Анна Данилова

Услуги особого рода

* * *

– Вы знаете этих людей? Вернее, вы знали этих людей? Этого мужчину, женщину?.. Не молчите, отвечайте… Дайте ей воды, она сейчас упадет.

Женщина в черной юбке и сером свитере стояла посреди большой разгромленной квартиры и смотрела себе под ноги, где на светлом паркете расплылись две большие лужи крови. На полу лежали мужчина и женщина. Оба мертвы. Оба с простреленными головами. Головы соприкасались друг с другом. Помада на губах мертвой женщины нетронутая, свежая, красная, как и кровь на полу, которая вытекла из ее головы, блестит в свете лампы. Наверное, у нее все внутри красное. Вся ее изнанка. У мужчины тщательно выбритые щеки, побледневшие губы. Еще совсем недавно они оба были живы. Говорили о чем-то. Но так и не договорились. В комнате пахнет порохом. И табаком. Это накурили те, кто пришел после звонка соседей, услышавших выстрелы.

«Вы не могли ее не знать… Не могли…» – стучало в голове и не давало сосредоточиться на самом факте смерти.

«Да, я знала ее… Знала, чувствовала, она всегда была рядом, как тень, и, где бы мы ни находились, мы везде ощущали ее запах, запах свежеотпечатанной банкноты… Она была его второй жизнью, и она же погубила его… И еще много сотен… Имя ей – Стерва, профессия – Сволочь…»

Глава 1

Анна-Успенка

Шел мокрый снег. Ветер пробирал до костей. Анна Винклер вот уже несколько минут смотрела из окна своего «Фольксвагена» на перевернутую вверх черным брюхом большую легковую машину (кажется, «БМВ»), упавшую на дно оврага. Не было дыма, не было огня. Только шел снег, завывал ветер, который словно проникал в самое сердце и выстуживал последнюю надежду добраться до ближайшего населенного пункта живой. Мороз в апреле. Какая дикость. Редкие машины проползали мимо (Анна усмехнулась про себя: не оглядываясь). Их, таких тяжелых, сдувало с заледеневшей трассы, как если бы они ничего не весили. Это была дорога М-6, соединявшая столицу с волжскими городами, с Ростовом.

Анна вышла из «Фольксвагена» и, глядя на уже успевшую побелеть на глазах перевернутую машину, покачала головой. Трагедия, разыгравшаяся здесь, на этой опустевшей трассе, была настоящей бедой, настоящим горем по сравнению с тем, что она успела себе выдумать, пока мчалась сюда, спасаясь от своей печали. Подумаешь, ее бросили. Мужчины часто бросают женщин. Сегодня ее очередь. И чего она добилась бы своей смертью?

Ей было стыдно признаться даже себе, что она остановила «Фольксваген» вовсе не из-за того, что увидела разбитую машину, просто ей показалось, что ее душевные силы на исходе. Это был своего рода прозрачный (если не считать плотной пелены снега) тупик, в который она уткнулась, словно в плечо друга. Но это был всего лишь мираж. Никаких друзей на трассе быть не могло. Как не было их и в Москве, где она жила, любила и где сегодня ее смертельно ранили, обидели, променяв на другую женщину.

Анна, обжигая руки о снег и цепляясь за острые, выступающие из-под снега ветки кустов, спустилась вниз и заглянула внутрь машины. Вот то, что она и боялась увидеть: залитое кровью лицо, открытый потускневший глаз… Мужчина был мертв. И тут ей показалось, что она слышит стон.

– Эй, есть кто живой?

И снова стон. Открыть дверь было невозможно. Анна вернулась наверх, достала из багажника оставшуюся еще с зимы саперную лопатку и принялась колотить ею по твердому стеклу перевернутой машины. Послышался хруст, и стекло рассыпалось. Куски стекла были похожи на льдинки. И тогда она увидела женщину. Рыжие волосы, синеватые губы и белый, словно присыпанный пудрой, маленький аккуратный нос.

Анна просунула руку внутрь салона и коснулась руки женщины. Она застонала.

– Господи, да ты живая… Ну-ка, приходи в себя… Твой дружок умер, но ты-то должна жить. Меня бог к тебе послал. Ну же, приходи в себя. Ты будешь жить, слышишь? Меня зовут Анна. Очнись…

Она понимала, что ее никто не слышит, но продолжала разговаривать с женщиной, рука которой показалась ей теплой на ощупь. Уцепившись за обе ее руки, Анна попыталась хотя бы немного придвинуть тело женщины ближе к окну, чтобы потом, постепенно, сантиметр за сантиметром, вытащить ее из машины. На это ушло почти полчаса. Стыд жаркой волной погнал кровь по жилам: кого я спасаю, ее или себя?

Когда наконец эта маленькая хрупкая женщина была вызволена из своего металлического гроба, Анна, обнаружив в себе неожиданный прилив сил, взвалила ношу на себя и потащила наверх, к своей машине. Ей не верилось, что она оказалась способной на такой поступок и что нашла в себе силы вообще выйти из машины.

Женщина была жива. Она дышала, но тело ее было совсем холодным. И понадобилось бы очень много горячей воды и водки, чтобы согреть ее.

Анна усадила ее на заднее сиденье и укрыла пледом. Желтый плед, который был предназначен совсем для другого, теперь оказался очень кстати. Желтый плед – это их любовное ложе, бывшее ложе… Пусть теперь он послужит более благородным целям. И тут Анна заметила на правой руке женщины веревку. Серую, измочаленную веревку с клочком оранжевой клеенки на ней. Фиолетовыми чернилами (буквы слегка расплылись) она прочла: «Имя – Стерва». И на другой руке – точно такая же бирка, но уже с другой надписью: «Профессия – Сволочь».

Анна не верила своим глазам. Перед ней лежало бесчувственное хрупкое нежное тело с тонким ангельским личиком. Душа этой несчастной металась сейчас между жизнью и смертью. Кому же она причинила столько боли, что ее так пометили? Мужчина? Женщина? Кто нацарапал бесстыжей рукой на оранжевых клеенчатых клочках эти омерзительные определения? Бирки она отвязала и спрятала в карман. Затем достала блокнот, ручку и, вернувшись вниз, в овраг, счистила снег с металлической панели, где были выбиты номера машины. Московские номера. Можно было, конечно, покопаться в вещах погибшего мужчины, чтобы выяснить хотя бы его имя, но она испугалась, что ее могут застать за этим неприглядным занятием, смахивающим со стороны на мародерство, вездесущие работники автоинспекции. Это сейчас их нет. А вот стоит ей пролезть в машину за документами или прикоснуться к трупу, чтобы пошарить в его карманах, они тут как тут. Она не верила в счастливый случай. А потому, вернувшись в машину, достала карту, чтобы определить, в какой точке М-6 она находится и далеко ли до ближайшей больницы. Она была в пути уже почти десять часов. Получалось, что позади нее крупный населенный пункт – город Балашов, а впереди – часа через два или, если двигаться со скоростью сорок-пятьдесят километров, то и все четыре – Саратов. Но у нее никого не было в этом незнакомом ей городе. Ее конечной целью было забвение. Она гнала машину на огромной скорости, предаваясь шальному движению, переживая острейшие ощущения и играя со смертью. И вдруг теперь эта остановка. Этот тупик. Эта женщина с рыжими волосами. Вернее, девушка. Совсем молодая. Это ли не знак, что ей суждено так же, как и этой несчастной, остаться в живых?!

Анна завела машину и тронулась с места. Покатила. Медленно, то и дело соскальзывая с трассы на обочину. Гололед. Это не цунами, не тайфун, не шторм, не ураган. Это молчаливая мерцающая гладь, смертельная гладь.

Проехав несколько километров, Анна увидела указатель, при виде которого у нее сжалось сердце. Она не поверила своим глазам. Все, что она теперь видела или слышала, казалось ей какими-то неотвратимыми знаками, от которых никуда не скроешься. Нужно только слепо следовать этим указателям и ждать, чем же все это закончится. Синяя, окаймленная белым, стрелка: «Анна-Успенка». Вот это название! И «Анна» – тезка. И «Успенка» – это уж слишком… Вроде там, в этой Анне-Успенке, она, Анна Винклер, и найдет свою смерть. Уснет. Усопнет. И подтвердит таким образом название деревни. И все же она резко затормозила перед тем, как свернуть. Напрасно. Машину занесло прямо в сугроб. Сугроб – это еще не гроб. Игра слов.

Затем дала назад, с трудом вырулила на дорогу и поехала в сторону деревни. Снег продолжал идти, залепляя окна. С ним уже с трудом справлялись «дворники». Господи, подскажи мне, что делать с этой женщиной? Куда же я ее везу? Это же крохотная деревня, где, вполне вероятно, нет даже врача.

Проехав мимо нескольких домиков, занесенных снегом, Анна остановила машину, вышла из нее и с трудом добралась, шагая по пояс в снегу, до калитки одного из подслеповатых строений. Принялась колотить тяжелым, висевшим прямо над металлической скобой крюком, стараясь привлечь к себе внимание хозяев. Она не знала, сколько колотила. Но очнулась, когда увидела прямо перед собой сердитое розовое лицо женщины. В красной косынке, из-под которой выбивались темные волосы.

– Извините, что я так громко стучу. Но мне требуется помощь. В машине находится женщина. Она ранена. Там, – Анна махнула рукой в сторону оставшейся позади трассы, – случилась авария. Мужчина погиб, а вот женщина жива. Можно к вам?

– Можно, – вдруг неожиданно спокойно ответила женщина. – Я вам помогу. Вот только надо бы откопать калитку.

Она довольно скоро выбралась из-за калитки и, наступая в глубокие следы, оставшиеся от Анны, последовала за ней к машине. Вместе они вынесли раненую и внесли ее, не без труда, в дом. Уложили на кровать в маленькой комнате с единственным оконцем.

– Ее как будто били, – произнесла женщина в красной косынке, хозяйка дома. – Видите, какие синяки?

– Так ведь авария же…

– Нет, милая, ее до аварии били. Уж поверь мне… Тебя как звать-то?

– Анной.

– А меня – Еленой. Надо бы доктора вызвать. Он через дом от нас. Сергеем Владимировичем зовут. Он придет, не откажет. А я тут согрею ее. Грелками обложу. У меня их аж три. Одна, правда, худая.

– Хорошо, я схожу.

И Анна пошла за доктором. Уже в сенях она почувствовала, что замерзла. Сильно. В машине было тепло, даже жарко, и ей было хорошо в тонком свитере. А здесь, на морозе, в холодных сенях ее забила дрожь. Как бы не схватить воспаление легких. И тут же себя обругала, посмеялась над собой: недавно еще хотела расстаться с жизнью, а теперь испугалась воспаления легких.

Деревенский доктор оказался обыкновенным пенсионером. Стариком. В теплом вязаном жилете. От него, от доктора, пахло почему-то керосином. Услышав, о чем идет речь, Сергей Владимирович с готовностью накинул на себя тулуп и вышел вслед за Анной.

– Ну и погодка. Немудрено, что авария случилась. И как же это вы ее увидели? Остановились на трассе почему? Услышали что? Увидели? – завалил он ее вопросами.

– Нет. Случайно, – уклонилась от ответа Анна.

– Нет, – Сергей Владимирович вдруг поднял указательный палец и сощурил свои по-стариковски слезящиеся голубые, словно выцветшие, глаза, – это не случайно. Это – судьба. Уж поверьте мне, старику.

Он бодрым шагом направился к своей калитке. Анна едва поспевала за ним.

– Деревенский доктор, он, знаете ли, должен быть готов ко всему. Вот в моем саквояже, к примеру, имеются даже инструменты для удаления зубов, представляете?!

Она только что заметила в его руках старый рыжий и сильно потертый саквояж с тускло поблескивающим замком под ручкой. Оказывается, он на самом деле был всегда готов к вызову и прихватил, незаметно для нее, саквояж чуть ли не в сенях.

Девушка еще не пришла в себя. Вот теперь, когда ее лицо было подставлено прямому свету, буднично и как-то голубовато льющемуся из окна в маленькой комнате, Анна тоже разглядела синевато-желтый полукруг под левым глазом, ссадину возле уха, а чуть пониже шеи еще один синяк, большой, фиолетовый.

– Так… Снимите с нее верх, – скомандовал доктор, издали разглядывая пациентку.

Анна сняла с девушки черный свитер, огромный, явно не по размеру, серый, с красно-белыми оленями толстый джемпер и белую, с рисунком, трикотажную майку с короткими рукавами. Тоже большую, размера на три-четыре больше. На майке в двух местах на уровне сосков подсохли странные желтоватые пятна.

Сергей Владимирович подошел к кровати и присел на предложенный ему стул. Внимательно, не прикасаясь к девушке, осмотрел ее. Причмокнул губами.

– А теперь снимите нижний этаж.

Под «нижним этажом» подразумевались синие джинсы. В них могло бы при желании поместиться три такие девушки.

– Это не ее одежда, – невольно вырвалось у Анны, и она, словно испугавшись чего-то, прикрыла рот рукой.

– Тсс… – прошептал доктор. – Я и сам вижу. Ведь на ней, на голубушке, нет даже белья. Никакого, видите?

Он провел рукой по бледному животу девушки, по гладко выбритому лобку.

– Выйдите, – вдруг решительно скомандовал он и почти вскочил со своего места. И, не обращая внимания уже ни на кого, поднял с пола саквояж, открыл его и достал оттуда хрустящий пакет с новыми резиновыми перчатками. Надел их. Женщины стояли, не шелохнувшись.

– Снасильничали? – ахнула, очнувшись первая, Елена.

– Не знаю. Говорю же, выйдите.

– Никуда мы не выйдем. Мы что, баб, что ли, не видали? – вдруг возмутилась Елена, нахмурив брови.

Анна стояла молча. Она не собиралась выходить из комнаты. Лежащая перед ней девушка неожиданно стала для нее близким и родным человеком. И она не желала оставлять ее даже наедине с доктором.

И тогда Сергей Владимирович начал осматривать женщину. Встав чуть ли не на колени, он раздвинул ей ноги и осторожно принялся вводить пальцы левой руки во влагалище. Правая же мягко надавливала на низ живота.

Когда он извлек руку из женщины, перчатки были розовые от крови.

– Это – роженица, – сказал он с какой-то грустью в голосе. – Посмотрите на ее груди, они же полны молока. Она родила совсем недавно. – Он повернулся к Анне: – В машине не было ребенка?

– Да вы что… Конечно, нет! Я же говорю, там был только труп мужчины. Я бы увидела ребенка. Нет, не было.

– Значит, украли, – пожал плечами доктор. – Или убили.

– Старый дурак, что ты такое несешь? – возмутилась снова Елена, которой не понравилось, что он, по ее мнению, беспричинно обвинил и без того несчастную девушку в убийстве новорожденного.

– Я только предположил, не кипятись, Елена. Еще могу сказать, что ее били. Но до аварии. Уж не знаю, какая там вообще была авария, – произнес он с недоверием в голосе, продолжая смотреть на Анну, – но эта молодая женщина пострадала до аварии, понимаете?

– Ну! Вот и я говорю, что ее били. Может, муж…

– Елена, если тебя твой муж бил, это еще не значит, что и ее тоже избил муж. Мы о ней вообще ничего не знаем.

– Но почему она без сознания? – спросила Анна.

– На этот вопрос я ответить затрудняюсь. Может, она потеряла сознание от кровопотери. Ведь кровь продолжает идти. Кроме того, у нее сейчас начнется жар. Я чувствую. Она перенесла шок, ее били, а потом еще и авария… К тому же она замерзла…

Доктор. Анна усмехнулась про себя. Она не знала, что делать. Надо было срочно возвращаться в Москву. Там у нее полно знакомых врачей, настоящих профессионалов, которые помогут этой несчастной. Но здесь, в этой тихой деревушке, она погибнет. Уснет. И тогда деревню можно будет переименовать Машей-Успенкой или Катей-Успенкой. В зависимости от того, как на самом деле зовут девушку.

– Я даже не знаю ее имени… что делать?

– Ждать, пока она не очнется. А пока укройте ее, обложите, правильно, грелками…

Но Елена, не дожидаясь его дальнейших распоряжений, уже сбегала на кухню и вернулась оттуда с грелкой, в которую налила кипятку. Положила девушке в ноги.

– От грелок кровотечение усилится, но если без грелок, то она замерзнет. Не знаю, что и делать.

– Я знаю, – сказала твердым тоном Анна. – Помогите мне отнести ее в машину. Я повезу ее в Москву. Какая разница, где она будет согреваться, здесь у вас или в машине. У меня там тоже тепло. Через сто километров начнется чистая и сухая трасса. Это тут у вас снег, а там – нормально… Я быстро доеду. Через несколько часов. У вас есть термос?

– Нет… – растерянно пробормотала Елена. – Никогда никаких термосов сроду не было.

– Жалко. Тогда просто приготовьте чаю. Сладкого, крепкого, налейте в бутылку и оберните в несколько слоев газеты. Еще дайте чистую простынку, а одну порвите на бинты. Раз я ее нашла, то буду до конца нести за нее ответственность. В Москве ее спасут, а здесь она погибнет. Вы не обижайтесь. Но я говорю правду. Мне бы еще и одеяла…

Анна достала из кармана брюк мятую стодолларовую купюру и протянула Елене.

– Дайте мне одеяла, подушку, еще простыней… на эти деньги вы купите все новое, тут хватит…

Но Елена смотрела на деньги ошалелым взглядом. Она, наверно, никогда в жизни не видела таких денег.

– Лена, это доллары. Здесь сто долларов. Больше трех тысяч рублей. Я спешу… Делайте, что я вам говорю, иначе мы с вами будем виноваты в ее смерти. Надо действовать!

И Елена, осторожно взяв непонятную бумажку, тут же спрятала ее на груди и бросилась на кухню.

– Я всего лишь врач, сельский врач, – бубнил себе под нос Сергей Владимирович, заботливо подворачивая одеяло. – Роды принять могу, зуб вырвать могу, нарыв вскрыть, даже гланды вырвать… Но она кончится скоро, я бы все равно ей ничем не помог. У меня ни капельницы, ни оборудования…

Вдруг он замолчал. Девушка застонала и открыла глаза. Анна бросилась к ней.

– Имя… Как тебя зовут? Ты кто? Ну же?

Девушка разлепила губы и поморщилась, видимо от боли.

– Где я? – спросила она, глядя куда-то в пространство.

– Как тебя зовут?

– Мне холодно, мне очень холодно…

Глава 2

Анна

Всю дорогу до Москвы девушка спала под одеялами на заднем сиденье. Имени своего она так и не сказала, а только твердила, что ей очень холодно. Анна, смертельно уставшая и чувствующая себя немногим лучше, чем ее подопечная, воспринимала трассу уже как нечто нескончаемое, серое и холодное, напоминающее плоскую лоснящуюся змею. А встречные машины вызывали все нарастающее раздражение. Они так и норовили влепиться своими глазастыми и нахальными мордами в бампер ее машины. Когда же наконец машина почувствовала под собой гладкую и ровную поверхность подмосковной дороги, Анна не выдержала, остановила машину возле придорожного кафе и купила бутылку армянского коньяку. Отвинтив крышку, она, уже в машине, отхлебнула один большой глоток, после чего спрятала бутылку, зажевала мятной конфетой и помчалась навстречу Москве. По дороге, как только это стало возможным, она принялась обзванивать с помощью мобильного телефона всех своих знакомых, которые могли бы прямо сейчас бросить все свои дела и приехать к ней домой. Она и мысли не допускала, чтобы везти девушку в больницу. Вероятно, она преступница или что-нибудь в этом роде. Но она все равно должна ее спасти. И не только от смерти, но и от возможных преследователей. Ведь, окажись она сейчас в больнице, неизвестно, чем это все закончится. Если она роженица, то наверняка ей придется держать ответ, куда она дела ребенка. Кроме того, ей надо будет объяснить, с кем и куда она мчалась по заледеневшей трассе. Друг или враг был за рулем? Кто ей дал мужскую одежду и где она оставила свою? То, что она выживет, Анна не сомневалась. Девушка уже ровно дышала. Крепко спала.

Врачи. Она знала многих врачей. У нее были врачи-друзья, и она всегда могла рассчитывать на их помощь. Но ненавидела участковых врачей-вымогателей, предлагающих своим пациентам продукцию сомнительных иностранных лекарственных фирм. Как правило, такие врачи являлись дистрибьюторами этих самых фирм и были заинтересованными лицами в этом бизнесе. Этим же бизнесом занимались и ее друзья, но вот к ним отношение почему-то из-за этого не менялось в худшую сторону. Вот она, предвзятость…

Ее долгие разговоры по телефону закончились более или менее благополучно: ей удалось связаться с Андреем, практикующим терапевтом одной из крупных клиник Москвы. Профессионал с авантюрной жилкой, он любил повторять, что работа врача во все времена хорошо оплачивалась и что лечение больного находится в прямой зависимости от величины его кошелька. Поэтому даже друзья оплачивали его консультации, не говоря уже о диагностике.

Вкратце Анна объяснила ему, что с ней произошло в дороге, и приблизительно описала состояние больной, которой срочно требуется врачебная помощь. Услышав, что она везет роженицу, Андрей сказал, что постарается как следует подготовиться. Он даже прихватит с собой хирургические инструменты. Затем спросил, не будет ли она возражать, если в случае необходимости он привлечет к работе своих коллег. Анна не возражала, понимая, что Андрей никогда не позволит себе пригласить к ней в дом непроверенных людей. Вот теперь ей и дышать стало легче.

Ворвавшись в Москву, она и вовсе повеселела. И лишь когда машина остановилась возле ее дома и она увидела привычный и родной пейзаж (с которым утром уже успела мысленно проститься) – песочница, деревья в почках, свежевскопанная клумба, – вот тогда только она поняла, как устала. Почти двенадцать часов за рулем. Без еды. Только минеральная вода да глоток коньяку. Что это? Где она черпала силы?

Однако ей предстояло еще поднять к себе наверх крепко спящую девушку. Она подогнала машину прямо к крыльцу и, выбрав удачный момент, чтобы ее никто не видел, открыла дверцы, подхватила под мышки спящую, затем взвалила на плечо и, покачиваясь, вошла в подъезд. Несколько ступенек, лифт, и вот она уже у двери.

– Аня, я здесь…

Она вздрогнула. Это был Андрей. Он ждал ее на лестничной площадке.

– Как хорошо… Как вовремя. Подержи ее, мне надо открыть двери.

В квартире было тепло. Девушку отнесли и уложили в спальне.

– Назову ее Машей, чтобы удобно было общаться, – сказала она Андрею, вспоминая, с какой осторожностью осматривал девушку деревенский доктор. – Там, в деревне, врач утверждал, что она родила недавно.

Андрей, холеный, с чисто промытыми и приятно пахнувшими волосами, молодой мужчина в твидовом пиджаке и новых темно-синих джинсах, присвистнул, как если бы он услышал это впервые. А ведь она говорила об этом ему, находясь еще в машине, на трассе.

– Мне выйти? – Она предложила это сама, первая, чтобы в случае, если это потребуется, инициатива шла от нее. Все-таки менее унизительно. И еще она подумала о том, что когда в подобных случаях врач просит оставить его одного, то еще неизвестно, зачем ему это надо. Вероятно, ему хочется в этот ответственный момент побыть одному, чтобы сосредоточиться на исследуемом больном. Но ведь случается и такое, что ему доставляет удовольствие осматривать доставшуюся ему по случаю женщину: раздетую, беззащитную и в данный момент принадлежащую только ему. Наверняка ему не хочется, чтобы кто-то посторонний увидел в это время выражение его лица, заметил какую-нибудь особенность во взгляде. Ведь деревенский эскулап испытывал явно что-то вроде замешательства, когда осматривал женщину. Почему? Ему, старику, явно скучавшему в своей глухой Анне-Успенке, не так часто выпадает подобная возможность. Скорее всего в эту деревню раз в неделю приезжает настоящий доктор, не пенсионер, и это только в исключительных и очень редких случаях жители обращаются к Сергею Владимировичу за помощью. Но, может, я и ошибаюсь.

– Нет, оставайся, – прервал ее размышления по поводу мужского начала у всех врачей-мужчин Андрей, отвечая на вопрос и ловкими движениями открывая свой довольно-таки объемистый чемоданчик. – Только руки вымою.

Анна проводила его до двери ванной комнаты, показала, каким полотенцем пользоваться, а сама вернулась в спальню. Нет, конечно, она никому не расскажет о тех оранжевых бирках, которые были привязаны к запястьям Маши. Тем более мужчине. Ему ни к чему знать об этом. Его должно интересовать исключительно ее здоровье.

Позже она наблюдала, как Андрей брал кровь на анализ: и из пальца, и из вены. Осмотр Маши занял довольно много времени. Андрей подтвердил, что роды произошли пару дней тому назад и что грелками она только усилила кровотечение. Затем высказал предположение, что Маша крепко спит, потому что давление у нее нормальное, дыхание ровное и жара, как это ни странно, уже нет. Вероятно, она пережила кризис раньше.

– Ты записала номер машины?

– Да, – коротко ответила Анна, не желая распространяться на эту тему. – Ты сейчас отвезешь кровь на анализ?

– Да, обязательно. Я осмотрел ее, но следов уколов, скажем, наркотиков, не нашел. Только старые проколы, свидетельствующие о том, что ее роды были стимулированы специальными препаратами. Но это внутримышечные инъекции. А небольшая гематома на левой руке в области локтевого сгиба говорит лишь о том, что два дня назад, во время родов или до родов, у нее брали кровь. Возможно, тоже на анализ.

– Ты хочешь сказать, что она рожала в больнице?

– Скорее всего да. Она выбрита, на коже до сих пор сохранились следы от йода. Кроме того, я нашел два небольших внутренних шва. Таким образом зашивают разрывы…

– Может, ребенок умер? – вырвалось у Анны, и она горько пожалела о сказанном.

– Не знаю. Может, потом она тебе сама все расскажет. А сейчас не отходи от нее ни на минуту. Я скоро вернусь. Возможно, не один. Мне понадобится аппаратура для диагностики, капельницы и многое другое.

– А синяки… ссадины?

– Ее не могли бить в роддоме, согласись. Это исключено. Стало быть, ее кто-то жестоко избил сразу после родов. Если бы я был мужем этой женщины, я бы превратил этого подонка в фарш, уж поверь мне. Но я всего лишь доктор, которого пригласили для оказания помощи. И это не мое дело, ведь так? – Он проговорил это бесстрастным голосом, и Анна вдруг поняла, что совершенно не знает этого человека. Ее познакомили с ним не так давно и представили как талантливого многообещающего терапевта. И это все. А он, оказывается, тоже человек, со своими эмоциями и представлениями о добре и зле. И, судя по тону, которым все это было сказано, Маша понравилась ему. Очень. Но она и не могла не понравиться. Даже безмолвная, даже неподвижная и находящаяся сейчас где-то очень далеко…

«Если бы я был мужем этой женщины, я бы превратил этого подонка в фарш, уж поверь мне». Как будто ее не мог избить собственный муж. Сколько таких случаев. А вдруг она родила ребенка от другого мужчины? От негра, например? Муж увидел, озверел, набросился на жену и избил ее…

Андрей уехал, Анна закрыла за ним двери и вернулась к Маше. Ей стало намного легче, когда ее подопечную осмотрел врач. Настоящий врач. Но ведь, кроме медицинской помощи, ей теперь требовалась и другая помощь. Милиция? Нет, только не милиция. Частный детектив? Но где взять хорошего детектива, которому можно было бы довериться?

Глядя на слегка порозовевшее лицо Маши, Анна поймала себя на том, что ее мысли о безопасности девушки преждевременны. Какой частный детектив? Самое главное сейчас – это поднять ее на ноги.

И тут взгляд Анны упал на букет увядших роз – символ увядших чувств к ней, к Анне, и она вновь испытала боль. Как утром, сегодняшним утром, когда поняла, что осталась совсем одна. Ведь именно эта боль и понесла ее куда глаза глядят…

Ее любовника звали Михаилом. Ему было сорок шесть лет, он был на пять лет старше Анны. Несмотря на то что он был холост, Михаил никогда не приглашал Анну к себе домой. Они встречались здесь, у нее в квартире, Михаил обычно оставался на ночь, а утром ехал к себе в офис; он работал юристом в конторе, занимавшейся установкой телефонов в Подмосковье. Анна в ожидании его готовила ужин, он привозил вино, цветы, шоколад. Их роман длился два года, ровно столько, сколько прошло с тех пор, как Анна ушла от мужа. И вот теперь она осталась одна. Миша позвонил ей и сказал, что женится. Извинился так, как если бы позвонил лишь для того, чтобы предупредить, что к ужину его не будет и чтобы она садилась за стол без него, таким вот будничным тоном. Возможно, именно его тон ее и задел. Она понимала, что так не поступают. Для того чтобы сообщить женщине, что от нее уходят, следует все же прийти лично, а не звонить, как бы неприятен ни был предстоящий разговор. Но Миша оказался трусливее, чем она предполагала. Он даже не снизошел до разговора. Просто позвонил и сказал, что женится. Вероятно, для него это было естественным этапом его мужской жизни. Ведь каждый мужчина когда-нибудь да женится. Тем более что до этого Миша ни разу не был женат. Он как-то выразил желание иметь семью, детей и собаку, но Анна восприняла это как нечто несерьезное и даже нереальное: Михаила было довольно сложно представить себе как рядом с детьми, так и рядом с собакой, не говоря уже о жене. И о детях, и о собаке, и о жене надо заботиться, а Миша пока что (как надеялась Анна) заботился только о себе. Он и в постели был эгоистом. Но Анна прощала его и, проводив утром на работу, ждала следующей встречи. Конечно, это была не любовь. Вернее, любовь, но не настоящая. Потому что Миша не умел любить. Да и Анне в ее сорок лет казалось, что она уже не в состоянии полюбить кого-нибудь до самоотречения. Ей нравилось, когда к ней приходил мужчина, когда он целовал ее, когда брал на широкой кровати, когда говорил ей комплименты и дарил цветы. Но радовалась примерно так же и когда он уходил, пусть и ненадолго, потому что тогда она оставалась одна, и у нее появлялась возможность заняться собой, домом, походить по магазинам, сделать покупки, совершить прогулки по Москве, покататься на машине, наконец. Это время принадлежало исключительно ей. Ее никто не ждал, она не обязана была никому готовить ужин, стирать рубашки; ей не перед кем было отчитываться, где она и с кем была, о чем говорила и какие строила планы, что купила и как намерена провести выходные. Она была свободна и очень дорожила этим состоянием. И если ей и снился мужчина ее мечты, которому она с радостью сварила бы щи и постирала белье, то она всегда знала, что это именно сон и что такого мужчины в природе не существует, не говоря уже о том, что она его никогда не встретит.

Анна ушла от мужа в порыве чувств. Они прожили десять лет как примерная супружеская пара, ни разу не поскандалив, не накричав друг на друга. Детей не было неизвестно по чьей вине – в семье это не обсуждалось. Да и детей-то особо никто не хотел. И вдруг случилось то, что происходит во многих семьях: и Григорий, и Анна постепенно стали жить каждый своей жизнью. Гриша, ведущий экономист в одной из государственных структур, стал увлекаться преферансом и довольно часто проводил вечера со своими друзьями. Собирались у вдовца Бориса Смушкина, пили коньяк, отдыхали; у Анны появились свои интересы, она увлеклась вязанием и долгими вечерами пропадала у одной из своих приятельниц, которая учила ее вязать на японской вязальной машине. И когда Анна совершенно случайно встретилась с Михаилом, ее разрыв с Григорием был уже предопределен. Страсть, вспыхнувшая внезапно, была воспринята ею как высокое чувство, и она, один раз не ночевав дома (Миша привел ее в гостиничный номер и не отпускал до самого утра), уже на следующий день объявила мужу о своей измене и разрыдалась, охваченная отчаянием и болезненным ощущением непоправимости случившегося. Григорий переживал это тяжело. Сначала он пробовал успокоить жену, пытался внушить ей, что готов простить ее и даже подождать, когда страсть ее к любовнику поутихнет и она сможет более рассудочно оценить свой поступок. Но потом, понимая, что ей на это потребуется время, ушел, прихватив с собой, словно желая еще больше унизить Анну (так, во всяком случае, ей тогда показалось), только зубную щетку. Даже сорочек не взял, ни одного костюма. Анна знала, что он попросил съехать квартирантов из их старой квартиры в районе метро «Щукинская» и поселился там сам. Знала и о том, что теперь он реже бывал у Смушкина, потому что добираться до Никитских Ворот, где жил Борис, стало далековато. Григорий первое время звонил ей, спрашивал, не требуется ли ей его помощь, деньги, но у Анны после этих звонков начиналась истерика. Она боялась признаться себе, что смертельно обидела дорогого ей человека и что теперь, сколько бы она ни раскаивалась, он все равно не простит ее. А жить с человеком, который будет тебя презирать до конца твоих дней, она считала невозможным. Наверно, поэтому она и стала развивать и воспитывать в себе чувство любви к Михаилу. Она старалась найти в нем то, чего, быть может, никогда и не было. К примеру, одно время ей казалось, что он очень талантлив и мог бы вместо того, чтобы заключать скучнейшие и однообразные договоры в своей телефонной фирме, заняться резьбой по дереву. Он приносил и показывал ей фигурки людей и животных, сделанные им самим с помощью специальных инструментов. Видела и эскизы будущих деревянных статуй в человеческий рост, и настенных панно. Но Михаил полагал, что такой род деятельности не принесет денег, да и «ставить на поток свою фантазию», как он говорил, было бы кощунством.

Сейчас, рассматривая одну из фигурок (обнаженная девушка с длинными волосами стоит, высоко подняв руки и глядя вверх), Анне показалось, что это кустарщина, грубая поделка, не стоящая ни рубля. И ее от этой мысли передернуло. Любовь кончилась, не начавшись. Ее бросили… Бросили. Михаил всегда бросал ее на кровать. На пол. Ему нравилось быть грубым, и он видел, что и она от этого возбуждается. Но то были любовные игры, где позволено все, вплоть до боли. Сегодняшняя же боль не имеет ничего общего с той, физической болью. Хотя и сродни ей, потому что на этот раз болит сердце. Главное, не думать, кто станет его женой…

Она очнулась. Звонили в дверь. Это вернулся Андрей. И не один. С кудрявым седым человеком. Они внесли в квартиру капельницу, несколько коробок с аппаратурой, лекарствами.

Что я делаю? Зачем я вмешиваюсь в естественный ход чужой жизни? Какое мне дело до этой девушки? А если она умрет? Меня спросят: почему вы не поместили ее в больницу? И что я отвечу? Что мне захотелось выступить в роли самого господа бога, чтобы помочь ей и оградить ее от людского зла? Но разве это правдоподобно? Разве это не дико? Что я натворила? Что сделала?

– Она очнулась… Аня, она очнулась. Иди сюда скорее… Здравствуйте… Вот мы и проснулись…

Глава 3

По Фассбиндеру

– Я буду звать тебя Машей, согласна? – Анна склонилась над Машей и заглянула ей в глаза.

Андрей со своим товарищем уехал рано утром, забрав пробирки с кровью и стекляшки с мазками. Перед самым уходом сделал необходимые наставления и объяснил, как обращаться с больной и чем кормить. «Звони мне, если что», – сказал он напоследок, и Анна с бьющимся от страха сердцем закрыла за ним дверь.

Она не помнила своего имени, поэтому согласилась, чтобы ее называли Машей.

– Вы к-кто? – спросила она, когда дверь за людьми в белых халатах закрылась и в квартире стало тихо.

Анна смотрела на ее бледное лицо, светло-карие глаза и почти белые губы и думала о том, что все это происходит не с ней и не в ее квартире. Она до сих пор не могла оправиться от собственного шока, вызванного тем, что теперь в ее жизни появился кто-то, кто зависел непосредственно от нее. Вся ее поездка показалась настоящим безумием. И звонок Миши, разорвавший кокон ее одиночества, словно образумил ее, заставил взглянуть на все другими глазами. «Привет, Анечка. Как дела?» Он говорил с ней так, словно сутки тому назад не сообщал о своей женитьбе. Да, он женится, скоро свадьба, у него много хлопот и расходов, но потом они снова встретятся. Значит, ничего не изменилось. И он так же, как и прежде, будет приходить к ней. Разве что ночевать не будет, а если и будет, то не так часто, как раньше. Она улыбнулась собственной легкомысленности, представив себя открывающей ему дверь. Да, она будет в своем шелковом халатике, домашних туфлях, отороченных лебяжьим пухом. Хрестоматийная любовница из комедий с участием Пьера Ришара. Смешно.

Она не сразу смогла собраться с мыслями, чтобы ответить на вопрос. Затем тряхнула головой и нашла в себе силы улыбнуться. Ведь теперь от ее настроения какое-то время будет зависеть и настроение больной.

– Меня зовут Анна. Я – твой друг. Ты попала в беду.

– Б-беду?

Маша заикалась. Андрей сказал, что это результат перенесенного шока. Хотя, возможно, она заикалась и раньше. «Вот познакомишься с ней поближе, узнаешь, кто она и где живет, свяжешься с ее знакомыми или родственниками, которые ее сейчас наверняка ищут, и заодно узнаешь, она всегда была заикой или нет». Он, этот несносный и не в меру любопытный Андрей, просто не мог обойтись без советов. Ему так и хотелось подсказать, как ей себя вести, что предпринять в связи с присутствием в ее квартире незнакомой девушки-заики.

– Да, я подобрала тебя на дороге, далеко от Москвы. Ты помнишь, куда и с кем ехала?

– Нет.

– А что ты помнишь?

– Яркий свет, вспышку… Альбом с фотографиями…

Андрей сказал, что у нее небольшая гематома на затылке и что скорее всего у нее сотрясение мозга. Уже завтра он со своим молчаливым кудрявым товарищем отвезет Машу в диагностический центр, где ей сделают все необходимые обследования, в том числе томографию. Анна заплатила ему хороший аванс, поэтому была уверена, что Андрей теперь будет появляться здесь довольно часто. И чтобы отработать свой аванс, и чтобы заработать остальное.

Еще пару дней тому назад деньги для Анны означали лишь возможность спокойно жить, не задумываясь о завтрашнем дне и не испытывая обычные для положения разведенной женщины страхи по поводу грозящей нищеты и даже голода. Ведь она, по сути, ничего не умела толком делать, разве что прекрасно вязала. Но тех денег, которые она имела, продавая связанные ею свитера и шали, не хватило бы даже на необходимое, не говоря уже о том, что она могла позволить себе сейчас благодаря помощи бывшего мужа Григория. Находясь с ним в браке, она не была в этом смысле так свободна, как сейчас, тратя деньги, как ей заблагорассудится. Но когда денег много, то и не знаешь им цену. И лишь сейчас, когда она с легкостью отдала Андрею тысячу долларов, она поняла, что такое деньги и как много проблем можно решить с их помощью. Это не платье купить, не духи. Эти деньги помогут Маше выздороветь и прийти в себя. Анна была уверена, что со временем ее подопечная обязательно вспомнит, что с ней произошло и как случилось, что она потеряла ребенка. Главное, не проговориться о ребенке. Пусть она вспомнит все сама.

– Постепенно ты сама все вспомнишь, а сейчас тебе надо побольше спать, есть и набираться сил. Ты как себя чувствуешь?

Маша подняла на нее глаза, и Анна увидела в них выступившие слезы.

– Я понимаю, тебе не по себе, ты боишься чего-то… Но это естественно. Скажу главное – ты относительно здорова. Руки-ноги целы. Внутренние органы – тоже. Только вот на голове небольшая шишка, но это не страшно. Даже если у тебя сотрясение мозга, то все это проходит со временем.

– Но… п-память…

– А память вернется. Ты, наверно, смотрела по телевизору передачу «Жди меня». Знаешь, как много пропадает людей, потому что они ничего не помнят. Как правило, это происходит из-за травмы головы. Ты можешь меня спросить, почему я не отправила тебя в больницу. Отвечаю: я хотела сначала услышать твое мнение по этому поводу, понимаешь? Ведь я не знаю, кто ты и как случилось, что ты оказалась в машине, в овраге…

– Я б-была в машина одна?

– Нет. За рулем сидел парень. Ты помнишь его?

– Нет.

– Он погиб.

И тут Анна поняла, что совершила глупость, сказав ей об этом таким обычным тоном, не подготовив ее. Ведь это они с Андреем знают, что Машу кто-то избил и что за рулем мог быть именно тот человек, который и нанес ей эти синяки и ссадины. Но Маша может этого не знать, не помнить. А что, если за рулем был ее муж, который вырвал ее из рук бандитов или, предположим, другого мужчины, любовника…

Но, к счастью, Маша никак не отреагировала на сообщение о том, что ее спутник погиб. Она, похоже, вообще ничего не помнит.

– Если ты скажешь, что хочешь в больницу, я тотчас тебя туда отвезу. Обещаю тебе. Но прежде я должна тебе кое-что показать.

С этими словами Анна принесла и разложила на своей ладони прямо перед глазами Маши две оранжевые клеенчатые бирки с обрывками веревки.

– Вот эта с надписью «Имя – Стерва» была привязана к правой руке, а вот эта – «Профессия – Сволочь» – к левой. Теперь ты понимаешь, почему я не поместила тебя в больницу?

