлично известно, об этих немного неконкретных и очень кокетливых переговорах. Кардинал был настоящим католиком, он тоже стоял за распространение католического влияния в возможно большем количестве стран. Но при этом он оставался испанцем, и ему не хотелось, чтобы рост всемирной католической державы питался исключительно испанской кровью. Он был против слишком дальних заморских экспедиций. Не потому, что не верил в них, а потому, что считал – самый страшный враг находится за морями ближними.

Неприятность заключалась в том, что свои мысли он никак не мог внушить королю. Они и не только в буквальном, но и в переносном смысле, говорили на разных языках.

Но кардинал Хименес не был бы кардиналом Хименесом, если бы он опустил руки после первых же попыток. Влияние его все еще было велико в королевстве. Большинство провинциальных кортесов[41] скорее прислушивалось к его мнению, чем к просьбам короля. Это и понятно, король требовал денег, кардинал взывал к разуму. Всякий разум, даже коллективный, восстает против необоснованных трат. А что может быте менее обоснованным, чем введение новых налогов ради поддержания фламандских текстильных фабрик, которые к тому же отказываются покупать шерсть в Кастилии? Что может быть глупее, чем отказ от пошлин на ввозимое из Аквитании зерно, когда арагонским крестьянам некуда девать свое?

Кортесы Вальядолида, Гранады, Барселоны, Саламанки, Бургоса, Авилы, Куэнки высказались против денежной политики Карла Габсбурга. Члены толедского парламента пошли дальше. Они потребовали, чтобы прекратился вывоз из страны испанской золотой монеты и лошадей. Всякий иностранный купец, желающий торговать пиренейскими товарами на вывоз, на треть должен был покрывать его льном и оливковым маслом.

Карл пришел в бешенство.

Страна, которую он желал использовать как инструмент для достижения своих великих целей, вдруг начала проявлять, собственную волю и обнаруживать собственные желания.

Король решил принять меры на случай возможных неприятностей в будущем. Он выслал двоих доверенных людей в Северную Германию, в Ганновер, с довольно большими деньгами, чтобы там набрать (в полнейшей тайне) небольшое, но боеспособное войско. Придет момент, когда нечто подобное может понадобиться при обострении обстановки.

Кроме того, его величество решил разобраться, кто именно мутит воду в стране. Он не верил, что все происходит само собой. Народы и даже их парламенты не способны к самостоятельным разумным действиям. Одна мысль, одна воля лежит в основе всего, и не важно, как называются одежды, маскирующие подобное положение вещей.

Интересно, что в данном случае Карл Габсбург был прав.

Ему не пришлось слишком напрягаться. Его главный соперник не считал нужным маскироваться. Правда, его величество ошибочно считал, что противник этот маскироваться просто-напросто не умеет.

Кардинал Хименес!

Король не виделся с ним около полугода и каждый раз удовлетворенно кивал, когда поступало известие, что здоровье старого негодяя все ухудшается.

Однажды, однако, он задался вопросом, сколь же бездонны запасы жизненной силы в этом человеке, если он до сих пор не умер. Ведь к подагре у него прибавились ужасающие почечные колики, размягчение мозга и гнойная сыпь по всему телу!

Вполне естественно, что его величество захотел встретиться с таким человеком.

Фон Гооге, министр двора Карла Габсбурга, был отправлен в мадридский дом кардинала с длинным витиеватым предложением о встрече. Долговязый, худой как жердь и все, что на нее похоже, нидерландец, вознесенный на одну из вершин испанской власти фантастическим стечением исторических обстоятельств, очень был удивлен этим поручением.

Он, как и многие другие, считал кардинала фигурой из прошлого, фигурой отставной, если не комической. Ему было странно со своих придворных высот спускаться в затхлую кастильскую прихожую. Хитрый Карл, прекрасно понимая, чтр умный кардинал оценит уровень посланца, рассчитывал его этим психологически подкупить в самом начале переговоров.

Кардинал оценил все, что нужно было оценить.

Фон Гооге был отправлен от ворот мадридского дома восвояси.

Король задумал было вспылить, мстительно обидеться, но потом сообразил – не надо. Глядя на министра двора, который в удивленном виде очень напоминал бледную лошадь, он расхохотался:

– На каком языке вы представились?

Фон Гооге гордо поднял глупую голову:

– На родном, ваше величество.

– Родном кому, Рууд?

– Родном вам, ваше величество.

– Я все понял, идите распорядитесь насчет охоты.

– Вы меня понижаете до егермейстера?

– Да.

– За что, ваше величество?

– За чрезмерную догадливость.

На следующий день в Мадрид из Севильи поскакал другой гонец, знающий кастильское наречие, и с письмом, начертанным на нем же.

Вызывающее поведение старика говорило о том, что король не ошибся в своих подозрениях на его счет. Кардинал знает свою силу, что ж, король покажет, что тоже ее знает. Король готов сделать вид, будто он признает что-то вроде первенства за мудрым Хименесом де Сиснеросом.

Карл ехидно усмехнулся, добравшись в своих размышлениях до этой мысли.

Кардиналу за все придется заплатить. Он даже перед министром двора в долгу, не говоря уже обо всем прочем!

Кардинал Хименес принял приглашение короля к разговору. Но каким-то странным образом. Он сообщал, что готов встретиться с его величеством у себя дома. Тяжелая болезнь не позволяет ему предпринять продолжительное путешествие.

В тот же день Карл отдал приказ собираться.

– Куда едем? – вопрошали придворные.

– В Мадрид,—последовал ответ.

Двор впал в недоумение.

Отменена охота.

Отменен бал.

Ради чего? Ради поездки в этот заштатный городишко?

Фламандская свита была не совсем права. В эти годы Мадрид рос и развивался быстрее, чем все другие города Кастилии. Он уже почти достигал размеров Толедо и обогнал Вальядолид. Он отстраивался на особый, испанский манер, и всякий, кто обладал хотя бы минимальным историческим чутьем, понимал, что этому городу суждено великое будущее.

Дом кардинала Хименеса располагался вне городских стен, в огромной платановой роще. Там бродили, как в лесу, косули, лоси и кабаны. Кардинал, несмотря на свою испанскую кровь, не любил охоту. Даже в молодости. С годами он, естественно, укрепился в этой неприязни.

Но вегетарианцем отнюдь не был.

Ни в столовой, ни в политике.

Когда доложили о прибытии короля, он сидел на бepeгy небольшого озера в переносном деревянном кресле. Слуги топтались за его спиной между деревьями шагах в десяти, всегда готовые приблизиться по первому знаку.

Его преосвященство не любовался природой. Глаза его были закрыты. И перед мысленным взором проносились картины другого рода.

С левой стороны к креслу приблизился Скансио и тихо прошептал:

– Его величество.

Кардинал не удивился. Ни тому, что король прибыл, ни тому, что он прибыл именно сейчас.

– Сходите за бумагами.

– Да, ваше преосвященство.

Карл Габсбург был великолепен на траве между платанами. Его появление в Испании ввело новую моду на придворные цвета. Фердинанд Католик носил в основном черное и красное и предпочитал, чтобы при его дворе одевались так же. Даже дамы. По этому поводу даже шутили, что его величество находится в вечном трауре.

Новый король любил жизнь и не считал нужным это скрывать. Розовые чулки, голубые колеты, белые перья на шляпах, бежевые плащи, серебряные каблуки – вот каким предстал двор Карла пред очами больного старика, тайного штурмана испанской политики. Старик дремал.

Карл выразительно посмотрел на Скансио.

Тот снова осторожно приблизился к переносному креслу и снова прошептал:

– Его величество.

Свита короля пребывала в затяжном недоумении. Что, собственно говоря, происходит, спрашивали их кривые улыбки и выпученные глаза. Этим вопросам не суждено было скоро прекратиться. Кардинал сказал секретарю:

– Скажите его величеству, что мы будем разговаривать только втроем.

Карл удивился, но не слишком:

– Кто третий?

Скансио поклонился, прижимая к груди многочисленные пергаментные свитки:

– С вашего разрешения, я.

Секретарь дона Хименеса владел очень большим количеством языков, за что, помимо преданности, и был ценим.

Король не знал этого, поэтому в его взоре появился вопрос.

– Господа министры знают только фламандский, господин кардинал – только кастильский, я же и тот и другой.

Его величество счел объяснение резонным:

– Господа, погуляйте по этому дикому парку, спуститесь к воде. По-моему, эти лебеди хотят есть.

Кардинал сидя поклонился, отдавая дань сговорчивости короля.

– Так для чего же вы просили меня приехать?

– Во-первых, я должен вас нижайше поблагодарить за этот визит. Немощь моя так велика, что другим образом наша встреча не могла бы произойти.

– Уважение к старшим – это не только кастильская, но и фламандская добродетель.

– Благодарение Господу, да. Теперь, экономя ваше драгоценное время, я хотел бы сразу перейти к существу дела.

Король кивнул, поглаживая пальцами драгоценный эфес своей шпаги. Он не знал, что его поза выглядит воинственной, и, если бы ему сказали об этом, очень бы удивился. Он думал, что ему удается очень хорошо скрывать свое истинное настроение.

– Начать придется с несколько странной просьбы.

В этот момент слуги принесли большое роскошное кресло. Усаживаясь в нем, Карл кивнул. Мол, здесь у вас все странно, так что давайте и вашу просьбу заодно.

– Мой секретарь сейчас передаст вам эти свитки, и я умолял бы вас немедленно с ними ознакомиться.

Карл усмехнулся:

– Но вы же знаете, я даже говорю по-кастильски нетвердо, письменную же речь не разбираю вовсе.

– На всякий случай, ваше величество, мы к вашему прибытию перевели все на ваш родной язык.

Скансио с поклоном протянул королю пергаменты.

– А что в них?

– Это допросные листы.

– Вы занялись судебными делами, ваше преосвященство? Занятно.

– Это особое дело, ваше величество. Настолько особое, что, мне кажется, и вы должны с ним ознакомиться.

– Но смотрите, сколько здесь всего, мне этого и до полудня не прочесть!

– Однако прочесть надо,– мягко, но твердо сказал его преосвященство.

Карл понял, что именно за этим сюда его и позвали, вот сейчас, собственно, и начнется настоящий торг. Он потрогал пальцем в перчатке ус, дернул, очень по-королевски, губой и развернул первый свиток.

В это время свита его потерянно и бессмысленно бродила по гигантскому неухоженному парку. Министры и пажи негромко переговаривались, пожимали плечами и вздыхали.

– Что делает его величество?

– Читает!

Большинство фламандцев смутно представляли себе, кто такой этот кардинал и почему король уделяет ему столько внимания. Парк был хорош, но вместе с тем раздражал. Повсюду паслись косули и олени, подпускали к себе вплотную, но пребывали в неприкосновенности, ибо никто из гостей не захватил с собой соответствующего охотничьего оружия. Не бросаться же на оленя с кинжалом!

– Взгляните, взгляните, граф, какой красавец!

– А что толку!

– А что делает его величество?

– Читает.

– А мне говорили, что кастильцы дикари.

– Уверяю вас, мой дорогой Вандерхузе, они дикари и есть.

– Однако же главным развлечением у них является, насколько я могу судить, чтение.

– Осторожнее, Видмарк, взгляните, как на нас смотрят эти господа в сутанах. Может быть, они понимают нашу речь.

– Вряд ли это господа. Это слуги его преосвященства.

– Эти слуги глядят как господа.

– А что делает: его величество?

– Читает.

Между тем Карл Габсбург чтение закончил. Не торопясь он свернул последний свиток. Задумчиво коснулся своего надушенного уса.

– Думаю, я понимаю, к чему вы хотите подвигнуть меня, ваше преосвященство.

– Очень рад, ваше величество.

– Но до того как мы начнем… разговаривать, я бы хотел, чтобы вы тоже кое-что просмотрели.

– Любопытно.

Король достал из-за отворота своего камзола свернутое в трубочку письмо. Собственноручно развязал ленточку, которой оно было перевязано, и протянул кардиналу.

Кардинал Хименес очень быстро ознакомился с документом. Это был ответ толедских кортесов на запрос короля. Ответ отрицательный, безапелляционно отрицательный.

– Что вы на это скажете, ваше преосвященство?

– Я всегда был против того, чтобы давать сословиям слишком много власти.

– Представьте, я держусь точно такого же мнения!

– Но считаю, ваше величество, что, раз уж какими-то правами с ними пришлось поделиться, не считаться с этим нельзя.

Король едва заметно поморщился.

– Согласен с вами, воля народа – вещь священная, но всегда ли разумная? Не кажется ли вам, что иногда народ нуждается в подсказке?

– Хоть это и невежливо, хочу вам ответить вопросом на вопрос: не кажется ли вам, что в иные моменты и носитель высшей власти должен открывать слух для хороших советов?

Карл Габсбург не сдержал улыбки. Старик понятлив, с ним можно договориться.

– Если вы, ваше преосвященство, скажете «да» в ответ на мой вопрос, я скажу такое же «да» в ответ на ваш.

– Будем считать, что оба «да» прозвучали.

– Великолепно!

Кардинал закрыл глаза в знак удовлетворения.

Оба были довольны, но слишком по-разному. Король считал, что очень ловко обманул больного старика. В ответ на обещание начать какие-то неопределенные военные действия против наглого пирата с красной бородой он получил обещание, что толедские кортесы откажутся от своих «лошадиных» и «золотых» требований.

Кардинал Хименес был удовлетворен тем, что нашел хоть какую-то территорию взаимопонимания с королем. Поверил ли он, что Харудж именно тот человек, против которого нужно бросить основные силы королевства? На этот вопрос было ответить трудно. Способен ли такой человек, как Карл, вдохновиться чем-то лежащим вне сферы практических интересов? И тут сказать было нечего. Он корыстолюбив и, кажется, одержим какими-то тайными идеями. Это хорошо, пусть думает, что Харудж – это его, кардинала Хименеса, корысть. Пусть он не верит, что Краснобородый – чудовище, но пусть знает, что кардинал отчаянно хочет его победить.

За это придется платить?

Да.

Но никакая плата не будетслишком,большей за то, чего задумал добиться кардинал Хименес.

Старый человек знал, что молодой король попытается его обмануть, но знал также и то, каким образом заставить его выполнить свои обещания.

Карл знал, что кардинал подозревает его в намерении замотать дело, но рассчитывал, что неподвижному подагрическому старику будет трудно настоять на своем.

– Я знал, ваше преосвященство, что поездка в Мадрид доставит мне огромное наслаждение, но все же она превзошла мои ожидания.

Кардинал деликатно улыбнулся в ответ. В его улыбке было не больше жизни, чем в оскале черепа.

– Я догадывался, ваше величество, что вы человек, тонко и глубоко чувствующий, но вы поразили меня, показав себя человеком, чувствующим очень тонко и очень глубоко.

Карл Габсбург снисходительно покивал. Похвалы такого рода ему выслушивать еще не приходилось. Тоже еще, чувствующий король!

Кстати, что именно чувствующий?

– Скажите, ваше преосвященство, где вы отыскали этого поразительного человека?

– Кого вы имеете в виду?

– Монаха, который ведет следствие.

– Отец Хавьер, говоря строго, сам меня отыскал. И, можно сказать, принудил заняться этим делом.

– Принудил? Вас?

Сановный череп вновь осклабился:

– Силою своих аргументов.

– Ах, силою аргументов!

– Я знал его и прежде. Отец Хавьер был духовником короля Фердинанда.

Видимо, было бы разумнее не упоминать об этом. Правители не любят, когда им напоминают о временах и людях прежнего царствования. Но Хименес де Сиснерос не хотел прятаться за недоговоренности и умолчания. Нельзя смотреть в глаза великой цели прищурившись. Пусть Карл ревнует католический мир к памяти Фердинанда Католика. На эту ревность можно будет не обращать внимания.

– Ах, короля Фердинанда?

– Да.

– И что, его величество был согласен с открытиями и выводами своего духовника?

– Он не знал их во всех деталях, а с тем, что было ему известно, согласен не был.

Карл Габсбург усмехнулся, как бы говоря, что если такой святоша, как Фердинанд, позволял себе сомневаться, то уж он, человек значительно более земной, имеет на сомнения полное право.

– Удивительно, что королю Фердинанду в качестве духовника было угодно иметь человека со столь въедливым умом. Вашему отцу Хавьеру скорее подошла бы должность начальника фискальной службы или место портового таможенника.

– Проблема, к которой он сам себя приставил, не распадается на несущественные мелочи, сколь ни измельчай ее дотошным исследованием.

– Не спорю, не спорю.

Оба одновременно почувствовали, что разговор иссяк. Король к этому моменту припас кое-что.

– Ваше преосвященство, вы, наверно, заметили, что я не любитель всякого рода оттяжек и проволочек. Когда мне надо что-то решить, я тут же иду и решаю.

С этими словами король извлек из своего камзола еще один свиток.

– Что это, ваше величество?

– Письмо генералу толедских кортесов.

– Вы думаете, такие дела решаются письмами?

– Такие дела начинаются с писем. С писем, после которых они уже не могут быть не решены.

Пока кардинал читал, король улыбался. Он знал, что текст письма составлен заковыристо и хитро. Среди людей Карла были люди умственно более зрелые, чем фон Гооге.

– Я бы написал по-другому, и было бы лучше, напиши это письмо мой секретарь.

Карл мельком посмотрел на Скансио.

– Но я подпишу ваш документ.

– Замечательно.

– При одном условии.

– Смотря каком.

– Сообразном этой ситуации.

Скансио протянул королю свой свиток.

Король всплеснул руками:

– А вы кому вздумали писать, ваше преосвященство?

– Это ваше послание. Вы сочиняете за меня, я – за вас. Вы – письма…

– А вы, ваше преосвященство, приказы.

– Да. Это приказ о присвоении звания капитана лейтенанту Мартину де Варгасу плюс к этому повеление этому капитану немедленно выйти из порта Малаги в направлении острова Джерба с тем, чтобы атаковать его укрепления там, где это будет возможно, с тем, чтобы нанести ущерб флоту и другим силам алжирского пирата Харуджа.

Из-за ближайшего платана появился человек в серой сутане с письменным прибором в руках.

– Прошу вас, ваше величество.– Кардинал сделал приглашающий жест рукой.

Увидев, что рядом с чернильницей лежат два очинённых пера, что в самой чернильнице два отверстия, таким образом, сделано все для одновременного подписания документов,– король откровенно рассмеялся.

Рассмеялся и подумал, что обмануть старика кардинала будет, пожалуй, не так просто, как ему казалось раньше.

Один росчерк пера.

Тут же другой.

Обмен пергаментами.

– А теперь, ваше величество, позвольте проводить вас в дом, там, я думаю, уже все готово к настоящему приему такого гостя, как король испанский.

С этими словами дон Хименес бодро встал с кресла и живо зашагал по траве к дому, делая приглашающие жесты его величеству.

Карл побледнел. Он не чувствовал в себе достаточно сил для того, чтобы встать, и даже пергаментный свиток, который он крепко сжимал в руках, уже не радовал его.

Глава шестая

МОНАХ И НЕСЧАСТНАЯ

Отец Хавьер. Сядь, женщина, и скажи, как тебя зовут.

Зульфия. Меня зовут Зульфия.

О. X. Откуда ты родом?

3. Из города Банияс, что неподалеку от Латакии и Халеба.

О. X. Кто твой отец?

3. Моего отца звали Аттар эль-Араби.

О. X. Чем он занимался?

3. Он был улем.

О. X. Это значит ученый?

3. Да.

О. X. Каким наукам он отдавал свои силы?

3. Я не могу сказать. Женщин в нашем роду от всяческих наук ограждали.

О. X. Неужели ты никогда не слышала, о чем он говорит со своими учениками? Хотя бы ненароком, случайно?

3. Когда я приносила финики или воду, они всегда замолкали. Подслушивать я не могла и не хотела.

О. X. Почему они так секретничали, может быть, знание, к которому они обращались, было тайное?

3. Нет. Отец никогда не делал тайны из своих занятий. К нам в дом приходили разные люди. Знакомые и незнакомые.

О. X. Были ли у тебя братья и сестры?

3. У меня был один брат.

О. X. Всего один? А сестры?

3. Сестер не было.

О. X. Считается, что мусульмане чадолюбивы.

3. Моя мать умерла слишком рано. Другой жены отец заводить не стал.

О. X. Почему? Он был равнодушен к женщинам?

3. Все свои чувства он отдавал наукам.

О. X. А наложницы, он не пробовал завести себе женщину для утех?

3. Наложницы слишком дороги и не любят работать по дому. Отец завел старую кухарку. Для утех она не годилась. Когда я подросла, заботы по хозяйству легли на меня.

О. X. Вы жили в достатке или нуждались?

3. Мы никогда не нуждались. У нас были райаты, они доставляли нам зерно и масло.

О. X. Райаты – это крестьяне?

3. Это крестьяне.

О. X. Откуда они появились у вас?

3. Эмир Халеба дал их моему деду в благодарность за военную службу.

О. X. Как звали твоего брата?

3. Абдалла.

О. X. Интересовался ли он науками?

3. Отец пытался его занять умными разговорами, водил на минарет и показывал звездное небо, но брат, кажется, не полюбил звезды и цифры.

О. X. Твой отец был астроном?

3. Наверно.

О. X. Кого из учеников отца ты бы могла сейчас вспомнить и назвать?

3. Меня с ними не знакомили и, значит, не говорили, как их зовут.

О. X. Не может быть, чтобы ты так и не узнала хотя бы кого-нибудь из них!

3. Только тех, кто сам захотел со мной заговорить.

О. X. Таких было много?

3. Такие были.

О. X. Каким же образом им удавалось оказаться вблизи тебя, ведь, насколько я понял, ты была девушкой строгого поведения, правильно?

3. Правильно.

О. X. Так как же вы знакомились?

3. Все устраивал брат.

О. X. Абдалла?

3. Да.

О. X. Чтобы поговорить с тобой, надо было сначала поговорить с братом?

3. Да.

О. X. Может быть, заплатить ему?

3. Аллах свидетель, я ничего об этом не знала.

О. X. Где происходило знакомство?

3. Во дворе нашего дома, у фонтана. Я любила там посидеть в беседке.

О. X. Абдалла приводил туда своего друга и оставлял вас наедине?

3. Да.

О. X. Сам он оставался поблизости?

3. Обязательно.

О. X. Он опасался за твою честь?

3. Он не опасался за мою честь, он знал меня. И он убил бы всякого, кто посмел бы меня обидеть.

О. X. Таким образом знакомятся со своими будущими мужьями все сирийские девушки?

3. Если отец не находит ей жениха сам.

О. X. По одному ли разу молодые люди приходят в беседку для объяснения?

3. Некоторые по одному, некоторые несколько раз.

О. X. Некоторые бывают надоедливы?

3. Да.

О. X. Надоедал ли кто-нибудь тебе? Не смотри на меня такими удивленными глазами. Мне нужно все это знать, очень нужно. Тебя не зря везли через четыре моря, подумай об этом.

3. Хасан.

О. X. Какой Хасан?

3. Сын ростовщика Джафара. Он приходил ко мне много раз и очень просил, чтобы я стала его женой.

О. X. Он был богатый?

3. Очень.

О. X. Брат уговаривал тебя принять его предложение?

3. Очень.

О. X. А отец?

3. Отец ничего не знал.

О. X. Почему ты отказала сыну Джафара?

3. Он был мне противен. Весь в бородавках и с животом до колен.

О. X. Абдалла был недоволен?

3. Очень.

О. X. Хасан обещал ему большие деньги?

3. Да.

О. X. Может, ты была слишком молода тогда и не хотела думать о мужчинах?

3. Нет. Мне тогда было уже шестнадцать лет, и у меня было много мыслей о мужчинах.

О. X. И однажды Абдалла привел юношу, который тебе понравился?

3. Да.

О. X. Как его звали?

3. Фикрет.

О. X. Он был родом из вашего города?

3. Да. Он был нашим родственником.

О. X. Он был хорош собой?

3. Да.

О. X. Опиши его.

3. Он был строен как ливанский тополь. Глаза горели как черные угли. Усы его благоухали миро как мирра[42]. Он произносил слова, от которых у меня кружилась голова.

О. X. У него было много недостатков?

3. Нет.

О. X. Я имею в виду, не было ли у него шрамов, хромоты, родимых пятен, бородавок?

3. Бородавки были у Хасана.

О. X. Да, я забыл. Значит, усы?

3. Густые черные усы.

О. X. Но усы черны у любого сарацина.

3. Усы Фикрета были особенные!

О. X. Чем же?

3. Это были его усы.

О. X. Ладно. Вы полюбили друг друга?

3. Он пришел и сказал, что я подобна полноликой луне на небе его любви, что я роза в саду его души, что я песня соловья в темнице его несчастного сердца.

О. X. Что же ответила ты?

3. Я ничего не сказала. Девушка ничего не должна говорить, когда любит. Она говорит только тогда, когда отказывает.

О. X. Вы прикасались друг к другу?

3. Это невозможно.

О. X. Я не имею в виду плохое.

3. Нет, до свадьбы юноша и девушка не должны прикасаться друг к другу.

О. X. Вы договорились о свадьбе?

3. Да, мы решили, что должны пожениться.

О. X. Абдалла был доволен?

3. Да.

О. X. Фикрет тоже был богатый?

3. Он был сыном мераба.

О. X. Хранителя арыков и водоемов?

3. Да.

О. X. Сын Джафара был богаче его?

3. Хасан был богаче, но я любила Фикрета, а он любил меня. Очень сильно.

О. X. Этого не всегда хватает для счастья.

3. Для счастья больше ничего не нужно.

О. X. Но ведь вы не поженились?

3. Да.

О. X. Что же помешало?

3. Один человек.

О. X. Что за человек?

3. Его нашли на берегу.

О. X. Кто нашел?

3. Фикрет. Он гулял там с друзьями и вдруг увидел на отмели человеческое тело.

О. X. Человек этот был без чувств?

3. Тело казалось бездыханным, но потом выяснилось, что жизнь в нем еще теплится.

О. X. Фикрет приказал перенести его в свой дом?

3. Фикрет был очень добрым человеком.

О. X. Этот, утопленник, был моряком или попал в воду с берега?

3. Тогда этого нельзя было определить. Он был почти без одежд.

О. X. Когда он очнулся, что он рассказал о себе?

3. Сказал, что он купец из Салоник. Плыл на своем корабле в Александрию с грузом шерсти, но стал жертвой морских разбойников.

О. X. Чудом спасся.

3. Чудом спасся. Да, он так и сказал. Вы что, знакомы с ним, да?

О. X. Успокойся, я с ним незнаком, я случайно угадал его слова.

3. Да, вы другой, вы не можете быть с ним знакомы.

О. X. Как он себя назвал?

3. Исмаилом.

О. X. Сколько ему было лет?

3. Он был старше Фикрета, но сколько ему лет, я определить не могла.

О. X. Объясни.

3. То он казался мне молодым человеком, а иногда, наоборот, стариком.

О. X. А как он выглядел?

3. Роста он был среднего, но очень сильный. Глаза светлые и быстрые.

О. X. Что значит «быстрые»?

3. Он смотрел и на тебя и видел при этом еще многое кроме тебя.

О. X. Что касается силы, из чего ты это заключила?

3. Я видела, как Исмаил упражняется вместе с братом и Фикретом на саблях: он был поразительно искусен.

О. X. Тебе не показалось странным, что купец, торгующий шерстью, столь хорошо владеет оружием?

3. Мне в нем все казалось странным.

О. X. Долго ли он пробыл в вашем городе?

3. Более двух месяцев.

О. X. Отлучался ли куда-нибудь?

3. Один раз.

О. X. Надолго?

3. На неделю или чуть более.

О. X. Он сказал, куда уезжал?

3. Сказал, что навещал родственников в Иерусалиме.

О. X. Он жил в доме Фикрета?

3. Да.

О. X. Фикрет сам ему это предложил?

3. Да. И еще очень уговаривал.

О. X. Можно ли так понять, что этот купец-утопленник понравился твоему жениху?

3. Да.

О. X. А как к нему отнесся Абдалла?

3. Он тоже его полюбил.

О. X. А твой отец?

3. Мой отец отнесся к нему с уважением.

О. X. Они часто виделись?

3. Всего несколько раз.

О. X. О чем они разговаривали?

3. При мужских разговорах я не присутствовала.

О. X. Но что-нибудь со слов брата или жениха тебе стало известно?

3. Они сказали, что отец остался доволен ученостью Исмаила.

О. X. То есть он проявил серьезные познания в астрономии и математике?

3. Наверно, так.

О. X. Когда Фикрет познакомил тебя с Исмаилом?

3. Почти сразу же, как он у него поселился.

О. X. Ты просила его об этом или он сам настоял?

3. Я знакомиться не хотела.

О. X. Почему?

3. Я чувствовала, что мне с ним знакомиться не надо.

О. X. Даже его не видев, даже не сказав ни слова, ты уже была настроена против него?!

3. Да.

О. X. Ты сказала об этом жениху?

3. Да.

О. X. Что он ответил?

3. Он рассмеялся.

О. X. Тебя это обидело?

3. Обидело.

О. X. И испугало?

3. Нет, я не испугалась, но мне было обидно.

О. X. Ты попыталась объяснить жениху, в чем дело?

3. Да.

О. X. Что же он?

3. Он назвал мои слова женскими страхами.

О. X. Он привел Исмаила к вам в беседку?

3. Да.

О. X. Такие вещи обычно не делаются?

3. Такое делать не принято. Встречаясь со мной, Фикрет сам шел против правил, а уж приводить совсем чужого мужчину…

О. X. А твой брат?

3. Что мой брат?

О. X. Он не препятствовал этому знакомству?

3. Нет.

О. X. Тебе не казалось это ненормальным?

