Анна Данилова

Печальная принцесса

1

– Знаешь, Марк, я сегодня встретила одну девушку. Приятную, совсем молоденькую, но у нее было такое выражение лица… Даже не знаю, как сказать. Понимаешь, она много пережила, но не вообще, а словно бы недавно. У нее трагическое выражение лица – вот именно трагическое. Словно она потеряла кого-то, очень ей близкого. Хотя, с другой стороны, она старается жить дальше, будто ничего и не произошло. Думаешь, я все это придумала? Вот если бы ты сам увидел ее, то понял бы меня. Я уверена, что ты, встретившись с ней взглядом, увидев ее в толпе, непременно прореагировал бы, может быть, даже остановился. Понимаю, тебе сейчас не до меня, у тебя, как всегда, полно дел, причем весьма серьезных. Ты не подумай, я вовсе не иронизирую, нет, просто мне иногда хочется поговорить с тобой, рассказать что-то, поделиться впечатлениями, как ни банально это звучит. Да, да, и не смотри на меня так, ты совершенно прав – я хочу снова увидеться с этой девушкой. Быть может, это нехорошо – вот так навязываться и лезть в душу, но я хочу проверить свои мысли и впечатления. Марк, ну не молчи! Понимаю, что не очень-то вежливо разговаривать с набитым ртом, но лучше уж так, чем совсем молчать. К тому же еще эта дурацкая газета, которой ты от меня закрылся. Ма-арк! Ну? Скажи, что ты не против того, чтобы я поработала с этой девушкой, ну, пожалуйста…

Рита сидела за кухонным столом и разговаривала, обращаясь к чашке с остывшим кофе. Марк, ее муж, следователь прокуратуры, еще ночью выехал по звонку: убийство.

– Э-эх, Марк, как жаль, что ты так редко бываешь дома! Представляю, как бы ты обрадовался, если бы услышал, как я прошу у тебя позволения написать портрет понравившейся мне девушки. Смешно, честное слово. Но, с другой стороны, я отлично понимаю тебя. Ладно. Еще немного таких утренних или, наоборот, ночных разговоров с чашкой – и можно записываться на прием к психиатру.

Рита вымыла чашку, убрала ее в буфет, вернулась в спальню, где под розовым одеяльцем спала маленькая Фабиола, ее новорожденная дочка. Малышка безмятежно посапывала во сне и словно приглашала Риту последовать ее примеру.

– Ладно, Оля, я тоже посплю. Знаешь, я так благодарна тебе за то, что ты у меня такая соня. Если бы ты видела свою будущую подружку, Дашку, дочку Миры, такую же кроху, как и ты, и послушала ее рев, то поняла бы, почему я отношусь к тебе с особой нежностью. Ты же у меня просто идеальный ребенок! Вот жаль только, что разговаривать пока не умеешь.

Так, разговаривая, по сути, сама с собой, Рита улеглась в постель, накрылась с головой одеялом и закрыла глаза. Волна теплого и невыразимого счастья накатила – и потянула ее за собой в сладкий утренний затяжной сон.

2

Девушка повесилась на дверной ручке, как повесился однажды приятель Марка, разочаровавшись в любви и в жизни вообще. Только Миша повесился на галстуке, а девушка, которую при жизни звали Лилей, сделала это при помощи нейлонового чулка, обмотав им свою нежную шею. Марка вызвали рано утром, он даже выпить кофе не успел, не говоря уж о завтраке. И теперь, сидя за столом в маленькой комнатке, где жила девушка, и опрашивая соседей, он подумал вдруг о том, что жизнь, в сущности, состоит из стольких приятных вещей (чашка кофе утром, к примеру, или поцелуй Риты), что вешаться в таком молодом возрасте, да еще и с такой внешностью – настоящая глупость. Девушка сидела, привалившись к дверному косяку, и, прикрыв свои мертвые глаза, казалось, продолжала о чем-то думать – настолько сосредоточенно и в то же самое время иронично смотрело куда-то в пространство ее подпорченное маской удушья лицо. Марк подумал, что сейчас Лиля – единственная из всей толпы, собравшейся на лестнице, видит то, чего не могут пока увидеть остальные – возможно, туманы долины смерти, куда рано или поздно придут все.

Длинные светлые волосы, зеленые глаза, полные выразительные губы, длинные руки, повисшие вдоль тела, длинные ноги, согнутые в коленях и слегка раздвинутые, едва прикрытые подолом теплого домашнего платья. Она была высокой, эта девушка Лиля, и хорошо сложенной. И почему такие девушки позволяют себе уходить из жизни из-за какой-нибудь ерунды вроде неудавшейся личной жизни, и почему отчаяние охватывает их с такой силой, что у них не хватает мужества жить дальше или попытаться хотя бы разобраться в себе и понять, что жизнь все-таки дается один раз? Но это все философия. Реальность же такова, что с минуты на минуту тело этой несчастной Лили осмотрит судмедэксперт, после чего его уложат на носилки и увезут в морг, где произведут вскрытие.

Марк посмотрел в окно – ветер хлестал в стекла мокрым снегом и дождем, над городом нависли акварельные, размытые темно-серые тучи, а солнце укатилось прочь, не оставив ни единого теплого луча. Да, в такую погоду, пожалуй, склонный к депрессии человек от одного взгляда в окно взвоет и забьется под одеяло, заскулит. Если же его, одинокого, в этот момент еще и предали, оскорбили, унизили или просто бросили за ненадобностью, как ненужную вещь, то новый нейлоновый чулок – просто спасение…

Он вышел из комнаты на лестницу, поднялся на один пролет, протискиваясь между толпящимися на ступенях соседями, и позвонил домой. Спросил Риту, как дочка. Ему просто необходимо было услышать голос жены, ее дыхание, он словно набирался сил, пытаясь представить себе ее, сидящую на кровати с Фабиолой на руках и кормящую дочь грудью. Дома все было спокойно и радостно. Марк подумал о том, что он непозволительно счастлив, и, едва дыша от переполнявших его чувств, вернулся обратно в ад, в комнатку, где продолжала вглядываться в туман долины смерти девушка Лиля. Марку вдруг захотелось взять ее за плечи и встряхнуть как следует, надавать по щекам, чтобы привести в чувство, оживить и объяснить ей, дурехе, как же много она потеряла, повесившись на чулке, вместо того чтобы, скажем, родить ребенка.

– …Ее мужчина бросил, – вдруг услышал Марк и с любопытством уставился на сидевшую перед ним женщину, соседку.

– Мужчина?

Она кивнула головой. Так он и знал, что смерть вызвана желанием избежать продолжения нестерпимой боли, которую этой яркой блондинке причинил мужчина.

– Она давно живет в этой квартире? – спросил Марк.

– Она снимает комнату, это не ее квартира. Катя пустила ее к себе, не помню точно когда. Вот они вдвоем и живут.

– Они не ругались?

– Кто?

– Катя и Лиля? – Марк записал в блокноте: «Фабиола – мой цветок, я обожаю тебя, моя малышка».

– Нет, что вы, они жили мирно. Правда, время от времени Лиля съезжала с квартиры, думаю, она иногда жила в каком-то другом месте, с мужчиной.

– Расскажите все, что вы знаете об этом. О Лиле, о ее мужчине, о ее приятелях, подругах.

Судмедэксперт Борис Григорьевич Анджан сделал ему знак, Марк подошел к нему, и они вместе встали у окна, подальше от любопытных ушей.

– Возможно, перед тем как повесить девушку на дверную ручку, кто-то придушил ее, – сказал внешне бесстрастно Анджан.

Брови Марка взлетели вверх.

– Вот, смотри, видишь, следы пальцев? Если окажется, что повреждения горла характерные, как при удушении руками… Словом, я-то, сам понимаешь, никуда не тороплюсь, поэтому подождем, что покажет вскрытие и более тщательное обследование. Марк, но ты только посмотри, что ни женский труп – то красотка!

Борис говорил это чуть слышно, так, чтобы никто из находившихся поблизости не мог услышать его слова.

– Красивые женщины словно притягивают к себе смерть, преступления. Не думаю, что такую красивую девушку могли придушить из-за денег, скажем, или по политическим мотивам. Любовь! Собственнические замашки мужика, который не мог смириться с тем, что она не принадлежит ему.

Марк был с ним полностью солидарен. Вернувшись к свидетельнице, охотно дающей показания, Марк снова достал блокнот, все последние страницы которого были исписаны его нежными признаниями, обращенными к новорожденной дочери. Ему казалось, что именно это и есть самое главное, ради чего он, собственно, и живет, работает, рискует жизнью и проводит так много времени вне семьи. «Я изменился, я сильно изменился, – написал он, слушая свидетельницу. – Я стал внимательнее к людям, чувствительнее, слабее. И все это из-за тебя, моя Фабиола».

– …Потому что мои окна выходят на улицу, и мне все было слышно, да и видно. Они приехали вдвоем: мужчина и женщина. Мужчина сразу вышел из машины и направился к подъезду. Было поздно, около половины первого ночи. Я и раньше видела этого мужчину и эту машину и знала, что он приезжает к Лилечке, вы бы только видели, какая это была прекрасная пара. Но разве я могла предположить, что он женат? И что он приедет к ней вместе с женой?!

– Почему вы решили, что это его жена? – машинально спросил Марк, рисуя в блокноте пышную розу.

– Сначала трудно было понять, кто она такая. Но когда Лилечка с воем выбежала из подъезда и вдруг набросилась на нее, сняла с ноги шлепанец и принялась бить им в каком-то исступлении по голове этой женщины…

– Может, это была все-таки не жена?

– Лилечка твердила: «Он тебя не любит, не любит, живет с тобой только ради детей. Я ненавижу тебя, ненавижу!!!» Вот так она кричала, была сама не своя от чувств. Я все видела и, к сожалению, ничем не могла ей помочь.

– Когда это было?

– Приблизительно неделю тому назад, – самым серьезным тоном ответила соседка. Марк рассмотрел ее: средних лет, полненькая, чистенькая, с острым взглядом, не дура. – Я еще тогда подумала (господи, прости!), как бы соседка моя от горя, что ее бросили, руки на себя не наложила. И вот вам пожалуйста! Повесилась.

Подбородок женщины затрясся, и Марк подумал, что она, быть может, вполне искренне переживает за погибшую девушку.

– А чем она занималась?

– В магазине работала, в отделе косметики и парфюмерии. Сама как кукла была и в косметике разбиралась, покупатели ее очень любили.

Она вздохнула, и тут Марк понял, что такие вот соседки, как эта женщина, не могут все же искренне относиться к людям: они постоянно играют и находятся в том хронически-любопытствующем возбуждении, которое и составляет смысл их жизни. Вот: умерла соседка. Повесилась. Один подбор слов чего стоит! А если рассказать обо всем этом своим подружкам-приятельницам посочнее, покрасочнее, напустить туману, заинтриговать, стать на какое-то время в центре внимания!

– Вы заявили, что она в косметике разбиралась. Что вы хотели этим сказать? – холодновато спросил Марк, желая понять, к чему были приведены эти подробности. Неужели только для того, чтобы преподнести образ покойницы с наилучшей стороны, пусть даже речь пойдет о ее профессиональных достоинствах?

– Да дело даже не в косметике, вы правильно подметили, просто я не так выразилась. Я хотела сказать, что она умела с людьми разговаривать, никогда не ставила их в дурацкое положение, как это у нас часто бывает в дорогих магазинах. Я сама лично бывала у нее, и она мне всегда давала понюхать духи, накрасить губы. Она была, с одной стороны, вроде бы и простая, я бы даже сказала, деревенская…

– Стоп. В этом месте – поподробнее. Почему деревенская?

– Да потому, что она приехала из деревни. Мне Катя говорила.

– А из какой деревни?

– Из Хмелевки, кажется.

– Извините. Я перебил вас. Вы сказали, что она с одной стороны – деревенская, а с другой?

– Ну, а с другой – городская, чистая такая, ухоженная, умела себя подать. Вот что я хотела сказать.

– А где же хозяйка квартиры?

– На работе. Где же ей быть?

– Вы не могли бы назвать ее фамилию?

– Могу. Катя Пышкина. Правда, замечательная фамилия?

Марк пожал плечами. Действительно, фамилия интересная, пышная, румяная и присыпанная сахарной пудрой.

– А ей самой не нравится. И вообще, вы не представляете себе, какие они были разные.

– Кто?

– Катя и Лиля. По-разному относились к жизни.

– Можно поконкретнее?

– Катя более основательная, серьезная и какая-то озабоченная, что ли. А вот Лилечка – совсем другое дело. Веселая, праздничная… не знаю, как сказать. Словом, когда на душе кошки скребли, то лучшего собеседника, чем Лиля, найти было трудно.

Марк поймал себя на том, что ему нравится разговаривать с этой женщиной. Они в беседе о погибшей продвинулись не так уж и далеко, зато он много узнал о самой жертве. Веселая, праздничная…

– Вы вот сказали о ней, что она была кем-то вроде ходячего праздника на каблуках. Так?

– Так. Вы напрасно иронизируете.

– Понимаете, и вы же рассказали мне об ужасающей сцене, свидетельницей которой стали неделю тому назад, или я ошибаюсь? Ведь это Лиля била башмаком по голове свою соперницу?

– Да. Вы правы. И я не сказала бы, что она это делала весело. Конечно, она живой человек, и ей, как и всякой другой женщине, которую бросили, надо было дать выход своим чувствам.

– А что бы вы сказали, если бы вдруг узнали, что это не самоубийство, что вашу соседку, скажем, убили? – Марк поскреб ногтем щеку, успевшую стать за несколько часов с момента последнего бритья колючей.

– Она слишком тихо жила, чтобы ее понадобилось кому-то убивать. У нее не было ни денег больших, ничего такого, что могло бы привлечь вора. Да и мужчины, с которыми я ее видела, все вроде бы порядочные, при костюмах-галстуках. Это я так. Образно выражаясь, ну, вы меня поняли. То есть не бандиты. Но люди не бедные. И, судя по тому, что она, бедняжка, так и не успела выйти замуж, женатые.

– Вы фамилию ее знаете?

– Знаю. Бонкова. Лиля Бонкова.

Тело унесли. Соседка ушла, Марк дал ей на всякий случай свою визитку. В комнату вошла женщина с заплаканными глазами.

– Вы – следователь?

– Да. Моя фамилия Садовников. Марк Александрович.

– Я тоже соседка. Как и Вера Ильинична. Только живу через стенку от девчонок – Кати и Лили. Это я нашла Лилечку. Страшная смерть! Так нелепо – сидеть на полу, вытянув ноги, с чулком на шее! Она никогда бы не поступила так, слышите? Никогда. Даже если бы ее сбросили с небоскреба, она бы думала о том, как будет смотреться на асфальте. Как в анекдоте…

– У вас есть что рассказать?

– Есть. Ее убили! Это я точно знаю.

3

– Вы вот сказали, что у меня необыкновенное лицо, что оно исполнено душевной боли, так? Вы правы… У меня вообще такое чувство, словно все, что происходит со мной, – сон. Кошмарный сон. И это потрясающе, что сейчас, когда мне так плохо и я не могу оставаться дома одна, вы, словно чувствуя это, пригласили меня к себе, попросили попозировать. Получается, что кто-то там, наверху, не хотел, чтобы я и дальше страдала, и послал мне вас, Рита. У вас здесь тихо и спокойно, никого, кроме нас двоих, нет, я могу быть уверена, что нас никто не подслушает?

Рита покачала головой. В мастерской были только они, маленькая Фабиола спала в доме, и стоит ей только проснуться и подать голос, как с помощью «электронной няни» ее тотчас услышат.

Рита привезла натурщицу в загородный дом, в новую мастерскую, и теперь, чувствуя, что ей попалась интересная собеседница, вполне созревшая для того, чтобы поделиться своими мыслями и чувствами, художница радовалась тому, что ей хотят довериться. Ей не терпелось проверить предположение относительно того, что эта девушка потеряла кого-то близкого, и предложить ей свою помощь. Верно ли она истолковала выражение ее лица, ее взгляд и даже болезненный цвет кожи?

– Я не помешаю вам работать своими разговорами? – внезапно встрепенулась девушка.

– Успокойтесь, Катя. Здесь, как вы правильно заметили, кроме нас двоих, никого нет и не будет в течение еще нескольких часов, пока не вернется мой муж. И я буду рада, если предложение пожить у меня какое-то время, пока я не закончу ваш портрет, позволит вам пережить тяжелый для вас период. Но вы заинтриговали меня, честно говоря.

Рита смотрела на совершенно белый лист бумаги, на котором она собиралась потренироваться углем, мысленно набрасывая черты лица девушки и пытаясь увидеть не существующие пока линии, штрихи, тени. Это было особое состояние, когда картина рисовалась где-то внутри, наполняясь многочисленными и обманчивыми чертами, в сущности и составляющими портрет. Эта внутренняя работа требовала, помимо вдохновения и сосредоточенности, еще и элемента любви, интереса к натурщице.

– Я бы могла, конечно, начать свой рассказ с описания нашей первой встречи с Лилей, но тогда, думаю, исчезнет то особое чувство утраты и трагичности, которое теперь, когда ее нет, только усилит впечатление и заставит вас воспринять некоторые детали ее биографии особым образом.

Рита с трудом заставила себя промолчать, испытывая в душе странное, с примесью стыда, чувство удовлетворения после того, как она узнала, что не ошиблась: Катя на самом деле кого-то потеряла.

– Она повесилась. Этой ночью. Мы были с ней близкими подругами. Жили вместе. Она снимала у меня комнату. Мне казалось, что я так хорошо ее знаю… Много всего было, и хорошего, и плохого. Но я никогда бы не предположила, что она способна на такое.

Рита и на этот раз промолчала, посчитав, что ее возможная, вызванная желанием не показаться черствой, дежурная реакция на эту «новость» («Да что вы такое говорите?!» или «Какой ужас!») лишь помешала бы рассказчице продолжать говорить. Она лишь выразительно посмотрела на нее, широко раскрыв глаза, давая ей понять, что она удивлена, поражена, потрясена услышанным: не каждый же день слышишь, что уходит из жизни молодая девушка.

– Я вернулась домой под утро. Честно говоря, у меня было свидание, но я никогда не высыпаюсь в чужой постели.

Такая откровенность обескуражила Риту, она снова взглянула на белый лист бумаги и только теперь вдруг поняла, увидела, как белое пространство начинает постепенно заполняться бликами и тенями, как проступают некоторые, самые яркие черты лица. Работа пошла. Легким движением угольной палочки она только повторила, закрепила, сделала реальным и видимым увиденное лишь ею.

– Я вот тоже высыпаюсь только дома, – поддержала Катю Рита.

– Вот и представьте себе. Я открываю дверь ключом, иду на цыпочках по коридору до своей двери, прохожу мимо полураскрытой Лилиной – и невольно поворачиваю голову. Я никогда не забуду эту картину! Лиля сидит на полу… Вроде бы куда-то смотрит, но на самом деле она уже ничего не видит. Лишь глаза полураскрыты. Вы бы видели ее, какая она была при жизни! Вот уж точно, вы прошли бы мимо меня и остановили свой взгляд на ней. Она настоящая русалка: длинноволосая, зеленоглазая, и все в ней такое нежное, длинное, утонченное, ни за что не скажешь, что она – деревенская девушка.

– Вы же сказали, что она повесилась. А теперь говорите, что она сидела на полу, – вернула ее в реальность Рита. Рука торопилась обессмертить линии, уголек нежно царапал бумагу.

– Странно, да? Я тоже сначала ничего не поняла. Подумала, что она просто напилась. Хотя она никогда не злоупотребляла. Мартини ей, правда, нравилось, еще шампанское и, конечно, пиво в жару. Она всегда говорила, что жажду хорошо утолять только пивом, и она, я думаю, по-своему была права. Так вот. Я подошла к ней поближе, позвала ее, я же не знала, что она умерла. Опустилась перед ней на колени, взяла ее руку в свою, хотела как бы пожать ее, поддержать, что ли. Дело в том, что в последнее время у нее было не все в порядке. Она так много настрадалась, бедняжка, так много плакала! Но об этом потом. Понимаете, я взяла ее руку в свою, и она оказалась совсем холодной. И только потом, подняв глаза, я увидела на ее шее чулок. Такой… прозрачный или, можно сказать, телесного цвета, не могу сказать, что я видела все ее чулки, но такой, как мне показалось, увидела в первый раз. Получается, что она его как бы специально купила. Потому что рядом на полу же валялась коробка, а в ней – новый чулок, он выскользнул из коробки, словно змея. Я еще подумала тогда (вот дурочка-то!), что она могла бы воспользоваться своими старыми черными чулками или даже колготками, зачем покупать новые-то? Представляете, что может прийти в голову в такую минуту?! Вообще-то это довольно странно. Она обвила шею чулком, петлей, а потом, вероятно, удавилась под тяжестью собственного тела. Выбрала такой вот способ. Это чтобы не покупать пистолет, не вбивать крюк в потолок, не вешаться в туалете, над унитазом, привязав чулок к трубе…

– Что было на ней надето? – вдруг спросила Рита, которой, для того чтобы представить себе полную картину, не хватало такой важной детали, как одежда.

– Вот и я подумала. Почему на ней домашнее платье? Не хватило сил нарядиться? Вот вы слушаете сейчас меня и думаете, что я черствая, мне в голову лезет всякая чепуха. Но я не черствая, просто меня тогда как-то заклинило, что ли. А потом, когда до меня наконец дошло, что Лиля покончила с собой, что она мертвая, я, вместо того чтобы вызвать милицию или «Скорую помощь», сбежала. Дверь оставила открытой, рисковала, конечно, понимала, что воры могут забраться, но, с другой стороны, у нас очень бдительные соседи. Словом, я подумала: если соседка утром выйдет выбрасывать мусор, то непременно увидит, что дверь не заперта, непорядок. Сначала позвонит, потом позовет меня или Лилю и, если никто не ответит, войдет. Это нормально, тем более что мы ей вполне доверяем, она хорошая женщина. Думаю, так оно и вышло.

– Вы хотите сказать, что не уверены в том, что о смерти вашей подруги известно в милиции? – тихо, стараясь не выдать своего возмущения, спросила Рита.

– Я не чувствую своей вины перед Лилей, – каким-то грустным голосом отозвалась Катя. – Вот если бы она была больна или ранена и я оставила бы ее, тогда другое дело. А так… Мне надо было побыть одной, прийти в себя. Да и вообще – я боюсь.

И она неожиданно заплакала.

– Я покойников боюсь, не представляю, как вообще теперь буду там жить!

– Как вы с ней познакомились?

В тишине сухо и мягко шуршал уголек.

– Ах… это? – Катя достала платок из кармана джинсов и промокнула глаза.

Рита подумала, что она тоже, вероятно, хотела бы иметь длинные светлые волосы, зеленые глаза (сейчас лицо натурщицы освежали большие, пусть и заплаканные глаза с изумрудными линзами), вот только роста она была невысокого, да и черты лица были мелковатые, мышиные. Должно быть, погибшая подруга Лиля была много ярче, интереснее.

– Понимаете, это случилось больше года тому назад. Это со стороны может показаться, что мне повезло: моя тетка умерла и оставила мне квартиру. Нет, это случилось гораздо раньше, просто полтора года тому назад я познакомилась с Лилей. Что-то я путано рассказываю. Значит, так. Я жила одна в двухкомнатной квартире, на Вавилова. В том самом доме, где внизу гастроном, может, знаете?

– Знаю. Оттуда недалеко до драмтеатра.

– Точно! Так вот. Дела мои шли неважно. Моя мама живет в Краснодаре. Вышла замуж, у них свой дом, сад. Она время от времени присылает мне посылки или денежные переводы. Не так часто, но все равно. Зовет меня к себе, но я-то понимаю, что она это делает скорее из вежливости. Ну, посудите сами, зачем ей я, когда у нее есть молодой муж, ребенок, мы с ней уже сто лет как не виделись.

Рита словно в знак протеста раздавила в пальцах уголь, сдунула черную пыль, покачала головой. Но комментировать не стала. Мало ли какие отношения сложились у матери с дочерью. Не все же так любят друг друга, как в их семье.

– Вы сказали, что ваши дела шли неважно. Что вы имели в виду?

– В магазине, где я работаю, в рыбном на проспекте Кирова, шел ремонт, нас всех отпустили, а я не знала, не подготовилась, взяла стиральную машинку в кредит. Словом, у меня началась черная полоса – в денежном смысле. Кто-то мне подсказал, что я могу сдать комнату какой-нибудь студентке. Понятное дело, что я не собиралась давать объявления, мне это ни к чему, я хотела по знакомству, может, думаю, кому-то нужно. Я своим девчонкам из магазина сказала, тем более что квартира-то центровая, близко и до педагогического института, и до университета. Но как-то не получалось, никто не приходил, не звонил, и тогда я сама, от руки, написала всего лишь одно объявление, что сдается комната, недорого. И наклеила на вокзале, на столбе. Подумала, приедет кто-то иногородний, поступать или на работу устраиваться. И, представляете, в этот же вечер мне позвонили. Я услышала женский голос, мне он показался приятным, молодым. Мы договорились о встрече, и уже через полчаса в дверь позвонили. Открываю я, значит, дверь, и что же я вижу? Стоит девица, размалеванная, как деревенская мымра, на лице – килограмм крем-пудры, фиолетовые тени, размазанная по губам жирная помада яркого вишневого цвета, словом, жуть. Я обомлела, но впустить впустила. И уже через несколько минут поняла, в чем дело – у нее, оказывается, было разбито лицо. И она, бедолага, пыталась его заштукатурить, замазать синяки и кровоподтеки. Она, что мне понравилось, никогда ничего от меня не скрывала, рассказывала о своих тайнах обыденным, спокойным тоном, как бы констатируя факт: мол, муж побил. Объяснила, что давно собиралась развестись с мужем-пьяницей и вырваться из деревни, Хмелевки, пожить в городе, найти работу и, если получится, выйти замуж за приличного человека, родить детей. Программа-максимум, вполне нормальная, надо сказать. И этой самой откровенностью она сразу расположила меня к себе. Отсутствие манерности или желания как-то приукрасить свою жизнь, скрыть какие-то постыдные факты из своей жизни – все это сильно импонировало мне. Но сразу скажу: я почувствовала, что она, Лиля, эта деревенская дурында, какой она мне тогда показалась, со всеми своими проблемами и планами, стала очень удобным фоном для моих несчастий. Другими словами, на ее фоне моя жизнь показалась мне не такой уж и беспросветной.

– Ты поняла это сразу? – Рита неожиданно для себя перешла на «ты». Подумалось еще: главное, чтобы плавная и мирная беседа не перешла в допрос.

– Да. Ее несчастья и разбитая морда стали для меня глотком свежего деревенского воздуха. Понимаю, выразилась грубовато, тем более что Лиля этого не заслужила, но я же говорю правду, то, что было.

– Неужели временное отсутствие денег стало для тебя таким уж бедствием? Ну, заняла бы у кого-нибудь до хороших времен, – пожала плечами Рита, для которой проблемы денег в последние несколько лет не существовало вообще. Но спохватилась она уже позже, когда услышала следующие откровения своей натурщицы.

– Честно скажу, когда у меня заканчиваются деньги, я схожу с ума. Мне становится страшно, и в голову лезут почему-то самые мрачные мысли. К примеру, вот заболею, да пусть даже самый простой аппендицит придется вырезать, а у меня за душой ни копейки. И все в таком духе. Быть может, потому я такая запасливая, всегда покупаю осенью картошку, морковь и свеклу впрок и ем ее почти до следующего сезона. Словом, надеюсь только на себя.

– А что, в этом что-то есть, – философски заметила Рита, срывая лист и укрепляя на мольберте натянутое на раму белое загрунтованное полотно. – Вот, можешь взглянуть на эскиз. Мне кажется, я уловила самое главное в твоем лице.

Она подошла и протянула окаменевшей натурщице рисунок. Катя с растерянным видом рассматривала его, потом улыбнулась слабо, после чего кивнула головой:

– Здорово.

– Просто потренировалась. Ты не устала?

– Нет. Может, чаю?

– Можно.

В эту самую минуту раздался детский плач, сработала «электронная няня», и Рита, забыв обо всем на свете, бросилась в сторону детской.

4

– Думаешь, это все-таки убийство?

– Так, во всяком случае, сказал Борис, вернее, предположил. Надо будет подождать результатов экспертизы. Но я тебе так скажу: не самый удачный выбор способа убить себя. Сама подумай, не проще ли было бы удавиться обычным способом, то есть укрепить веревку или тот же чулок повыше, чтобы одним махом, так сказать. Вместо того чтобы усаживаться на пол и…

Тут Марк понял, что все то, что он сейчас говорит, – чудовищно и что, вместо того чтобы наслаждаться вкусной едой, приготовленной Ритой, и тем райским покоем, которым дышит их тихий загородный дом, он произносит вслух слова, имеющие прямое отношение к смерти, к трагедии, к тому кошмару, который существует вне их дома, вне семьи, где-то далеко и, слава богу, не с ними. Да и нужно ли теперь, когда Рита кормит ребенка, говорить о делах, да еще и таких страшных?

– Марк, ты что замолчал-то? – Рита поставила перед ним тарелку с горячими пельменями и соусник со сметаной. – Ну? И почему так смотришь на меня? У меня лицо в муке, что ли?

Она улыбнулась, и Марк понял, что Рита не сердится на него, напротив, она, похоже, интересуется им и его делами по-прежнему, как это было до ее беременности, до родов.

– Марк, если ты думаешь, что я говорю с тобой о твоем деле из вежливости, то ты ошибаешься. Мне на самом деле интересно все то, чем ты занимаешься, и брось свои сомнения и дурацкие предположения. Я же поняла, что€ с тобой только что произошло: тебе показалось, что ты не должен говорить мне о повешенной девушке. Вспомни, как хорошо нам работалось вдвоем, как я помогала тебе. Теперь у нас Фабиола, но я уверена, что, когда она вырастет, поймет, зачем ты пошел работать в прокуратуру, и будет гордиться своим отцом. Поэтому ешь спокойно и продолжай рассказывать об этой девушке. Может, и у меня возникнут какие-нибудь полезные для тебя мысли. Только сначала я должна тебе кое в чем признаться.

Марк тотчас напрягся. Что могло случиться в его доме, пока он отсутствовал? Может, от него скрыли болезнь дочери или с Ритой не все в порядке? Ему показалось, что в кухню залетел прохладный колючий ветер.

– Марк, я предупреждала тебя, что рождение ребенка не станет причиной, по которой я превращусь в клушу и перестану работать.

Марк достал платок и промокнул им лоб. Он сразу все понял. По ее спокойному выражению лица, по тому, каким тоном она начала свое объяснение. Вероятно, у нее новый заказ. Так это замечательно! Неужели она думает, что он не понимает, как много для нее значит ее работа, даже не работа, потому что то, чем она занимается, все же трудно назвать просто работой. Она – художница, и, творя свои натюрморты и портреты, она словно проживает параллельную жизнь, она наслаждается тем, что делает, и набирается тех волшебных сил, что и составляют ее сущность и что питает ее любовь и к жизни, и, как это ни странно, к нему. Он заранее согласился с тем, что она скажет, Рита может в этом не сомневаться.

– Понимаешь, – произнесла она приглушенным голосом, словно ее могли услышать, – тебя подолгу не бывает дома, я здесь совершенно одна. Мы и поговорить-то с тобой не успеваем толком. Ты возвращаешься с работы, ужинаешь и ложишься спать. Или же работаешь в своем кабинете. Я все понимаю, у тебя работа и все такое. Но со мной стали происходить некоторые странные вещи. Словом, Марк, я стала разговаривать сама с собой. Точнее сказать, с тобой в твое отсутствие, вот. Не думаю, что я заболела. Просто мне хочется иногда посоветоваться с тобой, поговорить, рассказать тебе что-то, а тебя нет. Как ты думаешь, это болезнь?

– Рита! Неужели все настолько запущено?

– Я сначала хотела позвонить тебе и посоветоваться, спросить разрешения, наконец, но у тебя телефон был занят. Я понимаю, у тебя много работы, ты очень занят. Марк, буквально на днях я встретила одну девушку. Она произвела на меня такое впечатление, мне так захотелось заполучить ее, чтобы написать ее портрет, что я, мысленно спросив у тебя разрешения, пригласила ее в наш дом и попросила пожить здесь до тех пор, пока я не закончу работу. Ты не против?

– И где она сейчас? – Потрясенный Марк не сразу понял, как ему реагировать на эту новость. В их доме – посторонний человек!

– Я покормила ее и постелила в садовом домике, за мастерской. Ей там понравилось.

– Но ты же ее совершенно не знаешь!

– Почему же не знаю, – она хитро улыбнулась. – Знаю. Думаю, что и ты в скором времени захочешь с ней познакомиться. Вот и не верь после этого в совпадения!

– Я ничего не понимаю!

– Фамилия Пышкина тебе ни о чем не говорит?

Марк уронил вилку:

– …посыпанная сахарной пудрой…

– Что? Что ты сказал?

– Она проходит по моему делу. Но она же исчезла!

– Никуда она не исчезла и находится сейчас, говорю же, у нас, в садовом домике. Я познакомилась с ней случайно. Ко мне на днях приезжала мама, я оставила Фабиолу с ней и отправилась в город за покупками. И на улице увидела девушку. Ее лицо… Не знаю, как тебе это объяснить. Она была словно сама не своя. Словом, мне захотелось написать это лицо, эту трагедию, которую я увидела, заглянув в ее глаза. Она сейчас как пластилин, совершенно открыта и рассказывает мне такие вещи! Она потеряла подругу. Думаю, речь идет о той самой девушке, о которой ты мне сейчас рассказывал. Обычно же я следую за тобой, то есть ты рассказываешь мне о каком-нибудь свидетеле, и я заманиваю его (или ее) к себе и потрошу, расспрашиваю, чтобы узнать то, что интересует нас с тобой в плане расследования, а сейчас все произошло наоборот. Представляешь, насколько она сейчас доверилась мне, раскрылась? Так получилось, что, потеряв подругу (а это она обнаружила ее труп, когда вернулась под утро со свидания), она не могла оставаться в квартире и ушла. Бродила по улицам сама не своя. Я пригласила ее к себе, сказала, что хочу написать ее портрет, и пообещала ей немного заплатить за сеансы. Все вышло очень правдоподобно. Ей теперь и в голову-то не придет, что я имею отношение к расследованию смерти этой самой Лили.

– …Бонковой, – подсказал ей изумленный Марк. – Рита, я ушам своим не верю!

– Ушам-то своим ты можешь и не верить, но поверь хотя бы мне.

– Но она в розыске!

– Ничего. Сделай так, чтобы все успокоились. Мне необходимо время, чтобы понять, что случилось на самом деле и как могло произойти, что Лиля ушла из жизни – сама ли или ее убили. Круг знакомых, какие-то факты ее биографии.

– Но что-то ты уже успела узнать?

– Да, конечно. Но пока что очень немного. Так случилось, что у Кати возникли финансовые проблемы и она решила сдать комнату. Пустила, как это чаще всего и бывает, первого встречного, точнее, первую встречную. Приезжую. Лиля прочитала объявление на вокзале, на столбе, и сразу же позвонила. Приехала. Все о себе рассказала…

– Рита, я не перестаю удивляться тебе! Я веду дело об убийстве этой самой Бонковой, а ты мне рассказываешь ее биографию.

– Да я и сама удивлена не меньше твоего. Так вот. Она из деревни Хмелевки, замужем, ее муж пьет и бьет ее. Мечтала развестись с ним и обосноваться в городе. Она и заявилась-то к Кате с синяками на лице. И была так откровенна с ней, что Катя пожалела ее и впустила к себе. И знаешь, почему она согласилась жить под одной крышей с этой Лилей?

– Ты же сама сказала: финансовые проблемы.

– Она призналась мне в том, что на Лилином фоне ее личная жизнь и проблемы показались ей не такими уж и мрачными.

– Да уж, она действительно раскрыла перед тобой всю душу.

– Ты пойми, она боится возвращаться домой потому, что видела там мертвую подругу. Должно пройти какое-то время, чтобы она успокоилась. Так ты не против, чтобы она пожила у нас какое-то время?

– Пусть живет. Главное, чтобы об этом не узнали посторонние. Ведь она, по сути, может стать впоследствии одной из подозреваемых. И именно потому, что исчезла.

– А что ты можешь рассказать мне об этой Лиле? Что говорят соседи?

– Что ее бросил женатый любовник. И что она избила его жену. Они зачем-то приехали вдвоем, думаю, этот мужик просто побоялся, что у него не хватит духу объясниться с Лилей, вот он и взял с собой жену. Лиля же оказалась эмоциональной девушкой, выскочила из дома и набросилась на жену, била ее шлепанцем по голове.

Рита даже присвистнула.

– Ну ничего себе! И как давно это было?

– Неделю тому назад.

– Вот как? Я-то думала, накануне самоубийства или убийства.

– Ко мне обратилась еще одна соседка, собиралась рассказать что-то, как она сказала, важное о Лиле, но обстановка в квартире не располагала к беседе, я пригласил ее на завтра, пусть спокойно и обстоятельно расскажет все, что считает нужным.

– Она тоже считает, что Лиля покончила с собой?

– Напротив. Она заявила мне самым таинственным тоном, что точно знает, что ее убили.

– И как же ты мог отпустить ее? А вдруг она – самый важный свидетель? Может, завтра ее уже уберут? – Рита ущипнула Марка за руку.

– Уж слишком важным тоном она мне все это заявила, я бы сказал даже – театральным. Думаю, ничего стоящего она мне завтра не скажет. К тому же у меня была еще одна важная встреча, а потом еще одно дело. Мне хотелось засветло вернуться домой, – признался Марк. – Так ты эту Пышкину накормила?

– Да, все хорошо, думаю, она уже спит. Ты знаешь, который час?

– Пойдем посмотрим, как там Фабиола. Знаешь, ты вот радуешься, что она спит, а мне так хочется ее растормошить, поиграть с ней, никак не привыкну к мысли, что она – моя дочь, моя часть. Но я так счастлив, так счастлив!

– Марк, так ты обещаешь мне, что не тронешь Катю?

– Обещаю – пока. А там видно будет. Вдруг это она ее убила? Сама знаешь, людям нельзя верить.

– Подожди. – Рита ушла и вернулась через несколько минут с эскизом портрета. – Вот, смотри. Видишь, какие у нее глаза? Она страдает!

Марк стал внимательно изучать рисунок.

– Да, но у нее тоже длинные волосы, да и во внешности есть что-то схожее. Хотя нет, просто длинные волосы, как у русалки. Она блондинка?

– Что-то вроде того.

– А Лиля, как сказал Борис, натуральная блондинка.

– Так часто бывает: живут подруги вместе, кто-то лидер, и ею восхищаются, стараются походить на нее или обе – друг на друга. Она была красивой, эта Лиля?

– Борис говорит, что просто красотка, – усмехнулся Марк. – Он – мастер по части мертвых девушек.

– Я так и думала… – Рита поставила перед Марком чашку с чаем. – Это чай с лимоном и мятой. Марк…

Она обняла его и поцеловала.

5

Лицо долго не отмывалось, жирная крем-пудра, смешавшись с тушью и тенями, превратилась в густую цветную мыльную маску, под которой болели разбитые скулы, припухший нос и рассеченное веко. Сейчас, когда Лиля смывала густую бурую смесь теплой водой, нежную кожу саднило, а веко пощипывало. После того как она умылась, взгляд на себя в зеркало поверг ее в состояние, близкое к шоку. Нет, конечно, она уже видела себя после побоев мужа, и лицо ее уже должно было привыкнуть к жестоким ударам его кулачищ, но почему-то именно теперь, когда она находилась не дома, в чужой квартире, в присутствии незнакомого человека, ее лицо показалось ей особенно отвратительным, даже каким-то непристойным, вульгарным, словно у пьянчужки. Дома-то ее в таком виде никто не видел, разве что соседка Антоновна, но она к подобным вещам привычная – мало ли баб поколачивали в Хмелевке!

А как сейчас выйти из ванной комнаты и показаться этой девушке, Кате, в таком виде? Продемонстрировать фиолетовые синяки, багровые кровоподтеки, разбитый нос и рассеченное веко? Что, если Катя начнет расспрашивать, почему она, Лиля, не позвала участкового, не написала заявление в милицию? Все всё знают, грамотные, но почему-то не пишут куда следует, не обращаются, не пользуются своим правом, а терпят. И все почему? Да потому, что участковый уже привык к подобным вызовам и считает, что семейные драки – обыденное дело, касающееся только двоих, словно речь идет не о нанесении побоев, а о любовных утехах. Только теперь все изменится. Вернее, уже изменилось. И Лиля будет любить свое лицо, как и свое тело, и не позволит никому пользоваться им как своей личной вещью. И никогда и никто ее больше не изнасилует, не принудит, не заставит делать то, от чего ее тошнит и что причиняет ей боль.