Маша смотрела на бирки широко раскрытыми глазами. Слезы ее высохли. О чем она сейчас думает? О ком? Поняла ли она, что с ней произошло и кто мог вот так пометить ее? И главное, за что? Знает ли она за собой грехи?

– Ты можешь предположить, кто привязал к твоим рукам эти веревки? И почему этот кто-то считает тебя стервой и сволочью?

– Нет.

– Ты не обязана говорить мне правду. Потому что это – твоя жизнь. Ты мне только скажи, останешься ли ты у меня до полного выздоровления или тебе вызвать «неотложку»? Это важно для меня, потому что, как ты понимаешь, я же сейчас несу за тебя ответственность…

– В больнице плохо, – сказала она вялым голосом и вдруг потеряла сознание. На мгновение. Закрыла глаза, и Анна испугалась. Но вот она снова очнулась. – Я забыла, как вас зовут?

– Обращайся ко мне на «ты», так проще будет. А зовут меня Анна. Можно просто Аня. Фамилия моя – Винклер.

– Я не хочу в больницу.

– Боишься?

Маша молча кивнула.

– Я сейчас принесу тебе бульон, и ты должна будешь его выпить. Все до капли. Это очень важно. А потом, вечером, я дам тебе яйцо. Когда почувствуешь в себе силы подняться, скажешь, я помогу тебе.

Маша снова кивнула и сказала со вздохом, словно через силу:

– Спасибо.

Она проглотила весь бульон, и Анна устроила ее на кровати повыше, чтобы она могла смотреть телевизор.

– Это музыкальный канал. Слушай, смотри…

Она боялась, что, увидев на экране сцену насилия, Маша испытает повторный шок, поэтому решила сначала дать ей возможность послушать хорошую музыку, а потом пусть она посмотрит специальный канал «Е» с показом мод. Это легкие для восприятия и поднимающие настроение каналы, как раз то, что надо выздоравливающей.

В восемь вечера позвонил Миша, сказал, что приедет. Как обычно.

– Но ко мне нельзя… – Анна с трубкой удалилась на кухню и разговаривала там вполголоса.

– Почему? – возмутился не привыкший к отказам Михаил. – Ты не одна?

Если скажу, что не одна, он сразу же подумает, что я с мужчиной.

– Хорошо, приезжай. Просто у меня сейчас гостит сестра, понимаешь? Она приболела, и я положила ее в спальню.

– Раз болеет, пусть лежит и не встает. – В его голосе она почувствовала раздражение.

– Хорошо, приезжай, я тебя жду.

Она заглянула в спальню. Маша спала. Волосы ее, рыжие, блестели при свете лампы. Она казалась маленькой измученной девочкой. А на экране танцевала, отдавшись во власть зажигательной музыке, пышущая здоровьем блондинка с золотистыми блестками на лице. Какой контраст.

Миша приехал через полчаса, из чего Анна сделала вывод, что он звонил ей уже из машины. И на сиденье рядом с ним уже наверняка лежал пакет с закуской и вином. Значит, он знал, что ему не откажут, что ему будет позволено вернуться, он был уверен в том, что его примут.

Анна едва успела причесаться и подкрасить ресницы, как раздалась трель звонка. Миша пришел не только с пакетом, но и с букетом. На этот раз это были нежные ирисы.

– Я идиот, что рассказал тебе о своей женитьбе. – Миша, такой большой, с веселыми мальчишескими глазами и теплым влажным ртом, поцеловал ее прямо у порога, даже не прикрыв за собой дверь. – Ты, бедненькая, наверное, переживала, а то и плакала… Я поступил как настоящая свинья, но я раскаиваюсь, раскаиваюсь. Я же люблю тебя и никогда не брошу. Мы всегда будем вместе…

Раньше таких слов он ей не говорил. Возможно, уйдя с головой в хлопоты, связанные с предстоящей женитьбой, он вдруг представил себе жизнь с другой женщиной, которая потребует владения не только его телом, но и его чувствами, рассудком, захлопнет ворота в его прошлую жизнь, и испугался?! И, еще не успевший остыть после объятий своей невесты, примчался сюда, вернулся, как возвращаются свободолюбивые коты на помеченную ими территорию, чтобы еще раз доказать право на нее? На территорию или на самку?

– Я рада, что ты пришел. – Анна вернула ему поцелуй и слабо улыбнулась, еще не представляя себе, что ее ждет сразу же после того, как Миша разденется и пройдет в комнату. Что она ему скажет, как объяснит присутствие здесь незнакомого ему человека? – Проходи.

– Послушай, – зашептал он ей на ухо, – откуда она? Ты никогда не говорила мне, что у тебя есть какая-то там сестра…

– Ты не переживай, она нам не помешает.

– А чем она больна? У нее вирус? Ты же знаешь, мне сейчас никак нельзя болеть, у меня же свадьба на носу.

– Она у тебя не на носу, а на другом органе, – заметила Анна, не в силах скрыть насмешку. Еще немного, и он начнет раздражать ее. – Пойдем лучше на кухню. Я сегодня почти ничего не ела, а у тебя в пакете, я вижу, черешня… Пойдем, и нечего смотреть на дверь спальни. Сегодня мы будем спать в большой комнате, если ты, конечно, пожелаешь остаться.

Но вместо ответа Миша прижал ее к стене и провел рукой по ее животу, скользнул вниз и задержался там.

– Я соскучился, ужасно соскучился. Как представлю себе, что ужинать буду не с тобой, а с ней, так оторопь берет…

– Она что же, такая страшная?

– Да нет, она нормальная, правда, очень высокая, но я еще не привык к ней.

– Ты любишь ее? – Ее вопрос прозвучал как раз в тот момент, когда Мишина рука медленно поднималась вверх в поисках груди. Он жаркими ладонями исследовал каждый сантиметр ее тела и теперь нетерпеливо дергал за пояс халата, молчаливо требуя, чтобы его развязали. – Я буду приходить к тебе, как и прежде, ты поняла, да? И не вздумай заводить себе кого-нибудь другого. Пусть все будет как прежде. Ты ждешь меня, я прихожу, мы с тобой любим друг друга, и ты все позволяешь мне…

…Внезапно раздался страшный шум. И Анна, подняв голову и прикрыв ладонью рот, бросила на перевозбужденного Мишу виноватый взгляд. Их прервали. Это случилось впервые, и теперь она не знала, как себя вести. Она уже поняла причину шума, но и бросить Мишу в таком состоянии тоже не могла. Он бы не простил ее. И словно в доказательство этому он предпринял некоторые действия, чтобы не отпускать ее… Все происходило в кухне, и Анна не отрывала взгляда от стоящих на столе в прозрачной вазе ирисов. Она разглядывала их зеленые стебли, похожие на стебли ревеня, и думала о том, что не чувствует ничего. Больше того, ей хочется, чтобы все как можно скорее закончилось. «Что с тобой, что-то не так?» Но она не ответила. Ей захотелось, чтобы он ушел. И это было невероятно. Он мешал ей, он раздражал ее, и ей было больно. «Извини, я был груб с тобой… Но это оттого, что я соскучился по тебе». Она уже где-то слышала эту фразу. Но где? Сегодня же, но чуть позже, она непременно вспомнит где. «Все мужчины такие». А это уже из реальной жизни. Эту фразу можно услышать и в метро, и в магазине…

Миша ушел в ванную комнату, и Анна, воспользовавшись его отсутствием, бросилась в спальню. Да, как она и предполагала, Маша встала, чтобы справить малую нужду, и упала, уронила горшок. И если бы Миша вошел, то увидел бы мокрый паркет и лежащую посреди комнаты Машу в ее ночной сорочке, испачканной кровью.

– Я хотела п-подняться, но у меня закружилась голова…

Анна перенесла ее на постель и укрыла одеялом.

– У меня кровь…

– Ничего страшного. Обычные дела. Я дам тебе все необходимое.

– Я мешаю тебе. – Она, как показалось Анне, стала еще бледнее.

– Нет, все нормально. Просто ко мне пришел один человек.

– Я понимаю. – Она прикрыла глаза.

– Но он сейчас уйдет…

Маша отвернулась к стене и заплакала. И почти в то же самое время за спиной возник Миша.

– Ты не хочешь познакомить меня со своей сестрой?

– Нет. Ей сейчас плохо. Пойдем… тебе нельзя здесь находиться.

На кухне он спросил ее: аборт? Анна пожала плечами, так ничего определенного и не ответив.

– Прячется у тебя?

– Да.

– Мне уйти?

– Миша… понимаешь, я должна уделить ей внимание… Ты извини меня.

И он ушел. Анне даже показалось, что он и сам испытал от этого облегчение. Возможно, его невеста ждала его, и он не знал, вернется ли он сегодня к ней или нет. Но обстоятельства сложились таким образом, что он успел получить все, что хотел, от Анны, и теперь у него была возможность доказать свою любовь другой. Как же все это противно. Она с какой-то злостью запирала за ним двери. Вернулась на кухню, собрала на поднос фрукты, сыр, налила в чашку молока и принесла Маше.

– Он ушел. И я рада этому. Я понимаю, что ты не знаешь ни меня, ни его, но все равно я должна сказать тебе, что я ужасно рада, что он ушел. Он женится, но хочет, чтобы между нами все продолжалось. Неужели они все такие?

Она сказала это вслух и поняла, что давно хотела с кем-то поделиться своими мыслями и чувствами. И молчаливая Маша не могла ее не выслушать. Она теперь будет обречена выслушивать все мои бредни.

– Маша, я принесла тебе тут кое-что поесть… Будешь?

– У меня кружится голова, но зато появился аппетит… – Она теперь уже повернулась к Анне лицом и даже попробовала улыбнуться. – Ты красивая. У тебя красивые волосы, лицо. Почему этот мужчина не женится на тебе?

– Потому что мне уже сорок лет, понимаешь? А ему нужна женщина, которая родила бы ему кучу детей. Я не способна на такое.

И она вспыхнула. Забыла, что разговаривает с роженицей. Но Маша, казалось, и не заметила ее слов.

– У меня кровь. Я могу испачкать постель…

– Пустяки. Я все устрою…

– Значит, я не беременна, – каким-то просветленным голосом произнесла Маша.

А Анна вспомнила, где слышала фразу, которую произнес Миша: «Извини, я был груб с тобой… Но это оттого, что я соскучился по тебе».

Это же Фассбиндер. Его фильм «Марта». У Марты был муж-садист. Фильм кончался очень печально: Марта сбежала от него, попала под машину и ее парализовало.

Глава 4

Любовник номер два

На следующий день они обе долго спали. Первой проснулась Анна. Да и то не сама, а от звонка. Кто-то пришел. Накинув на себя халат и сунув ноги в домашние туфли, она подошла к двери. Пришел Андрей. Один.

– Привет, как дела?

– Мы спали.

Она рассказала ему, чем кормила Машу, о проблемах, связанных с гинекологией.

– Значит, так, – говорил он полушепотом, сообщая результаты анализов, – она практически здорова. Правда, гемоглобин очень низкий, надо бы ее хорошенько подкормить. Я вот тут привез тебе лекарства, шприцы – будешь колоть ей успокоительное и витамины…

Он разговаривал с ней, как если бы она была матерью Маши. «Он отрабатывает свои деньги, – думала Анна, не желая верить в то, что он искренен в проявлении своей заботы о пациентке. – Он сейчас скажет, что ее следует подвергнуть более сложному обследованию». Так оно и случилось. Андрей настаивал на более полном и глубоком обследовании. Анна усмехнулась про себя: «Я принимаю такое деятельное участие в чужом мне человеке, в то время как сама, возможно, больна куда серьезнее, чем она. Ведь это я, а не она, собралась свести счеты с жизнью».

Пришлось будить Машу, кормить и собирать в диагностический центр. Понятное дело, им нигде не приходилось стоять в очереди. Двери гулких больничных коридоров, мерцающих кафельной плиткой, распахивались словно сами собой, отчего создавалось впечатление, словно их везде ждали. На лицах врачей Анна читала понимание и дежурную любезность. И они отрабатывают свои деньги. Томография головного мозга показала некоторые отклонения от нормы органического происхождения, но Анна так ничего и не поняла. «Ты мне скажи, Андрей, память к ней вернется?» – «Я думаю, что да. Но помяни мое слово: эта девица может симулировать. Будь с ней предельно внимательна и осторожна». Это было для нее неожиданностью. «Почему ты так говоришь? Зачем?» – «Береженого бог бережет», – ответил он, ухмыляясь, и это тоже не понравилось ей. На обратном пути она поймала себя на том, что смотрит на сидящую рядом с ней Машу уже совсем другими глазами. Она теперь не верила ей и даже боялась ее. А что, если она преступница, сбежала из тюрьмы, где родила и бросила ребенка? Но на зэчку она не походила, Анна успела заметить, что у нее красивые и здоровые зубы. В тюрьме не бывает людей с такими зубами. Может, ей сказать, что у нее были роды, и тогда она все вспомнит?

Андрей проводил их из машины домой и уехал, и только после этого, когда они остались одни, Анна набралась решимости и спросила Машу:

– У тебя дети есть?

– Т-т-ты что?! – Она замахала руками, укладываясь на постель. – К-какие дети? Ч-что ты?!

– Ты давно заикаешься?

– Я не з-заикаюсь. П-просто запинаюсь. Словно мне воздуха н-н-не хватает… – Тут она глубоко вздохнула: – Я устала.

– Ложись поспи. Я разбужу тебя, когда обед будет готов.

Анна как во сне прокручивала на мясорубке мясо, месила фарш в глубокой миске и думала о том, что ничего в этой жизни все же не зависит непосредственно от нее. Кто-то руководит ее чувствами и толкает на вполне конкретные действия, и этот кто-то безжалостен к ней и обращается с ней, как она вот с этим фаршем. Месит кулаками, бьет. Ей вдруг представилось, что в этом красном густом и пахнувшем сырым мясом, то есть самой смертью, месиве погибает и она, Анна Винклер.

А ведь еще не поздно выставить эту девицу за дверь, и тогда я буду в безопасности. Я снова обрету душевный покой, ко мне будет по вечерам приходить Миша, целовать меня, а перед уходом укроет меня одеялом, как маленькую, и сам запрет двери, чтобы только не тревожить меня. Я буду спокойно жить, вязать свитера, ходить в кино и, если Гриша подкинет денег, может, поеду за границу.

Ее позвали. Анна вошла в спальню и увидела Машу, сидящую на постели и тихонько поскуливающую. Молоко у нее пропало неожиданно; как сказал Андрей, в результате перенесенного шока. И это известие не могло не повлиять на Анну, собирающуюся рассказать Маше о родах. Раз нет молочных пятен на майке, стало быть, надо повременить с этим разговором. Хотя так хотелось раскрыть ей глаза и выслушать ее версию о случившемся с нею на дороге.

– Ты чего плачешь?

– Мне в больнице стало так страшно, так страшно… Эти стены, коридоры, этот запах. Мне плохо, когда я вижу и чувствую все это. Больница – это ад.

Анна присела к ней и обняла ее. Прижала к себе. Жалость поднялась волной и захлестнула ее.

– Не бойся, Машенька. Мы туда больше не поедем. Просто надо было обследовать тебя. Выяснить, насколько серьезны твои травмы…

– У меня ничего не болит. Просто слабость, немного тошнит и кружится голова.

– Это сотрясение мозга. А ты не можешь вспомнить, кто тебя бил? Ты хотя бы что-нибудь вообще помнишь о себе? Как тебя зовут? Где ты живешь?

– В голове туман, – пожаловалась она и зарылась лицом в кофту Анны. – Мне кажется, что я сейчас что-то вспомню, я даже вижу неясные образы, но ничего, кроме вспышки и щелканья фотоаппарата, вспомнить не могу.

– Может, ты была фотомоделью? У тебя неплохая фигура. Ты красива, наконец.

– Он сказал, что я безобразна, – вдруг сказала Маша и словно сама подивилась тому, что произнесла вслух.

– Кто сказал?

– Не знаю.

– Тебя кто-нибудь называл стервой или сволочью?

– Не помню.

– А где тебе покрасили волосы? Ведь ты же огненно-рыжая. Ты сможешь вспомнить тон краски?

– «Эксэланс-крем номер шесть», – без запинки произнесла она.

– Ну вот, отлично. Я думаю, что тебе не стоит волноваться и тем более чего-то бояться. Ведь твоя память утеряна лишь частично. Видишь, ты вспомнила тон краски, а это уже немало. Еще немного, и вспомнишь, как звали того мужчину, с которым ты ехала на машине. Кажется, это «БМВ».

– Не знаю… – пожала плечами Маша. – Правда, не помню никакой машины, никакого мужчину в машине.

– Ты бы хотела увидеть другого мужчину?

– Какого? – Она подняла голову и внимательно посмотрела на Анну. – Был еще какой-нибудь мужчина?

Она была так трогательно слаба и хороша в эту минуту, что Анна подумала о том, что у нее, у такой красивой девушки, возможно, был и не один и не два мужчины. Скорее всего она жила с кем-то, может, с тем, от которого родила ребенка, или, наоборот, жила с одним, а родила от другого, и на этой почве и разыгралась трагедия, в результате которой Маша чуть не погибла и каким-то образом потеряла ребенка.

– Тебе лучше знать. Но я не стану тебя пытать и задавать тебе вопросы. Я понимаю, что должно пройти время, прежде чем ты что-то вспомнишь. Давай договоримся с тобой знаешь о чем?

– О чем?

– Я дам тебе тетрадь, куда ты будешь записывать все, что вспомнишь. Пусть это будут обрывки мыслей, картинки из твоего прошлого. А потом мы сложим эту мозаику, и ты узнаешь и как тебя зовут, и адрес, и метро…

– Я живу на Маяковке.

Услышав такое заявление, Анна, чтобы не прерывать ее мысли и не спугнуть, тихо вышла из спальни и вернулась уже с тетрадкой и ручкой. Положила на одеяло рядом с Машей:

– Вот и запиши то, что ты только что мне сказала.

– Прямо так и записать: я живу на Маяковке?

– Да, прямо так и запиши. А я пойду на кухню, мне надо приготовить обед.

Маша немного поела и после обеда уснула. Анна, прибрав на кухне, достала с антресоли позабытый на время пакет с вещами, в которые была одета Маша, и принесла его в ванную комнату. Надела резиновые перчатки и разложила на полу большие мужские джинсы (дорогие, американские, купленные наверняка в приличном магазине), черный свитер и белую с рисунком майку. Поднесла к лицу и понюхала майку. Пахло горьковатым мужским одеколоном, из чего она уже в который раз пришла к выводу, что на Маше были вещи с мужского плеча. С мужской груди, с мужских бедер.

Но где же тогда ее собственные вещи? Ведь на ней не было даже элементарного белья. Знакомые рожавшие женщины ей рассказывали, что в роддоме женщины ходят в одних халатах на голое тело. А вместо белья используются пережженные в специальных стерилизационных электропечах пеленки. У Маши не было даже этого. Хотя, возможно, тот, кто переодевал ее в мужскую одежду, выбросил этот больничный хлам.

И вот первая находка. Первая и единственная. В кармане джинсов Анна нашла клочок бумаги с номером телефона. Она не верила своим глазам. Ведь теперь можно будет – пусть и очень осторожно – потянуть за эту ниточку. Больше в карманах ничего не было. Даже носового платка. Даже крупиц выкрошившегося из сигарет табака, как бывало в карманах брюк, рубашек и пиджаков Григория. Вторым желанием Анны после обследования одежды было выстирать ее. Но снова осторожность взяла верх, и она решила пока повременить с этим. А вдруг окажется, что Маша втянута в серьезное преступление, и эти вещи – вещественное доказательство или улики. Кто знает.

Мысли снова вернулись к Григорию. Она вспомнила, как ухаживала за мужем, как стирала его сорочки, утюжила их и как он с благодарностью целовал ее за это. Они хорошо жили, спокойно. Пока она не поняла, что это не жизнь. Но что же тогда? Григорий был собранным человеком и всегда знал, как поступить в том или ином случае. Быть может, поэтому Анна и согласилась выйти за него замуж? Она чувствовала себя рядом с ним защищенной. И даже сейчас, когда они уже давно не живут вместе, она знала, что, обратись она к нему за помощью, он не откажет. Наоборот, даст ей ценный совет, а то и порекомендует кого-нибудь, кто смог бы помочь ей с Машей. Но где найти такого человека, который имел бы доступ к милицейской информации? К примеру, надо определить, кому принадлежала машина марки «БМВ», номер которой был записан у нее в блокноте. Ведь тогда им станет известно имя мужчины, который вез Машу. Пусть он погиб, но у него могли остаться родственники, друзья, которым могло быть известно о Маше и об их отношениях. И куда они ехали? К кому? И кто ее избил? За что? Анна была уверена, что, как только ей станет известно имя этого человека, Маша сразу все вспомнит. Они вместе с ней поедут к нему на квартиру (тогда и адрес будет найти легко). Она вернется к своей прежней жизни, и Анна, быть может, ее никогда больше и не увидит. Все встанет на свои места… От такой перспективы закружилась голова. Надо звонить Грише.

И она позвонила. Он почти сразу же взял трубку, из чего она сделала вывод, что телефон находится у него прямо под рукой. Наверно, Гриша сейчас уже лежит в постели, а может, и в ванне. Он живет своей собственной жизнью, и неизвестно, кто теперь стирает его сорочки, кто говорит ему «спокойной ночи» или желает ему доброго утра. Она ничего не знает о нем. Абсолютно. И когда бы она ему ни позвонила, он всегда очень быстро берет трубку. Может, боится, что ее возьмет кто-то другой? Точнее, другая?

– Гриша, это я.

Он обрадовался ее звонку. Она почувствовала это. Его голос источал тепло, заботу. Он сразу же спросил, что случилось.

– Мне надо с тобой встретиться и поговорить. Но если ты занят или не один…

– Брось… – Голос его стал еще теплее, и ей захотелось поплакать, прижаться к нему и попросить прощения. За все сразу. – Ты сама ко мне приедешь или мне к тебе приехать?

– Понимаешь, я не одна…

– Да. – Тон мгновенно изменился, стал суше и напряженнее.

– Ты меня не так понял. Это не мужчина.

– Анечка, ты вольна жить так, как считаешь нужным. И с кем считаешь нужным.

– Гриша, – она перешла на шепот, – у меня дома вот уже второй день находится одна девушка. Она больна, и я присматриваю за ней. Понимаешь, я сама решила взвалить на себя ее проблемы, но чувствую, что мне требуется помощь.

– Тебе нужны деньги?

– Не только… Мне нужен надежный человек. Очень надежный. И желательно, чтобы он был связан с милицией. Но не пешка, у которой закрыт доступ к определенного рода информации, а человек с большими возможностями.

– Старший следователь прокуратуры тебя бы устроил?

Она вздохнула с облегчением. Он, как всегда, все понял. С ним ей было легко.

– Да, устроил бы.

– Нет проблем. Его зовут Максим. Думаю, что и ты станешь обращаться к нему без отчества. Это отличный парень, толковый. Наш человек, словом. Он – друг Бориса.

– Смушкина?

– Да. Ты можешь ему полностью доверять. Только ответь мне: тебе все это нужно?

Она понимала его. Он беспокоится о ней. Он переживает за нее. Он любит ее. А она лишь использует его. Пошловатая схема отношений.

– Если бы ты приехал, я бы все рассказала тебе. Думаю, ты понял бы меня.

– Я могу приехать.

И она сдалась. Хотя уже давно не позволяла ему этого. Она боялась, что они столкнутся здесь с Михаилом, и страшно нервничала по этому поводу. Но сегодня Миши не будет. Она это знает, чувствует. Он занят. Слишком занят, чтобы приходить к своей сорокалетней любовнице, которая к тому же еще держит в квартире какую-то больную сестру. К чему ему эти сложности. Мужчины не любят сложностей. Разве что Гриша привык к ним и умеет с ними справляться. Гриша намного сильнее Миши.

– Приезжай.

Но, сказав так, она тут же и пожалела. Потому что не была уверена, что найдет в себе силы рассказать о вчерашнем дне, о том, что ее любовник женится. И разве заслуживает Гриша такого к себе свинского отношения?

Тем не менее она в ожидании его подкрасила губы, надела брюки и голубую кофточку, которую он очень любил. Уложила волосы. Заглянула к Маше, которая спокойно спала, разметав во сне руки, и, когда уже терпение ее было на исходе, раздался звонок. Ей показалось даже, что он прозвучал намного тише прежнего, словно подчиняясь тактичному Грише. Вот когда приходил Михаил, звонок звучал иначе: громче и вульгарнее. Она улыбнулась своим мыслям, посчитав это полнейшей глупостью.

– Привет.

Она подставила ему щеку для поцелуя. На несколько мгновений она вновь превратилась в Анну Винклер, жену Григория Винклера, встречающую мужа после работы и подставляющую ему щеку для поцелуя.

– Я рад тебя видеть. Ужасно.

Он сжал ее в своих объятиях.

– Правду говорят, что после развода некоторые мужья испытывают к своим бывшим женам неподдельную страсть. Ты веришь мне?

Но она молча отстранилась от него и, приложив палец к губам в знак того, что надо говорить тише, указала взглядом на дверь спальни.

Они прошли в кухню. Анна невольно засуетилась, накрывая стол. Она знала, что Гриша никогда в жизни не откажется от ужина с ней, даже если он перед этим плотно поел. Ужин – это не просто утоление голода. Это нечто большее. Это почти ритуал. Ужин – это ежевечернее торжество. Так считал Гриша. И так привыкла думать Анна. Быть может, поэтому она стала прикармливать и Мишу?

– Ты покажешь мне ее?

Он имел в виду больную.

– Она, надеюсь, больна не настолько серьезно, чтобы ты могла опасаться за свое здоровье? Она, я хочу спросить, не заразна?

– Нет. Она потеряла память.

– Аня, что такое? – вдруг воскликнул он. – Что это еще за мелодрама? Ты приютила у себя какую-нибудь аферистку?

Гриша всегда предполагал все самое худшее, подумалось ей в эту минуту. Быть может, поэтому ему так легко жилось, что реальность оказывалась лучше, чище и светлее самых ужасных предположений?

– Прямо сразу и аферистку. Я же подобрала ее не в нашем дворе или на Тверской…

– А где же?

– Возле деревни со странным названием Анна – Успенка.

И Анна, закрыв глаза и чувствуя, как от стыда кровь заливает ей щеки, выговорилась перед своим бывшим мужем полностью, рассказала все, даже о женитьбе Михаила. Она говорила быстро, стараясь объяснить каждое свое движение, мотивируя свои поступки отчаянием и надеждой, что Гриша поймет ее. И когда он, предельно возмутившись тому, что она решила покончить с жизнью, обозвал ее дурой, она обрадовалась. Он был искренен. Он понял ее. Хотя и был сильно напуган ее душевным состоянием.

– Аня, да разве так можно: хотеть смерти из-за какого-то подонка?! Да ты с ума сошла! Тебе надо возвращаться ко мне. Ты погибнешь. Пойми ты, никакая страсть не стоит твоей жизни. Жизнь – это все. Это свежий воздух, это море и цветы, это вкусная еда, холодное шампанское, физическая любовь с красивым мужчиной, поездки, солнце, музыка… Жизнь – она долгая, понимаешь?! И это просто чудо, что ты осталась жива. Я примерно представляю, что творилось тогда на дороге, случайно услышал от одного знакомого. На волжской трассе в тот день перевернулось несколько фур. И ты была там? Мчалась на огромной скорости, да еще и нашла в себе силы вернуться в тот же день в Москву? Аня, а ведь я тебя, оказывается, совсем не знаю. Конечно, ты способна на сильные чувства, иначе мы бы не расстались, но чтобы дойти до такой стадии отчаяния и пожелать смерти… Это все слишком серьезно для меня. Мне страшно за тебя. И теперь я буду переживать не о той девушке, которую ты подобрала на трассе, а именно о тебе. Послушай меня. Давай сделаем максимум для этой твоей Маши и снова будем жить вместе. Я помогу тебе и найду ее родственников, близких. Словом, твоя совесть перед ней будет чиста. Но ты не должна жить одна… Молчи. Твой Миша – это не то, что тебе нужно. И ты, самое главное, знаешь об этом. Зачем он тебе? Мы же с тобой хорошо жили. Мы понимали друг друга.

– А у тебя… у тебя кто-нибудь есть? Женщина?

Теперь, когда она раскрылась перед ним полностью, ей хотелось правды и от него.

– Нет. У меня никого нет. Я очень загружен на работе, ты же знаешь…

– Ты обманываешь меня?

– Да нет же, Анечка. Нет…

Он посадил ее к себе на колени.

– Я понимаю, что на тебя сейчас нельзя давить. Что ты сама еще не разобралась во всем. Но знай, что у тебя есть я. Может, я не так молод, у меня вон сколько седых волос. Но я еще силен и как мужчина, и просто как человек. Ты будешь со мной счастлива. Быть может, я в свое время уделял тебе не так много времени? Но у меня его нет. Потому что я делаю деньги. Я очень занятой человек. Но ведь я всегда ночевал дома, был с тобой. А на выходные мы выезжали за город… Но даже не в этом дело. Ты не любишь меня. И это горько осознавать.

Анна слушала его и думала о том, что он трижды, четырежды прав. Что, будь он с ней больше времени, она бы не познакомилась с Мишей. Она бы могла ему напомнить сейчас, что большую часть времени он проводил не на работе, а с друзьями, играя в преферанс. Но уж слишком хорошо они сидели, говорили и даже в какой-то мере любили сейчас друг друга, как прежде, чтобы опускаться до взаимных упреков. И она промолчала. Она не должна разуверять его в своей нелюбви. Она любит его по-прежнему, но не так, как Михаила. И им обоим незачем это знать.

– Ты не хочешь, чтобы я раздел тебя?

Она вспыхнула вдруг так, как если бы это предложил ей не бывший муж, а совершенно посторонний человек. К тому же она вспомнила, что не далее чем вчера вечером ее вот здесь же, на кухне, раздевал другой мужчина.

– Гриша, я не могу.

– Все это глупости. Ты же не девочка. А я твой муж.

Она закрыла глаза и почувствовала на спине прикосновение его рук. Гриша никогда не упустит своего. Никогда.

И она принялась медленно расстегивать пуговицы на кофте.

Глава 5

В художественном салоне

Утром, пока Маша спала, Анна позвонила по тому номеру телефона, который обнаружила в записке, найденной в кармане джинсов. Исходя из первых трех цифр, квартира, где сейчас благодаря ей надрывался телефон, находилась где-то в центре Москвы. Анна вспомнила: «Я живу на Маяковке». Может, это Машин телефон? Она набирала номер несколько раз, но ответом всегда были длинные гудки. Трубку никто не брал.

Пора было варить кашу. Телефонный звонок застал ее как раз за этим привычным утренним занятием. Она уже знала, кто звонит, и при звуке голоса Гриши испытала легкое волнение. Ей не хотелось вспоминать вчерашнюю ночь. Она вновь продемонстрировала свою слабость. Гриша сказал ей вчера о том, что она способна на сильные чувства, но она-то знает, что это не так. Она, напротив, слаба. Спасаясь от увядания, от своих сорока лет, она бросается в объятия мужчины в надежде обрести там хотя бы на время ощущение молодости и силы. И как хорошо, что она не призналась в этом Грише. А ведь она думала об этом вчера, думала. Только этим, по сути, она и могла объяснить свое отношение к Михаилу, свою привязанность к нему как к любовнику. Но времена прозрения не всегда совпадают с желанием открыться даже самому близкому человеку. А Гриша был ей все-таки близким. Родным.

Сейчас по телефону он сообщил ей, где и когда она сможет встретиться с Максимом Матайтисом. Он все успел, не подвел, связался с Борисом Смушкиным и вышел на Матайтиса. Интересно, что он сказал им обоим? Скорее всего ничего. Он никогда не создавал себе сложностей и старался вести дела так, чтобы его невозможно было ни в чем упрекнуть. А тем более в излишней болтливости.

– Значит, сегодня в четыре на 1-й Тверской-Ямской возле художественного салона. А ты не знаешь, почему именно там? Он будет занят?

– Думаю, что да. Но тебя не должно это волновать. Главное, чтобы вы познакомились. При встрече ты все ему расскажешь, а дальше уже все будет зависеть от него.

– Но, если он так занят, может, встретиться с ним в другой раз? В выходной?

– Я думаю, что у таких людей, как он, выходных нет вообще. Кроме того, мне кажется, что чем скорее ты выяснишь личность этой девицы, тем лучше для тебя. Не собираешься же ты посвятить ей всю свою жизнь?

– Ладно, Гриша, успокойся. Я знаю, кому посвящу свою жизнь.

– Я тоже. Ну ладно, пока. Целую. Надеюсь, что уже в скором времени мы снова встретимся, а? – И она словно увидела его довольное и сытое лицо.

За завтраком ее так и подмывало рассказать Маше о записке, найденной в джинсах, и о номере телефона. Но звонок Григория отрезвил ее. Я сначала посоветуюсь с этим следователем, а уж потом решу, что мне делать дальше, что говорить, а что нет.

Теперь в ее жизни наметился относительный порядок. И все это благодаря пусть и временному, но все же возвращению Григория. И будет замечательно, когда они общими усилиями сумеют помочь этой несчастной девушке. Если же она окажется преступницей, то Анна – так она уже решила для себя – отпустит ее. Даже если ей придется нарушить закон. Иначе все ее усилия окажутся бессмысленными.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она Машу, пододвигая к ней чашку с чаем. – Выглядишь неплохо.

Девушка на самом деле выглядела чудесно. Розовая от сна, с блестящими рыжими волосами и словно заполненными солнечным светом карими глазами. И лишь слабый след от гематомы под глазом слегка портил общее впечатление.

– Ничего нового?

– Я кое-что написала в тетрадке, – сказала Маша, покраснев. – Но не думаю, что это что-то существенное…

«Химический кабинет в школе. Запах эфира. На стене – таблица Менделеева. На возвышении, у доски сидит женщина в красном трикотажном платье и что-то пишет. Под ногами хрустит медный купорос».

«Синий шелк покрывает большой куб, на котором я сижу. Не могу смотреть на свет».

«Мужчина с сильным южным акцентом держит в руках деревянную трубку. Старинную, как у Чехова».

Анна захлопнула тетрадь. Она не симулянтка. Ей действительно очень плохо. Ведь она не знает ни кто она, ни что с ней случилось. Возможно, что она осталась вдовой. А я думаю только о себе, о своей безопасности. И виноват в этом Гриша.

– Ты ложись, смотри телевизор. Если хочешь, почитай что-нибудь, у меня много книг. Может, ты умеешь вязать?

– Только платочной вязкой.

– У меня есть моток пряжи. Свяжи шарф или еще что-нибудь, чтобы чем-то себя занять. Вдруг это поможет тебе что-то вспомнить. И еще, – она взглянула на Машу чуть ли не с материнской нежностью, – не бойся меня и никогда не думай обо мне плохо. Я сделаю все, чтобы ты нашла себя, узнала свое имя и все вспомнила. Но ты также должна понимать, что у меня тоже есть своя жизнь…

– Я понимаю. – Маша опустила голову. – Я не стану вам мешать.

– Не «вам», а «тебе». Я же тебя просила. Мне так проще. Теперь вот что.

И она сказала Маше о том, что сегодня же начнет поиски владельца автомобиля, точнее, его имени. Если потребуется, она достанет его фотографию. Анна понимала, что Маша переживает за результат поисков, но постаралась ее уверить, что сделает все возможное, чтобы не причинить ей боли.

– Меня не надо щадить. Я хотела бы знать правду. И если окажется, что этот человек – мой брат, муж или кто-нибудь еще из близких мне людей, то обещай, что ты не станешь этого скрывать. Пусть я снова перенесу шок, но он может привести меня к моему прошлому. Я должна знать, как я оказалась в той машине и кто тот человек.

Анна пообещала ей это. День пролетел быстро. Маша вязала, Анна занималась уборкой, а потом немного поспала и стала собираться на встречу с Матайтисом.

– Если я задержусь, ужинай без меня. Если кто позвонит, запиши, кто и что хотели передать. Не забывай и про свою тетрадку.

Анна поцеловала ее в лоб, похвалила ее вязание и ушла.

Она решила отправиться на встречу со следователем на метро. На станции «Маяковская» снова вспомнила Машину фразу о том, что она живет на Маяковке. Кто знает, а вдруг я иду сейчас мимо ее дома? Надо бы, когда она окрепнет, привезти ее сюда и посмотреть, как она будет себя вести. Может, она, увидев эти дома, вспомнит свой и быстро отыщет квартиру?

Возле художественного салона стоял высокий худой парень в куртке с капюшоном и белой розой в руке. Анна подошла к нему в надежде, что он хоть как-то прореагирует на ее приближение. И вдруг разозлилась на себя, на то, что даже не выяснила у Григория, как выглядит этот следователь. Не хватало только, чтобы ее приняли за психически больную женщину, пристающую на улице к мужчинам. Этот тип с розой тоже шагнул ей навстречу и вдруг протянул цветок:

– Это вам. Вас ведь Света зовут?

– Нет, извините. – Она густо покраснела и отошла в сторону. У нее появилось желание как можно скорее уйти отсюда, чтобы только не видеть этого парня с розой.

– Анна?

Она вздрогнула и повернулась. Высокий блондин с темными бровями и синими глазами улыбался ей, показывая чудесные белые зубы. Светлый плащ, светлые брюки, запыленные светлые туфли.

– Моя фамилия Матайтис. Можете звать меня просто Максим.

– Хорошо, что вы пришли, Максим. Я думала, что вы так заняты…

– Давайте сначала зайдем в этот салон, мне надо перекинуться парой слов с его хозяином, и после этого я буду совершенно свободен. Согласны?

Она кивнула, и они вошли в салон. Пока Максим беседовал во внутренней, скрытой от глаз посетителей комнате с хозяином, Анна рассматривала развешанные по стенам живописные полотна. Больше всего ей нравились пейзажи, морские. Но их было мало. В основном висели натюрморты с дежурными лимонами и графинами с красным вином и виноградом и, конечно, цветы. Цветов было больше всего. Анна долго стояла перед картиной, выполненной сангиной и пастелью, на которой была изображена обнаженная женщина. Полная, с крутыми бедрами и тяжелой грудью. Анна представила себе мастерскую художника и его самого, почему-то нечесаного и немытого, слегка подвыпившего, трудящегося с коричневым карандашом в руке над своим будущим шедевром. А на диване перед ним – натурщица. Скорее всего любовница, чьи пышные формы, вероятно, и привлекли художника и вдохновили его на написание ее портрета. Она уже устала и просит дать ей возможность отдохнуть. Но он увлечен, его рука так и мелькает в воздухе, а когда карандаш касается грубой шероховатой бумаги, то сразу крошится, рассыпается, и тогда художник большим гибким пальцем, загнутым как крючок, растирает эту оранжево-коричневую пыль, стремясь придать фигуре объем.

– Ну вот, я и свободен. Пойдемте на свежий воздух. Что-то у них здесь душно…

– Вы занимаетесь убийствами? – спросила она его уже на улице.

После мастерской на улице показалось слишком свежо, почти холодно. К тому же моросил дождь. Медленно, заполняя воздух бензиновой гарью, по Тверской-Ямской двигался поток машин. Трепыхались на ветру рекламные полотнища, зазывающие москвичей и гостей столицы в концертные залы и театры. Максим привел Анну в пиццерию. Они заняли самый дальний столик возле окна и заказали пиццу и пиво.

– Я примерно так себе вас и представлял, – сказал он ей, откровенно любуясь ею.

– Вам меня кто-то описывал?

– Да. Борис. Он сказал, что вы очень красивая женщина, и теперь, когда я встретил вас, я понял, что он говорил чистую правду. Но я понимаю, что вы уже, верно, устали от подобных комплиментов. К тому же я не умею их говорить. А потому давайте сразу же приступим к делу.

Максим достал блокнот.

– Кажется, вы хотели узнать, кому принадлежит интересующая вас машина?

Значит, все-таки Гриша успел что-то рассказать.

– Да. Вот, – теперь была ее очередь доставать свой блокнот. – Я записала номер машины и марку. Понимаете, мне крайне важно выяснить, кому принадлежит эта машина.

– Нет проблем. Я скажу вам это уже сегодня вечером, если только вы дадите мне номер своего телефона.

– Да, конечно, записывайте.

Когда принесли пиццу, Анна поняла, что не может смотреть Матайтису в глаза. Она робеет, у нее не хватает решимости даже разговаривать с ним. Ну вот, она сказала, что ее интересует. А что дальше? О чем говорить? С Мишей она никогда так не нервничала и не чувствовала себя такой скованной. А рядом с Максимом она почувствовала себя десятиклассницей, приглашенной в самый шикарный ресторан Москвы.

Я – старая вешалка. Что со мной творится? Почему я так реагирую на мужчин? Позавчера – Миша. Вчера – Гриша. А сегодня я глаз не могу оторвать от этого блондина с темными бровями. Но как же он красив, мне никогда еще не приходилось видеть такого красивого мужчину. Неужели на меня так действует весна? Или я потихоньку схожу с ума?

Последняя мысль оказалась продолжением вырванной из памяти картинки: ее машина мчится на огромной скорости в неизвестном направлении, пока не оказывается закрученной метелью… Она до сих пор не могла прийти в себя от совершенного ею поступка. А тут еще Маша.