3. Немного.

О. X. Почему только немного?

3. Потому что первым за мою честь отвечал уже Фикрет.

О. X. Ты закрывала лицо при Исмаиле?

3. Наши женщины не носят чадру, мы закрываем платком низ лица.

О. X. Перед всеми?

3. Перед всеми, кроме близких родственников.

О. X. Фикрет еще не считался твоим близким родственником?

3. И не считался, и не был.

О. X. Значит, ты постоянно в его присутствии была закрыта платком?

3. Да. Хотя можно так закрываться, что…

О. X. Понимаю. Когда же появился Исмаил, ты стала следовать обычаю, как принято?

3. Вы правильно поняли.

О. X. Он тем не менее смотрел на тебя?

3. Да.

О. X. И очень внимательно?

3. Да.

О. X. Тебе это не нравилось?

3. Он смотрел так, как будто видит то, чего видеть не может.

О. X. Ты говорила об этом жениху и брату?

3. Они оба смеялись.

О. X. Может быть, Исмаил в тебя влюбился, ты ему понравилась?

3. Не знаю. Когда любят, смотрят не так.

О. X. Как?

3. Как Фикрет. Или хотя бы как Хасан.

О. X. Но ты все же чувствовала, что он смотрит на тебя не просто так?

3. Да.

О. X. Фикрет много времени проводил с Исмаилом?

3. Все свободное время.

О. X. Тебе он стал уделять меньше внимания?

3. Нет, он был со мною по-прежнему нежен и внимателен, но я понимала, что у него в жизни есть что-то помимо меня.

О. X. Тебе это не нравилось?

3. Да.

О. X. Ты говорила об этом жениху?

3. Нет.

О. X. Почему?

3. Женщина не должна говорить о таких вещах мужчине. У мужчин свои дела.

О. X. Разговоры о свадьбе продолжались?

3. Не только разговоры. Шли уже приготовления.

О. X. Тебе не хотелось эту свадьбу поторопить?

3. Хотелось, но спешить в таких делах у нас не принято. Если бы я об этом заикнулась, все бы удивились.

О. X. Ты говорила, что Исмаил уезжал на неделю в Иерусалим, когда именно это было?

3. Примерно за месяц до свадьбы.

О. X. Когда он уехал, ты вздохнула с облегчением?

3. Я знала, что он вернется.

О. X. Фикрет изменился в его отсутствие?

3. Да.

О. X. Сильно?

3. Чем дольше он его не видел, тем он становился лучше и мягче.

О. X. Когда Исмаил вернулся, он снова поселился в доме Фикрета?

3. Да.

О. X. В нем самом появилось что-нибудь новое после возвращения?

3. Он стал еще загадочнее, чем был.

О. X. В чем это выражалось?

3. Мне трудно сказать. Он стал меньше говорить, искал уединения.

О. X. А Фикрет и Абдалла?

3. Они старались проводить с ним как можно больше времени. Они смотрели на него восторженными глазами.

О. X. До его путешествия в Иерусалим ничего подобного не было?

3. Было видно, что они восхищаются Исмаилом, но внешне это выражалось не слишком.

О. X. А потом вдруг восхищение перешло в самое настоящее почтение?

3. Правильно.

О. X. Кто-нибудь, кроме тебя, это заметил?

3. Нет. Отец был занят своими звездами, земная жизнь его интересовала мало. Исмаил не искал его общества, даже, можно сказать, сторонился. Могло даже показаться, что он отца немного опасается.

О. X. Странно.

3. Да. Отец был человек безобидный. Он не мог никому принести вреда по своей воле.

О. X. Хорошо. Чем ближе был день свадьбы, тем сложнее становились твои отношения с Фикретом, да?

3. Я переставала его узнавать.

О. X. Он избегал встреч?

3. Нет, но я понимала, что они становятся ему в тягость.

О. X. Ты не пыталась выяснить, в чем дело?

3. Он уходил от разговоров на эту тему, и брат его поддерживал.

О. X. Абдалла вел себя так же, как Фикрет?

3. Да. Он обрывал меня всякий раз, когда я начинала говорить о своих сомнениях. Но больше всего сердился, когда я отзывалась не слишком почтительно об Исмаиле.

О. X. Что значит «непочтительно»?

3. Я говорила, что боюсь его, что он не кажется мне хорошим и искренним человеком.

О. X. Они возражали тебе?

3. Возражали… они были готовы меня убить. Один раз Абдалла чуть не обрушился на меня с кулаками, но Фикрет удержал его. Удержать-то удержал, но я чувствовала, что сердцем он на стороне брата.

О. X. Не намекал ли он тебе, что передумал жениться?

3. Прямо так не говорил, но было понятно, что мысли его заняты не мной.

О. X. Ты не пробовала обратиться за советом к отцу?

3. Да, я рассказала отцу о своих сомнениях. Он выслушал меня внимательно, не перебивая, но, как мне показалось, не придал моим словам особого значения;

О. X. А сам Исмаил не перестал тебя преследовать своим вниманием?

3. Я понимала, что он определенным образом следит за мною, какие-то его мысли связаны со мной, но все это было так неопределенно. Я боялась его все больше и больше и не знала, чего от него можно ожидать.

О. X. Не появилось ли в твоей душе каких-либо чувств к нему помимо страха?

3. Не знаю.

О. X. Как этого можно не знать!

3. Страх был такой сильный, что подавлял все остальное.

О. X. Но тебе было хотя бы лестно, что такой сильный, необычный мужчина оказывает тебе знаки внимания?

3. Я не думала об этом. Возможно, что-то подобное ибыло, ноя, сейчас не могу ответить определенно.

О. X. Не испытывала ли ты к нему отвращения?

3. Нет. Пожалуй, нет.

О. X. А Фикрет?

3. Что Фикрет?

О. X. Ты его по-прежнему любила?

3. Да.

О. X. Но мысленно ты не сравнивала его с Исмаилом?

3. Может быть, и сравнивала. Невольно. Но всегда твердо знала, что люблю только Фикрета.

О. X. Твердо?

3. Твердо.

О. X. Слово «твердо» надо говорить тверже.

3. Я не понимаю, чего вы от меня хотите!

О. X. Правды, только правды. Меня не надо стесняться и не надо бояться. Бесполезно пытаться меня обмануть. Я все равно докопаюсь до правды. Она слишком мне нужна.

3. Какая правда?

О. X. Я уж узнаю ее.

3. Спрашивайте дальше. Я уже устала, а рассказать нужно самое тяжелое.

О. X. За сколько дней до свадьбы случилось то, что перевернуло и сломало твою жизнь?

3. Меньше чем за неделю.

О. X. С чего все началось?

3. Я сидела в саду у фонтана. Как вдруг прибежала служанка и сказала, что меня хочет видеть отец.

О. X. Ты сразу почувствовала неладное?

3. Да, у меня сердце сразу облилось холодом. Я поднялась к отцу. Он ходил по своей комнате взад-вперед, и было видно, что он находится встрашном волнении.

О. X. Что он тебе сказал?

3. Он обнял меня, погладил по волосам. Он сказал, что рад видеть меня в добром здравии, что со мной ничего не случилось.

О. X. Что он имел в виду?

3. Я спросила, но он не стал объяснять, oн попросил меня найти Абдаллу и Фикрета. У него было для них очень важное сообщение.

О. X. Ничего больше он не сказал?

3. Я не стала настаивать, хотя умирала от нетерпения. Я понимала, что все это касается моей судьбы.

О. X. Абдаллы и Фикрета не было дома?

3. Да, но я знала, где их искать.

О. X. Ты послала слугу?

3. Да, с приказом Абдалле быть немедленно у отца.

О. X. С Фикретом, но без Исмаила?

3. Да, правильно, именно так. С Фикретом, но без Исмаила.

О. X. Но Исмаил явился вместе с ними?

3. Да, и это напугало меня еще сильнее.

О. X. Твой отец выразил неудовольствие по этому поводу?

3. Не знаю.

О. X. Тебе не разрешили присутствовать при разговоре?

3. Не разрешили.

О. X. Где ты ждала его окончания?

3. Все там же, у фонтана.

О. X. Тебе слышны были какие-то голоса, крики?

3. Сначала все было тихо. В клетках возле бассейна чирикали птицы. Слышно было, как кричит муэдзин[43] на главном минарете в центре города. Меня подмывало подкрасться и подслушать, но я не смела. Тогда я решила для этой цели послать кого-нибудь из слуг. Я позвала, но никто не пришел.

О. X. Надо полагать, Абдалла по совету Исмаила отослал их из дома на время разговора.

3. Я тоже так думаю.

О. X. Значит, он догадывался, что разговор примет серьезный оборот.

3. Я думала потом об этом и решила так же, как вы.

О. X. Долго ли продолжался этот разговор?

3. Мне казалось – вечность!

О. X. Время намаза[44] миновало?

3. Да.

О. X. И тут они появились?

3. Сначала раздался крик.

О. X. Чей?

3. Кричал отец. Но тогда я этого не поняла.

О. X. Почему?

3. Крик был слишком страшный, человек так кричать не мог. Длинно, хрипло, как несчастное животное.

О. X. Что ты сделала, услышав его?

3. Ничего, я приросла к скамье.

О. X. Тебе не хотелось убежать, позвать людей?

3. Я не могла. Потом, я знала, что в доме никого нет. А чтобы выбежать на улицу, надо было пройти мимо отцовских комнат.

О. X. И тут появились они.

3. Да.

О. X. Кто шел впереди?

3. Впереди шел Абдалла.

О. X. Он был вооружен?

3. У него был в руках нож. Он вытирал его о маленькую плюшевую подушечку.

О. X. Ты все поняла?

3. Я ничего не поняла. Я не успевала ничего понимать.

О. X. Они подошли к тебе?

3. Да.

О. X. Все трое?

3. Да.

О. X. Они смотрели тебе в глаза?

3. Да. И глаза у них были страшные. Передо мной были совершенно чужие люди.

О. X. Что они сказали тебе?

3. Ничего. Исмаил сказал Фикрету: «Абдалла сделал свое дело, теперь ты должен сделать свое».

О. X. Он хотел сказать, что Абдалла убил отца?

3. Да.

О. X. И он хотел, чтобы Фикрет убил тебя?

3. Хуже.

О. X. Исмаил решил подвергнуть тебя унижению?

3. Да. Он приблизился и поднес к моему лицу острие ножа. Он даже коснулся им моего подбородка. «Раздевайся!» – так он сказал.

О. X. А что же твой жених?

3. Он стоял и смотрел.

О. X. А брат?

3. Он тоже стоял рядом и смотрел.

О. X. Ты не попыталась им что-нибудь сказать?

3. Я была не в силах произнести ни слова. Горло у меня перехватило от ужаса. Я никак не могла поверить, что все это происходит наяву. А в ушах все звучал тот страшный крик, крик зарезанного отца.

О. X. И ты начала раздеваться?

3. Сама не знаю, как это получилось. Мне казалось, что сплю, что я уже умерла. Руки все делали сами.

О. X. Все это происходило в молчании?

3. Нет, Исмаил все время говорил. Вот, он говорил, смотри, Фикрет, вон она, настоящая женская природа. Это твоя невеста. Я приказал ей раздеться, и она раздевается. Она твоя невеста, но она раздевается по моему приказу. Почему? Потому что женщина всегда ждет, чтобы ей приказали.

О. X. И Фикрет молчал?

3. Да. Молчал и смотрел. И Абдалла молчал и смотрел.

О. X. Ты продолжала раздеваться?

3. Я продолжала раздеваться и разделась. И тогда Исмаил сказал: смотри, Фикрет, твоя невеста разделась по моему приказу, а сейчас она ляжет на эту скамью, и я сделаю с ней то, что мужчина делает со всякой женщиной.

О. X. И Фикрет молчал?

3. Он стоял задумчивый, как бы немного не в себе. Впрочем, я плохо помню, голова моя была как чужая.

О. X. Ты легла на скамью?

3. Да,

О. X. И Исмаил возлег на тебя? Говори, не надо опускать глаза. Я уже сказал, меня не надо стесняться. Я не мужчина, я сейчас даже не человек. Я дух, беседующий с тобой. Итак, он возлег?

3. Да.

О. X. Ты отдалась ему без сопротивления?

3. Без малейшего.

О. X. Он причинил тебе боль? Ну, говори же, говори! Я жду!

3. Сначала была небольшая боль, потом…

О. X. Что было потом?

3. Потом было очень хорошо. Очень хорошо, и все лучше и лучше.

О. X. Ты была невинна к этому моменту?

3. Да.

О. X. И сразу же, при первом прикосновении мужчины, получила большое удовольствие?

3. Мне стыдно в этом признаться, но да.

О. X. Тебя не смущала обстановка?

3. Смущала, очень смущала.

О. X. Но это ничему не мешало?

3. Не могу понять почему, но нет.

О. X. Фикрет и Абдалла стояли тут же и на все это смотрели, да?

3. Да.

О. X. И это тебе тоже не мешало?

3. Я была готова умереть от стыда и думала, что вот-вот умру, но вместе с тем мне было очень хорошо. Я ничего не могла с собой поделать.

О. X. Ты кричала?

3. Я кричала. Я кричала очень громко. Наверно, мои крики были слышны далеко за оградой нашего дома.

О. X. А Исмаил?

3. Что?

О. X. Он что-нибудь говорил?

3. Да. Он все время говорил. Он говорил: смотри, Фикрет, это твоя невеста. Она была чиста и невинна, и ты считал ее чистой и невинной. Но взгляни, что она вытворяет у тебя на глазах, посмотри, как она рада это вытворять, посмотри, какова ее истинная сущность! Ты видишь?!

О. X. Ты запомнила все эти слова?

3. Они врезались мне в память.

О. X. Несмотря на обстоятельства, при которых произносились?

3. Да.

О. X. Долго ли продолжалось это блудодействие?

3. И вечность и миг. Я несколько раз взлетала в небеса и несколько раз проваливалась в пропасть.

О. X. Каково же было окончание, уделил ли он тебе свое семя? Или…

3. Он не уделил мне своего семени, он вынул свой уд и велел мне облегчить его другим способом.

О. X. Ты сделала это?

3. С величайшей охотой и величайшим удовольствием!

О. X. Прости меня Господи, что я слушаю все это! И все это опять-таки на глазах жениха и брата?

3. Они никуда не уходили.

О. X. Выразили ли они свое отношение к увиденному?

3. Они молчали.

О. X. Чем же завершилось это богомерзкое представление? Они ушли?

3. Нет, Исмаил заставил и Фикрета и Абдаллу в свою очередь овладеть мною.

О. X. И они согласились?!

3. С охотой!

О. X. Что же в это время делал Исмаил?

3. Он стоял рядом и объяснял им, что теперь они зрячи, с их глаз сорвана пелена, которая загораживала суть человеческих отношений. Теперь они видят, что есть женщина, и как следует с ней обращаться. Больше я ничего не помню. Я куда-то… я…

О. X. Лишилась чувств?

3. Да.

О. X. А когда очнулась, застала кого-нибудь подле себя?

3. Очнувшись, я уже никого не застала. И с тех пор не видела ни брата, ни жениха, ни…

О. X. Их пытались искать?

3. Да, безуспешно.

О. X. Какие-нибудь слухи доходили до тебя о ком-нибудь из них?

3. Очень смутные. Говорили, что все они стали пиратами.

О. X. Как ты думаешь, это, наверно, последний вопрос,– зачем Исмаил убил твоего отца?

3. Я много думала над этим, но ответа у меня нет. Отец был тихим ученым, он не мог никому причинить вреда.

О. X. Он был ученый и, значит, мог проникнуть в тайну Исмаила. Ведь у него была тайна?

3. Конечно, конечно, у него была тайна.

О. X. Ты любишь его до сих пор?

3. Я его ненавижу! Истинно, истинно вам говорю! Клянусь и перед своим, и перед вашим Богом!

О. X. Ты ненавидишь его только потому, что он сломал твою жизнь и унизил, или…

3. Вы очень правильно спрашиваете. Я ненавижу его по-другому. Я ненавижу его всем существом. Эта ненависть единственное, что поддерживает мою жизнь.

О. X. Я понимаю тебя, дочь моя.

Глава, седьмая

КОРОЛЬ И СЕКРЕТАРЬ

Скансио вышел из церкви Святой Бригитты, что на улице Монкампоньос, и не торопясь отправился по каменной мостовой по направлению к верхним воротам, туда, где был расположен старинный дом, приютивший отца Хавьера и всех его таинственных собеседников.

Вечерело, улицы были уже пустынны. Мадрид рано укладывался спать, не то что веселая Севилья.

Кардинальский секретарь не спешил, он шел, погрузившись в размышления. События последних дней давали для этого обильную пищу. Поручение, полученное от его преосвященства, трудно было назвать сложным. Всего лишь навестить отца Хавьера и получить от него новую порцию показаний. Обдумать следовало, почему кардинал послал за бумагами секретаря, человека приближенного, и почему он был так возбуждён и оживлен, когда отдавал приказание об этом?

Что задумал хитрый старик?

Честно говоря, Скансио был не в восторге оттого, что ему пришлось оказаться слишком близко к центру игры, в которой одним из игроков является сам король. Чутье подсказывало ему, что, как бы ни завершилась такая партия, он не окажется в выигрыше. С другой стороны, он не видел, каким образом свернуть с этой опасной дорожки. Жизнь его всецело принадлежала кардиналу, и только ему.

Ворота отпер Педро. Он знал секретаря кардинала в лицо и появлению его удивился. Но удивления своего, конечно, не показал. Отец Хавьер тут же его принял у себя в полутемной келье. На всякого нормального человека здешняя обстановка действовала угнетающе, что вполне соответствовало замыслу монаха.

– Вы один, сын мой, и без охраны?

– Без охраны, и один.

– Впрочем, чего бояться слугам Господа, когда они честны перед своим господином!

– Воистину так, святой отец.

– Тем не менее я хочу предложить вам провожатых.

– Я бы не отказался, святой отец, но его преосвященство велел мне отказаться от помощи, даже если вы мне ее предложите.

– Не в моих правилах обсуждать приказания его преосвященства…

– Вот именно, святой, отец. Мне кажется, его преосвященство считает, что простой монах в сопровождении стражников скорее привлечет к себе злонамеренное внимание, чем он же, но шествующий в полном одиночестве.

– Не хотите ли вы сказать, что намерены отправиться в обратный путь немедленно, не дождавшись утра?

– Как можно говорить об утре, когда еще и вечер толком не начался?

– Но позвольте мне хотя бы снять копию с последних допросных листов.

– Прошу меня простить, святой отец, но его преосвященство предупредил, что не ляжет спать, не ознакомившись с этими бумагами.

Отец Хавьер вынужден был уступить. Но для очистки совести послал вслед за Скансио верного Педро и двух охранников. Меньше чем через час Педро вернулся, и вид у него был обескураженный.

– Что случилось?

Преданный Педро поведал странную историю. Из его слов следовало, что неподалеку от городских ворот на кардинальского секретаря напали четверо в черных плащах и масках. Нападение было произведено так быстро и умело, что он (Педро) ничего предпринять не сумел, тем более что находился достаточно далеко, следуя указанию отца Хавьера.

– Что дальше?

– Дальше они бросили секретаря в крытую повозку, и она унеслась по толедской дороге. Когда бы мы находились поближе…

– Вели запрягать.

– На ночь глядя?!

– Я должен видеть кардинала.

Его преосвященство не спал и тут же принял отца Хавьера. Он не выказал удивления, хотя к этому были все основания.

– Развяжите ему руки.

Скансио размял затекшие запястья.

– Развяжите ему глаза.

Небольшая зала с гудящим камином, по бокам от него несколько кресел. В одном сидит король Карл Габсбург и смотрит в развернутый пергамент.

В полумраке за своей спиной секретарь отчетливо чувствовал присутствие еще каких-то людей. Явно вооруженных.

– Садитесь сюда.

Король махнул пергаментом в сторону соседнего кресла.

Приказание короля нельзя было не выполнить, но и выполнить его было трудно. Вот так запросто усесться рядом с правителем королевства?

– Садитесь, нам нужно поговорить.

Скансио все же заставил себя. Сел.

– Что это?

– Допросный лист, ваше величество.

– Такие же вы мне показывали в парке у кардинала. Под платанами.

– Да, только те были уже переведены на фламандский язык.

– Тогда переведите мне заодно и эти.

– Как прикажете, ваше величество.

– Начинайте, прошу вас. Вы колеблетесь? Или забыли от страха мой родной язык?

– Просто перехватило горло, простите.

– У нас не было другого способа, отец Хавьер. Во время последнего разговора с королем я почти ничего не сумел добиться. Мне пришлось обещать слишком много, чтобы получить слишком мало.

– Мартин де Варгас капитан?

– Капитан! А я предатель!

– Что вы имеете в виду, ваше преосвященство?

– Я предал наших друзей в толедских кортесах. Предал или почти предал.

– Но дело сдвинулось с места.

– Вот я и решил проверить насколько. Мне показалось, что король заинтересовался историей Харуджа несколько сильнее, чем захотел показать. Я подумал, что, если нам удалось разбудить в его хитрой душе настоящее любопытство, окончательная победа будет за нами.

– Любопытство – огромная сила.

– Да, святой отец. Я специально отправил Скансио за этими бумагами.

– Но почему вы выбрали для этой цели его?

– По многим причинам. Во-первых, король его знает, он переводил нам во время встречи. Во-вторых, он понял, что Скансио – мое доверенное лицо. В-третьих, Скансио хорош тем, что знает очень много, но не знает главного. Он разбудит воображение Карла, если оно еще не разбужено. Король согласится начать войну, а нам, в конце концов, все равно, по какой причине это произойдет.

– Теперь объясните, что все это значит?

Карл Габсбург всем весом обрушился на подлокотник и вплотную приблизил свое лицо к лицу секретаря.

– Что именно вы хотели бы узнать, ваше величество?

– Да все! Кто такой этот сарацин, чем он опасен, что в нем особенного? И главное, почему его преосвященство так страстно желает начать против него большую войну? Что же вы молчите, милейший?!

– Собираюсь с мыслями, ваше величество.

– Как вас зовут, господин переводчик?

Освещаемое сполохами каминного пламени одутловатое лицо короля могло показаться зловещим. Скансио лучше многих в стране знал, до какой степени коварен и мстителен может быть этот человек. Ему сделалось жарко.

– Вы не хотите назвать мне свое имя?

Секретарь назвался.

– Давно ли вы служите у монсеньора Хименеса?

– Около пяти лет.

– Он сам приблизил вас? Или, может быть, вы достались ему по наследству от предшественника? Впрочем, о чем это я, кардинал слишком стар, чтобы кто-нибудь мог помнить о его предшественниках.

– Его преосвященство сам обратил на меня внимание и сам приблизил.

– Вы проявили особые способности к наукам?

– Да, ваше величество.

– Чему вы вдруг улыбнулись?

– Простите, ваше величество.

– Нет уж, говорите!

– Мне показалось на мгновение, что наш с вами разговор немного напоминает вот это.

– Допросный лист? Мы оказались под влиянием его стиля?

– Примерно так, ваше величество.

– Да, забавно, но отступаться мы от него не будем. Это самый оптимальный путь для достижения цели.

Скансио скромно кивнул.

– Итак, будьте откровенны со своим королем: кто таков этот Харудж Краснобородый, называемый также Барбаросса?

– Пират, морской разбойник, сарацин.

– Он отличается чем-то от прочих разбойников – ведь их целая пропасть в Средиземноморье?

– Он удачливее других.

– И все?

– Он самый жестокий из всех.

– И все?!

– Он достиг того, чего не достигал ни один другой сарацинский или христианский разбойник. Под его властью десяток городов, несколько островов, полсотни кораблей. Он сказочно богат и становится все богаче.

– Но этого все равно мало!

– Для чего «мало», ваше величество?

– Для того, чтобы разбудить такую ненависть, которую мы видим в действиях кардинала.

Скансио промолчал.

– Кардинал его ненавидит, он хочет не просто его победить, он хочет его уничтожить, или я не прав?

– Мне трудно судить, ваше величество.

– Бросьте! Я же вижу, я же чувствую! Он согласился на невиданные уступки в деле толедских кортесов, ведь не потому же, что ему хочется проучить удачливого сарацина. Матерь Божья, я много лет уже не видел человека, в коем горело бы столь чистое, без какой-либо примеси желание мести. Мести за что, господин секретарь?

– Я бы не взялся…

– Ложь, вы не можете не знать! Вы все время находитесь рядом, вы пользуетесь доверием монсеньора, это же видно, вы не можете не знать всего.

– Я не знаю, как мне убедить вас, ваше величество, но, право, я сам тону в догадках и домыслах.

– Может быть, Харудж убил кого-то из близких родственников кардинала?

Секретарь лишь покачал головой.

– Может быть, захватил в плен и теперь требует выкуп, какой-нибудь огромный выкуп?

– Я ничего не слышал об этом, ваше величество.

– А не мог он оскорбить монсеньора, лично, глубоко оскорбить? Опять качаете головой. Учтите, мое терпение небеспредельно, свое любопытство я привык удовлетворять. Любой ценой. В ваших интересах помочь мне.

– Я понимаю, ваше величество.

– В глазах кардинала вы человек, уже не представляющий никакой ценности. Раз вы побывали у меня в гостях, вы не могли не рассказать все, что вам известно.

– Я хочу рассказать все, спрашивайте!

– Почему кардинал Хименес затевает такой большой поход против Харуджа?

Секретарь уронил лицо в ладони.

– Если вы будете вести себя столь уклончиво, я прикажу применить к вам более жесткие средства убеждения, чем словеса.

– Но тогда, ваше величество, вам самому придется встать к пыточному станку и лично обувать мою ногу в «испанский сапожок». К сожалению.

– Что вы такое несете?!

– Удобна ли для королевского достоинства роль, более подходящая постельничему?

– Вы уже закончили бредить?!

– Простите, ваше величество, но я нахожусь в здравом рассудке, хотя и в тягчайшей тоске. А что касается «испанского сапожка»… раз вы решили беседовать со мной с глазу на глаз, значит, не хотите, чтобы сообщенные мной тайны попали в какие-нибудь уши, кроме ваших.

– Чтобы вы не разболтали о ваших тайнах, я прикажу пыточным мастерам залепить уши воском, они ничего не услышат.

– Если вы прикажете им это сделать, они приложат все усилия, чтобы услышать то, что я стану говорить.

– Я прикажу их казнить.

– Перед казнью они поведают тайну другим палачам, вам придется казнить все новых и новых людей, пока в королевстве не останется никого.

Король встал, налил себе вина в высокий серебряный кубок, поднес ко рту, но пить не стал.

– Да, настоящая тайна – это такая тайна, которую должен знать только один.

Скансио истово закивал:

– Да, ваше величество, да. Только один! И этот один уж никак не я!

Карл усмехнулся, приласкал двумя перстеносными пальцами свою острую бородку. Покосился в сторону размытых теней в глубине залы.

– Вы рассуждаете разумно, знаток языков, но однако же в ваших рассуждениях имеется явное противоречие.

– Укажите мне на него, ваше величество.

– Судя по бумагам, которые вы мне подсовываете, кое-какое представление об этой пресловутой тайне имеют по крайней мере два человека. Кроме монсеньора еще и отец Хавьер.

– Надо полагать, да.

– Но где два, там и сто.

Секретарь заерзал на своем месте. Еще минуту назад ему казалось, что он миновал опасное место в разговоре с королем. Оказывается, нет!

– Сами вы, человек, не знающий ничего, видели этого пирата, а?

– Когда бы я имел несчастье видеть его, я был бы лишен счастья видеть вас, ваше величество.

Карл прошелся перед камином, остановился, глядя в огонь. Потом глаза его смежились. Король думал. Вслух.

– Этот человек определенно обладает властью над человеческими душами. Большей властью, чем духовные пастыри, военачальники и деньги. В чем природа этой власти?

Хотя секретарь не был уверен, что этот вопрос обращен к нему, он счел нужным пожать плечами.

– Меня смущает, что эта история произошла на Востоке, в сирийских землях. Где-то в тех местах были в свое время расположены замки ордена убийц ассасинов. Вам не приходилось слышать рассказы о них?

– Рассказы о них издавна кочуют по Европе, но, насколько я знаю, серьезные ученые ставят их под сомнение.

– И они сомневаются до тех пор, пока не появляется человек, похожий на вашего Харуджа. Человек, подвиги которого нельзя объяснить исходя лишь из научных представлений. На Востоке издавна умели смешивать снадобья и получать составы, производящие особое действие на душу человека. Ассасины достигали поразительных успехов. Рассказывают, что они могли на время перенести человека в рай, в свой мусульманский рай, так что по возвращении он полностью подпадал под влияние человека, который помог ему в этом.

– Если допустить существование рая у неверных, то придется признать и наличие у них Бога.

– Это казуистика, милейший, и ею вы займетесь в обществе нашего любезного монсеньора. Если, правда, вам суждено увидеться с ним вновь.

Круглое лицо секретаря перекосилось, но король этого не заметил, ему нравилось следовать за собственными умозаключениями, и он следовал, не замечая ничего вокруг.

– Ассасины научились овладевать душами людей. Они внушали им, что, только беспрекословно выполняя все приказания своего господина, можно попасть в рай, только через смерть по его приказу открываются врата загробного блаженства.

– Однако же, ваше величество, эти ухищрения не принесли ордену ассасинов великих побед, судьба их была ужасна, равно как и судьба ордена тамплиеров, овладевших на Востоке частью сих запретных и богомерзких знаний.

–А я и не утверждаю, что Харуджа ждет прекрасное будущее, что он всегда и во всем будет победителем. Я только одно хочу сказать – мне кажется, что он стал обладателем каких-то древних секретов и постиг суть восточных магических ритуалов.