В дверь постучала Катя, Лиля крикнула: «Входите!» Катя, стараясь не смотреть на голую квартирантку, повесила на крючок махровый желтый халат и большое розовое полотенце. Лиля, пряча лицо в ладони, отчего-то заплакала.

– Давай на «ты», а? – предложила Катя, заметно смущаясь и продолжая смотреть куда-то в сторону. – И не реви. Сейчас выйдешь, ужинать будем.

И закрыла за собой дверь.

Лиля тщательно вымылась, пользуясь своим мылом и шампунем, завернулась в халат, сделала из полотенца тюрбан на голове и вышла из ванной легкая, чистая, с кружащейся головой.

– Ты, наверное, целый день не ела, садись вот сюда, бери хлеб, пододвигай к себе тарелку. Это суп, грибной. Вот сметана, не стесняйся. Еще будет жареная картошка с салатом из моркови. Не бог весть что, зато сытно и все свежее.

Сказать «спасибо» Лиля не могла – ком стоял в горле. Но Катя и так должна была понять, насколько Лиля ей благодарна. За все: и за человеческое отношение, и за халат, и за ужин, а главное – что она не побоялась поселить ее у себя, выделила пусть маленькую, но уютную, с широким диваном, комнату.

– Ты ешь, ешь, не стесняйся. Ты, главное, успокойся и постарайся взять себя в руки, не раскисай.

Лиля тогда не знала, что Катя, произнося эти слова, обращалась даже не столько к ней, сколько к себе самой.

– Отдохни денек, а потом купим газеты, поищем тебе работу. У тебя есть какая-нибудь профессия?

– Нет, – ответила она с набитым ртом. – У вас все так вкусно.

– Мы же договорились: на «ты».

– У тебя все так вкусно! Спасибо тебе. Если бы не твое объявление, не представляю, где бы я ночевала. Да, кстати, деньги у меня есть, я могу заплатить за месяц вперед. Я же понимаю, если ты сдаешь комнату, значит, и тебя тоже прижало.

– Прижало, – вздохнув, призналась Катя. Теперь и у нее появилась возможность немного рассказать о себе. – Да просто у нас в магазине, где я работаю, ремонт. Я временно безработная. Стиральную машину вот в рассрочку купила, теперь переживаю, что на взносы не хватит.

– Хватит, я тебе дам. Понятное дело, я не богачка, но за месяц вперед заплачу. Могу прямо сейчас.

– Да подожди ты со своими деньгами, сиди спокойно и ешь. Значит, профессии у тебя нет, говоришь?

– Я школу закончила, замуж вышла, у нас хозяйство небольшое, муж трактористом работал, пока не опустился совсем.

– А почему сразу в город не поехала?

– Лубофф, – отмахнулась она. – Свадьбы хотелось, детей. Да вот, слава богу, пока детей бог не дал, словно видит, что сейчас не время.

– А что муж? Будет тебя искать?

– Не знаю. Он на заработки уехал, в Москву. У нас многие уезжают, но очень быстро возвращаются. Обмана много в Москве.

– Вот он тебя… побил…

И Лиля тотчас вспомнила о своем лице. Еда поначалу так увлекла ее, что она на время забыла о том, в каком виде сидит за столом.

– Он дурак, когда выпьет. А когда трезвый – вроде бы нормальный, прощения просит.

Катя видела много телевизионных шоу, где женщины рассказывали одну и ту же историю о своих мужьях, которых они не решаются засадить за решетку за нанесенные телесные повреждения. По ее мнению, эти женщины – безвольные, глупые, ничего не понимающие в жизни и очень ограниченные. Лиля не походила на дуру. Почему она терпела? Катя спросила ее об этом.

– Жалко. Посадят идиота, а я потом всю жизнь буду жалеть об этом.

– А развод?

– Так говорю же – решила развестись. Детей-то все равно нет, потому все должно быть легко, быстро. Я же понимаю, что жизнь дается человеку один раз, нельзя вот так относиться к себе. Знаешь, к нам в Хмелевку женщина одна приезжала, писательница английская. Так похожа на принцессу Диану! Она разговаривала с нашими деревенскими бабами, одна наша учительница устроила чаепитие, пригласила ее, она хорошо говорит по-русски, книгу же о России пишет, так вот, она интересовалась как раз именно этой темой – не бьют ли нас наши мужья? Она такая красивая, и лицо у нее такое, свежее, что ли. Не то что у наших баб. Она говорит: у вас, мол, жизнь одна, и вы не должны жертвовать собой ради мужей-пьяниц. Прямо открыто так призывала бросать их и начинать новую жизнь. И так просто она об этом говорила, что многие наши бабы заревели. Но водку купить постеснялись, так весь вечер чай с кексами и пили.

– Ты все правильно решила. Только вот устроить личную жизнь не так-то просто. Тебе сколько лет?

– Двадцать один, а тебе?

– Двадцать два.

– Почти ровесницы. Но я, как видишь, не замужем и никогда не была. Может, я некрасивая?

– Да ты очень даже симпатичная, и фигура у тебя что надо, – улыбнулась Лиля. – Просто пока не встретила еще своего парня. А что проку, что я так рано встретила и выскочила замуж? Сама видишь, чем все это закончилось. Ты, главное, не переживай, не волнуйся, что время идет, не торопись. Живи себе спокойно, наслаждайся, так сказать, жизнью, люби себя, и ты увидишь, что встретишь своего парня, когда меньше всего будешь этого ожидать. Да и вообще, разве в мужчинах счастье? Я вон искупалась у тебя, поела, поговорила с тобой, и мне так хорошо стало! Подожди, я вот только деньги тебе отдам.

И не успела Катя ничего сказать, как Лиля принесла деньги, торжественно вручила:

– Вот. Как и договаривались по телефону.

– Спасибо. Знаешь, я даже рада, что написала это объявление, и дело не в деньгах, конечно. Мы с тобой ровесницы, думаю, подружимся, – Катя порозовела от смущения. – Я тебе город покажу, мы с тобой будем вместе в кино, театры ходить. А ты цирк любишь?

– Люблю, конечно, хотя я в нем ни разу не была. Только по телевизору видела.

– Возвращаясь к теме работы… Понимаешь, если бы не этот ремонт, можно было бы поговорить с хозяйкой, может, и тебе нашлось бы место. А так… неизвестно вообще, что с нами будет, может, реконструкция какая-то…

– Я работы не боюсь. И в судьбу верю. Продавщицей так продавщицей, – слабо улыбнулась Лиля, чувствуя, как усталость тяжелой давящей волной накрывает ее с головой.

– Да ты уже спишь! Пойдем, я тебе постелила. Ложись и постарайся ни о чем не думать. Утро вечера мудренее.

Катя проводила Лилю в ее комнату и вернулась к себе, включила телевизор. Только вместо фильма она видела лишь несвязные кадры, какие-то нелогичные фрагменты непонятного действа – она никак не могла сосредоточиться и думала только о Лиле. Правильно ли она сделала, впустив квартирантку? И на самом ли деле ей так худо и бедно, что она рискнула сделать этот отчаянный шаг? Ведь у нее в банке лежит небольшая сумма на черный день, и никто не сможет помешать ей взять эти деньги и расплатиться за всю стиральную машинку целиком. Еще и на квартирную плату за год вперед хватит. Кто научил ее так жестко обращаться с деньгами и отложенный рубль брать только в самом крайнем случае? Запаниковала, дала объявление, и теперь вот будет жить с этой непонятной девицей, мечтающей пустить корни в городе.

В это время Лиля, спрятавшись с головой под одеяло, разговаривала со своим мертвым мужем:

– …и не смотри на меня так! Я же знаю, что тебя нет и никогда больше не будет в моей жизни. Отпусти меня, дай мне свободно дышать.

Она выглянула из-под одеяла и уставилась на стоявшую на столе вазу с цветами.

– Я понимаю, что там сыро и холодно, но ты сам во всем виноват. И вообще, я не могу сейчас с тобой разговаривать. Я не дома, как видишь.

Призрак Виталия, пошатываясь, подошел вплотную к кровати и уселся на постель. Лиля зажмурилась…

6

Соседку звали Татьяна Андреевна. Средних лет, в теле, с аккуратно уложенными волосами, в новом меховом пальто. Взгляд настороженный, почти испуганный. Марк подумал, что вчера ошибся, принимая эту женщину за очередную любительницу позубоскалить. Видно было, что этот визит дался ей нелегко, что она нервничает.

– Вчера вы заявили, что вашу соседку, Лилю Бонкову, убили, – напомнил ей Марк.

– Сейчас я расскажу вам о том, как прошел ее день перед смертью, и вы, быть может, сами решите, могла Лилечка покончить собой или нет. А факты самые простые, житейские, я бы даже сказала, женские. Вот ваши люди осматривали квартиру, каждый сантиметр, наверное, изучали, фотографировали. Кто-нибудь из вас обратил внимание на ведро с тестом? Лилечка поставила тесто. Знаете, она печет… вернее, пекла изумительные пышки с маком. Вам, мужчинам, быть может, это ни о чем не говорит, а женщине скажет многое: ну не может девушка, поставившая тесто, отправиться по своей воле на тот свет! Она приходила ко мне за дрожжами. Советовалась, добавлять ли в желток, которым она собиралась смазывать пышки, немного воды или нет. Это было в три часа дня. А умерла она, судя по всему, вечером, раз днем была жива, и еще в пять часов я слышала какие-то звуки, доносившиеся из квартиры, ну, там, звон посуды, голос Лили, говорившей по телефону, шум льющейся воды. В нашем доме удивительно тонкие стены.

– Тесто, – задумчиво произнес Марк. – У вас все?

– Нет. Еще она попросила у меня бегонию, веточку. Я дала ей две: с красными цветами и с желтыми. Она посадила их сразу в землю и прикрыла, как я ее учила, стеклянными банками, тепличный эффект, понимаете? Она не собиралась умирать, это бред! После обеда она была в магазине, пришла с полными сумками, я видела ее, когда она возвращалась. Сказала, что купила маринованные огурцы, три банки, что не беременная, а на солененькое тянет. Она пошутила, понимаете? Вот и посудите сами, стала бы она покупать три банки огурцов, если бы запланировала самоубийство?! И чулок… Я случайно увидела, как его снимали с шеи покойницы. Вы же видели ее, Лилю? Она высокая девушка. У нее не могло быть таких коротких чулок! К тому же я обратила внимание на пакет из-под чулок, и там проставлен размер – двоечка. Поверьте мне, это не ее размер. Эти чулки были бы ей только чуть повыше колена! Вы можете возразить, мол, в квартире живет еще одна девушка, это так, но Катя вообще не носит чулки, это я точно знаю. Однажды, на Восьмое марта, мы собрались втроем – я, Катя и Лилечка, хотели почаевничать, обменялись подарками. И я как раз подарила ей чулки, красивые такие, тонкие, она приняла подарок, поблагодарила, а потом, когда мы еще посидели, выпили, рассказала нам, какой с ней случился казус, как она однажды надела чулки, вышла из дома и прямо на остановке почувствовала, как они скатываются с ног, резинки ослабли, и они сворачиваются в рулоны. Вам, мужчинам, не понять, но она сказала, со смехом, конечно, что с тех пор не доверяет чулкам и предпочитает колготки. Вот такая простая история. Так что Лилечку нашу убили! Кто-то пришел с упаковкой новых чулок, купленной специально для этого случая, и задушил ее. Вы поймите, мы, пенсионеры, много времени проводим перед телевизором, смотрим огромное количество сериалов, читаем криминальные романы. Начитавшись такого чтива, вы уж извините меня за тавтологию, невольно начинаешь обращать внимание на разные мелочи. Вот и вчера тоже. Вы заметили где-нибудь следы борьбы, например? Их нет. Значит, в квартиру вошел человек, которого Лиля знала и которому доверяла. Хотя, конечно, это мог быть и посторонний. Не знаю… Но все равно: я настаиваю на том, что Лилечку убили. Да, вот что еще я вспомнила. Она рыдала, просто белугой выла, когда поняла, что снова осталась одна. Я так думаю, что он кормил ее обещаниями, но потом решил вернуться в семью. Но все равно, хоть она и переживала сильно, но не до такой степени, поверьте мне.

– Возможно, вы и правы, – произнес Марк, имея в виду подозрения Бориса Анджана, судмедэксперта, который обнаружил на шее жертвы следы предположительно пальцев рук. – И я благодарен вам за то, что вы пришли и так много рассказали мне о вашей соседке. Примите мои соболезнования. Лиля была такой красивой девушкой…

– Думаю, что все беды у нее были от ее красоты, – вздохнула Татьяна Андреевна. – Мужики липли к ней, как на мед, но ничего серьезного как будто не происходило… А ведь она была такая, как бы это вам сказать, светлая, что ли. Я редко видела ее с грустным выражением лица. Вот Катя, к примеру, девушка слишком серьезная, даже мрачноватая, словно она постоянно думает только о плохом, пессимистка, понимаете? А Лиля – напротив, с ней было легко, думаю, Катя подпитывалась от нее энергией, если можно так выразиться.

– А вы не знаете, где может быть сейчас Катя?

– Разве она еще не пришла?

– Нет, в ее квартире дежурят наши люди – Катя не появлялась. Вы понимаете, на какие мысли это наводит? Быть может, она имеет отношение к тому, что произошло с Лилей? Быть может, подруги поссорились?

– Ой, что вы такое говорите?! – замахала руками Татьяна Андреевна. – Катя – интеллигентная девочка, она прекрасно относилась к Лиле, и если между ними и бывали конфликты, то мелкие, житейские.

– Например?

– Я знаю один такой случай. Да и то его едва ли назовешь конфликтом. Просто Лиля, по мнению Кати, совершенно не умела тратить деньги. Могла покупать себе то, чего, по мнению опять же таки Кати, она не могла себе позволить. Ох, господи, не знаю, как сказать. Я вот лично думаю, что Катя слишком много на себя брала. Вероятно, считала, что раз Лиля у нее снимает комнату, значит, она как бы не имеет права тратить попусту деньги, что их надо откладывать, к примеру, на свое жилье, и все в таком духе. То есть она призывала Лилю к аскетическому образу жизни. Но Лиля сама знала, на что и куда ей тратить заработанные ею же деньги. Или, я уж скажу правду, подаренные ей деньги. У нее были мужчины, которые помогали ей, и Лиля с радостью тратила их деньги, между прочим, не только на себя, но и на Катю. Духи ей, к примеру, покупала. Какую-то бытовую технику, забивала холодильник едой – питались они вместе. На мой взгляд, им не из-за чего было конфликтовать. И мне очень не хотелось бы, чтобы вы подозревали Катю. Она хорошая. Она любила Лилю. А то, что ее нет дома, тоже можно объяснить. Дело в том, что и у Кати тоже бывали молодые люди. Это же нормально.

– Может, они кого-то не поделили? – спросил Марк и почувствовал, как краснеет. Вот бы узнала эта Татьяна Андреевна, что Катя в этот момент, когда они здесь разговаривают, позирует Рите в мастерской их загородного дома! Господи, и чего только не бывает в жизни…

– Нет-нет, у них были разные вкусы. У Лили ухажеры были шикарные, молодые, на дорогих машинах раскатывали. А у Кати – все какие-то доценты, студенты, один профессор был. И это несмотря на то, что она работает продавщицей в рыбном магазине. Марк Александрович… Так вы запишете про тесто?

7

Зинаида Гончарова лежала в постели с сильной головной болью и сжимала в руке телефонную трубку. Прошло несколько дней с тех самых пор, как любовница мужа, Лиля, избила ее, надавала по голове чем-то хлестким, твердым, острым. Она хотела сразу же по возвращении домой позвонить куда следует, написать заявление, чтобы эту гадину, эту разлучницу, проститутку посадили и чтобы ей впредь было неповадно избивать верных и порядочных женщин. Но триумф Зинаиды в тот вечер, несмотря на полученные тумаки, был так очевиден (муж вернулся домой, отказавшись от любовницы), да и сам Роман на ее попытку позвонить в милицию так резко отреагировал – мол, и не вздумай, это семейные дела, нечего впутывать посторонних, – что вопрос обращения к правоохранительным органам как бы отпал сам собой. Однако теперь Зина поняла, что мужа она вернула лишь физически, то есть он снова ночевал и ел в своей квартире, после работы лежал на ковре перед телевизором между рассыпанными спортивными газетами и журналами, но мысли его, как ей казалось, все еще оставались там, где продолжала обитать его теперь уже бывшая пассия, любовница, подружка с приторным и ядовитым, как ртуть, именем Лиля, и ей захотелось возмездия. К тому же голова нешуточно продолжала болеть, особенно затылочная часть. «А вдруг у меня там образовалась гематома, внутреннее кровоизлияние или вообще опухоль?»

Телефонная трубка своими длинными гудками словно призывала к действию. Ну что такого, если она позвонит в милицию и расскажет историю, правда, не первой свежести, о том, как ее избила гражданка Бонкова? В милиции ей наверняка скажут, что обращаться надо было сразу же, ее бы направили на экспертизу и все такое прочее.

Она положила трубку на место и позвонила мужу:

– Рома? Ты сегодня во сколько будешь? Я такой борщ приготовила…

Но муж почему-то ничего не ответил. Отключил телефон. Тогда Зина еще раз набрала его номер:

– Рома, это ты?

Молчание.

– Рома, почему ты не хочешь разговаривать со мной? Ну что такого я тебе сделала? Мы же с тобой обо всем договорились. Ты же сказал, что все будет по-прежнему. Рома… Что с тобой? Неужели эта стерва так околдовала тебя, что ты забыл о своих детях?

– А… Про детей вспомнила, – вдруг услышала она подозрительно тихий и вкрадчивый голос Романа. – Наша мамочка вспомнила про детей! Детьми, значит, прикрываешься? А наши с тобой отношения тебя уже не волнуют? Я тебе обещал, что буду ночевать дома, обещал?

– Д-да, – пролепетала она, еще не в силах взять в толк, почему Роман так зол на нее. Словно у него есть что-то, позволяющее ему упрекнуть ее в том, что она – плохая мать или жена.

– Рома… А ты случайно не пьян? – осторожно спросила она.

– Да пошла ты!

Она положила трубку на место, поднялась с постели и, придерживая на голове мокрое полотенце, поплелась в кухню. Открыла кастрюлю с горячим, пахучим борщом, налила себе полную тарелку, достала из холодильника сметану, густо намазала ломоть черного хлеба и принялась есть.

«Ну и пусть побесится, – подумала она злорадно, уписывая вкусный борщ, – пусть, все равно он бросил ее, я сама все видела, и то, как он обращается с ней, и как держит ее за руки, словно брезгует ею. Она же вообще как липучка, набросилась на него, хотела схватить. Как будто бы он – ее собственность. Нахалка!»

Даже фраза, брошенная соперницей: «Он тебя не любит, не любит и живет с тобой только ради детей! Я ненавижу тебя, ненавижу!!!» – не смогла испортить аппетит. Зина продолжала есть, даже выловила из кастрюли сочный кусок говядины, посыпала его солью и с удовольствием съела. Потом выпила вишневого компоту, вымыла посуду и вернулась в постель. Скоро придут из школы дети, потом как миленький явится Роман, Зина всех накормит, и жизнь пойдет своим ходом. Ну и что, что он спит под отдельным одеялом? И эта его холодность сменится привычными супружескими отношениями, и в их жизни снова воцарится порядок. Ну, подумаешь, погулял муженек, схлестнулся со шлюхой, с кем не бывает?

В передней раздался звонок. Может, Роман? Стыдно ему стало, что так грубо с женой разговаривал, и решил приехать домой пораньше, поговорить, помириться?

Зина швырнула мокрое полотенце в кресло, машинальным движением поправила влажные волосы, одернула халат и направилась к двери. Но, распахнув ее, вместо Романа она увидела представительного молодого мужчину в сером длинном плаще и мокрой от дождя шляпе. Под мышкой он держал кожаную папку.

– Это квартира Гончаровых?

– Да… А вы кто?

– Роман Гончаров дома?

– Нет его, он на работе. А вы кто? – Она занервничала. Может, с Романом что-нибудь случилось?

– Я следователь прокуратуры, Марк Александрович Садовников. Мне необходимо поговорить с вашим мужем. Я разговаривал с ним по телефону, он сказал, что с минуты на минуту будет дома.

Зинаида мельком взглянула на протянутое удостоверение Марка и распахнула перед ним дверь:

– Проходите, пожалуйста. Что-нибудь случилось? С Романом?

– Нет, с ним все в порядке.

– Вы только разуйтесь, пожалуйста, а то у нас розовый ковер в гостиной.

Она сказала это непроизвольно, просто не могла, как хозяйка и обладательница нового дорогого ковра, не упомянуть об этом.

Но Марк, даже не взглянув на нее, прошел, обутый, мимо двери, ведущей в гостиную, прямо в кухню, где еще пахло борщом.

– Вам говорит о чем-нибудь фамилия Бонкова? – спросил Марк, усаживаясь за стол и раскладывая на столе папку. – Эта девушка вам знакома?

И он разложил на столе фотографии мертвой Лили Бонковой.

Зинаида оторопела. Она молча перебирала снимки и не знала, что сказать. Судя по всему, Бонкова была мертва.

– Что с ней?

– Она повесилась. Вы знали, что она была любовницей вашего мужа?

Не в бровь, а в глаз! Зина как подкошенная опустилась на стул. «Она повесилась… Она повесилась…» – в ушах все еще звучали слова следователя. А может, ничего не случилось, и она просто вздремнула после обеда, а визит следователя – короткий и нервный сон?

– Вы сказали… что эта девушка…

– Она повесилась. Обстоятельства дела таковы, что вы являетесь одной из подозреваемых.

Она не знала, что Марк позволил себе немного покуражиться, тем более что в его словах абсолютно отсутствовала всякая логика. Ведь если девушка повесилась, то о каких подозреваемых может идти речь? Но ему почему-то так не понравилась эта располневшая клуша с весьма подходящим ей именем Зина, и ее движения, и взгляды, которые она бросала на него украдкой, словно оценивая его как мужчину. Если верить соседям, это именно на нее набросилась разъяренная и выведенная из себя предательским поступком любовника Лиля и принялась наносить удары шлепанцем по голове. Интересно. Болит ли у нее сейчас голова или нет?

– Как это – подозреваемая? Что вы хотите этим сказать?! Что это я убила Лилю?!

– Вы же были ее соперницей. Лиля любила вашего мужа, ваш муж любил Лилю, и вот теперь ее нет. Вашему семейному счастью никто не мешает.

– Постойте-постойте… Вот сейчас придет мой муж, и он расскажет вам, как все было!

– Что именно было?

– Наши отношения… Вернее, их отношения… Они закончились. Понимаете, вам, верно, незнакомо чувство, когда вокруг все рушится. Семья, понимаете? Когда мои дети узнали, что их отец живет с другой женщиной, мой сын сказал, что уйдет из дома, а дочка… А Машенька моя… у нее появились седые пряди в волосах! Она очень любит папу. Она же совсем маленькая, ей всего-то шесть лет! Когда я сказала об этом мужу и предложила ему поговорить серьезно о будущем наших детей, о нас, он выслушал меня; конечно, я плакала, мне было страшно, понимаете? Так вот, он сказал, что ему нужно подумать. Но когда Маша подошла к нему, обвила за шею ручонками и сказала ему: «Папа, не бросай нас…»

Марк подумал, что здесь не обошлось без сценария мамаши.

– …и тогда он принял решение вернуться в семью. Сказал, что сделает это немедленно. Я сказала, что хочу сама, своими глазами, увидеть ее, разлучницу. Мне важно было знать, что он на самом деле решился и не передумает. Я должна была поддержать его в трудную, решительную минуту. И мы поехали с ним к ней, к Лиле этой, когда уже стемнело. Роман поднялся к ней и очень быстро вышел. А следом выбежала она, сама не своя, растрепанная, бледная, и бросилась на моего мужа. Она кричала, что любит его, жить без него не может. Ну, и все в таком духе. А потом… – Зинаида подумала о том, что стоит ей только рассказать, как Лиля набросилась на нее и принялась избивать, как ее смерть могут истолковать как месть. Словно жена любовника убила соперницу, чтобы отомстить за все сразу.

– И что она? Что было дальше?

– А потом она закрыла лицо руками и бросилась в подъезд. Вот и все, – беззастенчиво лгала она. – Вы сказали, она повесилась? В смысле… сама? – Она затаила дыхание.

– Следствие покажет.

– Хотите чаю или кофе?

Она еще и сама не могла понять, обрадовалась ли она по поводу того, что Лиля Бонкова повесилась (господи, ее больше нет!!!), или же расстроилась, поскольку перед ней сидел следователь прокуратуры, а это серьезно, к тому же наверняка имелись свидетели их ночной потасовки с Лилей.

И только когда открылась дверь и вошел муж, она сразу поняла, что он в курсе, напился, тяжело переживает и, что самое главное, он ей, своей жене, теперь никогда не простит смерти любовницы.

– Что, рада? – Он, сверкнув глазами, довольно грубо отстранил ее от себя и направился прямо к Марку. – Вы… А я, знаете ли, выпил после нашего с вами разговора. Не мог удержаться.

Роман Гончаров вдруг резко повернулся, и, судя по тому, как быстро выбежала из кухни жена, он словно одним взглядом прогнал ее прочь.

– Радуйся! Вот ведь люди… – И Гончаров, вдруг дав волю своим чувствам, разрыдался.

8

– На следующий день своего пребывания у меня – утром – Лиля упала с кровати, представляете?

– Как это? – не поняла Рита.

На этот раз Рита чувствовала себя в присутствии своей гостьи куда увереннее – Марк знал о том, кого именно она приютила. К тому же, если вчера она выслушивала откровения Кати Пышкиной просто как человек, удовлетворявший свое любопытство и заодно проверявший свои догадки, то теперь перед ней стояла вполне конкретная цель: выяснить, как жила в последнее время Лиля Бонкова, с кем встречалась и, главное, кому могла понадобиться ее смерть. Другими словами: кто и за что мог убить Лилю? В том, что Лилю не могла убить сама Катя, Рита нисколько не сомневалась. Иначе не оставила бы ее у себя в доме ни минуты.

– Она застилала постель, надавила коленом, чтобы расправить покрывало, и в это самое время кровать развалилась, а Лиля упала и больно ударилась. Между нами говоря, я делала ей даже примочку на локоть, мочой. Вот такая подробность. Вы не представляете себе, как же мне было стыдно. Тоже мне, хозяйка квартиры, подсунула жиличке сломанную кровать! А если бы она покалечилась по-настоящему? Я уж извинялась-извинялась, но Лиля отнеслась ко всему этому с юмором, легко. Сказала, что если убрать сломанные ножки, то можно спать и на полу. И в этот же день она сама отправилась на поиски работы.

– И как, нашла?

– Нет. Но она нашла кое-что посущественнее, чем деньги. Я вот вам расскажу сейчас, а вы мне не поверите. Так получилось, что в те дни в центре города шли ремонтные работы, на тротуарах перекладывали плитку, и Лиля на своих шпильках попала как раз между старыми, разбитыми плитами, да так сильно споткнулась… У нее сразу же обнаружилось растяжение. Но она-то поняла это не сразу. Она ведь упала, сильно ушиблась, нога распухала прямо на глазах.

– Надо же, как не повезло девушке! Сначала с кровати упала…

– Вот и я о том же. Но не все так просто. Она упала, прямо растянулась на земле, среди строительного мусора. Руку еще так неловко вывернула. И когда стала подниматься, то здоровой рукой оперлась на что-то круглое, мягкое, что было присыпано строительным мусором. Рита, представляете, это был тугой такой рулончик денег, долларов, перетянутый розовой резинкой! Вот что это – ей бог послал?

– И сколько же там было? – Это действительно показалось Рите неестественным, потрясающим.

– Три тысячи баксов, вот сколько. И вы думаете, что моя квартирантка сразу же, хромая на больную ногу, побежала в банк и открыла счет, положила туда денежки? Ничего подобного. Она же как птичка. Живет тем, что бог пошлет. Она купила кровать. Хорошую удобную кровать, и привезла ее в мою квартиру. Сияла, как медный грош. Так радовалась этим деньгам! Еще одежды кое-какой прикупила, сказала – чтобы устроиться на хорошую работу, надо приодеться; купила косметику, продукты, но это уже вечером, мы с ней вместе по магазинам ездили. На такси, представляете? И так много всего накупили, я уж думала, что у нее больше денег не осталось, оказывается – нет.

– Тебя шокировал ее поступок? В смысле, покупка кровати?

– Но ведь это же большие деньги! Она еще работу не нашла, а кровать покупает. И ведь не себе же, она мне прямо так и сказала, что если съедет с моей квартиры, то кровать все равно мне оставит. Мы с ней одну ночь даже вместе спали – опробовали койку. Широкая, мягкая, удобная, просто шикарная!

– Мне кажется, я знаю, что случилось потом, – Рита лукаво взглянула на Катю. – Она дала тебе денег и заставила расплатиться за стиральную машинку.

– Да, вы правы. Именно так все и было. И отказаться я не смогла, уж слишком легко достались ей эти деньги.

– А ведь она была хорошим, добрым человеком, – произнесла Рита дрогнувшим голосом. – И мне действительно трудно воспринимать сейчас то, что ты рассказываешь о ней, только потому, что ее нет в живых. Это несправедливо.

– А я ей, дурища, тогда позавидовала! Вы увидите, я ведь и дальше буду ей завидовать. Она и с кровати упала, и на улице упала, ногу растянула, казалось бы, это с нее надо было писать сценарий фильма «Невезучие», но, с другой стороны, эти деньги… Она нашла деньги! Но и это еще не все. Представьте себе, что, когда добрые люди, простые прохожие, погрузили ее на такси и отвезли в травмпункт, там, ожидая своей очереди, она познакомилась с мужчиной. Они просто обменялись телефонами, и все. Он подвернул ногу. Потом оказалось, что он – владелец магазина «Bell», это дорогой парфюмерный магазин. И Семен Сквозников станет ее первым и постоянным любовником, другом.

– Он взял ее на работу? – предположила Рита, не переставая удивляться ходу событий.

– Не сразу. Сначала просто звонил ей, назначал встречи, но она же болела, у нее нога долго не проходила. Думаю, нам не стоило в тот вечер таскаться по магазинам, надо было ей отлежаться. Ну, а потом, когда она могла уже двигаться, он пригласил ее в ресторан. И, надо сказать, она всегда рассказывала мне обо всем, что с ней случалось. Конечно, Семен был женат, имел двоих детей. Но их, по-видимому, это не особенно-то смущало. Они встречались на квартире, которую он то ли снимал, то ли она была его собственной. Лиля в ходе своего бурного романа расцветала прямо на глазах.

– А как же ее синяки? Как он воспринял их, ведь, когда он увидел ее в первый раз там, в травмпункте, она выглядела – не приведи боже.

– Она сказала Семену, что ударилась при падении, когда растянула ногу. И все выглядело довольно-таки правдоподобно. Хотя, я думаю, при ее патологической честности, она вполне могла позже, уже при личной встрече, рассказать ему о своем муже, который бил ее. Но его это, как видите, не оттолкнуло. И я так понимаю, что мужчине вообще все равно, кто есть кто. Главное – это внешность и душа женщины. А Лиля была очень красивой девушкой, и душа у нее была открытая, светлая. – Катя достала платок и высморкалась.

– И что же было потом? Она переехала на квартиру к своему Семену? Голову вот так поверни, хорошо? Да-да… Вот так.

– Да любая бы на ее месте так поступила! Ведь это же экономия: за квартиру не платить, за свет, телефон, за еду, наконец. Когда живешь с мужчиной, то расходов вообще никаких – ты же находишься на содержании! И тут я узнала Лилю с другой стороны. Она, эта деревенская простушка, битая-перебитая жена, вдруг заявляет мне, что жить будет у меня, ничего в этом плане она менять не собирается и, несмотря на то что является любовницей богатого человека, она все равно будет работать, пусть даже и в его магазине, а почему бы и нет? Она сказала мне с завидной уверенностью, что мужчина будет ее уважать еще больше, если она займется чем-то полезным и приносящим пусть и небольшие деньги, вместо того чтобы целыми днями валяться на кровати перед телевизором. Знаете, после этих слов она стала мне еще симпатичнее. Больше того, я со своими принципами не знаю, как поступила бы на ее месте, не исключаю даже, что бросила бы работу и попробовала себя в роли содержанки. Отдохнула бы, наконец, от забот и проблем. Но Лиле надо было что-то другое. Она хотела быть на людях, вероятно, понимала, что ее красота не должна быть скрыта от людских глаз. Господи, Рита, я же совсем забыла! Я принесла ее фотографии, это фотосессия, Лилю снимал один известный саратовский фотограф. Вы увидите, какая она была красавица!

И Катя, словно забыв о том, что позирует, вскочила и бросилась к двери, вернулась с пакетом и достала альбом:

– Вот, смотрите!

Рита, сжигаемая любопытством, раскрыла альбом, и на нее сразу же посмотрели зеленоватые, как морская волна, длинные русалочьи глаза. Светлые волосы до плеч, короткая челка. Маленький аккуратный нос, тонкие бледные губы. Но сколько тоски и грусти было в этом взгляде! И как этот образ не вязался с тем, что рассказывала о погибшей подруге Катя. Да, безусловно, чувствовалось, что Лиля добрая, мягкая, но чтобы она светилась оптимизмом? Да в ее душе поселилась такая черная меланхолия, что не заметить этого было просто невозможно.

На остальных снимках Лиля позировала в роскошных старинных нарядах, явно позаимствованных в театре оперы и балета, и как хороша была она в завитом парике, украшенном бутонами шелковых роз, или, наоборот, в парике под каре – брюнетка с лукавым взглядом, исполненным невыразимой боли. Даже когда она улыбалась, показывая ровные белые зубки, все равно чувствовалось, что что-то гложет ее, мучает.

– Да, действительно, очень красивая девушка. И фигурка у нее отличная, таким ножкам могла бы позавидовать сама Николь Кидман. В черном гимнастическом трико она смотрится потрясающе. И грудь пышная, все при ней. А что, Катя, красота ведь тоже капитал, – произнесла Рита с чувством, позабыв о том, что сидящая перед ней девушка обладает вполне заурядной внешностью и может обидеться.

– Вот и вы тоже позавидовали, ведь так? – уцепилась Катя за возможность оправдаться перед своей слушательницей. – Но вы-то, Рита, очень красивая женщина, и вам, быть может, не так больно было бы видеть перед собой на протяжении многих месяцев такую… скажем, природную красоту… Что бы она ни делала, во что бы ни была одета, как бы плохо себя ни чувствовала – ей шло все. Даже болезнь. Даже печаль.

– Но что-то слишком часто в кадрах она грустная, ты не находишь?

– Так у нее же всегда были какие-то проблемы. Как и у всех нас. Она была впечатлительной, расстраивалась по пустякам, иногда по ночам плакала, я знаю. И мне кажется, что все ее слезы были от неустроенности. Что она понимала: пока она молода и нравится мужчинам, они уделяют ей внимание, любят ее, а когда она постареет, что станется с ней?

– Ничего не поняла, – Рита замотала головой. Ей показалось, что Катя сказала какую-то пошловатую банальщину. С чего бы это? – По-твоему, все красивые женщины должны плакать из-за того, что нравятся мужчинам?

– Да нет же. Просто она хотела, я думаю, семьи. А с Семеном у нее не было никакого будущего. Да и жилья своего тоже не было.

– Так она устроилась в магазин своего любовника?

– Да, он ее взял. Поручил одной опытной женщине обучить ее всему, и уже очень скоро она стала получать проценты от продаж. То есть он положил ей, помимо оклада, еще и процент, и знаете почему? Потому что покупательницы шли именно к ней, и она обслуживала их так, как не могла обслужить ни одна из работающих там продавщиц.

– Вероятно, у нее начались конфликты с теми, кто там работал?

– Да, но она относилась к этому легко. К тому же она сама говорила мне, что все в их руках и что никто не мешает им работать так же, как и она. Понимаете, есть такие продавцы, которые как бы навязываются, нервируют покупательниц, ставят их в неловкое положение. С Лилей же все было иначе. И если раньше до ее появления в магазине все пробники выливались на голову самих продавцов или их подружек, то Лиля пользовалась ими исключительно для работы, щедро поливая духами потенциальных покупательниц. И они всегда возвращались к ней, покупали. И еще. Лиля научилась обращаться с дорогой косметикой, и когда покупательницы видели ее, такую красивую, накрашенную, то, пользуясь ее общительностью, всегда спрашивали, какой тушью или тенями пользовалась она сегодня, каким тоном помады, и прочее.

– В сущности, ты рассказала мне простые вещи. Но что принесла Лиле эта работа? Деньги? Удовлетворение?

– Ей нравилось находиться там, продавать хорошую косметику и быть на виду, на людях. Я думаю, что тот мир, в котором она оказалась, был таким разительным контрастом ее Хмелевке, что она долгое время испытывала прилив радости и жизненных сил, живя другой, как бы это выразиться поточнее, красивой, что ли, жизнью. И при этом ей хотелось сохранить самоуважение и не зависеть от мужчины.

– Что ж, за это ее можно только уважать, – согласилась с ней Рита. – Хотя, на мой взгляд, для такой девушки из глухой деревни желание быть независимой и работать, когда можно не работать, более чем удивительно. С другой стороны, она ведь могла выбрать для себя такую линию поведения, полагаясь именно на опыт своей прошлой, замужней жизни? Быть может, это было продиктовано страхом снова оказаться во власти мужчины и быть вынужденной терпеть в дальнейшем вероятную грубость? Неужели она была настолько дальновидна или просто умна, сильна? Ты не устала позировать?

9

Лиля лежала на новой кровати, под новым одеялом и плакала. Сейчас, когда она была одна и ее никто не мог видеть, разве что покойный муж, примостившийся где-то рядом, на стуле или на подоконнике, она могла позволить дать себе волю чувствам. Как же много всего произошло в этот день! Да мыслимо ли вообще выдержать такое живому человеку?

– Это тебе за твои грехи, – пьяно икнул где-то совсем рядом Виталий. – А ты как думала? Отрезала от себя кусок прошлой жизни, с кровью, можно сказать, с тиной, и теперь будешь жить себе чисто и правильно?

Она давно уже решила – не ввязываться в пустые разговоры с призраком. К тому же стоило ей только включить лампу, как он сразу же исчезнет и комната будет пуста. Но нога так разболелась, да и голова разламывалась от боли, а перед глазами, как в калейдоскопе, продолжали вертеться цветные картинки прожитых часов. Вот она идет по улице, легкая, чистая, с развевающимися волосами, и теплый ветер треплет полы короткой цветастой юбки, и мужчины, встречающиеся на ее пути, смотрят только на ее открытые ноги, на ее красивые стройные бедра и узкие щиколотки. И помыслы ее были такими же чистыми, как и ее тело (о душе она старалась не думать), ведь она собиралась найти работу. И как такое могло случиться, что каблук попал между каменными плитками, и она, такая нарядная и красивая, полная радостных сил и предчувствий, споткнулась и упала, в самом центре города, у всех на глазах?! Юбка задралась, она это почувствовала, потому что ветер, разрезвившись, поднял невесомую ткань вверх, обвивая талию. Боль в ноге не давала несколько мгновений пошевелиться, и только спустя какое-то время, когда она, как показалось Лиле, утихла, она попыталась встать, оперлась рукой об острые раскрошенные камни плиток, битое стекло, пыль, грязь. Главным было одернуть юбку и подняться, чтобы на нее не глазели прохожие. Конечно, кто-то подошел, помог подняться. Рука нащупала что-то мягкое, округлое, быть может, что-то выпало из ее сумочки? И, думая, что именно выпало, она опустила взгляд и увидела, что это деньги. Как в кино, подумала она и улыбнулась. Сейчас на нее набросится милиция с криком: «Воровка! Держите ее!!!» Теперь, после того, что случилось в ее жизни, она должна жить в постоянном ожидании расплаты за содеянное. Это же так просто. И платить за свой грех она начала с тех самых пор, как приехала в город. Устроилась на квартиру, переночевала; казалось бы, как хорошо все складывается, и тут вдруг это падение с кровати. Она была уверена, что во всем городе в это утро с кровати не упал никто, кроме нее. И это только начало. Теперь еще одно падение. Вероятно, она сломала ногу. Плюс деньги, неизвестно откуда взявшиеся в куче пыли и строительного мусора. Она ожидала подвоха, но пока что кто-то очень заботливо усаживал ее в такси, говорил на ухо что-то хорошее, ласковое, словно ее уже давно ждали в этом городе, следили за каждым ее шагом и вот теперь, когда она споткнулась, все, кто был поблизости, бросились ей на помощь. Затем эта встреча в коридоре больницы, мужчина, который не сводил с нее глаз, его слова, обращенные к ней, его внимание, участие, номер телефона. Мужчина был слишком хорош, чтобы не быть подлецом. Ей показалось, что в самом конце коридора, в дурно пахнувшей лекарством и болью темени появилось бледное пятно: Виталий, помахавший ей голой рукой: мол, флаг тебе в руки, женушка! И откуда-то потянуло сладко тиной, тухлым болотцем… Ее чуть не стошнило.