– Вы совсем не едите. Не нравится? Вообще-то здесь неплохо готовят пиццу. Особенно мне нравится с грибами. Вы любите грибы?

– Максим… – Она невольно вздохнула, чем сразу же выдала свое волнение. – Понимаете, я вас совсем не знаю. Зато отлично знаю Бориса. Он, как вам, наверное, известно, друг моего бывшего мужа.

– Я знаю вашего бывшего мужа. – Или ей показалось, или в его тоне прозвучал металл.

– Так вот, – она сделала вид, что не обратила на это внимания, – дело в том, что эта просьба относительно машины может быть не единственной. И я не уверена, что вас предупредили об этом. Мне скорее всего понадобится ваша помощь в более сложном деле…

– Я к вашим услугам!

– Да это все понятно. – Лицо ее приняло страдальческую гримасу, словно ей было трудно дальше говорить. – Я понимаю, что вы много можете. Но ведь вы – следователь прокуратуры. Вы понимаете, о чем я?

– Речь идет о чем-то противозаконном? Вы замешаны в какой-то истории и боитесь, что я отдам вас в руки правосудия?

Вот этого она от него никак не ожидала. Чтобы вот так прямо, в лоб, да еще такими конкретными и леденящими кровь словами… «противозаконном»… «правосудия»… Ей захотелось встать и немедленно покинуть пиццерию и уже никогда больше не видеться с этим парнем.

– Я испугал вас? Дело в том, что мне по роду своей деятельности приходится иметь дело с разными людьми. И когда я шел сюда, то примерно представлял себе, о чем пойдет речь…

– Нет, вы ничего не знаете…

– Женщины вроде вас довольно часто оказываются замешанными в истории, связанные с криминалом. Вы – одинокая, незамужняя, при деньгах, вас легко обмануть. И тот мужчина, машиной которого вы интересуетесь, точнее, хотите установить личность хозяина машины, наверняка причинил вам немало страдания и теперь, вероятно, шантажирует вас…

– Максим! Что такое вы говорите? Какой мужчина? Какая машина? Какой шантаж?! Да этот мужчина давно уже мертв!

– Вот как?

– И в историю влипла не я, а совершенно другая женщина.

– Так все говорят.

Она сделала порывистое движение, чтобы встать, но ее крепко схватили за рукав костюма и усадили обратно на место.

– Послушайте, я друг Бориса. И для него готов на многое. Кроме того, я не верю, что вы причастны к преступлению. Скорее всего наоборот. Я прошу вас успокоиться. Я никогда не причиню вам зла. Я помогу вам наконец. Просто у меня несносный характер, я говорю, что думаю, и в голове моей слишком много лишних, не имеющих никакого отношения к нашему разговору мыслей.

– Но я не верю вам.

– Должны поверить. Даже если вы убили этого человека, вам нечего бояться. Значит, он спровоцировал вас на это.

– Вы и сами не знаете, что говорите. Я никого не убивала.

– Вы нравитесь мне, Анна. Но я чувствую, что вас сейчас это интересует меньше всего. Вы запутались, у вас сложная ситуация, и я помогу вам из нее выбраться. Но с одним условием.

– С каким? – простонала она.

– Вы не должны доверяться больше никому.

– То есть…

– Кто еще знает, что с вами произошло?

– Гриша. Извините, Григорий Александрович, мой бывший муж.

– Я понимаю. Но больше – никому.

– Послушайте, Максим, вы разговариваете со мной так, словно действительно знаете, о чем идет речь. Но ведь вы ничего не знаете. Я же вам еще ничего не рассказала. Быть может, все не так страшно, как думает Гриша. Просто он перестраховщик и всегда таким был. Он считает, что каждый человек сам строит свою жизнь, судьбу и что мне совсем необязательно принимать участие в этой девушке… Больше я вам пока ничего не могу сказать.

– Хорошо. Тогда поступим следующим образом. Как только я узнаю что-нибудь о хозяине этой машины, я вам сразу же позвоню. Договорились? Но вы обещаете мне, что не станете обращаться больше ни к кому, даже по рекомендации вашего Винклера?

– Хорошо, обещаю, – кивнула она, хотя так и не поняла, зачем ему это нужно. И это холодное: «…вашего Винклера…» Что ему сделал Гриша?

– Я могу вас подвезти.

– Нет, спасибо. Я на метро. У меня еще кое-какие дела в городе. Спасибо, что пообещали помочь.

– Рано еще говорить спасибо. Знаете, Анна, у вас удивительные глаза. Вы – прекрасная женщина.

Она закрыла глаза и увидела под его рубашкой мощную, заросшую рыжеватыми волосами грудь, перекатывающиеся под тонкой, слегка загорелой кожей мышцы, и ей стало жарко. И стыдно. Быстро попрощавшись, она почти выбежала на свежий воздух и через несколько минут залетела в другое кафе, рядом с Концертным залом Чайковского. Там, за маленьким столиком в самом углу, она съела кусок яблочного пирога и выпила кофе с молоком. Затем позвонила домой. Маша довольно бодрым голосом сообщила Анне, что ей никто не звонил, что она полтора часа спала, а теперь ждет ее, чтобы они вместе поужинали. Анна сказала, что едет, и отключила телефон. А когда вышла из кафе, ей показалось, что в толпе сверкнула прядь платиновых волос и на вечернем, неожиданно выплывшем из-за туч солнце зажегся ярко-синий глаз…

Глава 6

Любовник номер три?

– Когда тебе будет получше, я повезу тебя на машине в район станции метро «Маяковская», – сказала Анна, заботливо укрывая сидящую на диване Машу шерстяной шалью и поправляя под ее спиной подушку. – Но не следует торопиться. Кроме того, согласись, что, пока мы не узнаем, не грозит ли тебе какая опасность, тебе надо бы воздержаться показываться на людях. Ведь эти клеенчатые бирки привязали к твоим рукам неспроста. Конечно, все это неприятно и наводит на самые разные мысли, но кто-то посчитал, что ты сильно обидела его. Оскорбила или унизила.

– Я понимаю, что ничего не бывает просто так. И мне становится страшно при мысли, что я была способна кого-то вот так сильно обидеть. Когда тебя не было, – Маша склонила и положила голову на колени Анны (обе женщины после ужина устроились рядышком на диване перед включенным телевизором), – я пыталась представить себе сначала женщину, привязывающую мне к рукам эти бирки. Но лицо вышло туманным. Я так и не поняла, кто это. Потом увидела мужчину, и сердце мое забилось быстрее. Я разволновалась. И решила, что это, наверное, был действительно мужчина. Но лица я тоже не разглядела. И в тетрадь я ничего больше не записала. Я даже могу объяснить почему. Тебе интересно?

– Конечно.

– Понимаешь, тетрадь пуста, вернее, почти пуста. И мне от этой пустоты становится не по себе. Словно и у меня в памяти вот столько же ничего не значащих строчек. Иногда, когда я засыпаю, перед моим мысленным взором проплывают целые вереницы лиц. Но все это выглядит туманным, смазанным… или напоминает испорченный негатив.

– Ты заметила, что довольно часто вспоминаешь что-то, связанное с фотографией?

– Да. Может, я была фотографом?

– Покажи мне свои руки.

Анна попросила ее об этом вполне осознанно. Почему это мне раньше никогда не приходила в голову мысль взглянуть на ее руки? Может, они испорчены землей, тяжким крестьянским трудом? Или, напротив, ухожены. Руки женщины могут сказать о многом.

– Вот. – Маша с готовностью выставила вперед руки, растопырила длинные красивые пальцы. Ногти немного заросли, но правильной формы, словно за ними регулярно ухаживали.

– Ты не помнишь, покрывала ли ты ногти лаком?

– Только красным. Ярким. В тон помады.

Анна встала, принесла из спальни пузырек с ярко-красным лаком, помаду и зеркальце.

– Попробуем?

– Но ведь я в ночной рубашке…

– А что бы ты хотела надеть?

– Что-нибудь удобное, из эластичной ткани.

Я ничего не понимаю. Ничего. Как это можно не помнить свою одежду? Своего любовника? Мужа? Свою беременность, наконец?! И что с ней будет, когда она узнает о том, что совсем недавно рожала? Она спросит у меня, где ее ребенок, и что я ей отвечу?

Между тем Маша, поудобнее устроившись возле лампы, принялась покрывать лаком ногти. В комнате запахло ацетоном. И в эту самую минуту, когда были готовы всего два ногтя, раздался звонок в дверь.

– Мне кажется, я знаю, кто это. – Маша нервно дернулась. – Мне надо уйти? Лечь в спальне? Это тот самый мужчина, при котором я уронила горшок. Так неудобно получилось.

– Я его отправлю обратно.

– Зачем? Не хочу причинять тебе неудобства. Сейчас я встану и переберусь в спальню. Мне будет еще хуже, если я буду знать, что мешаю тебе, что из-за меня у тебя ломается твоя личная жизнь.

– Это Миша, понимаешь? – сказала Анна таким тоном, словно Маша и впрямь могла что-нибудь знать о ее любовнике. – Любовник, понимаешь? Но он в тот день, когда я тебя встретила, объявил мне, что женится. На другой женщине. Поэтому-то я и помчалась куда глаза глядят. Мне было очень плохо. Очень плохо.

– Но ты любишь его?

– Нет. Не знаю. Я привыкла к нему.

– Он так настойчиво звонит. Ты не боишься, что он больше к тебе никогда не придет?

– И этого я тоже не знаю. Я, если честно, запуталась. Вчера… Господи, какой же он настойчивый… Я только хотела сказать, что вчера ко мне приходил мой бывший муж, Григорий. Вот и получается, что я веду себя не совсем нормально. Я должна выбрать одного мужчину, а по своей мягкости, не знаю, или глупости встречаюсь, выходит, с обоими. Это безнравственно.

– Тебе надо открыть ему и объясниться.

Анна встала, подошла к дверям, открыла одну и посмотрела в «глазок». Да, это был Миша. И в руках он держал букет роз.

– Привет. Ты так долго не открывала.

Он был одет во все новое, и его одежда источала запах какого-то тоже нового одеколона и коньяка. Приготовления к свадьбе идут полным ходом. Опробовали коньяк. Вкус невесты узнали гораздо раньше.

– Я прикорнула после ужина. Проходи.

Миша обнял ее и притянул к себе.

– Тебе грустно, что я женюсь? Признайся, грустно?

– Нет, Миша, я радуюсь. Мне хочется, чтобы ты был счастлив со своей новой женщиной.

– Да она совсем еще девчонка. Она ничего не понимает. Мне с ней трудно, она постоянно плачет. Я ничего не могу поделать, когда женщина плачет. Я теряюсь, и мне начинает казаться, что я самое настоящее чудовище.

– А разве нет?

– Ты так не думаешь, нет. – Он провел ладонью по ее губам, словно желая унизить ее этим довольно грубым прикосновением. – Ты хочешь меня?

– Миша… Я как раз собиралась сказать тебе…

Но он снова провел ладонью по ее губам и вдруг легонько ударил по ним.

– Не смей, не смей, слышишь? Ты не должна мне отказывать. Моя женитьба ровно ничего не значит для тебя. Да и для меня тоже. Просто мне нужны дети, семья. Но ты – это совсем другое дело. И я не хотел бы видеть тебя пошловатой домохозяйкой, стирающей мне рубашки. Ты превосходно готовишь, но я воспринимаю это скорее как искусство, нежели как способ насытиться. Я люблю тебя, и мне хочется, чтобы все оставалось по-прежнему. Я буду так же приходить к тебе, и ты будешь любить меня.

– Раньше ты не приходил ко мне пьяный.

– Я немного выпил, это верно. Но от тоски. Я не представляю себя женатым. Я не понимаю, как можно жить под одной крышей с женщиной. Это же настоящий ад! Повсюду я буду натыкаться на ее чулки, сорочки, бигуди… Это все пошло, пошло. Я буду видеть ее опухшее от сна лицо, буду видеть, как она расчесывается, и меня будет раздражать ее расческа с застрявшими в ней волосами… А все эти ваши женские штучки, какие-то коробочки, тампоны, это же форменная мерзость! А ведь она еще к тому же и забеременеет, ее станет беспрестанно тошнить, и что я тогда буду делать? Мыть после нее раковину или унитаз? Послушай, Аня, я не готов, не готов к семейной жизни. И меня уже ничто не радует. Вспомни, как нам было хорошо вдвоем. Ты живешь так, как тебе удобно, я – прихожу к тебе. Мы вместе, но мы свободны друг от друга…

Его голос был прерван Машей, которая крикнула из комнаты (Анна выслушивала этот циничный монолог Михаила в прихожей, прислонившись к стене), что ей звонят.

– Извини. – Она дотронулась до Миши рукой и зашла в комнату, даже не пригласив его последовать за ней. Она догадывалась, кто это мог быть, и не хотела, чтобы Миша услышал разговор.

Это был Матайтис. Анна с трубкой скрылась в спальне и плотно закрыла за собой дверь, не желая, чтобы даже Маша услышала, о чем они будут говорить.

– Записывайте… – сказал он, и она принялась лихорадочно искать на тумбочке карандаш, а вместо листка бумаги ей пришлось писать на титульном листе Библии.

– Слушаю.

– Интересующая вас машина принадлежала некоему Сергею Анатольевичу Персицу.

Максим по слогам продиктовал ей странную фамилию водителя.

– От слова «персик», только вместо «к» на конце «ц», «цапля».

– Я поняла. Кто он?

– Физик. Работал в одном из научно-исследовательских центров Москвы. Ему тридцать два года. Он погиб в автомобильной катастрофе три дня тому назад. Его тело из морга забрал брат, который приехал сюда в Москву из Ростова, чтобы похоронить Персица дома. Они родом из Ростова. Брат говорит, что Сергей уже много лет жил в Москве, купил себе квартиру в Строгино, но довольно часто приезжал в Ростов, гостил подолгу. Вот и на этот раз он тоже собрался и поехал к брату в Ростов, причем намерен был сообщить ему что-то очень важное.

– Вот как? И что же?

– Брат предполагает, что речь шла о женитьбе, потому что Сергей, предупреждая его о своем приезде, сказал ему по телефону такую фразу: «Теперь, старик, моя жизнь круто изменится. Только ты должен мне в этом помочь».

– А про женщину ничего брату не известно?

– Про какую женщину? Я не знаю. Насчет женщины разговора не было.

– Но как вам удалось все это узнать?

– Все просто. Я сам был в том морге, куда привезли тело Персица.

– Надеюсь, это не убийство? Несчастный случай?

– Нет, это не убийство. Он разбил голову о ветровое стекло. Банальнейшая авария. Анна, и все же… я хотел бы с вами встретиться.

– Вы не все можете сказать по телефону? – догадалась она.

– Да…

– Хорошо. Мы встретимся, но позже. Возможно, даже и сегодня… Но для этого мне нужно, чтобы вы выяснили еще кое-что.

– Слушаю.

– Запишите номер телефона.

– Я запомню.

И Анна тоже по памяти продиктовала ему номер телефона, написанного на листке, который она нашла в джинсах.

– Что я должен сделать с этим номером?

– Выяснить, кому он принадлежит, и адрес этого человека. Возможно, это и есть Персиц.

– Хорошо. Я перезвоню вам.

Она вернулась в прихожую сама не своя от смущения. Еще никогда она не заставляла Мишу столько ждать. Увидев ее, он схватил ее и с силой сжал ее плечи:

– Ты должна сейчас же, немедленно поехать со мной. Я не могу встречаться с тобой здесь, где ты уже не принадлежишь сама себе. Поедем в гостиницу и проведем там ночь. Если ты откажешь мне, ты больше никогда меня не увидишь…

Лицо Миши покраснело, и на его фоне белоснежный воротничок сорочки, сдавленный ярко-малиновым галстуком, казался фальшиво-торжественным, крайне неуместным в этой обстановке.

– Миша, я сейчас очень занята. Я не могу…

И он ушел, хлопнув дверью, да с такой силой, что с телефонной полочки упала и разбилась чашка.

Ну и пусть, пусть, пусть. Черт с ним…

Анна, дрожа и не находя себе места от волнения, вернулась к Маше на диван, села, укрылась шалью и уткнулась лицом в свои колени. Слез не было, желания говорить с Машей – тоже.

– Это я во всем виновата?

– Нет, Машенька, не ты. Давай лучше поговорим о тебе. Имя Сергей тебе ни о чем не говорит?

Маша пожала плечами и виновато взглянула Анне в глаза.

– А фамилия Персиц?

– Как-как? Персик?

Она не знает никакого Персица, иначе бы вздрогнула от одного звука этой фамилии. Кто же такой этот Персиц?

– Нет, Маша. Пер-сиц. Сергей Анатольевич Персиц. Так звали водителя той машины, в которой ты находилась в то время, когда с вами случилась авария. И я так думаю, что это он одолжил тебе свою одежду. А вот где твоя собственная – пока не ясно. Но на сегодня пока хватит. Если что-нибудь вспомнишь, скажешь…

Через полчаса перезвонил Максим. Он просто умолял ее о встрече, и она сдалась. Согласилась. Он сказал, что заедет за ней, что будет у нее минут через сорок. Но не успела она положить трубку, как тут же позвонил Григорий.

– Как тебе Матайтис? – дышал он в трубку.

– Спасибо. Все нормально. Он работает. Уже успел кое-что для меня выяснить.

– Отлично. Желаю тебе спокойной ночи. – Гриша, как ей показалось, усмехнулся в трубку.

– И тебе того же.

Когда приехал Максим, Анна была уже одета и готова к выходу. То, что он не должен видеть Машу, было решено с самого начала. Поэтому, едва зазвенел звонок, Анна, предупредив Машу о том, что она ненадолго отлучится, встретила Максима на пороге и сразу же объявила ему о своем намерении прогуляться.

– Боитесь впускать меня в дом? Что ж, весьма предусмотрительно.

Он был в кожаной куртке и выглядел намного уставшим. Днем показавшиеся ей совсем светлыми волосы сейчас выглядели чуть ли не седыми. И только глаза не изменили своего цвета, были такими же синими и смотрели на Анну так же дерзко, как и там, в пиццерии.

– Тогда, может, покатаемся?

Они вышли из подъезда, Матайтис пригласил Анну сесть в его машину.

– Люблю кататься по ночной Москве, – сказал он, с любовью обхватывая руль и поглаживая его ладонями. – А вы?

– А я люблю лететь на огромной скорости по заснеженной трассе в самый гололед, – зачем-то сказала она и покраснела.

– Интересно… – Он несколько секунд с любопытством разглядывал ее лицо в полумраке салона, после чего неожиданно взбодрился, по-щенячьи замотав головой и сбрасывая с себя оцепенение, выпрямился и хлопнул ладонями по рулю. – Значит, так. Номер телефона, который вы мне продиктовали, – это не его телефон. – Он имел в виду покойного Персица. – Даже близко не его… Совершенно другой номер, и не тот район.

– Не томите.

– Хорошо, не буду. Фамилия Вегеле вам ничего не говорит?

– Где вы находите такие странные фамилии?

– Это не я, а вы находите. Александр Борисович Вегеле. Он живет в районе Красной Пресни в старом доме. Вы точно незнакомы с ним?

– Нет, незнакома. Но этот номер я нашла в джинсах предположительно Персица. Стало быть, они могли быть знакомы.

И тут Анна довольно сухо и сжато рассказала Максиму о Маше и всех событиях, с ней связанных. Она устала контролировать себя, и ей, утомленной собственными размышлениями и сомнениями, захотелось взвалить часть придуманных ею же проблем на чужие, крепкие плечи. Такие, как у Матайтиса.

– И всего-то? – Его темные брови поползли вверх. В эту минуту он выглядел радостным и каким-то умиротворенным. Словно ему только что сообщили, что с него снято обвинение.

– Да. А вы решили, что у меня на совести десятка полтора погубленных душ?

– Нет. Я не думал о вас плохо. Но был заинтригован, не скрою. А вы уверены, что девушка не симулирует?

– Ну вот, вы заговорили прямо как Гриша… Точнее, как тот доктор, что лечил ее.

– Роженица. Вот это новость. И где же это у нас в родильных домах так издеваются над роженицами?

– Ее могли избить после того, как она вышла из роддома. Понимаете, Максим, мне очень хочется помочь этой девушке. Она совсем еще молода, хороша собой…

– Однако вы не должны забывать про эти клеенчатые бирки. Вы же сами понимаете, что…

– Понимаю. Нехорошие ярлыки, злые слова. Но, поверьте, Маша производит впечатление нормального человека. Она сейчас уже вполне адекватно реагирует на события. Она доверилась мне, понимаете? И если я вдруг узнаю, что она преступница, я отпущу ее, обещаю вам, кем бы она ни оказалась. Отпущу, как птичку из клетки. Я так решила и решения своего менять не буду.

– Даже если она убийца? Или, того хуже, детоубийца?

– Если бы вы ее увидели, то поняли бы, что ошибаетесь.

– Думаю, вы не будете возражать, если я наведу все справки о пропавших роженицах в московских тюрьмах…

– Это исключено, она не зэчка, вы бы видели ее зубы! С такими роскошными зубами она могла бы рекламировать зубную пасту.

– Это не показатель.

– Тогда поступайте, как считаете нужным. Но только я вам ее пока не покажу. Дайте мне адрес этого Вегеле, да и Персица тоже. На всякий случай.

– Вы хотите действовать самостоятельно?

– А что? Встречусь с соседями, поговорю, попытаюсь найти общих знакомых. Глядишь, и ниточка потянется…

– Может, подождете меня, и мы вместе с вами проедем по этим адресам и попытаемся что-нибудь выяснить об этих людях? Зачем вам рисковать? К тому же я обещал Борису, что буду помогать вам. Если же он узнает, что я дал вам эти адреса и вы отправились туда самостоятельно, а там с вами что-то случилось, то можете себе представить, что будет? Как я тогда посмотрю ему в глаза? Я несу ответственность за вас, понимаете?

– Вы боитесь Бориса или Гришу? – спросила Анна прямо.

– Вообще-то я никого не боюсь, – в его голосе прозвучала обида, – но мне бы не хотелось оказаться виноватым, если с вами, повторяю, что-нибудь случится. Борис – мой друг. Вы должны понимать такие вещи.

– Я понимаю, но ждать вас не стану. Вы же не знаете, что я, может, уже тысячу раз пожалела о том, что приютила у себя эту девушку. Я никому еще этого не говорила, и мне, может, стыдно, но это чистая правда. Теперь, когда я немного пришла в себя, у меня словно открылись глаза. Ведь я даже не представляю, кто живет сейчас со мной в одной квартире. Хотелось бы думать, что эта девушка – жертва какого-нибудь недоразумения. Но когда я включаю телевизор и смотрю криминальную хронику, у меня кровь стынет в жилах. Хорошо, если она окажется просто мошенницей, а если и правда, как вы сказали, убийцей? Вот почему я не могу долго ждать и предпочитаю действовать. Я буду крайне осторожна, обещаю вам.

– Дело не в осторожности. Не знаю, как вас остановить, где взять такие слова, чтобы вы поверили мне и не стали действовать в одиночку. Мы завтра же поедем туда вместе с вами. Договорились?

– Завтра? Да, меня бы это устроило. После обеда. Мне надо выспаться.

– Скажите, Анна, – вдруг сказал Максим, – вы разведены с Винклером официально или просто живете порознь?

Анна почувствовала, что краснеет. Что-то часто я в последнее время краснею. Это даже неприлично.

– Официально. Но почему вас это интересует?

– Меня интересуете вы, в первую очередь.

– Максим, что вы такое говорите!

С ее губ готова была сорваться целая тирада: я вас старше, но не хочу быть снова только любовницей, я могу еще рожать, я здоровая, полноценная женщина, которая тоже имеет право еще раз выйти замуж и устроить свою личную жизнь; я хочу детей, семью, я хочу, чтобы мои чувства уважали, я не вынесу еще одного бессмысленного и унизительного романа; с меня хватило Михаила.

Но вместо этого она лишь отвернулась к окну и нервно сглотнула, боясь подступающих слез. Она не хотела, чтобы ее жалели.

– Я говорю то, что думаю, что чувствую. Я как увидел вас, так только о вас и думаю. И не только ради дружбы я готов служить вам. Вы мне очень нравитесь, Анна, очень.

– Максим, это несерьезно. В Москве так много женщин моложе меня…

Вот она и сказала это. Подчеркнула свой возраст, точнее, разницу в возрасте.

– Я был бы счастлив, если бы вы позволили мне время от времени видеть вас даже после того, как мы уладим все ваши дела, связанные с этой девушкой. Я могу хотя бы надеяться на это?

Она пожала плечами, не зная, что и ответить. Ей было спокойно и уютно рядом с этим молодым и сильным парнем. Она даже готова была поверить в то, что он увлечен ею. А почему бы и нет? Ведь любит же ее (правда, по-своему) Миша. И Григорий. Они оба такие разные, и любовь у них разная, но все они видят в ней прежде всего привлекательную женщину, и она чувствует это. «Но с Максимом было бы все по-другому, – вдруг подумала она. – Чище, искреннее и по-настоящему». Это были уже мечты.

Свет уличных фонарей проплывал, покрывая позолотой их лица, плечи. Ночная Москва блистала, как гигантская, обтянутая темно-лиловым бархатом витрина ювелирного магазина со сверкающими на ней бриллиантами.

– Вы не ответили мне.

– Максим, вы не должны давить на меня. Пусть все будет естественно, понимаете?

– Да уж куда естественнее, – вздохнул Матайтис и еще крепче сжал руль.

Глава 7

Самостоятельные шаги

– Александр Борисович Вегеле… – повторила Маша спросонья за Анной и замотала головой. – Нет, никогда не слышала этой фамилии. И никаких ассоциаций.

– Ну и бог с ним, – сказала Анна, гладя ее по голове, как тяжелобольную. – Знаешь, Машенька, я сегодня смертельно устала. Но не столько даже физически, сколько по-женски.

– В смысле? У тебя болит живот?

– Нет. У меня болит женское самолюбие. Я страдаю при мысли, что все мужчины вокруг обманывают меня. Они говорят мне о любви, а сами пользуются мною, понимаешь?

Ей было стыдно произносить такие вещи вслух, но пришла пора выговориться. Маша в этом смысле – идеальный слушатель-собеседник. Она все равно ничего не помнит, ничего не понимает. Хотя почему же не понимает?..

– Мужчины всегда нами пользуются. Они так устроены, – вдруг довольно уверенным тоном произнесла Маша. Все ее сны, вероятно, растворились в воздухе, улетучились, уступив место реальным, насущным мыслям. А ведь когда Анна вернулась, она крепко спала.

– У тебя было много мужчин?

– Да откуда я знаю? Вы же видите, что я сейчас никакая. – Она покрутила пальцем у виска. И дурашливо улыбнулась. Анна не могла не обратить внимания на то, что иногда Маша не в силах обратиться к ней на «ты», и это сильно мешает самой Анне быть откровенной с ней. Словно между ними возникает некая невидимая стена, разделяющая их биополя и мешающая общаться на равных.

И тут произошло нечто, что привело в чувство и Анну, и полулежащую на подушках Машу. Предмет на ночном столике за какие-то доли секунды произвел эффект взорвавшейся бомбы. Это была небольшая стекляшка с оранжевой резиновой грушей, при виде которой у Анны перехватило дыхание, а Маша так и вовсе онемела.

– Откуда здесь это? – спросила Анна, подходя к ночному столику и боясь прикоснуться к этой штуковине непонятного происхождения, но вполне ясного назначения. – Это ты принесла? Маша, да не молчи же ты! Что это такое?

– А ты сама разве не видишь?

Вот теперь они, напуганные до смерти, снова были вместе. Какая-то неведомая сила с опозданием в двое суток доставила точно по адресу этот аппарат.

– Этим приспособлением женщины откачивают молоко от груди. Молокоотсос, – пояснила Маша. – Но я и сама только что заметила его. Разве он был у тебя раньше?

– Нет, что ты! – Анна закрыла лицо руками. – У меня никогда не было такой вещи и быть не могло. Но ведь не приснилась же она нам обоим?!

Она взяла его в руки и осмотрела. Затем поднесла к лицу и понюхала.

– Стекло в опилках. Совсем новый, – вынесла она заключение.

Словно кто-то хочет помочь Маше вспомнить все. Кому рассказать – никто не поверит…

– В мое отсутствие никто не приходил?

– Нет, во всяком случае, я ничего не слышала.

Анна подумала о том, что ключи от ее квартиры есть и у Михаила, и у Гриши. Но представить кого-нибудь из них проникающим воровато в квартиру и крадучись входящим в спальню, чтобы поставить на столик молокоотсос, она не могла. Это выглядело бы нелепо, глупо, комично, наконец.

– Тогда я ничего не понимаю.

Она с трубкой ушла на кухню и позвонила Матайтису. Рассказала про молокоотсос.

– Я же говорю, что здесь что-то не так. Анна, прошу вас, будьте внимательной и постарайтесь забрать ключи у тех, кого подозреваете. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Вы имеете в виду моего мужа, бывшего, так?

– Может, вы давали свои ключи на хранение соседям или друзьям, подругам…

Он так и норовит произнести слово «любовник», но у него не хватает духу. Он ведь хочет узнать, кто бывает у меня дома, помимо бывшего мужа. Он хитер, этот Матайтис. Хитер и умен. Но ему не следует знать о Михаиле.

– Хорошо, я что-нибудь обязательно предприму. Вы извините, что я побеспокоила вас так поздно…

– Ничего. Я только что вернулся со стоянки, так что вы меня не разбудили.

– Спокойной ночи, Максим.

– Это вам я желаю спокойной ночи. Не забивайте себе голову этим молокоотсосом. Возможно, это чья-то нелепая шутка…

– Но чья?

Она отключила телефон и вернулась к Маше.

– Давай спать, Машенька. Утро вечера мудренее.

Всю ночь ей снились кошмары: перевернутые фуры, лавины снега, обрушивающиеся ей на голову, человеческие обгоревшие тела. Она даже проснулась от запаха гари. Открыла глаза и долго не могла понять, где сон, а где явь. Оказывается, она уснула рядом с Машей, только под своим теплым одеялом. Маша, однако, не спала и встретила ее с улыбкой.

– Как дела?

– Нормально, – ответила она. – Я даже хотела встать, чтобы самой приготовить завтрак.

– А ты умеешь готовить?

– Конечно.

– Что, например?

– Салат из крабов, омлет, да много чего…

– Крабов у меня сейчас нет, но яйца, масло и молоко найдутся. А что, это хорошая идея. Умывайся и иди на кухню. А я пока уберу постель, протру пыль. Ты не чувствуешь запах гари?

– Чувствую. Я от него и проснулась.

Пахло из подъезда. Анна, накинув халат на пижаму, вышла на лестничную площадку. Там все было сизым от гари. Услышав, вероятно, как она отпирает двери и выходит, появилась соседка Ирина. На ней был красивый розовый халат с вышитыми на груди драконами.

– Аня, привет. Это я виновата. Поставила поздно ночью, уже почти утром, вариться все для винегрета и уснула. Моя итальянская кастрюля превратилась в обугленный горшок. Я в трансе. Еще этот запах. У меня все пропиталось им, все ковры, шторы, вся одежда…

– Да ладно, с кем не бывает…

– Слушай, все хотела спросить: Гриша-то к тебе приходит?

Ирина, незамужняя молодая женщина, одно время довольно часто заходила в гости к соседке и постепенно вошла в курс всех семейных событий вплоть до самого развода. Она старалась принять сторону Анны, делала вид, что понимает ее, и всячески поддерживала, рассказывая разные истории из своей жизни и приводя примеры аналогичных ситуаций, оправдывающих любую измену супругов, но чувствовалось, что симпатия ее обращена все же в сторону брошенного Анной Григория. Когда же Анна поняла, что Ирина положила глаз на ее бывшего мужа, отношения между соседками стали холодноватыми, а потом прекратились вовсе. И вдруг эта встреча, этот дым, этот вопрос.

– Ты же знаешь, с Гришей невозможно расстаться насовсем, – сказала она довольно откровенно, имея в виду миролюбивый характер Григория, который и после развода питал к своей бывшей жене теплые чувства.

– Знаю, потому и спросила. Я видела, как он приходил к тебе, мы с ним даже поздоровались. Вот муж. Ты его бросила, а он приходит к тебе, да еще, наверное, и денег подкидывает.

– Да, он продолжает заботиться обо мне.

– Вот я и говорю, что завидую тебе. Обо мне так никто не печется. Никому до меня нет дела. А если бы сгорела, к примеру, ни одна собака не заскулила бы на кладбище.

– Да брось ты, Ира. Ты же еще молодая, у тебя все впереди.

– Вот именно, что спереди. Только это их, кобелей, и интересует. А то, что мне иногда есть нечего, никого не колышет… А к тебе мужики валом валят. Чего молчишь? Думаешь, не вижу? Здоровый такой мужчина, красавец с приторной внешностью и похотливым взглядом.

А ведь это она про Мишу.

– Ну и что, – Анна направилась к двери, – я свободная женщина.

– А этот, что провожал тебя вчера. Не знаю уж, откуда вы приехали, но он проводил тебя прямо до двери. Я видела вас в «глазок». Роскошный мужик, просто блеск. Белые волосы, темные брови, породистый, а фигура!.. Только не кажется ли тебе, мать, что он слишком молодой для тебя? Ты уж извини меня за откровенность.

– В самый раз, – отрезала Анна и вернулась к себе, хлопнув дверью. Не хватало только, чтобы эта девица следила за мной. Вот дура. Вечно лезет не в свои дела.

– А пока вас не было, еще один приходил… – вдруг донеслось до нее. Ирина подошла к самой двери и зашептала: – Не многовато ли у вас, мадам, любовников?

– Кто приходил? – Анна рывком распахнула дверь и чуть не ударила соседку. – Кто еще приходил, пока меня не было?

– Что, любопытно, да? Сама уже запуталась в своих мужиках?

– Ирка, почему ты такая злая?

– Я не злая, а завистливая. Это мне еще моя мама говорила. Страсть какая завистливая. Никак не могу понять, что они в тебе находят.

– Так кого ты видела ночью?

– Мужчину. Ростом он как твой Григорий, да только одет ужасно. В какой-то клетчатый пиджак, черную кепку. Лица я не видела. Мне показалось, что он даже не звонил, но дверь открылась быстро, и он исчез из поля моего зрения. Я так поняла, что ты была предупреждена о его приходе и открыла ему, не дожидаясь даже звонка или стука. Но потом я вдруг вспомнила, что тебя же дома нет! Получается, что у него были ключи. А просто так ты бы ключи первому встречному не дала. Значит, он твой любовник. Гриша – номер один, «приторный» – номер два, «клетчатый» – номер три и «молодой» – номер четыре.

Анна окинула ее взглядом: халатик розовый с драконами распахнулся, обнажая полноватые бедра, глубокий вырез не скрывает кружево черного бюстгальтера, а на лице блуждает нехорошая, злая улыбка.

«Лучше иметь четырех любовников, чем смотреть до утра в полном одиночестве порнуху и жечь итальянские кастрюли». Она хотела это сказать, но не сказала. Словно этим могла осквернить самое себя.

– Смотри не сбейся со счета… – Вот теперь разговор был точно закончен. Причем разговор весьма полезный. Ведь теперь она знает, как выглядит человек, открывший дверь ее квартиры и принесший молокоотсос. Надо срочно позвонить Матайтису и сообщить об этом. А вдруг это и есть Александр Борисович Вегеле?

Омлет получился нежный, сочный, и Анна похвалила Машу.

– Вы с кем-то разговаривали на лестнице.

– Это у соседки сгорела картошка. Она забыла и оставила кастрюлю на плите. Знаешь, она сказала мне, что поздно вечером, когда я ушла, а ты спала, в квартиру зашел мужчина в клетчатом пиджаке.

– Как это зашел?

– Получается, что или я забыла запереть двери (но это исключено), или же у него были ключи от моей квартиры.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– А что делать? Я могу, конечно, пригласить сюда кого-нибудь из милиции, чтобы нас охраняли, но ведь мы же ничего не знаем о тебе, Маша. А вдруг окажется, что тебе нельзя появляться на людях? Может, ты случайно сбила кого на машине и тебя разыскивают. Еще я подумала о том, что от тебя, возможно, кто-то захотел избавиться не потому, что ты сама лично в чем-то виновата, а потому, что ты – свидетель. Невинный человек, который увидел или услышал то, что ему нельзя было видеть и слышать. Понимаешь, мне бы хотелось быть с тобой откровенной, поэтому я и говорю тебе такие вот неприятные для тебя вещи. Но ведь и я рискую, держа тебя здесь.

– Если вы боитесь меня, то я могу уйти… – Маша отодвинула от себя тарелку с омлетом и заплакала. Анна увидела, как крупные слезы капают прямо в тарелку.

– Ты извини меня, Машенька… – Она обняла ее и прижала к себе. – Я веду себя ужасно. Но это потому, что я напугана. Знаешь, о чем я подумала, когда увидела этот дурацкий молокоотсос?

– О чем? – Маша громко икнула, словно сдерживая рвущиеся наружу рыдания. А ведь она может сорваться. Нервы ее на пределе, а я ей говорю такое…

– О том, что ты сама где-то взяла эту штуку, – между тем говорила Анна, не в силах остановиться. – Взяла и поставила на столик. Мне и в голову не могло прийти, что в квартиру мог войти кто-то посторонний.

– Но зачем бы я стала это делать? Что такое молокоотсос? У кого из нас есть молоко? У тебя? У меня?

– Если бы я только знала, откуда он здесь взялся и что все это вообще значит… Ладно, оставим этот разговор. Я ведь уже извинилась. Ты как себя сегодня чувствуешь?

– Теперь неважно. Меня тошнит, голова кружится и болит. Я бы с удовольствием легла.

– Вот и ложись. А я поеду в город. Мне надо навести кое-какие справки. А чтобы тебя никто не потревожил, я запру тебя, помимо трех, еще и на четвертый замок, ключ от которого есть только у меня. Ни Миша, ни Гриша, никто не сможет открыть двери, пока я не вернусь.

– Значит, вы все-таки подозреваете кого-то из них?

– Нет, но их ключами могли воспользоваться неизвестные нам люди. Ты не веришь в колдовство?

– Нет.

– Вот и я тоже нет. Значит, этот молокоотсос в квартиру кто-то принес. И этот «кто-то» – вполне реальная личность. Мужчина. Больше того, его видела соседка Ира, которая сказала, что он носит клетчатый пиджак.

Анна поговорила с Машей еще немного, успокоила ее как могла, после чего позвонила Максиму, чтобы уточнить время и место встречи. Он же обещал поехать вместе с ней на квартиру Персица и Вегеле. Но телефон Матайтиса молчал, и тогда Анна, не желая больше ждать, решила отправиться в Строгино одна. Но на этот раз не на метро, а на своей машине.

Она едва дотянула до первой заправки – бак был пуст. В машине воспоминания нахлынули с новой силой. Ей не верилось, что она была способна из-за Михаила решиться на такой дикий поступок, на такую безрассудную выходку, в результате которой нажила себе кучу проблем. Захотела умереть от любви. Разве мужчина, какой бы он ни был, стоит такой жертвы? Она теперь уже почти ненавидела Михаила, и определение «приторный», данное Ириной, показалось ей даже недостаточно емким, недостаточно убедительным и оскорбительным.

Был солнечный теплый день, и Анна открыла окно. Свежий ветер ворвался в салон и словно выветрил из него все то, чтобы было связано с долгой и опасной поездкой. Это была не я.

Сергей Персиц жил в многоэтажке на улице Маршала Катукова. Анна быстро нашла его дом и квартиру. Он жил на первом этаже в двухкомнатной квартире. Она определила это, попросившись в аналогичную квартиру – только на втором этаже, якобы для того, чтобы осмотреть ее перед тем, как купить ее у Персица. Сосед-пенсионер, с легкостью впустивший ее к себе домой, вытаращил на нее глаза.

– Как вы сказали, гражданка? Хотите купить квартиру у Сергея?

– Ну да. Он же в Ростов собирается. Так мне, во всяком случае, сказали в агентстве по недвижимости.

– А вы сами-то с ним разговаривали? – спросил он осторожно.

– Конечно.

– И давно?

– С неделю тому назад.

– Значит, вы ничего не знаете?

– А что я должна знать? Неужели он уже продал квартиру? – Она изображала из себя полную идиотку.

– Сережа умер. Он погиб.

– Как так? – Она прикрыла рот рукой и подумала в этот момент, что и не подозревала о том, сколько в ней цинизма и жестокости.

– Он разбился в автокатастрофе.

– А жена?

– Какая жена? У него не было жены.

– Вы извините, я веду себя, наверное, крайне эгоистично, но ведь я не была знакома с ним… просто я подумала, что, раз он погиб, может, его жена или кто-то из близких продадут мне эту квартиру? Понимаете, меня очень устраивает этот район.

– То, что жены у него нет, это точно. Женщины у него, конечно, были, вернее, девушки молоденькие, но жил он один. Хороший парень был, видный, положительный, зарабатывал хорошо. Мне нравятся такие. Терпеть не могу лентяев и пьяниц. А Сергей не пил. Музыку любил. Бывало, как врубит, аж стены дрожат… Но я не в обиде на него, нет. Жалко парня. Его брат приезжал из Ростова, ко мне заходил. Спрашивал тоже про него. Тот должен был сказать ему что-то важное. Он вот, как и вы, думал, что он собирается жениться. Но нет, не собирался. А если и собирался, так это только одни мысли были. Посудите сами, если бы у него была невеста, разве она не пришла бы на похороны, не явилась бы в морг? Ведь все соседи знали, что он умер.