– Любой такой секрет, любой такой ритуал развеется при одном произнесении слова Божьего.

– Хорошо бы, если так, но пока дела говорят об обратном. Две могучие галеры, охраняемые авторитетом самого Папы Льва X[45], стали его легкой добычей.

– В то время святейший престол занимал Юлий II.

Карл хохотнул:

– Что совершенно не меняет дела.

– Я трепещу, ваше величество!

– Отчего же, милейший Скансио, ведь вас еще и не начинали пытать?!

– От того, что именно из ваших уст мне приходится слышать…

– Оставьте! Я просто хочу разобраться. Если это можно бывшему духовнику короля почившего, то отчего нельзя королю здравствующему? А то, что эти разговоры вредят моему образу в ваших глазах, меня, поверьте, волнует мало. Меня уже несколько раз публично пытались обвинить в богохульстве, где теперь все эти обвинители?!

– Прошу прощения, ваше величество.

Карл наконец отхлебнул вина. Сразу две трети кубка, и со стуком поставил чашу на каминную доску. Из темноты появился человек с кувшином и с желанием наполнить этот кубок снова. Королевский жест решительно удалил его в полумрак.

У Скансио зародилось сомнение, что их беседа с его величеством протекает столь уж с глазу на глаз. Карл уловил сомнение секретаря и хмыкнул:

– Это испанцы. Здесь ни один человек не понимает по-фламандски. На чем я остановился? А, на том, что меня публично пытались обвинить в богохульстве.

– Я уже извинился, ваше величество.

– Вместо того чтобы все время извиняться, когда речь идет не о вас, вы бы мне лучше сказали, как мог Харудж оказаться одновременно в двух местах? Из того, что вы дали мне прочитать, явственно следует, что в мае прошлого года, в один и тот же день этого месяца, а именно пятого числа, его видели при дворе турецкого султана в Константинополе и в Алжире.

– Истинно так, ваше величество.

– Истинно-то истинно, но как это могло произойти? Может быть, легче предположить, что у Харуджа есть двойник. Или то, что свидетели ненадежны.

– У этого факта были тысячи свидетелей.

Король раздраженно махнул рукой:

– Тысячи бывают так же ненадежны, как единицы.

– Ваше величество…

– Хватит. Сегодня мы больше с вами не будем разговаривать. Сегодня.

– Как вам будет угодно.

– Конечно! Как мне будет угодно, так и будет! Кардинал, по всей видимости, уже догадался, где вы находитесь, но, насколько я успел его изучить, он и не подумает выступать в вашу защиту. Он отдаст вас мне на съедение. Осталось решить только одно. Действительно ли вы знаете столько, сколько показали сегодня, или, наоборот, знаете много больше, но очень хорошо умеете это скрывать? И отданы мне с непонятной пока целью. Чтобы подтолкнуть меня к определенным поступкам, например. Запутать. Испугать. Ввести в заблуждение или искушение.

Скансио всплеснул руками:

– Да разве есть на свете человек, способный сделать все это!

– Вы мне льстите или выражаете возмущение?

Секретарь вздохнул и потупился:

– Я вам льщу.

Король пожевал верхнюю губу, снова приласкал бородку и сказал:

– Если бы вы ответили сейчас иначе, я бы приказал вас немедленно повесить.

Глава восьмая

КАПИТАН И ШЕЙХ

Ранним апрельским утром в порту Тенеса пришвартовалась парусная фелюга[46]. Из нее выбрались пятеро рослых саватеев[47], замотанных до глаз в свои пестрые платки. Вообще-то зрелище кочевника, путешествующего по морю, вещь достаточно необычная, и, не будь набережная Тенеса таким оживленным и многолюдным местом, на этот странный факт кто-нибудь обязательно обратил бы внимание.

Но каждый тут был занят собой. Городские стражники были заняты египетскими галерами, прибывшими чуть раньше. Все они сбежались к дальнему пирсу, чтобы собственноручно участвовать в досмотре.

Кочевники не стали задерживаться на набережной и постарались поскорее углубиться в узкие улочки припортового квартала. Чем дальше они удалялись от воды, тем меньше у них было шансов вызвать чей-нибудь интерес.

Они передвигались по городу уверенно, как люди, знающие, что им нужно. А нужен им был караван-сарай. Он находился у южной оконечности города, за городской стеной. Когда пятеро саватеев вошли в его распахнутые ворота, то увидели только что прибывший караван. Новый караван – это радость для всех. Для верблюдов, ослов, собак и людей.

Громче всех выражают свою радость люди.

Громче собак. И много громче верблюдов.

Особенно те из них, кто предназначен для встречи.

То есть стражники.

Между стражниками портовыми и стражниками привратными огромная разница. Более того, это два совершенно разных типа людей. Привратный стражник никогда не пойдет служить в порт. Портовый лучше умрет, чем выйдет к верблюжьему каравану.

Открыто они между собой не враждуют, ибо такая вражда могла бы привести к кровопролитию, но друг друга не любят. Дочь стражника, встречающего караваны, никогда не выйдет за сына стражника, встречающего корабли.

И наоборот.

Чем они еще различны меж собой? Поведением.

Портовые никогда не повышают голоса, не распускают руки, но зато с ними абсолютно невозможно договориться.

Караван-сарайские чрезвычайно шумны, склонны к рукоприкладству, но при этом грамотными мольбами и правильными воплями у них можно выманить обратно часть отнятого во время осмотра.

Эти особенности одинаковы для всех мусульманских портов на побережье Средиземного моря и хорошо известны каждому бывалому купцу.

Пятерку саватеев очень даже устраивало то, что они застали в караван-сарае суету и сутолоку. Трое из них остались у ворот, двое других пошли посмотреть что к чему.

На ломаном арабском, плохом турецком и неправильном берберском они задавали один и тот же вопрос:

– Кто тут может продать лошадей?

День был не базарный. Тенес и в базарные дни не славился конской торговлей, так что походить-поспрашивать пришлось. Поиски могли бы затянуться, когда бы не встретился им добрый человек.

Звали его Сайд. Одет он был как горожанин, чалму носил белую, пояс халата у него был из буйволовой, хорошо выделанной кожи, к тому же расшитой серебром. Все эти признаки говорили, что он не разбойник и не городской вор. При их ремесле такое одеяние обременительно.

Саватеи решили довериться Сайду, тем более что за услуги он просил сущие пустяки, немного испанской меди. Испанских монет у кочевников не оказалось, у них оказались неаполитанские.

Сговорились.

Менее чем через час у кочевников были пять разномастных, но вполне подходящих лошадей.

Напоследок предводитель кочевников поинтересовался у любезного тенесца, не знает ли он дороги до оазиса под названием Абуид.

– Абуид?

– Да, нам нужен этот оазис.

– Он довольно далеко от города, на пальцах не покажешь. Дорога слишком петляет.

– А нельзя ли найти проводника, мы хорошо заплатим.

– А сколько?

– Денарий.

– Видит Аллах, что проводника найти можно. Покажите мне этот денарий, а я вам покажу Абуид. Когда я вам покажу Абуид, вы отдадите мне этот денарий.

– Но тебе нужна еще одна лошадь?

– Я возьму взаймы у владельца караван-сарая Ахмеда. Он мой друг.

Ахмед не отказал своему другу Сайду.

Шестерка всадников тут же покинула Тенес по южной дороге.

Сначала пришлось миновать заросли колючих, занесенных песком кустарников.

– Что это? – спросили у Сайда.

– Апельсиновые рощи.

Ближе к середине дня показались красноватые пологие холмы, над которыми время от времени вставали легко взвивающиеся столбы пыли.

– Что это? – спросили у Сайда.

– Это великолепные виноградники. Отсюда вывозили вино не хуже хиосского.

Некоторое время пришлось держать путь по сухому извилистому руслу, ближе к западному обрывистому берегу, где можно было найти тень и хотя бы отчасти защититься от убийственных солнечных лучей.

– А здесь была полноводная река? – спросил главный саватей у своего проводника.

– Очень полноводная. Здесь, рассказывают, утонул сын хафсидского султана.

– Да, утонуть в такой реке – очень злая судьба. И когда же это случилось?

– Давно, еще когда мой дед был мальчиком.

– С тех пор дела хафсидов не стали успешнее.

– Они нажили себе слишком много врагов.

В те времена карта Магриба представляла собою лоскутное одеяло. Хафсидская династия, некогда здесь почти безраздельно правившая, свои позиции частью утратила, частью продолжала утрачивать. Почти в каждом городе был свой правитель. Племена пустыни враждовали между собой так же, как города. Берберы ненавидели кабилов, кабилы – туарегов, все вместе ненавидели саалиба и других арабов. И поверх всего этого кровавого разнообразия ощущалось влияние Высокой Порты. Египет фактически ей покорился. Фактически покорилась ей Ливия. Наставала очередь Магриба и прилегающих земель.

Кто-то выбирал между Стамбулом и Мадридом.

Кто-то был готов на союз с самим дьяволом, чтобы вернуть себе то, что было утеряно.

Кто-то был готов на союз с самим дьяволом, чтобы приобрести то, что приобрести был не в силах.

Кто-то был готов на союз с самим дьяволом, чтобы отомстить.

Шестеро всадников поднялись по пологому склону на левый берег исчезнувшей реки.

– Сайд, нужно дать лошадям отдых.

– Нет, нам нужно подняться на тот холм.

Всадники шагом поднялись.

– Оазис Абуид! – торжественно провозгласил проводник и указал в сторону горизонта.

В расплывающемся раскаленном мареве можно было различить кучерявящиеся древесные кроны, острие минарета, несколько белых куполов и один купол голубого цвета, усыпанный золотыми блестками.

– Ты хочешь нас здесь оставить, Сайд?

Проводник улыбнулся прямо в черные глаза саватея, сверкавшие над пестрым платком, закрывавшим нижнюю часть лица.

– Что ты, я должен дать отдых моему коню.

Всадники поскакали мелкой рысью в направлении оазиса. Он приближался слишком медленно, слишком медленно он вырастал из песков. Могло даже показаться, что он выдумка воображения, то, что называется мираж. Ибо не было заметно в нем никаких признаков жизни.

Словно сообразив, о чем думают спутники, Сайд сказал:

– Жара.

Но наконец картина изменилась. Впереди показалась группа всадников.

Большая группа, человек в сорок – пятьдесят.

Все они были в черном, несмотря на жару.

Это был цвет племени таами, одного из небольших кабильских племен, обосновавшегося после недавних неудач здесь, в небольшом оазисе Абуид.

Саватеи слегка придержали лошадей, чтобы сближение с черными всадниками не было воспринято как вызов.

Сайд же, наоборот, своего коня пришпорил и полетел к кабилам во весь опор. При этом он что-то кричал. Он кричал на своем наречии, которого никто из его спутников знать не мог.

Мартин де Варгас, а это был именно он в одеянии саватея, снял с лица пестрый платок и вытер им вспотевшее лицо.

– Он предупреждает, что мы лазутчики. Надо остановиться, чтобы кому-нибудь не досталась случайная стрела.

Кабилы быстро и умело рассредоточивались, охватывая замершую на месте группку, снимали через голову луки, вытаскивали из ковровых колчанов стрелы.

Шейх Арафар был чрезвычайно худ и высок ростом. Лицо имел темно-коричневое, исполосованное морщинами и шрамами. Один глаз его был захвачен бледным бельмом, зато второй смотрел пронзительно и проникал в самую душу.

Мартин де Варгас приложил правую руку к груди и слегка наклонил голову.

– Кто ты? – спросил шейх на кастильском, тем самым давая понять, что он уже сообразил, кто перед ним стоит. Пожалуй, можно было бы понять вопрос шейха и так: не безумец ли ты? Ибо только ненормальный подданный католического короля мог явиться в Абуид и сам отдаться в руки Арафара. Между шейхом и испанской короной были отвратительные отношения. Дважды генерал Педро Наварро в недавнем прошлом переходил дорогу шейху на пути достижения его целей. Арафар был представителем старейшего из кабильских родов, имел наибольшие права на то, чтобы возглавить все кочевые племена Магриба, а вынужден был влачить почти жалкое существование, никем не признанный, всеми преданный.

Его не уничтожали только потому, что не считали опасным. Даже в его собственном племени Куко наметился раскол. Большая часть людей пошла за молодым беем Сосланом и вступила в союз с шейхом Алжира. Правда, ничего путного из этого не получилось, большая часть этих баранов была вырезана людьми Харуджа.

– Меня зовут Мартин де Варгас, я капитан королевской армии.

– Ты прибыл ко мне сам или тебя послали?

– Я прибыл сам, но будет также верным сказать, что меня послали.

Шейх принимал испанца в небольшом белом зале с высоким куполообразным потолком и узкими вертикальными окнами, поднятыми над полом более чем на человеческий рост. Убранство зала было скудным, вернее сказать, никакого убранства не было. Только вытертый ковер у стены, противоположной входу. На нем сидел шейх. К убранству при желании можно было отнести двух гигантских телохранителей с обнаженными саблями в руках. Они были живописны и безмолвны.

– Говори. Начни с того, что тебе велели мне сказать. Закончишь тем, что хочешь сказать сам.

– Мой король хочет устранить несправедливость, которая была допущена по отношению к тебе и твоему племени.

– Что ты называешь несправедливостью? Ночное нападение на мой лагерь? Тысячу убитых и сотню посаженных на колы – это ты называешь несправедливостью?

– Это сделал Педро де Наварро по приказанию Фердинанда. Теперь на троне Карл и во главе армии стоит другой полководец.

– Но испанец всегда останется испанцем, а кабил – кабилом. Или ты хочешь утверждать обратное?

– Я не стану утверждать обратное, ты бы мне все равно не поверил.

По коричневому лицу пробежала тень усмешки:

– Но тогда ты согласен со мной и наш разговор не имеет смысла.

– Фердинанд был крепок в христианской вере, как никто. Всех почитателей Магомета[48] он считал своими врагами.

– Сейчас ты говоришь правду.

– Карл – другой человек.

– Он готов принять магометанство?

Внимательно глядя на улыбающегося шейха, капитан отрицательно покачал головой.

– Он просто считает, что не все, кому мил Аллах, должны быть немилы ему.

– Твои слова темны.

– Пока да. Сейчас я попытаюсь пролить на них свет объяснения.

– И поторопись, ибо сказано – говорящий много думает тебе во вред.

– Король Карл предлагает тебе союз.

Шейх то ли закашлялся, то ли засмеялся.

– И у тебя, и у короля один враг.

– Назови его.

– Харудж.

– Если он враг испанцам, это еще не значит, что он враг мне. Ты сказал пустые слова.

– Разве не он внес раскол между племенами кабилов и они, вместо того чтобы править в Магрибе, воюют между собой?

– Пусть так.

– Разве не он захватил все порты на побережье и вы теперь платите три цены за сицилийское зерно и скоро вам нечем будет платить?

– Пусть так.

– Разве не задумал он установить свою власть не только на побережье, но и в глубине Магриба, разве не сделал он уже для этого многое и многое? Разве ты не видишь, что, если так пойдет и дальше, скоро вы, кабилы, из бедных, но свободных станете нищими рабами Харуджа?

– Пусть лучше власть Харуджа, чем власть креста.

– О, неужели ты, Арафар, так наивен и считаешь, будто Харудж печется о благе правоверных мусульман? Разве не слышал ты рассказов о его бесчинствах и предательствах? Для него жизнь последователя Магомета ничуть не дороже жизни христианина. Когда он станет обладателем побережья, то над Алжиром, Тлемсеном, Мешуаром, Милианой, Медеей, Тенесом, Ораном будет развеваться знамя Харуджа, а не зеленое знамя.

– Я слышал эти разговоры.

– И что ты можешь сказать в ответ на них?

– Я хочу послушать тебя.

Мартин де Варгас провел ладонями по лицу, как бы снимая с себя маску.

– Пусть ты не хочешь понять, кто твой враг, пойми, по крайней мере, кто твой друг.

– Не ты ли?

– Ты усмехаешься, но усмехаешься через силу. Ты не хочешь усмехаться.

– Что ты можешь знать о моих силах?

– Мало, но достаточно. Я знаю, что у тебя есть две тысячи всадников и с тысячей из них ты мог бы в любой момент совершить поход на расстояние один-два дневных перехода.

Арафар перестал стучать четками.

– Ты уже полгода скрываешься в этом оазисе, ты копишь силы, принимаешь отдельные семьи кабилов и даешь им кров и еду, ты ни с кем открыто не ссоришься. Ты не грабишь, не торгуешь. Ты покупаешь хлеб для своих людей на собственные деньги… Что все это может означать?

– Что же?

– Ты собрался отомстить, и ждешь только наилучшего момента.

Шейх опять застучал четками.

– Но твое дело плохо.

– Почему?

– Потому что удобный момент для тебя никогда не наступит.

– Почему?!

– Потому что ты не можешь выбрать, кому тебе мстить. То ли племянникам Сослана, то ли племени Аббас Дану, то ли племени саалиба, то ли самому Харуджу, то ли испанцам. Все перечисленные – твои враги, отомстить надо всем, но всем ты отомстить не в состоянии.

– Мстить можно по очереди.

Мартин де Варгас убежденно покачал головой.

– У тебя только одна попытка. Как только ты выберешься из своей раковины, на тебя обратят внимание и твои враги выступят против тебя. Сейчас все привыкли к мысли, что тебя как бы нет. Ты не опасен. Но стоит тебе…

Арафар хлопнул себя по коленям с такой силой, что шелковая нить, на которую были нанизаны жемчужины, лопнула, и белые капли запрыгали по каменному полу, звучно цокая.

– Клянусь знаменосцем пророка, так оно и есть! Я терпелив, но терпение не может длиться дольше, чем длится жизнь! Что я оставлю моим сыновьям, кроме обязанности отомстить?

Мартин де Варгас смотрел в пол, пережидая вспышку стариковского гнева. Она оказалась короткой.

– Теперь я понял, ты пришел, чтобы соблазнить меня предложением о помощи.

–Да.

– Об испанской помощи? Неужели христиане хотят мне помочь?

– Но при этом рассчитывают на твою помощь.

– Где?

– Оран. С берега его прикрывают воины племени Аббас Дану, с моря – корабли Харуджа и пушки старого арабского форта.

– Старого, но еще очень крепкого.

– Да. Но форт – это мое дело. Твое – лагерь Аббас Дану.

– Ты предлагаешь мне выступить против моих братьев?

– Они первыми выступили против тебя. И потом, это будет не война. Просто ты, как старший, накажешь младших за непослушание!

Шейх закрыл глаза.

Мартин де Варгас весь превратился во внимание.

Настал решающий момент. В запасе у капитана были еще аргументы, среди которых один очень сильный, но он понял, что все решится сейчас. Конечно, он пошел на авантюру, явившись сюда, но другого способа сдвинуть дело с мертвой точки, разрубить узел у него не было. Кто бы дал ему тысячу всадников, без которых что-либо серьезное предпринять было невозможно!

От короля – галера.

От шейха – кавалерия.

От кардинала…

– Твое предложение мне нравится. Но только наполовину. На ту половину, что выгодна тебе, испанец.

– Давай поговорим о твоей выгоде. Я готов к этому разговору.

– Допустим, Аллах позволит и мои всадники разобьют всадников Аббас Дану.

– Я в этом не сомневаюсь!

– Ты возьмешь Оран.

– Возьму!

– Что же получу я?

– Ты получишь письмо.

– Письмо?

Мартин де Варгас засунул руку за пазуху и вынул оттуда бархатный футляр, украшенный золотым тиснением.

– Я мог бы тебе это лишь пообещать, но я отдаю его сразу, возьми!

– Что это?

– Это письмо кардинала Хименеса и указ короля Карла. Теперь ты верховный повелитель кабилов. Ты, и никто другой. Король Карл обещает, а кардинал Хименес подтверждает это обещание своим словом, что любой твой враг становится тут же врагом испанской короны.

Арафар взял футляр в руки. Он хорошо говорил на кастильском, но читать не умел. Следовало бы вызвать человека, знающего христианскую грамоту, но шейх чувствовал, что надобности в этом нет.

Он задумчиво повертел футляр в руках и спросил:

– Ты хочешь отдохнуть с дороги?

Испанец покачал головой.

– Если ты мне дашь поесть и свежих лошадей, я отправлюсь немедленно.

Глава девятая

КАПИТАН И ОРАН

– Пятьсот пятнадцать центнеров пороха, пятьдесят больших пушечных ядер, сто ядер для малых пушек, шесть огнеметных баллист, пятьдесят огненных горшков, двадцать четыре аркебузы с порохом и свинцовыми пулями, двадцать четыре арбалета со стрелами, двенадцать пик, двенадцать протазанов, пятьдесят испанских шлемов, пятьдесят мечей, двадцать четыре круглых щита и двадцать чешуйчатых кирас.

Лейтенант Лозано закончил чтение.

Мартин де Варгас, сидевший по ту сторону небольшого, грубо сколоченного стола и меланхолически вертевший в пальцах оловянный стакан, спросил:

– Это все?

– Пожалуй, все, господин капитан.

– А серпы?

– Ах да, серпы. Вы правы, взято нами и три десятка серпов, хорошо заточенных.

Не надо думать, что галера Мартина де Варгаса отправлялась на жатву, серпы были нужны для обрезания такелажа и парусов во время абордажа. Эту моду ввели генуэзцы, и она быстро привилась во всем Средиземноморье, как в пиратской среде, так и на королевских флотах.

– Жаль будет со всем этим расставаться.

Лейтенант не понял:

– Расставаться?

– Да.

– Прикажете все эти запасы выгрузить на берег?

Лозано был старше своего капитана вдвое, считал себя бывалым моряком и умелым офицером. Он с трудом скрывал свою неприязнь к неведомому выскочке, явившемуся на галеру со свеженьким королевским патентом, и не упускал случая поиронизировать над его методами командования. Надо сказать, что Мартин де Варгас давал определенную пищу для подобной иронии своим поведением. Впрочем, ему было глубоко наплевать на то, как он выглядит в глазах этого напыщенного старикана.

– Нет, мы не.будем ничего выгружать на берег. У меня совсем другой план.

«Какой?» – хотел спросить лейтенант, но не стал этого делать и лишь поклонился.

Из-за занавеси, которая отгораживала кормовую каюту от палубы, послышался характерный шум.

– Что там?

Лейтенант выглянул.

– К вам полковник Комарес, капитан.

– Очень хорошо, я его заждался.

– Мне оставить вас? – спросил Лозано, будучи абсолютно уверен, что получит отрицательный ответ.

– Да, вы свободны.

Глотая большими глотками жуткую обиду, Лозано удалился, проскрипев какое-то приветствие в адрес полковника.

Полковник вошел шумно и решительно, другого и нельзя было ожидать от этого пузатого круглощекого гиганта. Глаза у него были вечно налиты веселой кровью, усы – вразлет, голос как катящееся по палубе ядро.

– Дьяволова жара! – объявил он, снимая походную каску и тяжело садясь к столу.

– Не хотите ли воды, полковник?

– Я думал, вы предложите мне вина. Тем более что я привез вам подарок.

– Подарок?

– Да. Эй ты, войди сюда!

Отодвинув занавесь, в полумрак каюты вошел довольно крупный мужчина в сержантском пехотном мундире. Мартин де Варгас внимательно в него всмотрелся:

– Илларио?

– Да, господин лейтенант.

Полковник хмыкнул:

– Благодарение Господу и королю, он уже капитан.

Мартин де Варгас обошел стол и взял старого боевого товарища за плечи.

– Я был уверен, что все вы тогда погибли. Я даже никого не пытался отыскать.

– Почти все. Бог услышал только мои молитвы о спасении. Я добирался до Испании более года.

– Теперь ты служишь у полковника Комареса?

Полковник снова хмыкнул:

– Служить-то он служит, и хорошо, но мечтает оказаться под вашим командованием, капитан. Как только услышал о Мартине де Варгасе, тут же явился ко мне с рапортом. Я было вспылил, а потом остыл. Так что, если вы готовы…

– Разумеется, готов, большое вам спасибо, господин полковник, у меня нужда в верных людях.

– У всех в них нужда.

– Клянусь всем святым, я ваш должник до гроба.

– А я в долгу перед обоими,– сказал Илларио.

Мартин де Варгас велел принести вина, после первой же чаши перешел к изложению своего плана. Полковник слушал внимательно и с каждым словом капитана все более мрачнел. Как только капитан закончил, он тут же вынес свой вердикт:

– Безумие!

Мартин де Варгас не удивился, примерно такой реакции он и ожидал.

– А я и не говорю, что мой план безопасен, просто любой другой в нашей ситуации не годится. Я сам все осмотрел и изучил на месте. Все подходы, все укрепления. Я пересчитал все пушки и всех солдат. Изучил, как производится смена караулов. Я знаю, как ведутся дела в порту, не хуже тех, кто там командует.

– И эти исследования…

– Привели меня к выводу, что взять Оран нельзя.

Комарес звучно стукнул стаканом по столу.

– А кто вам сказал, что мы должны его взять? Я получил приказ блокировать город.

– Я получил точно такой же приказ, господин полковник.

– Так в чем же дело? Приказы надо выполнять!

– Не смею спорить с вами, но прошу, однако, все же выслушать мои доводы.

Комарес тяжело засопел. Ему явно хотелось откланяться. Он был смелым человеком, но не терпел авантюристов.

– Говорите.

– Для начала я сказку, что приказ, полученный нами, составлен весьма расплывчато. Что неудивительно, ибо составлением занимался не Педро де Наварро или другой уважаемый и сведущий военачальник, а ван Дооре – королевский министр.

– Я знаю это.– Полковник нахмурился,

– Он отличный фехтовальщик, не спорю, но умение управляться со шпагой совсем не то, что управлять войсками.

– Это верно, однако же…

– Прошу прощения, полковник, но вы не скажете мне, когда ван Дооре последний раз был на магрибском берегу?

Полковник промолчал. Ему было жаль, что он дал втянуть себя в этот разговор, ему было досадно, что при нем присутствует сержант Илларио, Просто выгнать его за занавес было уже поздно, выглядеть в его глазах исполнительным болваном не хотелось.

– Кроме того, ван Дооре, отдавая этот приказ, не имел представления о том, какими мы на самом деле располагаем силами.

– Что значит не знал?

– С шейхом Арафаром я встречался после того, как с ним ознакомился.

Полковник допил херес.

– Это отчасти меняет дело. Но не переворачивает все с ног на голову, как вам кажется.

– Пусть так, но послушайте еще вот что. У Харуджа в Оране более двух тысяч людей, не считая моряков. У нас менее семи сотен. Не считая, правда, всадников шейха.

– Вы так доверяете этому кабилу!

– У меня есть основания это делать.

– Блажен, кто верует.

Мартин де Варгас пропустил это замечание мимо ушей.

– Теперь давайте представим, что мы заблокировали Оран. Очень скоро люди Харуджа поймут, какие силы ему на самом деле противостоят,– желающих пошпионить они отыщут здесь всегда. Что они предпримут, узнав, что их эскадре из десяти галер противостоит одна моя, а их двум тысячам пехотинцев – ваши семь рот?

– А ваш хваленый Арафар?

– В блокаде кабилы участвовать не будут. Совершить налет на лагерь Аббас Дану, вырезать своих врагов – это одно. А стоять лагерем, строить укрепления… нет, на это их не хватит. Да Арафар этого и не обещал.

– Налейте мне еще.

Мартин де Варгас быстро наполнил стакан.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, господин полковник.

– Какой?

– Что сделают люди Харуджа, узнав, что мы представляем собой на самом деле?

– Они нас атакуют и перебьют.

Капитан широко улыбнулся. Именно это ему и требовалось доказать.

– Таким образом, приказывая нам блокировать Оран, эта фламандская собака приказывает нам умереть. Умереть и навсегда, таким образом, похоронить идею войны против Харуджа.

Полковник Комарес замер со стаканом, поднесенным ко рту. Сержант тоже слегка ошалел. Фламандцев недолюбливали в армии, но чтобы так открыто высказываться!

Капитан между тем продолжал:

– У нас есть только один способ выжить – это атаковать город, причем атаковать по плану, который я только что изложил.

Полковник покачал головой.

– Вы все еще сомневаетесь, господин полковник?

– Да. План ваш слишком замысловат.

– Прямой путь не всегда самый короткий. Подумайте, я вас не тороплю, у нас есть еще около суток.

– Вы говорите так, будто это вы являетесь главным в этой операции, а не я.

Мартин де Варгас потупился:

– Простите, господин полковник, мне жаль, что я произвел такое впечатление.

На самом деле капитан ни о чем не жалел.

«Дракон», медленно шевеля веслами, продвигался к востоку. По правому борту были хорошо видны голые пологие вершины невысоких холмов. Мартин де Варгас находился на носовой площадке и напряженно всматривался в то, что происходило на берегу. Там не происходило ничего. Берег был пустынен.

Так продолжалось час, два. Илларио время от времени бросал за борт ведро на кожаной веревке и, вытащив наверх, окатывал себя и капитана.

– Жарко.

– По-настоящему жарко будет, когда начнется бой. Ведро снова полетело за борт.

Гребли далеко не все, да и то вполсилы. Те, кто был свободен, занимались тем же, чем сержант Илларио,– добывали забортную воду, чтобы ею облиться. Все были голы по пояс и покрыты белыми полотняными накидками, но это не слишком помогало.

– Всадник!

– Да, Илларио, всадник.

– Их там несколько!

– Это то, что нам нужно. Это разъезд.

Четыре конника на мгновение появились на вершине холма и, тут же развернувшись, поскакали в сторону города. Мартин де Варгас удовлетворенно потирал руки.

– Интересно, сколько галер они вышлют нам навстречу?