Доктор сказал, что это всего лишь растяжение, ей туго забинтовали ногу, объяснили, какие следует делать примочки, и, конечно, – покой, покой…

По дороге домой, тоже в такси, она вдруг попросила остановить машину, зашла в обменный пункт и обменяла несколько долларовых купюр, которые вытащила из тугого рулона. Боялась, что они окажутся фальшивыми. Однако они были настоящими.

Дальше все происходило как в тумане. Первый же мебельный магазин оказался настолько хорош, что она, забыв на какое-то время о боли в ноге, бродила по залам, присаживалась на диваны и кровати, пока не выбрала ту, о которой и мечтать не могла: с высокой резной спинкой, с белым шелковым мягким матрацем. Потом ткнула пальцем в витрину с постельным бельем и покрывалом, полотенцами и халатом. Спросила, можно ли расплатиться долларами. Ей пошли навстречу. Мысль, что за ней следят, что кто-то, подкинувший ей эти деньги, находится где-то рядом, забавляла ее и одновременно приводила в ужас. Интересно, как он (владелец этих денег) отнесется к ее затее купить кровать?

И уже когда на ее глазах кровать упаковывали и заносили в большую машину (Лиля в это время сидела в удобном кресле и пила предложенный ей кофе), она вдруг поймала себя на том, что сходит с ума. Что так дальше продолжаться не может. С чего это она взяла, что деньги ей подкинули? Кто и зачем? Это там, наверху, все видят и знают, а здесь, среди таких же, как и она, грешных людей, все происходит случайно. Просто кто-то обронил деньги, возможно, они выпали из кармана какого-то подвыпившего человека (у которого, кстати, денег – куры не клюют). А она случайно нашла их. Значит, так тому и быть.

Кровать погрузили. Лиля села рядом с водительским местом и улыбнулась. Вот Катя удивится!

Катя удивлялась весь вечер, пока они тратили деньги.

– Ты не подумай, я не грабила банк и вообще никого не грабила, – начала успокаивать ее Лиля с самого порога, опережая появление грузчиков с кроватью. – Я нашла деньги и решила купить кровать. Денег много, живем!

Но вечер закончился. Бутерброды с икрой съедены, все новое примерено, оценено, но радости нет. И только страх. Да такой, что давит на грудь и липкой холодной лапой душит, душит…

…Она смутно помнила свадьбу. Так, просто куча народу в тесном деревенском доме, где она жила сначала с матерью, а потом – одна, длинные столы, накрытые одолженными у соседей скатертями, холодные котлеты, украшенные зернами граната, селедка, желтая от жира и посыпанная зеленым луком, салат из капусты (подветренный, сухой, словно бумажный) и бутылки, бутылки… Виталий в белой рубашке и пьяный, счастливый, с налитыми кровью глазами и мокрыми губами. Сидя в белом платье за столом и уставившись на кремовые розы на свадебном торте, Лиля спрашивала себя, как вообще могло такое случиться, что она выходит замуж за Виталия, парня, которого она знала с детства и который никогда ей, в сущности, не нравился. Но как-то так случилось, что именно он первый поцеловал ее после танцев, первый затащил ее, рыдающую после похорон матери, на кровать, первый, кто позвал замуж. И все как-то не задалось у них с первого дня. После свадьбы он продолжал пить вместе с дружками, потом, как водится, утопил в пруду фермерский трактор, за который надо было выплачивать.

А однажды пришел домой под утро, сказал, что был у блядей: постели, мол, у порога, я не чистый. Бежать было ей некуда – они жили в ее доме. Простить его она так и не смогла, и он, зная это, зачастил в соседнее село, все по тому же, известному всем местным мужикам, адресу. Пил, потом начал ее поколачивать, причем беспричинно, просто так, от тоски. Лиля сначала работала на почте в отделе посылок, потом ее вежливо так попросили оттуда уйти – надо было принять какого-то своего человека. Вот и получалось, что Виталий не работал, а если и калымил на строительстве дач, то все деньги либо с него выколачивал фермер, чей трактор он загубил, либо он их пропивал, пока фермер не знал, что он при деньгах.

А потом приехала она. «Принцесса английская» – писательница-журналистка, серьезная, умная и свободолюбивая женщина. Таких женщин не бьют, не унижают, не оскорбляют, их любят и носят на руках. Она уехала в свою Англию, в Лондон, к мужу, который снимает фильмы про любовь, а Лиля с десятком униженных и превращенных в почти животных женщин остались жить дальше и терпеть, терпеть…

Две ночи Лиля не спала. А на третью, дождавшись мужа, зарезала его ножом. Легко так вошел нож, куда-то в спину, потом в живот. Крови было так много, что она сразу поняла: ее посадят. Но план свой все равно довела до конца. Уложила труп Виталия на старую детскую коляску (ноги волочились по земле с таким страшным звуком), ночью повезла на окраину деревни, в старый заброшенный двор, и сбросила в колодец. Вернулась домой и долго отмывала кровь. Тряпки сжигала на следующий день в лесу, чтобы в печке не осталось ни следа. А соседке сказала, что Виталий в Москву подался, на заработки.

Оставшись дома одна, долго не могла понять, хорошо ей или плохо. Иногда даже казалось, что ничего и не было – Виталий действительно уехал в Москву. Так обманывала себя, что впору было самой поверить.

Виталия никто не искал, никому не было до него дела, и Лиля, не дожидаясь, пока заживут синяки на лице, оставленные мужем за сутки до смерти, собралась и поехала в областной центр, в Саратов. Лишь бы только не оставаться в доме, где, как ей казалось, пахло кровью, перегаром и почему-то тиной. К тому же именно там, в этом доме, она впервые увидела призрак мужа и услышала какие-то булькающие, трудно различимые слова, похожие на упреки. Чтобы не сойти с ума, попытаться начать новую жизнь, свободную, без мужа и вообще без мужчин, она поехала куда глаза глядят. А пришла в себя уже на вокзале. Долго стояла у объявления о сдаче комнаты, потом позвонила. Познакомилась с Катей.

Сколько раз она представляла себе, что рассказывает эту леденящую кровь историю о том, как она убила мужа, и всякий раз Катя как бы спрашивает ее: неужели надо было обязательно убивать, почему ты просто не разошлась, не бросила его? Это был самый трудный вопрос. Почему? Да потому, что развода бы он не дал, а если бы даже их и развели, то он все равно никуда бы не делся, продолжал бы жить в ее доме, трепать ей нервы, бить ее. Но, отвечая мысленно таким образом, она понимала, что это не ответ, в такое трудно поверить. Но признаться Кате или кому-нибудь другому в том, что она хотела его убить просто потому, что ненавидела, чтобы отомстить за все то зло, что он причинил ей, считая ее своей собственностью, она не могла. Как не могла признаться и в том, что, несмотря на все свои кошмары, которые ей пришлось пережить в первые часы после убийства, она все равно где-то в глубине души испытала великое чувство облегчения.

«Я – убийца».

…Дрожащей рукой она дотянулась до ночника, вспыхнул свет, и комната снова стала теплой и уютной, как прежде, и не было нигде ни Виталия со своим болотным запахом утопленника, ни его булькающего голоса. Кошмар кончился. Завтра будет новый день, новые встречи, быть может, новая работа. И новая жизнь.

10

Роман Гончаров посмотрел сначала на жену, потом на Марка, и Марк, поняв смысл ситуации, попросил Зинаиду выйти из кухни. Глядя на нее, трудно было догадаться, что она испытывает, понимая, что разговор между мужем и следователем прокуратуры пойдет явно не о ней, а о той, другой, которая даже после своей смерти продолжает отнимать у нее мужа, его любовь, его чувства. Даже мертвая, Лиля стоит между ними.

– Расскажите, Роман, как и при каких обстоятельствах вы познакомились с Лилией Бонковой?

– Седьмого марта я пришел в магазин «Bell» покупать подарок жене. Увидел Лилю за прилавком – и все… Больше я не мог думать ни о ком другом. Я спросил ее, какие духи самые лучшие. Вопрос идиотский, это понятно, духи – дело вкуса, но я должен был услышать ее голос, увидеть, как она двигается. Когда она вышла из-за прилавка и прошла к стойке, на которой стояли духи, наклонилась и принялась выбирать коробку, и я увидел ее фигуру, ее точеные ножки с гладкой нежной кожей, она была в тонких прозрачных колготках, такая теплая, женственная, изящная… Словом, я начал сходить с ума. Она приносила мне одну коробку за другой, ставила на прилавок, предлагала мне какие-то картонки с запахами, чтобы я мог выбрать духи, но потом я сдался, сказал, что запутался, и тогда она принесла мне кофейных зерен. Я не понял, да мне было и не до зерен, я смотрел – и видел ее… без одежды.

И тут Роман, вероятно, понял, что рассказывает о своей любви к женщине, которую только что потерял, не лучшему другу, который готов слушать тебя часами с понимающим видом, а следователю прокуратуры.

– Продолжайте, – сухо бросил Марк, отлично представляя себе Лилю в магазине, предлагающую своему будущему любовнику духи для его жены. Хотя ее образ каким-то невероятным образом расслаивался на детали внешности, присущие Рите. Это ее стройные ноги Марк увидел, слушая Гончарова.

– Я купил самые дорогие духи и подарил ей. Поздравил с наступающим женским праздником и вышел из магазина, трясущийся, потный, ничего не соображавший. Мне было и хорошо и плохо одновременно. Но я точно знал, что вернусь сюда уже очень скоро. По дороге я зашел в другой магазин и купил жене павлово-посадский платок. К шубе. Знал, что она такой хотела, в красно-зеленых тонах.

– И когда вы начали встречаться с Лилей?

– Прошло довольно много времени, прежде чем она согласилась на свидание со мной. Я продолжал приходить в магазин почти каждый день, пытался заговорить с ней, но вокруг нее всегда толпилось много покупательниц. Сначала мне казалось, что она нарочно так долго беседует с каждой, чтобы помучить меня. Но потом, когда я провел там довольно много времени, мне стало ясно, что она испытывает удовольствие от своей работы. Она очень хорошо понимала женщин, была с ними внимательна, подбирала им духи терпеливо, пытаясь понять, какой именно запах подходит той или другой женщине. Господи, да что я такое говорю?!

Он вдруг обхватил себя ладонями за голову и закачался, застонал:

– Ее нет, а я как идиот рассказываю о каких-то там духах, покупательницах! Да разве это сейчас, когда она умерла, имеет хотя бы какой-то смысл? Как это случилось? Почему? Я же ей все объяснил… Она не должна была, не могла… Я знаю даже, какие чувства она испытывала ко мне в последние дни своей жизни. Презрение, понимаете? Она стала презирать меня за то, что я вернулся в семью, в ложь, в гнилое затхлое болотце, как она называла мою семью. Она говорила это не потому, что была злая, нет, она любила меня и не хотела, чтобы я мучился. А у меня дети… Я не знал, что мне делать. Я запутался. Одно скажу: когда я объявил ей о своем решении, а сделал я это как последний трус, прячась за юбку жены, она сначала расхохоталась мне в лицо, а потом вдруг бросилась ко мне, схватила так, словно я падал, а она держала меня. Но разве мог я предположить, что она держалась за меня сама!

– Она могла сама уйти из жизни или же вы предполагаете… убийство? – спросил Марк его прямо в лоб. – Дело в том, что некоторые факты указывают на то, что Лиле могли помочь отправиться на тот свет. Скажите, Роман, кто мог бы хотеть ее смерти?

– Что вы сказали: убийство? Нет, вы что?!

И тут вдруг он как-то странно посмотрел на Марка, и лицо его побледнело.

– Мне кажется, теперь я понимаю, почему вы здесь. Вы думаете, что это я убил Лилю? Да? Но это не так…

Он был напуган, растерян и смотрел на Марка с видом человека, не знающего, какие еще найти слова, чтобы снять с себя подозрения.

– Да и зачем мне было?..

– Вы же собирались вернуться в семью, а Лиля препятствовала вам в этом, разве не так? Вы же сами только что говорили, что она хваталась за вас как за соломинку, что она никак не могла свыкнуться с мыслью, что теряет вас. Вы поймите, Роман, это всего лишь предположения, подозрения. Ваша любовница убита. Конечно, если она не сама, перед тем как удавить себя чулком, удушила себя же руками, поскольку на шее имеются следы пальцев рук… Экспертизой не установлены пока детали, но картина, в общем-то, ясна: кто-то, кого Лиля знала и кому доверяла настолько, чтобы впустить в свой дом, пришел к ней и убил. Скажите, где вы были в ночь с одиннадцатого на двенадцатое ноября, приблизительно между часом и тремя ночи?

– Дома, где же еще! Жена может это подтвердить.

– Жена тоже была дома? – бесстрастным голосом спросил Марк.

– Какие странные вопросы вы задаете. Вы что же, думаете, моя жена отправилась к Лиле и удушила ее чулком? И что я буду покрывать ее? А она в случае, если я убил Лилю, обеспечит мое алиби? Да все это глупости! Я любил Лилю! Кроме того, несмотря на то что я расстался с ней, я бы мог еще к ней вернуться, поскольку понимал, что обманываю себя, с женой я все равно не буду никогда счастлив, понимаете? Да с Лилей мне было так хорошо… И за что мне ее убивать?

Сколько раз Марк слушал подобные оправдания, и как хотелось ему поверить в услышанное, но поступки людей, как это ни странно, не всегда подчинялись логике. Мужчина, любящий страстно женщину, убивал ее в порыве чувств, будь это ревность или прилив жгучей ненависти в момент, когда он застает ее с другим мужчиной.

– Скажите, у Лили был кто-нибудь еще, кроме вас?

– Вот! Наконец-то! Вопрос так вопрос. Был. И она никогда не скрывала от меня то, что время от времени видится с этим мужчиной. Это был ее хозяин, точнее, хозяин магазина, в котором она работала, – Семен Сквозников. Лиля уверяла меня, что между ними все кончено, хотя они и пережили бурный роман, и это она тоже от меня не скрывала, но отношения разладились. Лиля не желала иметь дело с человеком, от которого зависела по работе. А уходить из магазина тоже не собиралась, ей нравилось там работать. Конечно, я ревновал ее к Семену, он хороший, интересный мужик, умный, его уважают в городе, да и не бедный, это факт. Я тоже не нищий, но Сквозников – это фигура…

– Значит, она говорила вам, что в момент вашего романа с ней между ними все закончилось?

– Думаю, она не обманывала меня. Да и какой смысл ей было врать, ведь стоило ей только захотеть бросить меня, как она сделала это не задумываясь.

– Она любила его?

– Да разве поймешь этих женщин? Мне казалось, что она любит меня. Что ей со мной легче, проще, что я ей ближе, чем господин Сквозников. Но что на самом деле творилось в ее душе, разве кто-нибудь знает?

Марк подумал, что все сложности в жизни красивых женщин происходят от полной неразберихи с их мужчинами. Такое впечатление, что они мужиков коллекционируют, находясь в постоянном процессе сравнения – какой же из них лучше, или же, о чем пока не принято говорить в обществе, женщины так же полигамны, как и мужчины? И им так же требуется разнообразие? Но если окажется, что это – истина, покрытая пока что слоем подкрепленной наукой и человеческим опытом принадлежности к полигамии мужчин, то, когда она станет аксиомой, чего можно ждать от Риты?! И она, быть может, тоже страдает потихоньку от невозможности время от времени менять мужчин?

Марк при этой мысли помрачнел. Рита – красивая женщина, много красивее Лили, которая завела себе гарем… Стоп. Гарем. А почему бы не спросить Романа о существовании других мужчин?

– Другие мужчины были в ее жизни?

– Она была, с одной стороны, человеком открытым, но в какой-то степени и скрытной, особенно когда дело касалось ее личного времени, как она говорила. Вот когда оказываешься рядом с ней, разговариваешь, словно бы находишься под действием ее улыбки, ее любви, и тебе кажется, что ты у нее единственный, только с тобой она такая лучистая, что ли, нежная, ласковая. Но когда звонишь ей и слышишь, что она занята, да еще и голос у нее при этом не то что даже недовольный, а какой-то странный, холодный, словно она слышит чужого человека и не понимает, зачем ее вообще побеспокоили… Не знаю, поняли ли вы меня… Вот тогда становится не по себе, и ты начинаешь понимать, что ты у нее, быть может, и не один, и вообще в ее жизни ты – лишь эпизод. И дело, возможно, даже не в мужчинах, а в том, какую роль конкретно эта женщина отводит тебе.

Последние слова Роман Гончаров произнес совсем уже убитым тоном.

Из всего услышанного Марк понял одно: у Лили было много любовников. Но пока что он знал имена только двух: Гончарова и некоего Сквозникова.

– Роман, вы бывали в квартире, где жила Лиля?

– Несколько раз, да и то когда мы точно знали, что Кати долгое время не будет дома.

– Вы сейчас проедете вместе со мной, чтобы попытаться выяснить, не пропало ли что-то ценное из ее вещей. Может, по дороге вспомните еще что-нибудь важное.

В машине Марк подумал, что надо бы расспросить об этой Лиле Риту, она наверняка уже знает о ней гораздо больше Гончарова.

11

Катя вышла из мастерской Риты опустошенная, с чувством, что она выложилась перед совершенно посторонним человеком. Странное дело, думала она, стоя под душем и смывая с себя горечь признаний и разочарование, которое не покидало ее с тех самых пор, как она закрыла рот и перестала откровенничать с этой странной художницей. Когда она находилась с ней рядом, позируя ей, единственным ее желанием было говорить о Лиле. Сейчас же, когда они обе утомились и Рита предложила ей отдохнуть перед обедом, у нее было ощущение, что она прилюдно вывалялась в грязи. Но, с другой стороны, было и еще одно чувство, которое и являлось тем главным, которое оправдывало ее поток откровений: облегчение, которое она испытывала, выговариваясь перед чужим, в сущности, человеком.

И зачем я призналась в своей зависти, думала она, намыливаясь губкой и вспоминая каждое сказанное ею в мастерской слово. Конечно, можно было внушить себе мысль, что Рита – как попутчик в поезде, расскажешь ей все, и вы с ней больше никогда не увидитесь. Однако она должна была признаться себе, что такое знакомство льстило ее самолюбию и ей нравилась отведенная ей роль одновременно натурщицы и собеседницы, что ставило ее с Ритой Орловой, известной художницей (о ней она успела прочесть в Интернете), в положение равных. Да и вообще, находиться в ее загородном доме, наблюдать жизнь интересной женщины, да еще и молодой мамы, которая на удивление много и как-то радостно работала – за что бы она ни бралась, – было для нее удовольствием… Правда, в перерывах между работой над портретом они вместе что-то готовили, а Катя с удовольствием нянчилась с маленькой Фабиолой.

Катя вышла из ванной, вытянулась на кровати в отведенной ей комнате неподалеку от мастерской (светлой, заставленной букетами и пахнущей красками и растворителями) и закрыла глаза. Господи, неужели она больше никогда не увидит Лилю? Этого не может быть…

Вспомнился вечер, когда она, воротившись домой раньше Лили (рыбный магазин уже открыли, и Катя вернулась на работу), сидела в кухне за столом, перед зеркалом на ножке, и на манер одной американской актрисы, игравшей в каком-то старом жанровом фильме продавщицу рыбного магазина, натиралась свежим лимоном, чтобы отбить запах рыбы. Разрезав лимон пополам, она, слегка надавливая на него, растирала руки, плечи. В эту минуту она испытывала чувство, похожее на умиротворение. Все в ее жизни в этот вечер казалось ей стабильным, правильным, полным смысла. Она снова работала, жила вместе с квартиранткой, оказавшейся вполне симпатичной и доброй девушкой, регулярно вносившей плату за жилье и даже время от времени помогавшей ей продуктами и разными другими приятными мелочами. К тому же с ее же помощью был полностью выплачен кредит, что позволяло Кате, человеку ответственному и беспокойному, почувствовать себя более уверенно.

На плите томилась гречневая каша, в духовке – сковородка с отбивными. Выстиранное в новой машинке белье сушилось на балконе, полы были час тому назад вымыты, и в квартире пахло чистотой и лимоном. А в буфете их с Лилей ждали две ромовые бабы.

Она сразу услышала, как открылись дверцы лифта и по бетонному полу зацокали тоненькие каблучки ее жилички. И так высокая, да еще высоченные шпильки носит. Но какими красивыми были ее новые туфельки и как роскошно она в них смотрелась! Катя подумала, что в своем рыбном магазине она вряд ли смогла бы простоять целую смену за прилавком в таких туфлях, как бы ни хотела этого. А вот Лиля терпит, постукивает каблучками по сверкающим мраморным полам магазина «Bell», переходя от одной витрины к другой, улыбается своими белыми зубками всем подряд, предлагая духи, и кажется, что весь мир у ее ног и что она сама – олицетворение комфорта, красоты, женственности и ухоженности. Не девушка, а манекен. Размалеванная кукла…

Катя вдруг поймала себя на мысли, что и рада приходу Лили, и одновременно нет. Вспомнилось название фильма с Кароль Буке и Жераром Депардье: «Слишком красивая для тебя». Так вот, Катя хоть и не была мужчиной, но ее жиличка была слишком красивой для нее, для Кати. И на ее фоне сама Катя смотрелась просто как каракатица. И дело даже не в фигуре, а в чем-то неуловимом, что, с одной стороны, восхищало ее в Лиле, с другой – раздражало. Быть может, это было предчувствие? Нехорошее предчувствие.

Пришла Лиля, поставила пакет на пол и, увидев появившуюся в дверях Катю, улыбнулась. Но не дежурно, как в магазине, а искренне.

– Привет, как дела?

– Нормально. Ужин вот приготовила.

Они сразу договорились питаться вместе, в складчину, и с этим у них не было еще ни одного конфликта. Все, что бы ни приготовила Катя, Лиля расхваливала, просила добавку (что, на удивление, никак не сказывалось на ее фигуре), сама же Лиля готовила плохо, пыталась фантазировать, но все получалось как-то смешно, как гороховый суп с помидорами.

– А мне, представляешь, духи подарили – «Шанель». Вот, смотри!

И она достала из пакета красивую коробку, поставила на вытянутую ладонь и сморщила носик:

– Даже неудобно как-то. Хотя, с другой стороны, я же ничего не просила, просто сегодня седьмое марта, в магазине – столпотворение, он попросил подобрать духи для жены, ну, я и выбрала. Он сказал, чтобы хорошие, так я и предложила «Шанель». А он возьми и подари мне их!

– Повезло, – онемевшими губами произнесла Катя, с трудом представляя себе, чтобы ей какой-нибудь расщедрившийся покупатель подарил, скажем, стерлядь. Даже селедку никто не подарил. И не подарит. Никогда.

– Я отолью тебе, если ты найдешь подходящий флакон. Хотя что я такое говорю? У меня есть в магазине отличные флаконы из-под пробников, я принесу тебе. Вот увидишь, когда будешь душиться этими духами, настроение у тебя поднимется и все вокруг заиграет радужными, солнечными красками. Я не знаю, как тебе, а мне запахи помогают в жизни.

И вдруг она как-то резко помрачнела, тяжело опустилась на стул и принялась молча, сосредоточенно расстегивать ремешок туфли. И Катя, к своему удивлению, услышала, как Лиля всхлипывает.

Вот уж чего Катя не ожидала, так это слез в такой день.

– Ты что? Тебя кто-то обидел? Семен не позвонил? Не поздравил? – предположила она самое худшее, на ее взгляд, что могло произойти седьмого марта, накануне женского праздника.

– Нет, – Лиля подняла на нее свое заплаканное лицо. Как же горько она плакала! Как ребенок, которому не подарили обещанную игрушку, а на глазах отдали ее другой девочке. Сколько трогательности было в ее облике, мягкости, Катя в эту минуту ее полюбила. – Дело не в этом. Это я просто так…

Катя подумала тогда, что она заплакала просто от переизбытка чувств, от радости, наконец, что какой-то мужчина обратил на нее внимание и подарил ей дорогие духи. Волна постыдной зависти, вызванная подарком, затихла сама собой, и вместо нее что-то теплое, нежное поднялось и затопило уставшую от одиночества душу Кати. В ту минуту она подумала о том, что непременно тоже подарит что-нибудь своей квартирантке на Восьмое марта, какую-нибудь приятную безделицу, просто так, на память. Ведь они – подруги.

12

– Рома, ты идешь спать?

Роман лежал, растянувшись, на ковре перед телевизором, и смотрел куда-то в угол, в пол, в никуда, и на голос жены отреагировал лишь нервным вздрагиванием. Ему было даже лень поворачиваться. На какое-то мгновение ему вдруг показалось, что он теперь никогда в жизни не испытает чувства радости, покоя, умиротворения, всего того счастливого и будоражащего его мужскую сущность, ради чего он и жил. Ледяная мертвая рука его возлюбленной, которую он так жестоко и необдуманно предал, лежала на его горле и мешала дышать. После ухода следователя он понял, что и впрямь убил Лилю – довел ее до суицида. И все эти разговоры об убийстве – чепуха. Следователь просто пытается докопаться до истины в их отношениях, понять, что толкнуло молодую красивую девушку к самоубийству. Как будто не понятно! Как будто мало девушек вешается, травится и режет себе вены из-за неразделенной любви, из-за невозможности быть вместе с возлюбленным! Неужели Лиля так сильно любила его, что пошла на это? Да ведь она имела любовников посолиднее его, Романа. Один Семен чего стоит! Мысль, что Лилю мог убить именно Семен Сквозников, показалась Роману лишенной всякого смысла. Холодноватый, расчетливый и циничный, Семен не мог испытывать к Лиле столь сильных чувств, чтобы из ревности взять и повесить ее на чулке. Уж в крайнем случае он бы ее просто бросил, и все. Лиля сама говорила, что Семен давно знает о том, что она встречается с Романом, и что он сам как будто бы виноват в том, что она ушла от него. Но все это говорила Лиля. А что было на самом деле, кто знает?

Зина стояла в дверях комнаты в желтом пеньюаре и напоминала заветренную яичницу. Как же ей не шел этот цвет! А ведь ей стоило усилий надеть это отвратное белье и прийти за Романом, позвать его спать, позвать к себе, в свой мир, в свою постель, в свое тело, истосковавшееся по телу мужскому. Она так и не поняла, что натворила, что это она во всем виновата, что, если бы не ее глупость, эгоизм и желание сохранить семью, которой уже давно не было, Лиля, возможно, была бы жива. И не исчезли бы из жизни Романа радость, любовь, наслаждение. А теперь он обречен всю оставшуюся жизнь испытывать угрызения совести, думать о той, которой уже нет и никогда не будет. Господи, да неужели все это не сон и Лиля действительно умерла?

– Зина, оставь меня, а? – простонал он.

– Ты напрасно так, – тихо произнесла Зинаида, приближаясь к нему и усаживаясь рядом на ковер. От нее потянуло сладкими духами. Он ненавидел этот запах, не понимал, как можно среди такого разнообразия ароматов выбрать самый отвратительный, тошнотворный.

– Ты хотя бы понимаешь, что произошло? – Он посмотрел на нее с отвращением. – Мы убили ее! Приехали, я сказал ей, что возвращаюсь к тебе, к детям, что между нами все кончено. Что это было со мной, что за наваждение? Как я мог сказать ей то, чего не было и никогда не может уже быть? Разве тебя устраивает такая жизнь? Разве ты не понимаешь, что я не люблю тебя и нас уже ничего не связывает?

– А дети? – Глаза ее стали быстро наполняться слезами, а кончик носа покраснел. – Рома… Вспомни, как хорошо нам было, когда мы познакомились, ты же сам говорил, что любишь меня, у нас любовь, мы – семья, тебе не нужен никто, кроме меня! Ты увлекся красивой девушкой, с кем не бывает, но все же проходит, прошло и твое увлечение Лилей, и ты, как честный человек, приехал к ней, чтобы сказать правду. Поверь мне, это не я, это ты принял это решение, зачем ты сваливаешь все на меня? Это ты решил вернуться в семью, успокоиться. Зачем давать ложную надежду девушке, у которой вся жизнь впереди и которая может еще сто раз выйти замуж?

– Но я любил ее! – возмущенный ее глупостью, воскликнул Роман.

– Это ты говоришь сейчас, когда знаешь, что ее уже не вернуть. Если бы она не погибла, ничего бы не было – всех этих разговоров, этого визита следователя. Мы бы с тобой уже давно спали… в обнимку. И перестань винить себя и меня – никто и ни в чем не виноват! К тому же этот визит следователя… Думаешь, он приходил сюда просто так? Да ее, скорее всего, убили! Один из ее любовников. Может, она знала или случайно услышала что-то такое, чего ей нельзя было слышать? Она же была любовницей Сквозникова, и ты прекрасно об этом знал. А там, где витают люди такого масштаба, где крутятся такие деньги, там и криминал. Может, кто-то из окружения Сквозникова положил на нее глаз, и она ответила взаимностью? Да мало ли чего не бывает между любовниками?

– Да что ты все заладила: любовники, Сквозников… Чего ты добиваешься? Хочешь напомнить мне о том, что у нее был Семен? Что у нее были мужчины, кроме меня? Это чтобы я не переживал по поводу ее смерти? Да что ты понимаешь, курица безмозглая?! Ты не знаешь, какая она была, и уже никогда не узнаешь! Вы… никто, ни ты, ни Сквозников, ничего о ней не знаете! Она была очень глубоким и тонким человеком и очень меня любила. Конечно, у нее были какие-то секреты от меня, но время от времени она мне что-то рассказывала. Мы с ней были близкими людьми, понимаешь? У нее вообще в жизни все сложилось трагически. Она была замужем за одним кретином, который бил ее, представляешь? Он бросил ее и сбежал в Москву, на заработки, и она, зная, что он все равно будет искать ее, жила в постоянном страхе его возвращения. Она, не имея ни образования, ни воспитания, прижилась в городе, нашла работу, сняла комнату и всего добивалась сама. А то, что Семен помог ей устроиться, поддержал ее… Но он тоже женат. Она и страдала оттого, что ее окружают лишь женатые мужчины, устроенные, а она хотела семью, детей. Внешне она выглядела всегда веселой, жизнерадостной, и только я, да еще Катька, у которой она жила, мы видели ее иногда совершенно другой, с опухшими от слез глазами, находящуюся на грани нервного срыва. Она была, повторяю, тонким и очень ранимым человеком. И теперь ее нет! Вот я и думаю: а что, если она любила меня и надеялась на то, что я разведусь?

И тут Роман замолчал. До него вдруг дошло, что он разговаривает с женой, а она не виновата в том, что он разлюбил ее, такую домашнюю, привычную, замотанную какими-то бесконечными заботами, хозяйством, детьми, работой.

– Зина?

Он посмотрел на нее с какой-то жалостью, даже нежностью, как смотрят на собаку, в которую сначала сгоряча швырнули шлепанцем, ударили больно по морде, а теперь жалеют, хотят прижать к себе и поцеловать в нос.

– Зина… Ты прости меня. Конечно, ты здесь ни при чем. Но Лиля… Ее нет. А мне так больно! Она была такой доброй, ласковой, она любила меня не меньше, чем ты. Зина, у меня болит вот тут…

И он постучал себя по груди, затем подполз к жене и положил ей голову на колени. Он чувствовал, что она тоже плачет, что тело ее вздрагивает, а на его макушку капают слезы.

– Нельзя так, нельзя, Рома, возьми себя в руки. А обо мне не беспокойся, главное, чтобы тебе было хорошо.

13

Она открыла глаза и поняла, что находится на самом дне колодца: под ногами стынет ледяная, настоянная на корнях разросшейся вокруг колодца яблони и тине, черная вода. Лиля встала и вытянула руки вперед, коснулась липких, гадких стен колодца, осклизлых деревяшек. Внизу кто-то пошевелился и застонал. Она нащупала ногой мягкое сырое тело, прикрытое полусгнившими лохмотьями – именно так представлялся ей труп ее мужа. Однако он и после смерти продолжал жить: то приходил к ней, вторгался в ее жизнь и наполнял вонью и страхом комнату, где она жила, трепал ей нервы, звал с собой в колодец, то теперь вот пригласил ее к себе, на самое дно. Она задрала голову и увидела круглое пятно ночного фиолетового неба. Там, наверху, в Хмелевке, лаяли собаки, пели пьяные песни уставшие после тяжелого крестьянского труда люди, ярко, сильно и чисто светила луна, заглядывая в колодец.

– Мне здесь скучно одному…

Виталий говорил откуда-то снизу, она не могла его видеть, но чувствовала, как он обнимает ее за ноги своими ледяными мокрыми руками, тянет вниз, к себе.

– У меня болит живот. И спина. Ты – сука, Лилька, так глубоко всадила нож! А где теперь этот нож? Ты им продолжаешь картошку чистить?

– Я его сожгла… ручка сгорела. Следов твоей крови не должно быть.

– Тебя все равно посадят, потому что ты – убийца. Ты убила меня. Тебе не страшно после этого жить?

…Она подскочила на постели. Ночная рубашка была вся мокрая. Дрожащей рукой включила лампу, сняла с себя белье, достала сухую теплую пижаму и вернулась под одеяло. Оглянулась: Виталия поблизости не было. Он остался в ее ночном кошмаре. Лиля тихо заплакала.

– Ты зачем убила меня? – вдруг услышала она откуда-то из-за занавесок, возле балконной двери.

– Ты здесь… – Она закрыла лицо руками. – Когда ты оставишь меня в покое?

– Никогда. Так зачем ты убила меня?

– Если бы разошлись, ты бы все равно не оставил меня в покое. А я не могла оставаться больше там, в деревне. Это не жизнь была, а каторга! Сейчас у меня хорошая работа, мне нравится делать то, что я делаю. Прошу тебя, оставь меня. У тебя и до того, как ты умер, не было жизни. Ты же пил до потери сознания, валялся на постели, приходил в себя и снова пил. Никакой радости. Ты не умел жить, понимаешь?

– Но ты зарезала меня. Как поросенка. Кто тебя научил пользоваться ножом?

– Это оказалось нетрудно. Тем более что ты ничего не почувствовал. – Она говорила, стараясь не смотреть на занавеску, которая (она видела это боковым зрением) время от времени шевелилась.

– Откуда тебе знать, что я чувствовал, а что нет? Я бы мог, по твоей легенде, отправиться в Москву, там бы нашел себе бабу, женился бы, ты же знаешь, я мужик хоть куда. Любая пошла бы за меня. Да я зажил бы как король!

– Виталя, прошу тебя, уйди. Я же знаю, что тебя нет и не может быть, ты умер, твое тело лежит на дне колодца.

– Говорю же, мне скучно там. Когда ты последний раз была в Хмелевке?

В дверь постучали. Лиля прикусила язык.

– Лиля? – услышала она голос Кати.

– Заходи.

Катя, кутаясь в халат, вошла, села на постель рядом.

– Ты чего? – спросила она сонным голосом, почти не открывая глаз. – Я сплю и вдруг слышу: голос. Твой голос. Ты с кем-нибудь разговаривала?

– Да. Сама с собой. Кошмары снятся. Какие-то призраки, и я молитву сначала прочитала, а потом свою стала сочинять, чтобы поскорее весь ужас прошел и мне захотелось спать.

– А я решила, что ты по телефону говоришь. Думаю – может, что-то случилось?

– Нет, Катя, все нормально.

– А у меня что-то желудок болит. Так сосет под ложечкой, такие неприятные ощущения…

– Сходи в поликлинику, сделай ультразвук… ты уже не первый раз жалуешься на боли. Пойми, никто, кроме нас самих, за нас не побеспокоится.

– Ну, почему же? Тебе грех жаловаться. У тебя-то есть кому за тебя побеспокоиться.

– Напрасно ты думаешь, что Семен будет заботиться обо мне в случае, если я заболею. Вот ты как себе это представляешь? Он бросит семью, переедет ко мне и будет кормить меня манной кашей с ложечки? Скажи, Семен похож на такого мужчину?

Она поддерживала разговор ради того, чтобы Катя ничего не поняла, не увидела ее слез и ее трясущихся рук. Искушение признаться ей в том, что она убила мужа и теперь скрывается, было в ту минуту так велико, что она чуть не задохнулась от этого порыва переполнявших ее доверительных чувств. С другой стороны, как бы хорошо она ни думала о своей подруге, предположить, как именно она поведет себя в этой ситуации, было сложно. Слишком уж мирной и тихой была их жизнь. И если бы Катя узнала, в каком кошмаре живет ее квартирантка, то вариантов ее реакции Лиля насчитывала всего два: первый – она воспримет ее кошмар как свой собственный и попытается помочь ей, как сможет; второй – постарается как можно скорее распрощаться с ней из страха быть привлеченной по этому делу. Других вариантов Лиля не видела.

– Знаешь, мне уже несколько ночей снится сон, где я – убийца. Словно я кого-то убила, представляешь? – вдруг выдала она, не в силах и дальше нести свою дурно пахнувшую гнилым колодцем ношу.

– Ты убивала во сне? – самым серьезным тоном спросила ее Катя.

– Нет же! Просто – снится чувство вины, и мне так тяжело…

– Это твой муж тебя вспоминает, раскаивается, что бросил тебя. Скажи, а ты бы хотела, чтобы он вернулся и нашел тебя?

– Упаси боже, – чрезмерно нервно перекрестилась Лиля.

– Ну и ладно. Не думай о нем и о своем сне. Все это – чепуха. Просто ты насмотрелась на ночь криминальных фильмов, вот и снится всякая ерунда. Мне вон однажды приснился теракт, а потом, когда я все проанализировала, поняла, что уснула с включенным телевизором и что на самом деле где-то в Израиле был террористический акт, и эта новость вжилась в мой мозг, проникла в сон, вот так-то. Думаю, и ты перед сном смотрела фильм про убийство, и то, что ты увидела во сне, – лишь продолжение этого фильма: ты взяла на себя роль какой-нибудь героини. Если хочешь крепко уснуть, я сделаю тебе сейчас чаю с медом, будешь?

Лиля с благодарностью кивнула головой. Чай с медом, и – конец кошмарам. Как же все просто и легко! И никто никогда не узнает, что произошло той ночью в Хмелевке, кто кого убил и сбросил в колодец. Ну кто туда полезет?

Катя вышла из комнаты, и из-за занавески показался Виталий. Он был в спортивном трико и свитере. Сел на то же самое место, где только что сидела Катя, и взял руку Лили в свою.

– Мне там скучно, даже поговорить не с кем. Вот тебя, к примеру, если арестуют, то в камере наверняка кто-нибудь будет, не в одиночку же посадят.

– Заткнись! – прошипела она, отдергивая руку. – И исчезни.

И он исчез.

Пришла Катя и принесла чай.

– Мне тебя бог послал, – растроганно произнесла Лиля. – Спасибо.

14

– Однажды я пришла домой раньше обычного, у нас травили мышей, и всех отпустили. Я купила по дороге сыр, хотела приготовить спагетти, настроение было хорошее, я знала, что Лиля появится дома только после семи часов, если не позвонит, конечно, и не предупредит, что ночевать не придет совсем.

– И часто она так звонила? – спросила Рита, с удовлетворением замечая сходство портрета с оригиналом. Работа шла легко, после тщательно выполненного эскиза работать с цветом было одно удовольствие. Правда, цвет щек своей натурщицы пришлось подправить: Катя что-то побледнела и вообще выглядела неважно. Хотя говорила, что с ней все в порядке, ничего не болит. Рита вспомнила, как за обедом Катя съела большую порцию вареников с творогом, и успокоилась. Если человек с аппетитом ест, значит, он здоров.

В раскрытое окно мастерской врывался холодный осенний ветер из сада, маленькая Фабиола лежала в коляске одетая, как для прогулки на свежем воздухе. Катя тоже оделась, и только Рита, находясь в своем обычном для работы возбужденном состоянии и не чувствуя холода, была в джинсовой куртке и тонком свитере.

– У вас такая спокойная дочка, – улыбнулась одними губами Катя. – Да, она довольно часто звонила мне и предупреждала, что не придет ночевать. У нас с ней был уговор, что если кто-то задерживается или не приходит, то предупреждает. Это нормально для людей, которые живут вместе и находятся в дружеских отношениях. Думаю, если бы я относилась к ней просто как к квартирантке, ничего такого бы не было.

– Согласна. И что же особенного случилось в этот вечер? – спросила Рита, не отрывая глаз от работы.

– Она была не одна, вот что, – каким-то даже обиженным тоном сказала Катя, как если бы она рассказывала о том, как Лиля в ее отсутствие поедала в одиночку торт.