– Наверное, вы правы…

– Конечно, прав.

– А еще кто-нибудь его спрашивал? Кто-нибудь к нему приходил, не знаете?

– Вы все думаете, что квартира продается?.. Я понимаю вас. Сейчас купить квартиру, какая тебе нравится, трудно. Везде одни жулики. Вы мне оставьте свой телефон, и если его брат приедет сюда и захочет продать эту квартиру, то я вам перезвоню. Обязательно.

– Да? Хорошая идея… У меня, правда, есть один план. Понимаете, там, в агентстве, где мне сказали, что эта квартира продается, я слышала, что и его друг, друг Сергея, тоже продает свою квартиру, но только прямо возле метро «Щукинская». Вы не знаете никого из его друзей?

– На «Щукинской» – то? Что-то не припомню. Но вы можете узнать о нем от Сашки Ковалева. Он в нашем же доме живет. Тоже друг. Правда, недавно сломал ногу и не смог поехать на похороны Сергея в Ростов. Думаю, он вам поможет…

Вот это было настоящей удачей. И Анна, оставив свои координаты разговорчивому и приветливому соседу, отправилась к Ковалеву.

Ее несколько удивило, что дверь квартиры, в которой жил друг или приятель покойного Персица, оказалась незапертой. И даже не столько удивило, сколько испугало. Как можно оставлять квартиру открытой, доступной всем и каждому? Но, с другой стороны, если у человека сломана нога, то на каждый звонок не находишься даже на костылях.

На ее звонок откликнулся сам хозяин.

– Входите! – крикнул он из глубины квартиры, даже не предполагая, кто к нему пришел.

Анна вошла и закрыла за собой дверь. В большой комнате она увидела сидящего в инвалидной коляске молодого мужчину, лицо которого заросло щетиной, но тем не менее произвело на нее довольно благоприятное впечатление. В комнате было чисто, в открытое окно врывался свежий ветер, от которого колыхались и надувались парусом прозрачные зеленые занавески.

– У вас все открыто… – сказала она первое, что пришло ей в голову. – Вы не боитесь?

– Нет. У меня нечего брать.

У него были спокойные голубые глаза, высокий открытый лоб и низкий, чуть хрипловатый голос.

– Вас зовут Александром?

– Да. А вас?

– Меня – Анной.

– Очень приятно. Присаживайтесь, Анна. – Он улыбнулся. – Знаете, меня в последнее время не часто удостаивают своим вниманием такие красивые женщины, как вы. Вы по делу или как?

– А разве можно прийти к незнакомому человеку не по делу?

– Конечно. Не вижу ничего предосудительного в том, что люди приходят друг к другу просто так, чтобы пообщаться, поговорить о чем-то приятном, выпить чего-нибудь, расслабиться… Вы извините, что я все это вам говорю, но мне здесь так скучно, так тоскливо, что просто выть хочется.

– Вы женаты?

– Да. Но моя жена вот уже два месяца как в Ташкенте. В командировке. Она искусствовед. Поэтому я такой небритый. Не для кого бриться, понимаете?

– Да. Скажите, Александр…

– Можно просто Саша.

– Хорошо, Саша. Скажите, вы давно сломали ногу?

Она вдруг представила себе, что это он, человек со сломанной ногой, приходил к ней ночью, чтобы открыть дверь ее же ключами, войти и поставить на столик эту молочную штуковину. Помня наставления Григория и Матайтиса о том, что ее повсюду может подстерегать опасность, она с самого начала решила подозревать всех. Даже этого симпатичного парня с щетиной недельной давности. А почему бы и нет?

– Десять дней тому назад. Вы что, из поликлиники?

– Нет. Я – знакомая вашего погибшего друга, Персица.

– Сергея? – Лицо его мгновенно стало серьезным, а на лбу обозначились складки. – Вы его знакомая? Теперь понятно…

– Что понятно?

– Да то, что я ждал вас. Я жду вас с того самого момента, как с ним произошло это трагическое происшествие.

Он имеет в виду катастрофу и смерть Персица? Или было что-то еще, о чем я не могу знать, но должна была знать знакомая ему женщина?

– А что он рассказывал вам обо мне?

– Разве вы не знаете Сергея? Да он никогда в жизни не стал бы рассказывать мне о своих женщинах, если бы не эти странные обстоятельства… не звонок…

– Саша, расскажите мне, пожалуйста, все, что вам известно об этом.

Она сильно рисковала, обращаясь к нему с этой просьбой. Ведь это он, судя по всему, хотел что-то услышать от нее. Но что?

– Ведь вас послала та девушка?

– Предположим.

– Вы словно не доверяете мне… Ведь вы пришли от той девушки, у которой пропал ребенок?

– Да, я пришла от нее…

Вот и все. Одной этой ошибки вполне достаточно, чтобы меня убили. Убрали. Растворили в кислоте. Зачем я призналась ему в том, что знаю Машу? И зачем я вообще пришла сюда? Никакой он не калека. Он сейчас вскочит на свои крепкие молодые ноги, достанет из кармана «пушку» и размозжит мне череп…

– Я сразу понял, что вы – это не она. Вы не обижайтесь, но той девушке должно быть лет двадцать, не больше. Сергей поехал в Ростов на машине и уж не знаю, как и где встретил по дороге девушку. С ней что-то случилось, кажется, ее даже били… Но главное, она сказала, что родила девочку. В роддоме. А также запомнила имя медсестры, которая принимала у нее роды. У меня много знакомых медиков. А у этой медсестры редкое имя, очень редкое, Аниса. Да что я говорю вам, вы и сами, наверное, все это знаете… Вы мне лучше скажите, что с этой девушкой? Она тоже была в той машине? Или ей повезло, и он до того, как с ним случилось несчастье, отвез ее в больницу?

– Она была там, к несчастью. И ничего не помнит. Совершенно. А я тоже была на этой трассе, и мне удалось вытащить эту девушку из разбитой машины. Я видела вашего друга, Саша. Он был мертв. Сначала я подумала, что это ее муж или брат. Но теперь понимаю, что они прежде даже не были знакомы.

– Она сейчас в больнице?

– Нет. Я не осмелилась везти ее в больницу, и на это у меня, поверьте, были свои причины.

– Ужасная история… Выходит, он подобрал девушку и вместе с ней слетел с трассы… Но она жива, и это главное. Вы удивили меня. Удивили, честное слово. Она сейчас у вас?

– Да. Понимаете, Саша, у нее на запястьях были бирки. Клеенчатые, похожие на те, что привязывают к ручкам новорожденных. Но на них написаны очень нехорошие слова. Вам об этом ничего не известно?

– Нет. Сергей позвонил мне из машины и сказал, что у него в салоне находится девушка. Она то отключается, то снова приходит в сознание. Почти ничего не помнит, даже своего имени. Но не проститутка. Хотя сначала он принял ее именно за проститутку. Ведь она лежала прямо на обочине и довольно далеко от Москвы и была почти голой. Он подобрал ее, надел на нее свои вещи и уложил на заднее сиденье. Затем позвонил мне и попросил выяснить, в каком роддоме работает медсестра Аниса. Потому что именно она принимала роды.

– И вы выяснили?

– Да. У меня есть даже адрес этого родильного дома. На Ленинградском проспекте…

– Продиктуйте, пожалуйста… – И Анна торопливо записала за ним адрес и телефоны. – Но как же вам удалось?

– Знакомых много, а тут повезло: приятельница моей жены работает в кадрах на Пироговке. Я выяснил, в каком родильном доме работает Аниса, меньше чем за сутки. Причем не двигаясь, как вы понимаете, с места.

– Вы даже представить себе не можете, как помогли мне. Ведь я же ничего о девушке не знала, совершенно. А в голову лезут всякие мысли.

– Все правильно. Людям сейчас нельзя доверять. Повсюду сплошной криминал. А что там, на бирках-то, было? Какие слова?

– На одной написано «Имя – Стерва», на другой «Профессия – Сволочь».

Саша Ковалев даже присвистнул.

– Вряд ли это шутка. Так не шутят. Видимо, кому-то крепко насолила эта девчонка. Но Сергей мне об этом ничего не сказал. Хотя, как я вам уже говорил, он не из болтунов, лишнего никогда не скажет. И мне не верится, что его больше нет. Что он никогда не позвонит и не войдет в эту дверь, не спросит: «Старик, как дела?» Жалко ужасно его. Такой был парень. С ним о чем угодно можно было поговорить. Душевный, но скрытный.

– Саша, можно я вас кое о чем спрошу?

– Да спрашивайте, конечно.

– Его брат, тот самый, что был здесь, в Москве, который приезжал за телом…

– Я понял. У него только один брат, Славка, и он очень его любил…

– Так вот. Он сказал в морге, когда приехал за телом, что Сергей собирался сообщить ему что-то очень важное. Он произнес такую фразу: «Теперь, старик, моя жизнь круто изменится. Только ты должен мне в этом помочь».

– Да? Интересная фраза.

– Брат подумал, что речь идет о женитьбе. Правда, мне непонятно, чем этот Слава мог бы помочь Сергею в этом случае? Уговорить кого-то выйти за Сергея замуж? Но это же глупо.

– Конечно, глупо. Сергей умел обращаться с женщинами, и, уж если бы он решился связать свою жизнь с женщиной, он не стал бы просить помощи у брата, это я точно знаю.

– Но какая-то женщина у него, наверное, была. Может, вы просто не в курсе, что он собирался жениться?

– Он встречался с одной. Олей зовут. Но я не знаю ни ее адреса, ни телефона. Только то, что она работает официанткой в каком-то кафе около метро «Октябрьское Поле».

– Вы ее никогда не видели?

– Видел однажды…

– Как она выглядит?

– Высокая, красивая брюнетка. Не думаю, что Сергей женился бы на официантке. Думаю, у них была просто связь. Он любил красивых женщин.

– Спасибо вам, Саша. Особенно за роддом. Может, мне удастся найти эту медсестру.

– Вы позвоните мне тогда? Запишите мой телефон…

Они обменялись телефонами, после чего довольно тепло расстались.

Анна вышла на улицу с чувством выполненного долга. Теперь-то она точно знала, что Маша никакая не преступница, что она жертва. Что у нее есть ребенок, крохотная девочка… А бирки… когда-нибудь и это прояснится. А пока надо срочно звонить Матайтису и просить его помочь разыскать девушку по имени Оля, работающую официанткой в кафе рядом с метро «Октябрьское Поле». Может, она знает о Сергее что-нибудь такое, что прольет свет на фразу о том, что его жизнь могла бы круто измениться. Хотя какая теперь разница, если Сергея уже нет в живых.

Она села в машину и медленно выехала со двора, думая о Сергее Персице и о том, что Маша, несмотря ни на что, все-таки родилась в рубашке. Попасть за одно утро в два переплета – быть кем-то избитой и оказаться на дне оврага в искореженной машине – и остаться после этого в живых?

Двигаясь по Строгинскому шоссе в сторону моста, ей показалось, что уже слишком долго почти впритык к ее машине едет побитая, в пятнах ржавчины, темно-синяя машина «Жигули». Она бы, может, и не заметила ее, если бы не эта ржавчина, этот убогий и потрепанный вид машины. Она прибавила скорость, и синее корыто тоже. Когда она на большой скорости вырвалась на мост, синяя машина слегка отстала. Мне кажется или меня кто-то преследует? Чертовщина какая-то…

На Новощукинскую улицу она въехала уже без «хвоста», но сердце ее бухало в груди, как если бы за ней мчались и выли милицейские сирены. Какая же я трусиха. Если я так буду реагировать на каждую следующую за мной машину, то я скоро сойду с ума. И только она об этом подумала, уже двигаясь в сторону улицы Народного Ополчения, как снова увидела рычащую сзади и фыркающую дешевым бензином синюю развалину. А что, если этот идиот просто движется в центр, как и я? Ведь это единственная дорога.

Она опять прибавила газ и резко свернула на Маршала Конева. Синяя машина – за ней. И тогда она решила остановиться. И хотя это решение далось ей с трудом, потому что она все еще никак не могла поверить, что эта машина действительно едет именно за ней и водитель, сидящий за рулем, преследует именно ее, она все же остановилась. Резко. Так, что завизжали тормоза. Грязная и помятая машина медленно проехала мимо и свернула направо. Пот катился градом по лицу Анны. Ну вот, я ошиблась. Теперь можно спокойно ехать. Что мог подумать водитель? Наверное, свернув в переулок, он рассмеялся про себя и подумал, что все женщины за рулем – круглые дуры. А еще – трусихи.

Она завела мотор и покатила на улицу Маршала Тухачевского. Там она намеревалась развернуться в одном из тихих дворов и вернуться на Волоколамку, оттуда уже на Ленинградский проспект, где находится родильный дом с медсестрой Анисой. Но когда она выехала на Ленинградский проспект и стала отсчитывать номера домов в поисках роддома, ее настигла все та же синяя развалина. Стекла машины были забрызганы грязью, хотя на улице было сухо и машины вокруг сверкали чистотой. Анна попробовала было оторваться, но противная грязная машина ехала за ней почти до самого ее дома. Оставив машину под своими окнами, Анна почти бегом вбежала в подъезд и, ломая ногти, принялась отпирать двери. Когда же она оказалась в квартире и заперлась изнутри, сердце ее готово было выскочить из груди от страха. Она задыхалась, ноги подкашивались, а в горле застрял крик.

– Маша! За мной следили! Ты слышишь меня? – Она вбежала в спальню, но Маши там не оказалось. – Маша, ты где?

Но ей никто не ответил. Тогда она заглянула в ванную, туалет, кухню – Маша пропала. И лишь запах табака заставил ее подойти к двери, ведущей на балкон. Она приблизилась к ней и увидела сидящую в плетеном кресле Машу, курящую сигарету.

– Привет… Вы извините, что я курю… но нашла в кухне пачку и не смогла удержаться… – сказала Маша, стряхивая пепел и улыбаясь Анне. – Вы такая бледная. Что-нибудь случилось?

Глава 8

Истерика

– Что нового?

– Ничего особенного… – Маша выбросила на улицу недокуренную сигарету, словно стесняясь курить при Анне.

На кухне Анна увидела блюдо с жареной курицей и поняла, что Маша провела утро за плитой.

– Наверно, тебе стало гораздо лучше, раз ты приготовила обед, да еще и куришь. Голова уже не кружится?

– Нет. Все в порядке.

– Посторонних предметов в квартире больше не обнаружила?

– Предметов – нет, а вот один почти посторонний приходил. Ваш бывший муж – Григорий.

Анне не понравился ее ироничный тон, но она не подала виду.

– И что же ему было надо?

– Сначала я не хотела ему открывать. Но потом он уговорил меня. Сказал, что у него к вам одно важное дело. И оставил вот это. – С этими словами Маша достала из кармашка пижамной куртки конверт и протянула Анне. – Мне кажется, что это деньги. Конверт заклеенный, но все равно видно, как просвечивают доллары.

– Интересно… – Анна вскрыла конверт и увидела довольно внушительную пачку стодолларовых купюр. – И с чего это он так расщедрился? Не иначе как ему что-то нужно от меня…

– А вы разве не догадываетесь что?

– И что же?

– Да он же любит вас, Аня. И ревнует страшно к этому…

– …«приторному»?

– Вы его так называете? – смутилась Маша.

– Нет, так его называет моя не в меру любопытная соседка Ирина.

– Она, кстати, тоже звонила в дверь, но я ей не открыла. Она уже поняла, что в квартире кто-то есть, но я даже голоса не подала.

– Ты правильно сделала. Она сгорает от любопытства и зависти. Так что в следующий раз, когда почувствуешь запах гари, знай, это горит не картошка на плите, а плавится сама Ирина.

– Она не замужем?

– Попала в самую точку.

– Я вот тоже не замужем. Но не испытываю ни к кому ни зависти, ничего такого… – произнесла Маша. – Все же разные.

– Значит, ты вспомнила, что не замужем?

– Да, вспомнила. Да только не знаю, как это вышло. Просто слова вылетели, и все.

– А как ты себя чувствуешь?

– Вы уже спрашивали. С головой все в порядке, но там продолжает идти кровь и все болит. Может, меня изнасиловали? Что вам сказали врачи, которые обследовали меня? Сказали, чтобы вы молчали? Вам запретили говорить? Чтобы не травмировать меня?

Анна не знала, что ей и ответить. Ей было трудно определить, какое известие доставит ей меньше боли: солгать и сказать ей, что ее изнасиловали, чтобы хоть как-то объяснить ее физическое недомогание, или же сообщить правду о том, что она родила ребенка? И то и другое было способно повергнуть ее в шок, повредить и без того травмированный рассудок, заблокированную память. Но если с мыслью об изнасиловании женщина в силах справиться самостоятельно, поскольку речь идет исключительно о ней, о ее теле и душе, то известие о пропаже новорожденного ребенка способно разрушить психику роженицы до основания. Так, во всяком случае, представлялось на тот момент никогда не рожавшей, но с трепетом относящейся ко всему, что было связано с материнством, Анне. Однако она выбрала более нейтральное и безболезненное объяснение Машиному состоянию, которое пришло ей в голову неожиданно и в котором она увидела свое и Машино спасение. Операция! Она перенесла операцию. А почему бы и нет, тем более что это на восемьдесят процентов – правда. Ей же наложили швы? Наложили. Это реальность, которую подтвердит любой гинеколог, к которому она сможет обратиться, как только будет в состоянии самостоятельно перемещаться в пространстве. И тогда ей будет не в чем упрекнуть меня. А когда к ней вернется память и она вспомнит, где оставила своего ребенка, к тому времени ее психика, даст бог, придет в норму, и она сможет адекватно воспринимать происходящее.

– По гинекологии у тебя все в порядке. Просто в результате нервного потрясения… – начала она, но ее слова были резко прерваны истеричным выкриком Маши:

– Вы все врете. Какое такое потрясение, если у меня болит низ живота и ломит поясницу? Я ударилась башкой, а болит в самом низу.

– Разве ты не знаешь, почему у тебя болит живот? – попыталась она образумить ее и напомнить ей, в каком случае у женщины могут возникнуть характерные боли.

– У меня там швы… Я же чувствую. И они болят. Меня зашивали. Как тряпичную куклу… Я помню это. Мне было больно, ужасно больно, и я кричала. И не надо ничего скрывать от меня. Больше, чем я сама скрываю от себя, уже никто не скроет… Мне страшно, понимаете? Страшно. Что со мной сделали? Кто? И что это за бирки? Я никому и никогда не причиняла боли. У меня нет врагов.

Маша разошлась.

– Машенька, я прошу тебя, успокойся. Тебе нельзя волноваться. Если ты сейчас не прекратишь кричать, я вынуждена буду вызвать врача, он сделает тебе укол… Возьми себя в руки, постарайся успокоиться. И больше не кури. Тебе нельзя.

– Вас не было целое утро. Вы же ездили на квартиру к этому парню, с которым я была в машине. Почему ничего мне не рассказываете? Кто он?

– Откуда тебе известно, где я была?

– Подслушала ваш телефонный разговор. Вы говорили об этом Персике с каким-то Максимом. И что? Вы видели его квартиру? Разговаривали с соседями? Что-нибудь узнали?

– Да, Машенька. Узнала. Но ты и меня пойми. Мне трудно определить, что тебе можно сейчас рассказывать, а что – нет. Ведь стоит мне сказать что-то, не подумав, как у тебя снова начнется истерика. Я боюсь за тебя…

– Так что сделал мне этот парень? Этот Персик, черт бы его побрал?

– Ты становишься агрессивной. Но я отвечу тебе. Этот парень, Сергей, подобрал тебя на обочине. Ты лежала на обочине дороги, раздетая, со следами побоев на теле. Сначала он принял тебя за… сама понимаешь кого…

– За шлюху дорожную, понятно. И что же?

– Но потом, когда ты очнулась… Ведь ты же была без сознания. Так вот, когда ты очнулась, он стал расспрашивать тебя обо всем, что с тобой случилось… Он одел тебя в свою одежду и повез с собой в Ростов.

– Куда? В Ростов? Но зачем?

– Он ехал к своему брату в гости. Собирался сообщить ему что-то очень важное.

– И что дальше? И кто вам обо всем этом рассказал, если его уже нет в живых? Вы что, сочиняете все это на ходу?

– Зачем ты так. Я говорила с его другом, которому он позвонил прямо из машины, чтобы спросить, в каком… – она чуть не проговорилась про родильный дом, – в каком округе работает его родственник, милиционер. Он рассказал ему, что подобрал девушку на дороге и что она не помнит своего имени…

– А при чем здесь милиционер?

– Он хотел временно оставить тебя на одном из постов ГИБДД, чтобы за тобой приехала милиция и «Скорая»… Он же понимал, что тебе требуется медицинская помощь…

Я совершенно не умею лгать. Она и так презирает меня, а сейчас и вовсе влепит мне пощечину, и правильно сделает. Ведь тогда я не выдержу и расскажу ей, что она родила девочку.

– Сколько их было? – вдруг низким голосом, глядя на Анну исподлобья, спросила Маша и замерла в ожидании услышать нечто очень страшное и неотвратимое.

– Ты о чем?

– Сколько было этих… насильников? Ведь вы же все знаете!

– Не было никаких насильников, Маша…

Она поняла, что не в силах больше придумывать всякие небылицы. Открыла было рот, чтобы сказать Маше правду, как раздался телефонный звонок. Она схватила трубку и сразу же ушла с ней на балкон, чтобы Маша не могла ее подслушать. Звонил Матайтис.

– Анна, мне надо срочно с вами встретиться. Это очень важно. Пожалуйста, не выходите из дома и никому не открывайте дверь. Дело куда более серьезное, чем я предполагал.

– Что случилось, Максим?

– Только не по телефону.

– Вы ищете повод, чтобы прийти ко мне?

– Это больше, чем повод, – ушел он от прямого ответа. – Вам грозит опасность.

– Хорошо, приезжайте. У меня тоже есть для вас новости. Заодно и пообедаете.

Она вернулась на кухню. Маша нарезала большим ножом хлеб и даже не повернулась в ее сторону, словно ее присутствие для нее теперь ничего не значило.

– Маша, сейчас ко мне приедет один мой знакомый, при котором я попрошу тебя вести себя спокойно и не провоцировать меня, не злить… Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, но не стоит срываться на мне. Это Максим, тот самый, что помог мне выяснить, кому принадлежала машина, и он же сообщил мне адрес Персица.

– Я не буду. И вообще мне пора уходить от вас. – Она зябко передернула плечами и судорожно вздохнула. – Я не хочу быть вам в тягость. Вот только вспомню, где жила и как меня зовут, так сразу же уйду. Я устала от этой неопределенности и от вас. Вы постоянно от меня что-то скрываете, и меня это раздражает и злит. Лучше бы вы набрались решимости и рассказали мне все. Это помогло бы мне поскорее все вспомнить. Я уже и так чувствую, что вот-вот что-то вспомню… Например, свою комнату. Я помню кровать, застеленную толстым покрывалом в розовых цветах, и вышитую подушку, на которой изображена мельница. А на другой подушке – ландыши. Много ландышей. Вот так-то вот.

– Хорошо, мы поговорим об этом позже. А сейчас перекуси и иди к себе. Я встречу Максима и покормлю его обедом. – Анна открыла холодильник, достала банку с маринованными грибами и консервный ключ.

«Он что, тоже ваш любовник?»– послышалось ей, и она от неожиданности чуть не выронила банку. Обернувшись, она увидела Машу, спокойно, с невозмутимым видом сидящую за кухонным столом и играющую с солонкой. Она не могла так сказать. Просто не посмела бы. Какая дерзость! Несколько мгновений Анна, не отрывая взгляда, следила за ней, пытаясь понять, на самом ли деле Маша произнесла эту оскорбительную для нее фразу или нет, но, так ничего для себя и не выяснив, вернулась к своему занятию – открыванию банки с грибами. Ее не оставляло неприятное ощущение фальши, возникшее между ними, и от этого становилось просто невыносимо. Получалось, что она, приютив под своей крышей незнакомого ей человека и всем сердцем желая ему только добра, сделалась для него мишенью для насмешек. Иначе как можно объяснить эту мерзкую фразу? Разве не желанием унизить Анну и представить ее молодящейся и потерявшей всякий контроль за своими чувствами женщиной, цепляющейся из последних сил за мужчин?

Горькая обида захлестнула ее, и она вдруг поняла, что не сможет больше по-прежнему относиться к Маше. Она так расстроилась, что даже движения ее стали вялыми. Она разогрела Маше вчерашний суп, поставила перед ней тарелку и, не в силах больше находиться с ней рядом на кухне, молча ушла в комнату. Села на диван и обхватила лицо руками. Ей вдруг захотелось остаться совсем одной. Чтобы не было рядом ни Маши, ни Миши, ни Гриши, ни даже Максима Матайтиса. И тогда ей не придется выслушивать оскорбительные для нее намеки, краснеть при упоминании мужского имени. Она уже не так молода, чтобы влюбляться и принимать у себя мужчин. И ей надо смириться с этим.

– Извините меня, пожалуйста… – Маша неслышно вошла в комнату, села рядом и положила голову ей на колени. – Я просто разозлилась. Не смогла сдержаться, чтобы не сказать вам грубость. Но на самом деле я так не думаю. Ведь я же прекрасно понимаю, что вам приходится встречаться с этими мужчинами, чтобы они давали вам денег для меня. На мое лечение. Я поступила подло. Просто как свинья. Простите меня, я вас очень прошу…

Анна, растроганная раскаянием Маши, обняла ее и поцеловала.

– Машенька, и ты меня тоже прости. Я действительно веду себя довольно легкомысленно, чем невольно вызываю твое раздражение. Ведь я же понимаю, что ты, уверенная в том, что подверглась насилию, видишь в мужчинах прежде всего зверей, животных. Но тебя никто не насиловал, поверь мне.

– Но тогда что же произошло со мной?

– Как сказал доктор, – она вернулась к своей спасительной версии, только чтобы не говорить ей про ребенка, чтобы не нанести новую травму, – ты, возможно, перенесла несложную гинекологическую операцию. Скоро боли прекратятся, швы зарастут…

– Швы… Да, да… я помню…

– Да. Причем выполненные профессионально. Ты веришь мне?

Лицо Маши сразу же просветлело.

– Как же я благодарна вам за эти слова. А я ведь действительно с ума сходила при мысли, что меня изнасиловали. Все затуманилось перед глазами, и я стала злой, очень злой. Еще мне хотелось плакать или даже кричать. Вот я и выместила свое зло на вас… мне стыдно. Жутко стыдно. Только теперь появились новые вопросы. Операция – это понятно. С кем не бывает. Но меня же кто-то бил, я разглядела свое тело в зеркало, когда мылась. Причем били даже по лицу. А еще эти злополучные бирки. Знаете, о чем я сейчас подумала? А что, если я на самом деле злая и отвратительная?.. Ведь вспылила же я сейчас, сказала вам гадость. Я не знаю своего характера, не знаю, чем я занималась до того, как со мной все это произошло. И теперь мне страшно, что когда я все вспомню, то возненавижу себя. А вы – возненавидите меня. А мне бы так хотелось, чтобы вы были моим другом. Вы – удивительная. Вы, если хотите, сумасшедшая. Сейчас таких нет. Вы так много делаете для меня, а я ведь вам никто. Я вам нагрубила, а вы разогрели мне суп. Это невозможно понять. Это непостижимо.

Раздался звонок. Обе женщины вздрогнули.

– Ну вот, из-за меня вы не успели приготовить обед для Максима.

– Ничего страшного… Там почти все готово.

– Я уйду в спальню и обещаю, что не буду подслушивать.

Маша еще раз обняла ее и закрылась в спальне. Анна впустила Максима.

– Ужасно рад вас видеть. – Лицо его сияло. – Постоянно о вас думаю, честное слово.

– Максим, проходите. Сейчас пообедаете и за столом расскажете, что же стряслось. Я и так после вашего звонка места себе не нахожу.

– Есть из ваших рук! Представляю, какое это наслаждение…

– Максим, вы ведете себя крайне несерьезно. Мне становится не по себе от ваших слов. Я стала даже подумывать о том, чтобы прекратить это расследование и забыть о существовании всех тех, кто косвенным образом замешан в истории с Машей. Я нахожусь в постоянном напряжении, меня все это выматывает… – Присутствие этого красивого молодого человека ее смущало, и она говорила, как ей казалось, все невпопад.

– Вы устали, я понимаю. Но то, что вы сейчас сказали, имеет непосредственное отношение только ко мне, не так ли? Вы хотите, чтобы я ушел, и тогда вы обратитесь за помощью к кому-нибудь другому?

– Признаться, да… – Она произнесла это и почувствовала, что снова совершила ошибку. Сейчас он развернется, уйдет, и я его больше никогда не увижу. А мы с Машей останемся без защиты. Ко мне будет приходить Гриша, время от времени – Миша, и жизнь моя превратится в настоящее болото, в пошлости которого я когда-нибудь и захлебнусь.

– Но я не уйду, вот в чем дело. – Максим не придал особого значения ее словам.

– Хорошо, тогда будем считать, что я сказала глупость, не подумала… Пойдемте, я дам вам супу. Только прежде вымойте руки.

Она сказала это машинально и поймала себя на том, что испытывает к Максиму в некотором роде и материнское чувство.

– Я был сегодня на квартире Персица, – сказал он уже за столом. – Не хотел ехать один, тем более что мы договаривались поехать туда с вами, но у меня в том районе были дела…

– Вы лжете, Максим…

– Может, и лгу, но делаю это только ради вас. Я боюсь за вас, понимаете? Мы же ничего не знаем об этих людях…

Значит, он был там либо раньше меня, либо позже. Возможно даже, что мы были в Строгине в одно и то же время, но не встретились.

– Дело в том, что если бы мы поехали туда с вами вдвоем, мне надо было бы объяснить ваше присутствие. Ведь я был там не один. Постоять вдвоем с вами перед закрытой дверью – это одно, а вот проникнуть в квартиру на законных основаниях и оформить все это надлежащим образом – это уже другое, согласитесь.

– Вы были непосредственно в квартире?

– Конечно. Я целое утро искал человека, который по роду своей деятельности имел право там находиться. И теперь, как я понимаю, он мне даже благодарен за то, что я привел его туда…

– Что вы там нашли? Не томите.

– Для начала я хотел бы вам кое-что объяснить. Где произошла авария?

– Неподалеку от деревни Анны-Успенки.

– Какая это область?

– Кажется, Саратовская.

– Совершенно верно. Так вот, по закону расследование ведется по месту преступления.

– Не поняла.

– Авария произошла на территории Саратовской области, значит, и расследованием этого уголовного дела…

– Какого еще уголовного дела?

– Произошла авария – наверняка столкновение, – и второй водитель скрылся. Обычно в таких случаях возбуждают уголовное дело. Так вот, расследованием этого дела должны заниматься работники прокуратуры Саратовской области.

– Даже несмотря на то, что Персиц жил в Москве?

– Совершенно верно.

– То есть в Москву должен приехать работник прокуратуры Саратовской области, чтобы расследовать, кто виноват в смерти Персица?

– В принципе так. Но чаще всего происходит следующее. Прокурор из Саратова пишет письмо в Московскую прокуратуру с просьбой заняться этим делом.

– Но как? И что может сделать московский прокурор, точнее, следователь… Где он найдет ту машину, которая, возможно, врезалась в машину Персица, после чего та улетела в овраг? Я не понимаю. Это же нереально.

– Я сейчас не об этом. Персица нет. Он погиб. Меня, как вы понимаете, сегодня утром интересовал несколько другой вопрос: как проникнуть в его квартиру? И мне удалось найти следователя, ведущего это дело, который буквально на следующий день после того, как тело Персица было обнаружено, приехал на его квартиру с обыском. Это обычная процедура. Ведь это он нашел там записную книжку с адресом его единственного брата, который живет в Ростове, и вызвал его в Москву. Кроме этого, он произвел еще некоторые необходимые для следствия действия.

– Какие еще действия, если он вообще не имеет права там находиться? Ведь если у Персица есть брат, значит, квартира, по сути, его, как наследника.

– Брат сможет принять наследство по закону лишь через шесть месяцев. А пока идет следствие, за квартиру отвечает либо прокуратура, либо за ней присматривает брат. Но я не об этом.

– Но о чем же, черт вас побери?!

– Не кипятитесь. Что это вы так разволновались?

– Да потому что слишком много лишней информации. Мне нет никакого дела до его брата. И тем более зачем мне знать, следователь какой области занимается этим делом?

– Вы правы, наверное. Но я хотел рассказать все подробно. Дело в том, что еще пару дней тому назад, когда следователь побывал на этой квартире, там было все нормально, все в порядке. А вот сегодня, когда мы с ним вошли туда, мы обнаружили там настоящий погром. В квартире все перевернуто вверх дном. Распотрошен диван, кресла, кровать… Из шкафов вытряхнуты все вещи. Вы бы видели, что стало с мебелью, с посудой.

– Это воры? Мародеры?

– Мы тоже так сначала подумали, пока не обратили внимания на то, что эти мародеры или воры разбили все имеющиеся в квартире радиодетали, старые телефонные трубки, которые лежали в коробке со всяким электрическим хламом, и даже выпотрошили старый телевизор, стоявший на лоджии.

– Это не воры, – покачала головой Анна. – Это явно не воры. А если и воры, то не простые и которые знали, что искать. Причем искали что-то мелкое.

– Вот именно! У вас светлая голова.

– Думаю, что и вы с вашим следователем поняли это.

– Поняли, да только что это изменит? Зачем этому парню, я имею в виду следователя, лишние хлопоты? Он понял, конечно, что авария могла быть даже подстроена и что дело пахнет убийством, а не несчастным случаем, но ему-то зачем эти сложности? Он заинтересован в том, чтобы дело поскорее закрыть, папочку завязать и убрать на полку. Вот так.

– Странно…

– Но и это еще не все. У него же я выяснил, куда отбуксировали разбитую машину Персица. Мы даже доехали до этого пустыря, нашли ее. Вы бы видели, что с ней сделали!.. Что называется, мать родная не узнала бы.

– А разве с ней можно было еще что-то сделать? Это после аварии-то?!

– Обивка, представляете? Кто-то содрал всю обивку, разбил панель, словом, разобрал машину на атомы.

– Значит, и вправду искали что-то мелкое.

– Явно. Это просто бросается в глаза. Причем искали отчаянно, со злостью. Надо было видеть, как там все искорежено, порезано, разбито в пыль.

– Я тоже была там. – Анна опустила глаза.

– Где, на пустыре?

– Нет, в Строгине, у Персица…

– Вы шутите…

– Нет. Я была там сегодня утром.

И она рассказала ему о своей встрече с соседом Персица сверху и Сашей Ковалевым, у которого сломана нога. А также про сестру Анису и про рождение девочки. Она не сказала ему только о своем преследователе на синей разбитой колымаге.

Глава 9

Валентин

– Знаете, я немного успокоился в отношении этой девчонки. Получается, что она действительно – жертва. Потому что предположить, что она нарочно забралась в эту разбитую машину, невозможно…

– Что вы такое говорите, Максим? – Анна не верила своим ушам.

– Всякое, знаете ли, бывает. Первая мысль, которая пришла мне после того, как вы мне рассказали о том, что приютили у себя незнакомую девушку, была примерно в таком духе.

– То есть?

– Я сразу же подумал, что ее присутствие здесь не случайно.

– Я не понимаю вас.

– Мало ли желающих пожить за чужой счет, выдавая себя за жертву…

Слушая Матайтиса, Анна думала о том, что профессия не может не наложить отпечаток на личность человека. Вот и Максим видит в каждом человеке потенциального преступника. Даже в Маше, которую она подобрала в разбитой машине, лежащей в овраге. Хотя кто знает, не будь у девушки характерных признаков роженицы, может, Анна и сама нашла бы повод подозревать Машу. Особенно если вспомнить эти проклятые бирки. Мало ли беспутных мошенниц населяет огромную Москву, какие только истории не выдумываются талантливыми преступницами, чтобы поудобнее устроиться в этой жизни. Но к Маше это не относится. Особенно теперь, когда они знают, что она действительно родила ребенка.

– И что же теперь делать? Вы будете искать эту сестру Анису?

– Конечно. Я знаю этот родильный дом, у меня там сестра рожала, – живо отреагировал Матайтис.

– И что вы скажете ей?

– Если бы я знал настоящее имя Маши, то мне было бы, безусловно, проще разговаривать и с врачами, которые дежурили там во время ее родов, и с медсестрами. А так, не зная ни ее имени, ни фамилии, мне будет трудно назваться, скажем, родственником или просто другом. Для начала я должен убедиться, что она, Аниса, действительно существует. – И вдруг неожиданно: – Анна, у вас есть фотоаппарат?

– Конечно.

– Машу надо сфотографировать и показать снимок врачам. Если она и Ковалев сказали правду, то вашу подопечную непременно кто-нибудь да опознает. И вот тогда уже нам будем легче требовать объяснений.

– Да, вы правы. Я сейчас же сфотографирую ее.

Анна поднялась из-за стола, но Матайтис схватил ее за руку.

– Максим, что вы себе позволяете?

– Не хочу, чтобы вы уходили.

– Вы пугаете меня. Мне хочется вам довериться и видеть в вас человека, на которого можно положиться, но эти ваши ухаживания… Вы всегда так настойчивы?

– Всегда.

– И всегда добиваетесь своего?

– Конечно.

– Тогда мне придется вам кое-что объяснить.

Она вернулась на свое место и посмотрела Максиму в глаза.

– Понимаете, Максим, я хоть и развелась с Винклером, но мы продолжаем жить как муж с женой, – лгала она во свое спасение. – Я хочу, чтобы вы это себе уяснили. Кроме того, у меня есть любовник. Так что у вас практически нет шансов… – Она со слабой улыбкой развела руками, чувствуя, как фальшив ее тон.

Максим ответил сразу же и весьма основательно, словно заранее успел подготовиться к такому повороту в его пока еще виртуальном романе с Анной:

– Вот Григорий Александрович – это действительно серьезно, я согласен. И здесь мне как будто все ясно. Что же касается вашего любовника, то вы напрасно стараетесь предстать передо мной в неприглядном свете. Вы думаете, что если мне станет известно, что вы встречаетесь сразу с двумя мужчинами, то я перестану о вас думать и мечтать? Мне это безразлично. Более того, я считаю это даже естественным для такой красивой женщины, как вы. Не прогоняйте меня, я прошу вас. Конечно, я не хотел бы стать очередным экспонатом в вашей коллекции возлюбленных, я не такой человек. Я собственник, если хотите… И тем не менее…

– Тогда тем более…

– Анна, я тоже не беден, хотя и не так богат, как ваш бывший. И я вполне способен содержать вас.

Анна покраснела. Уже второй раз за день ей намекают на то, что она встречается с Григорием ради денег.

– Я могла бы сделать вид, что вы меня обидели, но не стану делать этого. Мне хочется, чтобы вы поняли меня. Дело в том, Максим, что меня с Гришей связывают длительные супружеские отношения. Понятное дело, он дает мне деньги, я этого не могу отрицать. Но ведь он мой бывший муж, понимаете? Мы с ним – друзья. Вот вы когда-нибудь были женаты?

– Конечно. Но после развода я ни разу не видел своей жены. И я не понимаю те пары, которые после развода, после шума и драки продолжают поддерживать какие-то отношения. По-моему, это беспринципно и мерзко.

– Какой вы категоричный, однако.

– Надеюсь, ваш любовник – не Борис? – вдруг спросил он прямо в лоб.

Она снова вспыхнула. За кого он ее принимает?

– Нет, и не стоит гадать. Вы его все равно не знаете.

Разговор принимал характер задушевной беседы, и Максим мог воспринять это как желание Анны раскрыться перед ним и обнажить свою личную жизнь. Но если даже это и так, то он не должен был об этом догадаться. Поэтому пора было сворачивать разговор и заниматься делом. Сфотографировать Машу, например.

– Неужели я вам совсем не нравлюсь? – Он обволакивал ее своим нежным голосом и многообещающими взглядами. Анна чувствовала, как тает под его мужским обаянием, как теряется, краснеет.

– Нравитесь. Вы молоды, красивы, обаятельны. Но я не хотела бы говорить на эту тему. Сейчас для меня самое важное – это найти человека, который бы помнил Машу и назвал ее настоящее имя. И уже тогда мне будет проще найти ее близких, родственников, друзей. Тогда мы сможем узнать ее адрес и выяснить, чем она занималась и кем была. И когда мы выясним это, то будет нетрудно вычислить, кто же так жестоко обошелся с ней, кто привязал к ее рукам бирки и, главное, за что. А потом попробуем отыскать ее ребенка. И вот когда мы все это узнаем и Маша вернется в свою жизнь, я, быть может, буду воспринимать все окружающее меня не так мрачно, как сегодня…

– Я понимаю. Вы хотите сказать, что вам сейчас не до меня?

С ним бесполезно было разговаривать. О чем бы они ни говорили, у него все сводилось к одному: он желал выяснить, как она к нему относится и есть ли у него шанс в отношении нее.

– Максим, мы когда-нибудь продолжим этот разговор, но только не сегодня, прошу вас…

Она поднялась и решительно направилась в гостиную, где взяла фотоаппарат, после чего заглянула в спальню к Маше.