– Достаточно, чтобы взять нас на абордаж.

– Не ворчи, все идет по плану.

Илларио хотел было что-то сказать насчет этого плана, но удержался.

Капитан не ошибся, через пару часов прямо по курсу появились паруса четырех больших кораблей. По поводу их намерений не могло быть никаких сомнений.

Кстати, почти одновременно с их появлением из-за очередного поворота береговой линии показались укрепления Орана. Пока что все складывалось точно по капитанскому плану. Пехотинцы полковника Комареса должны были еще на рассвете появиться в виду западных пригородов, вызвать там панику, ибо пригороды были защищены плохо, и вынудить пехоту пиратов выдвинуться за городские стены.

Всадники Арафара, об этом было известно доподлинно, уже ночью обосновались в апельсиновых рощах вдоль южной дороги. Лагерь Аббас Дану был перед ними как на ладони. В лагере даже не подозревали, что где-то поблизости может быть какая-то враждебная кавалерия.

Пиратские корабли расходились веером. Уже можно было разглядеть соответствующие случаю приготовления на их палубах. На «Драконе» приготовления тоже шли, но это были приготовления особого рода, Мартин де Варгас лично проверил каждого из своих людей. Небрежность одного могла привести к гибели всех. Всех, кто не внушал доверия, пришлось оставить на берегу. Прочим была обещана награда. Капитан не знал, откуда он возьмет деньги в случае успеха. Не знал и не желал знать.

Он был уверен, что все будет хорошо.

С одной из галер запустили красную дымовую стрелу. Это был сигнал лечь в дрейф.

– Да мы и так почти не движемся! – возмутился Лозано.

– Дайте белую стрелу.

Стрела взлетела. Она означала согласие принять на своем корабле представителя сильной стороны.

С одной из галер спустили шлюпку. Прочие галеры продолжали операцию окружения. Скоро «Дракон» оказался заперт как в клетке.

Шлюпка вскоре пришвартовалась. По веревочной лестнице живо поднялся высокий молодой сарацин в белом халате и красной чалме. За серебряным поясом до полудюжины кинжалов, словно он говорил, что готов в одиночку сразиться с целой армией. Вместе с ним поднялись два человека, внешний вид не давал возможности обмануться, определяя род их занятий. Громадные полуголые звери, исполосованные вдоль и поперек самыми разнообразными шрамами. Телохранители.

Мартин де Варгас, одетый по последней негоцианской моде, вышел вперед. Поклонился. Объяснил, что он купец по имени Адзелио Вичино, что он следует из Малаги в Венецию с грузом андалузского зерна.

– Я Фарид Али Бардани, состою при моем господине Ахмеде Салахе, корабли которого ты видишь повсюду вокруг.

Мартин де Варгас снова поклонился, то же сделали Лозано и Илларио.

– Имя славного правителя Орана нам хорошо известно.

– Ты говоришь, славного? Не потому ли, что твой корабль так глупо попал в наши руки?

– О нет, зачем так говорить! Ахмед Салах велик, он правая рука самого Харуджа Краснобородого.

Мусульманин прошелся по настилу между банками для гребцов, внимательно при этом глядя по сторонам. Весь вчерашний день был потрачен людьми Мартина де Варгаса на то, чтобы устранить все те приметы, которые могли бы выдать в «Драконе» военный корабль.

Только бы он не захотел спуститься вниз, думали все те, кто наблюдал за его перемещениями.

– Так куда ты, говоришь, направлялся со своим хлебом, а? В Венецию?

– В Венецию, но это ничего не значит, я могу продать его и в Оране.

– Продать?! – Сарацин захохотал, ему понравилась шутка неверного.

– Почему ты смеешься, уважаемый, у меня хороший товар, вам подойдет.

– Подойти он, может быть, и подойдет…– продолжил сарацин, задумчиво оглядываясь. Что-то ему не нравилось на этом корабле, что-то с ним было не так. Обычно испанцы избегают этих путей, дорога на Венецию пролегает много-много севернее.

– Так что ты мне ответишь, уважаемый?

– Ты хочешь предложить нам свой товар?

– Да.

– Хорошо. Сейчас мы завернем в порт и там обо всем договоримся. Я с моими людьми останусь здесь.

– Я буду очень, очень рад.

– Запусти еще одну белую стрелу, это будет обозначать, что ты рад воспользоваться гостеприимством нашего города.

Мартин де Варгас отдал команду гребцам, весла легли на воду, галера чуть вздрогнула и тронулась с места.

В гавани Орана было полно кораблей, гребных и парусных, больших и маленьких, боевых и торговых. Корабли загружались и разгружались, огромное количество зевак, как всегда, толпилось на набережной. Гавань Орана была известна тем, что портовые постройки подходили почти вплотную к воде, чуть ли не от сходней начинались узкие кривые улочки, забитые вьючным скотом и мелкими, вечно галдящими торговцами.

«Дракон» миновал полукруглую громадину внешнего форта и медленно вошел в гавань. Сарацин указал место, где надлежало пришвартоваться испанскому кораблю. Справа и слева от него двигались по две шестидесятивесельные галеры. Борта их были увешаны гроздьями веселящихся пиратов, которые самыми доходчивыми жестами объясняли неверным, что они собираются с ними сделать сразу после швартовки.

Речь шла, конечно, не о торговле хлебом.

Испанцы вели себя спокойно, словно все эти угрозы были обращены не к ним.

Приближенный Салаха Ахмеда обратил на это внимание, и его подозрения в адрес этой странной галеры еще более укрепились. Ничего, думал он, скоро все эти странности будут разъяснены. Надо только пристать к берегу и дождаться портовых стражников.

Мартин де Варгас отдавал команды громким голосом и не выказывал признаков беспокойства. Нескольким своим солдатам он подмигивал совершенно не скрываясь, чтобы их ободрить.

– Ты хочешь обязательно швартоваться бортом?

– Да.

– Но галера займет слишком много места! – нервно заявил сарацин.

– Зато нам так будет удобнее.

– Я приказываю тебе…

– Поздно, теперь уже ничего не поделаешь.

– Безумец, ты же поломаешь весла!

– Зачем жалеть то, что уже не понадобится?

– Что ты имеешь в виду? Клянусь Аллахом…

– Клянись чем хочешь, только уже ничего не изменить!

В это время раздался треск ломаемых весел, гребцы стали вскакивать со своих мест. Сарацин выпучил глаза:

– Они что, не прикованы?!

– Они свободные люди!

С этими словами Мартин де Варгас ударом в челюсть свалил с ног одного из телохранителей. Второго оглушил куском рангоутного дерева Илларио. Приближенный Салаха Ахмеда выхватил из-за пояса пару кинжалов и начал, ощерившись, отступать к борту. Но это ему не помогло. Как именно он умер, осталось незамеченным. Незамеченным потому, что на палубе началось форменное столпотворение. Две сотни испанских моряков с ревом ринулись на набережную. Успевшие собраться у места швартовки сарацины бросились врассыпную. За подмогой. Испанцы бежали вслед за ними. Но как-то странно бежали. По крайней мере, на атаку их действия похожи были мало. Скорее можно было подумать, что они хотят убраться подальше от набережной и как следует спрятаться.

Ничего похожего на строй испанцы не сохраняли. Они врывались в дома, лавки, но грабить не спешили, а искали какой-нибудь закуток поукромнее.

Собравшиеся с силами сарацины со всех сторон сбегались к месту швартовки захваченной галеры.

Никто ничего не понимал.

На сопровождавших «Дракона» судах тоже никто ничего не мог понять. Все в один голос кричали, что надо поскорее пристать к берегу.

Торговцы были в панике, а ничего шумнее, чем охваченный паникой торговец, и придумать нельзя.

Одним словом, кошмар.

Но это был еще не кошмар.

Кошмар начался тогда, когда взорвалась испанская галера. Со всеми своими центнерами пороха.

О том, что она взорвалась, мгновенно догадались и пехотинцы полковника Комареса, и всадники шейха Арафара. Гигантское клубящееся облако серо-черного цвета встало над гаванью.

Полковник выхватил шпагу и скомандовал:

– Огонь!

Залп пятнадцати его пушек дополнил звуковую картину. Пять из семи рот ринулись в атаку.

До самого момента взрыва старый шейх сомневался в серьезности молодого испанца. Его замыслы казались слишком фантастичными. Поэтому Арафар вел себя в высшей степени осторожно. Он мог бы уйти из апельсиновых рощ под Ораном в любой момент, никто никогда не узнал бы, что он там был.

Но, когда перед его белым глазом встало это черное облако, он словно прозрел. Да, испанец послан ему богами. И старик отдал приказ атаковать.

Трудно представить, что в этот момент творилось в гавани. Две трети сарацинского флота было уничтожено, оставшиеся корабли искалечены и загорелись. Их экипажи пытались гасить пламя, но не всегда успешно. Количество погибших невозможно было определить. Среди полыхающих развалин, в которые превратилась набережная, метались обезумевшие люди, отовсюду доносились вопли раненых. Кто бы мог навести в этом аду порядок? Никто. Да никто и не пытался.

Нет, неправда. Был один такой. Мартин де Варгас.

Как только стала оседать пыль, его люди внезапно, организованно, сразу со многих направлений вернулись на то место, с которого так подозрительно исчезли. У всех под одеждой было спрятана разное мелкое .оружие. Кое-чем посерьезнее они разживались тут же, вырывая сабли и протазаны из хладеющих пальцев истекающих кровью сарацин.

Побоище продолжилось.

Через какой-нибудь час порт был в руках Мартина де Варгаса, и желающих сопротивляться не наблюдалось.

На стенах хозяйничала пехота полковника Комареса.

В лагере Аббас Дану сажали на кол два десятка непочтительных молодых родственников шейха Арафара, а он спокойно наблюдал за этим, поигрывая четками.

Размазывая по лицу пороховую гарь, Илларио подбежал к своему командиру.

Тот загадочно улыбался, глядя на весело потрескивающие галеры сарацин.

– Мартин де Варгас, ты не победишь,– шептали его губы.

– Что вы сказали, капитан?

– Вели подать мне бумагу и перо.

– Бумагу? Где я возьму бумагу в этом пекле?

– Тогда сдери кожу с кого-нибудь из этих негодяев.

– Вы шутите, капитан!

– Мне нужно срочно написать письмо кардиналу. Мне нужно сообщить ему, что война началась. Шкура сарацина лучше всего подойдет для такого послания.

Глава десятая

КАПИТАН И ПЕНЬОН

Все получилось так, как рассчитывал Мартин де Варгас. Узнав о великолепной победе в Оране, король существенно изменил свое мнение о перспективах войны в Магрибе. Он выделил десяток галер и две тысячи солдат во главе с генералом Куэльяром для окончательного вытеснения пиратов из портов западной части Средиземноморского побережья Африки.

Вместе с этим войском выступил в поход (совершенно неожиданно) и отец Хавьер. Явившись в Оран, он вручил новому правителю города полковнику Комаресу письмо от кардинала Хименеса. Из письма следовало, что полковник должен всячески и абсолютно беспрекословно выполнять все просьбы монаха и содействовать ему всеми силами в любом, даже непонятном начинании. Комарес, как всякий военный, терпеть не мог такие приказания, но слишком уважал его преосвященство, чтобы ослушаться.

– Приказывайте, святой отец.

– Мне нужна здешняя тюрьма.

– Однако!

– Причем пустая.

– Без охранников?

– Без заключенных.

– Куда же их прикажете девать?

– Разогнать. Или отпустить. Кто там может быть, кроме заложников, томящихся в ожидании выкупа, и мелких торговцев, что задолжали ростовщикам и менялам?

– Но там находится под замком и до сотни людей Салаха Ахмеда!

– Повесить!

– Святой отец!

– Что вы хотите сказать, полковник, что не все они виноваты одинаково? А я вам скажу, что все они виноваты достаточно для того, чтобы болтаться в петле.

– Среди них могут оказаться люди полезные, через них мы сможем выведать новые сведения о силах Харуджа и его планах.

– Сомневаюсь, полковник, сомневаюсь. Но будь по-вашему. Переведите их в другое место и всех, кто захочет говорить о Харудже, направляйте ко мне.

Комарес надул щеки и поиграл своими пышными усами.

– Скажите, святой отец, а почему вам нужна именно тюрьма? В городе осталось еще достаточно поместительных и удобных домов.

– Потому что здешняя тюрьма самое надежное место на всем побережье. Еще никому никогда не удавалось из нее бежать.

Полковник не понял ответа, но счел за лучшее разговор этот не продолжать.

В тот же день стражники пинками и древками копий выгнали вон из прокисших, затхлых камер несколько десятков покрытых паразитами, подслеповатых как совы заключенных. Пленных пиратов заперли в каменном амбаре возле караван-сарая.

Отец Хавьер приказал камеры вымести и как следует окурить можжевеловым дымом. Затем он сам лично проверил все замки, повесил себе на пояс тяжелую связку ключей и долго втолковывал тюремным стражникам, как отныне следует нести службу. Те кивали.

На пост следующей ночью заступали во всеоружии, хотя им было точно известно, что в тюрьме находятся всего два человека. Сам отец Хавьер и его слуга Педро.

В это время Мартин де Варгас во главе своего небольшого флота подошел к острову Джерба. Джерба в первой половине XVI века играла в Западном Средиземноморье примерно ту же роль, которая выпала через сто с небольшим лет Тортуге в море Карибском. Это было нечто вроде пиратской республики. Одно время в маленьких деревушках на берегу многочисленных бухт жили в основном рыбаки-арабы. В эти бухты заходили на отдых или чтобы укрыться от бури галеры морских разбойников. Корабли торговые и принадлежащие к королевским флотам тут не появлялись, потому что основные негоцианские пути пролегали севернее этих широт. Постепенно морских разбойников становилось на острове все больше, а мирных рыбаков все меньше. И наконец настал момент, когда рыбаков не осталось вовсе, не осталось никого, кроме разнообразных морских разбойников, время от времени занимающихся рыбной ловлей.

Хафсидских султанов, владевших в то время большей частью побережья Туниса, соседство с Джербой отнюдь не стесняло, потому что тамошние пираты были сплошь мусульманского вероисповедания и грабили, стало быть, суда христиан. Христианские государи тоже вынуждены были закрывать глаза на существование пиратской республики, ибо считалось, что она находится под рукой хафсидов, воевать с которыми время еще не пришло.

Став главой, пусть и необъявленным, сарацинских пиратов, овладев Тенесом, Ораном, Мешуаром и друг гими портами, Харудж неизбежно должен был наложить руку и на Джербу. И наложил. В той или иной степени его верховенство признавали все пиратские капитаны, обосновавшиеся на острове. Признание это заключалось в выдаче людям Харуджа части добычи. В том году, о коем идет речь, часть эта выросла до размеров предельных – отдавать приходилось половину.

Никому это не нравилось, но все вынуждены были терпеть. Власть Харуджа казалась неколебимой.

Салах Ахмед после страшного поражения в Оране бросился именно на Джербу. Разумеется, будь у испанцев хотя бы одна резервная галера, весла бы ему унести не удалось. Салах Ахмед ушел на небольшом галиоте всего лишь с полусотней матросов, толком даже не выяснив, чем закончилось сражение за город. Он считал, что сопротивление бесполезно, и был в этом прав. Чудовищный взрыв в гавани сломил его волю. Он знал, что, если даже ему удастся отбиться от нападения испанцев, горожане не простят ему чудовищных разрушений.

Но он не мог прямо направиться в Алжир. Там его, вне всякого сомнения, ждала виселица. Харудж ценил своих доверенных людей только до тех пор, пока они оправдывали его доверие. Салах Ахмед решил подсластить пилюлю, которой станет для Харуджа потеря Орана. Подсластить золотом, которое он рассчитывал собрать на Джербе. Салах Ахмед был личностью известной, ему достаточно было лишь сказать, что он послан из Алжира Харуджем для сбора дани, и ему бы поверили.

Так он задумал.

Необходимо было спешить. Как только до острова дойдет весть о событиях в Оране, пиратские сундуки, распахнутые перед посланцами Харуджа, захлопнутся.

В гавань Эхра – она считалась главной на острове – Салах Ахмед прибыл на рассвете. Он сразу же оценил обстановку. На якорной стоянке было восемь различных кораблей. Три из них были знакомы бывшему правителю Орана. Они принадлежали алжирскому флоту. Галеры эти выделялись своей опрятностью и размером среди прочих судов. Салах Ахмед сразу же направился к той галере, на грот-мачте которой висел зелено-золотой флаг Харуджа. Риска встретить на борту самого Краснобородого не было. Салах Ахмед знал, что по таким делам, как сбор дани, правитель Алжира не разъезжает.

Он оказался прав. Кораблем командовал Ширкух, пожилой бывалый ливиец, происходивший, по слухам, из весьма старинного рода. Его предки якобы были некогда правителями Египта. Впрочем, в данном случае родство это не играло никакой роли.

Увидев перед собой Салаха Ахмеда, старик поразился настолько, что не сумел скрыть удивления.

– Да пребудет с тобой благословение Аллаха, славный флотоводец.

– Да пребудет, славный Салах Ахмед.

– Не смотри на меня так, я отвечу на все твои вопросы, но сначала ты ответь мне на несколько моих.

– Спрашивай.

– Не за податями ли ты прибыл сюда?

– Ты угадал.

– Было ли уже собрание капитанов?

– Оно состоится сегодня.

– Слава Аллаху, я успел!

Ширкух посмотрел на неожиданного гостя как на безумца: пока все в его поведении казалось странным.

– Объясни, куда ты так спешил, и я скажу тебе, стоит ли благодарить Аллаха за то, что ты успел.

– Извини меня, славный Ширкух, я еще спрошу.

– Спроси.

– Сколько дней ты даешь капитанам на то, чтобы доставить деньги на борт твоей галеры?

– По обычаю, три дня. В первый день я сообщаю, сколько хочет получить наш господин Харудж. Во второй день они решают, сколько каждый из них может дать. В третий деньги доставляют сюда.

– Иногда обычаи приходится нарушать.

– Ты достаточно спрашивал, славный Салах Ахмед, теперь спрошу я.

– Спрашивай.

– Откуда ты прибыл и что тебе надо?

– Я прибыл из Орана.

– Ты бросил город на произвол судьбы?

– Я бросил его на произвол судьбы, когда судьба его была уже решена.

– На город напали испанцы?

– Испанцы и кабилы. Хитрость и предательство – вот два кинжала, которые пронзили грудь Орана.

Ширкух задумался. И одновременно приосанился. Если в прежнее время положение Салаха Ахмеда в пиратской империи Харуджа было заметно выше его собственного, то теперь все, пожалуй, изменилось. Кто теперь Салах Ахмед?

– Да, славный Ширкух, Оран нами потерян, но об этом знаем только я и ты.

– Об этом знают еще твои люди.

– Они будут молчать. Нужно немедленно созвать всех местных капитанов, сегодня же собрать все золото, которое можно собрать, пока никто на Джербе не узнал о происшедшем.

Ширкух уже и сам сообразил, что вести себя нужно именно так. Он просто взвешивал, достаточны ли будут усилия Салаха Ахмеда по спасению золота Харуджа, чтобы уберечь его шею от петли. Не удавить ли этого неудачника прямо сейчас? Зачем с ним делить славу удачливого сборщика? А вдруг Харудж не простит Ширкуху того, что тот взял на себя смелость судить того, кого судить дозволено лишь самому Харуджу?

– Что же ты медлишь, славный Ширкух?!

– Я не медлю. Сейчас я отправлю людей с известием, что жду всех капитанов в условленном месте. Твои люди перейдут на мою галеру.

– А меня ты прикажешь заковать в кандалы?

– Кто посмеет заковать в кандалы друга самого Краснобородого? – усмехнулся старый ливиец.

Дело было обстряпано лихо. Ширкух был убедителен в своих словах. Капитаны Джербы, если и почувствовали неладное, не решились говорить об этом вслух.

Посланец Харуджа раздумывал над тем, а не снизить ли ему хотя бы немного размер дани, дабы облегчить расставание с ней для здешних пиратов. Но потом решил этого не делать, это вызовет скорее подозрения, чем слезы благодарности.

Как только на борт галеры были доставлены ящики с деньгами и бочки с питьевой водой, Ширкух велел поднимать якорь.

– Представляю себе, какие они будут посылать проклятия тебе вслед, когда узнают причину твоей торопливости,– сказал Салах Ахмед, глядя на удаляющийся берег.

– На твоем месте я бы думал не об их будущем, а о своем,– не удержался от ядовитой реплики Ширкух. Теперь, когда головоломное дело было завершено, он почувствовал себя много увереннее.

Салах Ахмед нахмурился:

– Ты считаешь, что его гнев будет испепеляющим?

– Не мне судить о нем самом и о его гневе.

Галера как раз входила в узкую горловину бухты, перед тем как оказаться в открытом море. Салах Ахмед и Ширкух сидели в кормовой каюте одни, на низком столике перед ними стояло по чашке шербета. За кисейной занавесью стоял, расставив ноги и положив мощные руки на рукоять меча, широкоплечий бербер. С палубы доносились мерные удары барабана и ритмичные вскрики гребцов.

Салах Ахмед сделал большой глоток сладкого, пахучего напитка.

– Ты прав, славный Ширкух, ты прав, не нам судить Харуджа. Не родился еще такой человек, который будет его судить.

– Ты думаешь, Харуджа будет судить человек? – спросил ливиец и тоже отхлебнул.– А может быть, впереди его ожидает не суд?

– А что же еще, что же еще может ожидать в конце пути такого человека?

Глаза Ширкуха начали вылезать из орбит.

Салах Ахмед, наоборот, прищурился.

– Ты хочешь что-то сказать, славный Ширкух?

Ливиец почернел лицом и схватился руками за горло.

Посидел в такой позе несколько мгновений и отвалился на подушки.

– Эй! – позвал Салах Ахмед бербера-телохранителя. Тот откинул кисею, подбежал к лежащему навзничь хозяину и склонился над ним. Зря он это сделал. Салах Ахмед нанес ему удар в ухо коротким позолоченным стилетом.

Бербер беззвучно свалился на ливийца.

Салах Ахмед посмотрел сквозь кисею. Произошедшее внутри каюты, кажется, никем замечено не было. Значит, можно переходить ко второму этапу плана.

Он вышел наружу, спустился на нижнюю палубу. Там находились его люди. По поданному знаку они все разом кинулись наверх, вырывая оружие у зазевавшихся пиратов, полосуя их припрятанными в одежде ножами.

Неожиданность – великая сила.

Вскоре на палубе шла настоящая бойня, результатом которой, скорее всего, стала бы полная победа людей Салаха Ахмеда над остатками так ничего и не сообразившей охраны.

Если бы не Мартин де Варгас.

Стоило галере Ширкуха показать свой нос из гавани, как наперерез ей устремились сразу три галеры испанского капитана. Они специально караулили здесь.

Хуже всего ведут себя в неожиданной ситуации те, кто сам кому-то готовил неожиданность.

Увидев, что происходит, пираты побросали весла и сабли. Вид трех таранов, направленных в борт их корабля, парализовал волю. Салах Ахмед смотрел как зачарованный на эту неотразимую атаку и медленно расцарапывал ногтями свои впалые щеки. Только что он был на вершине успеха.

Только что!

С жутким хрустом таран испанской галеры проломил борт сарацинского корабля.

Засвистели стрелы.

Огненный горшок рухнул на палубу прямо перед ногами Салаха Ахмеда и взорвался.

Стоя на мостике и наблюдая за великолепной сценой неотразимой атаки, капитан шептал:

– Мартин де Варгас, ты не победишь.

Победный дух так же заразителен, как крик паникера. Генерал Куэльяр, кто бы мог подумать, совершил внезапный рейд к Тенесу и овладел им. И не путем длительной осады, и не с помощью подкупа.

Штурмом!

Это сделал ленивый, осмотрительный, нерешительный кабальеро Куэльяр. Надо думать, что король назначил его специально. С одной стороны, его величество как бы открывал военные действия, с другой – мог быть уверен, что, собственно, действий никаких и не будет. Но победный дух заразителен. Узнав о двух необыкновенных победах своего подчиненного, генерал сам возмечтал о величии. Благо, его солдаты и сержанты были по большей части людьми бывалыми, уже проверенными в североафриканских походах, поэтому ночной марш от Орана до Тенеса был проведен ими великолепно. Пираты и не подозревали, что им что-то может угрожать. Их не озаботило даже то, что кабилы из рода Аббас Дану уже не могли прикрывать подходы к городу со стороны пустыни.

Сытая городская жизнь в известном смысле развратила людей Харуджа. Куда девалась кровожадность и жажда деятельности, куда пропала тяга к приключениям и чужому добру! Морские дьяволы вполне довольствовались тем, что им давало обладание удобной гаванью, то есть, говоря просто, таможенным сбором. Когда они услыхали о нападении на Оран, они не поверили, когда им рассказали о захвате Джербы, они лишь укрепились в своем недоверии.

За это и были наказаны. Не самым смелым и не самым талантливым испанским генералом.

После этого успеха открывался прямой путь к Алжиру, который за последнее время сделался подлинной столицей Краснобородого.

Внимательно посмотрев на карту, Мартин де Варгас с приятным волнением осознал, что нападение на Алжир не только возможно, оно просто необходимо, дабы не упустить удобный момент. Он бросился со своим флотом в Тенес. Генерала Куэльяра он застал за занятием, которое подходило ему явно больше, чем ночные штурмы пиратских городов.

Победитель пировал.

Мартин де Варгас велел доложить о себе.

Ему было отвечено, что его примут завтра, ибо сейчас командующий уже заканчивает пить и удаляется с прекрасной дамой в помещение, где невозможно и неудобно вести разговоры о делах военных.

– Который день продолжается веселье?

Хмурый юноша, пришедший с ответом, вздохнул:

– С самого дня штурма.

– То есть четвертый?

– Да, ваша милость.

– Когда он остановится?

Юноша пожал плечами и вздохнул. Капитан сунул ему в руку монету.

– Пока не кончится вино в Тенесе.

– А много его здесь?

– Перед самым штурмом сюда пригнали три греческие фелюги с кипрским, критским и хиосским.

Мартин де Варгас скрипнул зубами.

– Как тебя зовут?

– Гонсало.

Капитан, достал из кармана зеленых бархатных штанов увесистый кожаный кошель.

– Угадай, сколько здесь золотых.

– Это смотря в каком золоте. Неаполитанских эскудо здесь не меньше тысячи. Мараведисы если, то счетом около трех сотен. Дублоны…

– Тысяча сто эскудо,– сказал нетерпеливый капитан, —Хочешь их получить?

Глаза юноши загорелись, но на лице появилось недоверчивое выражение.

– Сначала вы, ваша милость, скажите, что нужно сделать, а я тогда отвечу, хочу ли.

Гонсало оглянулся. По коридору пробежал повар с подносом, полным закусок. В дальнем конце появились два солдата, пьяные, в обнимку, они пытались спеть песню под названием «Ласточка Андалусия», но у них ничего не получалось, потому что перед первым тактом кто-нибудь из них падал на колени.

Мартин де Варгас достал из второго кармана еще один кошелек.

– Не радуйся, здесь не деньги.

– А что?

Капитан развязал веревку и достал из маленького кошелька кусочек чего-то черного, похожего на застывшую смолу.

– Это ты положишь генералу в вино.

Гонсало побледнел и сделал шаг назад.

Капитан схватил его за плечо:

– Ты решил, что это яд?

– По виду похож.

– Негодяй, как ты мог подумать, что я хочу отравить генерала! Это рвотное. Не веришь?

Гонсало мялся:

– Я, конечно, верю…

– Смотри! – Капитан отхватил зубами половину куска и стал жевать.

Лицо юноши скривилось.

Капитан продолжал методично работать зубами. Разжевал. Проглотил.

– Видишь. Я ношу это с собой специально, чтобы очистить желудок, если подозреваю, что меня хотели отравить на пиру. Мне нужно, чтобы завтра генерал Куэльяр испытывал отвращение ко всему, что связано с выпивкой и едой.

Гонсало был понятливым юношей, он кивнул.

– Я отдаю тебе эти деньги все сразу, чтобы ты не боялся, будто я тебя обманываю. Понимаешь, я очень спешу. Однажды я уже опоздал. Совсем ненадолго. Очень долго пришлось наверстывать упущенное. Даже жениться заставили.

Кошель с деньгами перекочевал из рук в руки. Кошелек со рвотным тоже.

– Растворяй в густом вине. В самом густом, в кипрском. Постарайся, чтобы он выпил как можно больше.

– Я постараюсь, ваша милость,—сказал Гонсало, взвешивая кошель на руке.

– Не вздумай меня обманывать. Я буду ночевать здесь, у входа в касбу. Другого пути отсюда нет. Если ты вздумаешь меня обмануть, я тебя найду даже под дном моря и убью. Будь ты кто угодно. Хоть слуга генерала, хоть приятель.

Гонсало вздохнул:

– Я его сын.

Физиономия Мартина де Варгаса искривилась. Он потянулся одной рукой к кошельку, другой – к эфесу своей шпаги.

Юноша остановил его жестом:

– Не гневайтесь, ваша милость. Я все сделаю, как обещал. Только скажите еще раз, это не повредит здоровью отца?

– Скорее наоборот.

Утром следующего дня в одной из каменных келий касбы сидели друг против друга генерал и капитан. Оба выглядели ужасно, лица их были зелены, глаза воспалены. Голова старшего по званию была вдобавок обмотана полотенцем, вымоченным в уксусе, коим принято охлаждать пушки после стрельбы.

Между ними лежала развернутая карта.

Вошел Гонсало с кувшином и сказал:

– Холодная ключевая вода.

– Давай сюда,– потребовал генерал. Отпив добрую половину, он вспомнил о госте и поинтересовался:

– А вы, капитан, не хотите?