– Ну и что?

– А то, что… Нет, конечно, я все это сама себе напридумывала, потому что она же снимала у меня комнату, платила за нее, а потому могла заниматься в ней чем угодно, в том числе и приводить мужчин. Но до этого раза ничего подобного не было.

– Ты знаешь, с кем она была?

– В том-то и дело, что нет. Но когда я вернулась домой, а вошла я, надо сказать, тихо, я всегда все делаю тихо, как мышка… так вот, я услышала звуки в ее комнате. Характерные звуки, понимаете? Двое на кровати – вот как называется эта невидимая, но очень хорошо слышимая сцена. Я просто обомлела. Я знала, что с Семеном она встречается на какой-то квартире, у парка «Липки». Знала, что за ней ухлестывает еще один тип, которого она пока что к себе не подпускает, чтобы не испортить отношений с Семеном. И, судя по всему, она не должна была приводить его к себе. Как бы это выразиться… Понимаете, она считала, что сам мужчина должен позаботиться о том, где встречаться.

– Да-да, конечно, я понимаю.

– А тут вдруг это! Я ушла в кухню и стала готовить спагетти. Конечно, меня раздирало любопытство, с кем же она там трах… пардон!.. за стеной. Ради кого она пренебрегла своими принципами, кого притащила в свою кровать? Но я просмотрела, представляете? Я как раз сливала макароны, когда услышала, как закрылась дверь – мужик ушел. Думаю, Лиля не знала, что я дома, потому что она вошла в кухню в чем мать родила, красная, потная и… она плакала! Увидев меня, она обомлела и бросилась вон из кухни, заперлась в своей комнате. О, как же мне было неприятно все это! Словно я нарочно так тихо сидела в кухне, чтобы подслушивать. От стыда я готова была провалиться в тартарары! Я недоумевала – почему она плакала? И что же это за свидание такое, после которого девушка плачет? Что случилось?

Я слышала, как Лиля вышла из комнаты и заперлась – теперь уже в ванной. И пробыла она там очень долго. За это время можно было десять раз вымыться. Я даже испугалась, не стало ли ей там плохо – от горячей воды. Я постучалась, спросила, все ли с ней в порядке, она мне долго не отвечала, а потом открыла дверь, и я увидела ее, сидевшую на краешке унитаза, в халате, с мокрыми волосами и припухшими от слез глазами. Мне тогда еще показалось, что она хочет мне что-то сказать, но она промолчала.

– И ты не спросила?

– Я подумала, что она сама, если захочет, скажет. К тому же она имела право на личную жизнь. А к вечеру у нее поднялась температура, я перепугалась, предложила ей вызвать врача, но она отказалась. Потом ее вырвало. Словом, Лилечка моя расклеилась.

– У меня такое впечатление, что ее состояние было не чем иным, как реакцией на свидание, на этого мужчину. Кто же это мог быть?

– Муж, – прошептала с таинственным видом Катя. – Я думаю, это был он! То есть он приехал откуда-то с заработков, из Москвы, предположим, разыскал ее, и вот на правах мужа и… сделал свое дело. А она из страха и уступила. Проще говоря, он изнасиловал ее. Думаю, лишь из-за того, чтобы не признаваться мне в том, что она испугалась возвратившегося мужа, она и промолчала, ничего мне не объяснила. Хотя она хотела рассказать, я это чувствовала. Что ж, подумала я тогда, я не такая дура, сама все поняла, да и Лиля должна понимать, что я могу догадаться. Словом, на эту тему мы не говорили, но тот противный мужик, которого она принимала время от времени у себя, был для нее вроде рвотного порошка.

– Значит, он приходил к ней еще?

– Да, несколько раз.

– А про развод она ничего не говорила?

– Как же – говорила! Больше того, она поехала к себе, в Хмелевку или в районный центр, и развелась. Она еще сказала, что ее быстро развели по ее заявлению: работница ЗАГСа знала ее мужа, представляла себе, какой он алкоголик и идиот и что притащить его туда, в ЗАГС, да и просто разыскать было невозможно. Это событие мы отметили шампанским – напились, включили музыку, танцевали до полуночи, радовались, словно она не развелась, а, наоборот, вышла замуж за миллионера!

– Значит, замуж она так и не успела выйти… за миллионера, – с задумчивым видом произнесла Рита.

– Как это – не вышла? Вышла, еще как вышла, но об этом я расскажу позже.

15

Утром следующего дня приехала сначала Мира со своей крохотной дочкой Дашей, потом, словно сговорившись, нагрянули мама и сестра Риты – Наташа. Ксения Илларионовна, мама Риты, заявила, что хочет понянчить Фабиолу, Наташа сказала, что готова стать бесплатной нянькой для любой из двух малышек, в доме началась суматоха, Рита бросилась в кухню – готовить пирог, но мама с Фабиолой на руках заявила, что все сделает сама: она отпускает Риту отдохнуть, две молодые мамаши тоже имеют право развлечься где-нибудь в городе, а они с Наташей присмотрят за девочками, покормят, погуляют с ними, да еще и ужин к приходу Марка приготовят. Ошарашенная таким количеством гостей в этом еще недавно тихом доме, Катя Пышкина сначала растерялась, но Ксения Илларионовна, особенно-то не вникая, что делает в доме дочери эта девушка, надела на нее фартук и дала в руки миску с грушами: будешь печь, мол, грушевый пирог с миндалем под моим чутким руководством.

Рита, с чистой совестью, нарядная, как для прогулки по вечернему городу или для ресторана, села в машину вместе с Мирой и, помахав всем на прощание рукой, покатила в сторону трассы, в город.

– Мира, есть одно дело. Ты как, не против, если, перед тем как съесть огромный кусок мяса в «Баварии», мы прокатимся до Хмелевки? Правда, я имею самое смутное представление о том, где находится эта деревня.

– Рита, да с тобой я хоть на край света. А что случилось?

– Девушка одна повесилась. Или ей помогли. Она родом из Хмелевки. Какая-то странная история. Такие, как она – насколько я могла понять, что это за человек, – не вешаются и не режут себе вены. Ее убили. И Марк занимается этим делом.

– Что ты хочешь узнать в Хмелевке?

– Кое-что о ее прошлом.

– Поехали. Ты мне только подробнее расскажи, что это за девушка.

Дорога заняла полтора часа. Хмелевка находилась на левом берегу Волги – маленькое село на заросшем ивами берегу. Накрапывал дождь, над деревней нависли тяжелые, налитые зимней влагой тучи, было холодно, неуютно, и Рита, не удержавшись, сказала, разглядывая покосившиеся домишки, грязные улицы:

– Знаешь, а я бы тоже отсюда сбежала. Куда подальше.

Мира пожала плечами:

– А по-моему, здесь так красиво, Волга, сады, ивы… Смотря с кем жить. Если с таким мужем, какой был у этой самой Лили Бонковой, тогда лучше уж жить в городе, поближе к цивилизации, глядишь, после развода и мужа себе хорошего найдешь. Скажи, мы по дворам ходить будем, расспрашивать про Лилю? Ты сразу скажешь, что она умерла, или как?

– Мира, ты первый раз замужем, что ли? У меня, наверное, документ есть. Что, зря у меня муж – следователь прокуратуры?

И Рита, поставив машину у первого же дома, достала из кармана фальшивое удостоверение следователя по особо важным делам на имя Орловой Маргариты Андреевны.

– Марк тебе потом башку не отвернет? – спросила Мира.

– Нет. Вот увидишь, он мне еще спасибо скажет. Пусть он там по своим официальным каналам занимается поисками убийцы, а мы – по своим, женским.

– Ты говоришь, что экспертиза еще не готова и что ее убийство – лишь предположение судмедэксперта.

– На шее – отпечатки пальцев, а поверх них – трансгуляционная борозда, оставленная нейлоновым чулком.

– Как ты ловко выговариваешь эти термины! Может, тебе бросить твое художественное ремесло и заняться расследованием убийств? – улыбнулась Мира. Полная, красивая, женственная, с ярко накрашенными губами, она ну никак не походила на работника правоохранительных органов.

– Ты будешь у нас психологом, призванным в помощь следователю прокуратуры расследовать дело об убийстве Лилии Бонковой. Представь себе, что дома у тебя лежит диплом об окончании психологического факультета университета плюс несколько корочек престижных курсов и московских институтов. Главное, веди себя уверенно, спокойно, даже слегка лениво.

В первом от дороги доме жила старуха – вылитая Баба-яга. Кисти рук почти достают до земли, огромный горб, маленькая голова, вязаная кофта в дырах, растоптанные, разбитые калоши, серый платок на плечах… Рита, увидев бабку, представила ее себе в своей мастерской – вот это натура, вот это экземпляр!

– Бабушка, вас как зовут? – спросила Рита.

– Какая я тебе бабушка, – прошамкала старуха беззубым ртом. – Мне пятьдесят два года будет в феврале. А то, что горбатая и нет зубов, – так это от работы.

У нее еще и нос был крючком, свисал над губами, словно приклеенный бесталанным гримером.

– Вы в этом селе всех знаете?

– Да здесь у нас полтораста душ будет, как же не знать? А вы кого ищете?

– Вы Лилю Бонкову знали?

– Лильку-то? Конечно, знала и знаю. Только ее здесь нет, не живет она тута, в город подалась, в магазине работает, тыщи зарабатывает.

– И как давно она здесь не живет?

– Года полтора как не живет. Время-то быстро летит. А вы ей кто будете?

– Мы из прокуратуры. С Лилей случилась беда. Извините, вас как зовут?

– Беда? Ба! Да вы что? Из прокуратуры?! Татьяной меня зовут. Да вы проходите, чего стоять-то? В доме-то тепло, я вам и чаю дам.

В доме Татьяны было на самом деле тепло от старой, с облупившейся побелкой печки. Темные, ручного плетения, половики под ногами, тщательно прикрывавшие вытертые половицы, убогая мебель, засиженная мухами полка с потускневшими от времени, потрескавшимися тарелками, пожелтевшие сатиновые занавески в пол-окна, серый мокрый сад за грязными стеклами…

От чая женщины отказались, хотя Татьяна, тряся перед их лицами замызганным фаянсовым чайничком, уверяла их, что он настоян на липе и заваривала она его утром.

– Так что с Лилькой-то? – Татьяна наконец угомонилась, села за стол напротив городских дам и притихла, обратившись в слух. Рита подумала, что даже старая вязаная кофта – и та словно замерла в предвкушении любопытной истории, заставившей появиться здесь, в этом богом забытом месте, представительниц прокуратуры.

– Убили вашу односельчанку, – произнесла Рита холодновато, как если бы она на самом деле привыкла сталкиваться по службе со смертью. – Ее нашли повешенной в комнате, которую она снимала.

– Ба! – И Татьяна прикрыла рот почерневшей ладонью. – Ну и дела! Кто? За что?

– Мы бы тоже хотели это выяснить. Для этого и приехали сюда, узнать что-нибудь из прошлой жизни Лили. Из какой она семьи, кто ее родители, есть ли муж, дети?

– Родителей нет, она жила с матерью, но та померла давно. Лилька с тоски, я думаю, вышла замуж за Виталия. Но он пьет, собака! Вернее, пил, сейчас-то он вроде бы в Москве, где-то на стройке работает, Лильку бросил и сам подался в столицу. А она, недолго думая, заперла дом и тоже отправилась счастье свое искать. Думаю, она там не одна.

– А с кем? Она развелась со своим мужем?

– Да, да! – вдруг оживилась Татьяна. – Развелась, это я точно знаю. Она приезжала сюда, улаживала свои дела с разводом, вернее, она была в районе, но потом заехала и к нам, сюда, с бабами нашими виделась, говорила, что вроде бы приезжал Виталий, уговаривал ее не разводиться, но их развели без него, детей нет, словом, уладилось как-то все само собой с разводом-то. И она, свободная, как пташка, упорхнула снова в город. Я-то ее не видела, на огороде была, а наши бабы рассказывали, что выглядела она как королевна. И платье на ней – не платье, и пахнет, как гладиолус!

Рита едва сдержала улыбку – так интересно было слушать эту странную женщину. Надо же такое сказать: пахнет, как гладиолус.

– Она приезжала одна?

– Да, одна, на такси, что ли. Никто хахаля ее не видел, но богатый, наверное. Уж Лилька не станет по второму разу выходить за бедного или за пьяницу. Думаю, он городской, богатый, умный.

– А дом она свой продала? – спросила Мира, внимательно слушая Татьяну.

– Нет, не продала. Хотя дачники здесь были, хотели купить. Но она сказала, что, когда детей нарожает, будет летом здесь, в Хмелевке, жить. Убили… Да за что? Она хорошая девчонка была, добрая, вот ведь судьба какая! И мать рано померла, и за идиота замуж вышла. Он ведь бил ее, она из дома выйти не могла, все синяки пудрой замазывала. Но все знали, что он ее бьет. Она же кричала, бегала по дому от него, пряталась чуть ли не под кровать; а то и к соседям побежит – спасите, мол, люди добрые! Ой, да это же он и мог ее, голубушку, найти да и за все хорошее и припечатать! Я имею в виду, убить. У него рука тяжелая, а Лиля его боялась. Это точно.

Мира достала записную книжку и сделала там пометки. Рита с важным видом продолжала слушать Татьяну.

– Значит, в Москве он сейчас?

– Да кто ж его знает? Может, вчера был в Москве, а сегодня уже здесь, поискал-поискал свою ненаглядную да и отправился в город, раз здесь не нашел. А как нашел, так и разобрался – как она могла без его-то ведома получить развод и устроить свою личную жизнь?

– Он что, такой агрессивный, даже способен на убийство? – спросила Мира.

– А я вам так скажу: если мужик поднял руку на бабу, так он все может. Ни перед чем не остановится. Особенно ейный Виталька. Да вы хоть у кого спросите. Как только узнают, что Лильку убили, так сразу на Виталия и подумают.

– Скажите, а как вообще люди здесь живут? На что? Раньше-то колхозы были, совхозы, а сейчас такое впечатление, что деревня вымерла.

– Фермер у нас есть, у него многие работают, а кто в город ездит, на автобусе, так и живут. У меня огород, теплица, я огурцы выращиваю, а осенью – лук на продажу, картошку опять же, тем и живу.

– Вот скажите… – начала Мира, но Рита мягко перебила ее, представляя ее Татьяне:

– Это наш психолог, сейчас она задаст вам несколько вопросов, постарайтесь на них ответить.

– Скажите, Татьяна, какой была Лиля? – спросила Мира.

– Да она боевая была, Лилька-то, правда, только не с Виталием, а так любому могла отпор дать, за словом в карман не лезла, горячая была, но и отходчивая, добрая, говорю же. Принарядиться любила, перед зеркалом повертеться, куры у нее дохли, она же не смотрела за ними. Яйца-то по всему двору они несли, она не могла им даже места отвесть постоянного, все у нее через одно место делалось. Хотя в доме чисто было, ничего не скажу. Но по всему было видно, что внутри она какая-то городская… чистоплюйка она была, вот кто! Руки кремом на ночь мазала, во! Думаю, это-то и раздражало ее мужа, ему бы попроще кого, а Лилька – она девушка с характером. Но жаль ее, голубушку.

– Она могла покончить собой? Как вы думаете, она способна была на такое? – спросила Мира, и Рита с удивлением посмотрела на подругу.

– Да ведь грех-то какой! Лилька-то? Нет, не могла бы. Она знала себе цену, знала, что красивая, у нее такая фигурка была, а волосы?! Ей надо было не в Саратов подаваться, а в Москву, в артистки. Нет, она не могла бы удавиться. И знаете почему?

– Почему? – спросили одновременно Рита с Мирой.

– Да потому, что она всегда пеклась о своей внешности, а знаете, какое лицо у повешенных: язык на плечо, глаза выпучены! Нет, Лилька слишком любила себя, чтобы удавиться. И топиться бы не стала. И с крыши спрыгивать. Нет. Она хотела жить, это я вам точно говорю, можете спросить у кого угодно. А убил ее Виталий, так и запишите! Только меня не выдавайте, а то он и меня еще удавит. Ну что, может, по чайку? Я мигом согрею. Не хотите липовый, так у меня есть мята.

16

– Катя, пойдемте с нами ужинать! – позвала Ксения Илларионовна, постучав в комнату к Кате. – Все уже готово.

Катя, вздремнувшая немного, не сразу поняла, когда проснулась, где она. Слишком уж шумно было в доме, слышался плач ребенка, многочисленные женские голоса. Дом словно проснулся, ожил, и удивительно, что во время сеансов маленькая дочь Риты Фабиола чаще всего спала и редко отвлекала их от работы.

Кроме того, в доме пахло едой, выпечкой, женщинами. Катя заглянула в ванную комнату, умылась и только после этого отправилась в кухню, где все собрались за большим круглым столом. Ксения Илларионовна разливала по тарелкам грибной суп, Наташа с маленькой Фабиолой на руках кормила ее манной кашей, рядом на детском стульчике сидела глазастая и пухленькая Даша, дочка Миры, и ждала, открывая маленький, перепачканный кашей ротик, когда же Наташа и ей даст очередную порцию. Посреди стола в красивой, расписанной золотом вазе стояли ветки мерзлой пунцовой рябины.

– Знаете, мне стоило только взглянуть на работу Риты, как я сразу поняла, кто вы, – сказала Ксения Илларионовна. – Вы – ее выбор, причем, на мой взгляд, довольно удачный. У вас такие необыкновенные глаза, и этот взгляд… Вероятно, вас все постоянно спрашивают, отчего вы так грустны, и вы уже устали отвечать, что у вас просто такое строение лица, я угадала?

– Нет, не угадали. На самом деле я белая и пушистая, – попыталась пошутить Катя, – просто у меня погибла подруга.

– О господи, ну надо же, как я ляпнула! Вы уж извините меня, ради бога. И как давно это случилось?

– Недавно, да вот только что. Никто толком не знает, повесилась ли она сама или ей помогли. – Катя вдруг поняла, что в отсутствие Риты, ее единственной и благодарной слушательницы, она готова говорить о Лиле с кем угодно, лишь бы ее слушали. – Уголовное дело завели, все честь по чести, так что, хоть следователь и молчит, не говорит, сама она повесилась или нет, все указывает на то, что ее убили. Вот такие дела. Вы уж извините, что я со своей грустной темой… в такой приятный вечер. Но вы же сами спросили…

– Как фамилия следователя? – Наташа пристально посмотрела на Катю, словно заранее зная ответ, и была удовлетворена, когда услышала:

– Садовников, имя-отчество не знаю, это мне Рита сказала, у нее там, в прокуратуре, знакомства…

Наташа с Ксенией Илларионовной незаметно переглянулись. Катя же, не заметив ничего особенного, продолжала:

– Меня ищут, а я боюсь туда показываться, мне не верится, что Лили больше нет. Мы с ней так дружно жили, она комнату у меня снимала. Такая хорошая была, добрая, а красивая! Странно, да? Вот так жил человек, работал, улыбался всем, радовался жизни, и вдруг какая-то тварь раз – и лишила его жизни. Просто так! Не верю, что для этого была какая-то серьезная причина.

– Катя, вы не нервничайте так. На вас же лица нет! – Ксения Илларионовна по-матерински нежно погладила Катю по руке. – Я понимаю, вам тяжело, ваша подруга погибла, но вы должны продолжать жить и не падать духом, не уходить в свое горе. Быть может, мои слова покажутся вам циничными, но она была вам просто подругой, понимаете?

– Она была мне как сестра, – заявила твердо Катя. – И ближе ее у меня никого не было. Это у нее был друг, жених, не знаю, как сказать, приятель. А у меня, кроме нее – никого. Конечно, иногда и у меня кто-то появляется, но, как правило, ненадолго. А с Лилей… Мы заботились друг о друге. А теперь, когда ее нет, кто встретит меня дома? Или кому открою дверь я вечером, когда все нормальные люди собираются за ужином? Я снова одна. Может быть, это глупо, но мы с ней были чем-то вроде семьи, мы доверяли друг другу, заботились друг о друге. Однажды, когда я заболела и легла на операцию… а операция прошла тяжело, я вернулась домой едва живая, и мне требовался уход – Лиля вообще не отходила от меня, взяла отпуск за свой счет и постоянно была рядом, кормила меня с ложки, давала лекарства, делала перевязки на шве, уколы, мыла меня, меняла постель. Вы не представляете, кем была для меня эта девушка и как мне тяжело сейчас, когда ее нет!!!

Последние слова она прокричала, с ней сделалась истерика, словно все слезы и душившие ее чувства вылились наружу и захлестнули ее, разорвали все то, что до сих пор сдерживало их. Ксении Илларионовне пришлось даже встать, чтобы обнять, прижать к себе судорожно вздрагивающую Катю, пока Наташа, устроив малышей по коляскам, бегала за успокоительными таблетками.

– Господи, да разве так можно? Успокойтесь, возьмите себя в руки. Марк непременно разыщет убийцу, и вам станет легче. Он хороший, Марк, очень талантливый следователь, к тому же он уважительно относится к людям, и вы не должны его бояться.

– Какой еще Марк? О чем вы? – подвывая и горько плача на плече Ксении Илларионовны, спрашивала Катя.

Наташа сделала страшные глаза, показывая матери, что она сошла с ума – она не имела права открываться перед Катей, раз Рита посчитала, что еще не время рассказать Кате, что дело об убийстве ее подруги ведет ее муж, человек, которого Катя видит каждый день в этом доме, понятия не имея, кто он на самом деле.

– Поздно, – коротко бросила через плечо Ксения Илларионовна. – Ты разве не понимаешь, что она боится встречи с представителями правоохранительных органов, это давит на нее. А с Ритой я сама потом объяснюсь. Вот что, деточка, Катенька, я сейчас вам кое-что объясню, чтобы вы все поняли и ничего не боялись. Я не знаю, как вы познакомились с моей дочерью Ритой…

– Случайно, на улице.

– Это было до того, как погибла ваша подруга?

– Это было на следующий день. То есть я вернулась домой под утро и увидела, что моя подруга Лиля сидит на полу, возле двери, а на шее ее удавка, вернее, чулок. Я поняла, что она мертва и помочь я ей уже ничем не могу. И я сбежала. Я испугалась. Не знаю, что со мной стало… Вероятно, у меня было такое лицо, что Рита, увидев меня на улице, сама подошла ко мне и предложила написать мой портрет. Она сказала, что никогда еще не видела такого трагического взгляда. Так мы познакомились, и я на время работы над портретом переехала сюда. А поскольку мне надо было выговориться, то я, можно сказать, использовала Риту в качестве слушательницы. А теперь вот мучаю вас, – и она снова разрыдалась.

– Значит, это стечение обстоятельств, на ловца и зверь бежит, – догадалась обо всем Наташа. – Кто бы мог подумать?

– Какой зверь? – Катя достала платок и высморкалась. – О чем вы?

– Так случилось, что вы, Катя, сами того не подозревая, оказались в доме того самого следователя прокуратуры, Марка Александровича Садовникова, который и ведет дело об убийстве вашей подруги. А Рита, узнав об этом, просто не может пока что вам об этом сказать, чтобы вы не подумали, что она пригласила вас сюда не случайно.

Катя посмотрела сначала на Наташу, потом на Ксению Илларионовну и покачала головой:

– Да вы что?! Разве такое может быть? Ведь тогда еще никто ничего не знал. Разве что Лилю уже нашли, но Рита не могла знать, что я – это я, что я – подруга Лили!

– Это случайность, но случайность позитивного плана, понимаете? – Наташа протянула ей таблетку и воду. – Вот, выпейте, и скажите спасибо Рите, что она вас подобрала на улице и привезла сюда… еще неизвестно, как бы все обернулось.

– А Марк… ее муж… Он знает, кто я?!

– Уверена, что теперь – да. Рита не стала бы скрывать от мужа присутствие в доме человека, поисками которого он занимается, ведь так?

– Значит, меня пока не нашли лишь благодаря Марку?

– Вы же под присмотром. Кроме того, если бы Марк видел в вас подозреваемую, как вы думаете, он позволил бы своей жене рисковать так собой и дочерью?

Катя от всего услышанного пришла в полное недоумение и еще не знала, как ей отнестись к положению, в котором она оказалась. Ведь если прежде она воспринимала Риту исключительно как художницу, милую женщину, в присутствии которой можно было позволить себе быть откровенной и чувствовать себя в ее доме в безопасности, то теперь она склонялась к мысли, что ее обманули и что все вопросы, которые задавала ей Рита, не что иное, как хорошо срежиссированный допрос ее мужа, Марка Садовникова. Кроме того, она поняла, что близкие Риты явно предали ее, подставили, раз решились открыть ей глаза на происходящее, и еще неизвестно, как отреагирует на это сама Рита, когда узнает, что без ее ведома они позволили себе нарушить все ее планы. Но зачем они это сделали, ведь они же взрослые и неглупые люди, а потому должны понимать, что они ответят за это перед Ритой! Не похоже было, чтобы они сделали это ради того, чтобы досадить ей, это настоящий вздор, они обожают Риту и наверняка уважают Марка. Следовательно, Ксения Илларионовна взяла на себя смелость поступить таким образом только ради спокойствия бьющейся в истерике Кати, чтобы дать ей понять – несмотря на то что она последние дни проживает в доме следователя прокуратуры, расследующего дело об убийстве Лили, она тем не менее вне подозрений, хотя ее потихоньку используют, чтобы собрать побольше информации об убитой. И, главное, произошло все это на самом деле чисто случайно и не было никем подстроено.

Тогда за что Кате обижаться на Риту? За то, что она промолчала, что ее муж и есть тот следователь, который ведет дело Лили? А что было бы, если бы она рассказала Кате об этом? Как повела бы себя сама Катя? Вероятнее всего, сначала удивилась бы, а потом, чтобы не навлечь на себя самое настоящее подозрение, сама рассказал бы Марку о том, когда и при каких обстоятельствах она обнаружила труп подруги. Да, скорее всего, так и было бы, разве что прекратились бы душещипательные и откровенные беседы о Лиле. Но разве Рита, уже зная наперед, что все, что она узнает от Кати о Лиле, будет передано для использования этой информации Марку и направлено на поиски убийцы, и разве сама Катя не хочет этого, чтобы поскорее закончился весь этот кошмар и она узнала бы, кто и за что задушил Лилю? Значит, надо постараться успокоиться, взять себя в руки и внушить себе, что ее окружают люди, желающие ей только добра, и что молчание Риты – лишь способ заставить ее выговориться и дать возможность Марку найти в прошлом Лили ниточку, приведшую ее к смерти, к тому самому нейлоновому чулку, который кто-то накинул на ее нежную шею.

Поэтому, когда вернулась Рита и встретилась взглядом с Катей, она даже заставила себя улыбнуться: мол, у меня все хорошо, можете не волноваться. И лишь поздно ночью, когда вся шумная компания покинула дом и остались только Марк с Ритой да спящая крепким здоровым сном Фабиола, Катя вышла из своей комнаты, подошла к кабинету Марка, где, как она уже знала по предыдущим дням, он работает над деловыми бумагами (правда, раньше-то она думала, что он – бизнесмен или, судя по его виду, какой-то важный чиновник), и постучала.

– Да, Рита. Ты почему стучишь? – Марк энергичным шагом приблизился к двери, распахнул ее и очень удивился, увидев Катю. Несколько секунд он смотрел на нее, пытаясь понять цель ее визита, после чего отошел в сторону. – Входите.

17

Она так долго терла себя губкой и щеткой, так густо намыливалась, сидя по горло в горячей воде в ванне, словно хотела очистить себя от запаха этой скотины, этого недоноска, возомнившего себя половым гигантом, этого насильника, который еще не знает, с кем связался и чем он рискует. А связался он с неврастеничкой, с сумасшедшей бабой, которой давно уже все равно, которая живет одним днем и только считает часы, которые еще пока отпущены ей на свободе. Пройдет какое-то время (а это лишь вопрос профессионализма работников милиции и прокуратуры), и все будет кончено. Тогда чего ждать? Чего медлить? Сто бед – один ответ.

Он появился так неожиданно в магазине «Bell», что когда Лиля его увидела, то, вместо того чтобы обрадоваться при виде знакомого лица (как-никак односельчанин, Мишка Илясов, друг детства, с которым они вместе пекли картошку в поле за деревней, катались на тарзанке, купались в Волге до одури, варили раков на костре, дружно, с остальной детворой, шкодили, бросая дрожжи в уборные соседей, ходили продавать молоко и яйца дачникам), она почему-то испугалась. В животе стало холодно, словно ей в желудок засунули кусок льда. Взгляд – вот что насторожило ее. Он смотрел на нее не как прежний Мишка, которого она знала и считала его своим парнем в доску, а как мужчина – оценивающе и как-то холодно, нехорошо. Так смотрит человек, который задумал что-то дурное и тешит себя мыслью, что у него это непременно получится.

Сделать вид, что она его не заметила, было бы неестественно, тем более что она, увидев его в стеклянных дверях магазина, даже успела машинально кивнуть ему головой – мол, привет. Но у нее была покупательница, причем постоянная, которая никак не могла выбрать себе помаду и которая всегда требовала для себя повышенного внимания, поэтому Лиля не могла ее бросить и сама подойти к Мишке. Вероятно, он оценил ситуацию и, когда покупательница отправилась к кассе, сам подошел к Лиле.

– Ну, здорово, Лилька, – он привалился к витрине и заглянул Лиле прямо в лицо, улыбнулся одними бледными губами. – Как жизнь молодая?

– Да ничего… – Она почему-то покраснела. Глаза его, светло-желтые, стали почти белыми. – Вот, живу, работаю. А что? Тебя мой послал?

Если бы Виталий был жив, то эта ситуация была бы вполне ожидаемой, реальной, тем более если учесть, что Виталька дружил с Мишкой с ползунков, что называется.

– Нет, я сам.

– Ты случайно сюда зашел или знал, где я работаю?

Вместо ответа он неопределенно пожал плечами. Но и она решила не быть назойливой: захочет, сам скажет, к ней ли он пришел, специально, или же просто зашел в магазин, прогуливаясь по городу.

– Разговор есть, Лиля, – вдруг сказал он, и впалые щеки его порозовели. – Отпросись, здесь неподалеку кафе есть, хочу пирожными тебя угостить.

– Миша, спасибо, конечно, но я на работе, ты сам видишь, какой наплыв покупателей, я не могу отпроситься.

– А ты уйди так, не отпрашиваясь, – он был настойчив и пугал ее. – Говорю же – разговор есть. Между прочим, тебя касается.

– Я понимаю…

И вдруг она поняла, зачем он пришел. Не пришел, а приехал и, должно быть, провел в городе не один день, прежде чем нашел ее. Возможно, он знал от ее подружек из Хмелевки, что она работает в парфюмерном магазине, и приехал с твердым намерением разыскать ее во что бы то ни стало. Ее затошнило, словно в магазин вошли люди в форме и, позванивая наручниками, направились прямо к ней. Миша Илясов. Его дом находится неподалеку от того заброшенного дома, где прежде жила баба Марфа и в колодце которого сейчас догнивал Виталий.

– Миша… Может, подождешь до вечера? Если у тебя нет денег, я дам тебе, сходишь куда-нибудь в кафешку, поешь.

Она вдруг подумала, что можно еще все изменить, сбежать, спрятаться, благо деньги у нее есть. Но что будет дальше? Мишка – злой парень, злой и от природы, и от жизни. Вечно нищий, вечно пьяный, вечно всем недовольный и мечтающий жить почему-то в Японии. Идея-фикс. Сейчас он станет требовать денег. И, если только она ему даст хоть рубль – все, прощай спокойная жизнь. Надо отпираться, отказываться, изворачиваться.

– Тебе привет от твоего милого, – услышала она и побледнела. Все, началось.

– Ну, и где он? В Москве? Что, много заработал и решил меня вернуть? Тебя вот послал?

– Он в погребе бабки Марфы. Думаю, от него уже ничего не осталось.

– В каком еще погребе? Ты что говоришь-то?! Упал, что ли? Напился и упал?

– Я все знаю, Лиля. – Он не мигая смотрел на нее, и лицо у него становилось каким-то зеленым, словно он сейчас грохнется в обморок. Или это ей только показалось?

– Что ты знаешь? Он вернулся? Ну и что ж с того, этого и следовало ожидать, – нервически хохотнула она, – не всю же жизнь он собирался провести в Москве. Или ты приехал, чтобы рассказать мне, что он нашел себе кого-нибудь? Можешь мне поверить, Виталий для меня сейчас ровным счетом ничего не значит. Да и вообще, Миша, ты, как никто другой, прекрасно знаешь, что он за человек и стоит ли за него цепляться. Может, ты еще ничего не понял, так я скажу. Я начала новую жизнь и собираюсь замуж!

Она лгала, потому что как раз замуж-то ее никто и не звал. Было много мужчин, много любви, и даже взаимной, было много денег, подарков, цветов, золота в самом натуральном смысле этого слова (особенно любил дарить золотые безделушки Семен), а вот замуж не звали, словно она была прокаженная. Вот интересно, что бы изменилось в ее жизни, если бы Семен или Роман узнали, кто она такая на самом деле, на что способна и что скрывает она в своем прошлом, – разбежались бы все, как крысы с тонущего корабля!

– Лиля, да ты как будто не слышишь меня? – В его прозрачных белесых глазах проступили черные злые зрачки. – Говорю же: я все знаю! Я видел, понимаешь?! Видел, – он приблизил свое лицо к ее уху и прошептал: – Я видел, как ты тогда, ночью… в детской коляске… Я не спал, был во дворе, стоял на крыльце и отливал, когда увидел тебя. И его ноги, торчавшие из коляски. А потом тебе пришлось вытаскивать его из коляски, подволакивать к колодцу. Звук падения его тела был такой глухой и вместе с тем такой громкий… Он до сих пор стоит у меня в ушах. Ты утопила моего друга, Лилечка!

– Да ты спятил?! – На ее лбу проступила испарина. В ту же минуту она вдруг отчетливо увидела снова ту же самую коляску, только в ней уже лежал Миша Илясов. Заискрилась электричеством мысль: надо срочно попросить Семена купить ей машину. К черту коляску!

…Мишка заставил ее привести его к себе домой, вернее, туда, где она жила с Катей, он хотел увидеть кровать, как он сказал, где ею пользовались городские недоноски. От него дурно пахло, как от давно не мытого мужика, и он насиловал ее долго, так долго, сколько она могла терпеть, после чего ее стошнило прямо на него: она извернулась, голая, потная и грязная, от его грубых прикосновений, и ее вырвало ему на голову.

Грязный шантаж, грязный Илясов, грязная история, дурно пахнувшая, как и вся ее жизнь.

Удивительное дело, он, эта скотина, оказался последовательным в своих желаниях и отказался от денег, которые она предложила ему уже перед самым его уходом. Нет, сказал он, мне нужна только ты. Сначала ты была Виталькина, а теперь – моя, я так хотел, так оно и вышло.

На следующий день она встретилась с Семеном и попросила купить ей машину. Она знала, что он не откажет ей, даже обрадуется, тем более что он и раньше предлагал, но она отказывалась, говорила, что боится садиться за руль. Теперь ей было все равно: Лиля внушила себе, что она не дура, научится водить машину, как это делают другие женщины, это не так уж и сложно, если это умеют делать существа низшего порядка, к коим она причисляла теперь мужчин. Записалась на водительские курсы, ездила много, платила дорого, чтобы только поскорее освоить вождение, чтобы разобраться, что к чему, чувствовать габариты автомобиля и не бояться, что тебя саданут сбоку, спереди, сзади. Учила правила, много времени проводила с Семеном, требуя, чтобы он проверил ее знания, рисовала самые сложные ситуации на дороге, чтобы понять принцип безопасности движения, и просто горела ездой, машиной, скоростью. И все это – ради одного-единственного пассажира, ради одной-единственной поездки.

Илясов приезжал каждую неделю в среду. Свидания проходили все в той же комнате, которую Лиля начала уже ненавидеть, особенно кровать, которую раньше считала единственным удобным и чистым местом на всем белом свете. Теперь же она была осквернена тяжестью, запахом и потом насильника, хотя и обреченного, уже почти мертвого. Вот только он сам об этом не знал. Больше того, ему казалось, что их встречи доставляют ей физическую радость. Он говорил ей, не прекращая своих судорожных механических движений, что она его еще полюбит, потому что его невозможно не полюбить, он сильный и ласковый мужчина, он просто создан для любви. Она не узнавала Мишу Илясова, она видела перед собой (крупным планом, до капель пота, до волоска на поросшем угрями носу) психически больного, свихнувшегося на сексе мужчину, извращенца, возомнившего себя половым гигантом. Каким же подарком для него, влюбленного в нее по уши и всю жизнь, по его словам, мечтавшего о ней, оказалась та роковая ночь и тот царапающий, страшно дребезжащий, постанывающий скрип старой детской коляски, в которой трясся по кочкам окровавленный, заколотый, как гусь, кухонным ножом, его друг детства, его соперник, его тайный враг! Он был уверен, что из страха быть разоблаченной она исполнит любые его желания, и когда это чудо произошло, и он, ошалевший от чувства своей значимости и владения ситуацией, испытал неизведанное наслаждение обладания и одновременно безнаказанности, он, разумеется, не мог не потерять осторожность и бдительность. Больше того, с каждой встречей с Лилей ему казалось, что она привязывается к нему все сильнее и сильнее, и вот однажды, когда он в момент жгучего наслаждения почувствовал ожидаемый прилив приятной расслабленности и чуть было не уснул, утомленный, на сбитых простынях, рядом с женщиной, которую он теперь считал своей собственностью, он услышал сквозь дрему ее нежный голос, предлагающий ему холодного пива.

– Прощай, болван, ты сам напросился на встречу со своим дружком-идиотом, иди же к нему, он давно тебя ждет! Чао-какао!

Растворенный в крови клофелин сделал свое светлое дело, и глубокой ночью, когда Катя крепко спала, Лиля выволокла из-под кровати спрятанное там бесчувственное тело насильника, называвшегося когда-то другом детства Мишей Илясовым («Айда на тарзанку, там и Виталька будет! Мать груши дала и сливы, а вечером «Неуловимых» показывать будут!»), открыла дверь и вышла на лестничную клетку, прислушалась… Потом вызвала лифт, чтобы в случае, если в подъезд кто-то войдет и вызовет его, она непременно услышит, и на том этаже, где в это время она будет находиться со своей ношей, вывернет лампочку или сделает что-то такое, чтобы не привлекать внимания ни к себе, ни к тому, что будет лежать на лестнице. Отправляться вниз на лифте вместе с полутрупом она не рискнула – как она поведет себя, если лифт остановится на каком-нибудь этаже и человек, вызвавший его, увидит ее рядом с лежащим на заплеванном полу лифтовой кабины человеком? Рассуждая таким образом, она выволокла тело из квартиры, прикрыла дверь и принялась стаскивать его по лестнице вниз.

А там, у подъезда, стоял новенький «Форд» – подарок Семена Сквозникова, ее новый железный друг, который отвезет ее в Хмелевку.

Она усадила Мишу Илясова, как тряпичную куклу, на заднее сиденье, плеснула на него припасенной специально для этого случая водкой, чтобы в случае, если ее машину остановят на дороге, никто не сомневался в том, что она везет пьяного вдрызг приятеля (тем более что он еще дышал), села за руль и сосредоточилась на том, что ей предстояло сделать. Главное, вырваться из города подальше, в темноту, в ту безнаказанность – и в тот кошмар, из которого ей все равно уже никогда не выбраться.

– Я везу его к тебе, чтобы ты не скучал, – сказала она ледяным тоном примостившемуся рядом на переднем сиденье призраку мужа. – На, получай, фашист, гранату! Вернее, оба получайте то, что заслужили. Впредь, в других своих жизнях, будете относиться к женщинам с большей заботой, любовью и нежностью! Как же я вас ненавижу, кто бы знал!!!

18

Марк пришел в спальню в половине второго ночи, Рита сразу же проснулась, села на постели и замотала головой:

– Марк, который час?

– Уже поздно, любовь моя. Спи. Хотя мне так не терпится рассказать тебе о том, что произошло буквально час тому назад! Представляешь, ко мне постучалась твоя Катя и сказала, что она все знает.

– Да, мне мама звонила, извинялась, объясняла. Я хотела сразу с тобой поговорить, но ты засел за свои бумаги, да и меня потянуло в сон. К тому же мне помимо Кати есть о чем рассказать тебе. Мы же с Мирой ездили в Хмелевку…

И они, стараясь не разбудить спавшую в кроватке Фабиолу, заговорили шепотом, прижимаясь друг к другу, обнимаясь, словно не виделись долгое время. Каждый хотел удивить другого. Рита делилась своими предположениями, советовала встретиться с Семеном Сквозниковым, поговорить с ним о Лиле, попытаться выяснить и проверить его алиби на момент убийства, тем более что, по словам Марка, факт убийства подтвердился: перед тем как надеть на шею жертвы чулок, девушка была задушена руками.