– Ты как?

Маша, оторвав от подушки розовую щеку, улыбнулась ей чуть ли не заговорщицки. Чувствовалось, что она наконец успокоилась.

– Мы с Максимом решили сфотографировать тебя.

– Зачем? На память?

– И на память тоже. Но если серьезно, то твоя фотография поможет разыскать людей, которые были знакомы с тобой. – И Анна, не давая ей опомниться, сделала жест рукой, призывающий Машу выпрямиться и чуть приподнять голову. – Вот так отлично. (Щелк.) Теперь в профиль, волосы только поправь. Хорошо. (Щелк.) А сейчас улыбнись… Молодец.

Она сделала еще несколько кадров и поспешила покинуть Машу. В кухне она призналась Максиму, что больше всего боялась, что Маша откажется позировать.

– Но почему? – не понял он, вскрывая аппарат и доставая оттуда пленку.

– Мало ли что может прийти ей в голову. Тем более что она так часто упоминала про какие-то вспышки, фотографирование, фотоальбом. Я даже предположила, что она была фотомоделью.

– Так вы подкиньте ей какие-нибудь журнальчики, поговорите с ней о кастингах, фотографах, просмотрах, фотостудиях. Побольше терминов, вопросов, способных вызвать ассоциации и пробудить память.

Позвонили. И Анна почувствовала, как задрожали ее руки, как неприятно засосало под ложечкой. Она была уверена, что и на этот раз весь вечер будет испорчен визитом Михаила, запутавшегося в своих чувствах к невесте и представлениях о браке в целом. Мысль о том, что Максим прямо сейчас, словно по заказу, увидит ее любовника, повергла ее в уныние. И это в тот момент, когда она поняла, что ей нравится этот красивый парень и что она все то время, что он находился рядом, с трудом подавляла в себе желание прикоснуться к его светлым волосам, провести рукой по его длинным изящным пальцам, почувствовать на своих губах его губы.

Она, не в силах подавить в себе тяжкий вздох, пошла открывать. И была крайне удивлена, когда увидела на пороге высокую молодую женщину в сером костюме. Пол-лица ее закрывали огромные солнцезащитные очки.

– Вы Анна Винклер? – спросила она своим маленьким пунцовым ртом. Голос ее – сипловатый, высокий – неприятно резанул слух, и Анна даже поежилась. Что-то знакомое читалось во всем ее облике. Где-то она уже видела эту женщину? Или нет? Трудно определить, когда очками закрыто пол-лица.

– Да, это я.

– Пожалуйста, позовите Григория Александровича. Это важно, это срочно, это вопрос жизни и смерти. Я по делу, не подумайте ничего такого…

– Но здесь его нет, уверяю вас. Мы с ним давно расстались и не живем вместе.

– Вы лжете. Он здесь, у вас. Он сам сказал мне об этом сегодня. Прошу вас, позовите его, иначе мне придется самой… – Она не договорила и кинулась на Анну, едва не сбив ее с ног, и закричала в приоткрытую дверь: – Григорий, ты здесь?

Кто бы ни был в квартире, этот голос невозможно было не услышать. Он эхом прогремел на весь подъезд. И смолк так же неожиданно. А женщина, всплеснув в досаде руками и чертыхнувшись, бросилась к лестнице. Цокот ее каблучков еще звучал некоторое время, пока Анна в растерянности оставалась стоять на пороге, пытаясь осмыслить произошедшее. За спиной ее возник Максим, и она почувствовала затылком его горячее дыхание.

– Кто такая? – спросил он, как бы случайно прикасаясь рукой к ее плечу.

– Понятия не имею. Спрашивала Гришу.

– Да я уж понял.

Анна вернулась в квартиру и заперла дверь на замок. Чувство, похожее на ревность, ядовитой змеей обвилось вокруг ее сердца, замерло где-то в горле и превратилось в банальнейшее желание пустить слезу. У Григория любовница? Этого еще только не хватало.

Но не успела она опомниться, как промурлыкал телефон. Не зная, кто ее побеспокоил на этот раз, Анна, боясь снова оказаться застигнутой врасплох очередной неожиданностью и предстать перед Максимом в неприглядном свете, как это произошло только что в сцене с незнакомкой, удалилась с телефоном на кухню и закрыла дверь прямо перед носом любопытного и одолеваемого ревностью Матайтиса.

– Вас зовут Анна? – услышала она незнакомый мужской голос и внутренне напряглась.

– Да.

– Вы только не удивляйтесь, пожалуйста. Ваш телефон мне дал человек по имени Александр. Александр Ковалев.

– Да-да, – оживилась она. – Я слушаю вас.

– Я – брат погибшего Сергея Персица. Меня зовут Валентин.

– Вы – тот самый брат, который живет в Ростове?

– Нет, я живу в Астрахани. Я сводный брат Сергея. Узнал о его смерти, приехал, но не успел даже на похороны. А тут еще Саша сказал мне, что похоронили его в Ростове. Так что я бы в любом случае не попал на похороны. Понимаете, Анна, мне бы хотелось встретиться с вами и поговорить.

– Но о чем?

– Думаю, мы можем быть полезны друг другу. Ведь вы были с ним знакомы…

– Не совсем. Что вы хотите мне сказать?

– Я не могу больше говорить, звоню из автомата. Если вы не возражаете, я бы подъехал к вам. Назовите свой адрес. Это очень важно…

– Пожалуйста. Запоминайте… – И Анна продиктовала ему адрес.

…Она очнулась, когда поняла, что трубка уже давно живет короткими гудками, а рядом стоит, не спуская с нее глаз, Максим.

– Вы подслушивали?

– Нет, не имею такой привычки. Да и зачем мне слушать, как вы воркуете со своими любовниками. Я же не мазохист какой.

– Это вовсе не любовник. Я вообще незнакома с этим человеком. Знаю только, что его зовут Валентин и что он сводный брат Персица.

– Сводный?

– Да, это не ростовский, не родной брат. Он узнал мой телефон от Ковалева, помните, я вам рассказывала о друге Персица. Так вот, этот Валентин хочет мне что-то сказать. Возможно, он знает что-то о нем, иначе зачем ему со мной встречаться. Я только не поняла одну его фразу… Он сказал, что я была с ним, с Сергеем, знакома. Ковалев не мог ему этого сказать. Он-то знает, что я никогда в жизни не встречалась с ним. Я так понимаю, что этот Валентин скоро приедет сюда. Вы бы не могли подстраховать меня и остаться здесь еще ненадолго?

– Только на всю жизнь, – сказал, розовея, Матайтис, привлек ее к себе и быстро, по-мальчишески неловко, поцеловал прямо в губы.

Старая нимфоманка. Ты сошла с ума, Аня. Еще пару дней тому назад ты собиралась отправиться на тот свет из-за какого-то проходимца, который никогда тебя не любил и не любит, на следующий день ты отдалась по привычке своему бывшему мужу, а сегодня ты рвешь цветы наслаждения с нежного сердца этого красивого парня. Остановись, возьми себя в руки. Ты становишься смешной, наконец.

– Максим, прекрати! – зашипела она, хватая его руки и отталкивая его от себя. – Ты сошел с ума. Нас может услышать Маша. Что такое ты себе позволяешь?

– Я просто счастлив, что, во-первых, мы перешли наконец на «ты» и что тебе позвонил не любовник. А во-вторых, я чувствую, что нужен тебе, понимаешь?

– Для следователя прокуратуры ты слишком романтичен, нежен и молод. Я совершенно иначе представляла себе работников этого сурового ведомства. Может, ты и не Матайтис, а может, просто приставлен к нам, чтобы охранять впавшую в беспамятство Машу.

– Ну, да, а она, Маша, – наследная принцесса маленького европейского государства, которое увидишь на географической карте лишь с помощью лупы. Могу показать тебе свои документы.

Но Анна лишь отмахнулась от него, понимая, что сморозила глупость.

– Так ты остаешься?

– Да. Если только в этом доме найдется кофе.

Анна заглянула к Маше:

– Машенька, кофе будешь?

Но Маша, свернувшись калачиком под теплым одеялом, крепко спала.

Анна вернулась на кухню, поставила на плиту турку с водой и решила спросить Максима про Вегеле.

– Если честно, то я хотел предложить тебе прокатиться к нему вдвоем. Понимаешь, чем больше времени мы будем проводить вместе, тем лучше. Ты постепенно привыкнешь ко мне и, быть может, привяжешься. Я, во всяком случае, очень надеюсь на это. Кроме того, мы познакомимся еще с одним знакомым Персица…

И тут вдруг Анну осенило:

– Но зачем нам Персиц теперь, если мы знаем о том, что он к Маше никакого отношения не имел, они не были никогда прежде знакомы. Она для него случайная попутчица, девушка, которую он подобрал прямо на дороге. Мы должны искать Анису и тех врачей, которые принимали у нее роды. Они скажут нам, какого числа и во сколько она выписалась. Жив ли ребенок? Кто приезжал в роддом, чтобы забрать ее? Какие сведения у них есть о ней самой, а также о ее возможном муже или родственниках? И адрес, конечно. Если бы мы узнали адрес, то всем бы сразу стало легче… Мы бы отвезли Машу домой, я бы пожила там с ней какое-то время, пока она не вспомнила бы, кто она и где ее ребенок…

– Ты права, наверное. Но, с другой стороны, ты так легко веришь всему, что тебе говорят.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что сказал тебе Ковалев. Откуда нам известно, в каких отношениях был Сергей Персиц с Ковалевым? И этот звонок из машины… А был ли он?

– По-моему, ты чрезмерно подозрителен. У тебя появилась другая версия?

– Да их может быть полно. Тот же Персиц… Что мы о нем знаем, кроме того, что у него в Ростове живет брат, к которому он ехал, но до которого так и не добрался.

– Но сосед сверху сказал мне, что Ковалев – друг Персица.

– Вчера был друг, а сегодня – враг. Нельзя никому верить, Аня.

– Никому?

– Только мне, разумеется. А что касается Маши, то здесь можно предположить все, что угодно. К примеру, она была подружкой Персица, собралась родить от него ребенка, но в последний момент он узнает, что ребенок не от него, и решает расправиться с ней. Он забирает ее из роддома, может быть, даже без ребенка, избивает ее прямо в машине…

– Женщину, которая только что родила, избивает? Что такое ты говоришь, Максим?

– Хорошо, не он избивает. А другой, тот, от которого она родила ребенка. Пусть отец ребенка украл девочку, избил Машу. Это могло произойти прямо у нее дома. В это время приходит Персиц, ее друг, жених, кто угодно. Видит, в каком она находится состоянии, утешает ее как может и берет с собой в поездку к брату. Возможно, в Ростове он собирался жениться на ней…

– Но зачем ему брать ее, такую больную и слабую, в долгую и утомительную поездку?

– Не знаю. Но то, что Персиц спешил к брату, это явно. Ведь если бы это была простая поездка с целью погостить, то ее всегда можно было бы отложить, особенно учитывая состояние Маши, кем бы она ни приходилась Персицу. Ее же в любом случае надо было отвезти в больницу…

Они рассуждали на тему Персица и Маши довольно долго, пока не раздался звонок в дверь.

– А это, наверное, Валентин… – Анна поспешила в переднюю. Но, распахнув двери, увидела вместо ожидаемого Валентина огромный букет роз. Букет покачнулся, и за цветами, тугими темно-красными головками роз, появилось довольное лицо Григория. – Ты?.. Но зачем? Что случилось?

– Абсолютно ничего. – Он торжественно вручил ей букет и шагнул в переднюю. – Привет, золотко.

– Привет. – Она дала себя поцеловать в щеку. – Гриша, ты так не вовремя…

– У тебя снова любовник? Аня, ты неисправима. Я же сказал, что люблю тебя, что жить без тебя не могу, а ты и дня не можешь прожить без мужской ласки…

– Ты меня не так понял. Это Матайтис, Максим, тот самый…

– А… Господи, ну это понятно. Не смущайся, вы же с ним не целовались, я надеюсь, а занимались более серьезными вещами. Я даже рад, что он здесь. Ты будто под охраной. Отлично. Подожди, не уходи, я принес тебе еще кое-что. – И с этими словами Гриша достал из кармана и протянул Анне бархатный маленький футляр. – Открой и примерь. Доставь мне удовольствие.

За какие-то доли секунды Анна уже успела представить себе Гришу в постели и даже услышала его участившееся дыхание и все те глупости, которые он скажет ей на ухо, не выпуская ее из объятий. Он пришел к ней как к любовнице с цветами и каким-нибудь колечком, чтобы переспать с ней и в очередной раз утвердиться на этом, уже успевшем слегка подостыть, супружеском ложе. Но зачем?

– Гриша, это чудесная брошь… – она разглядывала мерцающую на белом бархате золотую брошку, – но я не понимаю… Зачем все это? Ты что, собираешься возвращаться ко мне? Ты снова воспылал ко мне чувствами? Я не верю… Что-то случилось? Ты поссорился с той женщиной в сером костюме?

Она говорила это шепотом, так, чтобы ее не слышал Матайтис, но про женщину в сером костюме она почти крикнула, забывшись и поддавшись чувствам.

– Женщина в сером костюме? Ты о ком?

– Знаешь, она не представилась. Пришла сюда часа полтора назад, заявила мне, что точно знает, будто ты здесь, и стала орать как оглашенная, звать тебя, думая, что я тебя скрываю.

– Что такое ты говоришь? Я не понимаю.

– У меня даже свидетели есть. Тот же Максим. Думаю, что и Маша слышала, да и соседка, которая влюблена в тебя по уши, Ирина.

– Да ты никак ревнуешь меня, Анечка?

– Да просто противно… Ты приходишь ко мне. Клянешься в любви, а сам путаешься с какой-то ненормальной. А то, что у нее не все дома, это очевидно. Другое дело, что у нее что-то стряслось. Ты бы видел, какая она была бледная… Пол-лица ее скрывали огромные черные очки. Кто она, Гриша?

– Понятия не имею. Может, кто с работы?

Она чувствовала, что он лжет, а потому очень быстро потеряла интерес к разговору. Она позволила Винклеру пройти в кухню, где мужчины шумно, взаимно приветствуя друг друга, поздоровались.

– Знаете, у вас, Григорий Александрович, очень подозрительная и недоверчивая супруга. Еще часа не прошло, как она мне заявила, что не уверена, будто я и есть тот самый Матайтис, друг Бориса, вот так-то вот.

– Да, она у меня такая… недоверчивая… Как продвигаются дела? Как следствие? Что-нибудь удалось выяснить об этой несчастной девочке?

Анна вышла из кухни, не желая присутствовать на дежурной беседе. К тому же ей было неприятно видеть рядом с Матайтисом человека, так явно старающегося соблазнить ее и привязать к себе любыми способами. Ее не покидало ощущение, словно Григорию надо было от нее нечто большее, чем постель. Но что, она пока никак не могла придумать. Любовницу он мог бы себе найти и помоложе, и поизощреннее. Деньги и недвижимость у него есть, так что положить глаз на квартиру он тоже не может. Тогда что? Захотелось семьи? Подремонтировать и освежить, а то и свить новое гнездо со старой преданной женой? Но зачем? Потому что возраст? Она не верила в его расцветшую на старости лет сентиментальность и тем более в истинную страсть. Она снова заглянула к Маше и, убедившись, что она спит, вошла в гостиную, легла на диван и закрыла глаза. Улыбка осветила ее лицо в тот момент, когда она представила себя лежащей на плече Максима. Нереальная мечта, не больше того.

В дверь позвонили. Она вскочила и бросилась открывать. На пороге стоял мужичонка. Высокий, худой, в коричневом мятом костюме и смешной летней кепке. «Валентин», – решила она.

– Вы Анна?

– Да. А вы Валентин?

– Да. У меня к вам только одна просьба. И она не будет вам ничего стоить.

– Слушаю. Проходите, пожалуйста…

– Нет, я лучше здесь… Понимаете, я уже объяснил вам, что я – сводный брат Сергея. Саша рассказал мне, что вы приняли участие в этой девушке. Это хорошо. Еще мне известно, что на девушке была надета одежда Сергея. Это так?

– Да.

– Надеюсь, вы ее не выбросили?

– Нет, конечно, нет.

– Вот и отлично. Понимаете, по документам я для Сергея – никто. Но я был ему близким человеком, братом и другом. И сейчас, когда его не стало и все, что после него осталось, отойдет к его родному брату, я бы хотел, чтобы вы отдали мне в память о моем брате хотя бы те вещи, которые сохранились у вас… Те самые, которые были на той девушке… Это единственная просьба. Согласитесь, она более чем скромная…

– И вы только ради этого приехали сюда из Астрахани?

– Нет, конечно. Я надеялся успеть на похороны.

– А как вы узнали о его смерти?

– Да Сашка и позвонил.

– Хорошо, подождите, пожалуйста… Я сейчас вынесу вам вещи.

И Анна направилась в ванную комнату за пакетом, в котором были сложены джинсы, черный свитер и майка. Все то, что она так и не посмела постирать, думая, что эти вещи могут оказаться уликами. Вот и сейчас она остановилась с пакетом в руках, раздумывая, отдать их ему или нет. После чего зашла на кухню, где мужчины варили себе кофе, и, объяснив ситуацию, спросила, может ли она отдать сводному брату Персица эти вещи.

– А где он? – удивился Максим. – Он что, уже пришел?

– Да. Он стоит за дверью и ждет, когда я вынесу ему пакет.

– Я хочу на него посмотреть и даже поговорить.

Григорий тоже пошел за ним. Анна оказалась за их спинами в момент, когда Максим вышел на лестничную площадку и позвал Валентина.

– Слушай, да тут никого нет.

– Как это нет? – Анна выглянула из-за плеча Григория. – Он только что был здесь, и мы разговаривали.

– Его нет. Он сбежал. Возможно, поднялся выше или, наоборот, спустился вниз. Тебе не кажется это странным?

– Вы, я смотрю, уже на «ты»? – прошептал Анне в самое ухо, повернувшись к ней лицом и обнимая ее за талию, Гриша. – Быстро ты позволяешь мужикам приближаться к тебе.

– Прекрати.

Максим между тем кинулся к лестничному пролету, ведущему вверх. Его довольно долго не было, и за это время Гриша успел несколько раз больно ущипнуть Анну за бедро и тоном собственника предупредить ее о том, что, если он узнает, что между ней и Матайтисом что-нибудь было или будет, он «отвернет голову этому мальчишке».

– Ты скажи лучше, как себя вести, если твоя мамзель в черных очках снова появится и начнет требовать выдачи тела…

– Если бы я знал, о ком идет речь, то проинструктировал бы тебя. А так… Понятия не имею. У меня никого нет, кроме тебя.

– Гриша, может, поговорим серьезно? Чего ты добиваешься? Столько времени мог обходиться без меня, а тут вдруг воспылал страстью. Я не понимаю… Что ты хочешь от меня?

– Я скажу тебе, но позже. – Голос его стал слишком серьезным, чтобы не заметить этого. – А сейчас тебе надо поскорее освободиться от этой девушки. У меня к тебе есть одно предложение, от которого ты, я уверен, не откажешься. И единственным препятствием к осуществлению моего грандиозного плана можешь быть только ты.

– Я не понимаю… Объясни.

– Потом. Вон Максим поднимается… Кажется, он опоздал. Прав, Макс?

Матайтис, запыхавшийся и тяжело дышащий, уныло покачал головой.

– Его нигде не было, нигде. Ни наверху, ни во дворе. Я сначала подумал, что он мог просто выйти покурить… Но возле подъезда – ни души.

– Может, он был на машине и уехал? Испугался мужских голосов и сбежал? – предположил Григорий.

– Да, думаю, что он был на синей битой «копейке». Потому что как только я выскочил из подъезда, эта машина тронулась с места, быстро развернулась и выехала со двора. Кажется, там сидел какой-то тип в светлой кепке.

– Точно! Это он. На нем действительно была такая смешная, старомодная кепка. А синяя машина… Максим, я не хотела говорить, боялась, что ты засмеешь меня… Словом, эта машина преследовала меня из Строгино почти до самого дома. Скажи, на машине были пятна ржавчины?

– Да она вся словно со свалки… «Покойник». Так называют в народе такие машины. Не представляю, как он вообще может на ней перемещаться по городу. Его же давно должны были остановить дорожные инспекторы.

– Значит, все то время, что я разговаривала с Ковалевым и с соседом, он следил за мной, понимаете? Но зачем? Зачем ему я? Зачем ему одежда Персица? Я ничего не понимаю…

В это время снова зазвонил телефон. Анна взяла трубку.

– Слушаю.

– Это Ковалев Александр. Помните меня?

– Да, конечно. У меня только что был Валентин, брат Персица. Это вы ему дали мой телефон?

– Никому я ничего не давал. Я вообще не понимаю, о ком вы говорите. Брата Сергея зовут Славкой, он сейчас в Ростове, я уверен. Ему же надо организовать поминки – девять и сорок дней. Ему в Москве пока делать нечего.

– Но у меня только что был мужчина в кепке. Представился его сводным братом, Валентином. Сказал, что он был близким человеком Сергею.

– А зачем он к вам пришел?

– Чтобы забрать вещи Сергея, те самые, во что была одета Маша, понимаете? Свитер, джинсы…

– Что-то я не очень понимаю, кто бы это мог быть и зачем этому человеку джинсы и свитер. Но я не давал никому вашего телефона…

– Может, вы и не давали, да он сам взял. У вас же двери всегда открыты.

– Точно! Да-да… То-то мне показалось, что я услышал шум, когда мылся… Значит, в комнате кто-то успел побывать. Вот черт… извините. Я не хотел причинять вам беспокойства.

– Вы позвонили мне сейчас, зачем?

– Кое-что вспомнил. Отцом ребенка той девушки был фотограф. Это она успела сказать Сергею перед тем, как потерять сознание.

– А имени девушки не вспомнили?

– Нет, ни имени, ни адреса… Странная история… Тут ко мне вчера вечером зашел сосед-старик. Сказал, будто люди слышали, как на днях кто-то ночью шумел в квартире покойника. Словно мебель двигали… Сначала подумали, что это брат приехал, но оказалось, что мародеры. Все в квартире подняли вверх дном. Это он уже от участкового узнал… Такие дела.

– Александр, у меня к вам просьба. Если увидите во дворе вашего дома синюю битую «копейку», позвоните мне, пожалуйста. Это очень важно…

– Хорошо…

– До свидания.

Она оглянулась. Рядом стояли Максим с Григорием. Они слышали весь разговор.

– Знаете, что-то мне стало очень страшно…

– А ты не бойся, я же с тобой. – Гриша приобнял ее и прижал к себе. Анна поняла, что этот жест был в первую очередь обращен к Матайтису. – А вы, Максим, нас не забывайте. Звоните, приходите…

Максим, с трудом скрывая досаду, попрощался и ушел. И не успела Анна опомниться, как прозвенел звонок.

– Вернулся, – вздохнул Гриша. – Наверное, забыл что-нибудь. У тебя здесь в последнее время не квартира, а проходной двор. – И еще более возмущенным тоном, тоном законного мужа, вернувшегося из командировки и обнаружившего, что его жена превратила дом в настоящий вертеп, произнес: – Дай-ка я сам открою.

Но на этот раз это был Михаил. И тоже с букетом.

Глава 10

Заговор

Той ночью она долго не могла уснуть. Вспоминала свою жизнь с Григорием и пыталась понять, как же так могло случиться, что их, в общем-то, счастливый брак превратился для нее в тяжкую повинность, а сам Гриша стал для нее источником раздражения. Даже физическая близость превратилась в раздражение, раздражение определенных участков тела и души. В зависимости от степени усталости или занятости. И что, по сути, она совершенно не знает своего мужа. Только то, что он экономист, работает в государственной структуре и что плодами его труда пользуются чиновники, стоящие рангом выше. Но это обычные дела. Такое встречается сплошь и рядом. Гриша не спит ночами, все считает, разрабатывает перспективные планы, придумывает хитроумные ходы, чтобы какой-нибудь чинуша с жирненьким лицом и круглым брюшком смог с помощью этих расчетов и Гришиных идей пролезть в более комфортное и хорошо оплачиваемое кресло. Анна много раз слышала об этом и прекрасно понимала возмущение мужа и испытываемые им чувства. Но что она могла сделать, она, простая домохозяйка, увлекающаяся вязанием и полностью поглощенная домашними заботами? Разве что встретить его вечером, обнять и покормить ужином. Принести ему в ванную чистую пижаму и полотенце, потереть спину, а перед сном уступить его желанию и исполнить свой супружеский долг.

Она пыталась вспомнить, что же такого особенного произошло в их семье, что она с такой легкостью оказалась в объятиях Миши. Разве что Гриша стал возвращаться со службы позже? Да, гораздо позже. И еще этот проклятый преферанс. Она возненавидела с тех пор карты и видела в них одну из причин, толкнувших ее на разрыв с мужем.

Сейчас, когда он спал рядом, положив ей руку на талию, ей казалось, что никакой измены и не было, как не было в ее жизни и Миши. Григорий вытолкал его три часа тому назад взашей и швырнул ему в лицо букет. И правильно. Он повел себя как настоящий мужчина. Анна была уверена, что теперь уж Миша точно не вернется. Понял, что к ней вернулся муж, и постарается как можно скорее забыть сюда дорогу. Или же он ненормальный, этот Миша.

Она повернулась на другой бок и теперь лежала с открытыми глазами, рассматривая в полумраке гостиной, где они расположились на диване, лицо спящего мужа. Он постарел, конечно, но тем не менее не утратил своей красоты. Красивое вытянутое лицо, аккуратный нос, полные губы и густые брови. Сегодня он сказал ей, что хочет уехать из России, но прежде зарегистрировать с ней свой брак. Это и было как раз тем предложением, о котором он ей намекнул еще днем. И вот тогда-то он как раз и сказал о старости, о покое, об Израиле.

А я сказала ему, что Израиль – пустыня. Как будто это самое главное. Что я буду там делать? Вязать? Купаться в море, собирать на берегу черепах и любоваться чахлой растительностью? Интересно, а там есть пальмы?

Она смотрела на лицо Григория так долго и внимательно, что постепенно портрет спящего стал искажаться и поплыл, точно смываемый теплой морской водой, превращаясь в черно-белую фотографию другого мужчины. Конечно, это был Матайтис. Максим, чья могучая грудь вздымалась теперь перед ее мысленным взором и застилала реальность. Потом она провалилась в короткий и беспокойный сон: она увидела женщину в сером костюме, которая стояла на палубе белого парохода и махала им всем, и Анне, и Григорию, и даже Матайтису с Машей, рукой. Анна проснулась и поняла, что лежит в постели одна.

– Гриша?

Она встала и на цыпочках вышла из комнаты. Полоска света в конце коридора означала, что Гриша на кухне. Или Маша? И тут же она услышала голоса. Один принадлежал Грише, другой – Маше. Даже не различая слов, Анна поняла, что Гриша успокаивает плачущую Машу, приводя какие-то свои доводы. Она очень хорошо знала этот успокаивающий, убаюкивающий тон, на который попалась однажды сама и благодаря которому научилась находить спасение в крепких и надежных объятиях мужа. И вот теперь он успокаивал другую женщину. Обволакивал нежностью и умиротворением, объяснял ей что-то такое, после чего ее жизнь изменится, наполнится новым смыслом и обновится, заиграет новыми, чистыми красками. Заряд оптимизма – вот что сейчас было необходимо Маше. Но даже в этих, почти невероятных условиях, в которых они все втроем сейчас оказались в силу обстоятельств, связанных с Машей, Анна с грустью подумала о том, что ревнует Гришу. И что процесс этот стал почти инерционным, не зависящим ни от чего. Казалось бы, Маша, несчастный человек, бедная девочка, волею судьбы оказавшаяся под моей крышей, а я ревную. Я даже не слышу их, не разбираю слов, а все равно мне неприятно, что он расточает ей свои душевные силы. А ведь его тело еще не успело остыть от моих объятий, и в ушах его еще звучит мой голос. Так что же он делает здесь ночью с Машей?

Она подошла поближе, и вся обратилась в слух.

– Вам, Машенька, совершенно нечего бояться. Я уверен, что эти бирки не имеют к вам никакого отношения. Вам и Аня наверняка об этом говорила. Так что прямо завтра утром, не мешкая, пойдите в милицию и расскажите наконец, что же с вами случилось. Амнезия – это временная потеря памяти. Но когда она к вам вернется, одному богу известно. И только компетентные органы в состоянии помочь вам обрести хотя бы дом. А когда вы узнаете свой адрес и увидите свой дом, то многое в вашей голове прояснится. Это же очевидно!

– Я и сама хотела уйти отсюда поскорее, потому что чувствую, как мешаю вам. У вас налаживаются отношения, а здесь… я.

– Да дело не в нас с Аней, а в вас, Машенька. Я же пекусь сейчас только о вас. Вы нам нисколько не мешаете. Больше того, признаюсь, я даже благодарен вам за то, что вы пусть и невольно, но поспособствовали нашему с Аней сближению. Ведь не было бы вас, она бы не обратилась ко мне за помощью. Она редко когда звонила мне прежде и всячески делала вид, что ей хорошо живется и одной. Но я-то знаю женскую природу и понимаю, что у каждой женщины должен быть мужчина. Она знает, что я люблю ее и никогда не брошу. Она для меня – все…

Анна, слушая их диалог, вдруг улыбнулась, представив себе, что все, что она сейчас услышала, рассчитано именно на то, что она, стоя под дверью, услышит. А как иначе объяснить то, что Гриша таким вот опосредованным образом объясняется ей в любви. Неужели все это для того, чтобы вернуть ее, чтобы уговорить ее поехать с ним в Израиль? Неужели для него это настолько важно, что он опустился до таких грубых методов?

Ей захотелось распахнуть дверь и сказать, что он рассчитал все верно, что она все слышала, но вместо этого вернулась в гостиную. Взяла в руки вязанье, и перед ее глазами замелькали цветные петли. Она ровно дышала, расслабилась и на какое-то мгновение даже успела почувствовать себя счастливой. Ведь Гриша любит ее, разве этого мало? И даже сейчас, ночью, он, вместо того чтобы спать, убеждает Машу как можно скорее покинуть эту квартиру, чтобы наконец обосноваться здесь самому в прежнем, пусть и обновленном качестве ее мужа, мужа Анны. Понятно, что ему совершенно нет дела до Маши. Каждое его слово питается лишь его эгоизмом и желанием избавиться от нее, но ведь и его можно понять… Оранжевая петля, черная, желтая… И снова возникло лицо Матайтиса. Она ловила себя на том, что думает о нем постоянно и что, где бы в квартире она ни находилась, ей всюду мерещится Максим с блуждающей, порочной улыбкой на губах. И она хочет от него этой порочности, этого желания, и хочет, чтобы он приходил к ней чаще, чтобы хотя бы мечтать о нем. Это весна? Неужели во мне еще так много горячей и молодой здоровой крови? Она бурлит во мне, эта кровь, и не дает мне покоя. Я хочу Матайтиса, хочу, как хочет, вероятно, беременная женщина погрызть мела, проглотить его, чтобы успокоиться.

Она видела себя в объятиях этого крепкого парня, почти чувствовала его, и даже испарина выступила на горячем лбу. Анна лежала, разметавшись на постели, а ее вязанье стыло на прохладном полу, освещенное светом уличного фонаря. И если сейчас в постель вернется Гриша и заглянет ей в глаза, то что он там увидит? Сколько грешных мыслей возникло за последний час этой нескончаемой ночи?

Сна не было. Совсем. И о чем он еще может ей говорить? О чем? И говорят ли они? А что, если, думая о том, что она крепко спит, Гриша воспользовался Машиной амнезией и сейчас целует ее, гладит ее волосы, расстегивает пижаму?

Она резко села, поправила волосы, накинула халат и снова отправилась в унизительное путешествие по квартире. Голос Гриши она услышала, лишь когда почти вплотную подошла к закрытой двери кухни. Это означало, что они перешли почти на шепот. Но о чем можно вот так долго говорить?

– …потерпи еще немного, и все закончится благополучно. Я помогу тебе, обещаю. Только и ты мне пообещай не делать глупостей. У тебя тупиковое положение, но ведь ты сама себя туда загнала. Ты прекрасно знала, на что идешь и что тебе грозит… Правильно. Да, да, именно так все и было. Но какой смысл сейчас оскорблять меня? Разве ты не понимаешь, что у тебя только один путь? Да, бежать. И как можно скорее. Но только не сейчас… Понятно, что тебя разыскивают, а ты как думала? Люди нам этого никогда не простят. Ну, хорошо, тебе не простят. Так надо было раньше думать об этом, готовить тылы к отступлению. Все, я устал, уже глубокая ночь, но Анна может проснуться в любую минуту. Я даже не удивлюсь, если сейчас распахнется дверь… Все, успокойся… Ложись спать. Только учти, если ты выйдешь из игры недопустимым образом и подставишь меня, тебе не жить. Я не для того потратил столько времени и сил, чтобы лишиться всего из-за такой дуры, как ты. Я не оскорбляю тебя, это ты оскорбляешь меня. Продолжай изображать из себя сумасшедшую и терпи. Должно пройти какое-то время, чтобы все утихло. Все, иди спать… Мне кажется, что кто-то подошел к двери…

Анна, не помня себя, забежала в гостиную и прямо в халате забралась под одеяло. Выключила свет и закрыла глаза, притворившись спящей. Сердце ее бухало так, что, казалось, слышит весь дом. И почти сразу же послышались шаги за дверью. Гриша вошел и в ту же минуту оказался рядом с ней под одеялом. Холодный, с острыми костлявыми коленями и ледяными руками. Он обнял ее, прижался к ней, как прижимаются во сне к матери озябшие дети, и поцеловал ее, зарывшись головой в ее теплые волосы. Он холодный как мертвец.

…Утром Анна была сама не своя. За завтраком не разговаривала ни с Машей, ни с Гришей. Единственным человеком, которому она сейчас могла бы довериться, был Матайтис. Но он был далеко от нее и не знал, даже не предполагал, что отныне ее жизнь находится в опасности, что она живет среди людей, которые каким-то удивительным, фантастическим образом сумели вовлечь ее в свой, судя по всему, чудовищный, невероятный по замыслу план. Иначе как можно объяснить то обстоятельство, благодаря которому Анна встретила на своем пути Машу?

Заливая овсяные хлопья молоком и заваривая кофе, она задавала себе вопросы и сама же отвечала, стараясь не замечать вокруг себя ни заспанных физиономий ставших ей ненавистными Гриши и Маши, ни самое себя в халате и копной нерасчесанных волос на голове. Теперь ей было все равно, как она выглядит и на кого похожа. Множество открытий и страшных догадок роились в голове и не давали покоя. Первое открытие: Гриша был знаком с Машей до того, как они встретились у Анны. Больше того, они были знакомы накоротке. Обращаются друг к другу на «ты». И если в первый раз, когда Гриша обращался к Маше на «вы» («…вам, Машенька, совершенно нечего бояться») и опосредованным образом объяснялся Анне в любви («она знает, что я люблю ее и никогда не брошу. Она для меня – все…»), он наверняка знал, что Анна за дверью и подслушивает их разговор, то вторая подслушанная ею часть их разговора была звеном той лихо закрученной интриги, о которой Анна не знала ничего, но куда оказалась невольно втянутой. Обрывки этого разговора мучили ее своей конкретикой и недвусмысленностью, которые не оставляли надежды на то, что все услышанное ею может быть просто недоразумением. Анна прокручивала их в своей голове по нескольку раз, но ничего утешительного, что могло бы объяснить эти фразы как-то иначе, не находила.

«…потерпи еще немного, и все закончится благополучно. Я помогу тебе, обещаю. Только и ты мне пообещай не делать глупостей. У тебя тупиковое положение, но ведь ты сама себя туда загнала. Ты прекрасно знала, на что идешь и что тебе грозит…» Если перевести это на язык реальности, связанной с положением Маши в квартире Анны, то это выглядело примерно так: «Поживи еще немного здесь, потерпи Анну. Тебе сейчас плохо, но ты сама во всем виновата, сама знала, на что идешь…» Но зачем ей меня терпеть, зачем жить у меня и разыгрывать из себя беспамятную? Что ей это дает и при чем здесь вообще Гриша? Я?

«…какой смысл сейчас оскорблять меня? Разве ты не понимаешь, что у тебя только один путь? Да, бежать. И как можно скорее. Но только не сейчас…» Эта фраза и вовсе непонятна. С одной стороны, получается, что Маше нужно куда-то бежать, причем как можно скорее, но, с другой стороны, не сейчас. Почему? Она от кого-то прячется? Кроме того, она оскорбляет Гришу. Но те слова, которые его оскорбили, она произносила тихо, она вообще вела себя тихо. Как настоящая преступница…

«Понятно, что тебя разыскивают, а ты как думала? Люди нам этого никогда не простят». Эта фраза и вовсе пахнет криминалом. Машу разыскивают. И какие-то люди чего-то им не простят. Какие люди? И почему нам? Значит ли это, что Гриша сам вынудил Машу совершить какое-то преступление, за которое ей сейчас и приходится отдуваться, но только самой, уже без него? Да, именно так оно все и выглядит. Но разве все это имеет отношение к тому, что Маша несколько дней тому назад стала матерью? Может, она должна была родить ребенка и отдать его? Продать? Анна знала о таком своеобразном и циничном бизнесе.

«…надо было раньше думать об этом, готовить тылы к отступлению».

К какому отступлению? О чем шла речь? Она не отдала своего ребенка? Но тогда где же он? Куда они его спрятали?

«…Анна может проснуться в любую минуту». Значит, он не хотел, чтобы она это услышала. Не хотел и боялся. Поэтому они и разговаривали так тихо. А уж Маша и вовсе неслышно шептала. Возможно, даже плакала.

И вдруг эта угроза, неестественно жестокая для такого мягкого и тактичного человека, каким Анна считала своего бывшего мужа: «…учти, если ты выйдешь из игры недопустимым образом и подставишь меня, тебе не жить. Я не для того потратил столько времени и сил, чтобы лишиться всего из-за такой дуры, как ты».

Анна никогда не слышала прежде, чтобы он вот так резко с кем-либо разговаривал. Возможно, на работе среди мужчин он и мог себе позволить такую грубость, но чтобы в отношении женщины?! И сколько же, интересно, времени и сил он потратил на Машу и, главное, чего ради? Что они такого сделали? Что придумали, за что ей теперь приходится расплачиваться? К тому же еще и одной?

Но самое большое впечатление все же произвела фраза, объясняющая присутствие Маши в квартире Анны и теперь уже прочно настроившая Анну против своей теперь уже бывшей подопечной: «Продолжай изображать из себя сумасшедшую и терпи. Должно пройти какое-то время, чтобы все утихло».

От этой фразы кровь стыла в жилах и заставляла все происшедшее с ней воспринимать уже иначе. То есть не как случайность. И вот здесь-то и наступало состояние, близкое к потере сознания: как осмыслить и понять, что встреча Анны и Маши неподалеку от села Анна-Успенка – тоже не случайна. Да разве ж такое можно спланировать? Неужели на свете существует кто-то, кто так хорошо знает Анну? Даже лучше ее самой? И разве так уж часто она в отчаянии садилась в машину и мчалась куда глаза глядят, да еще и помышляя о смерти? Что-то я такого не припомню.

Ей надо было время, чтобы побыть одной, собраться с мыслями и вспомнить все те события, что предшествовали ее поездке по трассе М-6. Но такой возможности пока не было.

Они втроем – двое заговорщиков и она, жертва, полная идиотка, сидели за столом, ели хлопья, яйца, пили кофе и молчали. И каждый думал о чем-то своем. Маша наверняка вспоминала ночной разговор с Гришей и пыталась в отчаянии придумать что-нибудь такое, что помогло бы ей раз и навсегда покончить с унизительным для нее положением не то пленницы, не то заложницы каких-то хитроумных комбинаций Винклера. В то самое время, как сам Григорий, вероятно, продумывал свои очередные, только ему одному известные ходы, чтобы каким-то образом обезопасить себя от сидящей сейчас напротив него проштрафившейся Маши. За те несколько часов, что прошли с тех пор, как Анна обнаружила в своем доме заговор, многое изменилось для нее. Даже Маша уже не казалась ей такой красивой, как прежде. И ее большие глаза, и маленький рот теперь показались ей приторно-кукольными, неестественными и фальшивыми, как и все вокруг. И некогда казавшееся ей благородным лицо Винклера, с которым она вчера имела близость, представилось ей отвратительной злобной маской. Особенно неприятны ей были его полные губы, вызывающие в ней сейчас чуть ли не отвращение. Он был ей мерзок, мерзок! И как только она могла вчера целовать его и позволять ему дотрагиваться до нее?

Первым нарушил молчание Гриша.

– Милые женщины, мне придется вас покинуть. Но ненадолго. До вечера. У меня дела. Много дел. Посоветую тебе, Машенька, попытаться вспомнить, где твой дом, мы говорили с тобой об этом ночью… – С этими словами он внимательно и, как показалось Анне, чрезвычайно пристально взглянул ей в лицо. – А ты, Анечка, подумай над моим предложением. Все это крайне серьезно, поверь мне.