– Нет, благодарю вас, я бы предпочел чашу доброго кипрского вина.

Холодная ключевая потоком хлынула изо рта генерала Куэльяра на пол.

Несколько капель упало на карту. Как раз на то место, на которое указывал загорелый палец капитана.

– Вот к этому месту ваши роты должны выйти уже через три дня.

– К чему спешить, войскам нужно отдохнуть.

– Плохо, когда войска отдыхают мало, но хуже, когда они отдыхают много.

– Вы что, надумали меня учить?!

– Не думаю, что у меня получилось бы.

– А теперь вы, по-моему, хамите.

– Как можно?!

– Впрочем, какая разница! Меня так тошнит, что мне теперь все равно, наступать или обороняться.

– Поэтому доверьтесь мне – лучше наступать. Исключительная возможность взять за горло самого Харуджа. Представьте, как обрадуется его величество, как будет рад кардинал. Вы утрете нос самому Педро Наварро.

Куэльяр длинно вздохнул.

– Сказать по правде, мне плевать на Педро Наварро со всей его славой. Меня интересует только одно: когда я могу прилечь. И с кем.

– Вы можете сделать это немедленно. Отдайте приказ о выступлении и ложитесь!

– А штаб?!

– Штаб?

– Да, у меня же есть штаб. Там много офицеров. Думаю, многие из них чувствуют себя сейчас не лучше своего генерала.

– Прикажите мне с ними договориться, и я с ними договорюсь, поверьте.

Генерал вздохнул:

– Не сомневаюсь.

Напротив мрачной и безмолвной громады Пеньона на едва заметной волне покачивались галеры капитана Мартина де Варгаса. Выглядели они неважно. У одной не хватало центральной мачты, у другой вместо весел торчали какие-то огрызки, у третьей был разворочен фальшборт. И этим еще повезло. Невезучие покоились на неровном дне прибрежной полосы. Это были результаты трехдневных артиллерийских сражений с тремя внешними батареями пеньонского форта.

Сильно ли пострадали обороняющиеся, определить было трудно. В нескольких местах каменная кладка была повреждена, кое-где над островком поднимались столбы черного дыма.

Мартин де Варгас был готов к тому, что здесь ему придется встретиться с настоящим сопротивлением, на неожиданное нападение рассчитывать не приходилось, поэтому к большим потерям своего флота он относился спокойно. Лишь немного занервничал, когда потери стали очень большими.

Еще сильнее, чем упорство и точность сарацинских артиллеристов, его раздражала неизвестность. По им придуманному плану параллельно с атаками на Пеньон должны были начаться атаки на сухопутные позиции Харуджа. Но успел ли генерал Куэльяр подойти на исходную позицию и захотел ли шейх Арафар сделать это?

Капитан терзался этим вопросом уже второй день.

Он специально послал верного Илларио на берег, чтобы тот вызнал, что там и как.

По всем расчетам, Илларио должен был появиться сегодня утром.

И вот утро наступило, а Илларио нет;

Мартин де Варгас вышагивал от носового помоста до кормовой каюты. Вид у него был невозмутимый, взгляд решительный. Солдаты никогда не должны догадываться о переживаниях командира.

Пару раз он спускался в нижние помещения галеры и следил за работой лекарей. Уговаривал не стонать тех, кому было особенно тяжело.

Стоны раненых не вдохновляют тех, кто готовится идти в атаку.

Как раз в тот момент, когда капитан аккуратным ударом кулака угомонил обезумевшего от боли солдата с развороченным животом, наверху раздался крик Лозано:

– Лодка!

В следующее мгновение капитан был на верхней палубе.

Из-за пляжа Баб-аль-Уэда показалось небольшое, белого цвета суденышко о четырех веслах. Гребцы работали изо всех сил, это было заметно и с расстояния в четыре сотни шагов. Скоро стало понятно, что делают они это не ради того, чтобы сократить неприятные ожидания своего капитана.

За первой лодкой показалась вторая. Чуть побольше первой. Шестивесельная.

Погоня!

– Зарядите какую-нибудь пушку!

Два десятка каблуков бросились выполнять это распоряжение. Капитан не отрываясь наблюдал за неожиданным соревнованием. Очень скоро он понял, что шестивесельная лодка идет лучше. Кроме того, он разглядел, что командует ею человек в тюрбане. Это могло означать только одно – сарацины выследили Илларио. Но из этого факта невозможно сделать никакого вывода о том, как идут дела у Куэльяра и Арафара.

Столько времени потеряно даром!

Подбежал Лозано.

– Может быть, нам спустить свою шлюпку?

Мартин де Варгас кивнул. Лейтенант не решился переспросить, что означает этот кивок,– да или нет.

– Пушка заряжена!

– Где?

– На носу.

Подбежав к ней, капитан вырвал фитиль у канонира, припал щекой к медной поверхности, прицелился и с ужасом обнаружил, что стрелять нельзя. Лодка сарацин шла точно в кильватер лодке Илларио, отставая не более чем на три корпуса. Риск попасть в своих был равен шансу поразить врага.

Расстояние между лодками все сокращалось.

– Что же делать?! – крикнул Лозано, который, так же как и прочие свидетели сцены, все прекрасно понимал.

– Молиться,– глухо сказал капитан.

Расстояние между лодками стало минимальным.

Мартин де Варгас ощущал себя охотником наоборот, охотником, мечтающим о спасении дичи.

Столкнулись. Короткий бой. Сарацин втрое больше, кроме того, они, как и все пираты, отлично владеют оружием. Весла взлетели как крылья, кто-то упал в воду, обливаясь кровью.

Не кто-то – Илларио. С расстояния в сотню шагов капитан де Варгас отлично рассмотрел его.

Все.

Капитан спокойно прицелился и ткнул фитилем в пороховое отверстие. Он не успел, как это требовалось по правилам, отстраниться, и его отбросило к противоположному борту. Когда он вскочил на ноги, то в том месте, где мгновение назад находились две лодки, медленно опадал водяной фонтан. Рушились вниз доски, люди, весла, тюрбаны.

У этого эффектного выстрела было не менее пяти сотен свидетелей. Все те, кто собрался у борта своих галер и с замиранием следил за исходом водного боя, восторженно заорали:

– Слава Мартину де Варгасу!!!

Их можно было понять, ведь им было продемонстрировано нечто вроде удивительного, неповторимого фокуса. На их глазах в одно мгновение ужасное поражение было превращено в кровавую, но полную победу.

– Слава Мартину де Варгасу!!!

Конечно, не все знали и видели, что стрелял именно капитан, но никто не сомневался, что на такие фокусы во всей флотилии способен только он.

Сам меткий стрелок пребывал в состоянии отнюдь не радостном. Он потерял друга. Он потерял надежного помощника. Он потерял важнейшие сведения.

Чему радоваться?

Но по складу своего характера Мартин де Варгас не был способен к длительным переживаниям, не говоря уж об отчаянии. Что ж, раз обстоятельства повернулись таким образом, надо рассмотреть, что выгодного есть в этом их повороте.

Самое главное, что впавшие было в тоску войска снова безоговорочно верят в своего командира. Судя по крикам.

– Подобная вера – товар скоропортящийся, ее надо использовать в тот момент, когда она крепче всего.

– Поднимать якоря! – крикнул Мартин де Варгас голосом, полным уверенности в победе.

Команда пронеслась ветром по всем галерам, и все выполнили ее с радостью. Мгновенно забылись грустные размышления о том, что взять с моря Пеньон невозможно, что еще никому это не удавалось, если только не применить хитрость. Никто не задался вопросом: какая может среди белого дня в открытом море быть хитрость?

Или теперь высшее проявление хитрости – лобовая атака?

Как бы там ни было, якоря поползли наверх, выдирая из живописного дна целые шевелюры цветной растительности и поднимая клубы мути. Гребцы налегли на весла, разом ударили барабанщики. Через самое короткое время на остров Пеньон, прямо под жерла его неутомимых пушек, двинулись в лобовом строю все шесть оставшихся в распоряжении капитана де Варгаса галер.

Подойдя на подобающее расстояние, они по общей команде изрыгнули огонь в направлении пока еще безмолвствующего противника.

Противник и на это ничего не ответил.

– Надо замедлить ход, а то нам не спустить шлюпки для пехоты! – прокричал на ухо капитану лейтенант Лозано.

– Не надо замедлять ход. Мы не будем спускать шлюпки!

Это было такой новостью в тактике, что лейтенант на время потерял дар речи.

– Но мы сядем на камни!

– Мы сядем на камни у самого берега и пойдем врукопашную!

– Мы потеряем корабли!

– Мы в любом случае их потеряем в этом бою, а так хотя бы с пользой. А за потери нам кто-нибудь заплатит.

– Кто?!

– Или Харудж, или Господь!

Мартин де Варгас надел кирасу и каску, засунул за пояс пару кинжалов и быстро прошел на нос, подбадривая гребцов и солдат. Гребцам, как это всегда делается в решающие моменты, выдали губки, смоченные вином, и они рвали на себя весла, зажав эти губки во рту.

Дыхание со свистом вырывалось из ноздрей. В таком состоянии человек может проработать не более получаса, но в решающий момент боя получаса бывает достаточно.

– Пехота, на нос!

Облачаясь на ходу в доспехи и приводя в порядок оружие, пехотинцы побежали вслед за своим капитаном. Стук каблуков примешался к грохоту барабана и звукам команд.

Мартин де Варгас встал за фок-мачтой и, выставив из-за нее один глаз, наблюдал за приближающимся каменистым берегом. Прятался он, разумеется, не из трусости, просто жизнь командира должна оставаться по законам боя в целостности как можно дольше. Атака продолжается до тех пор, пока кто-то руководит атакующими.

Остров отчетливо покачивался. Мартин де Варгас понимал, что покачивается не остров, а его галера, но его почему-то возбуждало это зрелище. Зрелище неустойчивости.

Пеньон, ты падешь!

Капитан почувствовал, как внутри что-то сжимается. Он знал почему. Не от страха. Наставал самый удобный момент для артиллерийского залпа.

Залпа в упор.

Залпа убийственного.

Атаковать каменные бастионы придется с теми кровавыми ошметками, что останутся на ногах после этого залпа.

Сейчас!

Вот сейчас!

Залп!!!

Мартин де Варгас не выдержал и зажмурился. Открыл глаза. Ничего не произошло.

Залпа не было!

Они почти упустили момент.

Они совсем упустили момент. Теперь стрелять было бесполезно, в худшем случае ядра снесут под корень мачты. Переломят их пополам. Изорвут паруса. Снесут верхушки.

Спасибо, Господи, спасибо. Мартин де Варгас вспомнил, что даже не помолился перед началом атаки. Но Бог на то и Бог, чтобы свободно читать в душе человека.

Капитан взглянул за борт, и у него снова захватило дыхание. Сквозь неглубокую воду отлично просматривалось красочное дно. Завивалась в сторону стайка серебристых рыбок, трепетал мощный травяной куст на горбу изъеденного норами камня. На следующем таком камне лежал в вальяжной позе человеческий скелет в каске. Все это промелькнуло перед взглядом капитана в считанные секунды. Когда он поднял глаза, каменистый берег острова был совсем рядом. Бойницы верхнего форта смотрели уже не в лицо, а в темя. Мартин де Варгас открыл рот, чтобы отдать команду гребцам, но в этом уже не было нужды.

Раздался чудовищный, длинный скрежет, заходили ходуном мачты, и мелко, как шкура испуганного животного, задрожала палуба. Накреняясь и забирая влево, галера выползла на берег неприступного острова.

Еще никому не приходилось брать остров на абордаж, успел подумать Мартин де Варгас и, вытащив шпагу из ножен, скомандовал:

– За мной!

Прыгать пришлось в довольно глубокую воду и добираться до берега вполувплавь. Это был еще один удобный момент для защищающихся, чтобы совершить вылазку и попытаться сбросить испанцев в море.

Но это был очень короткий миг. Очень. Всего несколько вздохов. И сарацины его упустили.

Справа и слева от капитанской галеры выползли на берег еще два галеаса. На берег посыпались десятки воодушевленных рубак. Мартин де Варгас повел на приступ не менее полутора рот. С таким воинством и при таком воодушевлении он бы мог взять сам Багдад.

Сарацины не подавали признаков жизни.

Все еще не подавали.

Не ловушка ли это?

На мгновение капитаном овладело сомнение. Но почти сразу же, прямо на бегу, он от этого сомнения освободился. Ловушка? Пусть! Тем хуже для ловушки, в нее попался слишком большой зверь!

Испанская пехота с ревом ворвалась в нижний ярус центрального форта.

Никого! Впрочем, не совсем так, вон валяются два сарацинских трупа. Кроме того, перевернутые корзины, окровавленные тряпки, ядра в полном беспорядке прямо на полу.

Приблизительно такая же картина ожидала людей Мартина де Варгаса и во всех других помещениях центрального форта. И на всех батареях других фортов. Трупы, беспорядок, следы поспешного бегства.

– Неужели нет ни одного живого?

– Нет, господин капитан,—доложил Лозано и, как почти всегда, ошибся.

На той батарее, что была обращена в сторону порта, среди убитых был обнаружен один раненый. Тяжело.

– Что с ним?

– Отсечена рука. Еще кровоточит.

– Перевяжите его.

Сержант Логроньо, заменивший павшего Илларио, велел доставить лекаря. Мартин де Варгас пожелал осмотреть пленника, он рассчитывал выведать у него, что же произошло тут на острове, куда девались живые защитники. Надо сказать, что капитан не был в восторге от этой бескровной победы. Несмотря на полный внешний успех, у него не проходило ощущение, что он оказался в ловушке. В какой? Он на этот вопрос ответить не смог бы. Послал проверить: не заминированы ли пороховые погреба, велел вести непрерывное наблюдение за морем: не приближается ли к Пеньону вражеская эскадра? Велел зарядить те орудия, что не были заклепаны отступившими пиратами.

Что еще можно было сделать?

Допросить пленника.

Усатый сарацин сидел на каменном полу, прислоненный спиной к бордюру. Одежда его была изорвана, грязные босые ноги бессильно распластались по камням, а на лысой голове – потные, кровавые разводы. Обрубок левой руки замотан тряпками.

– Почему он кричал? – обратился Мартин де Варгас к лекарю.

– Я прижег ему рану.

– Чем?

– Вот этим факелом. Я всегда так делаю, чтобы рана не загноилась.

– Он может говорить?

– Он без чувств,

– Облейте его водой.

– Это бесполезно, вода слишком теплая, он не очнется.

– Мне нужно с ним поговорить, он должен мне рассказать, что тут произошло.

Сзади к капитану подошел лейтенант Лозано:

– Хотите, я вам расскажу это, господин капитан?

Мартин де Варгас хмуро посмотрел на своего помощника:

– Говорите.

– Взгляните туда.

Он указывал на набережную порта, там толпились какие-то люди и размахивали флагами.

– Алжир взят войсками его величества короля Карла!

Голос Лозано звучал невыносимо торжественно.

– Защитники Пеньона знали, что их положение безнадежно, и предпочли бегство гибели.

Это было похоже на правду, но Мартину де Варгасу было неприятно, что эта правда звучит из уст Лозано.

– Что нам делать с этим сарацином? – поинтересовался лекарь.

– Да заколите его! – бодро посоветовал лейтенант.

– Нет! – приказал капитан. Не столько из человеколюбивых побуждений, сколько из неприязни к лейтенанту.—Отнесите его к прочим раненым. Если он умрет…– Капитан еще раз внимательно посмотрел на лежащего и не закончил фразу.

А теперь самое время привести разговор отца Хавьера, короля Фердинанда и кардинала Хименеса, состоявшийся за три года до описываемых событий, о котором упоминалось во второй главе этого романа.

– Я хочу рассуждать, ваше величество, сейчас о той роли, что играет в порядке движения всех событий нашего мира скрытая дьявольская воля. Никому не придет в голову отрицать, что сатана интересуется не только душами людей отдельных, но и судьбами всего мира и хотел бы на них влиять. Недаром его зовут врагом рода человеческого. Заметьте, не одного какого-то человека, но всего его рода. Этот пункт представляется мне важным чрезвычайно.

Фердинанд закрыл глаза и застонал.

Почти в тот же самый момент справа от роскошной спинки его кровати отворилась потайная дверь и из нее появился невысокий, субтильного сложения человек в красной мантии и красной четырехугольной шапке. Это был не кто иной, как кардинал Хименес де Сиснерос, в обычное время фактически второе лицо в объединенном королевстве Леона, Кастилии и Арагона. Отец Хавьер воспринял это неожиданное явление вполне спокойно. Появись из этой двери сам Папа, он и тогда не выказал бы особого удивления.

Приняв положенные знаки почтения от священника своей епархии, кардинал справился у короля о его здоровье, несмотря на то что общался с ним не более четверти часа назад. Потом уселся в обитое парчой кресло у изголовья кровати и сделал повелевающий жест рукой.

– Продолжайте, отец Хавьер, ведь вы, насколько я понял, рассказывали что-то интересное.

– Интересное? Впрочем, да, наверно, это интересно, но не в этом дело.

– Продолжайте, продолжайте.

– Важно то, что в моих словах есть несомненная правда. И я рад возможности донести ее прямо до слуха его величества.

Кардинал вздохнул:

– Ни больше ни меньше?

Священник серьезно кивнул:

– Ни больше ни меньше.

Хименес покосился в сторону короля, глаза того были страдательно полузакрыты.

– Ну что ж, раз уж начали, продолжайте.

Отец Хавьер на мгновение развернул свой пергамент, ухватив взглядом нужную мысль, продолжил:

– Вы появились вовремя, ваше преосвященство, я не успел уйти слишком далеко в своем рассуждении.

– Насколько я понял, вы говорили о сатане и его влиянии на мирские дела.

– Догадаться было нетрудно, всем известно, чем я занимаюсь все годы моей церковной жизни, так что вы правы. О влиянии его —думаю, вы разумеете, кого я имею в виду,– на отдельную душу человеческую написано и сказано немало. Церковь наша и святые отцы нашли многие средства, могущие помочь в борьбе со страшной заразой сомнения и соблазна, но как нам быть в том случае, когда речь заходит не об отдельных, пусть даже и возвышенных, душах, а о целых народах и королевствах?

– Как? – серьезно спросил кардинал.

– Да,– проскрипел едва слышно король,– как?

Святой отец снова растянул свой свиток, и некое подобие хищной исследовательской улыбки появилось на его вечно угрюмом непроницаемом лице.

– Вот здесь собраны, объединены в единое доказательство наблюдения самых различных мыслителей, святителей и ученых. В разрозненном виде они не представляют ни большой ценности, ни большой опасности для врага, о коем мы ведем ныне речь. Только собранные вместе, правильно распределенные и сопоставленные, они дают нам в руки ту истину, что способна превратиться в безусловно разящее оружие, оружие Божьего промысла.

Кардинал привычно перекрестился,

Его величество попытался это сделать.

В глазах священника зажглись огоньки удовлетворения. Впрочем, суровый монах не мог себе позволить долгое празднование, через мгновение он был снова сосредоточен и деловит.

– Угодно ли вам ознакомиться с моими доводами и умозаключениями? Вкратце.

– Это хорошо, что вкратце,– согласился кардинал.

Король движением век подтвердил это.

– Итак, опуская длинную преамбулу, где я даю подробное и убедительное обоснование моих методов, начну прямо с голой сути. Замечено мною, что когда враг рода людского желает вмешаться в движение больших государственных и исторических событий, то овладевает он духом одного из могущественнейших князей мира сего. Это легко объяснимо – устами и руками такого человека легче всего творить в мире бесчинство, учинять беспорядок, распространять бессовестные и богомерзкие деяния. Тем более что такой выродок защищен во мнении людском всеобщим справедливым убеждением, что всякая власть на земле установлена от Бога и ни от кого больше установлена быть не может.

– Воистину так,– счел нужным вставить кардинал.

Его величество только тихо простонал: подобное утверждение отнюдь не согревало ему душу.

– Я тоже, клянусь всеми святыми, не собираюсь подвергать сомнению сей тезис, я просто взялся выявить, в каких случаях силы высшего зла сподобились использовать его в своих черных интересах.

– И в каких же? – спросил его преосвященство, чтобы не зевнуть.

– Об этом – сейчас же! – начиная возбуждаться, уверил священник.

В спальню попробовал проникнуть давешний лекарь, под предлогом того, что его величеству пора оказать врачебное внимание, но был извергнут далеко в прихожую одним движением кардинальской брови.

– Я обратился к временам самым первоначальным, первохристианским, и сразу же бросилась мне в глаза богомерзкая, ужасающая фигура императора Нерона. Сколько можно судить, большинство римских правителей являли собой пример предосудительного поведения на троне, пример жестокосердия, потакания животным устремлениям своих подданных, редки, весьма редки были среди них люди, подобные Марку Аврелию, благородному философу на троне. Почти что каждый правитель, оказавшийся на императорском троне, использовал свое положение для сверхмерного распространения какой-либо своей отвратной склонности. Один чревоугодничал, другой прославился растлительством, третий – пьянством, четвертый – жестокостью, пятый – мздоимством, шестой…

– Вы уж переходите прямо к вашему предмету, к Нерону, я имею в виду.

Священник поклонился, как бы в благодарность за полезную подсказку.

– Император Нерон же есть безусловная совокупность всех, повторяю, всех без исключения пороков, включая кровосмешение и скотоложество. Венчает же этот умопомрачительный образ преступление, самое ужасное из тех, что мы можем себе представить,– избиение христиан!

Его величество застонал, как будто перед его взором явилась картина этого избиения.

– Нелишне заметить, что в ту пору далеко не все обитатели империи, включая и высших ее сановников, представляли себе, кто такие христиане на самом деле. Чтобы нанести удар именно в этом направлении, нужно было обладать дьявольской, именно дьявольской проницательностью! Или действовать по его подсказке.

Святой отец остановился, именно в этом месте он рассчитывал делать выразительную паузу и, сделав ее, ждал соответствующей реакции.

Кардинал лишь пожал плечами:

– С вами трудно не согласиться. Наблюдения ваши точны, а выводы верны. Но что же из всего этого следует? Вы говорили о пользе практической, где же она?

Отец Хавьер сосредоточенно кивнул:

– Выводы делать еще рано, я еще даже не в середине своего пути.

– Даже не в середине? – жалобно переспросил король и тихо выдохнул.

– Простите, ваше величество, я попытаюсь сократить по возможности количество доводов. Перехожу ко второму. Известно, что выше описанный нами император позорно закончил дни свои, хотя страдания его не искупили и тысячной доли тех страданий, что он принес своим подданным, и я задумался: в чем тут причина? Не мог же сатана (всякий раз при произнесении этого слова все находившиеся в спальне рефлекторно крестились) бросить на произвол судьбы своего подручного, который так хорошо ему послужил? Или, может быть, он покинул его только потому, что тот стал ему не нужен? И не мог же сатана отказаться впредь от попыток воздействия на жизнь человеческого мира посредством столь удачно придуманного способа? Эти мысли изводили меня, не давали мне спать, есть, я чувствовал, что если не разрешу эту загадку, то погибну.

– Насколько я могу судить, вы живы и здоровы,– прошептал больной.

– Да! – гордо ответил отец Хавьер.– Я жив, благодарение Господу, здоров, и я разгадал страшную загадку.

– В чем же состоит разгадка? – спросил кардинал.

– Я обратил взор на последующие века, ваше преосвященство, я разыскивал среди государей и князей, правивших под солнцем нашего мира, тех, кого можно было бы назвать преемником кровавого римского деспота.

– И что же – нашли?

Отец Хавьер загадочно улыбнулся и коротко кивнул:

– Нашел.

Последовала длинная пауза. Кардинал Хименес неотрывно глядел на изможденного францисканца, пощипывая кончик своей острой седой бородки. Даже любопытство его величества отчасти проснулось, и он, преодолевая болезнь, попытался приподняться на подушках.

– Говорите же!

Святой отец в очередной раз развернул свиток, как будто мог забыть имя своего открытия, и торжественно произнес:

– Фридрих фон Штауфен!

– Фридрих?

– Император Фридрих?! Да вы в своем уме, святой отец? – возмущенно воскликнул кардинал, но потом, овладев собой, решив, что измышления старика не стоят сильных чувств, добавил несколько более снисходительно: – Мне кажется, вы преувеличиваете.

– Что? – поинтересовался отец Хавьер, и во всем его облике была видна готовность опровергнуть любые возражения. Ему было даже жаль возражающих.

– Вы берете слегка через край, сравнивая императора Священной Римской империи с таким кровавым чудовищем, как Нерон. Если вы настаиваете, что сатанинский дух, изойдя из тела преступного римлянина, вселился в плоть христианского государя, то объясните хотя бы, почему он так поступил!

Отцу Хавьеру явно понравилось замечание кардинала, он даже хлопнул себя руками по бокам.

– Слава Господу, вы сами произнесли это слово!

– Не понимаю вас, да и его величество, насколько я вижу, тоже. Потрудитесь излагать яснее, отец Хавьер.

– Напрасно вы сердитесь. Очень важно, что именно вы сами догадались о переселении дьявольского замысла из одной человеческой оболочки в другую.

Его величество закатил глаза.

Его преосвященство встал.

Святой отец замахал руками:

– Осталось рассказать совсем немного. Вы удивляетесь тому, что я сравнил императора Фридриха с императором Нероном. Но чем же он лучше? Он предатель и клятвопреступник – об этом свидетельствует его обхождение с Арнольдом Брешианским[49] и его выдача папскому правосудию на глумление и сожжение. А это был верный его союзник и друг. Фридрих был жесток ничуть не меньше дохристианских правителей-убийц. Вспомните, как он обошелся с Миланом! Жители уничтожены или разогнаны, немецкие рыцари играли в своем лагере ломбардскими головами. Фридрих был богохульник, что для человека, носящего крест, еще большее прегрешение, чем для язычника! Разве не брал он Рим, разве Папа Александр II не вынужден был спасаться от него бегством?

– Разве не погиб он во время крестового похода? – в тон священнику сказал кардинал.

Но тот легко парировал это возражение:

– Но вспомните, что он говорил перед его началом! Ни о чем, кроме как о наполнении своей казны, этот, с позволения сказать, рыцарь Христа и не помышлял. То же доказывает его позорная смерть, не так ли?

Тут счел нужным вмешаться его величество:

– Он ведь всего-навсего утонул.

– Вот именно, всего-навсего. Не совершив ни одного подвига во имя веры, не срубив ни одной сарацинской головы. Господь наш не дал ему возможности хотя бы отчасти очиститься перед собой, он не позволил ему даже умереть красиво, в благородном бою.

Кардинал кивнул:

– Пусть так, пусть. Признаем, что все ваши доводы верны, но однако же нельзя не видеть и того обстоятельства, что ваш обвиняемый ныне благополучно мертв.

Отец Хавьер просиял, насколько это было возможно при его изможденном и своеобразном облике.

– Вы верно разбираете дело, ваше преосвященство, недаром вас считают умнейшим человеком своего времени.

– Благодарю вас, отец Хавьер,– кисло сказал Хименес. Он знал, что старик не способен к лести и его похвала – это настоящая похвала. Но какого дьявола (Господи прости!) ему вздумалось сыпать такими похвалами при короле?

А старика несло:

– Вот и я спросил себя, что же происходит с вредоносным духом, если его носитель мертв. И я ответил себе – он не может где-нибудь да не проявиться. Обязательно среди сильных мира сего найдется человек, который склонен встать на гибельный путь, кто нетверд в вере.

– И вы поглядели вокруг себя…

– Да, ваше преосвященство, вокруг себя, а потом и шире, прошелся внимательным, истинно внимательным взглядом к самым границам известного нам мира.

Фердинанд знаком показал кардиналу, что хочет воды. Отхлебнув воды из резного, оправленного в серебро стакана, его величество приподнялся на локте. К концу рассказа духовника он почувствовал себя заинтригованным. Настолько, что смог временно преодолеть слабость.

– Говорите, святой отец.

– Я подумал, что князь тьмы при всех своих силах и возможностях тем не менее не всесилен. Не во всякое время он может найти средь князей мира сего человека, способного стать вровень с такими антихристами, как Нерон или Фридрих. Иногда ему приходится выбирать из лиц помельче, из баронов, может быть, даже купцов и ростовщиков. Бывают у князя тьмы и совсем плохие годы, когда ему не на кого надеяться, кроме как на обыкновенных разбойников и убийц.

– Уже давно понятно, куда вы клоните, назовите же имя.

– Сейчас, ваше величество. Его зовут Харудж, магрибский пират.

Король медленно опустился на подушки. Наклонившийся было вперед кардинал незаметно выпрямился. И ему сделалось немного стыдно за свою минутную увлеченность этим рассказом.

– А почему именно Харудж? Разве мало по морям нынче плавает сброда и разве нет среди них негодяев позлее, чем этот?

– Боюсь, что нет, ваше преосвященство. Он самый ловкий, самый опасный среди всех морских бандитов. Он многократно попадал в безвыходные ситуаций и выходил из них без потерь и даже с добычей. Его травили, а он выживал. Его заковывали в кандалы, а он уходил, не повредив запоров. В него попадали ядра, а он отделывался только потерей руки.

– Про любого пирата, более-менее долго дурачащего наших флотоводцев и генералов, начинают бродить такие слухи.

– Смею утверждать, что в данном случае слухи, как никогда, близки к действительности. Но даже не это главное. Главное, что Харудж не похож на обычного бандита. Он не просто грабит и проматывает деньги. Он захватывает порты и целые провинции в Северной Африке, нет никаких сомнений – он замыслил построить целое пиратское королевство у нас под боком. Я вижу, что и эти доводы вас не вполне убеждают.