– Я поручил ребятам найти магазины, где можно купить чулки именно такой модели, может, кто-то из продавцов вспомнит, кто и при каких обстоятельствах покупал чулки. Хотя, представь себе, как это тяжело.

– Думаю, что это и нереально, если, конечно, убийца не купил их в центре, в одном из специализированных магазинов, или просто не взял из дома, из комода своей жены. Марк, ты рассказал мне о Романе, о его реакции на смерть любовницы, а что говорит его жена?

– Я беседовал с ней и понял, что где-то в глубине души она даже рада, что так все случилось, что девушка умерла, хотя она и понимает, что мужа она все равно потеряла. Что же касается моих подозрений, то трудно себе представить, чтобы жена ворвалась в квартиру к любовнице мужа, набросилась на нее, удушила собственными руками, после чего достала из сумочки новые чулки и хладнокровно обвила одним из них шею уже мертвой соперницы, да еще и сдавила ее так, что осталась глубокая проникающая борозда. Лиля была высокой и, как мне кажется, физически развитой девушкой, она не позволила бы себя удушить.

– Марк, давай попытаемся определить мотив убийства. Лиля была беременна?

– Нет, она была здоровая девушка, вполне могла иметь детей, но беременна не была, а потому избавиться от нее как от причины, которая могла бы усложнить жизнь благополучного отца семейства, к примеру, никто не собирался.

– Из квартиры что-нибудь пропало?

– Я тоже прорабатывал версию ограбления, а потому попросил Романа осмотреть ее комнату, вещи, вспомнить, что ценного у нее было и что могло пропасть. Он сразу же показал место, где Лиля хранила драгоценности. Причем, когда он открывал шкатулку, у него был довольно-таки озабоченный вид. Я еще подумал тогда, что он как будто что-то ищет, и когда я спросил его об этом, он сказал мне, но не сразу, а так, словно это признание дается ему с трудом, словно он открывает какую-то тайну: незадолго до смерти, но уже после той сцены с его женой, когда женщины подрались, Лиля показывала ему в магазине одно колье – золото с брильянтами и изумрудами, стоимостью в две тысячи долларов. Она ничего не просила, просто они прогуливались по городу, и она сказала – вот, мол, красивая вещь, да только надеть ее некуда и не с кем куда-либо пойти, намекнула ему, что он женат и что появиться, скажем, в театре или ресторане, словом, в общественном месте, они вместе вряд ли смогут. Конечно, она, как и всякая женщина, прибегла к хитрости и, показав ему это колье, сделала сразу два намека: первый – что неплохо было бы заполучить эту вещицу, второй – что пора бы уже ему сделать выбор – с кем остаться, а лучше бы просто развестись с женой и жениться на ней. И тогда он понял, что это знак: он просто должен продемонстрировать ей свою щедрость, и, чтобы не отставать от ее предыдущего любовника, Семена Сквозникова, Роман решил сделать ей дорогой подарок – он дал ей деньги. Но купила ли она колье или нет, он пока еще не знал и, лишь оказавшись в ее комнате, вспомнил про эти деньги, про колье и подумал, что если этих денег нет, как и колье, то, возможно, ее убили именно из-за денег. Но колье нашлось. Новое, уложенное в темно-синий бархатный футляр, с этикеткой, все как положено. И Роман даже как будто успокоился, о чем и рассказал Марку.

– Значит, она успела купить его, – произнесла она растроганным голосом. – Выходит, ее не ограбили. Но если так, тогда ее убили по другим, более сложным мотивам. Возможно, это все-таки Сквозников?

Это предположение вышло у Риты каким-то счастливым, словно она вдруг поняла весь механизм мотива убийства и теперь спешила поделиться этим с Марком.

– Значит, не ограбление, – задумчиво повторила Рита. – Что ж, значит, это дело интереснее, чем можно было бы предположить. Жаль только, что в Хмелевку мы с Мирой съездили напрасно, не узнали ничего особенного. Жила себе девушка в деревне, вышла замуж за местного пьяницу, потом он бросил ее и подался в Москву на заработки, а она – в город, устраивать свою жизнь. Развелась, стала снова свободной, устроилась на хорошую работу, нашла себе двух, не самых бедных, любовников. Оставалось только выйти замуж, и тогда можно было бы сказать, что жизнь ее удалась. Однако ее убили. Кто? За что? Никаких зацепок. Стоп! Она же мне ясно сказала… Когда я ее спросила: замуж-то Лиля так и не успела выйти за миллионера? Знаешь, что Катя мне ответила? «Вышла, еще как вышла, но об этом я расскажу позже»!

– Значит, существует и третий мужчина – любовник? Приятель? Жених? Муж?

– Ты сначала поговори со Сквозниковым, может, он что-то знает, а я завтра попытаюсь выяснить, за кого же успела выйти замуж Лиля. Представляешь, каково это – сдавать квартиру деревенской девушке, которой во всем, за что бы она ни бралась, везло?! Катя умирала от зависти к ней. Но не хочется думать, что это она…

– Рита, ты пугаешь меня. Может, ну ее, эту Катю? Отправь ее куда подальше, а?

– Да нет, это я просто так, мысли вслух. Просто Лиля была для нее сильным раздражающим фактором, понимаешь? Всегда на виду, всегда красивая, окруженная поклонниками, при деньгах. Если бы я не видела ее, не разговаривала с ней, может, тоже сделала бы Катю одной из самых главных подозреваемых. Но это не она, поверь мне и успокойся. Марк, давай спать. Знаешь, несмотря ни на что, мне понравилось в Хмелевке. Правда, там хорошо бывать наездами, чтобы полюбоваться природой, позагорать на берегу Волги, порыбачить, но только не жить. Там же совершенно нечего делать. Представляю, как же тяжело было Лиле, красивой девушке, по ошибке вышедшей замуж за своего друга детства, от безысходности, по глупости, жить в этой дыре и терпеть его пьяные выходки! Она от своего пьяного мужа по соседям пряталась, синяки пудрой замазывала. Вот ведь жизнь!

– Постой… Где-то совсем недавно я уже читал про Хмелевку. Какой-то отрывок в газете, что ли… подожди, дай-ка вспомнить. Хмелевка, муж бьет жену… Рита! Ты вот, говоришь, была в Хмелевке, разговаривала с местными жителями. А они не рассказывали тебе ничего интересного, к ним никто не приезжал? Ну, скажем, одна малоизвестная, но интересная личность, из самого Лондона?

– Нет, ничего такого я не слышала, а что?

– Я вспомнил. В Хмелевку наведывалась одна английская писательница-журналистка, имени ее точно не вспомню, но на фотографии она – вылитая принцесса Диана. Она лауреат Пулитцеровской премии, пишет книги о России, о русских людях, о женщинах. Эмансипированная, умная и толковая журналистка, которая никак не может понять, как это так можно жить – без денег, без работы, и быть каждый день битой.

– Подожди! У меня есть телефон одной женщины, она похожа на Бабу-ягу, ее зовут Татьяна. Горбатая, беззубая, страшная, как атомная война. Она очень активно нам помогала, рассказывала все, что знала о Лиле, о ее муже, и вообще, я поняла, что это – местная своего рода знаменитость, сплетница, деревенское радио, понимаешь? Я сейчас позвоню ей и спрошу про эту писательницу.

– Рита, ты что, с ума сошла? Посмотри на часы!

– Я знаю, что поздно, но она только обрадуется моему звонку – ей будет что рассказать завтра своим односельчанам, она окажется в центре внимания.

– Рита, брось! Так нельзя!

– Марк, я чувствую: то, что ты мне сказал, очень важно. Вот объясни, почему эта англичанка оказалась именно в Хмелевке? И почему ты вспомнил об этом именно сейчас, когда мы говорили с тобой об убийстве одной из жительниц этой деревни?

– И почему же? – недоумевал Марк. – Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу тебе сказать, Марк, – проговорила она сонным голосом, – что все, что происходит с нами, – не случайно, как не случайно и то, что ты вспомнил об этой журналистке. Все в этом мире взаимосвязано, как ты не понимаешь?!

– Рита, не дури, человек спит.

– Это не человек, это Баба-яга.

И Рита, разыскав в сумочке блокнот с номером телефона Татьяны, позвонила. Марк только развел руками.

– Татьяна? Это Маргарита Орлова, следователь прокуратуры. Извините, что я вас разбудила.

Марк смотрел на нее, вытаращив глаза. Следователь прокуратуры – не слабо! Он покрутил пальцем у виска. Сумасшедшая!

– Скажите, Татьяна, у вас в Хмелевке была английская писательница? Что? Была? Когда? А… Хорошо, понятно. А зачем она приезжала к вам? Что ей понадобилось в вашей деревне? Встречалась с местными жителями. Что? А-а, жительницами. И о чем шла речь?

Рита слушала, уставившись в одну точку. Марк начал укладываться спать. Он уже понял, что спорить с женой бесполезно, и если уж она решила, что этот звонок что-то объяснит в истории с убийством Лили Бонковой, то надо с этим смириться и посмотреть, что будет дальше. Он бы мог устроить ей взбучку, отругать за то, что она снова воспользовалась фальшивыми документами, но жизнь показывала, что во многих случаях она оказывалась права, и большинство раскрытых убийств – ее заслуга.

– Спасибо, Татьяна, вы нам очень помогли. Спокойной ночи.

Она отключила телефон и, погасив свет, легла.

– Ну? – спросил Марк из темноты. – Что нового узнала?

– Эта англичанка, которую они все прозвали принцессой, разве что транспаранты им в руки не дала: мол, нечего терпеть такую жизнь, надо что-то менять, куда-то двигаться, что-то решать.

– И что? Какое это отношение имеет к Лиле?

– Журналистка уехала, а на следующий день Лиля отправилась искать счастья в город, а ее муж – в Москву. Так получается, словно эта англичанка специально приехала из далекого Лондона, чтобы вправить мозги русским женщинам. И все бы ничего, если бы не этот нейлоновый чулок. Может, следует поискать Лилиного мужа, который был против развода и который, вернувшись из Москвы, разыскал свою бывшую жену и убил ее – за все хорошее? Марк! Ма-а-арк… Ладно, спи. Завтра поговорим.

19

– В прошлый раз ты сказала, что Лиля вышла замуж, – напомнила Кате Рита, когда они снова остались одни в мастерской. Маленькая Фабиола лежала в коляске и засыпала под шум дождя.

– У вас, Рита, идеальный ребенок, – не выдержав, восхитилась Катя. – Словно понимает, что мама работает.

– Зато когда проснется и захочет есть, вот тогда мы услышим ее плач. Уж она даст о себе знать. Так что там с замужеством твоей подруги?

– Понимаете, если раньше я рассказывала вам о Лиле просто как постороннему человеку, нисколько не задумываясь о последствиях, то теперь-то я понимаю: все, что я скажу вам теперь, будет толковаться вами и вашим мужем исключительно с позиции расследования.

– В этом нет ничего плохого, особенно если учесть, что у нас одна общая цель – поскорее найти, вычислить, если угодно, убийцу Лили. Не так ли?

– Я понимаю. Но мне надо привыкнуть к тому, что вы – жена Марка Александровича.

– А ты абстрагируйся. Ведь, в сущности, ничего особенного не произошло. Пусть маленькими шагами, но все же мы приближаемся в цели – кто-то из окружения Лили и погубил ее. Нам важно найти мотив.

– Хорошо, я постараюсь. Значит, так. Она познакомилась со своим Виктором в больнице, пришла к нему на прием. У нее были проблемы с зубами. Точнее, воспалилась лунка после удаления зуба мудрости.

– Так он стоматолог?

– Да. Очень приятный молодой человек, он был без памяти влюблен в Лилю. Впрочем, как и все остальные.

Катя сделала паузу, и на лицо ее упала тень презрения, словно тот факт, что Лиля пользовалась успехом у мужчин, порочил ее. И Рита поняла, что Катя, будто забыв о недавно произнесенных словах, касающихся их последующих бесед, по-прежнему оставалась откровенной перед ней, Ритой. Словно ничего и не произошло и она еще не знала, что Рита связана с Марком, следователем, который ведет дело Бонковой. Рита подумала: вероятно, ее желание выговориться до конца настолько сильно, что никакие причины не могут заставить Катю молчать, когда есть слушатель и возможность излить душу.

– Но ведь у нее на тот момент, если я ничего не путаю, бурно развивался роман с Романом? – напомнила Рита.

– Это так, но Роман-то был женат, а доктор Ганин – холост. Кроме того, он, судя по тому, что рассказывала о нем Лиля, созрел для женитьбы, он хотел детей, у него была квартира, которая позволяла иметь их целую кучу. Что тогда творилось с Лилей! Конечно, она имела не очень-то приятный разговор с Романом, объяснила ему, что выходит замуж.

– Вот так быстро?

– Да, этот брак можно назвать скоропалительным, словно они оба куда-то неслись сломя голову, забыв обо всем на свете, кроме друг друга. Вы бы видели, какой счастливой была тогда Лиля! И, конечно, я просто недоумевала, ну почему все так: ей – все, а мне – ничего. На тот момент у меня тоже был небольшой романчик с одним командированным. Но мы встречались в гостинице, и, конечно, не было никаких перспектив, так, проводили время, пока он занимался своими делами в нашем городе. Открывал какой-то филиал. Красивый, энергичный, очень современный, помешанный на компьютерах, программах. Но при всем том умел быть обходительным, очень красиво ухаживал, да и вообще был таким ласковым, просто душкой. Я позавидовала тогда его жене, что она имеет возможность видеть его каждый день, лежать с ним в одной постели. Мне же все доставалось на короткое время, чтобы утолить какой-то внутренний голод, зуд, если хотите. Конечно, не очень-то приятно об этом говорить, но это правда. Поэтому на фоне моих пошловатых романчиков отношения Лили с Ганиным выглядели просто сногсшибательными, роскошными, серьезными, настоящими, понимаете? У меня начался период, когда мне очень хотелось походить на мою квартирантку.

– Катя, вы заметили, что назвали Лилю квартиранткой, а не подругой? – мягко спросила Рита. – Скажите, за что вы ее не любили? За ее красоту? Удачливость? За везение?

– Теперь уже нет смысла что-либо скрывать. Да, когда она познакомилась с Ганиным, у меня от зависти вообще крыша поехала. Я даже старалась дома появляться как можно реже, чтобы не видеть ее счастливых глаз. Хотела, чтобы она поскорее уже уехала к нему, не мозолила мне глаза своим благополучием, везением да просто сияющим лицом.

– Вы понимаете, что говорите? – Голос Риты прозвучал особенно резко. Она быстро отошла от мольберта, словно даже портрет Кати мог отравить ее своими негативными чувствами к погибшей Лиле. – Да после этих слов смерть Лили можно воспринять как итог ваших отношений, как результат твоей ненависти и злобы по отношению к ней… ты понимаешь это? – Рита не заметила, как перешла на «ты».

– Но я любила ее, все равно любила и жалела! Вы же не знаете, что было потом. Они поженились, устроили красивую свадьбу, Лиля, само собой, переехала к нему, а через неделю оказалось, что он болен смертельной болезнью: он умер в считаные дни… В это невозможно было поверить, но это так! И Лиля моя осталась вдовой! Она тогда от горя совсем почернела, стала заговариваться. Конечно, я уговорила ее вернуться ко мне, а квартиру доктора она сдала. Вы не понимаете… Мы нужны были друг другу, и она понимала, что после смерти Виктора я – самый близкий ей человек. Она отогревалась рядом со мной. Я взяла отпуск за свой счет, так же, как это сделала однажды она, когда меня надо было выхаживать после операции, и она долго, очень долго приходила в себя. А я вдруг поняла, как же все относительно в этом мире, и понятия везения, удачи расплывчаты, как облака. Я-то думала, что это она, моя Лилечка, схватила птицу счастья за хвост и крепко держит ее, а на самом деле, по словам Лили, счастлива была именно я! Пусть в моей жизни не было таких мощных потрясений и романов, как у нее, не было таких перспективных замужеств, зато у меня не было и мертвого мужа-красавца… это было сложно пережить. Говорю же, Лиля моя чуть с ума не сошла! Все ходила по квартире, принюхивалась и говорила, что пахнет болотом и гнильцой, потом разговаривала с кем-то, просила оставить ее в покое. Я, говорит, уже устала от вас, сидите смирно и молчите, все равно вас нет. А что творилось с ней по ночам! Она рыдала, обливаясь потом и слезами, она вся истекала влагой и кричала, стуча зубами, что ее кожа пахнет тиной и болотом, что ноги ее – в колодезной илистой жиже. Я думала, что она сойдет с ума. Но она оказалась сильной и вынырнула из своего опасного состояния, справилась, набралась сил в санатории на Черном море, куда я уговорила ее поехать, и вернулась на работу. Конечно, она изменилась, исчезла улыбка… Но все равно, она быстро восстанавливалась. К ней вернулся Роман, появился на горизонте и Семен. Она стала оттаивать, зная, что ее любят. Больше о семье она уже и не мечтала, говорила, что от добра добра не ищут. Она похудела, но и похорошела, ее кожа словно обновилась, стала тонкой, прозрачной, как у ребенка. У нее появилась новая страсть – к украшениям. К золоту. Думаю, многие женщины, разочаровавшиеся в любви и уже не ждущие от жизни ничего хорошего, ищут спасения в золоте, в чем-то таком, что, по их мнению, надежнее, чем любовь, мужчина, семья. Разочарование, замешенное на глубокой внутренней истерике. Как протест, как желание заполнить образовавшуюся в душе брешь чем-то стоящим, дорогим.

– И что же? Откуда ей было взять это самое золото? Она что, пошла по рукам? – смело предположила Рита.

– Нет. У нее по-прежнему были Семен и Роман. Они делали ей подарки.

– Но как они терпели друг друга? Ведь они знали о существовании друг друга?

– Каждый из них испытывал чувство вины по отношению к Лиле: оба были женаты и не могли дать ей то, чего она хотела больше всего, – семью, детей. Вот и играли в эти опасные игры.

– Какие?

– Нет, это я так… Думаю, что с Семеном у нее были отношения более глубокими, почти родственными. У него столько денег, что ему, полагаю, доставляло удовольствие тратить их на Лилю. Она как-то сказала мне, что он хотел подарить ей ту самую квартиру, в которой они прежде встречались, но она отказалась, а впоследствии, как вы понимаете, когда она осталась вдовой, у нее появилась и своя квартира.

– Так почему же она до последней минуты своей жизни жила с тобой, Катя? Какой в этом был смысл, если учесть, какой образ жизни она вела? Любовники, свидания, подарки, шампанское…

– Она не хотела, чтобы мужчины приходили к ней домой, а если бы она жила одна, то кто помешал бы им сделать это? А так… Дома была я, и мало кто хотел встречаться со мной. Я была ее спасительной гаванью.

– И тебе не стыдно так говорить? – Рита вдруг отложила кисть и подошла к Кате вплотную, заглянула в глаза. – Ты, конечно, была откровенна со мной, и я благодарна тебе за это, но все равно – нельзя вот так, до конца, выворачиваться наизнанку! Ты ненавидела ее настолько, что могла радоваться лишь ее несчастьям, ты питалась ею, словно пила ее кровь! Когда же ей было хорошо, твоей подружке, ты зеленела от злости. Это ты удавила ее?

– Рита, что вы такое говорите?!

– Я не стану заканчивать твой портрет… еще немного, и между твоими губами появятся окровавленные резцы, а глаза загорятся бесовским огнем. Я пригласила тебя, чтобы ты позировала мне исключительно по одной причине: меня поразил твой взгляд. Ты горевала о ком-то очень близком, родном.

– Да, я любила ее! Я восхищалась ею, – разрыдалась вдруг Катя. – Но говорю же, она была слишком хороша для меня, я на ее фоне смотрелась как лягушка! Я ненавидела себя, когда она находилась рядом, и я ничего не могла с собой поделать!

– Она занималась проституцией? – в лоб спросила Рита.

– Нет, нет…

– А кто был тот мужчина, после встречи с которым ее тошнило?

– Понятия не имею.

– Ладно, Катя. Иди отдыхай… извини, что я вспылила. В сущности, это не мое дело. Но Лилю убили. И я очень хотела с твоей помощью разобраться в жизни этой девушки, понять, кто из ее окружения желал ей зла, кто так ненавидел или боялся ее. Все, иди, мне надо побыть одной.

Разбуженная криками матери, маленькая Фабиола громко заплакала…

20

Он не помнил, когда спал вот так, в обнимку с женой. Странные чувства овладели им, когда он понял, что потерял Лилю. Разве могло ему когда-нибудь прийти в голову, что молодая любовница уйдет так неожиданно, навсегда, что она умрет?! Еще недавно жизнь улыбалась ему, дарила радость ощущений, восторг. Он, эстет по натуре, воспринимал Лилю как красивую и дорогую вещь, собственником которой он себя и мнил. Конечно, он понимал, что у нее есть душа, что внутренний мир ее переполнен тайнами и той недосказанностью, которая возбуждала его интерес к ней, подогревала чувства. Но все равно, он никогда особенно не вникал в ее проблемы, ему казалось, что, когда у девушки нет семьи и детей, она как птица, живет без проблем и лишь на то, что ей дадут свыше, что само свалится на голову. То, что Лиля работала, казалось ему чем-то несерьезным, временным, для души, ведь он прекрасно знал, что значит для молоденькой женщины косметика, парфюмерия, и он не верил в то, что Лиля, работая в магазине «Bell», на самом деле что-то там зарабатывает. Понятное дело, платил ей Семен, ее бывший любовник, и Лиля прекрасно знала, что стоит ей чего-либо захотеть, как любое ее желание тотчас исполнилось бы.

Сейчас, когда ее не стало, он, прижимаясь к теплой спине жены и дыша ей в затылок, думал о том, что жизнь все равно не остановилась, что надо как-то продолжать жить и находить в ее жалких остатках, как в тех крохах, которые прежде он попирал ногами, чего не замечал, хотя бы что-то, ради чего можно было бы жить дальше. Вот жена. Она постоянно рядом, она любит его и готова прощать ему все. Пусть она достойна презрения из-за своей готовности и дальше сносить все унижения и оскорбления, исходящие от него, все равно она достойна и уважения – все из-за тех же самых качеств. Кроме того, она предана ему, она любит и содержит в порядке их дом, заботится о детях, пытается быть желанной женщиной, и пусть у нее это плохо получается в силу своего пуританского воспитания, посредственной внешности, слабого ума и отсутствия всякого понятия о сути отношений между мужчиной и женщиной, тем не менее…

– Ты меня любишь? – услышал он и еще крепче прижал ее к себе. Да, конечно, он ее любит, пусть не так, как любил Лилю – страстно, радостно, самозабвенно, но все равно, Зина всегда оставалась для него близким и родным человеком, которого он беззастенчиво предавал, унижал своим безразличием, медленно отравлял своей любовью к другой женщине. И вдруг он увидел картинку, напугавшую его так, что он мгновенно взмок, покрылся испариной, у него даже волосы на голове зашевелились: Зина с чулком на шее, мертвая, сидящая на полу, прислонившись к двери, глаза прикрыты, пряди волос падают на лоб и закрывают половину лица. Разве его горе было бы меньше, чем то, какое он испытывает теперь, когда знает, что нет Лили? Быть может, смерть жены отрезвила бы его и он обратился бы к детям, понял бы, что на самом деле важнее.

Мысли путались. Зина повторила свой жалкий, бескровный вопрос.

– Люблю, конечно. Ты извини меня, Зина. Просто все так неожиданно… Я успел привязаться к ней. В сущности, она была очень несчастным человеком, жаль, что ты не была с ней знакома.

Вот опять! Он совсем не щадит ее, говорит разные глупости, напрочь забывая, что она – все же его жена.

– Я сказал глупость, прости еще раз.

– Мне кажется, я понимаю тебя, но мне так больно!

– Ты должна вроде бы обрадоваться. Ты рада, что Лили больше нет?

– Нет ее, появится другая! Если убивать всех любовниц мужа – нервов не хватит и здоровья, – всхлипнула она. – А ты знаешь, этот следователь, Садовников, он ведь подозревает меня, он задавал мне такие вопросы! Я ж молчу про алиби, это понятно, тем более что никакого алиби нет ни у тебя, ни у меня, мы с тобой, даже если бы убили Лилю, все равно выгораживали бы друг друга. И меня на самом деле можно заподозрить, ведь она была твоей любовницей, и я могла потерять рассудок от ревности, могла спланировать это убийство.

– Зина, что такое ты говоришь?!

Зина повернулась, села на постели и вытерла сухими руками лицо, заправила пряди волос за уши и посмотрела на Романа в упор:

– Скажи, ты воспринимаешь меня как домашнее животное, не способное на поступок? Да я гордилась бы собой, если бы смогла ее удавить! Честно скажу: я ненавидела ее, я хотела, чтобы она исчезла навсегда! Больше того, пусть мы сегодня же с тобой расстанемся, но я все равно скажу: мысленно я убивала ее уже тысячу раз, причем самым изощренным способом, вплоть до закатывания в бетон… как в кино. Только кисть руки с хорошим дорогим маникюром судорожно подергивается под застывающим бетоном…

– Никогда не предполагал, что ты такая кровожадная…

– Говорю же, ты меня не знаешь! Теперь, когда ее нет, я благодарю бога за то, что я так и не решилась на убийство – всегда думала, кто же позаботится о наших детях, если я сяду в тюрьму? Знала, что не сумею так умно спланировать убийство, чтобы меня не нашли, слишком уж очевиден мотив – ревность. А свидетелей того, что Лиля была твоей любовницей, нашлось бы много, люди подтвердили бы, что я знала о вашей связи и страдала. Да все мои подруги знали о том, как я ненавидела ее!

Он вдруг понял, что и Зину он потерял навсегда, хотя она не умерла, а сидит сейчас, такая большая, теплая, в ночной сорочке в красный горошек, с растрепанными волосами и отекшим лицом. А может, там, наверху (он даже поднял голову, словно на потолке спроецировался образ того безжалостного и немого, кого он считал виновным в смерти Лили), ошиблись и вместо Зины убили Лилю? Мысль показалась ему забавной, он понял, что у него начинается истерика, ему захотелось расхохотаться во все горло. Надо же, он только что пытался внушить себе, что он любит эту кисло пахнущую женщину с черными волосками над верхней губой, пористой кожей, бледными губами! Да как он вообще мог жениться на ней, где были его глаза?!

Он быстро вскочил с постели, побрился, принял душ, оделся, выпил стакан воды и почти выбежал из дома, совершенно не обращая внимания на проснувшихся детей, словно они стали с некоторых пор для него чужими и имеющими отношение лишь к жене.

На улице, под холодным мелким дождем, ему стало легче, он сел в свою машину и покатил в центр города, там припарковался неподалеку от драмтеатра, зашел в кафе и заказал себе завтрак: блины, яблочный сок и кофе. Официантка в белом обтягивающем свитерке и тугих джинсах улыбнулась ему, поставила перед ним стакан минералки.

– Рома, ты не узнаешь меня? – Глаза ее сверкнули.

Он внимательно посмотрел на нее и пожал плечами.

– Турбаза «Иволга», красное вино «Изабелла», палатка… ну?! Мы гуляли до самого утра по берегу, целовались…

Она сказала это очень тихо, хотя в зале в этот ранний час никого, кроме них двоих, не было.

– Валя… Валерия?

– Вот именно – Валерия.

Он поймал ее руку и поднес к губам. Поцеловал и сразу почувствовал сладкий и приторный вкус вина «Изабелла».

Жизнь продолжалась.

21

Его вызвали в прокуратуру. И хотя до прокуратуры от его дома было рукой подать, ему показалось, что он ехал туда целое утро.

Мятые джинсы, мятая куртка, грязные ботинки и чистые, падающие на плечи непослушной светлой волной волосы – таким должен был предстать перед следователем прокуратуры Марком Александровичем Садовниковым Семен Сквозников.

Он знал, что рано или поздно его позовут, непременно позовут и станут задавать вопросы, ответов на которые он все равно не знает. «Лили нет, Лили нет», – стучало в висках, и от этого хотелось остановить машину, упасть лицом на руль и разрыдаться. Что он может объяснить бездушным людям в форме о своих чувствах к женщине, которую любил и которую ревновал так, как может только ревновать собственник, безумец, человек, способный на сильные чувства!

Он понимал, что все эти разговоры об убийстве Лили – предположения, версии, не более. Что судмедэксперт – идиот, который что-то напутал. Просто Лиля узнала, что жена Семена ждет ребенка, это-то и убило ее. Она устала ждать, устала заменять Семена приторным и жалким Романом, к которому (и Семен это знал) она стала привязываться, как к преданной собаке.

Это я убил ее, думал Семен, кружась вокруг центра города и не решаясь остановиться возле здания прокуратуры. Он еще не был готов к встрече с чужими людьми, которые будут пытаться докопаться до истинных чувств, которые испытывал он к Лиле, их будет интересовать все: степень его нежности к ней, градус любви, процент предательства. У Лили – маленькие нежные уши, маленький аккуратный нос, большие холодные глаза с застывшим в них ужасом (словно она родилась, увидела этот мир и ужаснулась как бы заранее, в предчувствии большого несчастья), роскошные волосы, длинные пальцы на ногах с розовыми крохотными ноготками, мягкая полная грудь и плоский, с изящным, украшенным золотой лилией пупком, живот… А еще у нее такие ноги, что, когда она надевает короткую юбку или платье, мужчины, заходящие в магазин, подолгу толпятся у витрин в ожидании, когда же она выйдет из-за прилавка, чтобы полюбоваться ими, тонкими, стройными, как стебли кувшинок. Семен знал, что многие мужчины дарили ей дорогие духи просто так, из желания быть замеченными, иметь право на ее улыбку или ласковый взгляд. Лиля была прекрасной рекламой его магазину. Но он знал ее и любил исключительно как женщину.

– Семен Михайлович, скажите, в каких отношениях вы были с Лилей Бонковой?

– Мы были в близких отношениях, я любил ее, я обманывал ее, обещая жениться на ней, а потом признался, что не могу бросить жену, и даже объяснил, почему.

– И почему же? – Марк смотрел на него в упор, словно хотел прочесть в его взгляде то недосказанное, что светилось в глазах.

– Да потому, что Мила, моя жена, когда-то давно была любимой девушкой моего родного брата, который любит ее до сих пор, часто бывает у нас дома, что естественно для близкого родственника. У нас двое детей, сейчас мы ждем третьего. Понимаете, если бы я оставил Милу и женился на Лиле, то мои дети стали бы детьми моего брата, и моя жена, надо сказать, женщина красивая и вообще интересный человек, тоже стала бы собственностью моего брата. Но это я сделал Милу такой, это мои дети, моя семья, я построил все это сам, своими руками и не намерен отдавать Гришке. Пусть я негодяй, но что мое – то мое. Да, конечно, я был виноват перед Лилей, но я не мог оставить ее совсем… Она понимала, почему я не могу покинуть жену, она была неглупая девушка, но не собиралась всю жизнь мириться с тем, что она будет как бы на втором плане. К тому же ей хотелось детей. Я пытался ей объяснить, что у меня с женой отношения прохладные и все, что держит нас в семье, – это наши дети. Но когда Лиля узнала, что у нас будет третий ребенок, она поняла, что мы с женой по-прежнему живем и что она – всего лишь моя любовница, не больше. Думаю, это произвело на нее сильное впечатление. Это и убило ее…

– Вы хотите сказать, что она не пережила того, что узнала о вашем третьем ребенке, и повесилась? – холодно спросил Марк. – Но разве у вас были такие уж близкие отношения в последнее время, что она еще на что-то надеялась? Разве вы не отпустили ее, не позволили жить своей жизнью, встречаться с Романом Гончаровым?

– Отпустил. Позволил. Но все равно знал, что она принадлежит только мне. Мы с ней были очень близки. Она стала мне родным человеком.

– Знаете, то же самое говорит и Роман, и он считает, что это именно он был ей самым близким человеком.

– Бедняга… Но пусть думает, что думает. Я уже привык к тому, что он где-то есть и они время от времени встречаются.

– Вы хотите сказать, что не ревновали Лилю к Роману? – В тоне Марка сквозило недоверие.

– Поначалу ревновал, знал, что происходит с мужчиной, когда он находится рядом с такой женщиной, как Лиля, да еще в самом начале романа. Но потом понял, что у меня нет выбора. Знаете, как говорят психологи: если не можешь изменить ситуацию…

– …измени отношение к ней.

– Конечно, это было не так просто, но я внушил себе, что их отношения – легкий флирт, что Роман для Лили – просто сопровождающий, компаньон, я старался не представлять их в постели.

– Семен, вы уверены в том, что Лиля повесилась сама? Из-за любви к вам? Откуда такая самонадеянность? Неужели вы не понимаете, что если бы она любила вас, то не стала бы любовницей другого мужчины.

– Она сделала это из желания начать новую жизнь, отвлечься от меня, быть может, выйти замуж и создать семью. Она надеялась, что Роман разведется с женой, но и здесь она ошиблась.

– Вы не ответили на мой вопрос: вы уверены, что она покончила собой из-за большой любви к вам, разочаровавшись в вас и понимая, что вы никогда не будете вместе?

– А что еще? Разве этого мало?

– Лилю убили, Семен. И мне известно, что вы это знаете. Это ни для кого не тайна. Все соседи, знакомые Лили знают об этом.

– Это ошибка! Лилю не за что было убивать. Да, признаюсь, мне рассказали: экспертиза показала – вроде бы ее убили, удушили руками перед тем, как повесить на ручке двери. Но этого не может быть!

– У вас связи в прокуратуре?

– Да, не стану отрицать. Мне известно также и то, что ее не ограбили, что все золото на месте. А деньги она держала в банке, с собой носила не больше пяти-семи тысяч рублей.

– Вы знали, что Роман тоже делал ей дорогие подарки?

– Меня это не интересовало. У меня с ней были свои отношения, и я, как мог, пытался скрасить ее жизнь, постоянно давал ей деньги, покупал что-то. Вероятно, так я хотел загладить свою вину, и она прекрасно знала это.

– Семен, Лилю убили. Скажите, где вы были и что делали в ночь с десятого на одиннадцатое ноября между часом и тремя?

– Я был дома, спал. Это же глубокая ночь. Моя жена может подтвердить это.

– Другого ответа я и не ожидал, – вздохнул Марк. – Все были дома, все спали, однако же кто-то из вас, из мужчин, возомнивших себя неизвестно кем, пришел к ней ночью и убил. Вы понимаете, она сама открыла дверь, потому что следов взлома нет. Она впустила ночью знакомого человека, вот в чем все дело. И это был не водопроводчик, не слесарь-сантехник, не телефонный мастер. Это был человек, приходу которого она в столь поздний час не удивилась и открыла ему. Возможно, у нее была договоренность, ведь в ту ночь она была в квартире одна, ее хозяйка, Катя Пышкина, отсутствовала. Стало быть, это было запланированное свидание и запланированное… убийство! Вы не убивали, а ваша жена? Она знала о том, что вы встречались с Лилей?

– Знала, конечно.

– И как она реагировала?

– Сходила с ума от ревности, но старалась скандалов не устраивать, думаю, что она находила утешение в общении с моим братом. Уверен, что между ними ничего не было… пока. Но они на моих глазах ведут себя как близкие люди. Какая-то ерунда получается… Все перепуталось. Перемешалось. Но моя жена любит меня, вот в чем вопрос. И если я ее брошу, она выйдет, конечно, замуж за Гришу, но только потому, что он ее любит, ей захочется испытать, каково это – жить с человеком, который тебя боготворит. Я знаю Милу, она не может жить одна, она привыкла, что у нее семья, она хорошая жена, и мне жаль, что все так получается. Но я любил Лилю, ее невозможно было не любить! Признаюсь даже, что я, человек, не обделенный, скажем так, женским вниманием – у меня было немало женщин, – но даже я испытывал чувство гордости, когда мы появлялись с ней где-нибудь на людях… Все завидовали мне, я это знаю… когда мы входили с ней в ресторан, все, кто там был, сворачивали шеи, когда смотрели на нас, то есть на нее. Жаль, что вы увидели ее только… мертвую. Она, как балерина, стройная, с волосами, которым могла бы позавидовать любая актриса, с ангельским лицом и такими глазами, от которых невозможно оторваться. В ней было что-то такое, что притягивало к ней мужчин, с ней хотелось просто постоять рядом, послушать ее голос, попасть в поле ее зрения. И когда я думаю о том, что она приехала сюда из какой-то деревни, что у нее был муж-пьяница, который бил ее, мне кажется, что речь идет не о ней. Она была тонкая, высокая, изящная, в ней чувствовалась порода. А еще она была добрая, такая милая, ласковая. Она так умела успокоить, находила такие слова, что… Не знаю, когда я привыкну к тому, что ее нет. Она унесла с собой большую часть моей жизни!

– А вы не хотели, чтобы она родила вам ребенка?

– Что? Вы хотите сказать, что Лиля была беременна?! – вскричал потрясенный Семен Сквозников. – Но мне об этом ничего не известно!

– Успокойтесь, она не была беременна. Просто если вы так ее любили, то почему не настояли на том, чтобы она родила от вас? Средства у вас есть, вы бы могли купить ей квартиру.

– Я предлагал ей квартиру, – нахмурился Семен. – Но она отказалась, сказала – как-нибудь потом. Словно ждала, чувствовала, что с ней что-то произойдет.

– О чем вы?

– Да об этом докторе. Вот ведь история! Она успела выскочить замуж. Да так быстро, словно за ней кто-то гнался. Я видел этого стоматолога, ничего себе. Вот к нему-то я точно ревновал. Но все произошло как-то мгновенно, я даже не успел сообразить, что мог потерять ее навсегда. Она такая… эта Лиля… Если бы у нее все сложилось с этим доктором и она бы забеременела от него, то разорвала бы наши отношения, это точно. Это с Романом у нее было ни шатко ни валко. Чувствовалось, что с доктором у нее все серьезно, надолго… и надо же, как ей не повезло! Он так быстро умер. Словно не выдержал счастья. Подождите… Она же унаследовала от него квартиру, деньги, дачу, машины. Может, Лилю убили именно из-за этого наследства?

– Может быть. – Марк подумал о том, что он подозревает снова, как и всегда, почти всех.

Марк записал в своем блокноте: 1)Катя Пышкина – завидовала своей квартирантке и тайно желала, чтобы на нее обрушивалось побольше проблем; 2) Зинаида Гончарова – соперница; 3) Людмила Сквозникова – соперница; 4) Роман Гончаров – ревность; 5) Семен Сквозников – ревность; 6) Виталий Бонков (муж) – ревность, месть; 7) Наследники доктора Виктора Ганина, покойного мужа Лили; 8) Любовник, о котором ничего не известно (рвотный порошок). Виталий?

Но почему убийца не взял золото?

22

Зина отпросилась с работы, чтобы пройтись по магазинам. Находясь в состоянии, близком к депрессивному, она решилась на отчаянный поступок – взять деньги, отложенные на покупку нового компьютера сыну, и потратить исключительно на себя. Она знала, чувствовала, что Роман ей ничего не скажет, не упрекнет, к тому же у него есть деньги. Да и вообще, что такое тысяча долларов по сравнению с теми деньгами, которые он тратит, вернее, тратил (подумала она, покрываясь мурашками) на свою деревенскую сучку?! Раз все и так плохо, то хуже уже все равно не будет.

Она уже вышла из офиса своей конторы, как ей позвонили. Номер был незнакомый.

– Слушаю.

– Зина? Это я, Валентин.

– А, Валя… Привет. Что-нибудь случилось?

Валентин был родным братом Романа. Тихий, скромный, даже какой-то забитый, вечно с грязной головой и в нечищеных ботинках. С Романом у него были сложные отношения. Когда-то давно они вроде бы не поделили девушку. Роман жил в квартире, оставшейся им с братом после смерти родителей, работал механиком на швейной фабрике и, несмотря на то что его постоянно окружали молодые девушки, никак не мог решиться на серьезные отношения. Поэтому ему приходилось самому обстирывать себя, готовить еду, убираться в квартире. С деньгами он вообще не умел обращаться и когда получал зарплату, то тратил ее в первые же дни, в основном на еду, после чего оставался без денег, никуда не выходил из дома вечерами и до утра мог просидеть за компьютером в Интернете. Невзирая на то что Роман не очень-то жаловал брата, он все равно помогал ему деньгами, купил компьютер, понимая, что только таким образом сможет помочь Валентину скрасить его одиночество и неустроенность. Но Зина понимала, что Роман как бы откупался от брата, лишь бы лишний раз не встречаться, не делать вид, что у них прекрасные родственные отношения. Когда Валентин все же приходил к ним домой, Зина старалась накормить родственника и всегда давала ему с собой еду, собирала целые сумки провизии: картошку, соленья, консервы, пироги. Прежде он никогда не звонил ей, появлялся в их доме без предупреждения либо по договоренности с Романом.