Он издевается надо мной. Предлагает подумать мне, ехать с ним в Израиль или нет? Принимать ли у себя дома каждый день? Вот. Вот ради чего он и придумал эту байку с эмиграцией. Ему нужна причина, по которой он должен находиться в моей квартире и пасти свою курочку. Вот откуда Израиль и слишком уж преждевременные размышления о покое и благополучной, обеспеченной старости. Как же я его ненавижу!

Она едва дождалась, пока он уйдет, чтобы наконец все обдумать. Но в эту минуту позвонил Матайтис и радостным тоном сообщил ей, что у него появилось немного времени. Как раз столько, чтобы вместе с ней прокатиться на Красную Пресню – навестить Вегеле.

Глава 11

Болотная набережная

Она ушла, даже не попрощавшись с Машей, как обычно, а лишь бросив ей через плечо, что едет по делам, а на обратном пути купит пельменей. Она не могла больше играть роль прежней благодетельницы, как не могла заставить себя улыбаться и говорить приятные вещи. Ей было противно от всей этой ситуации, и она была счастлива, что вот сейчас наконец у нее появится возможность выговориться перед Максимом. Уж он-то поможет ей разоблачить ее бывшего мужа и Машу. Она расскажет ему все, что слышала сегодня ночью. Вот он удивится!

Увидев Максима за рулем автомобиля, Анна испытала чувство, похожее на то, что она испытывала еще в юности, когда была влюблена в парня из соседней школы. Она сначала боялась даже смотреть в его сторону, чтобы он не прочел в ее взгляде влюбленность. А когда немного осмелела и они стали встречаться с этим мальчиком, то само его появление в назначенном месте вызывало в ней восторг. Ни с Гришей, ни с Михаилом она не испытывала ничего подобного. И если и были чувства, то мельче, слабее тех, что бурлили в ней сейчас. Матайтиса она не боялась. Больше того, этим утром она чувствовала себя куда более уверенной, чем прежде. Ей казалось, что она даже помолодела за то время, что они не виделись с ним. И что костюм сейчас на ней сидит идеально, и волосы уложены безукоризненно, и что чулки подтянуты предельно. В это утро она хотела любви, хотела, чтобы этот красивый и сильный парень сорвал с нее этот костюм, чтобы растрепал ее прическу… Быть может, поэтому, оказавшись рядом с ним в машине, она вдруг почувствовала, как все лицо ее пылает. Ей даже пришлось открыть окно, чтобы ветер немного остудил лоб и щеки.

– Привет, я так рад тебя видеть… – сказал Матайтис тоном любовника, с которым они не виделись сутки, но который уже успел соскучиться по своей новой, еще не до конца познанной им женщине. Он даже поцеловал ее так, словно и до этого были между ними эти теплые и почти родные, интимные отношения.

– Я тоже… Мы поедем к Вегеле?

– Может, он немного подождет? – И вот теперь уже он поцеловал ее по-другому, более страстно и властно.

– Максим, у меня много новостей… – задыхаясь, пробормотала она в страшном смущении, после того как он отпустил ее.

Но поговорить им так и не удалось. Машина взревела и сорвалась с места. Они выехали со двора и помчались в сторону Болотной набережной. Там остановили машину позади старого серого здания. Кажется, это была какая-то заброшенная контора с пыльным офисом, пыльными окнами и пыльным кожаным диваном. Оказавшись внутри помещения, Максим запер все двери и сначала долго целовал Анну, обнимая ее безвольное и обмякшее тело, после чего его объятия стали более смелыми.

– Ты себе представить не можешь, с каким нетерпением я ждал, когда мы наконец побудем вдвоем. У меня голова совершенно не работает, я думаю только о тебе, представляю тебя обнаженной, рисую в своем воображении то, как мы будем с тобой вместе. Я даже придумал тебе уйму родинок, а теперь мне не терпится их увидеть. Разденься, прошу тебя…

Он, усадив ее на краешек дивана, сам расстегнул пуговицы на жакете и блузке, стянул узкую юбку и принялся медленно снимать чулки, поглаживая при этом ее чувствительные колени. Когда же он раздвинул их, Анна легла навзничь и закрыла глаза. И ей какое-то время было не до Вегеле, не до Маши, не до пухлых и противных губ Григория. Как она и ожидала, Максим оказался очень нежным и умелым любовником. Ей не хотелось уходить из этого пыльного офиса. Обнаженные, они лежали на импровизированной постели, состоящей из куртки Матайтиса и добытых в пыльных шкафах зеленых шелковых штор, и не хотели покидать это свитое ими случайно любовное гнездо. На ее теле не осталось ни одного места, которое Максим обошел бы своими поцелуями.

– Я готов переехать к тебе прямо сегодня, сейчас, сию минуту. Купим по дороге зубную щетку, и все дела, – говорил Максим, целуя ее колени и надевая ей чулки. – Хотя я был бы счастлив, если бы ты поселилась у меня. Я не беден, мы бы с тобой замечательно зажили. Я буду покупать продукты и вечером после работы мчаться домой, чтобы только увидеть тебя. А ты, пока меня не будет, вовсе не обязана сидеть дома, как затворница. Живи так, как жила до меня. Перемещайся в пространстве, вяжи, как вязала, встречайся с друзьями, подругами. Только не изменяй мне…

– Я не буду тебе изменять. – Она погладила его ладонью по волосам и поцеловала в лоб. – Вот только нам придется пока пожить отдельно… Понимаешь, Максим, я боюсь…

– Боишься? Кого? Мужа?

– Да. Прямо в цель.

И она рассказала ему о Винклере. Поскольку информации накопилось много, она продолжила свой рассказ, перемежая его нервными всхлипами, уже в машине. Матайтис слушал молча, не перебивая. Когда же она ясно выразила свою мысль, заключавшуюся в том, что ее встреча с Машей на трассе была спланирована Григорием, он даже притормозил, и машина встала у тротуара неподалеку от Баррикадной.

– Аня, что ты говоришь? Ты понимаешь, что ты вообще говоришь? Как такое можно спланировать и, самое главное, осуществить?

Теперь, когда она в запальчивости проговорилась о том, что решила покончить с собой после того, как Миша объявил ей о своей женитьбе, им было проще говорить на все темы, связанные с тем роковым днем.

– Ты раньше когда-нибудь грозилась покончить с собой? Принимала какие-нибудь таблетки? Резала себе вены?

– Максим, ты что?! Ничего подобного не было. Мне и в голову бы никогда не пришло покончить с собой из-за мужчины. Тем более из-за такого, как Михаил. Я и сама не знаю, что такое на меня нашло. Вероятно, стечение обстоятельств. А как еще можно объяснить это?

– Одиночество, – коротко обронил Матайтис и привлек ее к себе. – Ты была очень одинока, вероятно. И тот, кто, как ты выражаешься, спланировал вашу с Машей встречу, догадывался о твоем душевном состоянии. И этот «кто-то» – Григорий?

– Ну не Миша же! – возмутилась она, представив себе, как сильно упавший в ее глазах Михаил привозит на место катастрофы Машу. Как помогает ей занять в салоне разбитого автомобиля, в котором находится труп Персица, более живописную, жертвенную позу, после чего с секундомером в руках поджидает летящую по заледенелой трассе Анну. – У него на это ума не хватит.

– Тогда ответь мне на такой вопрос: а ты уверена, что он на самом деле женится? Ты знаешь день его свадьбы?

– Забыла, если честно. Правда.

– Я верю. Не оправдывайся. Никогда не оправдывайся, мой тебе совет. Тогда сделаем так. После того, как навестим этого Вегеле, ты заедешь к Михаилу и выяснишь, женился он или нет. И если окажется, что он тебя обманул, вот тогда можно будет думать о том, что твою поездку действительно кто-то спланировал, и Михаил имеет к этому непосредственное отношение. Хотя верится с трудом.

– Максим, но если даже Миша и женился, то необязательно, чтобы он тоже был втянутым в этот план. Просто кто-то мог знать о его намерениях, понимаешь?

– Понимаю. Но все равно такое подстроить невозможно. А теперь немного успокойся, расслабься. Едем к Вегеле.

Александр Борисович Вегеле жил в кирпичном доме неподалеку от Киноцентра. Квартира его располагалась на третьем этаже и выходила окнами на улицу Заморенова. Матайтис с Анной вошли в подъезд, поднялись по лестнице и остановились перед дверью.

– А что мы ему скажем? – спросила Анна. Она заметно нервничала.

– Да не переживай ты так. Это же часть моей работы. Я понимаю, если бы речь шла об убийстве и мы с тобой сейчас находились в засаде, поджидая опасного преступника. А это просто визит. Поговорим, спросим, знаком ли он с Персицем и каким образом, как он думает, листок с номером его телефона оказался в кармане джинсов Персица.

– Это-то все понятно… – У нее даже голос задрожал. – Но ты хотя бы вооружен?

– Да, – улыбнулся он, – вооружен и очень опасен. В любое время суток.

Она залилась краской.

– Аня, возьми себя в руки, иначе я тебя сейчас отвезу домой. Чего ты боишься? Вернее, кого?

– Не знаю… Ладно, звони.

Максим потянул носом воздух, словно принюхиваясь, и надавил на кнопку звонка, послышался резкий отрывистый и громкий звук. Но реакции никакой не последовало, и дверь им никто не открыл. Максим звонил минут пять, после чего позвонил в дверь соседей. Но, как нарочно, никого из соседей тоже не оказалось дома. Тогда он спустился на один этаж ниже и позвонил в квартиру, находящуюся прямо под жилищем Вегеле. Там тоже сначала долго не открывали. Когда же дверь распахнулась, в лицо из темноты дверного проема хлынул неприятный запах. Перед ними стояло лохматое существо неопределенного пола в полосатых пижамных штанах и розовой рваной сорочке. Заплывшее жиром и распухшее от алкоголя коричневое блестящее лицо, маленькие глазки-щелки, полоска влажных синеватых губ. Под сорочкой торчали две низко посаженные выпуклости, из чего Анна поняла, что видит перед собой жалкое подобие женщины. В одной руке она держала дымящуюся сигарету.

– М-да?.. – произнесла она, вкладывая в этот звук все вопросы, которые образовались в это время в ее шальной и наверняка больной голове. Но Матайтис вместо того, чтобы расспрашивать ее о соседе, как ожидала Анна, спросил, чем это у нее в квартире так отвратно пахнет.

– Холодильник размораживаю, – прошамкала женщина беззубым ртом и покачнулась. – А что, и в подъезде воняет?

– Еще как, – ответил Максим и, повернувшись к Анне, несколько странно взглянул на нее: – Может, вернешься в машину?

Анна отрицательно покачала головой. Еще чего не хватало. Уходить из-за какого-то запаха. Нет уж, она останется до тех пор, пока сама лично не увидит Вегеле и не выяснит, а был ли вообще Персиц и не знаком ли этот Вегеле с… Машей?!

– Мне кажется, у вас утечка газа, – сказал Максим и, отодвигая и без того едва стоявшую на ногах хозяйку зловонного жилища, вошел туда с Анной. «Тебе бы лучше все-таки вернуться в машину», – прошептал он ей еще раз на ухо, но она не послушалась его совета и проследовала за ним вплоть до самой кухни.

За ними, держась за стенку, приковыляла хозяйка.

– Тебя как зовут? – обратился к ней Матайтис, разглядывая содержимое холодильника, в котором, кроме засохшего хлеба да окаменевшей воблы, не было вообще ничего. Тем более того, что могло бы так мерзко пахнуть.

– Ядвига я, – представилась женщина и сделала большую затяжку, после чего выпустила дым через ноздри. – Парень, тебе чего надо? Квартиру снять? Так я ее уже сдала. Да только мой квартирант куда-то подевался. К бабе ушел и пропал. А так – хата занята.

– Ты мне скажи, Ядвига, откуда этот запах?

– А я почем знаю? Два дня тому назад холодильник размораживала. Свет нам отключили. Он сам размораживался.

Она говорила с трудом.

– И что же у тебя было в этом холодильнике?

– А ничего не было.

– А в морозилке? – Максим открыл дверцу морозильной камеры, но и та оказалась пустой. – Ничего не понимаю.

Анна, стоявшая возле окна и с ужасом осматривавшая запущенную грязную кухню с раковиной, заваленной грязной посудой, и множеством пол-литровых банок с плавающими в них в мутной жиже окурками, содрогнулась. Однако источника этого неприятного запаха она так и не обнаружила. Разве что он исходил от самой Ядвиги.

– И давно у тебя так пахнет? – продолжал допытываться Максим, чем вызвал удивление Анны. Она не понимала, почему он так долго и упорно расспрашивает эту пьяницу о запахе. Ведь они пришли не к ней, и Максиму вообще не должно быть до нее никакого дела. Запах, дался ему этот запах. Пока мы тут находимся, Вегеле мог уже вернуться домой. Она подошла к Максиму и тронула его за рукав.

– Сейчас, Анечка, – сказал он ей. – Сейчас уже идем. Скажи, Ядвига… Имя-то у тебя какое. Ты не русская, что ли?

– Папаша был поляком. Может, у тебя найдется чего выпить? Или на пиво дашь? – Тон ее вдруг стал жалобным, она почти скулила, маясь, видимо, с похмелья.

– Я дам тебе на пиво. Но сначала расскажи про соседа своего, Вегеле, что этажом выше живет.

– А чего про него рассказывать, про Сашку-то? Живет себе да живет. Когда забежит ко мне, угостит, сигарет принесет, а когда и пропадет на неделю. Думаю, у него баба есть. Хотя он такой жмот… не знаю, чего вам про него говорить.

– Чем занимается? Кем работает? С кем живет?

– Один живет. Как бирюк. Злой как черт. В долг никогда не дает. Запойный.

– Но где деньги-то зарабатывает?

– Иногда с костылем куда-то ходит, думаю, в метро, на те станции, где его никто не знает. Но чаще грузчиком подрабатывает в гастрономе. Я-то не могу работать, у меня грыжа, хотя раньше работала. А сейчас не могу…

– Когда видела его в последний раз?

– Да, наверно, на позапрошлой неделе. Поругались мы с ним тогда. Я его угостила, дала ему целую бутылку пива, а он даже не оставил. Скотина. Злой, говорю же.

– Он давно здесь живет?

– Лет пять. Приехал откуда-то…

– И сразу купил себе квартиру на Красной Пресне? – удивился Матайтис.

– Нет. Это квартира его покойной сестры. Она ему по наследству досталась. К нему приходили, предлагали ему продать квартиру, но он всем отказывал. А мне сказал однажды, что вскорости купит себе еще одну такую квартиру, если не две.

– Что, еще одно наследство должно было обломиться?

– Да разве ж он скажет? Жмот. Скряга. Свинья.

– Понятно. Ну ладно, Ядвига. На вот тебе деньги. Купи водки, пива. Но сначала пойдем-ка с нами, поднимемся, постучим-позвоним к нему еще раз. Может, откроет?

Ядвига, зажав в руке сторублевку, кажется, онемела. Смотрела на Максима как на бога и качала головой, словно все еще не веря в свое счастье.

– Я пойду, пойду. Сама буду стучать. Он, наверное, спит. Как выпьет, так и спит. А ему чего?..

Все трое поднялись на площадку перед дверью Вегеле, Максим снова позвонил. Затем Ядвига принялась пинать дверь, как если бы это был сам хозяин. Анна подумала, что женщина и впрямь недолюбливала своего соседа или даже ненавидела его. Максим сделал знак остановиться, и Ядвига покорно отошла к стене.

Максим подошел к двери и нажал вниз ручку. И вдруг она поддалась. Дверь открылась и поплыла внутрь.

– Чувствуете?

Анна и Ядвига переглянулись. Запах, оказывается, шел из квартиры Вегеле.

– Это трупный запах, теперь понимаешь? – обратился он к Анне. – В квартире труп, я это знаю. Не прикасайтесь ни к дверным ручкам, ни к стенам. Ядвига, если окажется, что это труп вашего соседа, вы должны будете его опознать. Пожалуйста, никуда не уходите.

Анна почувствовала, как у нее закружилась голова. Но уйти сейчас она тоже не могла – боялась выставить себя перед Матайтисом трусихой.

Полупустая квартира с набором самой элементарной мебели выглядела так, словно в ней поработала толпа мародеров. Даже обои, те, что в некоторых местах отходили от стен, были содраны и теперь большими рваными кусками болтались на стенах. Труп обнаженного мужчины лежал прямо в центре кухни среди рассыпанных круп, которые неприятно хрустели под ногами. Матайтис подошел к нему и, присев на корточки, попытался увидеть лицо покойника. Отвратительный цвет мертвого мужского тела вызвал у Анны приступ тошноты. Мужчина лежал лицом вниз, но голова его была вывернута таким образом, что, если обойти его со стороны окна, то можно было рассмотреть лицо.

– Крови я не вижу. Судя по всему, его кто-то забил насмерть. Ядвига, вы ничего такого не слышали?

– Да вроде нет.

– Здесь была драка, а потом убийца тут все перевернул.

– Искал что-то, – мгновенно отреагировала трезвым до неприличия голосом Ядвига. – Ясно, что-то искали. Но ведь у него же ничего нет!

– А телефон?

– Телефон есть. Вон он, на столе, среди бутылок.

Похожий на флуоресцентную зеленую крупную лягушку телефон был извлечен из груды бутылок. Матайтис звонил в прокуратуру.

– Это точно он? – спрашивал он у потрясенной увиденным соседки, безуспешно набирая номер. – Вот черт, вечно у них занято…

– Точно. Это он, Сашка Вегеле.

– А вы не знаете его друзей-приятелей?

– Да не было у него никого. Если и приглашал выпить с ним, то только меня. У него характер был тяжелый… – Ядвига говорила уже более смело, понимая, что теперь покойник ей не страшен и в его присутствии можно говорить о нем что угодно. – Жил человек только для себя. Ни родных, ни друзей, ни соседей для него не существовало. Разве что я была исключением. Он, бывало, позвонит мне: Ядвига, говорит, поднимайся ко мне. И я знала, что у него завелись денежки. Я ставила картошку варить, бегала на угол за квашеной капустой или огурцами, и мы с ним душевно так сидели. Иногда, правда, он вел себя как настоящая свинья. Но на то он и мужик. Да тем более пьяный.

– Он не рассказывал вам о том, что ему кто-то угрожает, что он должен кому-то деньги? Потому что, судя по всему, убийство произошло именно в пьяной драке. Обыкновенная пьяная бытовуха. А он был нам так нужен…

– Тоже хотели квартиру у него купить?

– Нет. Но о квартире мы наведем справки. Возможно, кто-то заставил его подписать доверенность… Такое часто случается. Все, тихо… Дозвонился, кажется… Виктор Петрович? Привет. Это я, Макс. Тут труп на Красной Пресне. Улица Заморенова… Да, я здесь…

Когда он положил трубку, Ядвиги ни в кухне, ни в квартире уже не было.

– Она сбежала. Ты же ей денег дал, – сказала Анна, бледная и дрожащая от страха и дурноты, разливавшейся по всему телу. – Максим, я пойду… Это для меня… слишком…

– Я тебя провожу.

На свежем воздухе ей стало получше.

– Что же это такое получается? У Персица что-то искали, все перевернули, – говорила она, уткнувшись в плечо Максима и опираясь на него всем своим слабеющим телом, – а теперь вот здесь, у этого Вегеле. Кто искал? Кто убил? Я уже почти уверена, что Персиц погиб не сам в автокатастрофе. Его могли убить. Максим, мне страшно…

– Не надо было тебе привозить сюда эту девчонку. Оставила бы ее в той деревне, где вы были, вызвала бы ей врача… Местные жители нашли бы, как отправить ее в больницу. Или же, раз уж ты решила привезти ее в Москву, устроила бы ее в первую же попавшуюся больницу. Да в тот же Склиф! А теперь вот дрожишь как осиновый лист, боишься всего. Хотя, как я уже и сказал, убийство этого мужика произошло наверняка по пьяной лавочке. А то, что в квартире погром, то это тоже можно понять. Хозяин мертв – почему бы не поживиться тем, что у него есть в доме. А может, он накануне получил зарплату? Так что пока еще рано забивать себе голову этим убийством. И на трассе Персица никто не убивал. Скорее всего в него вписался какой-нибудь «КамАЗ», а водитель, испугавшись, уехал. Таких случаев знаешь сколько!

– А Гриша? Ты забыл, о чем я тебе говорила сегодня?

– Это отдельный разговор. И здесь действительно есть над чем подумать. А что, если тебе не возвращаться домой, а пожить некоторое время у меня? Не будешь видеть своего бывшего мужа, Машу. Пусть он сам за ней и присмотрит…

– А разве так можно?

– Что именно? Тебе не нравится, что они останутся вдвоем в квартире? Ты ревнуешь его?

– Максим, я никого не ревную, но дело даже не в этом. Ведь это моя квартира. И почему это мне надо оставлять ее кому-то другому?

– Я понимаю тебя. Просто я подумал о том, что тебе будет легче на нейтральной территории, вернее, на моей территории. Успокоилась бы, выспалась…

– Я успокоюсь только тогда, когда пойму, что они такого совершили, что этой девице приходится прятаться у меня и изображать из себя больную, потерявшую память. И еще мне хочется, чтобы все это поскорее закончилось. Я устала. А что, если мне тоже грозит какая-нибудь опасность? Я уже не знаю, что и думать! Максим…

Но договорить она не успела. Двор стал наполняться машинами, из которых показались люди. Увидев Матайтиса, кое-кто подошел к нему, поздоровался за руку. Прокуратура, милиция, врач, эксперты…

Глава 12

Долгий вечер

Максим привез ее домой уже вечером. Уставшая, переполненная впечатлениями и еще не успевшая привыкнуть к новому для нее качеству любовницы Матайтиса, Анна едва стояла на ногах. Она уже устала размышлять на тему причастности к Машиному делу своего бывшего мужа, устала думать и о Маше, и о всех тех сложностях, которые обрушились на ее голову в тот самый день, когда она решила свести счеты с жизнью. Ей хотелось одного – войти в свою квартиру, принять горячую ванну и лечь спать. Все. И никаких разговоров, никакой тем более близости с бывшим мужем. «Ты посади меня в лифт и возвращайся на Красную Пресню. Может, удастся что-нибудь выяснить о Вегеле…» – сказала она на прощанье Максиму и позволила себя поцеловать.

В лифте она придумывала короткий, но убедительный монолог, который она сейчас произнесет в свою защиту наверняка поджидавшему ее Григорию. Она скажет ему… А что, собственно, она ему скажет? Что подозревает его в сговоре с Машей? Но ведь он просто расхохочется ей в лицо (он это умеет).

Двери лифта раскрылись – перед Анной стоял мужичонка в коричневом мятом костюме и смешной летней кепке набекрень. Он был бледен. Правая кисть побелела от напряжения – он держал в ней большой кухонный нож с пластиковой голубой ручкой.

– В-валентин? – прошептала она, еще не вполне осознавая, какому риску подвергается, стоя в лифте. – Что вы здесь делаете?

– Гони его вещи, сука! – прохрипел он дрожащим от волнения голосом. – Да только тихо и быстро. В квартире никого нет. Можешь не кричать и не звать на помощь. Ни мужика пучеглазого, ни этой молодой сучки, никого нет. Так что отдавай по-хорошему мне все его вещи, да побыстрее… Чего стоишь?

Он свободной рукой схватил ее за рукав и вытащил из лифта, пинками подогнал к двери.

– Я же выносила вам его вещи, а вас уже не было…

– Не каркай. Открывай скорее, мне незачем здесь светиться.

Анна открыла двери и поняла, что забежать в квартиру и захлопнуть их перед носом этого ненормального она все равно не успеет. Это означало, что, впустив его в дом, она рискует быть ограбленной, если не убитой. Но выбора у нее не было. Она быстро вошла в квартиру, забежала в ванную, схватила пластиковый пакет с вещами покойного Персица и швырнула его прямо в лицо Валентину.

– Нате, подавитесь этими вещами. Вам лечиться надо, вы – псих, идиот… неужели вы думаете, что мне нужны его вещи?

– Заткнись. – Он поймал пакет и сразу же вывалил содержимое на пол, принялся рассматривать вещи. Затем, пожав плечами, снова запихал обратно в пакет и бросился к двери. Анна некоторое время стояла неподвижно, все еще не веря в свое везение. Оказывается, этому больному действительно только и надо было, что взять пакет. Очнувшись, она заперла двери на все замки и лишь после этого принялась осматривать квартиру. Постель Маши была аккуратно застелена. Судя по тому, сколько осталось еды, Маша не обедала. Вероятно, она либо сама ушла из квартиры (но тогда она должна была оставить записку), либо ее увез с собой Григорий. И записка нашлась. В гостиной на столе. «Пошла прогуляться. Скоро вернусь. Маша». Здесь же рядом записка от Гриши: «Приглашаю вас двоих вечером на ужин в ресторан. Будьте в 20 ч. дома. Позвоню. Гриша».

Ну вот, теперь мы и ужинать будем втроем. Я, он и его пассия.

Она вошла в ванную комнату, наполнила ванну горячей водой, разделась и легла. Закрыла глаза, и сразу же перед ее мысленным взором возник Максим. Его улыбка и глаза. Потом замелькали картинки прожитого дня: отвратительная, с одутловатым лицом Ядвига, разгромленная квартира Вегеле и его посиневший труп на полу… И вот теперь она осталась совсем одна. Где-то вне ее опустевшего жилища жил своей жизнью ставший ей совсем чужим Григорий, гуляет где-то, подставив свое бледное лицо весеннему солнцу, потерявшая память Маша. Но где она гуляет? И эти две записки – не две ли уловки, две ловушки, маневр, чтобы запутать ее окончательно? Мы, мол, гуляем порознь. Но на самом деле мы вместе, а это ты одна. Совсем одна. Тебя и Миша бросил, да и Матайтис, получив свое, исчезнет из твоей жизни так же неожиданно, как и появился. Кроме того, Матайтис – наш человек, и он действует с нами заодно. Он скоро бросит тебя, как использованную вещь, и тогда ты снова решишься на рискованное путешествие, стремительную и опасную поездку в никуда, только теперь уже на твоем пути не возникнет подставной машины и подставной жертвы. Ты уже на сотом километре впишешься в столб или вовсе слетишь с моста в какой-нибудь овраг, и на месте катастрофы, на месте твоей гибели ни одна добрая душа не положит цветы или пластмассовый венок с красными гвоздиками и искусственной хвоей. Тебя не будет, как не останется и памяти о тебе.

Она открыла глаза. Кто-то настойчиво звонил в дверь. Анна выбралась из ванны, набросила халат и пошла открывать. Это была Маша. Лицо ее порозовело от свежего воздуха, да и сама она светилась счастьем.

– Там так хорошо, на улице, – сказала она прямо с порога, бросаясь в порыве радостных чувств Анне на шею и обнимая ее, как если бы они были предельно близкими людьми. Как сестры. Или как мать и дочь.

– Машенька, где ты была? Я волновалась, – солгала Анна, поскольку она хоть и волновалась, но не из-за Маши, а из-за уверенности в том, что ею манипулируют как хотят, обманывают при каждом удобном случае, дурачат, наконец.

– Я каталась на метро. Аня, ты извини, но я взяла немного денег. Без них меня не пустили бы даже в метро.

– Ты была в метро?

– Ну да. Доехала до Маяковки, вышла и сразу же нашла свой дом.

– Как это… нашла свой дом?

– Не знаю. Дом я узнала сразу же, вошла во двор, затем в подъезд. Со мной поздоровалась консьержка. Ее зовут Зина. Она вязала. Увидела меня и спросила, в порядке ли я. Я сказала, что все нормально. Поднялась на свой этаж и остановилась перед дверью. Если бы у меня был ключ, то я бы вошла туда… Я мысленно увидела длинный коридор с большим зеркальным шкафом. Красный ковер. Картины на стенах. Я даже позвонила. Подумала, а вдруг кто-нибудь дома. Но мне никто не открыл. А потом на меня навалились страхи. Мне стало дурно. Голова закружилась, я выбежала из подъезда на свежий воздух и долго сидела на лавке. Пот лил с меня градом. Мне надо принять душ. Не ругай меня за самовольство.

Все услышанное Анной казалось бредом. Но, с другой стороны, зачем ей лгать, что она нашла свой дом? Теперь, когда они убедятся в том, что это правда, Анне станет легче. Маша покинет ее, и вся эта история с катастрофами и убийствами останется в прошлом. В кошмарном прошлом. Все это так. Но как же тогда объяснить ночной разговор Григория с Машей? Разве что предположить, что Маше больше незачем изображать из себя больную и беспамятную? Что теперь, возможно, уже с этой минуты начинается очередной этап плана, где ей, Анне, уготована какая-то новая роль. Миссия. Но какая? И что от нее вообще хотят?

Когда Маша вошла в ванную, Анна представила себе, как следом за ней заходит и она, как, улучив момент, когда Маша будет уже лежать в ванне в воде, она набросится на нее и начнет топить, вернее, делать вид, что топит, чтобы вынудить ее признаться во всем. Признаться и объяснить, что же на самом деле происходит. Но тут мысль ее скользнула в другую сторону: Миша. Женат ли он на самом деле? Анна подошла к телефону и набрала его номер. Трубку взяли почти сразу же. Анна услышала женский голос:

– Вам кого?

– Михаила. Извините, с кем я разговариваю?

– С женой. Но Миши нет…

– Разве он женат? – Вопрос был нелогичен, жесток.

– Может, представитесь? – В голосе прозвучала горечь женщины, уставшей отвечать на подобные звонки. Анна почувствовала это кожей, сердцем, всей своей женской сутью.

– Я его одноклассница. – Ей вдруг стало жаль эту совершенно незнакомую ей молодую женщину, на свою беду вышедшую замуж за Мишу и уже наверняка успевшую разочароваться в этом браке. – Миша обещал помочь мне в одном вопросе… Вы не переживайте, у нас чисто деловые отношения. Просто я на самом деле не знала, что он женат. И давно?

– Нет, совсем недавно… – вздохнули на другом конце провода.

– Скажите ему, что звонила Анна. Он знает. Всего вам хорошего. До свидания.

Сердце ее билось по-прежнему спокойно. Оно теперь уже никогда не заволнуется от голоса Миши, от его появления, от его поцелуев. Чувство умерло, как умирают люди. Как умирают цветы и животные. Все в прошлом. Забыть и лететь вперед навстречу новой жизни. Навстречу Матайтису?

Она разогрела ужин и в ожидании Маши позвонила Максиму. Рассказала о том, что к Маше частично вернулась память и что завтра они скорее всего уже вместе с ней поедут на Маяковку, чтобы взглянуть на этот дом. Возможно, придется задавать вопросы консьержке, которая признала Машу и даже поздоровалась с ней.

– Поезжайте после обеда, а все утро постарайся находиться дома, – инструктировал ее Максим. – Я поеду с самого утра в роддом, буду искать сестру Анису. Может, действительно эта сестра вспомнит Машу. Я позвоню тебе до обеда, скажу, если узнаю, настоящее имя Маши, а ты уже, в свою очередь, расспросишь соседей ее по дому, консьержку. Вот тогда мы и сопоставим эти фамилии, понимаешь? – И тут же, без перехода, в лоб: – Гриша сегодня ночует у тебя?

Она вспыхнула.

– Ты что… его нет. Он оставил записку, что приглашает нас ужинать с ним в ресторане, что он нам позвонит…

– Поезжай, узнаешь, что нового… А может, там, в ресторане, они тебе и скажут, чего от тебя хотят. Слишком уж все нелогично в этом деле.

И тут Анна вспомнила про визит Валентина, его грубость и нож, которым он угрожал ей, чтобы только она вынесла ему вещи покойного брата.

– И ты молчала? Да тебе надо было сразу же мне позвонить! Он же мог убить тебя!

– Кто, Валентин?

– Ну да! Ты думаешь, зачем ему эти вещи?

– Да откуда же я знаю…

– Вспомни погромы в квартире Персица и Вегеле. Там что-то искали. И очень мелкое. К тому же еще разобрали битую машину… ты думаешь, это случайно? А теперь вот одежда…

– Ты хочешь сказать, что это Валентин искал что-то в квартирах и в машине? А теперь решил… Постой, ты думаешь, то, что он искал, могло быть спрятано в одежде Персица?!

– А почему бы и нет. В швах, например. Какие-нибудь бриллианты… Вспомни, что сказал Персиц своему брату, тому, что живет в Ростове. Что теперь его жизнь может круто измениться. Быть может, речь шла о брильянтах, а не о женитьбе, как мы предполагали раньше. Вспомни, сначала у Персица был всего один брат, тот, что в Ростове. А теперь вдруг объявился второй… Откуда он родом?

– Кажется, из Астрахани.

– Значит, надо узнать, действительно ли там живет сводный брат Персица, чтобы потом попытаться выяснить, какие отношения существовали между братьями и что они могли не поделить. Я вот только никак не пойму, зачем ему так срочно понадобилось ехать в Ростов? Думаю, его родной, ростовский, брат знает куда больше, чем нам представляется. И это мне следует тоже взять на себя.

– Максим, но тогда получается, что все эти погромы и убийства… точнее, убийство Вегеле должно быть каким-то образом связано и с… Григорием? С Машей? С их заговором против меня.

– Да не против тебя… Другое дело, что тебя хотели или все еще хотят как-то использовать… Я тебе скажу одно. Все было бы относительно понятно и логично, если бы не подслушанный тобою разговор твоего бывшего мужа с Машей. А может, он тебе приснился?

– Нет! Я точно все это слышала. Я даже запомнила одну, самую, на мой взгляд, важную фразу наизусть: «Продолжай изображать из себя сумасшедшую и терпи. Должно пройти какое-то время, чтобы все утихло». Что должно утихнуть? Может, они боятся этого Валентина? Столько вопросов! Знаком ли был Григорий с покойным Персицем? Знает ли о смерти Вегеле? У меня голова идет кругом от всего этого. Я ничего не понимаю… А тут еще Маша вспомнила, где она живет. Не значит ли это, что она теперь уйдет?

– Уйдет – и уйдет. Тебе-то что за дело? С глаз долой, из сердца вон. Слышала?

– Слышала. Все… Больше не могу говорить… Маша выходит из ванной.

Пока она разговаривала, подгорели остатки курицы на сковороде. Маша, появившись в дверях кухни с махровым тюрбаном на голове, выглядела больной и усталой. Анна едва нашла в себе силы выдавить из себя нечто наподобие улыбки:

– Машенька, Гриша должен позвонить. Хочет, чтобы мы все втроем поужинали в ресторане. Ты согласна?

– Да, конечно. Вот только немного полежу, отдохну и приму лекарства. У меня что-то снова голова разболелась.

– Еще бы, столько впечатлений! Ложись, полежи…

В половине девятого позвонил Гриша, сказал, что ужин отменяется, у него дела. Анна с облегчением вздохнула и перекрестилась. Она так устала за сегодняшний день, что даже сама мысль о том, что ей предстоит приводить себя в порядок, одеваться и ехать в ресторан, чтобы терпеть рядом присутствие человека, которого она стала уже по-настоящему бояться, приводила ее в ужас. Теперь же, когда она поняла, что причин для волнения не осталось, она заглянула к Маше, чтобы в случае, если она не спит, пожелать ей спокойной ночи. И поймала себя на том, что продолжает все еще по инерции относиться к ней как к своей подопечной – слабой и внушающей жалость Машеньке. Но ведь не мог же ей присниться тот разговор между Григорием и Машей, который она подслушала.

Она приоткрыла дверь и сразу же услышала стон. Маша стонала и бредила во сне. Вертелась на постели, комкая простыни, как человек, изнывающий от жара, когда ломит все тело и хочется найти такое положение, при котором боль, терзающая кости и суставы, была бы минимальной. Она вполне отчетливо произносила целые предложения и умоляла оставить ее в покое, не бить. «Не трогайте лицо… За что вы бьете меня? Мой живот… Вы – звери, я ненавижу вас, мой муж найдет вас… Больно! Больно!..»

Маша корчилась, как если бы кто-то невидимый наносил ей удары по лицу, животу, груди. Она отбивалась, стонала, захлебываясь в беззвучных рыданиях. Анна бросилась к ней, чтобы разбудить, растолкать, вырвать из кошмарного сна и успокоить. Когда она повернула к себе Машу, лицо ее подопечной было мокрым от слез.

– Машенька, это всего лишь сон. Нехороший сон, но все-таки сон. Успокойся… – Она обняла ее, положила ее голову к себе на колени и стала гладить рукой по ее лицу, по щекам, глазам, чувствуя, что еще немного, и она разрыдается сама. – Расскажи, что ты видела во сне. Кого? Ты узнала кого-нибудь?

– Они были в масках. Вместо глаз – пустые глазницы… У людей не может быть таких бездушных глаз. Это не люди, а звери. Они били меня. Мне было очень холодно и больно. Один ударил меня ногой прямо в живот. Там же был ребенок, мой ребенок… Девочка. Я должна была родить девочку…

Маша, так до конца и не вынырнув из сонных глубин, вновь провалилась туда, но только теперь ее сон был более спокойным. Анна поняла это по ровному дыханию. Она уложила ее, подоткнула одеяло и на цыпочках вышла из спальни. Ну не может она так лгать и так играть. Так играть невозможно. Она на самом деле натерпелась… Но при чем здесь Григорий?

Когда в прихожей раздался короткий и резкий звонок, она вздрогнула. Кто на этот раз? Григорий? Михаил? Максим? Но это была соседка Ирина. В своем розовом халатике и домашних туфлях, отороченных лебяжьим пухом.

– Привет, мать. У тебя не найдется сигареты?

– Найдется. Заходи.

Анна даже обрадовалась приходу соседки. Ее появление внесло в этот вечер какую-то упорядоченность, привычные картинки уютного одинокого прошлого с визитами Миши и вздрагиванием от каждого звонка. Ирина ассоциировалась у Анны именно с этим, более-менее спокойным и в то же время неспокойным, периодом ее жизни. Спокойным по причине стойкого состояния одиночества, а неспокойным в приятном, выжидательном характере ее отношений с непостоянным и как бы ускользающим и вечно державшим ее в напряжении Михаилом. Она уже давно вывела для себя формулу любви к мужчине и вынашивала ее, как дитя, холила и лелеяла, когда эта формула подтверждалась по ходу жизни, по ходу отношений с мужчинами. Вот взять Гришу, к примеру. Он всегда был рядом, как тень, как часть ее существа, и она уже давно привыкла к этому состоянию покоя и надежности. И даже его частые отлучки, когда он отправлялся играть с друзьями в преферанс, никогда не вызывали в ней ревности и того потока неприятных сцен, которые рисовались ей в отношении ее жадного до наслаждений любовника. Это его она представляла себе в объятиях ярких и порочных женщин, занимающихся самым изощренным сексом. Но никак не Григория. И даже если в реальной жизни Миша ей не изменял, она страдала от ею же выдуманной измены и сознания того, что она в какой-то мере мазохистка. Это и были реальные чувства, реальное желание находиться в постели с мужчиной, который никогда не будет принадлежать тебе полностью. И это разжигало страсть, распаляло воображение и заставляло бешено колотиться сердце в предвкушении встречи с любовником. Это Ирине она доверяла какие-то свои тайны и страдания, хотя позже, когда соседка уходила, Анна всякий раз жалела, что так раскисла, так раскрылась перед ней, выставив напоказ какие-то постыдные мысли и желания. Ей тогда и в голову не могло прийти, что Ирина, смекнув, что Григорий забыт и теперь свободен, захочет заполучить его себе если не в мужья, то хотя бы в любовники. Как и сама Ирина не могла догадаться, что тем самым она вызовет ревность в сердце Анны, которая пожелает если не вернуть себе мужа, то хотя бы заполучить его себе в качестве близкого, интимного друга. По сути, того же любовника, но уже с более глубокими отношениями.

Анна поняла, что Ирина сейчас начнет говорить о Грише. Что ж, пусть. Сегодня эта тема для меня особенно актуальна. Кто знает, вдруг она расскажет мне о нем нечто интересное, что поможет мне понять, какие же отношения связывают его с Машей.

– У тебя кофе не найдется? – Ирина расположилась на стуле за кухонным столом с сигареткой в руке. – Уснуть все равно не смогу. Целый день продрыхла.

– Ты мне хочешь что-то рассказать?

– Вообще-то я пришла к тебе прощения просить. Вела себя с тобой как последняя свинья. Про зависть говорила. Разве это не глупо? И разве ты виновата в том, что тебя так мужики любят?

– Ну вот, ты снова про них, про мужиков…

– Разве не знаешь: у кого что болит, тот о том и говорит. Одиноко мне, понимаешь? Страшно одиноко. Даже поговорить не с кем.

– Так устройся на работу. Будет и с кем поговорить, да и деньги не помешают.

– Скажешь тоже. Ты-то вот не работаешь, а у тебя и деньги есть, и любовники. А я чем хуже?

– Ир, хватит об этом. Ты мне лучше скажи, наврала про «клетчатого» или нет? Ведь это получается, что у меня дома был кто-то посторонний, у которого есть ключи от моей квартиры. Скажи, что придумала все это, скажи!

– Да ничего я не придумывала! Ты что?! Приходил к тебе мужик в клетчатом пиджаке. А что, у тебя что-то пропало?

– Да нет… Хуже. Появилось. Очень странный предмет. Настолько странный, что я даже не могу сказать тебе, что это такое. Язык не поворачивается. И этот предмет в принципе не мог оказаться в моем доме. Только очень жестокий человек мог мне его подсунуть. Чтобы унизить, испугать, заставить сомневаться в собственном психическом здоровье.