– У вас хорошее зрение, святой отец.

– Пытаетесь надо мной посмеяться? Это ваше право, замечу напоследок вам только вот что – Харудж не просто пират, не просто пиратский князь, он святотатец. Это он ограбил папские галеры, это он разрушил все церкви в захваченных портах и повесил священников вместе с собаками в обнимку.

Кардинал встал со своего кресла и медленно прошелся вокруг кровати короля, налил еще один стакан воды и предложил Фердинанду.

– Я и так все время потею, мне кажется, сейчас опять начнется приступ.

Хименес понимающе покивал:

– Может быть, послать за кем-нибудь?

Фердинанд усмехнулся:

– У моего ложа уже два священника, чего же мне больше?

Отец Хавьер медленно скручивал свой пергамент. Кардинал досадливо покосился на старика: как он не поймет, что ему давно пора удалиться? Развлек, благодарение Господу, хватит!

Старик, лишенный, к своему счастью, каких бы то ни было представлений о светских приличиях, и не думал смущаться, равно как и заканчивать разговор раньше времени.

– Почему вы меня опять не спросите о Харудже? С какой стати я выбрал его?

Кардинал только мрачно покосился в его сторону. Король бессильно захихикал.

Священник торжественно заявил:

– Потому что Харудж краснобородый!

– Как император Фридрих? – усмехнулся кардинал.

– Воистину так! Сатана всегда оставляет нам зацепку, строя козни, зацепку, по которой мы его можем разоблачить. Всегда торчит какой-нибудь хвост, такова его природа. В нашем случае это рыжая борода.

– Но, насколько я помню, император Нерон никогда не носил никаких бород – ни рыжих, ни синих.

Отец Хавьер торжествующе оглядел, присутствующих:

– То-то и оно, что все не так. Знаете, каково его настоящее имя?

– Говорите уже!

– Его настоящее имя Луций Домиций Агенобарб, что и означает – Краснобородый! Но это еще не все! После усыновления его императором Клавдием – заметьте, он не был законнорожденным сыном – так вот, после усыновления Клавдием его стали звать Тиберий Клавдий Друз Германский! Германский – вам это что-нибудь говорит?!

Слушатели молчали. Нет, они не были поражены, разве чуть-чуть удивлены. Удивлены, как ловко замкнулся круг длинного рассказа.

– Здесь и рыжебородость, и германский корень. В наших народных представлениях дьявол, если вообще уместно говорить на эту тему, как раз германских кровей господин, не так ли, ваше преосвященство?

Кардинал поморщился:

– Это, разумеется, глупости, мелочь, праздная деталь.

– Пусть так, пусть праздная, пусть деталь, но тем не менее идущая к делу, ведь верно?

– Ну, хорошо, пусть вы и правы с обнаружением каких-то общих корней у Нерона и Фридриха, с какого же боку годится тут ваш Харудж?

– Подходит напрямую. Напрямую, ваше преосвященство. Принято считать Харуджа сарацином, известно также, что он происходит родом с греческого острова Митилена. Ранее этот остров назывался, что уместно вспомнить, Лесбос, омерзительное и богопротивное место. Так вот, покопавшись в документах, я открыл интересную вещь: отцом Харуджа является не грек какой-нибудь, а чистокровный баварец Якоб Рейс, прибывший на Митилену всего лет за пять до рождения сына. Бавария же, как вам известно, удел германского императора. Нас пытались запутать, но запутать человека, не желающего быть запутанным, не так просто. Теперь у меня все, и я жду вашего слова, ваше величество, и вашего, ваше преосвященство.

Глава одиннадцатая

МОНАХ И ОДНОРУКИЙ

Отец Хавьер. Скажи мне свое имя.

Однорукий. Меня зовут Омар ат-Фаради.

О. X. В ясном ли ты сейчас сознании, не заслоняет ли его боль в раненой руке?

О. Мне очень больно, но ты можешь спрашивать.

О. X. Кто твой отец?

О. Он уже в обители Аллаха.

О. X. Кем он был?

О. Торговцем шерстью.

О. X. Он был богат?

О. Нет. У него была всего одна фелюга. Иногда мне, его сыну, приходилось садиться на банку простым гребцом, ибо отец не мог нанять человека.

О. X. Где был ваш дом?

О. В Тенесе. Спросите в квартале валяльщиков шерсти, где дом ат-Фаради, вам всякий укажет.

О. X. Во время штурма квартал валяльщиков сгорел дотла.

О. На все воля Всевышнего.

О. X. На все. Теперь скажи мне, как ты оказался среди людей богомерзкого Харуджа?

О. Меня продал отец.

О. X. Родной отец?

О. Такое часто случается. Торговля шла плохо, берберы подсунули отцу шерсть, траченную верблюжьей молью. Сбыть ее было невозможно. Деньги, взятые в долг на ее покупку, отдавать было нечем. Карбул-хан сказал…

О. X. Кто такой Карбул-хан?

О. Ростовщик, он вел все шерстяные и кожевенные дела в городе. Родом из малагских морисков.

О. X. Испанских морисков было много в городе?

О. Не очень. Они любят заниматься торговлей, а в Тенесе торговлей разрешалось заниматься только правоверным. Карбул-хан принял истинную веру.

О. X. За сколько тебя продали?

О. Шестьдесят тюков шерсти и старый серебряный кувшин.

О. X. Карбул-хан сразу перепродал тебя Харуджу?

О. Некоторое время я работал на него, но ему не понравилось, как я работаю.

О. X. Ты был ленив?

О. Я был горд.

О. X. Как же ты сохранил гордость после того, как тебе пришлось потрудиться простым гребцом на фелюге?

О. На фелюге было тяжелее, но я был свободен.

О. X. Ростовщик, стало быть, решил от тебя избавиться?

О. Да.

О. X. Сколько он за тебя выручил?

О. Нисколько.

О. X. Почему?

О. Меня отдали в качестве дани.

О. X. Ростовщик платил Харуджу дань?

О. Да. Но не деньгами, а людьми. Харуджу всегда нужны были люди. Он много воевал с неверными. Гребцы и воины получали раны, умирали, убегали.

О. X. От Харуджа убегали?

О. Часто. Всякий, кто добывал достаточно денег, стремился убежать.

О. X. А если таких ловили, что с ними делали?

О. Сажали на кол.

О. X. Не слишком ли жестоко?

О. Справедливо.

О. X. Разве они крали эти деньги? Ведь они их зарабатывали. Пиратское ремесло опасное.

О. Они не могли бы заработать эти деньги в одиночку, без кораблей Харуджа и его славы.

О. X. Ты стал воином?

О. Я стал гребцом.

О. X. Почему? Ведь ты был гордый человек!

О. Меня взяли за долг, меня отдали за долг. Я был раб. Таким не доверяют.

О. X. Сколько ты плавал на галерах?

О. Два года.

О. X. В это трудно поверить..

О. Посмотри на мою спину, посмотри на мои ладони.

О. X. Покажи свои ладони.

О. Извини, я еще не привык, что у меня всего одна.

О. X. Все равно удивительно, что ты смог выдержать на этой работе целых два года.

О. Пираты кормят своих гребцов намного лучше, чем купцы.

О. X. Почему?

О. Купцы рискуют товаром, пираты рискуют жизнью. Кроме того, на веслах я сидел очень недолго.

О. X. Ты стал надсмотрщиком?

О. Я стал лекарем.

О. X. Ты учился этому ремеслу?

О. Нет. Просто заметил с детства, что умею заговаривать боль, останавливать словами кровь и многое другое.

О. X. Что именно?

О. Нет, я просто оговорился. Только заговаривать кровь и боль, особенно зубную.

О. X. Ты продемонстрировал свое искусство капитану галеры, и он…

О. Так оно и было.

О. X. Как звали твоего капитана?

О. Сначала я плавал на галере Салаха Ахмеда, пока Харудж его не повысил и не сделал старшим в Оране. Тогда я попал к Мехмеду Али.

О. X. Почему Салах Ахмед не взял тебя к себе, ведь ты такой превосходный лекарь?

О. Салах Ахмед был в то время здоров. Здоровые забывают о существовании лекарей.

О. X. Так же, как счастливые забывают о существовании Бога.

О. Нет бога, кроме Аллаха.

О. X. Напрасно ты хочешь меня разозлить и увести разговор в сторону, это тебе не удастся. Теперь скажи мне, Мехмед Али командовал гарнизоном Пеньона?

О. Так остров называют испанцы, мы его называли Гребешок.

О. X. Пеньон и значит Гребешок.

О. Пусть так.

О. X. Воистину пусть. Мехмед Али командовал гарнизоном на Пеньоне-Гребешке?

О. Да.

О. X. Ты был при нем?

О. Я лечил всех.

О. X. Сколько дней вы держали бой с нашей эскадрой?

О. Три.

О. X. Почему вы ушли?

О. Я не знаю.

О. X. У вас было достаточно припасов?

О. Достаточно.

О. X. И пороха и ядер?

О. И пороха и ядер.

О. X. И еды и воды?

О. И того и другого.

О. X. Может быть, вы потеряли слишком много людей?

О. Нет. Мы были за каменными стенами, огонь испанцев нам не приносил много вреда.

О. X. Должно же быть объяснение вашему бегству?

О. Надо спросить у тех, кто бежал. Поймайте Мехмеда Али, пусть он скажет.

О. X. Мехмед Али убит, как и другие. После взятия Алжира мы не смогли найти ни одного человека из тех, кто оборонял Пеньон.

О. Я же жив.

О. X Поэтому я так подробно тебя расспрашиваю, Омар ат-Фараби.

О. Омар ат-Фаради.

О. X. Да, я ошибся. Мне кажется, ты не хочешь мне помочь, ты что-то скрываешь.

О. Когда у больного неизлечимая болезнь, он всегда думает, что врач нерадив или неумел.

О. X. Ты хорошо сказал. Слишком хорошо для лекаря-самоучки.

О. Ты недоволен тем, что я говорю мало, ты недоволен тем, что говорю хорошо. Я не знаю, что и думать.

О. X. Подумай над тем, почему защитники Пеньона внезапно оставили укрепленный остров, хотя им ничто не угрожало. Ведь всего было вдоволь – и ядер, и еды, и людей.

О. Ты можешь проверить, что я сказал правду,– всего хватало.

О. X. Я уже проверил: то, что мне рассказали мои люди, сходится с твоими словами.

О. Чего же тебе еще?

О. X. Не говори со мною так. Я старше тебя, и ты у меня в руках.

О. Попасть в мои руки тебе не грозит.

О. X. Скажи, может быть, Мехмед Али получил какое-то сообщение с берега?

О. Какое?

О. X. Например, что наша пехота и всадники Арафара у стен Алжира и нет никакой возможности им противостоять?

О. Я не знаю, каково было положение дел в тот момент.

О. X. Какой момент ты имеешь в виду?

О. Момент, когда меня ранило.

О. X. Хорошо, поговорим о твоем ранении, раз ты сам этого хочешь.

О. Разве я это сказал?

О. X. Здесь только я задаю вопросы.

О. Задавай.

О. X. Как тебя ранило?

О. Не знаю.

О. X. Не понимаю!

О. Была сильная вспышка перед глазами, и все. Очнулся я от боли.

О. X. Это когда капитан де Варгас пытался тебя допросить?

О. Я не знаю никакого капитана де Варгаса. Я очнулся, когда мне прижигали рану смоляным факелом.

О. X. Это было сделано для того, чтобы рана не загноилась.

О. Я знаю, для чего это делается, но все равно было очень больно.

О. X. Как ты думаешь, почему тебя не добили?

О. Не знаю.

О. X. Думаешь, из жалости?

О. Я не верю в жалость испанцев к правоверным.

О. X. И правильно делаешь. Тебя не убили только потому, что я приказал брать в плен всех подозрительных. Знаешь, кого я считаю подозрительными?

О. Любопытно послушать.

О. X. Всех одноруких, всех рыжебородых.

О. Я никогда не носил бороду.

О. X. А-а, ты понял, за кого я тебя принимаю!

О. Это было нетрудно, Аллах свидетель. Когда говорят про однорукого человека с рыжей бородой, всем понятно, что речь идет о Харудже.

О. X. Ты не испугался моих намеков?

О. Я не подумал, что ты меня принимаешь за такого человека, у меня не хватило наглости. Кроме того, не все однорукие – Харуджи.

О. X. Ты еще скажи, что Краснобородый потерял свою руку несколько лет назад, а ты всего около недели.

О. Так оно и есть.

О. X. Твою рану осмотрели.

О. Причинив жестокую боль.

О. X. Врачи, которые это делали, не могут прийти к однозначному выводу, когда она была отсечена.

О. Я не вижу в этих словах никакого смысла.

О. X. Скоро увидишь. Если бы не смола…

О. Прижигал мне рану ваш лекарь, не мог же я с ним договориться, будь я даже Харудж.

О. X. А с ним и не надо было договариваться, он сделал то, что на его месте сделал бы любой. Его действия можно было бы предвидеть.

О. Моя голова идет кругом, клянусь всем святым, я перестал понимать, чего от меня хотят.

О. X. Неужели прежде ты понимал?

О. Ты специально меня путаешь!

О. X. Чтобы ты так не думал, я могу рассказать тебе, что я думаю о происшедшем на острове Пеньон. Хочешь?

О. Расскажи.

О. X. У тебя такой безразличный тон, тебе все равно, угадаю я правду или нет?

О. Мне это все равно.

О. X. Почему?

О. Потому что никакой правды, кроме той, что я тебе поведал, нет.

О. X. Тогда слушай. Никакого взрыва не было. Ты ранил себя сам.

О. Зачем?

О. X. Ты специально остался на острове, чтобы притвориться мертвым и обмануть победителей. Ты рассчитывал с наступлением темноты ускользнуть с острова и, таким образом, избежать и смерти и плена.

О. Почему же я так не поступил?

О. X. Потому что рана оказалась опаснее, чем ты предполагал. Ты понял, что умрешь от потери крови, если не попросишь о помощи. Ты позвал лекаря. И попал в плен.

О. Ты только что говорил, что я заранее предвидел действия лекаря, значит, я заранее предполагал попасть в его руки.

О. X. Ты имел в виду эту возможность, потому что ты имел в виду все возможности.

О. Мне нечего сказать. Ты приписываешь мне свойства, которыми не может обладать человек.

О. X. Тем не менее я тебе их приписываю.

О. Такое впечатление, что ты пришел к этому разговору уже с готовым выводом, а меня спрашиваешь просто для собственного удовольствия.

О. X. Может быть, и так.

О. Тогда я развожу руками.

О. X. У тебя не получится.

О. Ах да, уже который раз я забываю…

О. X. Должен тебя похвалить, ты ведешь себя как человек, в самом деле лишь недавно потерявший руку. Еще не привыкший к ее отсутствию.

О. К этому действительно трудно привыкнуть.

О. X. На том месте, где тебя обнаружили, не найдено ни одной оторванной руки. По моему приказу обшарили весь остров.

О. Был взрыв, мне руку оторвало взрывом.

О. X. Но не могло же ее взрывом испепелить!

О. Ее могло отбросить в море.

О. X. И она стала добычей рыб?

О. И она стала добычей.

О. X. Почему ты так побледнел?

О. Как только мы заговорили о руке, очень сильно заболело то, что от нее осталось.

О. X. Хорошо, оставим это. Теперь ответь мне, почему ты пытался сбежать с нашей галеры, когда она прибыла в порт Орана?

О. Я боялся, что мне начнут задавать те вопросы, которые мне задаешь ты.

О. X. Если у тебя совесть чиста, чего тебе бояться.

О. Моя мусульманская совесть в самом деле чиста, но на ваш взгляд это как раз и может считаться преступлением. Видишь, я оказался прав.

О. X. Я тоже прав.

О. Так не бывает.

О. X. Бывает. Ты прав, считая, что христианин не может доверять мусульманину, я прав, утверждая, что побег с нашей галеры ты задумал не по ее прибытии в Оран, а еще до того, как люди Мартина де Варгаса взяли Пеньон.

О. Ты продолжаешь утверждать, что я настолько ужасающий злоумышленник, что…

О. X. Да, я утверждаю, что ты ужасающий злоумышленник.

О. Но кто именно, ты сказать не можешь? Не можешь сказать, как меня зовут?

О. X. Здесь вопросы задавать позволено только мне!

О. Так задавай! А можешь и не задавать. Я и сам все понял, и я отвечу, хотя ты и не спрашиваешь.

О. X. Что, ты думаешь, я у тебя не спросил?

О. Ты хотел спросить, не Харудж ли я?

О. X. И что же ты ответил бы на такой вопрос?

О. Я ответил бы – нет! Против меня нет улик, хотя ты, в ослеплении безумном, думаешь, что они есть!

О. X, Где твоя левая рука?

О. Она потеряна, но не годы назад, а всего семь дней тому. Я уже говорил об этом, и нет смысла начинать все сначала. Тебе хочется поймать Харуджа, ты мечтаешь об этом, может быть, ты дал обет своему Богу, но при чем здесь я?!

О. X. Я дал обет своему Богу.

О. Если тебя не убедили все мои предыдущие слова, возьми в рассуждение тот факт, что Харуджа здесь, в Оране, не может никак быть!

О. X. Почему же?

О. Потому что он в Мешуаре!

О. X. Откуда ты, Омар ат-Фараби…

О. Ат-Фаради! Не сбивай меня!

О. X. Откуда ты, Омар ат-Фаради, можешь знать, что Харудж находится именно в Мешуаре?

О. Чтобы об этом догадаться, не надо быть мудрецом. Мешуар – ближайший к Алжиру город. Это даже не город, а обыкновенная крепость. Ему больше некуда бежать. Ни в каком другом городе побережья его не примут. Его предали все.

О. X. Ты все говоришь правильно, ты ни разу не ошибся, даже в мелочи, но я не верю, что ты просто Омар ат-Фаради или Фараби, что не имеет никакого значения. Ни первый, ни второй никогда не существовали на свете.

О. Кто же я? Извини, что задаю вопрос, где никому, кроме тебя, не пристало их задавать.

О. X. Хочешь, чтобы я тебе сказал?

О. Еще бы, всякому человеку интересно знать свое подлинное имя.

О. X. Тебя зовут Фикрет.

О. Фикрет?! Правая рука Харуджа?!

О. X. Правая, левая, не путай меня, я и сам на грани того, чтобы окончательно запутаться.

О. Да, немудрено.

О. X. Видит Бог, ты Фикрет.

О. Но ведь он, насколько я знаю, вполне здоров. Все руки у него на месте.

О. X. Были до того момента, как люди Мартина де Варгаса нашли его на Пеньоне.

О. Что же произошло на этом удивительном острове? Прости, я опять спрашиваю.

О. X. Харудж, почувствовав, что сопротивление бесполезно, что ему не уйти от расплаты, что в Мешуаре ему тоже не скрыться, решил исчезнуть.

О. Умереть?

О. X. Нет. Умирать Харудж не собирался. Он хотел исчезнуть, чтобы возникнуть в другом месте и воспарить с новой силой. Он чувствовал в себе силы для этого. Но так сложился узор событий, что ни в Магрибе, ни в Тунисе, ни в Ливии он бы сейчас скрыться не смог. Слишком всем были известны его приметы, человек без руки всем бросается в глаза. Союзников, которые могли бы его укрыть, у него не осталось. В пустыне и в оазисах правят его враги. Арафар мечтает о мести. Жители Тлемсена, Орана, Тенеса, Медеи мечтают о ней не меньше. Что могло бы отвести от однорукого человека любопытный мстительный взор?

О. Что же?

О. X. Только известие, что Харудж казнен. Пойман солдатами испанского короля и сожжен на костре. Любой однорукий и даже рыжебородый мог бы после этого смело утверждать, что он не Харудж.

О. Пожалуй.

О. X. Но где найти человека, готового пожертвовать собой ради Харуджа?

О. Очень трудно.

О. X. Хорошо, что ты не сказал…– невозможно. Такой человек был с Краснобородым рядом.

О. Фикрет?

О. X. Фикрет.

О. Все знали, что он предан Краснобородому, но любой преданности есть предел.

О. X. Тут была преданность особого рода. Харудж владел душой Фикрета как своей собственной. Он мог приказать ему пойти вместо себя на костер. Он велел отрубить Фикрету руку, а перед этим рассказал, как ему нужно себя вести, что говорить, как отвечать на вопросы. Харудж знал, что Фикрета заподозрят прежде всего в том, что он именно Харудж. Слишком многое сходится. Харудж велел Фикрету молчать до самого конца и только под пытками выдать, что он Краснобородый. В конце концов, он должен был дать себя сжечь. Как Харуджа.

О. А воздаяние, каково же воздаяние за такие муки и такую небывалую преданность?!

О. X. Воздаяние Фикрету было обещано давно – райское блаженство. Пытки и костер – это вожделенная дверь, открывающая вход в тот мир. Опровергни теперь мои слова. Опровергни. Сделать это ты можешь только одним способом.

О. Каким?

О. X. Если ты настоящий Фикрет, ты должен утверждать, что ты Харудж.

Глава двенадцатая

КАПИТАН И МЕШУАР

Крепость занимала северную, узкую часть голого, каменистого мыса. С моря она была защищена высокими обрывистыми берегами, с суши – каменной стеной с четырьмя квадратными башнями. Касба Мешуара считалась абсолютно неприступной, в особенности потому, что на ее территории имелся отдельный колодец и склад провианта.

Когда пехотинцы генерала Куэльяра по белой, раскаленной дороге подходили к стенам крепости, поднимая в воздух чудовищные клубы пыли, они столкнулись с толпой в несколько сот человек, которые брели, сами не зная куда. Женщины, старики, дети шли по голой равнине, неся в руках жалкий скарб. (Скарб в таких случаях всегда жалок.)

– Кто они такие? – поинтересовался генерал.

Оказалось, что это жители Мешуара. Чтобы сократить количество ртов и возможных предателей, Харудж всех выгнал. Разумеется, никому такое отношение понравиться не могло. Люди лишились и дома, и города, и средств к существованию. Узнав, что перед ними враги Харуджа, пусть и христиане, беженцы воззвали к ним, требуя отмщения.

– Это сын шакала!

– Это исчадие ада!

– Он краснобород, потому что пьет человеческую кровь!

Слушая эти крики, генерал прошептал:

– Да, кажется, придется потрудиться.

Местность возле стен Мешуара была по большей части пустынная. Несколько островков чахлой, почти погубленной солнцем растительности, развалины глинобитной деревеньки, населенной одичавшими кошками. Здесь пришлось генералу сделать свою ставку за неимением чего-либо более пригодного.

Чтобы надежно блокировать крепость, по всем правилам военной науки, надо было вырыть окоп, перерезающий мыс от воды до воды. Именно таким образом в незапамятные времена римляне осаждали неприступный Карфаген.

Земля была каменистой, а временами просто представляла собой камень. Солдаты, проклиная (совершенно искренне) подлого Харуджа, долбили заступами почву перешейка, падали под солнечными ударами, опухали от непонятной песочной болезни, а ночами тряслись в карауле, опасаясь ночных вылазок пиратов.

Последним жилось значительно лучше.

Они наблюдали за мучениями осаждающих с высоких стен и осыпали испанцев скабрезными насмешками. Развлекались они тем, что расстреливали горящими стрелами большие деревянные навесы, устроенные в местах работ для защиты от солнца.

Если стрела долетала, то сухое дерево вспыхивало как порох, а испанцы разбегались в панике.

На самом деле сарацины радовались скорее напоказ, чем всерьез. Неприступность Мешуара была типичной палкой о двух концах. Крепость было очень трудно взять, но из нее было не менее трудно бежать. Со стороны моря защитникам было совершенно невозможно прийти на помощь.

Это мгновенно понял и капитан Мартин де Варгас, когда подошел с частью своей уцелевшей флотилии и новыми прибывшими кораблями к Мешуару с моря. Два дня он плавал взад-вперед вдоль естественных стен крепости, внимательно всматриваясь в белые скалистые обрывы, кое-где заляпанные пятнами серого и красного мха.

Нет, тут не за что было зацепиться. И в прямом и в переносном смысле. Единственное, что ему удалось, так это увидеть своего противника живьем.

– Смотрите, капитан, Харудж! – крикнул Лозано, как всегда последним увидевший то, что видели уже все.

На вынесенном в море выступе стоял человек с поднятыми руками. Правая была вчетверо длиннее обрубка левой. Потому что в правой Харудж сжимал саблю.

– Он что, приветствует нас? – спросил с усмешкой Логроньо.

– Он просто хочет показать – я здесь!

Несколько раз Харудж в подобной позе появлялся и с сухопутной стороны крепости.

– Что ему надо? Может, он кого-то вызывает на поединок? – спросил Гонсало у своего отца.

– Не хочешь ли ты принять его вызов?

– Он калека, он не может быть соперником для благородного человека.

– Ты умственный калека, если так думаешь.

Мартин де Варгас высадился на берег и прибыл в деревенскую ставку генерала. Генерал Куэльяр сдержанно поприветствовал его, опьянение недавними победами прошло. Отсутствие реальной перспективы раздражало полководца.

– Что там на перешейке роют ваши солдаты?

– Сам не знаю, приказано было рыть ров. Главное, чтобы они не сидели без дела. Осажденных, по утверждению Цезаря, губит голод, осаждающих – безделье.

– Вы не пробовали подвести мину под стену крепости?

– Сходите посмотрите, какая там земля! Понадобится двадцать лет на такую работу. Может быть, это и путь к победе, но я не дойду.

Мартин де Варгас поглядел из-под шляпы на серые неровные стены.

– А штурм?

– Мы положим за каждого сарацинского негодяя по десятку наших людей, и без всякой гарантии, что возьмем крепость. Не забывайте, что внутри есть еще касба.

– Я помню.

– Кроме того, даже если мы возьмем Мешуар, то с оставшимися силами мы не удержим Алжир и остальное побережье. Нам самим придется сидеть во взятой крепости и ждать подкреплений. На всякий случай я приказал готовить лестницы, но только на всякий случай. Вот так-то.

– На сколько им хватит продуктов?

– Это никому не известно. Он выгнал за ворота всех горожан, и запасов, я думаю, у него достаточно.

Мартин де Варгас снова посмотрел в сторону городских стен.

– Мы не можем сидеть в осаде год.

– А что мы можем, господин капитан?

– Надо что-то придумать.

Куэльяр презрительно хмыкнул:

– Не возбраняется.

Мартин де Варгас начал думать.

Размышления его выражались в действиях.

Сначала попробовал по-новому установить пушки на своих галерах. Они должны были вести навесную стрельбу, забрасывая огненные горшки по дуге через отвесные скалы в крепость. После многих усилий, переустановок и перезакреплений имевшиеся в распоряжении капитана орудия доказали свою полную непригодность. Мортирами они работать не желали.

Результатом была полуспаленная галера и оскорбительный смех неуязвимых пиратов.

Мартин де Варгас не успокоился.

Он перетащил пушки с воды на сушу. Таким образом, дуга обстрела сокращалась на высоту скал. Но тут возникли свои осложнения. Чтобы вести огонь таким образом, нужно было подтащить пушки почти вплотную к стенам и там установить стволами в небо. Делать все это приходилось на глазах у пиратов, которые мгновенно сообразили, чем им грозит такое новшество в артиллерийском деле. Они начали методично отстреливать из луков и арбалетов и пушкарей, и тех, кто им помогал.

Оставив на несчастливой позиции десяток трупов, Мартин де Варгас счел за благо отступить.

Генерал смотрел на эти бесплодные усилия с тоской.

Солдатам они тоже не добавляли бодрости.

Мартин де Варгас духом падать не собирался.

Осенило его в необычной ситуации. Они обедали с генералом, Гонсало и еще двоими офицерами-пехотинцами, когда прибежал лекарь и испуганно сообщил, что в лагере, кажется, открылась чума.

Обед не продолжился.

Генерал и капитан, намочив в уксусе платки и приложив их к лицу, направились вслед за лекарем к шалашу, где находился больной.

Молодой солдатик выглядел нехорошо. Он метался в жару, тело его было покрыто мелкими нарывами, из ноздрей и из глаз что-то сочилось.

Осмотрев его как следует, Мартин де Варгас вдруг просиял и заявил:

– Поздравляю вас, господа!

Генерал и лекарь посмотрели на него как на безумца.

– Что же делать? – робко спросил медик.

– Строить катапульту! – бодро ответил капитан.

– Что вы мелете! Надо снимать осаду, видит Бог, нам не суждено взять эту крепость. Этот больной – предупреждение нам. Скоро заболеют десятки, сотни, а потом сарацины перебьют остальных.

– Вы видите плохое знамение там, где я вижу благоприятное. Более чем благоприятное.

– Объяснитесь!

– Охотно. У этого парня не чума.

– Матерь Божья, а что же? – всхлипнул лекарь.

– Он просто нажрался падали. Дела с провиантом у нас плохи. С фуражом тоже. Падают лошади. Одну, видимо, плохо зарыли. Земля каменистая. Этот мальчишка приметил. Ночью сбежал с поста, отхватил кусок, зажарил и съел. Самое худшее, что нас ожидает,– еще трое-четверо заболевших. Те, кто делил с ним трапезу.

Генерал недоверчиво спросил через уксусный платок:

– Вам прежде приходилось видеть такое?

– Неоднократно!

Лекарь в ужасе переводил взгляд с генерала на капитана.

– Ваша милость, это чума.

– Вам приходилось видеть подобное?

– Слава Господу, нет. Как бы я тогда мог разговаривать с вами? Но я изучал…

Мартин де Варгас не дал ему договорить:

– Все науки, несомненно, должны исходить из опыта, а не из простого умозаключения.