– Валя, что-нибудь случилось? – повторила она. – У тебя какой-то странный голос.

– Кажется, я заболел. У меня температура, лежу вот. Кости ломит, голова раскалывается, горло болит. Дома у меня проблемы с батареями, они холодные, хотя в доме у всех горячие. Катастрофа! Я идиот, что до сих пор не женился.

– Ты хочешь, чтобы я к тебе приехала?

– Не знаю, кому еще позвонить. Романа не хочу беспокоить. Он и так мне помогает, на прошлой неделе деньги давал. У меня винчестер сгорел, надо было поменять, так он даже на камеру с микрофоном подкинул. Я понимаю, ему это не так уж трудно, у него деньги есть. Но даже с деньгами не всегда справишься с проблемами. У меня дома ни молока нет, ни меда, ни лекарств.

– Хорошо, Валя, я еду.

Она вдруг обрадовалась возможности развеяться, отвлечься от своих мыслей, от всего того, что навалилось на нее в последнее время. Ей плохо, но и Валентину не лучше. Горло, голова, температура.

По дороге она заехала в аптеку, купила лекарства, потом зашла на рынок за продуктами.

Валентина она нашла больным, бледным, он лежал на грязных простынях, горло его было обмотано шерстяным шарфом, рядом с кроватью стоял маленький электрический обогреватель. Повсюду была грязь, пахло чем-то несвежим, кислым, затхлым, да квартира просто воняла, как общественный туалет!

– Валя, что с тобой?

Зинаида вдруг почувствовала, что брезгует прикасаться к родственнику мужа – он настолько запустил не только себя, но и свою среду обитания, что ей целого дня не хватит, чтобы привести все в порядок, перемыть, перестирать, перечистить. С другой стороны, она вспомнила, как сама болела в прошлом году гриппом, как страдала от боли в суставах, от температуры, рези в горле, кашля, соплей, и тогда жизнь казалась ей самым настоящим адом. Она тоже лежала, грязная, немытая, с жирными волосами, и потела, потела… Подруга, которая приходила, чтобы поухаживать за ней, постоянно твердила, что мужчины – свиньи, они всегда находят повод улизнуть из дома, когда жена болеет, они любят только здоровых женщин. Она говорила, как ножом резала. Подруга – разведенка, злая, нервная, обиженная на весь свет. Но сколько правды было в ее словах! И разве тогда Зине было до уборки, до грязной посуды или постели?

– Валя, у тебя есть смена белья?

Он молча посмотрел на шкаф. И действительно, там нашлась и простыня, и наволочки, и пододеяльник. Зина поменяла постель, укрыла больного теплым одеялом и пледом, распахнула окно и впустила в комнату свежий воздух. Потом приготовила ему питье, дала лекарства и отправилась в кухню, поставить куриный бульон. Пока он варился, она пропылесосила ковры, перемыла полы, посуду. И почувствовала себя на удивление лучше. Ей показалось, что ее жизнь не такая уж и плохая по сравнению с жизнью этого убогого и какого-то недоразвитого парня. Она даже не знала точно, сколько ему лет.

Он уснул, а когда проснулся, она усадила его, обложив подушками, и заставила поесть. Ей даже показалось, что он немного ожил.

– Спасибо тебе, знаешь, я знал, что ты придешь. Не представляю, что бы я делал без тебя… Сгорел бы от температуры.

– А почему врача не вызвал?

– Да у меня в квартире такая грязь… Я все запустил, мне стыдно.

– У тебя что, времени нет на уборку? Все торчишь за компьютером?

– Зина, у меня к тебе разговор один есть. Сядь, послушай.

Зина удивилась. Вот уж чего-чего, а разговоров они никогда не вели, она представить не могла, о чем может пойти речь. Ей стало даже любопытно.

– Хорошо, я слушаю.

Денег попросит, промелькнула одна-единственная серенькая мысль и ускользнула, как мышка.

– У меня друг один есть, разведенный. Ему тридцать восемь, он симпатичный, работает программистом, хорошо зарабатывает, у него квартира есть.

Она пожала плечами:

– Валя, я не понимаю.

– Все ты понимаешь. Он фотографию твою видел, просил с тобой познакомить.

– Кого? Меня? Да ты с ума сошел! – зашептала она, как если бы их могли услышать. – Ты что?! Я же замужем!

– Брось. Ты и сама знаешь, что это не жизнь, а так… Все знают о его романе с этой девицей из парфюмерного магазина. Отпусти ты его, пусть себе катится, а ты выходи замуж за Андрея. Ты не представляешь, что это за парень. Серьезный, обстоятельный, детей любит, у него своих не было. Ты еще молодая, может, у вас еще совместные дети родятся…

Она почувствовала, как краснеет. Ей стало стыдно, что окружавшие ее люди знают все о ее жизни, о том, что она – обманутая жена, что ее жалеют, наконец. Слезы потекли сами собой, закапали на грудь.

– Не плачь, это не стыдно, когда муж гуляет, пусть ему будет стыдно. Просто я знаю, какая ты… добрая, ответственная, ты достойна лучшей жизни. Ты не подумай, я так говорю не потому, что не люблю Романа, он же мой брат, я уважаю его чувства, пойми, он, возможно, любит эту девушку, она красивая, я видел ее, он мне сам показывал. Просто ты так часто бывала добра ко мне, помогала и еду подбрасывала…

– Валентин, да брось ты! Ну что такого особенного я для тебя сделала? Ты же брат моего мужа, к тому же холостой. Но я не знаю, как мне отнестись к твоему предложению…

Ее воображение нарисовало просторную кухню с накрытым к обеду столом и ее новую семью: своих детей и неизвестного ей пока еще мужа, лица которого она не знала, но чувствовала, что он смотрит на нее с любовью и обожанием, и который, она это тоже откуда-то знала, любит и ее заброшенных настоящим отцом детей. И на какое-то мгновение она испытала что-то похожее на счастье, это было как теплый ветер, как букет свежих роз, как невозможность дышать от переполнявших ее чувств, как любовь, которой она не знала, но которая жила на соседней подушке, гнездилась в сердце ее мужа, такого далекого и таинственного, живущего своей жизнью и не принадлежащего ей… Она его любила, он ее – нет. Вот формула их семейных отношений. Отсюда его неверность и нежелание жить с ней, любить ее.

Но как признаться сейчас Валентину, что она согласна попытаться начать новую жизнь, познакомиться с этим Андреем?

– Можно, я дам ему номер твоего телефона? – вкрадчиво спросил Валентин. – И он сам тебе позвонит. Все остальное – уже без меня. Главное, чтобы ты согласилась встретиться с ним. Потому что, когда ты увидишь его, ты поймешь, что я был прав, он – красивый и достойный мужчина, он не может тебе не понравиться.

– А Роман… Если он узнает об этом?

– Не узнает. Не думаю, что он следит за тобой, у него и без тебя есть за кем следить, – и Валентин горько усмехнулся. – Знаешь, а мне немного полегчало. Правда. И бульон такой вкусный, да и жар, похоже, спал. Так я дам ему твой номер?

Она кротко кивнула головой.

– Ты – молодец, ты – настоящая женщина! И я рад, что не ошибся в тебе.

Она закрыла глаза и мысленно потратила все свои деньги на новые наряды, белье. И только когда пришла в себя, очнулась, вспомнила, что не сказала ему самого главного:

– Валя, а девушка-то эта… Лиля… Ты говоришь, что видел ее?

– Ну да.

– Ее больше нет.

– Как это – нет?

– Она умерла.

– Заболела, что ли? – Лицо его вытянулось.

– Не то сама повесилась, не то ее повесили. Ее нашли мертвой в своей комнате, на шее – чулок, а она сама сидела на полу, ее удавили на дверной ручке.

– Это что, такой черный юмор? – Валентин посмотрел на нее так, словно это не он болеет, а заболела она, причем серьезно. – Вообще-то такими вещами не шутят.

– Понимаешь, Роман сейчас в таком состоянии… А если еще узнает, что у меня кто-то есть… Как бы он не последовал примеру этой… Лили.

– Роман? Да брось! Вот только никак не переварю новость… Черт, надо бы ему позвонить. Все-таки он брат мне.

Зина подумала о том, что все люди – подлые, безнравственные и двуличные. Вот и Валентин не исключение. Говорит, что любит брата, а сам готовит ему подлость, хочет познакомить его жену со своим приятелем. Впрочем, быть может, этот звонок Валентина, его болезнь и его предложение – все это цепь случайностей, которые на самом деле вполне закономерны и ведут ее как раз к новой жизни?

«Куплю новый свитер, брюки и лифчик, запишусь к парикмахеру. Жизнь не остановилась со смертью его любовницы, она продолжается», – мстительно подумала она и бодро, чуть ли не пританцовывая, отправилась в кухню, мыть тарелку из-под бульона.

23

Рита встретилась с Мирой в кафе, они заказали по чашке кофе с молоком. Рита рассказала Мире об английской журналистке-писательнице.

– Я нашла некоторую информацию о ней в Интернете. Ее зовут Диана Шеперл, она живет в Лондоне, ее книги о России переведены на многие языки мира, она – интересная, эмансипированная женщина, занимается защитой прав женщин, борется против насилия и все такое прочее. И вот такая вот девушка, с именем Диана, да к тому же еще и похожая на нее внешне – я видела ее фотографию, – приехала в маленькую волжскую деревню, чтобы пообщаться с русскими бабами, внушить им мысль, что так, как они живут, жить нельзя, что есть другая жизнь и что они должны сами о себе позаботиться. Я потом поговорила с Катей, мне важно было выяснить, когда именно приехала в Саратов Лиля, а потом сопоставила дату, позвонила в редакцию одной из местных газет, где знают эту Диану, поговорила с одной журналисткой, лично знакомой с ней, и через нее выяснила, когда именно миссис Шеперл была в Хмелевке. И знаешь, что я обнаружила? Диана уехала, и почти сразу же после ее отъезда Хмелевку покинула и наша Лиля. Чуть ли не на следующий день. Представляешь, насколько она оказалась внушаема?

– Ничего подобного. Просто все совпало. Ты же сама рассказывала, что Лиля приехала в Саратов с разбитым лицом, так? Я просто хочу сказать, что визит этой Дианы пришелся как раз в то время, когда Лиля, можно сказать, была готова к тому, чтобы принять какое-то радикальное решение. Представь: красивая девушка, лицо разбито, в синяках. А тут приезжает англичанка и говорит словно о ней лично – мол, хватит терпеть и все такое. Все совпало, и Лиля просто не могла больше ждать.

– Мира, это очень опасная и скользкая тема. Мне кажется, я знаю, куда ты ведешь.

– Ты помнишь, что рассказывала нам о муже Лили, Виталии, местная сплетница Татьяна? Что он агрессивный, ни перед чем не остановится. Как ты думаешь, он смог бы вот так легко отпустить Лилю в город, зная, что она вряд ли к нему вернется?

– Да, это странно. Но еще удивительнее тот факт, что и он сам сразу же после визита англичанки отправился на заработки в Москву. И с тех пор о нем никто ничего не слышал. Марк проверял, звонил в районный центр, справлялся, не возвращался ли из Москвы Виталий Бонков, участковый сказал ему, что о нем не слышно уже почти два года или около того. Милиционер знает, что Лиля работает в городе, она развелась с Бонковым, не дожидаясь его возвращения в Хмелевку. А вот о нем никто ничего не слышал.

– Понимаешь, Лилю убили, ее бывший муж – исчез. Здесь, на мой взгляд, только два варианта, если учитывать их характеры. Или же муж, вернувшись из Москвы и узнав от односельчан, что его жена развелась с ним без его согласия и уехала в город, решил расправиться с ней, и это ему она открыла дверь поздно ночью, потому что просто не могла не открыть. Или же…

– …или ни на какие заработки он не поехал потому, что не мог поехать. Потому что к тому времени, как Лиля собрала чемоданчик, чтобы отправиться в Саратов, навстречу новой жизни, Виталия Бонкова уже не было в живых!

– Она его убила. Вот вам и тайны, вот и ее нервные срывы, ее ночные рыдания!

Подошла официантка и принесла кофе.

– Я звоню Марку, – сказала Рита. – Если она его убила, то труп спрятала где-нибудь в Хмелевке, возможно, даже в доме, поэтому и не продавала его. Закопала его в погребе или в саду, как водится.

– Хорошо, пусть. Но тогда кто же убил ее?

– Понятия не имею. Мира… Что-то я разнервничалась. Все так славно начиналось. Эта девушка с глазами, исполненными невыразимой грусти и тоски, наши с ней откровенные беседы, мое любопытство, которое питалось этим откровением… Знаешь, иногда мне казалось, что я совершаю преступление, работая над портретом, забираюсь с ногами в чужую душу, во что-то сокровенное, заставляю помимо своей воли раскрываться человека, довожу его до последней стадии, когда хочется рассказать все, даже то, чего не надо говорить постороннему, как это было с Катей. И потом – это чудовищное совпадение.

– Я так поняла, что она до сих пор живет в твоем доме?

– Да, только сейчас там мама. Она на стороне Кати, очень жалеет ее и считает меня вампиром, словно я питаюсь чужой энергетикой. Не знаю, может, она и права.

– Глупости все это. Ты помогаешь Марку. А то, что ты, работая над портретом, разговариваешь с натурщицей, так это естественно, это интересно, как интересен любой человек. Жаль, что у меня нет никакого таланта, который позволял бы вот так легко сходиться с людьми и заманивать их к себе домой. Мне вот лично понятно, зачем тебе эти сеансы – это на самом деле подпитывает энергией и позволяет удовлетворить любопытство, к тому же ты имеешь возможность проверить свое собственное, первое мнение о человеке: кто он, из какой среды, чем живет.

– Мира, я так рада, что ты меня понимаешь. Так я звоню Марку?

Но Марк был на выезде, он коротко ответил ей, что не может разговаривать – в парке обнаружили труп.

Рита, вздохнув, отключила телефон.

– Представляешь, какая собачья работа! Одно дело не закончил, уже следующее повесили. Я вообще не понимаю, как можно одновременно вести несколько дел. У меня бы голова кругом пошла. Послушай, Мира, твоя няня – человек надежный?

– Думаю, да, во всяком случае, те люди, у которых она прежде работала, остались ею довольны, они до сих пор поддерживают добрые отношения. А в чем дело?

– Наши дети под присмотром, Марк занят, у него дел по горло, и вряд ли он сейчас все бросит, чтобы проверить наши бредовые идеи. Может, рванем в Хмелевку, заодно подышим свежим воздухом, а?

Они посмотрели в окно кафе: на улице лил дождь, ветер гнал по асфальту последние мокрые, истерзанные непогодой листья, люди кутались в пальто, прятались под зонтами.

– Ну и что, что дождь! В моей машине тепло, уютно, включим музыку. Предлагаю здесь же, в кафе, купить пирожных, в качестве представительских расходов, чтобы угостить Татьяну или кого-нибудь из Хмелевки, расположить их к себе, может быть, нам повезет, и мы получим возможность войти в дом Лили Бонковой.

– Если ты представитель прокуратуры, то о каких пирожных можно вести речь? – возмутилась Мира. – Ты уж выбери тактику поведения, стиль. Если ты лицо официальное…

– Брось, Мира. Может, мы, конечно, и из прокуратуры, но мы ведь женщины, а потому пирожные не помешают.

Рита позвала официантку:

– Положите, пожалуйста, в пластиковую коробку разных пирожных, побольше и повкуснее, можно даже две коробки, двадцать штук. Они у вас свежие?

В Хмелевку они приехали, когда дождь лил стеной, словно машина въехала в реку, и не было видно ничего, кроме размытых темных очертаний домов. Рита понимала, что выбрала не самый удачный день для поездки, но и остановиться уже не могла – чувствовала, что, несмотря на дождь, им должно повезти и они в этот раз узнают о Лиле Бонковой куда больше, чем в прошлый раз. Она снова, как и прежде, почувствовала тот азарт, ту страсть к расследованию, которые так и не смогла в себе погасить даже после рождения дочери. Ей не терпелось узнать, как же жила в Хмелевке Лиля – роковая женщина, разрушительница семей, любовница многих мужчин и, по сути, очень несчастная и одинокая. Как могло случиться, что она вышла замуж за местного алкоголика? И куда подевался ее бывший муж? Что с ним случилось? Рите хотелось побывать в доме Бонковой, увидеть своими глазами комнату, где она спала, кухню, где она готовила еду. Квартира Кати Пышкиной, в частности, комната, которую снимала Лиля в Саратове, тоже представляла для Риты особый интерес, но побывать там она хотела именно после посещения ее дома в Хмелевке, чтобы понять, насколько изменилась Лиля в связи с переездом в большой город, каким стал ее вкус и сохранились ли в ней черты простой деревенской девчонки. Ей казалось, что она на правильном пути.

До дома Татьяны они бежали, прячась под зонтами, укрылись под навесом, принялись стучать. Она сразу открыла, увидев их, улыбнулась, обнажая розовые гладкие десны:

– Входите, дождь-то какой валит! Но это хорошо, я люблю дождь. У меня печка пышет, тепло, входите. Вы не извиняйтесь, что разбудили меня, вы меня тогда, ночью, вовсе и не разбудили, у меня бессонница как раз была, я телевизор смотрела, по ночам все сериалы повторяют, какие я днем не успеваю посмотреть. Мне одна радость – кино да поесть. Вы не смотрите, что я такая худая, ем я много и вообще поесть люблю.

Татьяна пригласила их в дом, где действительно было тепло, и в этот раз Рите показалось, что в кухне не так уж и грязно, как в прошлый раз. Разве что хозяйка постаралась и навела блеск, почистила посуду, выстирала занавески и вымыла полы.

– Татьяна, мы связались с вашим участковым, и он сказал нам, что мужа Лили Бонковой, Виталия Бонкова, не видели с тех самых пор, как он поехал в Москву. Вам что-нибудь известно об этом?

– Нет, не знаю, и никто ничего не знает. Хотя, поговаривают, якобы он там, в Москве, женился, нашел богатую тетку, постарше его.

Рита с Мирой переглянулись. Чувствовалось, что сочиняет Татьяна прямо на ходу, глаза блестят, сама она возбуждена, ей радостно, что ее мнением интересуются, что справляются у нее. Когда же она увидела на столе пластиковую коробку с пирожными, то и вовсе растаяла.

– Но это люди говорят, а как на самом деле – никто не знает, никто его не видел. А это что? – Впалые щеки ее порозовели.

– Пирожные, угощайтесь. – Рита открыла коробку, Татьяна метнулась к полке, достала стаканы, бухнула на плиту чайник, зажгла газовую конфорку.

– Татьяна, нам бы попасть в дом Бонковых, осмотреть его, может, письма какие-нибудь найдутся, записки, документы, следы пребывания Виталия. Это очень важно…

– Вы все-таки его подозреваете? А я вам что говорила? Это он придушил Лилечку, гад! А в дом-то попасть – проще простого. Я знаю, где она ключ оставляет. Здесь все имеют потайные места, о которых знает, как правило, вся деревня. Но это – на случай пожара, например. Знаете, какой пожар в августе был? Два дома сгорели и стог сена… так полыхало! Мы думали, что Санька, один наш алкаш, сгорел, кто-то даже всплакнул о нем. А когда дом потушили, вернее, от дома-то ничего не осталось, он вдруг появляется, неизвестно, где спал, может, под кустом и заснул, чтоб ему! Так мужики на него набросились и избили.

– За что? – не поняла Мира.

– Как за что? Дом стоял пустой, вот Саньке и разрешили там пожить, а он курил, папиросу свою не загасил, вышел, может, отлить или еще куда-то, а дом-то и заполыхал. Жара еще была страшная. Пока один дом горел, из второго, что по соседству, люди повыскакивали, стали поливать стены водой, чтобы не загорелось, но уж слишком сильным был огонь.

– Значит, вы поможете нам войти в дом Лили?

– А чего ж не помочь хорошим людям? Вы как, прямо сейчас пойдете или когда дождь стихнет?

Рита пожала плечами. За несколько минут, что они бежали к дому Татьяны, она успела вымокнуть, куртка была – насквозь, сапоги тоже.

– Вы посидите, чайку попейте, отдохните, работа-то у вас, наверное, собачья. Вы давеча спрашивали у меня про писательницу английскую. Я тогда уснуть не могла, все думала, почему вы заинтересовались ею?

Она смутилась, видно было, что она сгорает от любопытства. Рита улыбнулась:

– Понимаете, так получается, что Лиля уехала из Хмелевки сразу же после того, как с вами, с местными женщинами, поговорила Диана Шеперл, призвала вас, простых деревенских женщин, терпящих насилие со стороны мужей, начать, грубо говоря, решительные действия, направленные на освобождение от домашней тирании. Вот я и подумала: Лиля, красивая девушка. Она что, не знала себе цену? Не понимала, что та жизнь, которой она живет, на самом деле является настоящим адом? Я так понимаю, что они с мужем нищенствовали, раз он пил. У нее тоже не было никакой профессии, да она нигде и не работала.

– Одно время она на почте служила, но там платят копейки, – вздохнула Татьяна, отправляя в рот огромный кусок кремового пирожного. – Такой торт вкусный, забыла, когда так сладко ела! Все молоко, да хлеб, да жареная картошка с огурцами.

– Скажите, вот после того, как эта Диана уехала, не произошло ли чего-нибудь экстраординарного в вашей деревне, кто-нибудь из женщин сделал для себя выводы, может, кто-то развелся с пьяницей-мужем или тоже уехал, последовал примеру Лили?

– Двое – Галька Терентьева и Ирка Соснова – эти забеременели, – удивила их Татьяна. – А вот Антонина ела с мужем жареную картошку, тот обматерил ее, ну, как водится, так она взяла эту самую сковородку с горячей картошкой и шарахнула Николая по голове. У него – сотрясение мозга плюс ожог. Но он заявление писать не стал, побоялся, что она еще чего учудит. Да, вот еще. Нинка Елисова бросила своего мужа, взяла детей и отправилась в Днепропетровск, к матери. Не буду, говорит, терпеть твои кулаки, подам на развод, поеду к матери, там дети хоть отъедятся, успокоятся, забудут твои пинки да подзатыльники.

– Значит, была все-таки реакция! Не зря эта Диана приезжала к вам, может, эта ваша Нина и устроит себе нормальную человеческую жизнь. Вот только я не поняла, почему две женщины забеременели? Что это – совпадение? Или у них мужья не пьют?

– А у них мужей вообще нет, говорят, они в город съездили, в гостинице с командированными неделю пожили, с москвичами, что ли, с каким-то учеными, интеллигентными, чтобы дети были умными и, когда вырастут, не пили бы.

– Понятно, чтобы гены были хорошие, – улыбнулась Мира.

– А у нас недавно, весной, что ли, точно не помню, Мишка Илясов пропал, дружок Витальки Бонкова. Как в воду канул. Он один жил, родители его давно померли. Он хоть и пил, да знал меру. Он у нашего фермера в помощниках ходил: подай-принеси. Но исполнительный такой, хотя хи-и-итрый! – Татьяна, закатив глаза к потолку, взяла еще одно, шоколадное пирожное.

– Весной, говорите?

– Да. Но перед этим он в город зачастил. Оденется во все чистое, наглаженное, надушится духами, как баба, и на автобус – в город, значит. Мы уж подумали, что жениться собрался, а он вдруг исчез. Соседка Полина была у него в доме, хотела посмотреть, все ли вещи целы, может, он просто собрался и уехал насовсем в город. Меня позвала как свидетельницу или понятую. Короче, чтобы никто не подумал, что она у Илясова что-то спи…ила, ох, извиняйте, украла. – Она прикрыла рот рукой. Губы ее блестели от шоколада.

– И что? Что выяснилось? – живо заинтересовалась Рита.

– Все вещи были на месте. Чемодан – тоже. В холодильнике – котлеты, щи, он сам себе готовил. Получается, он вроде как на один день в город подался, но не вернулся. Он вообще-то аккуратист, экономный к тому же, не стал бы готовить себе обед, чтобы потом оставлять его в холодильнике до загнивания. Может, конечно, так влюбился, что отправился с невестой на юг, в Сочи, например, я так предполагала. Ну явно к бабе ездил, раз так наряжался да душился, раньше-то с ним такого не было. Полина говорит, что он даже пел, когда в душе мылся, чего раньше с ним тоже не происходило. Это мелочи, конечно, но она так сказала – пел. Настроение у него было хорошее, душа, значит, пела.

– А как он к Лиле относился? – неожиданно спросила Мира.

– К Лиле-то? Да он с ума по ней сходил, но она вышла замуж за Виталия. Илясов-то – он серый, как крыса, некрасивый, угрястый, какой-то неприятный, что ли. А Виталька – первый красавец был… ой, что я такое говорю! Был и есть. Никто же не сказал, что он помер. А может, напился, и ударили его по голове, и отшибло у него память. Сами небось знаете, как это бывает, сколько вон историй по телевизору. Жил человек, а потом очнулся в больнице. «Здрасте-пожалуйста, ты кто такой?» – «Понятия не имею». Ни имени своего не помнит, ни родных. Может, и наш Виталя или Илясов, дружок его, где-нибудь в больнице или в психушке лежат и ничего о себе не помнят. Иначе как объяснить, что их нет?

– Расскажите еще про Илясова. Как он выглядит?

– Как-как, – пожала плечами разомлевшая и раскрасневшаяся от вкусной еды Татьяна. – Говорю же, серый такой, невзрачный, с неприятным лицом, бледным. Весь в угрях, губы всегда мокрые, тьфу… противно. У него и девушки-то не было, да и кто же захочет с таким целоваться? Стошнит.

Рита задумчиво посмотрела на Миру. В ее ушах зазвучал голос Кати Пышкиной, рассказывающей о том, как она совершенно случайно застала Лилю с неизвестным ей мужчиной и что за этим последовало: «Думаю, Лиля не знала, что я дома, потому что она вошла в кухню в чем мать родила, красная, потная, и… она плакала! Увидев меня, она обомлела и бросилась вон из кухни, заперлась в своей комнате. Я недоумевала – почему она плакала? И что же это за свидание такое, после которого девушка плачет? Что случилось? Я слышала, как Лиля вышла из комнаты и заперлась теперь уже в ванной. И пробыла она там очень долго. За это время можно было десять раз вымыться. Я даже испугалась, не стало ли ей там плохо, от горячей воды. Я постучалась, спросила, все ли с ней в порядке, она мне долго не отвечала, а потом открыла дверь, и я увидела ее, сидевшую на краешке унитаза, в халате, с мокрыми волосами и припухшими от слез глазами. А к вечеру у нее поднялась температура, я перепугалась, предложила ей вызвать врача, но она отказалась. Потом ее вырвало. Словом, Лилечка моя расклеилась».

– Скажите, Татьяна, а где живет Илясов?

– Далеко отсюда, на самой окраине деревни, рядом с развалюхой Марфы…

– Что это за развалюха?

– Да там от дома ничего не осталось. Хотели тут одни купить, мол, рядом с Волгой, но там ничего не осталось, совсем, даже стен почти нет. Зато есть сад с яблонями, вишнями, сливами, там мальчишки летом пасутся. Воды нет, Марфа пользовалась колодцем, но он, кажется, пересох, чем его приводить в порядок, легче новый выкопать. Если вы хотите купить дом на Волге, так вам лучше взять старый сруб Филимоновых. У них и абрикосы есть, и черная смородина.

Дождь стих, Рита с Мирой в сопровождении Татьяны отправились осматривать дом Лили Бонковой. Татьяна не могла не пригласить Лидию Стрельникову, соседку Лили, та и достала из старого башмака, спрятанного под крыльцом, – из тайника – ключи, собственноручно открыла дом для «прокурорских». Это была статная круглолицая женщина в толстом белом свитере и старых широких джинсах, смотревшаяся современнее рано постаревшей и обряженной в лохмотья Татьяны.

– Мне Татьяна сказала, какая с Лилечкой беда приключилась. А кто ж ее хоронить-то будет? И где? Вот, захотела новой жизни – и получила. – Соседка вздохнула. – Проходите. Здесь давно никого не было. Я тоже не захожу – цветы комнатные она все отдала, а так… Ну, стоит себе дом и стоит.

Рита мягко попросила Татьяну оставить их одних, сказала, что им надо «поработать». Татьяна, пожав плечами и бормоча про себя: «Надо так надо, вы же люди подневольные», – вышла на прикрытое навесом крыльцо, уселась на старый половик и уставилась в небо.

Рита рассказала Мире о странном любовнике, который довел искушенную в любви Лилю (опытную женщину, для которой переспать с мужчиной, судя по ее образу жизни, было все равно что поужинать с ним) до такого состояния, что ее вырвало, поднялась температура, не говоря уже о слезах и общем угнетенном состоянии.

– Кроме этого, она принимала его в своей комнате, что противоречило ее принципам. Нет, конечно, я не исключаю, что время от времени она водила туда своих воздыхателей, мало ли каких ситуаций не бывает, но этот мужик, судя по тому, что мне рассказала Катя, вроде бы сам пришел, причем в такое время, когда Лиля никогда бы не согласилась никого принять – из уважения к Кате.

– Ты хочешь сказать, что он пришел неожиданно, нагрянул?

– Вот именно. Тогда я еще подумала, что гостем мог быть ее бывший муж, Виталий. А теперь мне кажется, что это был Илясов. Какой-то отвратный тип, который когда-то был влюблен в Лилю, был свидетелем того, как разворачивались ее отношения с его другом, Виталием. Думаю, он был свидетелем и у них на свадьбе, и вот спустя какое-то время, когда Виталий уехал или исчез, он появился у Лили и потребовал того, что ему при других обстоятельствах никогда бы не обломилось.

– Шантаж? – предположила Мира. – Думаешь, она убила мужа и спрятала тело, например, в старом колодце, а Илясов все видел?

– Понимаю, все это производит странное впечатление и не вяжется с обликом нежной и красивой Лили, но чтобы такая девушка, как она, успевшая привыкнуть к поклонению мужчин, к дорогим подаркам и деньгам, вдруг вынуждена была спать со своим односельчанином, внешность которого даже у ведьмы Татьяны вызывает рвотные спазмы? На ум приходит только шантаж. Он, этот прыщавый Илясов, облизывающийся на нее с самого детства, должен был так напугать ее – до полусмерти, чтобы она согласилась отдаться ему посреди бела дня, в своей комнате, рискуя, что их застанет Катя, а потом тяжело заболеть. Кто мог заставить ее позволить себя изнасиловать? Будь она проституткой, которая зарабатывала этим делом деньги, тогда еще можно было бы понять, но при том условии, что ей пообещали заплатить хорошие деньги. Но я думаю, что ни за какие деньги она не стала бы спать с мужчиной, который вызывает у нее отвращение. Она не бедствовала.

– Да все понятно. Я и говорю – шантаж. Он видел, как она бросает тело убитого мужа в колодец!

– Мира, мы должны обследовать дом, но только ни к чему не прикасаться. Разве что в перчатках. У тебя есть перчатки?

Следы крови, причем явные, они увидели на «изнаночной» стороне табуретки. Больше – нигде.

– Я думаю, что после того, как она убила мужа, она все замыла, прибрала, вот только табурет не поднимала, не осматривала. Смотри, сколько крови, все забрызгано. Хотя, конечно, это могла быть и зарезанная курица. Господи, ну почему мы приехали сюда одни, без Марка, без эксперта? Да и в колодец мы не полезем, это же понятно. Подожди, Мира, – Рита вдруг схватила ее за руку. – Как же я забыла?! Она же говорила мне, говорила! Стоп. Я попытаюсь вспомнить слова Кати. Подожди… Вот: «Лиля моя чуть с ума не сошла. Все ходила по квартире, принюхивалась и говорила, что пахнет болотом и гнильцой, потом разговаривала с кем-то, просила оставить ее в покое. Я, говорит, уже устала от вас, сидите смирно и молчите, все равно вас нет. А что творилось с ней ночью?! Она рыдала, обливаясь потом и слезами, она вся истекала влагой и кричала, стуча зубами, что ее кожа пахнет тиной и болотом, что ноги ее – в колодезной илистой жиже». Мира, ты понимаешь, что это? Это колодец!!! А устала она от призраков – Виталия и Илясова. Они измучили ее. Представляешь, в каком кошмаре она жила?!

Рита позвонила Марку:

– Марк, ты можешь меня выслушать?

– Слушаю, Рита. Ты где? Судя по твоему возбужденному голосу, ты явно не дома. Фабиола с мамой?

– С мамой. А мы с Мирой в Хмелевке. Послушай меня внимательно…

24

В тот день она не просто встала с левой ноги – если бы… Вероятно, она вообще упала с кровати, да только не заметила этого – такое скверное было настроение с самого утра, и как-то все не задавалось. Кофе закончился. Лили дома не было – она ночевала с Семеном в их комфортном гнездышке и объедалась персиками и ананасами (в представлении Кати это было высшим гастрономическим удовольствием). Сахара оставалась одна ложка, да и ту она просыпала на стол. Когда подметала пол, ударилась локтем о выступ стола, да так неудачно: удар пришелся в то самое место, где внутри сустава спит и ждет своей минуты, чтобы разрядиться, электрический разряд. Боль, казалось, пронзила все тело, и от злости Катя не знала, что делать, кому бы высказаться насчет невезучести, собственной глупости, раздраженности и никчемности. Было самое время заняться самоедством. Но она решила взять себя в руки и спокойно собираться на работу. Понюхав пальцы, она обнаружила, что они приобрели стойкий неприятный рыбный запах. Лимоны!!! Она же забыла вчера купить лимоны, не протерла руки. Дура набитая!

Достала из холодильника кастрюлю с куриным супом, открыла крышку и увидела вспучившуюся зеленоватую от укропа массу – суп прокис.

Она вылила его в унитаз, вымыла кастрюлю, решила заварить чай. Что будет на этот раз? Страшно было вообще двигаться или что-либо предпринимать, зная, что день не задался. Однако чай она заварила удачно, выпила большую чашку, погрызла печенье, съела яблоко, оделась, посмотрела на себя в зеркало и тут обнаружила, что на блузке, которую она приготовила еще с вечера, большое желтоватое пятно на груди. Откуда оно взялось? Ведь вчера ничего не было, или она просто не заметила? Неужели она капнула соком?

Хотелось позвонить Лиле и пожаловаться, спросить совета: может, остаться дома и просто выспаться, не дожидаясь, пока ей на голову свалится кирпич, если она выйдет из дома? Но Лиле звонить она, конечно же, не стала. Зачем отвлекать подругу от важного дела? Хотя Семен, наверное, ушел на работу, да и Лиля вряд ли нежится в постели. Вероятно, они вместе отправились в магазин «Bell» и теперь упорно делают вид, что работают, хотя мысленно они все еще вместе, не могут оторваться друг от друга. Катя подумала о том, что они – прекрасная пара и отлично смотрятся вместе. Вот только у него жена, дети.

От Лили пахнет духами, а от нее, Кати, – рыбой. Лиля на ночь мажет руки дорогим французским кремом, а Катя – натирает лимоном и мажет глицериновой смесью, лечит хронические цыпки, которыми страдают все, кто продает мороженую рыбу, у кого постоянно руки мокрые от разъедающего их соленого рассола. Лиля работает в красивом, из розового мрамора, магазине и продает духи и помаду, Катя – в белом халате и фартуке вешает рыбу. У Лили любовник – миллионер, делающий ей дорогие подарки и обладающий, кстати, отменным здоровьем, у Кати – какой-то мелкий чиновник, страдающий простатитом и постоянно жалующийся на здоровье, от которого зимой снега не допросишься, плитка шоколада – и давай, девочка, раздевайся, может, сегодня что и получится.

На нос что-то капнуло. Или ей показалось?

Она подняла голову и увидела большое серое пятно на потолке. Пятно увеличивалось, и Катя поняла, что соседи забыли выключить воду.

Когда вечером пришла Лиля, квартиру было не узнать – повсюду стояли ведра и тазы с водой – квартиру наверху открыть так и не удалось. Ковры мягко истекали мутной, противно пахнущей теплой влагой, по стенам струилась вода, в прихожей толклись соседи снизу, уверенные в том, что во всем виновата Катя, которая устала объяснять, что вода льется сверху. Шкаф с одеждой был прикрыт полиэтиленовой пленкой, а Катя, одуревшая от обилия свалившихся на нее неприятностей, бормотала что-то о том, что она не пошла на работу, теперь ее могут уволить, все это – катастрофа.

Лиля позвонила Семену, через полчаса приехали какие-то люди, которые взломали дверь соседей сверху, перекрыли воду, затем спустились и принялись за уборку. Катя смотрела на все это помутневшим взглядом. Она устала, была злой и голодной. Лиля повезла ее в ресторан и накормила таким ужином, напоила таким ромом, что Катя заметно повеселела. Лиля тоже была в хорошем настроении, показала полученные сегодня водительские права.

– Семен мне машину купил, – сказала она взволнованно. – Так что теперь мы – вольные птицы. Можем поехать, куда только захотим. Свобода, понимаешь?! Сво-бо-да!

– И ты умеешь водить? – удивилась Катя.

– Да, я же на курсы ходила, училась. Я так хотела, так хотела…

– Ты знала уже, что тебе Семен купит машину?

– Знала, конечно, он бы и раньше купил, если бы я водить умела. Катя, только прошу: не завидуй мне. У тебя тоже когда-нибудь все будет. Знаешь, я давно хотела тебе сказать. Ты – хорошая, добрая, я и не представляла, что у меня может быть такая преданная подруга. И как же я рада, Катя, что, приехав сюда, я встретила именно тебя, что ты первая протянула мне руку помощи… Еще рому?

– Давай. – Глаза Кати блеснули, ей вдруг стало удивительно хорошо от слов Лили. Как же могла она недавно испытывать к ней самую настоящую, жгучую зависть и желать ей неприятностей? А ведь это было, было, и как же хорошо, что люди пока еще не научились читать мысли друг друга.

– Представляю себе, как же я тогда выглядела! Под глазами фингалы, – язык у Лили слегка заплетался, глаза смотрели куда-то мимо Кати. – Да уж, красавицей тогда меня назвать было трудно. Но все проходит, прошли и фингалы, и, главное, прошли синяки в душе, понимаешь? Синяки-то прошли, но появились раны… незаживающие, и это ужасно, они саднят, кровоточат и пахнут болотом.

– Почему болотом?

– Да потому что там гнилая вода. Они уже давно разложились!

– Кто? – в глупом недоумении, расплываясь в улыбке, переспросила Катя. – Ты чудная сегодня какая-то.

– Ты меня мало знаешь. Меня вообще никто не знает. И, бог даст, никогда не узнает. Одно скажу: мечтаю, чтобы весь этот кошмар закончился.

– А можно тебя спросить, кто у тебя тогда был? Ну, помнишь, когда ты голая выскочила из ванной, потом еще у тебя поднялась температура, тебя вырвало. У тебя был мужчина, я слышала, как вы там… за стенкой…

Лиля распахнула глаза и замотала головой:

– О чем ты? Я не понимаю…

– Все ты понимаешь! Не хочешь – не говори. Просто я подумала тогда, что это твой муж, понимаешь? Что он нашел тебя, ну и захотел воспользоваться своим правом, вернее, права-то у него на тебя уже никакого не было, но так, по привычке, не чужие же люди.

– А… – побледнела Лиля, поправила волосы и достала сигарету. – Да, это был он, мой муж. Скотина, что можно сказать? Прикатил из Москвы, при деньгах, думал, что я за ним побегу на край света. Да в гробу мы видали таких мужей!

Сказала и словно испугалась сказанного. Даже рот ладонью прикрыла.

– Мы куда сначала поедем: в Крым или на Кавказ? Я имею в виду, на машине? Деньги у меня есть, атлас автомобильных дорог мне Сема обещал подарить. Медленно-медленно покатимся куда-нибудь далеко-далеко, к морю, – она мечтательно сощурила свои длинные красивые глаза. – Катя… Как же я устала…

25

Он вернулся домой в час ночи, пробрался в кухню, открыл холодильник и достал котлеты с макаронами, банку с маринованными огурцами. Поставил разогревать еду в микроволновку, сам же быстро заперся в ванной, разделся и принял горячий душ. Ну вот, собственно, и все. А что еще оставалось делать, когда на душе было так мерзко и хотелось выть? Валерия. Хорошая девочка, понятливая, ласковая, с квартирой к тому же. Да и вообще она – его старая знакомая. Как же хорошо они посидели, выпили, расслабились. Жаль только, что у нее в холодильнике хоть шаром покати. Ну, ничего, он умеет быть щедрым. Примет участие в девочке, купит ей и хорошей еды, и вообще поможет. Не с Зиной же лаяться каждый день и выяснять, кто в чем виноват?