– Резиновый член, что ли? – рассмеялась Ирина.

– Дура ты, Ирка. И ты еще удивляешься, почему мужчины от тебя шарахаются. Да ты когда-нибудь бываешь серьезной? Ты можешь жить с мужчиной, не изменяя ему? Ты что-нибудь умеешь, кроме… сама знаешь, о чем я…

– Мужчин интересует только постель, можешь мне поверить. И если ты хочешь знать, у меня мужчин было побольше твоего. Просто я тебе ничего не рассказывала. Но разница между твоими мужчинами и моими – огромная. Ко мне приходят на ночь. Получат свое, съедят мой ужин, выпьют мою водку и утром уходят, забыв попрощаться. А тебя мужчины содержат. Чувствуешь разницу? А если содержат, значит, дорожат тобой, значит, любят. Гриша вон цветы носит, я видела… Да он тебе всегда цветы носил. А мне хорошо, если колбасы принесут или пачку сигарет. Чувствуешь разницу?

Пышная шапка кофе поднялась, Анна сняла турку с огня. Разлила кофе по крохотным чашечкам, поставила перед Ириной вазочку с печеньем.

– Пей. Вот сахар. Хочешь молока?

– Аня, у Гриши есть женщина.

Ну вот. Наконец-то сказала то, с чем пришла.

– Женщина? Ну и что? Вот если бы ты сказала, что у него есть мужчина, я бы удивилась.

– Да брось. Я же вижу, как ты побледнела. Это неприятно, я понимаю тебя. Но она у него есть. Я видела их вместе у него в машине. Она ничего бабенка, смазливая, одевается шикарно. Одни только очки, черные, стоят не меньше семи-восьми тысяч. Стильная дама, роскошная. Ноги длинные, талия осиная, грудь…

– Где это ты сумела разглядеть ее грудь?

– Она была здесь. Звонила в мою дверь, спрашивала, где ты и не видела ли я Гришу…

– Дама в сером костюме. Она приходила и ко мне…

– Значит, она была не один раз. Потому что если бы ты была дома, она не стала бы звонить соседям, то есть мне.

– И когда ты ее видела?

– Сегодня. В первой половине дня.

– Ты думаешь, это его любовница?

– Нет, сестра! Ты меня за кого принимаешь?

– Но разве любовницы ходят к женам? Разве это естественное поведение?

– Когда женщина любит, она творит бог знает что. Но у них страсть…

Анна вспомнила, с каким напором та женщина требовала, чтобы ей выдали Винклера. Как же ей важно было встретиться с ним.

– Говоришь, что видела их вместе в машине? Когда?

– Да пару дней тому назад. Никогда не поверю, чтобы с такой женщиной у твоего Гриши были просто деловые отношения. Это было бы противоестественно.

Анна подумала, что, возможно, Григорий ищет ей замену. Что, решившись покинуть страну и изначально остановив свой выбор на своей бывшей жене, он, не до конца уверенный в том, что она согласится поехать с ним, пытается подстраховаться и с этой целью встречается с другой женщиной. Поэтому это не может быть страстью. Иначе зачем ему было предлагать Анне поехать вместе с ним? Зачем было тратиться на подарки и цветы, когда у него уже есть кандидатура в жены? Но, с другой стороны… Это у него может не быть страсти по отношению к той женщине, а у нее-то может. Что, если она влюблена в него, преследует, домогается его? Но тогда какую роль в его жизни может играть Маша? А что, если та женщина в сером и Маша знакомы? И что им обеим надо от моего мужа?

Она решила перевести разговор в другое русло:

– Скажи, Ирина, ты спала с моим Гришей? Я не стану устраивать истерик и обещаю тебе, что это никак не отразится на наших отношениях… Просто я хочу знать, что он за человек. Гриша в браке – один, вне брака – другой. Вот я и хочу выяснить, какой он вообще.

– Да мне и признаваться не в чем. Плевать он хотел на меня, твой Григорий. Он по тебе сохнет.

– С чего ты взяла?

– Ань, да брось! Иначе зачем бы ему приходить сюда? С какой стати? К тому же он наверняка знал, что у тебя кто-то есть.

– Он хочет, чтобы я поехала с ним в Израиль, вот и охмуряет. – Она все-таки не выдержала и сказала то, что не хотела говорить. – Теперь понятно?

– В Израиль? И ты поедешь?

– Я еще думаю.

– Да чего там думать?! Неужели ты упустишь свой шанс? Да ты с Гришей нигде не пропадешь. Будешь жить с ним как у Христа за пазухой, помяни мое слово. А как освоишься, заведешь и там любовничка. Молодого, горячего, денежного. Ты же красивая баба…

– А как же эта женщина?

– Значит, все пустое. Если он предложил именно тебе поехать с ним, значит, у него с той бабой ничего нет. Только бизнес. Деньги. Единственно, что настораживает, это то, что он хочет уехать в то время, как у него здесь дела пошли в гору. Чем он будет там заниматься, не рассказывал?

– Нет. Мы не говорили об этом. Но я знаю, что он не пропадет. Он многое умеет, кроме того, у него там друзья и, кажется, родственники.

– Тем более поезжай.

Анна вздохнула. Как же ей хотелось поделиться с соседкой всем тем, что произошло с ней в последнее время. Рассказать о Маше, о которой та даже не догадывалась. Анна едва подавила в себе желание заговорить об отношениях Маши и Григория.

– Я устала и хочу спать… Если хочешь, приходи завтра, поболтаем…

И она вежливо проводила соседку до двери.

– Спокойной ночи, Ира.

– Спокойной ночи, Аня. Если ты уедешь, с кем я буду по ночам кофе пить?

Ирина неожиданно поцеловала ее и ушла. Анна подумала о том, что ее только что поцеловали на прощанье. Как потенциальную эмигрантку. Смешно.

Глава 13

Старопименовский

Утром Маша засобиралась «домой». Анна твердо решила сопровождать ее, но перед тем, как им отправиться на Маяковку, она хотела все же предупредить о своих планах Матайтиса. Он сам позвонил ей. И, даже не поздоровавшись, принялся докладывать ей о своем утреннем визите в роддом. Она была удивлена его оперативностью и тем количеством информации, которое ему удалось собрать к этому утреннему часу.

– Сестра Аниса действительно работала в этом родильном доме. И она уволилась как раз в тот день, когда ты подобрала свою роженицу на дороге. Не думаю, что это простое совпадение. Аниса явно причастна к тому, что произошло с Машей. И не только она одна. Еще и заведующая отделением – некая Клеопатра Ивановна Передреева. В день увольнения Анисы в отделении был банкет по поводу ухода Клеопатры на пенсию, представляешь? Поэтому если и было что-то криминальное во время родов Маши, то ни одна душа в этом родильном отделении не была заинтересована в скандале. И все замяли.

– В каком скандале? Я не понимаю, о чем ты? Ты выяснил, кто рожал в те дни? Список рожениц, находящихся в то время в отделении, в особенности тех, кто родил девочек?

– Да. Я переписал всех рожениц. Длинный список. Но из них всего три совсем молодые женщины – от восемнадцати до двадцати трех. Я думаю, что Маше где-то лет девятнадцать-двадцать. И у всех троих – девочки. Причем, если судить по документам, каждая из них отлежала свое положенное время, от пяти до семи дней.

– Это могли просто написать.

– Я тоже так подумал.

– Ты узнал адрес Анисы?

– Да, я все записал. И телефоны, все. Теперь, когда Клеопатры нет, а на ее месте работает другая заведующая, ей, как ты понимаешь, до лампочки, что было в этом отделении до ее прихода. Она уже никакой ответственности не несет. Она-то и дала мне списки. Я спросил ее, у кого из этих трех женщин были разрывы… У всех, представляешь? Она сказала, что у всех троих роды были сложные. Но все это лишь исходя из документации.

– Понятно. И что теперь собираешься делать?

– Искать Анису. Вечером, если у тебя будет желание, мы смогли бы навестить рожениц.

– Максим, ты обратил внимание на адреса этих трех женщин? Кто из них живет на Маяковке?

– Знаешь, одна из них живет в Крылатском, другая – возле Ботанического сада, кажется, на Сельскохозяйственной улице, а вот третья на улице Медведева. Я понятия не имею, где она находится. Между прочим, в журнале регистрации слово «Медведева» зачеркнуто, сверху стоят какие-то каракули, которые невозможно прочесть.

– Странно. А как зовут девушек?

– Таня, Наташа и Дина.

Анна посмотрела на дверь гостиной – ей показалось, что Маша находится в передней и может услышать ее голос. Она заговорила тише.

– Мы сейчас едем с ней, как она говорит, «домой». Но даже если предположить, что она вспомнила, где находится ее квартира, то как мы попадем туда?

– Вот черт! – воскликнул на другом конце провода Матайтис. – Как же я не догадался опросить обслуживающий персонал на предмет оставленных вещей?! Ведь могло же такое случиться, что Маша оставила там свои вещи на хранение? У них же наверняка имеется что-то вроде камеры хранения?

– Надо найти людей, которые отвечают за эту камеру. И расспросить их лучше на нейтральной территории, не в больнице. Даже приплатить можно, если потребуется, чтобы только выяснить, забрала ли Маша с собой вещи или нет. Но все-таки самую ценную информацию, на мой взгляд, мы сможем получить от самих рожениц. Уж они-то наверняка все знают и помнят. Кто навещал каждую из них, кто что о себе рассказывал. И кто приезжал за роженицей тоже. Так что вечером я непременно поеду с тобой, и мы поговорим с этими женщинами. Они лежали в одной палате?

– Нет, в разных. И поступили в родильное отделение тоже в разные дни. Друг за дружкой. А ты будь предельно осторожной. Тебе же самое главное – это узнать, увидеть, где жила Маша. Потом можно будет навестить ту же консьержку, задать ей вопросы. А при Маше этого лучше не делать, чтобы не травмировать. Что касается ключей… Подождем вечера… И звони мне, если что. Я не стану отключать свой мобильник. Договорились?

– Да… Почему ты ничего не скажешь мне о том, что я забыла отдать в проявку фотографии Маши? Ведь с ними тебе было бы куда легче разговаривать с людьми в роддоме.

– Сегодня проявим. Перед тем, как отправиться к свидетелям. Хватит о делах… Хочу сказать тебе, что я всю ночь не мог уснуть. Все думал о нас с тобой. Гриша к тебе приезжал? Вы были в ресторане?

– Нет… Никто не приезжал.

– Вот и замечательно. Целую тебя. До вечера…

– Да… Целую…

Послышался шорох. Анна обернулась. Перед ней стояла Маша. Одетая, умытая, подкрашенная, с сияющими глазами.

– Ну что, поехали? Вот только по дороге заправиться не помешало бы…

Через сорок минут они вышли из машины возле метро «Маяковская» и зашагали в сторону Старопименовского переулка. Затем свернули во двор и остановились возле крыльца недавно отремонтированного и еще пахнувшего краской старого дома, каждая квартира в котором стоила, по мнению Анны, сотни тысяч долларов. В двух шагах от Тверской! Анна даже присвистнула от удивления. И первая мысль, которая посетила ее, была связана с мошенничеством в отношении именно квартиры в этом доме. Машу просто-напросто могли напоить или уколоть наркотиками, чтобы она подписала доверенность на право совершения сделки, а потом ее попытались убить…

– Как, ты говоришь, зовут консьержку?

– Их на самом деле две. Одну зовут Зина, другую – Валя. Милые женщины. И обе вяжут. Жильцы иногда заказывают им связать носки или шарф.

– И ты тоже заказывала?

– Да. Носки из пуха.

С этими словами Маша толкнула перед собой дверь, и они с Анной вошли в прохладный подъезд со светящейся внутри застекленной комнатой консьержки.

– Валя. Это Валя. Она носит очки.

Маша стремительно поднялась на несколько ступенек и замерла возле окна, за которым, как в аквариуме, плавала толстая, с розовым лицом консьержка Валя в красной кофте. Кажется, она подметала пол в комнатке.

– Валя, привет!

– Ты? Ну наконец-то! А мы все думаем, куда наш воробышек делся? Ты, я вижу, похудела. С кем можно поздравить? Мальчик или девочка?

Маша оглянулась и растерянно посмотрела на стоящую рядом с ней Анну. Она явно не понимала, о чем идет речь. Валентина, перехватив взгляд, поняла его, вероятно, по-своему, по-женски, и скорее всего предположила, что роды закончились для их «воробышка» трагически. Иначе как можно было объяснить ту паузу, которая повисла в воздухе, и красноречивый бабий жест: она прикрыла рот ладонью, точно сморозила глупость, проговорилась, невольно доставив кому-то боль. Досада и жалость отразились на ее большом и плоском розовом лице.

– Я ключи потеряла, – неожиданно сказала Маша, обращаясь к Валентине. – Уже неделю я в Москве… У меня сумочку украли.

– Ты уезжала?

– Да.

– Подлечиться?

– Да… Меня тут никто не искал?

– Да как же не искал?! Герман твой приходил. Потом еще какой-то парень тебя спрашивал. Сказал, что ты ему очень нужна.

– Герман?..

– Ну да, фотограф твой. Он волосы себе отрастил, бороду. Я его сначала и не узнала. Ты не сказала ему, что уезжаешь?

– Нет…

– Может, это и правильно. Одной как-то легче справляться с такой бедой… Ты уж извини меня, Диночка… Но если ты потеряла ключи, я могу позвонить Николаю, дворнику. Я понимаю, что у тебя там замки дорогие, дверь жалко. Но не можешь же ты все время жить у чужих… – И она покосилась на молчавшую и даже онемевшую на время Анну.

– Правильно, – теперь уже очнулась и Анна. – Я тоже тебе об этом говорила. Взломаем замки. Больше делать нечего. А потом вставим новые. Этого же Николая позовешь.

– Хорошо, Валя, звоните Николаю. Пусть он поднимется ко мне. Мы подождем его на лестнице.

И она, словно испугавшись, что ее о чем-то станут расспрашивать, чего она не знает, почти бегом бросилась к лифту. Анна едва поспевала за ней.

– Ты молодец, – подбодрила ее Анна уже в лифте. – Не растерялась. Действительно, другого пути нет, как взломать дверь. Увидишь свою квартиру, вещи, мебель, все вспомнишь… Мне даже не верится… Но это точно твой дом, твоя квартира?

Лифт остановился, Маша вышла и подошла к двери с номером 20. Высокая дверь, дорогая, обшитая деревом, с золоченой ручкой. Замков много, и все они скрываются за круглыми подвижными металлическими медальонами. Трудно будет вскрывать такую дверь. И тогда Анна решилась.

– Маша… вернее… Дина… Ведь тебя зовут Дина?

– Да вроде… во всяком случае, Валя так меня назвала.

– У меня есть к тебе одно предложение. Может, не стоит дверь ломать? Вон замков сколько! Ключи, я думаю, можно найти…

– Это как?

– Мы с Максимом нашли больницу, где тебя оперировали.

– Вы? И что?..

– Сегодня вечером мы поедем туда, чтобы выяснить, где твои вещи. Когда пациент поступает в больницу, его вещи складывают в специальный мешок и хранят в камере хранения. Это общий порядок. Если выяснится, что ты вышла из больницы сама, то вещей там, конечно, не окажется. Но если тебя оттуда… как бы это помягче сказать… выкрали, что ли, вот тогда твои вещи должны находиться там. И среди вещей должны быть ключи. Это во-первых. Во-вторых, Герман. Твой друг – фотограф, как мы и предполагали. И зовут его Герман. Наверно, вы были с ним в близких или в дружеских отношениях… Словом, запасные ключи могли быть у него. Ты, возможно, сама дала ему ключи от своей квартиры. Вы с ним даже могли жить вместе.

– Но я не знаю, где он живет. И кто он…

– Мы попросим консьержек, чтобы они дали ему мой телефон. И как только Герман придет, он нам позвонит. Представь себе, что твоя память дала крен, и это вовсе и не твоя квартира, а, скажем, твоих родственников или… Понимаешь, ты могла жить здесь на птичьих правах.

– Но почему? Это моя квартира!

– Ты знаешь, сколько может стоит эта квартира?

– А при чем здесь это?

– А то, что сейчас придет дворник, взломает замки, мы войдем в квартиру, а потом окажется, что ты здесь, предположим, работала домработницей или приходила сюда в качестве массажистки. Это дом, в котором живут не простые люди, как мы. Это очень дорогой дом. И если окажется, что мы с тобой вломились в чужую квартиру, то нам не поздоровится. Мне страшно даже подумать о том, что мы попали не к тебе, а к какому-нибудь политическому деятелю, артисту или банкиру.

– Но ведь Валя сама предложила вызвать дворника, чтобы он взломал дверь. Может, спросить ее, на самом ли деле это моя квартира… А то я и сама что-то начинаю сомневаться.

– И правильно делаешь. Давай подождем. Мы хотя бы узнали, что тебя зовут Дина. А если мы сейчас начнем расспрашивать Валентину, кто ты, как твоя фамилия и какое отношение имеешь ты к этой квартире, то что она подумает обо всем этом?

– Что?

– Она догадается, что у тебя что-то с головой. А меня будет воспринимать как злодейку, пытающуюся воспользоваться твоей доверчивостью и беспомощным состоянием. А если выяснится, что эта квартира на самом деле принадлежит тебе, тогда тем более обо мне подумают как о мошеннице…

Она верила в то, что говорила. Григорий учил ее всегда и во всем сомневаться. Он считал, что так жить проще и меньше риска быть обманутым. Вот и сейчас она словно услышала его голос. И сразу же вспомнила подслушанный ею ночной разговор.

– Маша… Извини, – она тряхнула головой, – Дина…

– Лучше будет, если ты по-прежнему будешь звать меня Машей. Я уже привыкла…

– Хорошо, Маша. У меня к тебе есть один серьезный разговор. Давай сейчас вернемся домой, забудем на время об этой квартире, и я задам тебе несколько вопросов…

Но Маша не успела ответить. Они услышали громкие и быстро приближающиеся шаги. Кто-то бежал по лестнице, так что гул стоял на весь подъезд.

– К лифту, быстро… Это за тобой! – Анна нажала на кнопку лифта, он, на их счастье, раскрылся, они успели в него заскочить, и последнее, что увидела Анна перед тем, как створки закрылись, это огромного парня, бросившегося к лифту. Кабинка плавно опускалась вниз, а парень колотил в двери лифта и что-то кричал.

– Ты видела его? Видела? Ты узнала его? Кто это был?

– Нет… – Маша осипла от страха. – Мне плохо… Меня сейчас вырвет… Мне так плохо…

Анна почти на руках выволокла ее из лифта, и, когда они проходили мимо Валентины, консьержка закричала:

– Диночка! Там я к тебе парня пустила. Он ходит сюда уже неделю, все спрашивает о тебе… что? Я не должна была его пускать? Ну извини… Вроде парень-то ничего… Черт бы вас всех подрал, молодых. Сами не знаете, чего хотите… К ним со всей душой, а они…

Анна помогла Маше забраться в машину, и, прежде чем на крыльце показался этот парень (под два метра ростом, в джинсах и зеленой водолазке), машина выехала со двора и слилась с потоком машин на Садово-Триумфальной.

– Что с тобой? Почему тебя тошнит?

– Голова заболела…

– Это все сотрясение. Успокойся, сейчас будем дома. Ты мне только скажи, признайся, я тебя очень прошу… Ты знала моего мужа, Григория, до того, как мы встретились с тобой?

– Откуда… – простонала Маша, борясь с тошнотой.

– Может, остановимся? Или тебе дать платок?

– Да нет, сейчас все пройдет… просто испугалась. Но я не видела этого парня раньше, никогда. Незнакомое лицо. Чего ему надо было от нас?

– Маша… Прошлой ночью вы разговаривали с Григорием на кухне. Мне это не приснилось?

– Да… Он хотел, чтобы я поскорее оставила тебя в покое. Да, он говорил мне что-то такое, я помню… Воспитывал, нес, честно говоря, всякую ахинею.

– Правильно, я это слышала… А что было потом? Потом, когда вы думали, что меня в передней нет и я не слышу вашего разговора?.. Он сказал тебе, чтобы ты продолжала притворяться сумасшедшей. Зачем? Что вы против меня затеваете?

– Мы? Да ты что, Аня! Я ничего такого не помню! Этого не было!

– Ты лжешь…

– Я не лгу!

– Он еще угрожал тебе, что если посмеешь недопустимым образом выйти из игры, то тебе же не поздоровится… Было такое?

– Я не помню…

– Вы все лжете, лжете… И что это за квартира? Ты хотя бы представляешь, сколько она может стоить? Сотни тысяч долларов! Это без ремонта. Сколько там комнат?

– Четыре, – не задумываясь, ответила Маша.

– Вот именно! Откуда у тебя, простой девчонки, такие деньги?

– Не в деньгах счастье, – отмахнулась Маша, откинулась на сиденье и закрыла глаза. – Все это пустое. А ты – садистка. Видишь же, что человеку плохо, и говоришь всякие глупости. Да в гробу я видела твоего мужа. Он – эгоист… Давно хотела тебе сказать…

– Глупо было надеяться, что ты признаешься… Надо было оставить тебя там на лестнице, на растерзание этому парню, и все…

– Ну и оставила бы. Я и сама уже устала от тебя, твоей опеки и твоих подозрений. Я не просила, чтобы ты подбирала меня на дороге. Ты сама сделала это. А за лечение я деньги верну. У меня есть деньги. Вот открою квартиру, возьму свою карточку, сниму со счета и расплачусь. Это не проблема.

Анне захотелось плакать от обиды. Мало того, что эта девчонка затевает против нее что-то вместе с Григорием, так она же еще, неблагодарная, сознательно делает ей больно, унижает ее и сводит на нет все усилия, направленные на то, чтобы помочь ей. Что может быть обиднее, чем услышать, что она собирается вернуть деньги за лечение?..

Она уже и подумать не могла, что Маша не имеет никакого отношения к Григорию и что ей на самом деле плохо и она страдает потерей памяти. Теперь она лишь себя ощущала жертвой интриги и страдала от этой мысли. Но ссориться окончательно с Машей или тем более выставлять ее на улицу сейчас, до того, как все разъяснится, она тоже не могла. Ей теперь не терпелось выяснить, какую роль во всем этом играет Григорий. Кроме того, в голове по-прежнему не укладывалось, как это могло случиться, что их встреча с Машей на трассе была кем-то спланирована. Но что еще можно было предположить после подслушанного ночью разговора? Что?

Они вернулись домой и сразу же разошлись по разным комнатам. Анна, видя, как за Машей закрывается дверь спальни, испытала чудовищный приступ одиночества, и теперь сидела, забравшись с ногами в кресло, потерянная, не зная, как ей дальше жить, как себя вести, и боясь даже предположить, что ждет ее в ближайшем будущем. Ее скоропалительный роман с Матайтисом именно сейчас почему-то приобрел налет вульгарности и ничем не оправданного легкомыслия. И ей снова, в который уже раз, захотелось, чтобы все поскорее закончилось, чтобы из ее жизни исчезли все, абсолютно все: и Маша, которая Дина, и Григорий, и Матайтис. Михаил, она была уверена, остался уже в прошлом. И это утешало. Одной проблемой меньше.

Закрыв глаза, она предалась мечтам о том, как же это будет замечательно, когда она снова будет просыпаться в полном одиночестве и тишине, долго плескаться под душем, не спеша и приятно завтракать, слушать музыку, вязать, совершать длительные прогулки по Ботаническому саду, ходить по магазинам и находиться в состоянии полного покоя. Как мертвец. Она вздрогнула от собственной же нелепой мысли. Или от телефона? Она взяла трубку. Голос Максима привел ее в чувство.

– Привет… Как дела? – Голос ее предательски дрожал. А как же иначе, ведь она только что предала его в мыслях.

– Нормально. Я освободился, так что могу прямо сейчас за тобой заехать. У меня есть адрес кастелянши, которая отвечает за камеру хранения. Кроме того, мы же запланировали с тобой сегодня навестить тех женщин-рожениц…

– Я помню.

– У тебя какой-то странный голос. Ты что, плачешь?

– Нет… – всхлипнула она. – Все нормально. Просто я устала… Кстати, напомни мне, как зовут этих женщин? Среди них есть Дина?

– Да, Дина Казарина. Это имя я хорошо запомнил. Оно яркое, звонкое. Ты хочешь сказать…

– Да, консьержка назвала ее Диночкой. Да и вообще, она вела себя так, словно эта Маша на самом деле живет в одной из тех шикарных квартир. Маша сказала ей, что потеряла ключи, что у нее будто бы сумочку украли, и Валентина, консьержка, предложила вызвать дворника, чтобы тот помог ей попасть в квартиру. И мы чуть было не поддались соблазну, представляешь?

И Анна со всеми подробностями рассказала Матайтису все, что произошло с ними в Старопименовском переулке, упомянув и парня, который бежал за ними…

– Валентина бросила нам вдогонку, когда мы убегали, что этот парень вроде бы приходил несколько раз к Дине, но тогда у нас не хватило ума остановиться. Мы испугались. Точнее, испугалась я, и мой страх передался Маше. Вернее, Дине…

– Значит, она его не узнала?

– У нее практически не было времени… – Говоря это, она пожалела, что в ту минуту рядом с ними не было Максима. Уж он бы не растерялся и погнался за этим парнем, чтобы только поскорее выяснить, кем он приходится Дине. – Зато мы узнали, как зовут ее парня. Герман. Он тоже, по словам Валентины, приходил к ней… Вот и получается, что Дина на самом деле там жила.

– А что же в этом удивительного?

– Не знаю… Но когда я представила себе, что мы с помощью дворника взламываем замки и входим в квартиру, а она, оказывается, принадлежит совсем другим людям, мне стало не по себе. Я подумала, что Дина могла там жить не в качестве хозяйки, а, скажем, домработницы, или гостьи, или просто родственницы…

– Но почему ты не допускаешь мысли, что это ее дом?

– Не знаю…

– А по-моему, тот факт, что Дина живет в Старопименовском переулке, в дорогом доме, и может являться зацепкой к тому, что с ней произошло. Может, она богатая наследница или что-нибудь в этом роде…

– Я тоже думала об этом…

– Значит, так. Я сейчас приеду, и мы поедем к кастелянше. И будет лучше даже, если мы возьмем с собой Машу. А вдруг эта женщина узнает ее и согласится проехать в больницу и выдать ей ее вещи? Представляешь, как это было бы кстати? Там могли бы оказаться ключи от квартиры, деньги, какие-то вещи и, быть может, документы!

– Хорошо, приезжай. А я постараюсь уговорить ее поехать с нами.

Анна отключила телефон и заглянула к Маше. Она нисколько не удивилась, увидев ее заплаканное лицо.

– Я вспомнила, – сказала она, – вспомнила ту ночь… Мне тогда не спалось. Я вышла на кухню, чтобы попить воды. И почти сразу же туда пришел твой бывший муж. Он испугал меня… просто я не ожидала и вздрогнула от звука его шагов… Он спросил, как я себя чувствую, не вспомнила ли я еще что-нибудь. Я сказала, что нет. Возможно, он почувствовал мое неприязненное к нему отношение. Я же и сегодня сказала тебе, что он не нравится мне, что я считаю его эгоистом… Но это лишь эмоции. И вообще, это не мое дело. Так вот…

– Но почему ты считаешь его эгоистом?

– Это же видно. Кроме того, он злой… Мне кажется, что ты его совсем не знаешь.

– Он приставал к тебе? – Анна после этих слов готова была предположить все самое худшее.

– Нет, хуже. Он ясно дал мне знать, что я мешаю вам. Точнее, ему. Ему что-то нужно от тебя, вот он и приходит сюда. Но он неискренен в своих чувствах к тебе…

– Так что он тебе говорил? Ты можешь вспомнить дословно?

– Да… Он начал с бирок. Сказал, что эти бирки, эти отвратительные бирки не имеют ко мне никакого отношения, что это недоразумение… А потом он посоветовал мне как можно скорее обратиться в милицию…

Здесь Маша сделала паузу и взглянула Анне прямо в глаза, ища, по всей вероятности, сочувствия.

– Он хотел сдать меня в лапы милиции и избавиться от меня таким образом. Но он и представить тогда себе не мог, как же мне было страшно. Как жутко при мысли, что меня кто-то может допрашивать, выяснять мою личность… А что, если я действительно натворила что-то такое, за что должна нести наказание? Или, наоборот, кто-то подставил меня? Он очень жестокий, твой бывший муж… Это человек с двойным дном, я просто уверена в этом.

– Может, ты и права… а что было потом?

Пока что Маша говорила правду.

– А потом он и вовсе понес такую ерунду, что мне даже стыдно стало за него. Представляешь, он сказал, что благодарен мне за то, что я помогла вам сблизиться… Глупо. И тут же стал говорить мне о своей любви к тебе… еще более глупо. С одной стороны, он явно намекал мне на то, что я мешаю ему, а тут вдруг такое…

– А что было потом?

– Мы говорили об амнезии, но все это были лишь пустые слова. А вот теперь я скажу тебе самое главное… Он бы, может, и дальше что-то говорил, лил мед мне в уши, если бы не раздался звонок. Очень тихий… Звонил не твой телефон, а его… понимаешь? Мобильный. Должно быть, где-то в кармане. Но он даже не пошелохнулся при мне, как будто никакого звонка и не было.

– Да?..

– Я сделала вид, что ничего не услышала, сказала, что неважно себя чувствую, что подумаю над всем, что он мне сказал, и ушла… Я была в туалете, в ванной, и слышала оттуда его голос. Совсем тихий… Так что разговаривал он не со мной, понимаешь? И то, что ты слышала, не имеет ко мне никакого отношения.

– А почему ты не сказала мне этого раньше?

– Когда? Ты же только сегодня стала задавать мне эти странные вопросы… Хотя я с самого утра почувствовала, что ты охладела ко мне. Что злишься на что-то… Мне и так плохо, а тут еще твои подозрения.

– Но, если это не ты, значит, есть кто-то еще, кому были адресованы эти слова… И кто же она, эта женщина? А ведь это точно женщина…

– Значит, та, в сером костюме и в очках.

– Может быть, может быть… – Анна задумчиво смотрела куда-то мимо Маши, еще не зная, радоваться ей или нет, что у Гриши появились какие-то таинственные дела с другой женщиной. Ведь когда она подозревала Машу, то видела своего потенциального врага в лицо. А что сейчас? Снова анализировать подслушанный ею монолог Григория, чтобы понять, как ей с ним себя вести? А надо ли это вообще? Вот выяснится, кто такая на самом деле Маша, где живет и кто муж ее ребенка, и эта история будет закончена, а потом и забыта. С Гришей она будет сохранять до поры до времени дружеские отношения, а с Матайтисом – время покажет…

– Я вспомнила, как меня зовут, – неожиданно сказала Маша более радостным, миролюбивым тоном. – Дина Казарина. Я – внучка профессора университета Дмитрия Александровича Казарина. И та квартира, где мы сегодня с тобой были, принадлежала именно ему.

– А родители?

– Они давно живут в Австралии. У меня дома есть фотографии… Я тебе обязательно покажу.

– Хорошо. Это просто замечательно, что ты постепенно все вспоминаешь. А теперь собирайся. Сейчас за нами заедет Максим, и мы поедем к одной женщине, которая, быть может, узнает тебя… Возможно, что уже сегодня нам удастся заполучить обратно твои вещи и, главное, ключи. И… прости меня, если можешь… – Анна обняла Машу и поцеловала. – Ты себе представить не можешь, как же мне стало легко… Словно гора с плеч…

Глава 14

Мария Николаевна

Кастеляншу звали Мария Николаевна. Увидев удостоверение Матайтиса, она побледнела и распахнула дверь с явно обреченным видом.

– Проходите. Все расскажу как на духу. Я ждала вас. Боялась. Вздрагивала от каждого звонка. Но на мне вины нет. Любой на моем месте притих бы, стал тише воды ниже травы. Я знала, я знала…

Это была крупная женщина с округлыми формами, тщательно зачесанными длинными волосами, уложенными в тугой узел на затылке, добрыми карими глазами и большими розовыми ладонями, которыми она нервно приглаживала и без того гладкую прическу. Маленькая, скромная и опрятная квартирка в уютном московском дворике неподалеку от метро «Аэропорт», запах горячих пирогов и чистоты.

Увидев за высоким Матайтисом худенькую фигурку, Мария Николаевна перекрестилась и всхлипнула:

– Девонька моя… Жива, слава богу… Ты же Дина? Дина Казарина? У меня твой мешок. У меня. И вы правильно сделали, что приехали ко мне домой, что не стали пытать прямо там, в отделении. Я бы не вынесла того позора… А ведь это все Клеопатра приказала. Ей надо было сухой уйти, чисто и тихо. Она была нормальной женщиной, но уж больно переживала за свою пенсию. Волновалась, чтобы в отделении перед ее уходом все было чин чином. Чтобы детишки не умирали, и женщины выписывались здоровыми. Дай-ка я тебя обниму… Ты не узнаешь меня? Забыла, что ли, тетю Машу, у которой ночью воровала пеленки для своих подружек? Да мне не жалко их было, просто я в ответе за них… Но я не сержусь на тебя, нет… Я рада, что вижу тебя перед собой. И мешок твой я не открывала. Как был с узлом, так и остался. И если было что у тебя там ценного – все сохранилось… Проходите, садитесь за стол… Может, чаю?

Максим, Анна и сама не своя от того, что ее наконец-то кто-то узнал, Маша-Дина сели за круглый, покрытый синей скатертью стол. Первой пришла в себя Анна.

– Мне кажется, что тебе, Диночка, лучше пока посидеть в другой комнате или на кухне… Я сама все объясню Марии Николаевне…

Белая как полотно Маша-Дина покорно удалилась из комнаты, полностью доверившись Анне. Видимо, ей и самой не очень-то хотелось услышать, кто она и что о ней знает эта кареглазая женщина, так быстро признавшая ее и твердившая про какой-то мешок.

Оставшись втроем в комнате, Анна, опередив Матайтиса, задала самый главный, на ее взгляд, вопрос, который мучил ее с тех пор, как она встретила Машу:

– Девочка, которую она родила, жива?

– Когда все это случилось, она была жива и здорова. Она родила нормальную девочку, почти в четыре килограмма…

– Тогда расскажите все, что знаете о Дине… – вступил в разговор Максим.

– Да-да, конечно… Дина Казарина была у нас в отделении за лидера. Она хоть и тяжело рожала, но очень быстро шла на поправку. И девочку ей принесли раньше других, и молоко у нее было. У нее такой характер, что ей надо обязательно кого-то опекать. Вот она и подворовывала у меня пеленки. Но это я так, по-свойски говорю. У меня шкаф большой, там они стопкой сложены. Я за них в ответе… Понимаю, это не самое главное. Но когда у нас Савельева запылала, температура у нее поднялась, это Дина всех подняла ночью на ноги, и она же, выходит, спасла ее… Она бы и выписалась раньше остальных, у нее все хорошо было, да и девка она сильная… Как вдруг в отделение поступила женщина по имени Тамара. Фамилии ее никто не знал. Ей уж за сорок, рожать собралась… Я сразу поняла, кто ее привел. Аниса. Сестра у нас была такая – Аниса. Хорошая медсестра, опытная, ничего не скажу плохого… Но то, что эта женщина должна была рожать не у нас, нам всем стало ясно. И ведь такой момент выбрала, когда пересменка была и, кроме Клеопатры, нашей заведующей, больше никаких врачей не было. Тогда я поняла, что и Клепа в этом деле замешана…

– Так что это за дело и при чем здесь эта женщина? – не выдержала Анна.

– Объясняю. Вот поступила к нам в отделение женщина. Спрашивается, осмотреть ее надо? Помыть-побрить, приготовить к родам? Вот! А ничего этого сделано не было. Ее даже никто не осмотрел! Разве что Клеопатра. Вещи у нее были – туфли и плащ. Все. И мне сказано было: Маша, оставь мешок с вещами этой Тамары у себя в кастелянской, не под замком то есть. Я спрашиваю, почему, как же так, ведь я же отвечаю за вещи, на что мне Клеопатра кулак показала и знаком приказала молчать. Ну вот я и подумала, что Тамара эта дамочка из блатных и что рожает она тайно, понимаете? Что нигде в документах эти роды не будут записаны. А что мне еще было думать? У нас в отделении такого еще ни разу не случалось. Умирать женщины умирали. И дети, конечно, тоже. Но чтобы нигде никого не записывать? Никогда! А тут Аниса несет мне коробку конфет. Это мне-то, кастелянше. Да кто я такая, чтобы мне конфеты давать? Это медсестрам дают, врачам… И я взяла. Язык в одно место засунула и поняла, что, если буду задавать вопросы, мне же хуже и будет. А я же на двух ставках. И как кастелянша получаю, и за вещи в камере хранения отвечаю, да еще иногда и в гардеробе в приемном отделении подрабатываю. Мне нет никакого резона уходить.

– И что с этой женщиной? Она тоже кого-то родила?

– Нет. В том-то и дело, что нет. Она была у нас всего несколько часов. Дина наша шумная лежала в дорогой палате, на двоих, где она была одна. А Тамару определили туда на пустое место, возле окна. Я главного не сказала: эта Тамара дымила как паровоз. Ее в палате-то почти не было. Запрется в туалете и курит там, под окном полно окурков на траве, я сама видела. Да разве ж можно в родильном отделении, где роженицы лежат, курить? Да еще и в таком количестве?! А Динка-то в ту ночь долго не спала, все анекдоты рассказывала своим подружкам, радовалась как ребенок, что ее скоро выписывают, а потом заснула на пустой кровати. Женщину там одну выписали, Белянскую, вот Динка на ее кровати-то и уснула. А среди ночи, это мне уже потом сказали, к Динке парень ее пришел. Вроде бы Аниса вошла в палату ночью и сообщила Динке, что к ней пришли. В коридоре дожидается… Да это же ЧП! Мужчина в родильном отделении ночью! У нас, правда, бывало такое. Когда женщина одна умерла, но это понятно… А здесь что? Еще бывало, что мужики от радости напиваются и в окна лезут. Но тут все по-другому было. Дина проснулась, накинула на себя халат и вышла из палаты в коридор. Там ночью всего одна лампа горит.

– Вы видели ее парня?

– Никто ничего и никого не видел, кроме Анисы. Женщина, которая проснулась от того, что Аниса зовет Дину, вышла следом за ней в туалет, но в коридоре уже никого не было.

– Ни криков? Ничего? – переспросила Анна.

– Да нет же… Все тихо было. Да только после этого Дина пропала. Вот как вышла из палаты, так ее больше никто и не видел. Клеопатра утром сказала кому-то, что Дину выписали, что за ней кто-то приехал ночью. Но я-то знаю, что никого не выписывали и что Дина ушла без ребенка и без вещей. А разве такое могло бы случиться, если бы она на самом деле выписалась из больницы? Ведь мешок-то большой, в нем, наверное, и для малыша одеяльца, и одежда… Я видела, как она складывала что-то розовое, она знала, что у нее родится девочка. Я еще подумала тогда, что она не уверена, что за ней приедут. Может, она не замужем, может, муж в отъезде. Она сама позаботилась о себе и ребенке. А тут вдруг – на тебе! – выписалась и даже за вещами не зашла. А ведь я в ту ночь дежурила, и она видела меня!

– Но ведь обстоятельства могут быть разными… Откуда вам известно, что она не взяла ребенка?

– Известно. – И Мария Николаевна посмотрела в окно, словно не желая смотреть в глаза ни Матайтису, ни сидящей прямо напротив нее Анне. – Мне известно. Потому что ребенка взяла другая женщина.

– Тамара? – хором спросили Максим с Анной.

– Нет, не Тамара. Аниса. Я сама своими глазами видела ее с ребенком на руках, когда она выходила из отделения. Но не через парадный, а через черный, поварской ход, по черной лестнице уходила, как воровка.

– У нее есть дети?

– Нет. Она не замужем, и ребенка у нее нет… Но и Анису тоже больше никто не видел. Официально их исчезновение выглядит так: Дина Казарина выписалась вместе с ребенком, оба здоровы. А Аниса уволилась по собственному желанию. Я в ординаторскую пробралась, вот этими глазами все прочитала в журналах. Даже приказ на Анису видела, подписанный Клеопатрой. А на следующий день, после того как из родильного отделения исчезли и Аниса, и Дина, и ребенок, ко мне подошла Клеопатра и попросила у меня ключи от камеры хранения, что вроде бы она оставила там свои туфли. Она действительно иногда оставляла там свои туфли, и я должна была дать ей ключи. Но я сказала, что ключи остались в другом халате, что за ними надо идти в гардеробную. Она страшно разозлилась. Прошло еще полдня, она снова ко мне подошла, только теперь уже с просьбой открыть камеру хранения, чтобы положить туда сумки с продуктами, она же готовила банкет по случаю ухода на пенсию. Как же она нервничала, лицо ее ходило ходуном, она знала, что на банкет должны приехать врачи из других клиник, ее знакомые, друзья, начальство… Я открыла камеру хранения, да только мешка Дины Казариной и той женщины, Тамары, о которой все как-то сразу и забыли, там уже не было…

– А куда же они делись?