Генерал резко оборвал дискуссию:

– Чума или нет, скоро мы поймем. Но при чем здесь катапульта? Вы упомянули о какой-то катапульте.

– Поглядев на этого больного, я подумал, что сарацины, так же как наш уважаемый эскулап, могут ошибиться и принять больного отравлением за чумного больного.

– Вы что же, собираетесь их сюда пригласить?

– Нет, господин генерал, я думаю, лучше будет, если мы отправим этого юношу туда.

Генерал Куэльяр медленно и упорно соображал.

Лекарь, стоявший подле, тихо скулил, всячески муссируя слово «чума».

– Они испугаются и принуждены будут выйти из крепости, я правильно вас понял?

– Да, господин генерал, именно в этом была моя мысль!

– Но они же могут тут же выбросить его обратно.

– Чтобы выбросить его обратно, надо к нему прикоснуться. Сомнение в том, а не осталась ли зараза за стенами, тут же возникнет у них. Кроме того, мы им поможем.

– Что вы имеете в виду?

– Мы пошлем несколько кавалерийских разъездов по окрестным деревням в поисках свежих могил на тамошних кладбищах. Пусть нам добудут пять – семь хорошо раздувшихся покойников, мы их тут же переправим в крепость.

Генерал и лекарь потрясенно молчали, с ужасом постигая безумный полет капитанской мысли.

– Это же святотатство!

Мартин де Варгас поморщился:

– Мы воюем с дьяволом, поэтому нам позволительно применять отчасти дьявольские средства.

Генерал молчал.

– Вы хотите победить или нет? Вы хотите вогнать осиновый кол в горло Харуджа?

– Я генерал, а не гробокопатель.

Мартин де Варгас засмеялся:

– Пусть, пусть вам достанется слава победителя, а мне – лавры могильщика, только разрешите мне делать то, что я считаю нужным. Разрешите!

Лежащий на пропотевших циновках больной прокричал что-то невразумительное и жутко заворочался.

– А если я вам не разрешу, вы займетесь этим на свой страх и риск.

– Безусловно.

Куэльяр махнул рукой и зашагал прочь от шалаша. Мартин де Варгас догнал его.

– Прикажите поставить возле больного охрану, не надо, чтобы все узнали о нем. Всем не объяснишь, что это не опасная болезнь, а просто отравление. Может начаться паника.

Генерал усмехнулся:

– Что еще?

– Велите, строго велите кипятить всю воду, что идет в питье и на приготовление пищи.

– Все?

– Сами, и ваш сын, и офицеры все время обтирайтесь уксусом и окуривайте свои палатки дымом.

Куэльяр остановился и в упор посмотрел на капитана:

– Так это не чума?

Капитан и глазом не моргнул.

– Нет. Это не может быть чума, и это не она.

Наступила минута мучительного молчания. Прервал ее Мартин де Варгас:

– И отдайте приказ немедленно строить большую катапульту, умоляю вас!

Одну из «трупных» команд капитан возглавил сам.

Двухчасовая скачка на юг сквозь колючие кустарники, потом по потрескавшемуся дну высохшего озера, дальше между двумя неодинаковыми по форме, но одинаково терракотовыми горами. По дороге попалось три деревни и три кладбища. Деревни выглядели мертвее. Ни одной живой души, хотя бы собачьей. Жизнь ушла из этих мест туда, где была вода и не было войны.

– Там! – указал плеткой Логроньо.

– Что там?

– Кажется, поднимается дымок.

Сержант указывал на бледную, невесомую, почти невидимую струйку, которая чуть колыхалась над зарослями песчаной акации. Это неприхотливое как верблюд дерево растет в тех местах, где не может выжить ни трава, ни животные, ни люди. Например, на склонах голых алебастровых вершин. Там бесполезно кого-либо искать.

– Вперед! – скомандовал капитан.

Хорошо зная своего командира, всадники начали вытаскивать из ножен шпаги.

Мартин де Варгас плавно огибал пыльную заросль, пока не натолкнулся на тропинку.

– Вперед! – повторил он свой приказ, поворачивая коня на нее.

Тропинка была узкая, кони неслись быстро, ветки рвали одежду. Кто-то неосторожно отклонился в сторону и был выброшен из седла.

Капитан и не подумал останавливаться, он уже почувствовал запах добычи.

Акациевая роща кончилась внезапно. Открылся большой голый пустырь. Посреди него за невысоким глинобитным забором стояло круглое куполообразное здание с торчащим из крыши деревянным штырем, на который был надет человеческий череп.

Не останавливаясь ни на мгновение, капитан направил коня к воротам, обозначенным деревянными столбами. Они были затворены, но не заперты. Простым живым натиском испанцы заставили их раскрыться. И вот какая открылась картина.

По двору, построившись в затылок друг другу, замкнувшись в кольцо, плясало несколько десятков дервишей. Это слово первым приходило на ум при взгляде на них. Рваные халаты, высокие колпаки с густой опушкой, закрывающей глаза, посохи. Они что-то ритмично вскрикивали и, ударив посохом в землю, делали шаг. Затем опять вскрик, опять удар, опять шаг.

Вскрик, удар, шаг.

Вскрик, удар, шаг.

На каком языке они кричали, понять было нельзя.

Они находились в состоянии такого глубокого самозабвения, что не сразу обратили внимание на гостей. Успели совершить по крайней мере еще целый круг вокруг вкопанного в землю столба. Он-то и служил центром их притяжения.

В углу, если так можно выразиться, круглого двора горел костер, сложенный из узловатых ароматических веток. Это было нелишним, потому что внутри двора нестерпимо смердило. Минуя костер, дервиши заполняли свои легкие и ноздри очищающими запахами. Дымок этого костра как раз и увидел Логроньо.

Испанцы в оцепенении и недоумении взирали на этот сомнамбулический танец. Только физиономии их кривились от вони.

Тетива транса лопнула внезапно.

Раздался дикий взвизг, и круг распался. Носители колпаков разом обернулись в сторону непрошеных гостей. Глаза их были не видны за густой черной опушкой капюшонов.

Раздался еще один взвизг – причем было не видно, кто именно командует,– и посохи в руках у дервишей мгновенно разъялись на две части, одна из которых сделалась ножом. И в следующее мгновение эта молчаливая безглазая толпа разом кинулась на испанцев.

На Мартина де Варгаса эти устрашающие манипуляции не произвели ровно никакого действия. Неопытный человек в этой ситуации, наверное, испугался бы и бросился бежать – и как раз прискакал бы в объятия смерти. Капитан, наоборот, резко подал вперед своего жеребца. Мощная конская грудь снесла с ног первого дервиша, второй воткнул свой нож в толстенный, бычьей кожи нагрудник и сломал лезвие, оставшись безоружным, третьему капитан аккуратно проткнул горло.

Другие испанцы действовали хоть и с меньшим блеском, но тоже результативно. Не сумев сокрушить неприятеля своим духом и видом, свирепые служители неизвестно какого бога кинулись врассыпную. Они с такой ловкостью и легкостью перескакивали глинобитный дувал[50], что этим нельзя было не восхититься.

Мартин де Варгас осмотрел покинутое дервишами поле битвы и остался доволен. Дело в том, что к центральному столбу были привязаны четыре полуразложившихся трупа.

– Это как раз то, что нам нужно.

– Да? – без всякого энтузиазма, зажимая нос, поинтересовался Логроньо.

– Как прихотливы иногда извивы судьбы! Мы сражались как львы, и лишь затем, чтобы отбить у гиен их презренную добычу.

– А кто эти люди?

– Это марабуты, Логроньо. Орден дервишей-убийц. Их религия – смерть, их епископ – нож, их ладан – трупный запах. Надо отвязать эти тела и завернуть во что-нибудь.

– Во что?

– Зайдите в этот… храм, может быть, там есть какие-нибудь одеяла, кошмы.

Нашлись одеяла, нашлись кошмы, но и кое-что сверх этого. Из прогнившей темноты выволокли на свет высохшего бельмастого старика в грязной парче и в ожерельях из человеческих зубов. Пальцы его с чудовищно длинными ногтями были унизаны несколькими десятками драгоценных перстней. Он шипел беззубым ртом и, кажется, хотел кого-то укусить.

Колпак, обтянутый, видимо, человеческой кожей, свалился с его головы, и обнажилась страшная, изъеденная язвами лысина.

– А-а,– весело пропел Мартин де Варгас,– я думал, что никогда не удостоюсь увидеть самого хранителя смерти.

Старик жутко заклекотал, вперил в капитана невидящие глаза, поднял когтистые пальцы и рванулся. В нем оказалось столько силы, что двое солдат еле-еле его удержали.

– Отпустите! – велел Мартин де Варгас.

Старик тут же кинулся вперед вторично и был разрублен чуть ли не до пояса одним капитанским ударом. Сделать нечто подобное простой колющей толедской шпагой мог только очень сильный человек.

– Завернули?

– Да,– ответил Логроньо, не отрывая взгляда от разрубленного стариковского тела.

– Не смотри на него долго, иначе он будет являться тебе в снах.

Сержант отвернулся.

– Кто это такой?

– Хранитель смерти, их кардинал. Ты заметил, я почти отрубил ему голову, а из него вытекло всего несколько капель крови.

– Вы же велели мне не смотреть на него.

– Правильно. Все готово. Пора нам убираться из этого места. Не нужно, чтобы марабуты поняли, кто их навестил.

Вечером того же дня большая, построенная по старинному способу катапульта запустила через серую мешуарскую стену первый «чумной» труп. Натяжные канаты страшной машины были сплетены из женских волос, только они могли дать настоящую упругость. За волосами посылали в лагерь беженцев и в Алжир. Оттуда же привезли специалиста по плетению волосяных веревок.

Старания не пропали даром. Труп летел как ангел, чуть расставив руки и медленно вращаясь вокруг своей оси, словно стараясь заглянуть себе под спину.

Второй был куда более разложившийся, и его полет красивым вряд ли можно было бы назвать. Но в деле, затеянном капитаном, красота трупных движений была не на первом месте.

– Все,– сказал Мартин де Варгас генералу,– сегодня ночью можно будет ждать.

– Чего?

– Сегодня Харудж будет прорываться.

Третий покойник отправился за вражескую стену. Надо полагать, что при ударе о каменные мостовые, о стены домов непрочная плоть разлеталась в клочья. Кто возьмется в такой ситуации собирать смертельно опасные останки, дабы выкинуть их обратно?

– Вы уверены, что именно сегодня ночью, не завтра, не позже?

– Харудж все понял уже после первого трупа, зачем откладывать то, что сделать все равно необходимо?

–А он не задастся вопросом, что происходит в нашем лагере? Не заразимся ли мы сами этой «чумой»?

– Пусть задается, пусть задастся какими угодно вопросами, у него нет времени ждать, когда поступят ответы. Ему не согреет душу то соображение, что вместе с ним вымрет все наше войско.

Генерал Куэльяр пожевал губами, тоскливо посмотрел вслед очередному летающему трупу, потом взял Мартина де Варгаса под руку и отвел в сторону.

– Все же я хочу спросить у вас.

И замолчал.

– Спрашивайте, господин генерал.

– Мне почему-то кажется…

Капитан терпеливо и спокойно ждал.

Катапульта еще раз взвизгнула своими волосяными жилами. Подбежал офицер с сообщением, что покойники кончились, придется ждать, пока не прибудет очередная партия. Генерал раздраженно махнул на него уксусным платком.

– Спрошу прямо: вы в самом деле уверены, что у того паренька-солдата была не чума?

Мартин де Варгас широко самодовольно улыбнулся:

– Скажу вам откровенно, медицина не является той областью, где я могу считать себя специалистом.

Генерал побледнел:

– Так, значит, чума.

– Я сказал только то, что сказал. Может быть, да, может быть, нет.

– Вы говорите так, словно вам все равно.

– Возможно, так оно и есть.

Глава тринадцатая

МОНАХ И КАРДИНАЛ

– Что же было дальше, святой отец? – Дон Хименес медленно сворачивал подагрическими пальцами только что прочитанный свиток.

Отец Хавьер улыбнулся, совсем чуть-чуть, одними губами, но для его сухого, сурового лица, изборожденного глубокими морщинами, это было событием.

– Он рухнул на колени, стал ползать и кричать, что он Фикрет, Фикрет, Фикрет.

Монах и кардинал находились на вершине круглой башни, венчавшей собой цитадель Орана. Над каменной площадкой, вымощенной розовыми восьмиугольниками известняка, был натянут тент из белой парусины. Время от времени он под воздействием ветра выгибался, а потом мягко хлопал, создавая движение воздуха, что было нелишним в жаркий день.

Кардинал сидел в кресле у прямоугольного кипарисового столика, перед ним громоздилась целая груда свитков. Среди них стоял серебряный кувшин с целебной водой.

Отец Хавьер расхаживал по периметру площадки, иногда останавливался, опершись обеими руками о высокий парапет. Останавливался он все время в одном и том же месте и смотрел вниз во двор тюрьмы, где плотники заканчивали строительство высокого деревянного помоста.

– Не хотели бы вы, ваше преосвященство, увидеть его собственными глазами?

– Я для того и проделал весь этот длинный путь из Мадрида, чтобы поглядеть на него.

– На Фикрета?

Кардинал недовольно поморщился:

– Велите привести.

Отец Хавьер отдал приказание.

Первым на розовой площадке появился полковник Комарес в сопровождении двух стражников. Они встали с обнаженными саблями справа и слева от его преосвященства.

Раздался металлический звон внизу, на лестнице, что вела из подземной тюрьмы на вершину башни. Кто-то невидимый медленно и тяжко начал по этой лестнице подниматься. К звону металла примешивался шум стольких ног, что могло показаться, что приближается не человек, а многоногое ископаемое чудовище.

Полковник Комарес положил ладонь на рукоять своей шпаги – было понятно, что он в случае чего не подведет. Выражение лица у него было и значительное и решительное.

Отец Хавьер снова посмотрел внутрь двора. Плотники старались. Еще какой-нибудь час, и все будет готово.

Шаги приближались. Уже было слышно дыхание этого человека, глубокое и тяжкое.

Кардинал Хименес непроизвольно поежился в своем кресле, потянулся было к серебряному кувшину, но раздумал.

И вот появилась голова.

Обыкновенная человеческая голова. Темные волосы, светлые глаза, усы.

Плечи, грудь. Потная, грязная, разорванная на груди в нескольких местах рубаха. Темные, когда-то бывшие красными шаровары. Рука схвачена широкой стальной манжетой, цепь от которой шла вниз, к правой ноге, Которая в свою очередь тоже была пленена сталью и связана цепью с левой ногой. Вся эта кривая, нелепая конструкция мучительно звенела.

Кроме всего, к руке была привязана толстая черная веревка, которую держали два дюжих стражника. Это их дыхание, припутанное к дыханию пленника, было слышно задолго до появления всей «кавалькады» наверху.

Фикрет остановился, пытаясь отдышаться. Капли пота рушились на розовый камень и растекались большими темными пятнами. Стражники тоже были в поту от напряжения.

Полковник Фернандо Комарес несколько раз дернул ноздрей. Ему было немного неудобно за чрезвычайные меры предосторожности, которые были предприняты против этого измученного калеки.

Отец Хавьер никакого смущения не испытывал, ему, кажется, даже нравилось, что все развивается именно так.

– Подведите его ближе! – скомандовал он.

Фикрет еще несколько раз громыхнул железом.

– Вот, ваше преосвященство, человек, которого все считают главным и лучшим другом небезызвестного Харуджа по кличке Краснобородый, или Барбаросса.

Кардинал все-таки налил себе целебного питья, отхлебнул из чаши.

– Как тебя зовут?

– Фикрет.

– А как зовут твоего отца?

– У меня нет отца.

– Он умер?

– Я отказался от него.

– Почему?

– Я открыл своего истинного отца.

– Но почему ты не считаешь своим отцом того, кто тебя родил?

– Потому что этот человек, мераб города Банияс, что в Сирии, всего лишь родил мое тело. Мою душу родил другой!

– Может быть, ты назовешь его имя?

– Я назову его имя, его зовут Харудж, называемый также Краснобородый.

– Разве не Бог родил твою душу?

– Аллах создал ее, но Харудж родил. Родил то, что было создано Аллахом.

– Может быть, ты нам расскажешь, как это произошло? Или это тайна?

– О чем ты толкуешь?

– О родах! – вмешался, и довольно резко, отец Хавьер.

Кардинал сделал мягкий жест рукой, мол, я разберусь сам.

– Что-то я не слышал, чтобы в вашей священной книге, Коране, говорилось о двух властителях человеческой души. Только Бог, называемый вами Аллах, владеет ею.

– Ты читал Коран?

Кардинал дружелюбно кивнул:

– Читал.

– Ты зря потратил время, которого у тебя и так не слишком много осталось.

– Объясни почему?

– Коран – книга для профанов, она не содержит истинного знания. Она не священна.

– Кто же может дать мусульманину истинное знание?

– Только отец его души.

Кардинал прищурил один глаз, как бы присматриваясь к тонкостям беседы.

– Не Создатель?

– Ты правильно понял.

– Отец твоей души, Харудж, открыл тебе настоящую истину, я правильно говорю?

– Не совсем. Он начал мне открывать ее. Ее нельзя открыть сразу.

– Почему?

– Человек ослепнет от блеска истины. Невидящий слепец ничем не лучше слепца видящего.

– С чего же начинается этот путь к истине?

– С того, что Коран не божественная книга, что истинное знание лежит за ней и вне ее.

Отец Хавьер снова поинтересовался, как идут дела у плотников, и остался ими доволен.

Кардинал еще отхлебнул из бокала.

– Но, согласись, и слова, написанные в Коране, и слова, сказанные Харуджем,– это всего лишь слова. Почему одним нельзя верить, а другим верить нужно?

Фикрет закрыл глаза и так простоял некоторое время. То ли он собирался с мыслями, то ли пережидал приступ боли.

Все собравшиеся на розовой площадке не отрываясь смотрели на него. Кроме кардинала и монаха, вряд ли кто-то понимал суть произносимых речей, но интересно было всем. Непонятно почему.

– Ты не хочешь больше говорить?

– Я хочу говорить, и я скажу. Дайте мне попить.

– Дайте ему вина! – приказал отец Хавьер.

– Дайте мне воды! – сказал Фикрет.

– Воды так воды.

Пленник выпил большую чашу.

– Теперь я вам скажу. Теперь я вам скажу, почему я поверил словам Харуджа. Он сразу, как только я с ним познакомился, показался мне человеком необычным и сильным. Он был умнее всех и сильнее всех. Он сражался как леопард и рассуждал как улем. Он никого не боялся. Он был справедлив, но никогда не проявлял презренной жалости. Он говорил, что жалость убивает душу в живом человеке.

– Почему ты остановился? Говори.

– Я опять хочу пить.

Принесли еще чашу. Фикрет выпил ее с такой жадностью, словно в груди у него разгорался пожар и он хотел его затушить.

Кардинал сказал, пока тот пил:

– Ты красиво описал Харуджа, но из того, что ты о нем рассказал, совсем не видно, почему его слова убедительнее слов Корана или другой умной книги.

Фикрет усмехнулся:

– Он не только говорил слова.

– Что же он делал еще?

– Он показывал рай.

– Рай?

– Да.

– Ты был в раю?

– Да.

– Ты можешь нам рассказать о нем?

– Да.

– Где это было?

– В городе Банияс.

– Рай находится в городе Банияс? – недоверчиво улыбнувшись, спросил кардинал Хименес.

Фикрет слегка оскалился:

– Ты зря надо мной смеешься и пытаешься показать, что я глуп.

– У меня нет такой цели. Говори, над тобой никто не собирается смеяться.

– Это было в городе Банияс. Харудж спросил у меня и моего друга и родственника Абдаллы, не хотим ли мы побывать там, откуда никто не возвращается, и вернуться. Не хотим ли мы посетить обитель вечной радости и провести там некоторое время.

– Вы согласились без колебаний?

– Без малейших, ведь мы уже хорошо узнали Харуджа и верили ему.

– Что же произошло дальше?

– Он сказал, что нам нужно возлечь на ложе, ни о чем не думать и наслаждаться кальяном. Все остальное он сделает сам.

– До этого случая тебе приходилось курить кальян?

– Да.

– Тебе нравилось действие, которое он оказывает?

– Пожалуй. Но я не пристрастился. У нас это развлечение для стариков. Когда они курят, им кажется, что они становятся моложе. Я же был и без того молод.

– В этот раз было так же, как и в прошлые разы?

– Я не помню. Я заснул. И очнулся в большом пышном саду. Я лежал на прекрасном ковре, на берегу серебряного ручья, и передо мной был накрыт необычайный дастархан. Ничего подобного я не видел даже во дворце нашего правителя.

– Ты был голоден?

– Нет.

– Что еще там было кроме еды?

– Райское птичье пение и, самое главное, гурии. Девушки в прозрачных одеждах. Они кружились вокруг меня, присаживались рядом и весело смеялись.

– Ты мог бы овладеть ими?

– Я и овладел. Сначала одной, потом второй, потом третьей. Они были великолепны.

– А потом?

– Я сделался голоден и попробовал еду и питье, которые были передо мной. Еда была такой вкусной, какой не бывает еда на земле.

– А после?

– А после я заснул. А когда проснулся, оказался на том же самом ложе, рядом с моим другом Абдаллой.

– Он тоже побывал в «раю»?

– Да. Мы долго обсуждали то, что с нами произошло, а когда появился Харудж, мы бросились ему в ноги, мы окончательно поверили, что он великий человек. Мы вручили ему свои души.

– Он испытывал вашу верность?

– Конечно, без этого никак нельзя было. Мы сами ему это предложили.

– Он отказывался?

– Он сказал, что и так нам верит, но мы настояли, чтобы он испытал нашу верность. Он сказал, что всякий, кто умрет по его приказу, сразу же попадает в рай. Мы хотели, чтобы он немедленно приказал нам умереть за него. Но он великодушно сказал, что ему жаль наши молодые жизни, и поэтому он предложит испытание менее суровое.

– Он велел Абдалле зарезать своего отца?

– Да. Отец Абдаллы был опасный человек, он хотел донести на Харуджа за его речи. Учитель мог пострадать. Отец Абдаллы был человек ученый и внешне очень добрый, в этом и была главная опасность.

– Какая же?

– Ему могли поверить простые люди, те, кто был не способен понять учение Харуджа. Его тайное, истинное учение. Они могли убить Харуджа, даже его не выслушав.

– Абдалла легко выполнил приказ?

– Легко и с радостью. Ему было приятно хоть в чем-то помочь учителю.

– А потом Харудж захотел надругаться над твоей невестой, сестрой Абдаллы?

– Нет, не надругаться. Он уступил притязаниям Зульфии, она давно уже была в него влюблена. Она только считалась моей невестой. Харудж говорил, что душа у нее черная, что, как все женщины, она не способна постичь истинное учение. Она готова выйти за меня замуж, хотя втайне мечтает совокупиться сним, с Харуджем.

– Ты поверил ему?

– Как же мне было ему не поверить, когда он мне доказал это? Он возлег с Зульфией прямо в беседке, и она была этому очень рада. Она всячески угождала ему, я даже не знал, что женщины способны на такое.

Кардинал опустил взор и передвинул свитки на столе.

– Рассказать, что именно она заставляла с собой делать?

– Без этого мы обойдемся.

Фикрет пожал плечами и поморщился от боли.

Плотники во дворе тюрьмы закончили свою работу. Теперь солдаты начали таскать на помост вязанки хвороста.

– После этой истории ты уверовал в Харуджа окончательно, да?

– А как было не уверовать? То, что произошло с отцом Абдаллы и моей невестой, разве не было доказательством, что он прав во всем, что говорит? Разве то преддверие рая, что он нам показал, не доказывало его возможности? Разве могли мы идти каким-то своим путем, когда нам воочию открылся путь истинный?

Кардинал Хименес де Сиснерос сидел, неудобно опершись больным локтем на бархатный подлокотник, мрачно взирая на бумаги, разбросанные на столе. Чаша с целебной водой была пуста.

Отец Хавьер старческой, но решительной походкой подошел к нему.

– Все, ваше преосвященство? Вы удовлетворили свое любопытство? Можно, теперь я закончу то, что начал десять лет назад? По-моему, время пришло.

Кардинал глубоко вздохнул:

– Да, время рано или поздно приходит.

Отец Хавьер торжественно повернулся к однорукому пленнику:

– Не хочешь ли ты нам поведать еще что-нибудь, Фикрет? Или ты все сказал?

– Я сказал все, что знал о том, что у меня спрашивали.

Отец Хавьер сложил руки на груди, потом поднес их к лицу, прошептал какие-то молитвенные слова в пальцы. Было видно, что он готовится к важному моменту.

Фикрет тоже это почувствовал, глаза его сузились, уголки рта опустились.

– Должен тебе сказать вот что: я не верю, что тебя зовут Фикрет.

Пленник не выразил удивления или возмущения, он превратился в статую. В однорукую статую, обмотанную цепями.

– Ты хорошо притворился, ты отвечал на вопросы его преосвященства так, как должен был отвечать Фикрет, ты все заранее обдумал и очень старался. Ты бы мог обмануть любого другого, но не меня.

Звякнула цепь, все вздрогнули. Пленник всего лишь переступил с ноги на ногу.

Отец Хавьер оставался невозмутим.

– Ты придумал хороший план спасения, и ты бы спасся, ты бы проскользнул через наши сети, когда бы не существовало человека, знающего, кого именно нужно ловить.

Повисло молчание. Отец Хавьер пытался отыскать в лице пленника следы смятения.

– Может быть, ты сам назовешься? Ладно, это сделают другие, введите!

Команду святого отца передали по цепочке вниз, к подножию лестницы, оттуда послышался звук шагов. Все и так смотрели в том направлении, теперь нетерпение заставило их приоткрыть не только глаза, но и рты.

Первыми показались каски стражников. Потом показался среднего роста мужчина в одеянии, не позволяющем точно определить род его занятий.

Отец Хавьер громко пояснил:

– Антонио Колона. Четырнадцать лет тому назад был кардиналом Римской католической церкви.

Показалась женская голова.

– Мелисса Полихрониу. Рабыня-наложница, шесть лет назад захвачена на невольничьем рынке Родоса.

Следом вели фонарщика.

– Луиджи Беннариво, плавал надсмотрщиком на галере, принадлежащей флоту рыцарей-иоаннитов.

– Клементио Мендоса, кузнец из Неаполя.

– Рауль Вальдес, канонир из Бужи.

Последней шла невеста Фикрета.

– Зульфия, дочь Аттара эль-Араби.

Взошедшие на розовую площадку были поставлены лицом к лицу с одноруким пленником.

Отец Хавьер прошел туда и обратно по разделяющему их коридору.

– Ты, Мелисса Полихрониу, ты, Луиджи Беннариво, ты, Клементио Мендоса, ты, Рауль Вальдес, ты, Зульфия, дочь Аттара эль-Араби, вы узнаете этого человека?

Наступило напряженное, испуганное, почти истерическое молчание.

– Вы узнаете этого человека?

– Да,– было произнесено разными голосами.

– Как его имя?!

Глава четырнадцатая

КАПИТАН И РИО-САЛАДО

Сержант Логроньо потряс капитана де Варгаса за плечо. Тот мгновенно проснулся.

– Он бежал?

– Он атаковал наши позиции в шести местах. В пяти идет бой, а в одном месте сарацины прорвались.

Капитан бодро вскочил.

– Поднимайте нашу кавалерию!

– Я уже отдал приказ, но если мы разделим ее на шесть частей…

Мартин де Варгас натянул второй сапог.

– Зачем мы будем делить ее на шесть частей?

– Мы же не знаем, где именно находится Харудж.

– Там, где сражаются, его, разумеется, нет. Он там, где удалось прорваться.

Капитан нацепил шпагу.

– Есть вероятность того, что он остался в крепости, внадежде на то, что мы все бросимся в погоню, а он спокойно скроется в противоположном направлении, когда осядет поднятая нами пыль.

– Что же делать?

– Мы попросим остаться здесь генерала, пусть его пехота штурмует Мешуар. Таким образом, мы поделим славу. Я захвачу Харуджа, он захватит крепость.

– Неравноценные успехи.

Мартин де Варгас усмехнулся, выходя из палатки.

– Да, Логроньо, да. Но все справедливо, каждому по его делам.

Рассвет капитан встретил на полном скаку. Не зря он велел своим людям как следует кормить и поить лошадей, теперь эта заботливость давала результаты.

– Вон там! – крикнул сержант, указывая правой рукой в сторону холма, появившегося слева от колонны преследователей.

– Верно, Логроньо, верно,– отвечал капитан.– Это облако пыли подняли они.

Погоня продолжилась, теперь уже не вслепую.

Харудж тоже почувствовал, что за ним гонятся, что его ночная уловка не сработала. Но он не собирался сдаваться на милость догоняющего. Мартин де Варгас очень скоро это почувствовал. На очередном повороте дороги, в том месте, где она огибала угол масличного сада, прямо в пыли было рассыпано несколько десятков золотых монет. У кого-то из беглецов разорвался кошель? Нет, капитан сразу сообразил, что россыпь эта искусственного происхождения.

– Не останавливаться! – крикнул он.

Как ни трудно было солдатам выполнить этот приказ, они его выполнили. Тон, которым отдавал его капитан, не оставлял сомнений в том, что будет с теми, кто ослушается. Но все же тень сомнения была поселена в и без того темноватых солдатских душах. Так что когда шагов через триста посреди дороги снова заблестело золото, один из всадников с отчаянным криком спрыгнул на землю и, упав на колени, стал собирать круглые желтяки.

Мартин де Варгас, не полагаясь более на действие слов, изо всех сил хлестнул его лезвием шпаги по туловищу. Кожаная куртка звучно лопнула на спине, обезумевший почитатель Маммоны вскочил и бросился догонять своего коня.