Он вернулся в кухню в халате, чистый, немного утомленный, но в общем-то вполне избавившийся от муторных и болезненных мыслей о погибшей Лиле. Почему он должен мучиться угрызениями совести, если никакого самоубийства не было? Лилю убили. А вот кто – пусть выясняет милиция или прокуратура. Он свой гражданский долг выполнил, рассказал все, честно и искренне. В смерти Лили он не виноват, это точно, быть может, ее убил Семен, мало ли какие у них были отношения? Может, она изменила ему с его же другом или братом? Он знал, что у Семена есть брат, который сходит с ума по его жене, и поэтому Семен вроде бы не хочет разводиться, не может допустить, чтобы его семья досталась брату – как бы по наследству. Лиля всегда говорила об этом с горечью, забывая, вероятно, что слушатель ее – любовник номер два.

Он с аппетитом ел котлеты, запивая их теплым сладким чаем, и думал о том, что и он тоже разводиться не собирается. Его вполне устраивает, что он женат, что у него есть семья, дети, хорошая квартира, комфорт, где его всегда ждет любящая жена, которая, кстати, неплохо готовит.

Не наевшись, он отрезал себе пирога с вишней и, насыщаясь, испытал чувство, похожее на счастье. Как же он был рад, что это его временное, как оказалось, состояние, вызванное смертью Лили, похожее на депрессию или хандру, он точно не знал, поскольку впервые в жизни так маялся, прошло – его отпустило, ему полегчало, и он снова может жить как ни в чем не бывало, радоваться, получать удовольствие даже от таких простых вещей, как пирог с вишней!

Дзынь-дзынь!!! Сообщение. Телефон сработал так громко, что он вздрогнул, оглянулся на дверь – не проснется ли жена? Но в коридоре было тихо. «Привет! Ты еще не спишь? Я под впечатлением, никак не могу уснуть».

Он подумал, что с ее стороны не очень-то хорошо посылать такие письма, зная, что он женат. Мало ли…

Однако ответил: «Я тоже не сплю. Будь осторожна». Написал, потом стер и решил сам позвонить Валерии.

– Послушай, – зашептал он в трубку. – Я женат, это сообщение могли прочесть дети. Прошу тебя, больше так не делай.

– Ладно, – мягко и ласково пообещала она. – Просто не вытерпела. Знаешь, услышала твой голос и как-то сразу успокоилась.

– Тогда спокойной ночи?

– Спокойной ночи. Знаешь, а сегодняшнее вино было лучше, чем «Изабелла».

– «Изабелла» – дешевое вино, для повзрослевших детей, понимаешь?

– Понимаю.

– Целую тебя, Лера.

– И я тебя.

Она сонно вздохнула, и Роман отключил телефон. И буквально в эту же минуту ему показалось, что дверь его квартиры открывается, послышался характерный звон ключей, какая-то возня у порога. От страха, что в квартиру вот так бесцеремонно, в присутствии хозяев, проникли воры, ему стало не по себе. Но и сидеть сложа руки в кухне, когда по твоей квартире кто-то ходит, тоже было нельзя. Роман встал и на цыпочках подошел к двери, чуть приоткрыл ее и был крайне удивлен, увидев округлый зад жены, обтянутый узкой юбкой, и услышав ее легкое постанывание: Зина разувалась, наклонившись и с трудом стаскивая с себя сапог.

– Зина?

Она от неожиданности чуть не упала, привалилась к входной двери, да так и замерла с сапогом в руке.

– Рома? Ты почему не спишь? – Она стояла пунцовая и явно перепуганная его появлением.

– А ты где была?

– На дне рождения у подружки, а что, нельзя? – Она задрала подбородок и сощурила свои густо подведенные глаза.

– Да нет. Почему же, можно. А дети? – Он только что понял, что присутствия детей он как-то не заметил, не почувствовал.

– Они у мамы.

– То-то в квартире тихо. – Выходит, он был один и не знал этого!

– Значит, и ты недавно пришел?

– Да, – он не мог сразу придумать, где и с кем он провел вечер. Поэтому просто промолчал.

– Ты поел? – спокойно спросила она, отлично зная, что оставила ему целый холодильник еды.

– Да, спасибо.

– Ну, тогда пошли спать?

– Пошли.

И как раз в эту минуту пришло еще одно сообщение. Телефон просигналил колокольным набатом.

– Замучили этими своими рекламными предложениями. То у них мелодии новые, то какие-то рисунки. – Оправдываясь, он схватил телефон и крепко сжал, словно тот мог выпрыгнуть и каким-то невероятным образом оказаться в цепких руках Зины.

– Не обращай внимания. Рома, я пошла спать. С ног валюсь.

– Я сейчас приду, – зачем-то, видимо, по инерции, пробормотал он.

Зина ушла, и он открыл сообщение:

«Как насчет того, чтобы познакомиться?»

26

Пока эксперты работали в доме Бонковых, Рита уединилась с Марком в сенях. Она слушала его, не перебивая.

– Катя Пышкина не имеет к этому делу никакого отношения, мы нашли свидетеля, который видел, в котором часу она вернулась в ту ночь домой: Лиля была уже мертва. Так что первая моя подозреваемая отпадает. Теперь Зинаида и Роман Гончаровы. Мои люди установили в их квартире подслушивающие устройства – а что делать, Рита, если времени на раскрытие убийства дается мало, а дел – невпроворот. Действуем вот такими грубыми методами.

– Когда речь идет об убийстве – все меры хороши, – деловито заметила Рита.

– Судя по всему, Роман – тот еще жучара, гуляет от своей жены по-черному: не успело остыть прекрасное тело его любовницы, как он уже встречается с другой, так, случайное знакомство. Но провел он в ее квартире несколько часов. Ему, как я понял, до лампочки смерть Бонковой, он довольно быстро восстановился.

– Что ты имеешь в виду? – Рита улыбнулась одними глазами.

– То и имею. Железные нервы у мужика, говорю. Дальше. Установили наблюдение за Людмилой Сквозниковой, женой Семена. У нее тоже рыльце в пуху – крутит с родным братом Семена и закрывает глаза на все его похождения. Семен – вот тот, кажется, по-настоящему переживает смерть Лили, у него в машине и в квартире мы тоже установили «жучки» – одному своему приятелю он рассказывал о том, что понятия не имеет, кто мог убить Лилю, что он намерен нанять частного детектива, чтобы поскорее найти убийцу. После этого разговора он заплакал, как мальчишка.

– А что наследники того доктора, покойного мужа Лили?

– Их нет. У него нет ни родителей, ни братьев-сестер, так что в этом плане тоже вроде бы все чисто, я имею в виду, никто не опротестовывал права Лили Бонковой на вступление в наследство.

– А кому теперь достанется все то, чем владела она?

– Думаю, отойдет государству. Вот если бы она догадалась оставить завещание на имя той же подруги, Кати, к примеру, – тогда…

– Да разве ж она могла предположить, что умрет такой молодой? В ее возрасте редко задумываются о завещании.

После нескольких часов, проведенных следственной группой в Хмелевке, помимо материала, собранного в доме Лили Бонковой (отпечатки пальцев, замывы бурых брызг на мебели, половицах, нижней части стен, обуви), на божий свет были извлечены из старого колодца на заброшенном подворье бабы Марфы останки двух тел. Пригласили местных жителей для опознания сохранившихся частей одежды, вещей: часов, пряжки ремня, серебряной нагрудной цепочки, ключей, кольца. Люди сразу указали, что первое тело, то, что было сверху и разложилось в меньшей степени, принадлежит Михаилу Илясову, второе – Виталию Бонкову. Марк высказал жене и Мире свое восхищение, поразился тому, каким простым способом они вычислили убийство мужа Лили и свидетеля этого убийства.

– Вы ставите меня в неловкое положение, – Марк не скрывал своей радости по поводу открытия столь важных для следствия фактов, как обнаружение останков двух мужчин, имевших отношение к жертве, то есть к Лиле Бонковой. – Да это же потрясающе!

– Ты подожди радоваться-то, – Рита взяла его за руку и сжала, словно желая привести его в чувство. – Теперь-то следствие запуталось еще больше. Ну и что: вот мы узнали, что Лиля была убийцей, убила мужа и его приятеля. Кстати, а как был убит муж?

– Она его зарезала. Ножом. Анджан даже показал мне нож, которым предположительно он мог быть зарезан. Чувствую я, что девушка эта, Лиля, жила одним днем.

– Как во сне: она спешила жить, зная, что рано или поздно ее вычислят. Однако, когда к ней заявился Илясов и сказал, что он видел, как она сбрасывала в колодец тело мужа, она перепугалась и решила: семь бед – один ответ. Она до последнего боролась за свою свободу, старалась сделать все возможное, чтобы прошло как можно больше времени и никто не нашел бы трупов.

– А никто ничего бы и не нашел, если бы ее саму не убили и если бы вы, милые женщины, вместо того чтобы заниматься расследованием, сидели бы дома с детьми.

– Но она убита, – развела руками Мира. – Не знаю, что ты, Рита, думаешь, но теперь вообще непонятно, кто и за что убил Лилю? Можно, конечно, предположить, что ей отомстили за смерть Виталия или Илясова, но тогда этот третий должен был знать о совершенных ею убийствах. Марк, честно скажу: тебе не позавидуешь. Мы-то с Ритой вернемся к детям и кастрюлям со щами, а вот тебе придется распутывать этот клубок до конца.

– А у меня из головы не идет эта писательница, Диана. Надо же было найти такие слова, чтобы убедить девушку столь радикальным способом изменить свою жизнь! Вот если бы она узнала, до чего довела ее своими призывами к свободе…

– Давай напишем ей, – мрачно пошутила Мира. – Расскажем.

– Она-то уехала, а они остались, и каждая из тех, о ком она говорила, должна была сделать собственный выбор: продолжать ли жить дальше так же, как она и жила, или же развестись с мужем, даже уехать. Но не убивать же!!!

– Вот и представь, как же ей, я имею в виду, Лиле, тяжело было с ним жить, если она его убила, причем зарезала! Вероятно, она выбрала единственно приемлемый для себя выход.

– Представь, какие слухи теперь расползаются по Хмелевке и что думают обо всем этом мужчины?!

– Зато теперь они знают, что терпение женщины – не безгранично.

Вечером, вернувшись домой, Рита рассказала о том, что произошло в Хмелевке, Кате. После небольшого перерыва, вызванного вспыльчивостью Риты и ее усталостью, пресыщением от общения со своей натурщицей, она – после принесенных ею извинений – была готова, в принципе, продолжить работу над портретом уже утром. Хотя то выражение лица, тот взгляд, который зацепил ее тогда, в первую минуту, когда она увидела Катю, исчезли, уступив место другим настроениям – в зрачках Кати затаились обида и страх.

– Сегодня уже поздно, работать не будем, но мне хотелось бы поговорить о Лиле. Теперь, когда мы с тобой знаем, какую жизнь прожила рядом с тобой эта удивительная девушка, тебе, я думаю, есть что сказать, а, Катя? Ты знала что-нибудь о том, что она убила мужа?

– Я ничего не знала. Ни-че-го! И прошу мне поверить. Зато теперь, когда вы рассказали мне обо всем этом, мне становятся понятны ее ночные разговоры с самой собой.

– Думаю, она разговаривала с призраками. Сначала – с одним. Потом – с двумя.

– Получается, что все то время, что она жила в моей квартире и я завидовала ее везению, ее стремительному взлету вверх, она жила на самом дне, в настоящем аду? Мало того, что ей слышались голоса, так ей еще и казалось, что все вокруг пахнет болотом, гнилью. А тот мужик, который ее… ну… за стенкой… Значит, это был Илясов? И она не стала терпеть дальше. Думаю, она тщательно спланировала его убийство. Возможно даже, что она и на курсы вождения записалась, чтобы Семен подарил ей машину, на которой она и отвезла Илясова или его труп в Хмелевку. А как он, кстати, был убит?

– Пока неизвестно, но не ножом, это точно. Возможно, она подсыпала ему снотворное и не убивала, а просто сбросила его в колодец – сонного, спящего, где он сам и умер.

– Но ее-то за что убили? И почему тот, кто убил ее, не украл, как вы говорите, ни одной золотой вещи, ничего? Что же это за человек такой… странный?

– А что, шкатулка лежала на виду?

– Нет, в шкафу, за постельным бельем, я точно знаю, потому что Лиля мне часто показывала свои украшения, давала поносить.

– А может, она кому-то дала крупную сумму в долг, и этот человек не смог отдать? – слабо предположила Рита. – Вот ведь история, а? Три убийства…

– Мне теперь понадобится какое-то время, чтобы я осмыслила весь этот кошмар, эти смерти, – сказала Катя. – И все-таки я не верю, что она могла убить. Она была такая нежная, красивая… Это какая-то ошибка, недоразумение.

В мастерскую постучала Ксения Илларионовна.

– Я у тебя заночую, Марго, что-то поздно уже, да и устала я, сплю на ходу… Какая же у тебя дочка – просто прелесть! Если ты мне позволишь, я побуду у тебя здесь еще пару деньков, а?

– Мама, о чем ты говоришь? Да ты можешь совсем перебраться сюда.

– Нет, доченька, у меня муж, он мне этого не простит, он же сам как ребенок. Мужчины не любят, когда их забывают, даже на время, и оставляют без внимания. Послушай, Марго, это правда, что та девушка, работавшая в магазине «Bell», убила своего мужа? Мне только что Марк рассказал. Катя, вы знали об этом?

– Мам, тебе только секреты доверять, – покачала головой Рита.

27

Чтобы решиться на такое, ей пришлось выпить коньяку, прийти в такое состояние, когда на многое закрываешь глаза и позволяешь себе получить от жизни только самое приятное. Алкоголь (а это стало для Ларисы Сыровой открытием, причем не так давно, с полгода тому назад, как раз тогда, когда она застала своего жениха с девушкой-казашкой, продавщицей из соседнего овощного магазина) превращал ее, робкую и зажатую особу, к тому же несостоявшуюся невесту, в уверенную в себе и открытую для общения с мужчиной раскованную женщину. Понимая, что все, что происходит в жизни, – цепь закономерностей, она, измученная неутоленной ревностью к предавшему ее мужчине и уставшая от одиночества, восприняла как бы случайно оказавшуюся однажды на ее столике в кафе потрепанную книжку с женским романом как знак – вот, мол, почитай, подумай о том, правильно ли ты живешь и не пора ли и тебе, как героине этого романа, измениться и научиться находить даже в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях нечто позитивное, приятное. Прежде уверенная в том, что участь многих женщин пребывать в тягостном ожидании, когда же на тебя обратит внимание мужчина, Лариса на гребне нового восприятия жизни решила, что впредь выбирать мужчин будет она сама. Не из толпы, конечно (хотя это уж как получится), и непременно таких же смелых и решительных, склонных к авантюризму, как и она сама, обновленная. Это был протест, вызов, крик в никуда, ложный и весьма опасный путь, который должен был, по ее мнению, привести ее к новой, богатой впечатлениями и возможностями жизни. Хотя чего именно ей хотелось, помимо желания оказаться в постели с мужчиной, которого она выбрала, Лариса и сама не знала – настолько сильно оказалась травмирована ее психика разрывом с женихом и настолько важным ей казалось почувствовать себя в роли активной партнерши. Каким образом сложатся в дальнейшем отношения между нею и мужчиной, ее интересовало мало: главным являлся сам факт свидания и желания мужчины обладать ею, это являлось свидетельством того, что она красива, соблазнительна и ничуть не хуже других женщин. Ей необходимо было прежде всего самой поверить в то, что она привлекательна настолько, что мужчина (особенно женатый или, еще лучше, находящийся в статусе жениха, особенно накануне собственной свадьбы) отдаст предпочтение ей, свободной, раскрепощенной и жаждущей новых острых ощущений женщине (такой ей, во всяком случае, представлялась та самая казашка, с которой переспал ее жених накануне свадьбы).

Номер телефона и имя мужчины, своей очередной жертвы, своего нового любовника, она узнала случайно (или не случайно), увидев ряд фиолетовых циферок и сладкое, как зефир, имя Роман, выведенные красивым, но твердым мужским почерком на одной из купюр. Записала на клочке бумаги и положила в карман джинсов – чтобы позвонить вечером, после работы.

И позвонила. («Как насчет того, чтобы познакомиться?») У мужчины с ароматным именем Роман оказался довольно приятный голос, хотя тон его немного разочаровал ее, ей показалось, что он сильно удивлен, растерян или даже шокирован ее звонком и предложением познакомиться и встретиться. Это позволило ей предположить, что этот мужчина прежде ни разу не вступал в телефонные беседы со случайными женщинами. С одной стороны, при других обстоятельствах она приняла бы его просто за приличного, порядочного человека, не склонного к авантюрам, быть может, даже серьезного и ответственного, каким был для нее ее прежний жених. Однако после личной драмы, перевернувшей все ее представления о жизни, о любви и об отношениях между мужчинами и женщинами, она была уверена, что все мужчины, за редчайшими исключениями, подлые и продажные твари, не способные на сильные чувства и находящиеся в постоянном поиске новых женщин, ощущений.

– Я понимаю: мое предложение удивило вас. И все же… Почему-то считается, что знакомиться первыми могут только мужчины.

Она сначала не хотела произносить эту свою дежурную фразу, можно было бы придумать что-нибудь новое, свежее, оригинальное, но слова уже вылетели, точнее, залетели в трубку и растворились в эфире, воздухе, пространстве.

– Меня зовут Роман, – чуть слышно ответил мужчина, вероятно, постепенно приходя в себя и чувствуя, как в нем просыпается охотник.

– Да, я знаю, – ответила она с придыханием, радуясь, что знакомство все-таки произошло. Или почти. – Меня зовут Лариса.

– Я не покажусь вам банальным, если скажу, что у вас очень красивое имя, пожалуй, самое красивое из тех, что я знаю?

– Это банально, но все равно приятно, – ответила она кротко. – Понимаете, я все-таки должна вам кое-что объяснить. В нашей жизни ничего не происходит случайно. Вот и этот номер… номер вашего телефона, который я совершенно случайно обнаружила… пока не скажу где. Я сейчас дома одна, передо мной на столе листок с номером вашего телефона, я знаю ваше имя, и мне любопытно было позвонить вам, понимаете? Услышать ваш голос и понять, на самом ли деле все в этой жизни – цепь знаков, подталкивающих нас к действиям, к переменам.

– Удивительное дело! Представляете, я тоже подумал сейчас о том, что вы позвонили мне именно сегодня и именно сейчас не просто так, а потому, что это было кому-то угодно там, наверху.

– Вы не шутите? Не иронизируете? – Она затаила дыхание.

– Нет. Просто у меня сейчас такая полоса в жизни, что я пока еще не способен на то, чтобы самому проявить активность и предпринять нечто, что может перевернуть мою жизнь, внести в нее элемент чего-то нового. А новое в жизни мужчины – это новая женщина.

Он вдруг разговорился.

– Я вот говорю сейчас с вами, и мне кажется, что мы словно опасаемся друг друга: каждый из нас боится, что другой его обманет, разыграет, просто пошутит и бросит трубку. Так вот, Лариса… Боже мой, какое красивое имя! Лариса, знайте, я не шучу, и даже если вы сейчас сами, первая положите трубку, я все равно буду ждать вашего следующего звонка.

– Но я не собираюсь бросать трубку.

Они говорили так несколько минут, после чего она перешла к более активным действиям:

– Приезжайте ко мне. Даже если вы женаты и ваша жена спит в соседней комнате. Хотя бы на час. Мы увидимся, поговорим, пусть наша встреча будет немного безумной!

– Но я совершил уже одно безумство.

– Какое?

– Я только что расстался с девушкой, с которой провел почти целый день, и я действительно женат… пока еще.

– А вот этого, я думаю, не следовало говорить.

– О чем? О том, что я женат?

– Нет, о том, что вы расстались с девушкой. Вы же не насовсем с ней расстались?

– Я не знаю. Я знаю другое. Что я расстался с другой девушкой, которую сильно любил. Насовсем.

– Как это?

– Ее больше нет.

– Она вышла замуж за другого?

– Она умерла. Теперь понимаете, каково мне и как я воспринял ваш звонок?

Она на какое-то время замолчала, обдумывая, стоит ли связываться с человеком, недавно потерявшим близкую женщину, почти с вдовцом, который еще не остыл от воспоминаний о другой и еще долгое время будет называть новых любовниц ее именем. Может, отключить телефон и забыть об этом звонке?

– Лариса, вы передумали встречаться со мной?

Она с трубкой в руке подошла к зеркалу и принялась разглядывать свое лицо, вскочивший на носу розовый прыщ, желтое родимое пятно на левой скуле, три жестких черных волоска на подбородке.

– Нет, не передумала, – вздохнув, сказала она. – Понимаете, у нас две кассы, и эта пачка денег оказалась именно у меня, и этот телефон, написанный вашим почерком, – тоже.

– Что? Вы что-то сказали о кассе?

– Нет, ничего. Проехали. Так вы приедете ко мне или ваша жена держит вас на привязи, на поводке, как собаку? – Она беззастенчиво усмехнулась, зная, что ее все равно никто не видит. Конечно, она немного поостыла после того, что узнала об этом Романе.

– Нет, не так давно я отвязался.

– Совсем?

– Думаю, да.

– Тогда записывайте адрес.

28

– Как ты думаешь, мы не разбудили детей?

Мила, мокрая от пота, закрыла глаза и тяжело вздохнула. Григорий поцеловал ее в лоб, промокнул простыней ее влажные плечи и грудь, живот и бедра. Шел дождь, был поздний вечер, за стеной, в детской, спали дети Милы, по всей квартире были разбросаны вещи, коробки, чемоданы.

– Надо вставать, я понимаю. – Мила поднялась и уселась на постели, расслабленная, счастливая, раскрасневшаяся, с дерзко блестевшими глазами. – Но мне бы так хотелось, чтобы он увидел нас сейчас здесь – голых, мокрых, совершенно обнаглевших и распоясавшихся, чтобы понял, что семьи у него уже давно нет. А еще я хотела бы сказать ему, что у него и детей-то нет, это не его дети, и я очень сожалею о том, что раньше не рассказала ему об этом.

– Ты должна была давно уйти от него. – Григорий набросил рубашку и теперь сидел, крепко держа руку Милы в своей руке, время от времени целуя ее. – Ты не боишься его реакции, если он сейчас войдет сюда и увидит нас вместе?

– Я достаточно долго прожила с этим человеком, чтобы предугадать его реакцию, его слова – да, я знаю все, что он скажет. Но, скорее всего, думаю, он все-таки промолчит и просто уйдет, хлопнув дверью. Ну не слепец же он, как ты полагаешь?! Просто ему нравилось обманывать себя. К тому же он – великий собственник. Он не ушел от меня к своей Лилечке исключительно из желания сохранить себе все то, что он считал по закону принадлежавшим ему: меня, наших детей, наше имущество. Да и вообще, он не любит сложностей. Но всему приходит конец.

Внезапно она напряглась, выпрямилась и резко выдернула свою руку из руки Григория.

– Мне послышалось…

Григорий моментально вскочил с постели, надел брюки и теперь стоял посреди спальни – красный, огромный и рыхлый, испуганный и вместе с тем счастливый, словно ему только теперь позволили рассказать миру о своем многомиллионном выигрыше. Доброе и круглое лицо его, волнистые черные волосы, большие карие глаза с длинными ресницами, полные губы и упрямый твердый подбородок – все это сильно отличало его внешне от родного брата, высокого, крепкого сложения натурального блондина с длинными ухоженными волосами и зелеными глазами, к встрече с которым вот в такой недвусмысленной обстановке он готовился уже давно, но сейчас оказался не готов (или все же готов?), растерян, и он чувствовал себя одинаково предателем и по отношению к Миле, родившей ему двух детей, и к Семену, у которого он теперь был намерен этих детей, которых брат считал своими, отобрать.

К счастью, звон ключей, звук, которого они ожидали как сигнала к действию, к признанию, к началу распутывания сложного и болезненного клубка отношений, событий, кровных уз, любовных нитей, оказался ложным – скорее всего, это зазвенела нестерпимая тишина впавшей в анабиоз, готовящейся к тому, чтобы ее бросили, квартиры. И еще – этот дождь, прибивающий тишину к жести подоконника, бубнящий что-то себе под нос о любви и предательстве, о лжи и близком освобождении. Они оба, Григорий и Мила, давно ждали момента, когда объясниться с Семеном будет проще, удобнее. И вот теперь этот момент настал. И у каждого из этой троицы, кроме Семена, конечно, были припасены слова, жгучие и смертельные, как кислота, аргументы, способные разрушить все то, что прежде считалось крепкой семьей Сквозниковых.

– Ты уверена, что он не ночевал в ту ночь дома?

– Да это он ее убил, он! Я просто уверена в этом. Больше некому. Возможно, она узнала, что я жду ребенка, сказала Семену, что хочет встретиться с ним и поговорить, а при встрече повела себя таким образом, что спровоцировала его на это… на это убийство. Семен ведь нервный, сам знаешь, когда он не в себе, он просто бросается на людей.

– Да за что ее убивать? Ну, узнала она, к примеру, о твоей беременности, и что? Она прекрасно понимала, что связалась с женатым человеком, а поскольку он мужчина, а его жена – само собой, женщина и у вас есть дети, то что особенного в том, что вы иногда спите?

Он сначала сказал это, а потом уже подумал, покраснел еще больше и посмотрел на Милу широко раскрытыми глазами, растерянно, с опаской, понимая, что сморозил глупость. В сущности, им обоим было неприятно осознавать ту правду о совместном проживании супругов и те обязанности, которое это супружество накладывает, чтобы подчеркивать это еще раз. Но Григорию, однако, была неприятна мысль, что его родной брат, которого он, как ни странно, любил и считал своим, близким человеком несмотря ни на что, мог убить свою любовницу. Он не видел в этом ни смысла, ни вероятной причины, побудившей бы человека убить столь привлекательную и милую девушку. Особенно Лилю, которую Семен так любил.

– Если предположить, – он собрался с духом, чтобы продолжить развивать эту скользкую тему, – что Семен, к примеру, приревновал ее к кому-то, причем настолько сильно, что решил, что она не должна доставаться никому, то было бы логично, если бы он удушил ее намного раньше, когда она собралась выходить замуж за своего доктора. Ведь так?

– Да у нее этих мужиков – как собак нерезаных, – презрительно фыркнула Мила. – Да она шлюха была и как шлюха умерла.

Григорий вдруг поймал себя на том, что хочет почему-то защитить Лилю, девушку, которую он видел всего несколько раз, но которая произвела на него очень приятное впечатление. Он даже словно бы порадовался за брата, за то, что у него была еще одна женщина, еще одна жизнь, хотя, с другой стороны, вероятно, чувство к этой Лиле у Семена было не столь глубоким, раз он так и не решился бросить Милу с детьми. В любом случае тот тон, которым Мила высказала свое отвращение к любовнице Семена, причем уже мертвой, покоробил его.

– Мила, а ты случайно не выдумала все это?

– Что? – Она, не поворачивая головы, скосила на него глаза и сощурила их, и этот какой-то нехороший взгляд, словно продолжение того взгляда, которым она смотрела в пространство, упоминая мертвую соперницу, был уже обращен именно к нему, к Григорию. Он вдруг испугался, что, выйдя замуж за него, она найдет еще кого-нибудь другого, мужчину, который образует в ее жизни другое, новое ответвление. Ведь она привыкла к двойной жизни, и это ее желание постоянно находиться на грани разоблачения, играть одновременно две роли – кроткой, домашней жены и отчаянной до безрассудства любовницы – составляет чувственную основу ее существования, и отказаться от этого образа жизни будет не так-то просто. И без того мокрый (а он потел всякий раз, когда волновался), Григорий теперь просто обливался потом, представляя себе, как Мила изменяет теперь уже ему, как пользуется всеми теми способами обмана, какие они придумывали с ним вместе, чтобы усыпить бдительность Семена (не раз они занимались любовью почти под его носом, зная, что он либо занят в кабинете, работая за компьютером, либо смотрит, к примеру, футбольный матч, обложившись бутылками с холодным пивом и пакетиками с сушеными кальмарами). Семен понятия не имел, что Мила надевала короткое домашнее платье (под которым не было ничего, кроме горячего, готового к обману, тела) лишь в те дни, когда к ним в гости приходил Григорий. И таких символов ее готовности к предательству, ее привычек, доходивших порой до смешного и нелепого, имелось в арсенале их тайной, но уже давно совместной жизни немало. Однако было у них и то, что уже не могло бы стать достоянием чужого мужчины: общие дети. И это было гордостью Григория, его настоящей радостью, счастьем.

Нежелание Милы развестись с Семеном, которого она, по ее же словам, не любила, но жила с ним уже давно, по привычке и исключительно из жалости, было для Григория непонятным, абсурдным, если учесть, что она постоянно твердила о своей любви к Григорию. И он верил ей, поскольку так, как его любила она, как страстно ему отдавалась и как часто рисковала, встречаясь с ним тайно, его никто и никогда не любил. Кроме того, этого нельзя было не чувствовать. Возможно, предполагал Григорий, она жила с Семеном ради денег (серьезный аргумент, если учесть, что Семен по сравнению с братом был богат, имел свой бизнес, и в материальном плане Мила чувствовала себя полностью защищенной). Сейчас же, когда и у Григория дела пошли в гору и он купил дом, собирался открыть дочерние предприятия своей фирмы в Санкт-Петербурге и Москве, и Мила своими глазами увидела документы, свидетельствующие о том, какие суммы хранятся на его личных счетах и счетах фирмы, она почувствовала себя не менее защищенной, чем в браке с Семеном, и готовой к тому, чтобы бросить наконец мужа, который изменял ей и которого она якобы не любила, чтобы выйти замуж за Григория. Как же не хотелось в это верить, как же больно было предполагать такое! Однако за этой болью светилась перспектива жизни с любимой женщиной, с детьми. Ни о чем так не мечтал Григорий, как о семье, о том, что его дети будут только с ним и что Семен, в силу своей привязанности к ним, будет их лишь навещать. Его нисколько не заботил тот факт, что дети-то воспринимали Семена как отца, и объяснить им (пусть даже и когда они подрастут настолько, чтобы понимать происходящее вокруг), что их отцом был Григорий, но их мать жила с его братом, будет сложно. Но что эти сложности по сравнению с надвигающимся счастьем? Надо только пережить трудные минуты объяснения, постараться быть искренним не столько даже перед Семеном, сколько перед самим собой, чтобы успокоиться и воспринять перемены в жизни как благо, как единственно верный способ соединиться всей семьей.

Конечно, он переживал за брата и смутно представлял себе, что с ним станет после того, как его все бросят. Особенно если учитывать, что у него умерла Лиля. Но разве брата когда-нибудь заботило, что любимая девушка брата предпочла ему Семена, что она бросила Григория, уже будучи беременной от него первым ребенком? Не он ли первый разрушил все то, что создавалось самой природой? Разве он не знал, что Мила – девушка Григория и что он, встречаясь с ней, травмирует брата, причиняет ему боль? Ничего подобного, он думал лишь о себе, о Миле, об их будущем, как ему казалось, ребенке. Да и Мила-то, если разобраться, предала его, бросила, объяснив ему на пальцах, что он, Гриша, нищий и что голод и унижения, сопутствующие этому, еще никогда не укрепляли чувства, а наоборот… Она знала, как объяснить, что сказать, чтобы оправдать свой цинизм и желание поудобнее устроиться в этой жизни. Он все это знал и все равно продолжал любить ее и ждать – когда же она снова обратит на него внимание, когда снова станет его женщиной.

– …нервы на пределе, мне постоянно чудится, что он открывает дверь. Послушай, я устала, я вся издергалась. Ну что ты на меня так смотришь? Гриша, я понимаю, что не должна говорить плохо о покойнице, но она же была моей соперницей, и это к ней бегал Семен от меня, понимаешь? Какие бы отношения нас с ним ни связывали, он предпочитал ее, словно она лучше меня, умнее, красивее, да как же ты не понимаешь?

– Я понимаю. Успокойся, – он обнял ее, прижал к себе и языком слизнул с ее щеки слезы. – Но красота и ум женщины в данном случае значения не имеют, понимаешь?

– Это как?

– Не знаю. Но ты красивее и умнее, и Семен это знает.

– Знает, да только спит с другой!

Теперь настала ее очередь испытать чувство неловкости за свою бестактность. Ведь она только что призналась Григорию в том, что ревновала Семена. Но, с другой стороны, женщине совсем не обязательно любить мужчину, чтобы приревновать его.

– Пойми ты, Мила, Семен – не чужой нам человек.

– И что… что ты хочешь этим сказать? Что я должна понять его и простить?

– Да. В надежде, что и он тоже поймет и простит тебя… нас.

– Это смешно, Гриша. Сема никогда меня не простит. А насчет тебя – не знаю. Все-таки вы с ним братья. А я кто? Мать его детей.

– Ты сказала мне, что его в ту ночь, когда произошло убийство, не было дома. Это так?

– Гриша, я уже устала это повторять.

– Это точно?

– Точнее не бывает. Он пришел под утро.

– Он просил тебя подтвердить, что спал дома, никуда не выходил?

– Нет, он не знал, что мне известно, что его не было. Он сказал, что спал в кабинете на диване, смотрел футбол и уснул. Но я-то знаю, что его не было, я видела и когда он выходил, и когда пришел. Говорю же, под утро.

– Ты слышала или видела, когда он возвращался?

– Семен убил Лилю, разве не понятно?

– И что теперь? Ты ничего ему не говорила?

– А зачем? Этот козырь я приберегу для более важного дела. Он даст мне развод и детей.

– Как это – детей? Что-то я не понимаю…

– Да пойми ты, что для Семена дети – это все. Меня он еще может отпустить, но чтобы со мной ушли дети – нет, он будет за них бороться… Вот увидишь, Гриша, он еще устроит нам! Думаю, он не постесняется попытаться лишить меня родительских прав, пойдет на все. И тогда я скажу ему, что все знаю… про Лилю.

– Но если он такой… каким ты себе его представляешь, то ты не боишься, что, убив с такой легкостью Лилю, он не остановится… поднимет руку на тебя? Господи, Мила, о чем мы с тобой говорим?! – вскричал Григорий. – Да он мог быть где угодно: в кафе напротив дома, где мужики смотрят футбол и пьют пиво, тем более такое уже было; мог просто нажраться с друзьями в кабаке. Уснуть в кабинете… Но не мог он убить Лилю!

– Почему? – Она взглянула на него холодно, словно обвиняя в том, что он встал на сторону Семена.

– Да потому что он – мой брат, и я его знаю. Нет, понимаешь ты, нет такой причины, из-за которой он мог бы удушить женщину, которую любит.

– Так он любил ее?

– Не придирайся к словам.

– А она была шлюха, да еще к тому же алчная, ненасытная, он покупал ей все, что она желала, даже машину, не говоря уже о брильянтах.

– У тебя есть две машины и брильянты. Успокойся. У тебя тоже будет все, что захочешь.

– Эх ты, Гриша… ничего-то ты не понимаешь. Я родила, я на какое-то время выпала из социальной жизни, быть может, даже в какой-то степени превратилась в домашнее животное, в клушу, наседку, перестала следить за собой. Это так. И Семен воспользовался этим моим состоянием и просто-напросто выбрал себе на стороне смазливую девицу, здоровую, как лошадь, с прекрасными зубами, кожей, волосами, самку, понимаешь ты или нет?!

– Ты любишь его, – вдруг понял он. – Любишь!

Ему вдруг захотелось повернуть этот разговор вспять, чтобы ничего не знать, не помнить, не догадываться ни о чем.

В это время раздался характерный звук отпираемой двери.

– Ну, вот… вот и все. – Мила привела себя в порядок, села и сложила руки на коленях. – Или сейчас, или никогда.

Послышались шаги, кто-то ходил по квартире, открывал двери. Наконец распахнулась и дверь спальни. Прислонившись к косяку, Семен обвел парочку мутным пьяным взглядом:

– Вы уже в спальне обосновались! Давно поднялись? Давно ты, скотина, спишь с моей женой?

Григорий моментально покрылся испариной. На кончике его носа повисла крупная капля пота.

29

Надежда была слабой, но Рита не поленилась и, выяснив у Кати, в каком ювелирном магазине было куплено колье (а Лиля все покупала в «Диаманте»), отправилась туда, не имея даже фотографии любовников Лили Бонковой. Она рассуждала просто. Лиля – выгодная клиентка, покупавшая штучные, дорогие вещи, и в магазине ее наверняка знают, быть может, даже по имени. Не исключено, что она приходила туда со своими ухажерами, и любопытные продавщицы, наверняка разглядывая этих мужчин, не могли не запомнить хотя бы постоянных ее спутников. Возможно, они вспомнят, одна ли Лиля была в магазине, когда покупала понравившееся колье, или со спутником. И, главное, когда была совершена эта покупка. Марк, еще недавно восхищавшийся ее интуицией и способностью Риты проводить логические нити между, казалось бы, случайными событиями и фактами, на этот раз посмотрел на нее как-то странно, с явным недоверием, и промолчал, исключительно чтобы не обидеть ее. Но Рита это поняла, хотя обидеться не успела.

– Марк, думаешь, я не понимаю всю бредовость моей затеи? Все правильно. Убийство Лили, по всем законам логики, не может быть связано с деньгами, драгоценностями, поскольку убийца не вынес из дома ничего ценного. То есть корыстный мотив как бы отсутствует. Но у нас так мало фактов… Мы так мало знаем о ней.

– Мало, – фыркнул Марк. – Настолько мало, что нашли два трупа, к которым эта девица имеет самое непосредственное отношение.

– Но мы знаем ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы окончательно запутаться в этой женщине: вопрос мотива ее убийства по-прежнему открыт. И самый чудовищный факт ее биографии, как это ни странно, не то, скольких людей она убила и по какой причине, а ее собственная смерть. Убили ее. И убийца на свободе. И я пытаюсь остановиться подробнее на известных нам фактах лишь ради того, чтобы проверить информацию о колье, то есть о последнем подарке Романа.

Марк и на этот раз промолчал.

Рита из машины позвонила Мире:

– Скажи, это идиотский поступок? Думаешь, я просто потеряю время? Но, Мира, у меня сейчас мама, она сидит с Фабиолой, и я чувствую, что поеду туда не напрасно.

Мира со свойственным ей великодушием уверила ее, что она должна действовать так, как подсказывает ей интуиция.

– Спасибо, подружка. Я тебе потом позвоню. Ты – самая лучшая.

Но, даже сказав это, она не почувствовала прилив сил или уверенности в своих подозрениях, о которых она не рассказала даже Марку. Причем идею эту, которую ей не терпелось проверить, подкинул ей сам Марк. Она отлично помнила его рассказ о том, при каких обстоятельствах Роман купил Лиле это колье. «…Конечно, она, как и всякая женщина, прибегла к хитрости и, показав ему это колье, сделала сразу два намека: первый – что неплохо было бы заполучить эту вещицу, второй – что пора бы уже ему сделать выбор, с кем остаться, а лучше бы просто развестись с женой и жениться на ней. И тогда он понял, что это знак: он просто должен продемонстрировать ей свою щедрость, и, чтобы не отставать от ее предыдущего любовника, Семена Сквозникова, он решил сделать ей дорогой подарок – дал ей эти деньги. Но купила ли она колье или нет, он пока еще не знал, и, лишь оказавшись в ее комнате, вспомнил про эти деньги, про колье и подумал: если этих денег нет, как нет и колье, возможно, ее убили именно из-за денег. Но колье нашлось. Новое, уложенное в темно-синий бархатный футляр, с этикеткой, все как положено. И Роман даже словно успокоился».

В магазине она сначала просто просмотрела витрины, отметила про себя, что появилось много высокохудожественных и очень дорогих украшений из брильянтов, изумрудов и сапфиров. Но вещей, подобных колье Лили, она не увидела, из чего сделала вывод: вполне вероятно, что такое колье было одно, хотя и не факт. На нее уставилась молодая и очень дерзкая на вид продавщица. Вместо того чтобы вежливо предложить ей украшения или просто спросить – не интересуется ли она чем-нибудь конкретным, или помочь ей выбрать кольцо или серьги, она просто разглядывала Риту в упор, не сводя с нее глаз. В другой раз Рита отреагировала бы более быстро и, скорее всего, произнесла бы что-то грубоватое – мол, нельзя таким бесцеремонным образом разглядывать потенциальных покупателей, и все в таком духе. Но на этот раз она сдержалась, чтобы не испортить отношений с этой девчонкой: а вдруг именно она продавала Лиле колье?

И вдруг она услышала:

– Я вас знаю. Вы ведь Рита Орлова, художница!

Маленькая наглая продавщица, оказывается, просто пыталась определить, ошиблась она или нет.

– Вы не помните меня. Я тогда работала в «Кристалле», носила длинные волосы и была брюнеткой, и мы с вами подбирали вам изумруды к вашим глазам. Не помните? Вы купили тогда – кажется, это было два года тому назад – комплект из изумрудов: кольцо и сережки, плюс серьги в виде ландышей с жемчугом, которые вы собирались подарить какой-то своей приятельнице.