– Когда мы схватим или убьем Харуджа, мы вернемся сюда и соберем все эти монеты!

Солдаты не стали возражать своему командиру, но было понятно, что они ему не поверили. Они знали, что если ты прошел мимо золота, то, вернувшись на это место, его уже не застанешь. Золото обидится. Таков уж его характер.

Харудж, как видно, бежал из Мешуара со всей своей казной, потому что монеты прямо-таки устилали раскаленную дорогу. Дублоны, талеры, мараведисы, денарии. Всадники капитана скакали с закрытыми глазами, чтобы не сойти с ума от вида попираемого богатства. Трудно сказать, чем бы все это закончилось, когда бы Харудж не закончил все сам.

Чувствуя, видимо, что кони его выдохлись, а люди находятся на грани душевного помрачения оттого, что им приходится вспарывать тюки с монетами и устилать ими голую землю, он решил сменить тактику. Как раз на глаза ему попался одиноко стоящий загон для скота. Сооружение с довольно высокими саманными стенами, пусть и обшарпанными. За ними можно было укрыться. Расчет его строился на том, что испанцы будут не в силах вести какую-либо продолжительную осаду, зная, сколько золота разбросано на дороге. Людей у них не намного больше, и даже если часть из них впадет в грех корыстолюбия, шансы на успешный исход столкновения существенно возрастают.

Когда Мартин де Варгас прибыл к саманному укреплению, оно уже было в некоторой степени подготовлено к бою. Над стеной виднелись белые тюрбаны, к копытам капитанского коня упало несколько стрел.

– Как называется это место? – бросил, ни к кому конкретно не обращаясь, капитан.

– Рио-Саладо,– послышалось в ответ.

– Откуда ты знаешь, Логроньо?

– Когда-то я воевал в этих местах под началом Педро Наварро.

– Ты бывалый человек, сержант. Может, подскажешь мне, как проще добраться до этого транжиры?

Сержант пожал плечами.

– Нужны лестницы, я прикажу валить деревья.

– Какие?

– Вон те хотя бы, те, что у ручья.

– Твой голос звучит неуверенно, и это правильно. Чтобы сделать хоть какие-то лестницы из этого окаменевшего сушняка, нам понадобится два дня.

– Что же делать, может, поискать в округе? Без лестниц нам до него не добраться. Стена не такая высокая, но с лошади на нее не забраться.

Мартин де Варгас медленно ехал вдоль белой ограды.

– Да, поле последней битвы выбрано не со вкусом, какой-то заброшенный скотный двор.

– Не слишком ли мы близко держимся к этому скотному двору, господин капитан?

Как бы в подтверждение опасений сержанта прилетевшая из-за стены стрела ударила в кожаный наплечник Мартина де Варгаса.

– Они охотятся на вас.

– И правильно делают. Если им удастся меня прикончить, наши орлы мигом помчатся обратно, чтобы собрать то, что валяется на дороге.

Мысли сарацин тоже, как видно, вертелись вокруг золота, на него они надеялись больше, чем на железо, коим были вооружены. Из-за стены полетели монеты, некоторые подкатывались к самым копытам испанских коней. Сарацины хохотали и кричали всяческие оскорбления. Мол, эти на лошадях такие дикари, что не знают, что такое золото, или такие слепцы, что не видят лежащее прямо под ногами.

Положение становилось серьезным. Бесцельное стояние ни к чему хорошему привести не могло. Кроме того, сарацины прятались не только за стеной, но и под навесом, в то время как испанцы продолжали жариться на солнце.

– Что ж,– задумчиво сказал капитан,– надо разжигать костер.

Сержанту показалось, что у начальника случилось что-то вроде солнечного удара. Он ошибался. Голова капитана оставалась холодной.

– Раз мы сами не можем пойти в гости к человеку, который нам очень нужен, значит, нужно пригласить его в гости к нам.

– Только как это сделать? Клянусь муками Господними, он не примет приглашения.

Капитан вытащил из-за пояса кресало.

– Костер, и побыстрее.

Очень скоро стало понятно, в чем состоял замысел Мартина де Варгаса. Он решил поджечь проклятый загон. Внутри наверняка было полно сухой соломы, ветхого и тоже очень сухого дерева, да и сам саман горит великолепно.

– Собрать все…

Всадники стали торопливо и радостно спешиваться.

– …все стрелы. Все до одной.

Наконечники обмотали тряпками и подожгли. Бледные факелы полетели через стену. Там поднялась паника. Солома вспыхивала как порох. Появились языки пламени, почти невидимые в ярком свете полдня, вспучились клубы черного, удушливого дыма.

– Строиться! Всем строиться напротив ворот.

Мартин де Варгас рассчитал правильно. Поняв, что справиться с огнем не удастся, Харудж сделал единственное, что ему оставалось. Он собрал всех своих всадников в кулак, распахнул ворота и нанес отчаянный удар. Если бы люди Мартина де Варгаса не были построены соответствующим образом, если бы сам капитан не был наготове и не ждал именно такого развития событий, сарацины могли бы добиться успеха. Но им противостоял слишком сильный противник. Слишком сильный и дальновидный.

Схватка была исключительно яростной. Полторы сотни человек рубились с остервенением на небольшой пыльной площадке, вертясь и вопя.

Лошади кусали всадников за голенища.

Сшибленные на землю гибли под копытами.

Мартин де Варгас старался не терять самообладания и вэтой ситуации. Он сразу увидел Харуджа. Возле него вились, отбивая наскоки испанцев, четыре телохранителя. Сам носитель белого тюрбана и серебряного халата хоть и достал из ножен саблю, но в ход ее пока не пускал. Его конь вертелся на месте, Харудж ждал, откуда последует главный удар.

Сарацины были великолепными фехтовальщиками, уже не менее двух десятков испанцев валялось на земле с отрубленными руками, залитые кровью.

Если так пойдет дальше, победа может превратиться в поражение.

Мартин де Варгас втайне мечтал о поединке с Харуджем один на один, в то же время ясно осознавая, что у него нет права на такую роскошь. Харуджа надо было убить любым способом – только так можно было прекратить сопротивление озверевших сарацин.

Капитан, наклонившись в седле, вынул из цепенеющих пальцев своего умирающего солдата копье, перехватил его поудобнее и поскакал в гущу схватки.

Выжидать ему пришлось долго, Харуджа все время кто-нибудь заслонял, наконец момент настал, Мартин де Варгас приподнялся в седле, выгнулся, на мгновение замер… Копье вошло Харуджу в середину груди. Тюрбан свалился с его головы. Из руки выпала сабля. Он потерял правой ногой стремя и медленно вывалился из седла.

Рухнул на спину.

Копье осталось торчать из груди.

Схватка почти мгновенно прекратилась. Оставшиеся в живых сарацины бросились врассыпную. Мартин де Варгас не обратил на это внимания. Он подъехал к лежащему и остановился над ним.

– Логроньо.

– Да, мой капитан.

– А ну-ка посмотри, что там у него с левой рукой. Сержант спрыгнул на землю, расстегнул серебряный халат, разорвал потную, окровавленную рубаху.

– У него нет левой руки.

Капитан прошептал одними губами:

– Мартин де Варгас, ты не победишь.

Глава пятнадцатая

МОНАХ И ДЬЯВОЛ

– Это мой бывший господин Харудж,– сказала Мелисса Полихрониу.

– Это человек, притворявшийся немым на моей галере и которого потом все называли Харудж,– сказал Луиджи Беннариво.

– Это человек, в которого я попал ядром из своей пушки,– сказал Рауль Вальдес.

– Этому человеку я приделал искусственную руку. Все звали его Харудж,– сказал Клементио Мендоса.

– Он назвался сначала Исмаилом, чтобы скрыть настоящее имя. Настоящее его имя Харудж,– тихо проговорила Зульфия, дочь Аттара эль-Араби.

– Он ограбил и потопил две галеры флота его святейшества, шедшие из Генуи под моим началом. Я слышал, как сотни людей называли его Харудж,– заявил Антонио Колона.

Барбаросса внимал всем этим разоблачениям почти безучастно. Он отлично понимал, для кого предназначен костер во дворе тюрьмы, но и это его, казалось, волновало не очень.

Дело было сделано, и отец Хавьер, подойдя к его преосвященству, спросил:

– Прикажете начинать?

Кардинал Хименес встрепенулся:

– Что начинать? По-моему, все уже закончено.

– Вот именно, ваше преосвященство. Поскольку имя этого человека выяснено, вина его доказана, судебной ошибки быть не может, я счел бы разумным не откладывать казнь ни на один лишний час. Хитрость, изворотливость этого человека чрезвычайны. Об этом вы осведомлены не хуже моего.

– Вы боитесь, что он может сбежать?

– Я хочу сжечь его как можно скорее.

Кардинал обессиленно закрыл глаза, он не был похож на человека, достигшего венца своих мечтаний.

– Почему вы медлите, ваше преосвященство?! – В голосе святого отца проступила явная тревога.

– А вы уверены, что сейчас сжигаем именно его?

– Я уверен, что мы сжигаем Харуджа, Краснобородого, Барбароссу, сжигаем того, кто на сей момент является антихристом в облике человеческом. Мы все сделаем по правилам. Мы проткнем его серебряной шпагой, мы проткнем его осиновым колом и испепелим.

Кардинал вздохнул тяжело и длинно.

– Но взгляните на него, разве этот изможденный, безразличный ко всему человек, этот жалкий инвалид с тусклым взглядом антихрист?!

– Вы хотите сохранить ему жизнь?! – потрясенно спросил отец Хавьер.

Кардинал слабо усмехнулся и помотал головой:

– Я хочу только одного, чтобы мы убили именно того врага, ради которого затеян наш необъявленный крестовый поход.

– А, понял, вы сомневаетесь. Но ведь ваши сомнения не явились сами собой, это он породил их в вас. Он может, если пожелает, выглядеть и несчастным и ничтожным. Когда ему нужно. Даже вы, ваше преосвященство, поддались на его уловки. Воистину он обладает властью над сердцами.

На лестнице внизу раздался шум. Кто-то требовал, чтобы его немедленно пропустили к кардиналу.

– Кто там? – крикнул полковник Комарес.

Оказалось, гонец от капитана де Варгаса. Он был тут же пропущен. Это был сержант Логроньо. Весь в пылии, в грязи, но глаза сияют.

– Вот! – В вытянутой руке сержанта был кожаный мешок, завязанный у горла.

– Развяжи,– мрачно приказал отец Хавьер, в его сердце зашевелилось неприятное предчувствие.

На розовые плиты вывалилась с глухим стуком отрубленная человеческая голова.

– Что это такое?! – неприязненно поинтересовался кардинал.

– Это голова человека, убитого капитаном де Варгасом позавчера днем у скотного загона возле Рио-Са-ладо. Он командовал всадниками, бежавшими из Мешуара, по дороге они разбрасывали золотые монеты. У этого человека не оказалось под халатом левой руки.

Логроньо отрапортовал единым духом все, что ему было велено сообщить, и очень удивился, что никто из важных господ не радуется его сообщению и зрелищу отрубленной головы Харуджа. Кардинал пристально посмотрел на святого отца.

Зульфия, дочь Аттара эль-Араби, не издав ни единого звука, упала на пол.

За спинами сбежавшихся к ней раздался тихий, ехидный смех. Смеялся однорукий пленник.

Теперь к нему обратились вопросительные взгляды.

– Одного вы уже зарубили, второго сейчас сожжете, пора подумать над тем, что вы будете делать с третьим Харуджем.

Отец Хавьер не утратил самообладания:

– Принесите воды, плесните ей в лицо.

Не без труда женщину привели в чувство. Перекрестившись несколько раз, отец Хавьер взял за волосы отрубленную голову и подошел к дочери Аттара эль-Араби.

– Скажи мне, это голова Фикрета?

Она лишь слабо кивнула и снова обессиленно повисла на руках тех, кто ее поддерживал.

– Об этом было нетрудно догадаться, старик.

Отец Хавьер отдал голову стражнику, вытер пальцы салфеткой, взятой с кардинальского стола. Подошел к Харуджу.

– Он дал отрубить себе руку по твоему приказу?

– Он умолял меня дать ему это сделать.

– Зачем?

– Я сказал ему, что наступают тяжелые времена. Мне может понадобиться двойник. Самая главная моя примета – это отсутствие левой руки. Они с Абдаллой бросили жребий, кому достанется честь сделаться моим тайным двойником.

Монах негромко сказал полковнику Комаресу:

– Волоките его вниз.

Утром следующего дня кардинал и отец Хавьер, сидя все на той же площадке под мягко хлопающим тентом, пили целебный настой из местных трав и закусывали вяленым инжиром. Попутно беседовали о вещах, не имеющих никакого отношения к вчерашнему фейерверку событий. Говорили о Карле и о том, что его фламандские друзья потеряли всякий стыд. Об опасности восстания, могущего последовать в ответ на грабительские действия иноземцев. Говорили о здоровье Папы Льва и о том, что сильнее всего подрывает это здоровье. Кардинал упомянул и о событиях в Германии, в частности подробно и дельно опроверг все девяносто пять тезисов Лютера против индульгенций[51].

– Говорят, ваше преосвященство, что после этого он сделал к этим тезисам пояснение, где все же утверждает, что все верующие обязаны повиноваться мирским властям.

Кардинал ничего не ответил святому отцу, потому что раздался пушечный выстрел.

Оба старика повернули в сторону порта свои головы. Они знали, по какому поводу стрельба. Это летел над морскими водами прах сарацинского пирата Харуджа, коим, во исполнение кардинальских предписаний, была заряжена самая мощная пушка оранского форта.

Дон Хименес перекрестился.

То же сделал и отец Хавьер.

– Слава Богу.

– Слава Богу.

Старики одновременно отхлебнули целебного напитка. Можно было спокойно вернуться к разговору о беспорядках в Германии. Какой все-таки там занимаются ерундой! Откуда им всем знать, где творятся главные подвиги во славу христианской веры?

Явился полковник Комарес. С каким-то докладом. Чтобы избавить его от необходимости говорить, кардинал улыбнулся:

– Мы все слышали, полковник.

Комарес выглядел как-то странно, он совсем не был похож на человека, у которого все неприятности позади. Чашка задрожала в пальцах у его преосвященства. Отец Хавьер тоже обратил внимание на облик полковника.

– Говорите же, что там у вас? Харудж ожил?

Глаза полковника сделались безумны.

– Да говорите же!

– Алжир пал.

– Что значит «пал»?! Кто на него мог напасть? Мы ни с кем больше здесь не воюем!

– Мартин де Варгас до последнего защищал Пеньон и погиб последним.

– Кто, скажите наконец, на нас напал?! – Голос кардинала был подобен голосу Зевса.

Комарес развел руками:

– Барбаросса.

– Я должен был догадаться.– Отец Хавьер, внезапно обмякший, потерявший всю внутреннюю жесткость и силу, вяло мял в желтых пальцах беззащитный инжир.

– Что значит «догадаться»?

– Я ведь знал, что у Харуджа было три брата, Один, Элиас, погиб давно, во время одного из первых набегов, после которого сам Харудж попал на иоаннитскую галеру. Исаака он выдал Арафару в заложники, дабы тот больше не преследовал его. Кабилы не сдержались и убили его. А про третьего, Хайраддина, ничего не было слышно. По слухам, он изучал колдовство и яды где-то на Востоке. Следы его были утеряны.

– Теперь он является во главе целой турецкой армии и превращает наше торжество в позор.

– Надо полагать, каким-то образом ему удалось склонить на свою сторону турецкого султана.

– Надо полагать.

– Знаете, ваше преосвященство, что расстраивает меня больше всего?

– Поводов для расстройства так много, что мне лень гадать, говорите сами.

Отец Хавьер отшвырнул отвратительно липкую, сладкую мякоть.

– Мне очень жаль, что Мартин де Варгас все-таки не победил.

Эпилог

Хайраддин оказался удачливее своего брата. «Дружба» с турецким султаном позволила ему сделать свое правление в Алжире более устойчивым. После того как он распорядился из остатков разгромленной крепости Пеньон и развалин еще одного форта, Матифу, соорудить грандиозный мол (длиной двести метров и шириной двадцать пять), всем стало понятно, что он решил обосноваться в этих местах надолго и, разумеется, всерьез.

Мол соединил город с островками, и таким образом был образован Алжирский порт. Хайраддин оценил исключительное стратегическое положение города, он понял, что именно отсюда удобнее всего контролировать Сицилийский пролив – ворота в Западное Средиземноморье. Несмотря на то что порт был не слишком защищен от волнения при восточных и северо-западных ветрах, из Алжира было удобно следить за кратчайшими

путями из Гибралтара в восточную часть Средиземного моря, из Южной Испании на юг Италии.

Оккупация испанцами Орана и Бужи неожиданным образом сослужила Хайраддину добрую службу. Были уничтожены конкурирующие пиратские гнезда, и Барбаросса стал единоличным вождем всех сарацин в этих местах.

Владея Алжиром, Хайраддин стал потихоньку прибирать к рукам и восточное побережье. Воспользовавшись раздорами при хафсидском дворе и недовольством населения своим султаном Мулай Хасаном, он при поддержке Высокой Порты совершил нападение на Тунис. Хорошо принятые в Бизерте и Ла-Гулете, турки (так теперь стали называть людей Барбароссы) вступили в Тунис.

Испанский король Карл, ставший императором Священной Римской империи под именем Карла V, к этому времени полностью проникся идеями своего предшественника Фердинанда: завоевание Магриба и Берберии сделалось его заветным желанием. Он ввел войска в Ла-Гулет, восстановил власть Мулай Хасана в Тунисе, но большего добиться не смог. Хайраддин разбит не был.

Влияние турок усиливалось.

Султан Сулейман вызвал Краснобородого в Стамбул и назначил капудан-пашой, с тем чтобы он возглавил борьбу с Карлом V Габсбургом.

Пират перестал быть пиратом.

Государство, созданное в Алжире двумя морскими разбойниками, просуществовало до XIX века, когда было захвачено французами.

Мартину де Варгасу не суждено было победить.

КОММЕНТАРИИ

ПОПОВ МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ родился в 1958 году в городе Калинове Нижегородской области. Закончил педагогический институт. Служил в армии. Автор нескольких романов и многих повестей и рассказов, среди которых наибольшее внимание привлекли романы «Белая рабыня», «Тимур» и «Паруса смерти», а также детективная повесть «Давай поговорим». Член Союза писателей России.

В настоящее время работает над серией произведений, посвященных крупнейшим историческим личностям.

Текст печатается по авторской рукописи.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

После 1482 года

Рождение братьев Аруджа (Харуджа), Хизра (Хайраддина), Исаака и Элиаса.

1504 год

Захват двух галер флота Папы Юлия II.

1504 – 1510 годы

Активная пиратская деятельность Аруджа и братьев в Средиземноморье.

1512 год

При штурме Бужи Арудж лишается руки, оторванной выстрелом.

1514 год

Арудж овладевает городом Джиджелли. Хайраддин на острове Джерба.

1516 год

Арудж захватывает город Алжир и убивает его правителя шейха Салима.

1516 – 1517 годы

Арудж захватывает города и крепости Тенес, Милиана, Медея, Мешуар и другие.

1518 год

Арудж захватывает Тлемсен и свергает местного султана.

1518 год. Лето

Борьба с испанцами за влияние и власть в Алжире. Смерть Аруджа у Рио-Саладо.

1519 год

Хайраддин продолжает дело брата и приносит клятву верности турецкому султану Селиму. Он получает титул паши и бейлербея.

1520 – 1525 годы

Хайраддин пиратствует, сделав базой Своего флота Джиджелли.

1529 год

Падение испанского форта Пеньон. Хайраддин окончательно устанавливает свою власть в Алжире.

1534 год

Хайраддин становится капудан-пашой султана Сулеймана Великолепного и захватывает Тунис, свергнув династию хафсидских султанов.

1543 – 1544 годы. Зима

Хайраддин во Франции. Союз Сулеймана и Франциска I против императора Священной Римской империи и испанского короля Карла V.

1546 год. 4 июля

Константинополь (Стамбул). Смерть Хайраддина Барбароссы.

Примечания

1

(лат. Barba – борода; rossa – красноватый, рыжий) – буквально: рыжебородый. В истории человечества несколько людей получили подобное прозвище. Римский император Нерон Агенобарб (37—68) (лат.barba – борода; aheneus – медный, бронзовый) – буквально: меднобородый; германский император Фридрих I Барбаросса из династии Гогенштауфенов (1125—1190) и алжирские властители и пираты братья Барбаросса (родились после 1482 —Арудж убит в 1518; Хайраддин умер в 1546).

2

(европейское название – Оттоманская империя) – название Турции по имени династии турецких султанов (1299—1922). Основатель – султан Осман I. Соответственно турки часто назывались османами.

3

Румелия (тур. Rumeli) – общее название завоеванных в XIV—XVI вв. турками-османами балканских стран. Турецкая провинция с центром в Софии

4

Военно-монашеский орден святого Иоанна основан в Палестине во время Крестовых походов, выбрал своим покровителем святого Иоанна Крестителя. После ухода крестоносцев под натиском мусульман из Святой земли этот орден еще долгое время владел островом Родос, а потом Мальтой, где стал называться Мальтийским орденом.

5

паша – титул властителя области (провинции) в Османской империи

6

Мамлюки (араб, невольники) – воины-рабы (в основном белые), составлявшие гвардию во время правления в Египте династии Айюбидов. В 1250 г. мамлюки свергли Айюбидов и основали династию мамлкжских султанов, правившую до 1517 г. Свергнуты турками-османами.

7

берберы – группа народов (туареги, кабилы и др.), населявшая Северную Африку и говорившая на берберо-ливийских языках

8

маврами называли арабов, изгнанников с Пиренейского полуострова, после того как Фердинанд Католик (1452—1516) – фактически первый король объединенной Испании – захватил в 1492 г. последний оплот арабских завоеваний на полуострове – Гранаду

9

Аркебуза – старинное фитильное ружье. По другим источникам Аруджу оторвало руку выстрелом из пушки.

10

буквально: эмира эмиров, властителя властителей

11

капудан-паша – титул в Османской империи, означающий «командующий флотом»

12

автор приводит строку из трагедии неизвестного древнегреческого поэта-драматурга

13

Саладин (Салах ад-Дин) (1138—1193) – египетский султан, основатель династии Айюбидов, возглавивший борьбу мусульман против крестоносцев

14

Римскую католическую церковь в это время возглавлял Папа Юлий II (1503-1513)

15

ахтерпик – кормовой отсек корабля

16

Банка – поперечная скамья на гребном судне (лодке)

17

Магриб – так называлась территория Северной Африки, заселенная арабами. Сейчас на этой земле расположены государства Ливия, Тунис, Алжир, Морокко. Кабилы – одно из берберских племен на территории современных Туниса и Алжира.

18

сарацины (лат.sarcina – бремя, обуза) – так в средневековой Европе называли арабов, заселивших Северную Африку, и некоторые другие народы Ближнего Востока

19

Бей (бек) – властитель, господин у народов Ближнего и Среднего Востока и Северной Африки после ее завоевания арабами. То же, что эмир. Шейх – у арабов глава племени, рода, представитель высшего мусульманского духовенства.

20

Пиренейский полуостров занимало несколько государств: Португалия, Наварра и крупнейшие из них —Арагон с Каталонией и Кастилия. В 1442 г. король Арагона и Сицилии завоевал еще и Неаполитанское королевство. Бракосочетание королевы кастильской Изабеллы (1451—1504) и короля Арагоно-Каталонского королевства Фердинанда (1452—1516) в 1469 г. и уния (объединение) 1479 г. положили начало объединенному Испанскому королевству. В 1512 г. Фердинанд присоединил Наварру. После смерти Изабеллы и Фердинанда Католика им наследовал их внук —дон Карлос, окончательно закрепивший объединение Испании.

21

Карл I (дон Карлос) (1500—1558), король Испании с 1516 г. и под именем Карла V Габсбурга император Священной Римской империи (1519—1556), внук Фердинанда Католика в браке с Изабеллой Кастильской и внук императора Священной Римской империи Максимилиана I Габсбурга (1459-1519).

22

Морисками называли арабов Пиренейского полуострова, которые после взятия испанцами Гранады – последнего оплота мусульман на полуострове – были насильно обращены в христианство. Они толпами бежали из Испании и в своем большинстве присоединялись к пиратам.

23

заяниды – родственники правителя городов Тенес и Мешуар Мулей бу-Заина

24

стигматы – знаки, проступающие на теле верующих (святых) втех местах, где втело распятого Иисуса Христа вошли гвозди: ступни, ладони

25

Дейлем – горный массив и город к югу от Каспийского моря. Местные ремесленники владели секретом производства высококачественной стали по типу дамасской. Выходцев из этого района называли дейлемитами.

26

алькальд – административный глава города, мэр

27

намек на великого мореплавателя Колумба, который, поплыв открывать Индию, открыл Америку, но так об этом и не узнал

28

турецкий султан Селим I Явуз (Грозный) правил Османской империей с 1512 по 1520 г.

29

Высокая Порта (итал.porta —дверь, врата), Оттоманская Порта, Блистательная Порта – принятое в средневековье и новое время название правительства Османской империи

30

Хиджра (араб. – переселение) – переселение пророка Мухаммеда из Мекки в Медину в сентябре 622 г. Год Хиджры утвержден началом мусульманского летосчисления. Таким образом, запись датируется 1517 г. по христианскому календарю.

31

зурна – духовой музыкальный инструмент

32

касба – укрепление внутри города, цитадель

33

Кади – судья. В данном случае – судья, решающий торговые споры.

34

зиндан – тюрьма, темница

35

Сура – глава Корана, священной книги мусульман. У христиан это Библия.

36

альгвасил – судья маленького городка, селения; полицейский чиновник

37

монахи католических орденов выбривали на макушке небольшой круг – тонзуру

38

(исп,reconquistar – отвоевывать) – отвоевание коренным населением Пиренейского полуострова территории, захваченной арабами. Война тянулась с переменным успехом несколько веков, пока наконец в 1492 г. не пал последний оплот арабов на юге Испании – Гранадский эмират.

39

Фарсанг – мера длины на Востоке. Один фарсанг – это примерно 5 километров.

40

шербет – фруктовый прохладительный напиток

41

кортесы – органы сословного представительства в средневековой Испании, парламенты

42

игра слов. Мирра (греч.myrrha) – ароматическая смола некоторых деревьев, применялась для благовонных курений при религиозных обрядах. Миро (греч.myron) – благовонное масло, употребляемое как парфюмерное средство.

43

муэдзин – священнослужитель мусульман, призывающий к молитве

44

намаз – ежедневная пятикратная молитва мусульман; каждой молитве предшествует омовение

45

Лев X (1513—1521), в то время как захват галер Хайраддином произошел в 1504 г.

46

фелюга (исп.feluca – фелюка, фелука) – небольшое судно

47

Саватеи (сабатеи, савеи, сабеи – одно из кочевых арабских племен, населявших Аравию. Упоминаются в Библии у разных авторов по-разному: купцы, разбойники, работорговцы.

48

Магомет (Мухаммед, Мухаммад) (570—632) – пророк единого бога Аллаха, основатель ислама. Его последователи стали называться «вручившими себя богу» – мусульманами (муслимуна).

49

Арнольд Брешианский (конец XI в.– 1155) – борец с католической церковью, один из идеологов Римской республики (1143—1155), созданной в результате антипапского восстания. Исходя из своекорыстных интересов (подчинение Италии), какое-то время император Фридрих поддерживал его. Казнен по папскому указу.

50

дувал – в переводе с арабского «забор»

51

Лютер Мартин (1483—1546) – религиозный деятель-реформатор в Германии. Начало Реформации положило его выступление в 1517 г. с девяноста пятью тезисами против индульгенций, отвергающими основные догматы католицизма. Основатель лютеранства. Индульгенция – в католической церкви полное или частичное отпущение грехов, а также свидетельство об этом. Высшее духовенство широко торговало ими.

Content

Михаил Попов
БАРБАРОССА

***

Первый пролог

Второй пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая ГАЛЕРА И ГАЛИОТ

Глава вторая МОНАХ И МОНАРХ

Глава третья ХАРУДЖ И АЛЖИР

Глава четвертая МОНАХ И КАРДИНАЛ

Глава пятая ПИРАТ И СУЛТАН

Глава шестая ПИРАТ И ШЕЙХ

Глава седьмая МОНАХ И ЛЕЙТЕНАНТ

Глава восьмая ЛЕЙТЕНАНТ

Глава девятая КАРДИНАЛ И ГЕНЕРАЛ

Глава десятая ЛЕЙТЕНАНТ И ГЕНЕРАЛ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая МОНАХ И НАЛОЖНИЦА

Глава вторая МОНАХ И КАНОНИР

Глава третья МОНАХ И НАДСМОТРЩИК

Глава четвертая МОНАХ И КУЗНЕЦ

Глава пятая КОРОЛЬ И КАРДИНАЛ

Глава шестая МОНАХ И НЕСЧАСТНАЯ

Глава, седьмая КОРОЛЬ И СЕКРЕТАРЬ

Глава восьмая КАПИТАН И ШЕЙХ

Глава девятая КАПИТАН И ОРАН

Глава десятая КАПИТАН И ПЕНЬОН

Глава одиннадцатая МОНАХ И ОДНОРУКИЙ

Глава двенадцатая КАПИТАН И МЕШУАР

Глава тринадцатая МОНАХ И КАРДИНАЛ

Глава четырнадцатая КАПИТАН И РИО-САЛАДО

Глава пятнадцатая МОНАХ И ДЬЯВОЛ

Эпилог

КОММЕНТАРИИ

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

Примечания