И Рита вспомнила ее. Смутилась и одновременно обрадовалась, что ей повезло – эта девушка, быть может, поможет ей, вспомнит Лилю Бонкову.

– Лиля? Да кто ж ее не знает в нашем магазине? – еще больше оживилась девушка.

– И вы всех вот так знаете… по имени? – удивилась Рита. – Перед вами проходит так много народу за день…

– Так она же из «Bell», из парфюмерного магазина, а он неподалеку отсюда. Думаю, все женщины города, которые душатся хорошими духами и пользуются дорогой и качественной косметикой, знают Лилю. Точнее, знали. Вы же знаете – она умерла, повесилась.

И вдруг она словно о чем-то догадалась и на несколько мгновений замолчала.

– Я правильно поняла? – спросила она неуверенно. – Вы… оттуда? Связаны с милицией?

– Скажем так – я помогаю следствию, поскольку в этом деле замешаны близкие мне люди, – солгала Рита, имея в виду, конечно, только Марка. – Да только вот Лиля не сама повесилась, ее убили, понимаете? Вот почему я здесь и хотела бы задать вам несколько вопросов.

– Убили? Вот это да! – Девушка прикусила губу.

– Вас как зовут?

– Татьяна.

– Таня, что вы можете рассказать о Лиле? Что вы как продавщица ювелирного магазина увидели в ней, кого? Характер, вкус, пристрастия, социальное положение…

– Что касается положения, то тут все просто – она же такая же продавщица, как и я, – ответила та не без гордости и даже выпятила свою и без того пышную грудь. – Другое дело, что у нее были поклонники, не скажу, что много, но два – это точно. Мы еще с девчонками предполагали, что она никак не может определиться, кого же выбрать, с кем остаться. Но если первого ее парня, точнее, мужчину, мы отлично знали, это личность довольно-таки известная, яркая… Семен Сквозников, может, слышали?

– Да-да.

– А вот второй – смазливый вроде бы, но до Семена ему далеко.

– Лиля часто покупала у вас золото, драгоценности?

– Не очень, но заходила часто, примеряла, мечтала, говорила, что в ней проснулась страсть к золоту.

– Не очень часто – это как?

– Примерно раз или два в месяц. Но вы же понимаете, это дорогие вещи.

– Кто их ей покупал? Она сама или же она приходила с кем-то из своих мужчин?

– Она сама. В основном. За исключением последнего колье. Да, она примеряла его несколько раз, приходила то в одном платье, то в другом, все думала, с чем оно будет лучше смотреться. Это было красивое колье, оно очень шло ей, хотя и стоило немало.

– И что? Она сама купила его?

– Да говорю же, нет, не сама. Его купил Семен. Когда она пришла к нам на следующий день после того, как пообещала прийти и выкупить его, сказала еще, что в этот день у нее будут деньги, мы сообщили ей, что колье уже нет, его купили. Вы бы видели, как она расстроилась!

– И тогда вы сказали ей, что его купил Семен?

– Сказали, конечно. Она просто засияла!

– Но я так поняла, что она пришла к вам в магазин не с пустыми руками, раз собиралась купить колье. Она принесла деньги? – Рита затаила дыхание.

– Да, принесла, конечно. Я даже видела, как она доставала их из сумочки. У нее еще сумочка такая была, розовая, шелковая, расшитая райскими птицами, итальянская, со стразами. Ее сумка – предмет зависти нашей заведующей.

– То есть она принесла деньги, но потратить их не смогла, поскольку колье уже выкупил Семен, – Рита не смогла скрыть своей радости. – Таня, вы даже представить себе не можете, как много вы для меня сделали! Значит, она не потратила эти деньги! А сколько стоило колье?

– Около двух тысяч долларов.

– Еще один вопрос. Деньги были в долларах? Вы не заметили?

– Нет, какие доллары! У нас не разрешают принимать валюту. Это были рубли. Наши, российские. Небольшая такая пачечка.

– Какие это были купюры – тысячные, пятисотенные?

– Тысячные, причем верхняя была потрепанная и на ней имелась надпись, сделанная фиолетовой пастой.

– Надпись? И что же там было написано?

– Понятия не имею. Я же видела эти деньги лишь какое-то мгновение. Вы поймите, мы же знали, что деньги ей дают мужчины, вот я и представила себе, как эту пачку для нее вынимает из своего сейфа кто-то из ее приятелей-бизнесменов. Подумала еще тогда, что эту купюру, испорченную надписью, у нее могут и не принять. Даже представила себе, что даю ей в долг тысячу рублей. Вот такой ход мыслей. Глупо, да?

– Нет, что вы, напротив, все это ужасно интересно и занятно. Надпись… Это было какое-то слово?

– Точно не могу сказать, но мне кажется – это были цифры.

Она попрощалась со словоохотливой продавщицей, вернулась в машину и позвонила Марку:

– Марк, в квартире Лили точно не было никаких денег, я имею в виду, крупных?

Но она и так знала, что не было. Да и тему эту никто не поднимал, поскольку деньги, две тысячи долларов, пусть даже и в рублях, были потрачены Лилей якобы на покупку злосчастного колье. Но она-то их не тратила! Колье ей купил Семен.

– Марк, мне надо бы встретиться с Семеном Сквозниковым и задать ему несколько вопросов.

И вдруг она услышала:

– Легко. Он сейчас как раз тут, в прокуратуре.

– А что он у вас делает?

– Я не могу сказать, что он дает признательные показания, но его жена позвонила нам сегодня утром и сказала, что у ее мужа на момент убийства Лилии Бонковой нет никакого алиби: в ночь с 10 на 11 ноября его дома не было. Она подозревает его в убийстве Лили и говорит, что боится находиться с этим человеком под одной крышей. Вот такие дела.

– Ты шутишь!

– Приезжай, сама поприсутствуешь при допросе.

Рита не верила своим ушам.

– Я еду. Но если ты разыгрываешь меня…

– Скажу одно: он находится в страшно подавленном состоянии. Твердит что-то о предательстве брата. На него больно смотреть.

Рита позвонила Мире, рассказала последние новости.

– Ты, помнится, говорила, что у Марка есть записи с прослушивающего устройства, сделанные в машине Семена? Сквозников вроде бы сильно переживал смерть Лили. Помнишь, ты рассказывала, что он намеревался даже нанять частного детектива, а потом, после разговора с каким-то приятелем, разрыдался?

– Помню.

– Зачем его жене подставлять его?

– А ты не догадываешься? Она же спит с братом мужа, вот и представился удобный случай безболезненно от него избавиться и выглядеть при этом жертвой.

– Редкая сволочь! – в сердцах воскликнула Мира. – Ты, конечно, поезжай, посмотри на него, поговори, но чует мое сердце – он ни в чем не виноват. Но и она, слышишь, эта мерзавка, его жена, тоже ни в чем не виновата, я имею в виду, это не она ее убила, иначе не стала бы так высовываться. Как ты думаешь?

– Как и ты. Просто она решила сыграть на убийстве любовницы мужа, решить свои проблемы. Ладно, Мирочка, я тебе потом перезвоню.

В прокуратуре Рита, войдя к Марку, первым делом попросила его задать Сквозникову, ожидавшему допроса в соседнем кабинете, один-единственный вопрос: когда и при каких обстоятельствах он покупал колье для Лили?

Марк посмотрел на нее, как на тяжелобольную.

– Рита, дорогая, я правильно понял, ты сказала: Сквозников подарил Лиле колье? Не Роман, как нам известно, а Семен?

– Да, продавщица оказалась моей знакомой, она-то мне и поведала, что Лиля сначала сказала в магазине, что сама купит его, у нее скоро появятся деньги. А когда она пришла с этими самыми деньгами, то оказалось, что колье уже купили и что купил его Семен Сквозников, которого в магазине тоже хорошо знают.

– Ты хочешь сказать, что те деньги, которые дал ей на покупку колье Роман Гончаров…

– Они пропали, Марк. И Лилю убили именно из-за этих денег!

– Постой, но если из-за денег, то почему же тогда не взяли драгоценности?

– Думаю, убийца – человек принципиальный и в душе вообще не считает себя ни вором, ни убийцей. Так, как поступил он, действуют люди сверхчувствительные и, главное, уверенные в том, что это – по справедливости.

– Мне кажется, я начинаю понимать тебя, Рита.

– Марк, убийца взял как бы свои деньги, понимаешь? Чужого, мол, мне не надо. А раз так, значит, эти деньги прежде либо принадлежали ему, либо были предназначены для него.

– Жена Романа! Зинаида. Возможно, муж пообещал ей купить шубу или что-нибудь еще, но вместо этого отдал деньги своей любовнице.

– Можно предположить и такое, но слишком уж грубая работа. К тому же я не думаю, что Лилю убила женщина.

У Марка зазвонил телефон.

– Слушаю. Хорошо. Подъезжайте. Я жду вас. – Он отключил телефон. – Рита, мне только что позвонил Гончаров и сказал, что номер сотового он сменил незадолго до смерти Лили. Говорит, что это очень важно и что ему, кажется, есть что мне рассказать. Он страшно волнуется. Утверждает, что напал на след.

Марк позвонил, и в кабинет ввели Семена Сквозникова. Видно было, что этот человек не так давно перенес сильнейший стресс. Его красивое полное лицо покрылось красными пятнами, длинные светлые волосы потускневшими сальными прядями падали на лоб и щеки, белая рубашка потемнела от грязи, свитер помялся, брюки пузырились на коленях.

– Семен, вы покупали колье для вашей знакомой Лили Бонковой? – отрывистым нервным голосом спросил Марк.

– Да, покупал. Как раз перед тем, как ее не стало, – сказал он устало, опускаясь на предложенный стул. – Она попросила – я не смог отказать. Я откупался от нее, понимаете?

«Как и Роман, – подумала Рита, – сначала бросил ее, а потом решил подарить колье. Они все откупались от нее. Один решил вернуться к жене и детям, а другой сделал третьего ребенка. Или же ему помогли его сделать».

– Я очень виноват перед ней, очень, – продолжал Семен. – Но у меня ничего не сложилось. Я все равно потерял все. И, главное, детей!

Он пощупал крупными длинными пальцами мягкий, заросший рыжеватой щетиной подбородок, словно проверяя, не сломана ли у него челюсть. Затем что-то пробормотал, пожал плечами.

– Она знала заранее, что вы купите для нее это колье? – внезапно вмешалась в допрос Рита. – Знала?

– Нет, она только показала мне эту вещь в магазине, и все. В тот вечер мы немного повздорили, понимаете? Поэтому она не могла бы предположить, что я куплю его ей. А что, его украли? Неужели ее убили из-за этой штуковины? – спросил он мрачно.

– Нет, просто известный вам Роман Гончаров дал ей денег на это же колье, на этот раз он сам хотел сделать ей столь дорогой подарок, не хотел отставать от вас. Колье-то на месте, а вот денег нет.

– Хотите сказать, что ее убила какая-то мразь из-за денег? Но тогда почему же этот подонок не взял колье? Я хоть и пью все эти дни, но мозги-то еще не пропил!

– Это – главный вопрос. Взять две тысячи долларов и не притронуться к шкатулке с драгоценностями…

– Марк Александрович, я понимаю, моя жена наговорила вам на меня, сказала, что меня не было дома, и все такое. Я был дома, поверьте. Да, я был пьян и уснул, в кабинете, кажется. Но я никуда не выходил, и моя жена делает все это… наговаривает на меня специально. Она собирается уйти от меня к Григорию, моему брату. Они уже давно спелись, думали, что я ничего не вижу, но я просто не хотел верить в то, что все уже давно знали. А она, Мила, не знала, как сказать мне о том, что дети, оказывается, Гришкины, да и вообще они – сукины дети. Отпустите меня домой, я должен привести себя в порядок, выспаться. Я намерен бороться за своих детей, и Милке я их не отдам! Это дело чести!

– Скажите, Семен, что вы знаете о Романе?

– …удак.

– Он мог кому-то задолжать деньги?

– Мог. Жене своей мог. Я тоже подумал об этом. Но она не смогла бы задушить Лилю, Лиля ведь не хрупкая девочка была, она – здоровая, нормальная девица, сильная. Чтобы позволить своей так называемой сопернице затянуть чулок на шее? Нет, это невозможно.

– Кто-нибудь из его окружения мог, помимо жены, разумеется, испытывать сильные негативные чувства к Лиле? Может, кто-то из родственников?

– Понятия не имею. Я же не был столь хорошо знаком с его семьей. Знаю только, что Зина, жена его, сходила с ума от ревности. Но, повторяю, это не она. Но есть у меня одна информация, довольно-таки любопытная. Вроде как погуливает от мужа эта Зина, строящая из себя саму кротость и невинность. Я же не рассказал вам – я нанял детектива, чтобы он нашел убийцу Лили, и он принялся собирать информацию обо всех, кто мог быть замешан в этой истории. Так вот, есть материал, даже снимки, подтверждающие мои слова: Зина изменяет Роману с одним вдовцом, он программист, работает в одной крупной фирме. Может, это он… того… Лилю?!

В дверь кабинета постучали, доложили о приходе Романа Гончарова.

30

Лариса провела целый день за просмотром кассет системы видеонаблюдения за магазином, в котором она работала кассиром. В комнатке, где обитали охранники, она находилась вместе с Ритой.

– У нас в последнее время наплыв покупателей, большие скидки, понимаете, система комплексных покупок и еще разных прибамбасов, лишь бы поскорее распродать все, что скопилось на складах. Говорю же, запомнила только, что женщина была не старая, какая-то странноватая на вид и постоянно оглядывалась, словно кого-то поджидала или, наоборот, боялась, что ее кто-то увидит. Подошла к кассе, сунула деньги и, получив чек, почти бросилась вон, даже сдачу оставила, мне пришлось ее окликнуть.

На экране телевизора в ускоренном темпе мелькали черно-белые кадры однообразного и скучнейшего фильма для идиотов: люди подбегали к кассе, энергичными движениями доставали деньги, расплачивались, получали чеки и рассыпались в разные стороны; бросались к разным отделам магазина.

– Господи, как же ужасно я выгляжу в этом свитере! – Лариса закрыла лицо руками. – Какая же я здесь толстая, и лицо темное. Боже, хорошо, что меня сейчас никто, кроме вас, Рита, не видит. Знаете, когда Роман сказал мне, что с ним произошло, что у него умерла подруга, можно сказать, близкий человек, и что перед самой ее смертью он записал ей на одной из купюр новый номер своего мобильного, а потом оказалось, что я позвонила ему по этому номеру, то есть что именно мне на глаза попалась эта купюра с номером… Словом, мы сразу же поняли, что это все не случайно. Конечно, мне, как женщине, не особенно-то приятно, что у него была большая любовь. Но теперь-то этой Лили нет, она умерла. От Зины он уйдет, он мне обещал. Знаете, я вот смотрю на экран, смотрю, но понять все равно ничего не могу. Ну и что, что денег, которые он подарил этой своей Лиле перед смертью, не оказалось у нее дома? Да мало ли на что она могла их потратить? Может, шубу себе купила?

– У нее их несколько, – вздохнула озабоченная Рита, не спуская взгляда с экрана.

– Или шмотки, ну, я не знаю, брильянты?

– Она и собиралась купить украшение, да только ее опередили – другой ее любовник подарил ей колье, о котором она мечтала. А через два дня ее убили в собственной квартире. Удушили нейлоновым чулком. А она знаете какой красивой была! И цену себе знала. И не стала бы ночью открывать дверь постороннему.

– Стоп… – Лариса метнулась к пульту и остановила кадр. – Да вот же она! Смотрите-смотрите!!! Вот, идет к кассе, постоянно оглядывается. Какая неприятная особа! Давайте еще раз прокрутим. Вот, видите? В берете, волосы грязные, очки… ненормальная какая-то.

Рита позвонила Марку.

Зина Гончарова вернулась домой глубокой ночью, открыла дверь своим ключом, включила свет в передней и разулась, прошла в кухню, стала выгружать из пакета продукты. И в это время раздался шорох. Она обернулась и увидела Валентина.

– Привет, Зина.

– П-привет… – Она от неожиданности уронила банку с кофе. – Ты чего это здесь, а? Валя, ты зачем пришел… да еще так? Не мог позвонить мне, предупредить о своем приходе?

– Мог, да только не успел. Я слишком поздно понял, что произошло, и времени на звонок уже не оставалось. К тому же ты отлично знала, что у меня есть ключ от вашей квартиры, да и Рома всегда говорил мне, что ваш дом – мой дом и я могу спокойно приходить сюда, когда мне вздумается.

– Да… Это так. Но все равно, это же наш дом, и вламываться сюда, открывать дверь ключом и потом вот так возникать на пороге… Ты не должен был этого делать, и, прошу тебя, верни ключи. Больше ты сюда никогда так не войдешь! К тому же, думаю, тебе известно, что Роман арестован: он задержан по подозрению в убийстве Лили.

– А ты думаешь, почему я здесь? Мой брат арестован, быть может, из него станут выбивать показания, вынудят признаться в том, чего он не совершал. Ты знаешь, у нас в последнее время были сложные отношения, это так. Но он же мой брат, мы с ним росли вместе, ели и спали, мы – как сиамские близнецы, и я люблю Рому. А потому я не позволю, чтобы его посадили вместо… вместо тебя, Зина.

Она опустилась на стул и уставилась на Валентина широко раскрытыми глазами.

– Ты что говоришь?!

– То, что слышала. Лиля была твоей соперницей, это всем известно. Ты долго думала, что бы такое придумать, чтобы Роман бросил ее. Но что можно было сделать, если он просто сох по ней, если и дня не мог без нее прожить? И тогда ты решилась на убийство.

– Прекрати… – Она побледнела.

– Ты знала, что, в какое время суток ты ни заявилась бы к Лиле, она откроет тебе дверь. Вы обе знали, что разговора не избежать, а потому, увидев тебя на пороге, она не могла не открыть, она хотела этого разговора.

– Но разговор уже был! Причем ты сам знаешь – она набросилась на меня. Она избила меня, колотила шлепанцем по моей голове, вела себя как сумасшедшая!

– Правильно. Она делала это от отчаяния, она не хотела поверить в то, что Роман бросает ее и возвращается к жене… то есть к тебе. В любом случае даже после той кошмарной сцены для Лили роман с Романом не был закончен: она была уверена, что он возвращается не к тебе, Зина, а к детям, она и предупреждала его об этом – что он напрасно это делает. Она продолжала верить в то, что Роман передумает и вернется к ней, что он бросит тебя, Зина.

– Валя, уйди, пожалуйста, очень прошу. Мне Роман и прежде говорил, что ты – форменный идиот, а теперь я лишний раз убедилась в этом.

– Не такой уж и идиот, раз понял, что это ты убила Лилю. Пришла к ней ночью поговорить, а сама достала чулок и удавила ее. Вернулась домой, выпила чаю и как ни в чем не бывало легла спать. Успокоилась. Думаешь, Роман не подозревал тебя? Алиби… Смешно! Конечно, ему неприятно, что его жена – убийца, но он покрывал тебя только ради детей.

Она закрыла глаза, вспоминая свой недавний разговор с Романом: «…мысленно я убивала ее уже тысячу раз, причем самым изощренным способом…»

– Может, я и хотела это сделать, но только не так. Я бы не смогла удушить ее.

– Ты находилась в таком состоянии… К тому же сначала-то ты, может, и не собиралась ее убивать. Ты просто пришла за своими деньгами.

– За какими еще деньгами?

– За теми! Ты прекрасно знала о том, что две тысячи долларов, которые Роман отложил на покупку компьютера сыну, твой муж отдал Лиле. Знала, ведь так?

– Ничего я не знала! И речь шла не о двух тысячах долларов, а об одной тысяче. И эти деньги я недавно потратила на себя. Я не знаю, о каких деньгах ты говоришь. Он не отдавал их Лиле.

– Ты все прекрасно знаешь. Ты знала, что он дал Лиле деньги на колье, две тысячи долларов. Ты с ума сходила, бесилась, представляя, как она покупает это колье, как тратит ваши семейные деньги.

– Валя, что с тобой? Ты же совсем недавно был на моей стороне! Что ты задумал? Ты хочешь рассказать Роману об этом человеке, об Андрее, с которым ты меня познакомил? Но зачем? Что тебе нужно? Деньги?

– Да, я был на твоей стороне, ужасно злился на брата, что он не ценит тебя, что ваша семья разваливается; я жалел тебя, захотел познакомить тебя с Андреем, чтобы ты вышла за него замуж. Все это так. Но теперь, когда Романа арестовали и обвиняют в страшном преступлении, я не могу молчать. Говорю же, он – мой брат! Я долго думал – кто же мог убить Лилю?

– Валентин, – произнесла Зина, бросая на дверь осторожные взгляды, – Валя, я никого не убивала. И если я в чем-то и виновата перед Ромой, так только в отношении Андрея. Он действительно оказался славным парнем, и нам хорошо вместе. Но я не убивала Лилю. Все это – бред! Ты – больной человек!

– Ты пришла к ней, и вы повздорили. Сильно. Возможно, она снова распустила руки и набросилась на тебя, может, вы боролись, и ты удушила ее, а потом инсценировала повешение… самоубийство.

– Я удушила ее?! Ты в своем уме?!

Она вдруг поняла, почувствовала, что визит Валентина вызван не его желанием защитить Романа, не родственными чувствами брата, стремящегося найти правду и вызволить близкого человека, а совершенно другой причиной, и осознание этого повлекло за собой физическую реакцию: Зину затошнило, кожа покрылась мурашками, даже волосы на голове словно встали дыбом. Это был страх смерти, она откуда-то знала это. Надо было что-то делать. Но что? Романа задержали, это было неожиданно и вроде бы без повода, но она понимала, что его не могли не подозревать с самого начала, как и Семена, которого, как ей сказали общие знакомые, тоже арестовали. Эти двое мужчин, так и не сумевшие поделить одну женщину, были связаны одной-единственной причиной: жгучая ревность.

Итак, Роман арестован, Зина в квартире одна, она совершенно беззащитна. Она пыталась понять: зачем Валентин пытается обвинить ее в убийстве Лили? Что он еще готов придумать, чтобы доказать не столько ей, сколько себе, что он вычислил истинного убийцу? И, словно в подтверждение своих мыслей, она услышала:

– Ты думаешь, я напрасно предложил тебе познакомиться с Андреем? И почему – именно с Андреем?

Она не знала, что ответить. Понимала, что их сговор и желание Валентина устроить ее личную жизнь с самого начала смахивали на провокацию, но вот зачем в действительности он предложил ей это знакомство – она до конца так и не поняла. Ухватилась за этого Андрея как за возможность забыться, поверить в свои женские силы, попытаться вернуться к нормальной жизни.. Да, Андрей вдохнул в нее надежду, что и у нее может все сложиться и она вместе с детьми найдет настоящую опору.

– И почему же? – спросила она онемевшими от страха губами.

– Да потому, что никакого знакомства не было! Вы были с ним знакомы давно, я только хотел проверить свои предположения!

– Ты сумасшедший?!

– Это вы с ним вдвоем задумали это преступление, ты попросила его, но он отказался, и тогда ты сказала, что сделаешь это сама, что ты должна забрать деньги!

Она увидела, как в уголках рта Валентина появилась пена. Он выпучил глаза и, задыхаясь, бросал ей в лицо страшные обвинения в сговоре, кричал ей, что убийство было тщательно спланировано.

И вдруг она все поняла. Как поняла и то, что надо каким-то образом выбраться из квартиры. Она бросилась к двери, но Валентин опередил ее и одним прыжком оказался перед ней, больно схватил ее за руку и стиснул, как железными тисками. «…Вы боролись, и ты удушила ее, а потом инсценировала повешение… самоубийство».

– Валя, что случилось? Что с тобой? Тебе плохо? Кто обидел тебя?

Она и сама не поняла, как это вышло, что она сумела найти те слова, которые вмиг остановили агрессивного и способного на безумный поступок Валентина. Он вдруг резко изменился, и она увидела перед собой того прежнего Валентина, который еще недавно просил ее о помощи, считал ее незаслуженно обиженной и униженной мужем («…я знаю, какая ты – добрая, ответственная, ты достойна лучшей жизни»), желал ей добра.

Она, делая над собой усилие, обняла его, подвела к дивану и села рядом с ним, принялась гладить по голове, как маленького мальчика. Волосы его были жесткими, грязными, да и сам он источал запах нечистого тела, нечищеной одежды.

– Ну? Что случилось? Кто же тебя так обидел? Ведь Рома заботился о тебе, как и я. Ты же сам говорил мне, что он давал тебе деньги, помог, когда у тебя возникла какая-то проблема с компьютером?

Она вдруг вспомнила их разговор. «…Романа не хочу беспокоить. Он и так мне помогает, на прошлой неделе деньги давал. У меня винчестер сгорел, надо было поменять, он даже на камеру с микрофоном подкинул. Я понимаю, ему это не так трудно, у него деньги есть. Но даже с деньгами не всегда справишься с проблемами».

– Валя… Винчестер? У тебя сгорел винчестер?

– Да-а-а, – и тут Валентин, совсем как ребенок, разрыдался, уткнулся горячим лбом ей в руку и начал судорожно всхлипывать. – У меня сгорел винчестер. Это было ужасно! Надо было покупать новый, а денег не было, я позвонил брату, сказал, что хочу с ним встретиться.

– И что? Встретился?

Она вдруг вспомнила: Роман рассказывал ей о том, что они виделись с братом, что у того «крыша съехала» – он без компьютера дышать не может. Но все это, в контексте их с Романом неустроенной, разлаженной жизни, не нашло никакого отклика в душе Зины. Она пропустила эти слова мимо ушей, думая лишь о себе, о том, как несправедлива жизнь и каким жестоким может быть человек, который еще не так давно был хорошим и заботливым мужем, отцом твоих детей. И какое ей было дело до Валентина!

– Лучше бы и не встречался. Он сказал, что деньги у него появятся в лучшем случае через две недели. Значит, еще две недели без компьютера, в мертвой, без Интернета, квартире, и один, совсем один, – сказал он серьезно, словно речь шла не об Интернете, а о любимом и родном человеке. – И тогда я сказал ему, что, если бы деньги понадобились Лиле, то он сразу же нашел бы их, из-под земли бы выкопал, потому что он любит Лилю и не любит меня, своего родного брата. И знаешь, что он мне сказал?

Валентин горько усмехнулся, слизнул слезы с губ и снова положил голову Зине на колени.

– Он сказал, что эти две любви нельзя сравнивать, что мне просто не дано познать любовь женщины, что я обречен на одиночество, что я попросту урод! А еще он обозвал меня трусом, сказал, что я боюсь женщин, вместо того чтобы их любить. Что если бы я полюбил по-настоящему, как он – Лилю, то у меня бы все сложилось в жизни: я нашел бы себя, научился бы зарабатывать деньги, у меня могла бы быть семья, дети, и мне не пришлось бы самому себе варить суп и стирать носки, а еще – клянчить деньги. Он так и сказал – «клянчить деньги»! Он разговаривал со мной, словно с чужим. Я просто кожей почувствовал, как он отдалился от меня: он уже не видел во мне родного человека. Что мое место заняла какая-то деревенская шлюха с непомерным аппетитом. И тут, словно чтобы доконать меня окончательно, он достал из кармана деньги и сказал, что собирается купить на них какие-то бусы, что ли, или ожерелье для своей Лилечки. Он издевался надо мной, над своим братом! И я понял, что винчестера у меня теперь не будет никогда. И камеры не будет. Ничего не будет! Я просто сойду с ума! А ведь это были мои деньги, вернее, они могли бы быть моими, если бы не было Лили. Если бы не было ее, разве Рома отказал бы мне? Да мы бы с ним вместе отправились в магазин, как это уже было, когда он мне купил первый компьютер, и купили бы мне новый винчестер, и камеру, и микрофон, и новые колонки, и вообще, мы бы нафаршировали компьютер всем, чем только можно было! Я не говорю уже о дисках…

Зина продолжала гладить его по голове, уже зная, чем закончится этот страшный по своей болезненности и цинизму рассказ занедужившего душою Валентина.

– В тот же вечер я вернулся домой в подавленном состоянии, лег в постель и долго не мог уснуть, все думал, думал… Я понимал, что надо все проделать с величайшей осторожностью, чтобы меня не вычислили, не посадили, потому что там, в тюрьме, мне бы никто не позволил заниматься с компьютером, я не думаю, что в наших тюрьмах они есть. А я веду переписку с людьми, я живу там, в компе, и не думаю, что я такой один – нас много. И с женщинами, между прочим, я тоже общаюсь, и я не боюсь их! Как не боялся и Лилю. Я ее просто ненавидел! Ты, наверное, хочешь меня спросить, почему я удушил ее, не отравил, почему придумал такое жестокое убийство? Да просто потому, что у меня не было яда. К тому же я знал, что Лиля тяжело переживала уход Романа, его предательство. И так получалось, что, с одной стороны, он как бы бросил ее, а с другой – продолжал любить ее, думать о ней. За неделю до… этого… вы с ней подрались, и это было мне на руку. Кто знал, что после этого Роман подарил ей золото или дал денег на него? Мне это было неизвестно. Он словно заглаживал свою вину перед ней. Да я сразу понял, что он никогда ее не бросит! Не надо забывать, что отношения Лили с Семеном Сквозниковым подогревали чувство Романа, ревность не позволяла ему расстаться с ней навсегда. Ведь и Семен был женат… но она продолжала встречаться и с ним, я думаю, из-за подарков. Так, во всяком случае, говорил сам Роман.

– Ты хочешь сказать, что Рома купил ей эту дорогую золотую вещь? Это ожерелье?

– Во всяком случае, он приготовил эти деньги, две тысячи долларов, для нее. И, поскольку они были у него в кармане, значит, он должен был отдать их ей в тот день. Но разговор наш происходил уже вечером, когда магазины закрывались, и я подумал, что если он пойдет к Лиле с деньгами, то просто отдаст их ей. А уж вместе ли они пойдут потом покупать эту вещь или она одна – я не знал.

– Ты следил за ним?

– Да. И я увидел, как он входит в подъезд дома, где она живет. Я понимал, что денежки мои пропали!

– И долго он пробыл у нее?

– Долго. – Пальцы Валентина судорожно схватились за рукав Зины. – Я замерз, пока ждал. А когда он ушел, я отправился на вокзал, я знал, что только там, в круглосуточном магазине, смогу купить чулки. Конечно, я не думал тогда о том, какой нужен размер, да разве это имело значение в ту ночь, раз я вообще не собирался надевать их ей на ноги? Они предназначались для другого. Это уже потом, дома, когда я вернулся, то подумал, что сплоховал: надо было купить чулки самого большого размера, как если бы это были ее чулки.

– Валя, ты удушил ее?

– Она открыла мне дверь, потому что узнала меня: мы виделись с ней в магазине, где она работала, болтали, нас Роман познакомил, ему так хотелось, чтобы я увидел ее, он хотел похвастаться передо мной своей любовницей. Я сказал ей через дверь, что пришел поговорить с ней, мне есть что сказать ей.

– И она открыла?

– Конечно, открыла. Да и как бы это она не открыла, если я пришел от ее любовника, который только что оставил у нее деньги?

– А ты был уверен, что деньги у нее?

– Да я же увидел их! Они лежали у нее на столе, она даже не успела их спрятать. Да и от кого ей было прятать? Разве могла она предположить, что я пришел к ней за ними, за своими деньгами?

– Ты разговаривал с ней?

– Да. Я сказал ей, что точно знаю – Роман собирается жениться на ней: я хотел, чтобы она перед смертью испытала чувство, похожее на счастье.

– Но ты же ненавидел ее?

– Ненавидел, это правда. Но ты бы видела, какой она была, когда я говорил ей это! Она и так была красива, а тут просто расцвела как роза. И тогда я понял, что у меня никогда не будет такой женщины, как Лиля, и что мой брат был прав, когда говорил, что я боюсь женщин. Будь я Романом, разве стал бы я душить ее? У нее такое тело, она ходила передо мной в коротком домашнем платье, с голыми ногами, в белых пушистых носках, она нисколько не стеснялась меня, мне показалось даже, что она не воспринимает меня как мужчину, иначе бы она прикрыла свои голые ноги.

– Мне неприятно, когда ты говоришь о ее голых ногах. – Зина заплакала. – И что она была красивая, как роза. Скажи, зачем ты познакомил меня с Андреем?

– Мне было жаль тебя. А еще мне хотелось, чтобы мой брат потерял не только любовницу, но еще и жену. Я был уверен, что у вас с Андреем все получится.

– А зачем сейчас, когда я пришла, ты начал обвинять меня в том, что это я убила Лилю?

– Хотел посмотреть на твою реакцию. И еще… Мне стало страшно. Я не знаю, как дальше все сложится. Время идет, меня пока никто не вычислил, ты, я знаю, меня не сдашь…

– Ты хотя бы представляешь, как напугал меня? Ты смотрел на меня такими глазами…

– Ты догадалась?

– Да. Ты испугал меня. Я подумала, что такими же глазами ты, вероятно, смотрел и на Лилю, когда набросился на нее и стал душить. Меня-то ты не станешь убивать? У меня дети!

– Нет. Но я боюсь, боюсь, что меня вычислят!

– Ты взял деньги, и что? Что было потом?

– На следующий день я надел женский берет, это был берет моей матери, очки, подкрасил губы и, как идиот, отправился в магазин за винчестером. Этот запах помады, старой помады, еще маминой… Мне иногда кажется, что он въелся в мою кожу, этот запах теперь ассоциируется у меня с той ночью.

– Ты переоделся женщиной?

– Да. Я подумал: если вдруг всплывут эти деньги, то в магазине кто-то вспомнит меня. Но берет и накрашенные губы сделали меня неузнаваемым. Во всяком случае, мне так показалось.

– Чего ты хочешь от меня?

– Романа арестовали. Скажи, что его в ночь убийства не было дома.

– Валя, в газете написали, что жена Семена Сквозникова сказала то же самое о своем муже – его тоже не было в ту ночь дома. И что в милиции не знают, верить ей или нет: у нее роман с его братом, ей нужен развод, она хочет оставить себе детей. Если Семена признают виновным в смерти Лили, дети останутся у матери. Представь себе, что будет, если и я повторю ее слова! Это же смешно. Тем более что и у меня все в жизни изменилось, я встречаюсь с Андреем. Целый поток лжи, предательства… Какой-то кошмар!

– Какая тебе разница?! Роман обманывал тебя, он продолжает делать это до сих пор. После того как умерла Лиля, он встречался со своей старой приятельницей. Он провел довольно много времени в ее квартире. Он никогда не будет принадлежать тебе! Он так устроен. Он – предатель по натуре. А я – я всегда буду рядом, я буду помогать тебе, мы же с тобой – не чужие люди…

Внезапно ожил телефон Зины, она схватила его, понимая: после всего того, что она узнала от Валентина, ей продолжает грозить опасность.

– Слушаю.

– Это следователь Садовников, извините за столь поздний звонок. Валентин Гончаров у вас?

Он выбил телефон из ее руки и раздавил ногой, потом ударил каблуком еще несколько раз, буквально растирая аппарат по ковру.

На ужин пригласили Катю Пышкину и Миру с семейством. Ксения Илларионовна приготовила картошку с грибами и пирог с лимоном. Марк приехал позже всех, усталый, голодный. Рита налила ему вина.

– Ну что? Как дела? Он признался? А что с Зиной? Ей уже получше?

– Вы же знаете, мы немного опоздали, и он ударил ее по голове. У нее сотрясение, она сейчас в больнице, но ей стало значительно лучше.

– Мы все знаем, нам Рита рассказала, – сказала Ксения Илларионовна.

– Она не должна была бросаться к двери, – продолжил говорить Марк. – Он воспринял это как очередное предательство: лучше было бы, если бы она дождалась, пока мы сами не выломаем дверь. Но она же не знала, что мы будем ломать дверь! После моего звонка она поняла, что мы все знаем и, вероятно, будем скоро у нее, поэтому бросилась к двери, чтобы открыть. А еще она просто испугалась. Она не могла оставаться с ним в квартире, это было опасно. Что же касается признания… Да, он нам все рассказал. В двух словах. Практически повторил все, рассказанное Зиной. А еще он сказал, что очень устал, он не спал все это время, сильно переживал, следил за братом, знает, что у того появилась новая любовница. И он уснул, представляете? Просто отключился. Признался, успокоился – и уснул!

– Он болен, – сказала Рита.

– Конечно, болен, – согласилась с ней Мира. – Разве нормальный человек будет из-за какого-то винчестера душить любовницу родного брата? Когда мне Рита рассказала…

– Представляете, что пережила эта Зина, когда он признался ей в том, что убил Лилю? – вздохнула Ксения Илларионовна. – Удивительно, что она после того, как он ее ударил по голове, была в состоянии еще что-то рассказывать.

– Он мог ее убить. Я думаю, что он и пришел-то к ней за этим, – неожиданно сказала Рита. – Ему просто необходимо было выговориться, он должен был найти такого человека, который бы его понял. Марк все правильно рассчитал, когда задержал Романа. Он понимал, что за этим действием последует другое – реакция убийцы на задержание брата. Что он воспользуется этим обстоятельством, чтобы попытаться уговорить Зину опровергнуть алиби брата, сказать, что Романа в ночь убийства не было дома.

– Но не факт, что, даже если бы он сделал это, она осталась бы жива, – заметила Мира.

– Я тоже так думаю. Он пришел к ней ночью, открыл дверь своими ключами. Он уже тогда был готов к тому, чтобы убить ее. Он собирался рассказать ей все и убить, и она почувствовала это, она же сама рассказала.

– А я думаю, – предположил Марк, – что, когда он шел к ней, он не собирался ее убивать. Он просто видел в ней единственного близкого ему человека, он хотел рассказать ей все, чтобы она поняла, что двигало им, когда он убивал Лилю. Ведь они одинаково ненавидели ее, правда, каждый по-своему. Он искал в ней союзника. Он пришел к ней за помощью.

Катя Пышкина не притронулась к еде. Она сидела и смотрела то на Риту, то на Марка, и в глазах ее стояли слезы.

– Какая ужасная смерть! Я понимаю, она для вас – никто. А для меня она была самой близкой подругой, мы с ней так много пережили… Мне жаль, что она так и не доверилась мне, не рассказала о том, что ее мучило. Хотя, с другой стороны, что бы я могла сделать, чем бы я ей помогла?

– Она любила вас, Катя, – сказала Ксения Илларионовна. – Поэтому ничего и не рассказывала, не хотела вас тревожить. Не хотела, чтобы и в вашу спальню заходили призраки. Марк, какая же у тебя невыносимая работа! Никто ничего не ест, все загрустили. Даже Фабиола словно понимает, о чем мы разговариваем. Давайте-ка выпьем за упокой души красивой девушки Лили. Я не была с ней знакома, но уже так много успела о ней узнать. А еще, знаете, у меня из головы не выходит эта англичанка, журналистка, похожая на принцессу Диану. Вы только подумайте – приехала, вправила мозги нашим русским женщинам. Это же надо было найти такие слова, чтобы убедить их кардинально изменить свою жизнь! Вероятно, иногда надо, чтобы кто-то сказал тебе правду в лицо, чтобы раскрыл глаза на то, как и с кем ты живешь, объяснил на пальцах, что жизнь одна и что никто, кроме тебя самого, не в силах ее изменить. А что касается жертвенности наших русских женщин – так это чистая правда. Я с твоим отцом, Рита, прожила несчастливую жизнь и очень поздно поняла, что наш брак – не цепи, что я не должна жить с ним только лишь потому, что он без меня пропадет, не найдет другой женщины, которая заботилась бы о нем. Что он – не ребенок, а взрослый и к тому же очень эгоистичный человек и может позаботиться о себе сам. Жить по привычке, по инерции – удел слабых, а ты как считаешь, Марк?

– Я через это прошел, – произнес Марк с чувством.

– Я – тоже, – кивнула головой Мира.

– И я… – Катя посмотрела на Риту.

– Обо мне и говорить нечего, – развела руками Рита.

Маленькая Фабиола схватила со стола чашку с молоком и бросила ее на пол, она разбилась со страшным звоном.

– На счастье! Надеюсь, это был ее протест и у нее в жизни ничего такого не случится. – Марк подхватил дочку на руки и закружился с ней по комнате. – И что для того, чтобы что-то изменить в своей жизни, она не станет дожидаться приезда англичанки!

– Она называла ее принцессой, – всхлипнула Катя.

Ксения Илларионовна разлила вино, подняла свой фужер:

– За всех нас! Принесите же кто-нибудь чашку для моей внучки. Рита, поди в кухню, посмотри, кажется, там еще есть немного молока.

Content

Анна Данилова
Печальная принцесса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30