– Я сама забрала их оттуда и спрятала. Ведь если по документам выходит, что Казарина выписалась, так чего ж делать ее вещам в камере хранения? А что, если какая проверка или еще чего? А вещички этой Тамары вообще лежали в камере незаконно, ее же официально не должно было быть в отделении…

– Но вы же сказали, что ее вещи вас попросили держать в кастелянской, – напомнил ей Матайтис.

– Правильно. Я и положила мешок туда, на полку. Но потом подумала: нет уж, дудки. Плащ дорогой, замшевый, да и туфли не дешевые. Как пропадет все, кто потом за это ответит? И я часа через два заперла мешок в камеру хранения.

– Я так понял, что теперь эти два мешка у вас здесь? Дома?

– Да. Я чувствовала, что они там всем мешали… И что от меня ждали именно этого.

– А Тамара? Куда она делась?

– Думаю, она ушла под утро. Потому что в пять утра, когда я пошла в туалет, то она уже была там и курила как ненормальная.

– А что было потом?

– На следующий день был банкет. Все напились, отметили уход Клеопатры, а на ее месте уже была Роза Львовна, наша новая заведующая. Поступило еще шесть рожениц, многих повыписывали, и про Дину Казарину, понятное дело, и вспоминать-то было некому.

– Кроме вас, как я понимаю?

– Нас там вообще за людей не считают. Особенно нянечек. Они же все временные, много пьющих. Им на все наплевать, и всем на них тоже наплевать. Так вот. Это я задержалась здесь, уже пятнадцать лет работаю. С прежней заведующей мы жили душа в душу, а вот с Клеопатрой все пять лет сохраняли дистанцию. Больно она важная была, деньги очень любила, но это отдельная история…

– Клеопатра ваша ушла, Аниса уволилась, и что же, никто из близких и родных Дины Казариной в родильное отделение не обращался? Неужели никто не забил тревогу, ведь роженица пропала! И ребенка нет.

– Может, кто и приходил, да только я не знаю. Это у Розы Львовны надо спрашивать. Но ведь по документам значится, что Дина выписалась. Может, и приходил ее молодой человек, а как узнал, что она выписалась и ребенка забрала, чего ему сюда снова приходить? Может, не расписаны они были, отношения не сложились, да мало ли что?! У нас и не такие истории случались. Я вот только не поняла, куда Тамара делась и что она вообще у нас делала. Это вы к Клеопатре поезжайте, может, она что расскажет… Но, с другой стороны, как вы докажете, что Тамара была, да и вам это зачем? Вы лучше скажите, что с Диночкой-то? Ребенка нашла?

– Ее нашли под Москвой, на дороге… С разбитой головой. Она ничего не помнит, – сказал Матайтис. – И если Аниса сбежала отсюда с ее ребенком, значит, только она может знать, кто именно вызвал ее тогда ночью и представился ее парнем и как он выглядел. Или же она поспособствовала тому, что ребенка украли, а Дину попытались убить. Мы попросили Дину подождать в другой комнате потому, что она ничего не помнит о своей беременности, о родах и, конечно же, о ребенке. Теперь вы понимаете?

– Не знает о ребенке? Так вы ей скажите!

– Сказать, что ее ребенка похитила медсестра Аниса?

– Она точно выходила оттуда с ребенком, я сама видела. Всех детей разобрали мамаши, поэтому это могла быть только дочка Казариной.

– Несите сюда мешки, посмотрим на вещи Дины и той женщины, Тамары…

– Да, забыла сказать. Та женщина не только курила, но и… пила. Не знаю, может, мне и показалось, что от нее пахло не то коньяком, не то еще чем-то спиртным. А еще духами крепко пахло, словно она на себя целый пузырек вылила. Мешки… Я мигом… А что с Диночкой делать?

– Звать. Рано или поздно все равно надо будет сказать ей о ребенке. Может, тогда она что-нибудь вспомнит. Кто ее позвал, например, ночью.

Мария Николаевна вышла, в комнату вернулась Дина. Она смотрела на Анну в ожидании самого худшего.

– Успокойся, Диночка. Сейчас тетя Маша принесет твои вещи. Может, ты что-нибудь и узнаешь…

Мешки были из полосатого полотна. Казенные, одинаковые. Только один набитый чем-то мягким, а другой – почти пустой на вид.

– Сначала маленький, – сказал Матайтис, и Мария Николаевна с готовностью развернула мешок.

Оттуда выпал рыжий замшевый короткий женский плащ и коричневые туфли на низком каблуке.

– Узнаешь? – спросил Максим, чем вызвал удивление у Анны и кастелянши.

– Нет, – пробормотала Дина, отодвигаясь от упавших на ковер прямо под ее ноги вещей.

– Развязывайте второй.

И когда показалось розовое детское одеяльце и кружевная простынка, Дина вскрикнула. Закрыла лицо руками.

– Это мое одеяльце. Для моей девочки, – проговорила она с закрытыми глазами, захлебываясь словами и внешне напоминая человека, попавшего в гипнотический транс. – И эта простынка тоже. Подождите! – Она вдруг распахнула глаза и жестом приказала остановиться Марии Николаевне. – Постойте! Я скажу вам, что там лежит. Куртка зеленая. Короткие сапожки цвета какао. Чулки, новые. Белье белое, мое. Брюки черные и красный джемпер…

– Точно! – воскликнула кастелянша и тут же густо покраснела, поскольку выдала себя с головой.

– Еще бумажник. В нем около пяти тысяч рублей и двести долларов. Еще телефонная карта, пластиковая банковская карта «Виза» и ключи. Целая связка. От моей квартиры на улице Медведева и от квартиры Германа.

В комнате стало очень тихо. Дина в полной тишине извлекала из мешка вещи, ключи…

– Улица Медведева?.. – переспросила кастелянша, следя взглядом за ее движениями. – Такой улицы сейчас нет, ее давно уже переименовали в Старопименовскую.

– Правильно! – еще больше оживилась Дина, и глаза ее заблестели. – Я по старой привычке называю этот адрес, потому что мой дед жил на улице Медведева… Меня всегда поправляют. Вернее, я вообще-то себя контролирую, но когда сильно нервничаю, то забываюсь…

– А где живет Герман? – спросил Матайтис. – Можешь назвать адрес?

– В Конюшковском переулке, дом 35, квартира 116.

Матайтис тут же все записал. Анна приблизилась к Дине и положила руку ей на плечо:

– Дина, ты как? Что еще помнишь?

– Я родила девочку, – сказала она упавшим голосом и разрыдалась.

Максим тем временем, не давая ей опомниться, сунул ей прямо в руки бумажник.

– Это твой бумажник? Проверь, там все, что было?

Дина дрожащими руками открыла его, и все увидели, что он полон денег. За прозрачной пленкой на внутренней стороне бумажника находился черно-белый фотографический портрет молодого парня, светловолосого, красивого, с чудесной улыбкой.

– Это Герман? – спросила Анна.

– Это мой дед, – всхлипнула Дина и, словно по привычке и в то же время в порыве теплых чувств, поцеловала фотографию. – В молодости. Я всегда ношу с собой его портрет. Все говорят, что мы с ним очень похожи. И внешне, и характером. Только он в тысячу раз умнее был.

– А деньги? Все целы?

Дина быстрыми ловкими движениями пересчитала пятисотрублевые купюры, перелистала доллары.

– Да, все в порядке. Вы, – обратилась она к притихшей кастелянше, – вы очень честная и добрая женщина. Я помню вас… Но тогда, в роддоме, вы мне казались настоящим дьяволом… Мы обманывали вас, таскали из буфетной масло, которое вы приберегали для своих товарок, а из вашего огромного шкафа – простыни и пеленки. Вот вам сто долларов. Ведь это благодаря вам я вспомнила что-то…

Она поймала взгляд Матайтиса, который жестом, приложив палец к губам, приказал ей молчать в присутствии Марии Николаевны.

– Берите деньги, не отказывайтесь. Вы дали мне куда больше… – Голос ее дрожал, чувствовалось, что она готова еще многое сказать.

Анна пришла ей на помощь. Взяла деньги и вложила в руку оробевшей кастелянши:

– Возьмите, Мария Николаевна… Дина дает их вам от чистого сердца. Возьмите и забудьте о нашем визите, о Дине и обо всем, что с ней связано.

– А вещи этой Тамары, – сказал Матайтис, – нам придется изъять. Еще хотелось бы узнать телефон вашей бывшей заведующей Клеопатры Ивановны Передреевой.

Кастелянша засуетилась, извлекла из серванта записную книжку и продиктовала все имеющиеся у нее номера телефонов: и Клеопатры, и Анисы, и даже гардеробщицы, дежурившей в ту неделю, когда в роддоме находилась Дина.

Перед тем как уйти, Дина, с растерянным видом оглядываясь на Матайтиса и как бы взглядом прося у него разрешения поговорить еще с кастеляншей, вдруг бросилась к ней и, взяв ее за руки, спросила:

– Мой ребенок? Моя девочка? Она жива? Вы что-нибудь знаете о ней? Она осталась там, у вас?

Максим обнял ее сзади за плечи и буквально оттащил от схватившейся за сердце Марии Николаевны.

– Успокойся. С твоей дочкой все в порядке. Нам ее нужно просто найти… Ты помнишь сестру Анису?

– Аниса? Это же сестра, которая принимала у меня роды…

Дина взглянула на свой живот, провела по нему руками и потеряла сознание.

Глава 15

У Матайтиса

Она пришла в себя уже в машине. Максим вез обеих женщин к себе домой.

– Это не обсуждается, – сказал он твердо, сжимая рукой ладонь Анны и едва сдерживаясь, чтобы не поцеловать ее. Она чувствовала это всю дорогу. – У тебя, Аня, вам делать нечего. Вы обе невольно попали в странную историю и, на мой взгляд, находитесь в опасности. Поэтому-то я вас и везу к себе. Поживете у меня, подумаем вместе, как нам действовать дальше. Дина, соберись, возьми себя в руки. Давайте рассуждать здраво. Теперь, когда ты вспомнила, что родила дочку, можешь ли ты мне рассказать все, что помнишь о своем пребывании в родильном доме?

– Да я все отлично помню. Меня привез туда Герман.

– Кто такой Герман?

– Да мой парень, фотограф, это его дочка.

– Он хотел этого ребенка?

– Конечно, хотел!

– Тогда почему же ты не рассчитывала на него, когда собралась в роддом вместе с детскими вещами? Ты не была уверена, что он заберет тебя оттуда с ребенком?

– Конечно, не была уверена. Ведь Герман, как я уже говорила, фотограф… – Она говорила так, словно информация о Германе являлась несущественной, более того, отвлекающей от основной темы. – Вы не о том меня спрашиваете! С Германом все ясно, он должен был лететь в Италию по контракту, поэтому-то я и подготовилась к родам сама, и вещи сама складывала, и вообще мне было все равно, встретит он меня или нет. Я знала, что, если он не придет, я вызову такси и доберусь домой самостоятельно. Я вообще привыкла все делать сама. Мои родители далеко, и я уже давно не нуждаюсь в опеке. Хотя, конечно, мне было бы приятно, если бы за мной приехали с цветами и все такое прочее… Но я знала, что, когда Герман вернется из Италии и увидит нас с дочкой, он просто осыплет нас цветами. Так что здесь все в порядке.

– Он не мог украсть твою дочь?

– Я понимаю, что ты хочешь меня спросить… Да, ночью, когда я спала и видела розовые сны о том, как мы с моей девочкой вернемся домой, меня разбудила сестра Аниса. Она сказала мне, что мой фотограф… Здесь надо сказать, что она была в курсе того, что Герман должен улететь, я и не скрывала этого… Так вот. Она сказала, что он приехал, чтобы проститься со мной. Что не мог вот так просто улететь. Я очень хотела спать, но все-таки заставила себя накинуть халат и выйти в коридор. Аниса взяла меня за руку и повела куда-то на лестницу, ведущую к грузовому лифту. Там была еще одна узкая лестница, где противно пахло кислыми щами и молоком. Странный, характерный для больничных столовых запах. Мы спустились, вышли во двор, и вдруг Аниса исчезла. Словно ее и не было. Я оглянулась – никого. И все… Помню только сильную боль в затылке…

– И все?

– Хотя… подождите… нет, конечно, не все… Машина. В ней тепло и звучит музыка. Парня звали Сергеем. Он вез меня куда-то, но сначала помог мне одеться в его одежду. Он снял ее с себя, сказал, что так мне будет теплее. Я ему что-то говорила, но голова моя уже ничего не соображала. Я только поняла, что еду в другой город, не в Москву, я хотела ему сказать о ребенке… Но вот сказала или нет, не помню…

– Правильно, его звали Сергеем. Он подобрал тебя на обочине дороги, почти голую и принял сначала за проститутку, с которой жестоко обошлись какие-нибудь дальнобойщики. Он тебя действительно одел в свою одежду и повез с собой в Ростов.

– Да, в Ростов… Я что-то такое припоминаю. Но почему в Ростов?

– Если бы только мы могли это знать. Ты рассказала ему о том, что рожала, что сестру, которая принимала роды, зовут Аниса. И он прямо из машины позвонил своему другу Ковалеву, чтобы тот навел справки об этой медсестре с редким именем Аниса. Ковалев с помощью знакомых вычислил роддом, где она работает… Но самое трагическое заключается в том, что Сергей Персиц погиб. Вы с ним перевернулись на трассе. Машина разбилась, но, слава богу, не взорвалась. Он погиб, а ты осталась жива. В это время мимо проезжала Аня на своем «Фольксвагене». Увидела перевернутую машину, остановилась, подошла и вдруг услышала твои стоны… Она вытащила тебя из машины.

– Ты видела труп Сергея?

– Да, видела и страшно испугалась. Но ты-то была жива, и я сочла своим долгом спасти тебя. Дело в том, что в то время я находилась в таком состоянии, когда трудно объяснить некоторые поступки… Когда-нибудь я, может, и расскажу тебе, как я вообще оказалась на трассе, но пока еще я и сама не могу понять и объяснить самой себе, не говоря о других, что я там делала…

– Хотела умереть? Мне кажется, я слышала сквозь сон, как ты кому-то рассказывала об этом… Но извини…

– Да нет, все правильно… Я совершила большую глупость, но если бы не это, то ты могла бы остаться в машине и погибнуть, замерзнуть… Хотя я могу и ошибаться, на трассе мог оказаться кто-то, кто помог бы тебе не хуже моего…

– На моих руках были эти проклятые бирки. Почему? Я никому и никогда не причиняла зла. Если только мужчинам, которым отказывала. Но я любила Германа, я его и сейчас люблю и даже родила от него ребенка… За это так не мстят, я никому не давала никакой надежды. Все это глупости… А больше на моей совести ничего такого нет… Да какие слова… «стерва», «сволочь»… Имя – «стерва», профессия – «сволочь»…

– А какая у тебя профессия? Может, ты по своей профессиональной деятельности кому-то насолила, мягко говоря? – спросил Матайтис.

– Да какая у меня профессия?! Я пишу стихи, да и то плохие. Меня не печатают. Только если за деньги. Я Литинститут закончила, но работу приличную себе еще так и не нашла. Деньги у меня были, мне же родители регулярно присылают. Кроме того, у нас есть еще две квартиры, которые мы сдаем. Так что я, по совести говоря, просто бездельница. Позировала Герману для журналов мод, для косметических фирм, зарабатывала, кстати, тоже прилично… И уж никому никогда не переходила дорогу, потому что Герман сам уговаривал меня ему позировать.

– Может, у Германа до тебя кто-то был и ты невольно отбила его у другой женщины?

– Об этом ничего не могу сказать. Мы с ним никогда не говорили на такие темы. Он долго ухаживал за мной, красиво, надо сказать… Да и вообще, у нас все было хорошо. Иначе бы я и не родила от него. Мы собирались пожениться и съездить на следующий год в Австралию к моим родителям. Эти бирки – это не ко мне… понимаете, я не могу иметь к ним никакого отношения. Меня с кем-то спутали.

– Конечно, спутали. И мы все знаем, с кем. Ведь это Аниса подставила тебя, и вместо скрывающейся в роддоме женщины по имени Тамара она вывела по черной лестнице тебя. И оставила там на растерзание. А то, что эта женщина не была беременной, а лишь изображала ее из себя, чтобы находиться в роддоме, по-моему, всем ясно? И эти бирки должны были быть привязаны к ее рукам. Но вот кто она и от кого скрывалась в родильном отделении, могут знать Аниса и Клеопатра. И именно этим я сейчас и намерен заняться.

– А мой ребенок? Ты ничего не сказал…

– Дина, – повернулась к ней Анна и погладила ее по голове, как маленькую девочку, – судя по всему, твою девочку украла Аниса. Мария Николаевна утверждает, что видела, как сестра Аниса выходила по черной лестнице с ребенком на руках. Это могла быть только твоя дочь.

– Может, она вынесла ее для этой женщины? Я вспомнила ее… Ее положили в мою палату, где я была одна. Мне было скучно, и я постоянно уходила в другую палату к подружкам. Эта женщина ни с кем не разговаривала. Никто не знал даже ее срока. А уж как она курила! И весь персонал молчал… Может, она нарочно легла сюда, чтобы сделать вид, что она именно здесь родила ребенка? Для мужа, к примеру, который вернулся из длительной командировки… Ситуаций могло быть много. К примеру, эта Тамара первые пару-тройку месяцев симулировала беременность, чтобы, скажем, сохранить брак…

Дина сочиняла все это на ходу и была предельно возбуждена. Пот градом катился по ее лицу, и Анне приходилось то и дело промокать его платком. Она боялась, что у Дины жар.

– …А потом, когда по всем срокам у нее должен был быть большой живот, она подкладывала что-то под одежду… Посылала фотографии мужу, который находился далеко. Или же он жил тоже в Москве, но они были в таких отношениях, что он не имел возможности увидеть эту женщину без одежды… Любовник, к примеру. Которого она шантажировала…

– Диночка, успокойся, – сказал ей уже Максим. – Мы понимаем, что ты имеешь в виду. И доля вероятности того, что эта женщина причастна к исчезновению твоего ребенка, высока. Я обещаю тебе, что сегодня же поеду к Клеопатре, буду искать Анису… Мои люди уже следят за ее квартирой… Просто я раньше вам не говорил… Анисы нет. Она не появляется там уже два дня. Соседей мы еще не опрашивали, посчитали, что тем самым ее можно только спугнуть… Да и квартира принадлежит не ей, она ее снимает, это мы точно выяснили. Но это не должно тебя расстраивать. Главное, что ты родила здоровую девочку. А уж найти мы ее найдем. Кроме того, нельзя исключать возможность выкупа… Тот парень, который напугал вас в Старопименовском переулке, – кто он? Зачем приходил к тебе, Дина? Ты точно не помнишь его? Никогда прежде не встречала?

– Нет, это точно. Но если бы он хотел причинить мне зло, навряд ли стал обращаться к Валентине, к консьержке… Ведь она могла запомнить, да и наверняка запомнила его лицо. Я понятия не имею, кто он… А Герман… Герман сейчас в Италии. Он не мог не поехать, это точно… И я отпустила его, это же контракт, к тому же у него большие перспективы, он талантливый фотограф…

– Значит, и за твоей квартирой надо установить наблюдение, – сказал Матайтис. – Все, приехали.

Машина остановилась в большом тенистом дворе перед десятиэтажным домом. Здесь было тихо, на ветвях деревьев щебетали птицы, в палисаднике, купаясь в солнечных лучах, покачивались хрупкие тюльпаны.

Максим помог Дине выйти из машины, все втроем поднялись на седьмой этаж, вошли в просторную и почти пустую холостяцкую берлогу Матайтиса, чистую и светлую.

– Девочки, там в холодильнике найдете еду, приготовьте себе что-нибудь, а я поеду… Мне не терпится встретиться с Клеопатрой… Да и с Анисой надо что-то решать…

Максим уехал. Анна уложила Дину в постель и принялась хозяйничать на кухне. Разморозила в микроволновке курицу, сварила бульон, овсянку и кофе. Дина не спала, когда она вошла к ней в спальню с подносом в руках.

– Ты думаешь о своем ребенке?

– Ну конечно! Помнишь молокоотсос? Как он оказался в твоей квартире? Ведь у тебя же никогда не было детей…

– Он точно не мой. Он вообще новый. И его, судя по тому, что мне сказала соседка Ирина, подкинул кто-то из своих. Тот, у кого был ключ от моей квартиры. Знаешь, мне стыдно об этом говорить, но я почему-то уверена, что это… Гриша. Ирина еще сказала, что со спины этот мужчина был похож на Григория, да только одет был в какой-то нелепый клетчатый пиджак. Я сердцем чувствую, что это он. А если вспомнить, как он уговаривал тебя отправиться в милицию, чтобы разом покончить со всем этим, другими словами, чтобы я поскорее развязалась с тобой и предоставила тебе возможность самой устраивать свои дела и выпутываться из этой истории, то этот молокоотсос – лишь деталь его грубо сляпанного плана. Он надеялся, что ты, увидев молокоотсос, вспомнишь о своей беременности, родах и кинешься искать своего ребенка. Но, как оказалось, твоя память на тот момент была крепко заблокирована. И это удивительно, что нам так повезло с этой кастеляншей… Очень странная история… Ты пей бульон, Диночка. Максим поможет тебе. Ребенок, если он живой и стал предметом циничной сделки, сейчас находится в полной безопасности: вероятно, его купила за большие деньги бездетная семья. Если его банальнейшим образом выкрали, то мы найдем его. Если же тебе, зная твое материальное положение, предложат заплатить выкуп за него, то и здесь, я думаю, можно будет что-нибудь придумать, пусть даже и заплатить. Тут и я, и Гриша, мы все тебе поможем. К тому же ты сказала, что у тебя есть квартиры, которые вы сдаете, – тоже немалые деньги. Но во все это верится с трудом…

– Почему? – Дина, как показалось Анне, с неохотой проглатывала горячий бульон. Из чего можно было сделать вывод, что Дина заставляет себя есть, чтобы не потерять последние силы.

– Да потому, что если бы от тебя потребовался выкуп, то зачем бы похитителям было избивать тебя? Да тем более бить по голове? Разве что ты, находясь в полубессознательном состоянии, подписала какие-нибудь бумаги?.. Ты ничего такого не помнишь?

– Нет… Я помню только холод, жуткий холод, а потом тепло. В машине было тепло. И Сергей, этот парень, оказался очень добрым. А еще мне очень хотелось спать…

– А деревню не помнишь? Сельского доктора?

– Нет… Скажи, вы ведь знали, что у меня были роды? Меня же лечили… осматривали… Ты нарочно сказала мне про операцию?

– Да. Мне не хотелось, чтобы ты раньше времени узнала о том, что у тебя есть малышка. Ты и так была сама не своя, а тут еще потеря ребенка…

– Это говорит о том, что у меня слишком слабо развит инстинкт материнства. Ведь ничто не подсказывало мне, что у меня есть ребенок. Ничто. Я предполагала изнасилование. Потому что внутри все болело, и были швы… Но роды… Вот ведь как странно устроена наша память.

– Дело не в памяти, а в травме головного мозга. Кто-то сильно ударил тебя по голове… и не только… А теперь несколько ложек каши. Ты ешь. А я принесу тебе сок. Он очень холодный, я его немного подогрею…

После обеда Дина попросила Анну лечь рядом с ней.

– Мне страшно. Что-то давит на грудь, болит сердце и тяжело дышать. Страхи, понимаешь?

– Понимаю… – Анна легла рядом с ней и закрыла глаза. Ей было стыдно, что сейчас, лежа в кровати Матайтиса, она думала не о пропавшем ребенке Дины, а о том, сколько женщин побывало в этой широкой кровати. Кого любил мужчина, который так внезапно занял место Михаила в ее постели? И что вообще с ней происходит, что она так быстро меняет партнеров?

– Ты любишь его? – вдруг спросила Дина, и Анна открыла глаза. Мы лежим так близко друг к другу, что она прочла мои мысли? Или же эта огромная кровать у всех ассоциируется с любовными играми хозяина?

– Ты о ком? – слукавила она, хотя и так было ясно, кого имеет в виду Дина.

– О Максиме, конечно.

– Не знаю… Если честно, то я совсем запуталась… Я ведь никогда не позволяла себе раньше вести такой вот образ жизни…

– Какой? – оживилась Дина, и Анна, чтобы дать ей возможность поговорить на эту тему и отвлечься от своих невеселых дум, решила поддержать этот опасный для себя разговор.

– Меня бросил любовник, – начала она свою историю, – он решил жениться, а я, не в силах справиться со своим отчаянием, помчалась на машине куда глаза глядят… Чуть не перевернулась, глупая. Зато тебя нашла. Потом искала утешения в объятиях своего бывшего мужа. А вот теперь встречаюсь с молодым мальчиком. Когда я жила с Григорием, я и подумать не смела о другом мужчине. Что со мной происходит? И откуда эти неожиданно вспыхнувшие желания? Я и с Гришей-то раньше спала, лишь исполняя свой супружеский долг, ничего особого не испытывая, а теперь сама себя не узнаю… А ведь я уже не молода…

– Глупости. – Дина даже приподнялась на локте и теперь смотрела Анне прямо в глаза. – Ты молодая и очень красивая женщина. У тебя идеальная фигура, густые волосы, чудесная кожа без морщин… Я была бы счастлива, если бы в твоем возрасте выглядела так же. Но в моей семье все рано седеют… Не мое это, конечно, дело, но, по-моему, Максим лишь увлечен тобой. Да, он сейчас из кожи лезет, чтобы помочь тебе, чтобы понравиться тебе, чтобы завоевать тебя… Но ты посмотри только на эту квартиру и эту кровать! Разве можно предположить, что здесь до тебя никого не было? Уж если мой Герман – скромный мальчик – с кем только не спал, то что говорить о Максиме?! Его же видно!

– Как это?

– Не знаю… Вот для Германа секс – забава, не больше. Кроме того, если уж быть до конца откровенной, он по сравнению с Максимом просто пигмей, маленький и хрупкий мальчик, в нем нет ничего от самца, и он внешне совершенно несексуален. Но твой Матайтис источает такую мощную сексуальную энергию, что даже я, глядя на него, испытываю желание… Ты извини меня за прямоту. Просто ты для меня сейчас самый главный человек, я люблю тебя, я благодарна тебе за все, что ты делаешь для меня, и мне больно думать о том, что впереди тебя ждут лишь одни страдания. Я могу еще раз повторить, что ты великолепно выглядишь, и Герман непременно сделает с тебя фотографии и разошлет по агентствам, где они будут иметь успех, но Максим все равно бросит тебя… Будь тебе восемнадцать лет, двадцать пять, тридцать… Это такой тип мужчины. Ты видишь, он до сих пор холост. Почему? Да потому что ему не нужна семья. Он поживет месяц с одной женщиной, затем с другой… Зачем ему семья, когда ему и так хорошо? Он ведь наверняка звал тебя жить к себе, я права? Ему так удобнее – держать при себе женщину на своей же территории.

– Дина, но откуда ты все это знаешь?

– Да потому что у меня были мужчины вроде Матайтиса. Красавцы-самцы. Их много, и они мешают жить. Поэтому-то я и остановила свой выбор на Германе. При всех его недостатках и любвеобильности он на фоне остальных мужчин, которых я знала, – просто ангел. Самый надежный человек. Кроме того, он многое умеет. Когда мы жили с ним вместе и у меня начался токсикоз, это Герман вел хозяйство, готовил, стирал мое белье, мыл полы, пылесосил, носился по магазинам. Он и на дачу меня к себе вывозил, и вообще исполнял все мои самые немыслимые желания. Он для меня – родной человек. Для жизни, для семьи. И мы обязательно поженимся… Но для тебя, женщины, для которой самое главное семья, Матайтис – потенциальная рана, разрыв, ты будешь страдать… Я не знаю, какие еще подобрать слова, чтобы убедить тебя оставить его, пока не поздно.

Поздно.

– Тебе не нравится Григорий… – напомнила ей Анна, загибая палец, собираясь перечислить всех своих мужчин.

– Правильно, не нравится, это вообще страшный человек, от него веет холодом, он злой и корыстный, я тебе уже говорила…

– Миша – тоже пройденный этап.

– Правильно, он тряпка, ты же сама знаешь…

– Теперь ты критикуешь Максима… Дина, что ты со мной делаешь?

– Хочу уберечь тебя от разочарований.

– И что же ты мне предлагаешь? Жить одной?

– Пока да. А потом судьба улыбнется тебе, и ты встретишь свое счастье. Главное – не торопиться. Пойми, Матайтис появился у тебя на горизонте в тяжелое для тебя время, когда ты оказалась втянутой в мое дело. Но потом, когда все закончится и у вас не будет повода для деловых встреч, он исчезнет… Я расстроила тебя?

Но Анна уж не могла говорить. Она плакала, уткнувшись в подушку, потому что чувствовала правоту Дины. Она и сама сколько раз пыталась взглянуть на свое поведение со стороны, и всякий раз ее постигало разочарование: сорокалетняя молодящаяся женщина крутит роман с красивым молодым следователем. Пошло и опасно. Опасно и глупо. Глупо и смешно.

– Лучше поплакать сейчас, когда он тебя еще не бросил, чем после того… – назидательным тоном произнесла Дина и, обняв Анну, прижала ее к себе. – Нам, женщинам, нельзя выставлять себя в смешном свете.

Она читает мои мысли!

– Думаешь, я не знаю, о чем ты сейчас думаешь? У нее ребенок пропал, а она лезет не в свое дело. И это тоже правда. Но мне надо набраться сил, чтобы все обдумать и принять правильное решение… Подожди-ка…

Она вдруг вскочила и бросилась к телефону. Быстро набрала цифры и замерла, устремив взгляд своих огромных янтарных глаз куда-то мимо Анны, в пространство.

– Гера? Это ты?.. – Из глаз ее покатились слезы, но голос продолжал звучать бесстрастно и даже жестко: – Привет… Это я. Ты давно вернулся?.. Понятно. Приезжай за мной. Записывай адрес…

Вот и все… Она исчезает из моей жизни. Это то, о чем я мечтала, чего хотела. К ней вернулась память, а вместе с ней – ее жених, квартира и все прошлое со всеми радостями и тревогами. Но почему же мне так больно? Ведь меня бросает не любовник, а всего лишь случайная знакомая, Дина, девчонка, доставившая мне так много хлопот…

Дина, положив трубку, сияющая, вернулась в постель и забралась под одеяло.

– Герман! Он вернулся и сейчас будет здесь. Минут через сорок… И ты его увидишь… Аня, я сейчас увижу Германа, ты понимаешь? Вечером приедет Матайтис и принесет новые известия… Я уверена, Клеопатра ему что-нибудь расскажет… Мы выйдем на похитителей и выкупим нашу девочку!

И тут Анна поняла, что у Дины истерика. Она продолжала и дальше говорить неестественно-радостным голосом о том, как все будет хорошо и замечательно, после чего принялась хохотать и кричать. Она стала неуправляема. И Анна дала ей пощечину. Затем еще одну, еще… Сразу стало тихо. Дина, дрожа всем телом, зарылась глубоко под одеяло и замерла.

А что, если она права и Матайтис не любит меня? Ведь ей со стороны виднее…

Она встала, оделась и бросилась в ванную комнату. Она знала, что искала. Женские вещи. Какие-нибудь мелочи вроде расчески или шпильки. Женщины любят помечать свою территорию, пусть даже и временную. И она нашла. Голубой махровый халат. Женские домашние туфли с вышивкой. Лак для волос.

Глава 16

Звонок

Когда почти через час раздался звонок в дверь, Дина даже не пошевелилась. Опухшая от слез Анна подошла к дверям и принялась открывать один замок за другим. Перед тем как открыть вторую дверь, приблизила лицо к «глазку» и увидела растрепанного молодого человека с некрасивой бородкой и испуганными глазами.

– Дина, иди посмотри, это Герман?

– Да Герман я, Герман! Откройте! Дина!!! – закричал молодой человек, дергая за ручку двери и продолжая настойчиво давить на кнопку звонка.

Дина, закутанная в одеяло и дрожащая от нервного озноба, подошла к двери и, увидев парня, разрыдалась.

Анна открыла дверь, Дина бросилась на грудь Германа.

– Ты жива? Я уже думал, что не увижу тебя… Что случилось? Почему ты здесь? А это кто?

– Вы проходите, Дина вам сейчас все расскажет. И не смотрите на меня так… Я не сделала ей ничего плохого…

Анна, оставив их одних, ушла на кухню, нашла водку и налила себе немного в стакан. Но выпить не решилась. Запах спиртного, исходящий от женщины, – что может быть более примитивным в ее положении? Матайтис только усмехнется, почувствовав его.

Ей вдруг захотелось уйти. Распрощаться с Диной, попросить ее дождаться Матайтиса и поддерживать с ним отношения до тех пор, пока они не найдут ребенка. В сущности, свою миссию она выполнила до конца: помогла ей подлечиться и нашла человека, который поможет ей найти девочку. Если она и дальше будет участвовать во всех событиях, связанных с похищением ребенка, то ей придется часто видеть Матайтиса, а это слишком большое искушение… Дина права, ей лучше расстаться с ним, пока не поздно. Еще не поздно. Она не переехала к нему и не успела еще оставить в его квартире свои шпильки, пижаму и губную помаду. Значит, не поздно…

Анна вошла в ванную и, стараясь не смотреть на голубой халат, умылась, вернулась в спальню, оделась и только после этого предстала перед Диной и Германом в гостиной, чтобы объявить о своем решении.

– Ребята, я рада, что вы встретились… Но я выхожу из игры. Я уже больше вам не нужна…

Она увидела растерянность на их лицах.

– Аня? Что такое ты говоришь? А я? Ты бросаешь меня? Но почему?

– Сама знаешь… – Она почувствовала, что краснеет. – Максим тебе поможет. Он же следователь прокуратуры…

– Но ты?! Разве ты не хочешь помочь мне найти мою дочь? Ты не такая, не такая… – Дина подошла к ней и обняла. – Зачем ты так поступаешь? Ведь Максим помогает мне только ради тебя, разве ты не понимаешь? Это я, дура, все испортила, наговорила тебе всего… Меня и Герман всегда ругает, что я все говорю прямо в лоб… шокирую тем самым людей… Успокойся. Может, все это не так…

– Я тебе позже все объясню… А сейчас мне пора уходить. Пока он не вернулся. Мне будет тяжело уйти потом…

– Глупости. Познакомься: это Герман. Герман, это Анна. Она моя спасительница, и, если бы не она, меня бы не было в живых…

– Анна, Дина мне все рассказала. Правда, я половины не понял, она говорила очень быстро…

И Анна не выдержала, села рядом и попыталась пересказать все, что произошло с Диной, более связно и детально. Ведь это был, по сути, муж Дины, отец пропавшего ребенка, и он должен знать все. Он же, в свою очередь, принялся с жаром рассказывать о том, как он, приехав из Италии, помчался в роддом, где ему сказали, что Казарину уже выписали, что она дома. Но дома ее не оказалось. Герман в ожидании возвращения Дины с ребенком ломал себе голову над тем, куда она могла поехать и где, у кого жить. Обзвонил всех знакомых, подруг – Дину никто не видел. А тут еще эти звонки.

– Какие звонки?

– Звонил парень. Спрашивал Дину Казарину. Я говорю ему, что ее нет, и тогда он начинал спрашивать ее адрес… Что я мог подумать? Мне уже в голову всякое лезло: что ребенок не мой, а этого парня, что он ищет Дину…

– И когда же он звонил последний раз?

– Да сегодня утром! Я ночевал у тебя. – Он повернулся к Дине. – Просыпаюсь от звонка. Часы показывают шесть утра. Беру трубку, спрашиваю: кто? Он, понятное дело, не представляется, говорит, что ему надо срочно поговорить с Диной…

– Нам надо поехать к тебе и ждать его звонка. Думаю, что это похититель… – сказала Анна. – Вот видишь, они объявились… Они хотят сообщить тебе условия… Главное, не переживай.

– Аня, ты же не бросишь меня?

– Да никуда я от тебя не денусь. Вот позвоню сейчас Максиму, предупрежу, что мы едем к тебе… Собирайся. Герман, помоги ей. Ты не представляешь, как вовремя появился…

– Да вы не спешите, – вдруг сказал Герман. – Объясните мне лучше, кто такой Вегеле? И какое отношение Дина может иметь к его смерти? И к тому парню, который погиб, и к тому мужику, который что-то ищет? Дина, ты вспомни, может, этот Сергей, который подобрал тебя на дороге, сказал тебе, куда он едет и зачем?

– Герман, мы и так знаем, куда он ехал и к кому: в Ростов, к родному брату.

– Но почему он не отложил свою поездку, если знал, что в его машине роженица, да к тому же еще и находящаяся в глубоком обмороке? Разве вам не пришло в голову, что он что-то вез в этой машине? Причем торопился увезти, и ничто не могло его остановить, даже этот случай на дороге, Дина… Он ведь понял, что у нее пропал ребенок.

– Может, и вез. Причем что-то маленькое.

– Бриллианты, например, – с серьезным видом предположил Герман.

Он на самом деле был невысокого роста, черноволосый, похожий на домашнего «тепличного» мальчика. И на фоне красавицы Дины он смотрелся как ее младший брат, но никак не подходил на роль отца ее ребенка и тем более любовника или мужчины ее жизни.

– А может, он сам и был инициатором похищения ребенка? И в машине был ребенок? Может, в Ростов он ехал не один, а, предположим, с другом, который вез нашего ребенка в другой машине?..

– Герман, ты не пугай ее, она и так напугана… Я больше чем уверена, что Персиц не имеет к вашей трагедии никакого отношения. Ведь это он позвонил в Москву своему другу Ковалеву, чтобы выяснить о сестре Анисе…

Они проговорили еще целый час, прежде чем Анна все же позвонила Матайтису. Она рассказала ему про Германа. Максим сказал, что все это замечательно, но вот след сестры Анисы исчез. А Клеопатра Ивановна отдыхает в Сочи, в каком-то санатории. И что ему придется брать отпуск за свой счет, чтобы вылететь туда уже завтра утром.

– Аниса снимала квартиру, жила там почти пять лет, а потом спешно собралась и уехала. Квартирная хозяйка даже осталась должна ей деньги. Надо искать адрес ее близких родственников – матери, тетки, сестры, я не знаю… Она скрывается. Аня, я думаю, что это дело надо оформлять по всем правилам, а Дине придется писать заявление. И вести его уже буду не я, потому что это не мой район… Такие вот дела.

– Я поговорю с ней… Но сейчас мы бы хотели отправиться в Старопименовский переулок… Тот парень, что напугал нас там, постоянно звонил Дине, он хочет ей что-то сказать… Может, и ты приедешь? Думаю, это и есть похититель и ему надо срочно передать Дине условия, сумму… Если они украли ребенка и держат его где-то, то страшно себе представить, в каких условиях…

– Поезжайте, но что-то мне во все это не верится. Да они должны были бы с Дины пылинки сдувать, чтобы дать ей возможность набрать нужную сумму, а уж никак не бить… Да еще эти ярлыки… Поезжайте. Послушайте, что он скажет. Может, он свидетель, что-то знает и хочет ей рассказать?

– А ты? Ты приедешь туда к нам?

– Я перезвоню… У меня тут дела, неприятности, я слишком много времени уделяю вашему делу…

Анну от этих слов бросило в жар. Он говорил реальные вещи, и она понимала его, но что-то мешало ей воспринимать их нормально, без обиды. Вот если бы ей сказал так Гриша, она бы отнеслась к этому с большим пониманием и спокойствием. Но Максим… Как мог он сказать ей, что слишком много времени уделяет ее делу, а следовательно, и ей самой… Это было уже чересчур. Какая бы тяжелая ситуация ни сложилась у него на службе, он не должен был говорить ей такое.

– Да, я понимаю… – сказала она резко и отключила телефон. Дина права. Он поиграет со мной и бросит. Как ненужную и поднадоевшую куклу. Она повернулась к Дине с Германом и тоном человека, принявшего важное решение и теперь взявшего инициативу в свои руки, сказала: – Матайтис считает, что нашему делу…

Да, теперь это и мое дело. И я доведу его до конца.

– …следует дать официальное направление, что тебе, Дина, надо написать заявление в милицию, в прокуратуру… Словом, он намекнул мне, что из-за нас запустил свои дела… Согласись, он действительно много сделал для нас…

– Аня, да на тебе лица нет! Успокойся… что еще тебе сказал Матайтис?

– Ничего. Я в порядке. Собирайтесь. Поедем к тебе. Тем более что и ключи имеются.

Она все-таки заглянула в ванную, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Глаза ее покраснели – она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. Нос припух, по лицу пошли розоватые пятна. Она вдруг подумала, что Матайтис уходит из ее жизни, так и не войдя. Может, это и к лучшему? Он слишком молод для нее, и он не должен видеть этих розовых пятен, этих мелких и уже слишком заметных морщинок под глазами. Он молод и на ее фоне всегда будет казаться чуть ли не мальчиком. Но как же он красив! И он никогда не будет принадлежать ей, и она никогда не будет жить в этой белой, чистой квартире, потому что здесь все принадлежит другим, длинноволосым и длинноногим красавицам, приходящим и уходящим, оставляющим тут как приметы головокружительных романов свои вещи, расчески, халаты и ночные сорочки… И вдруг лицо ее приняло малиновый оттенок. Она вспомнила, как постанывала в его объятиях на пыльном кожаном диване в каком-то пыльном офисе на Болотной набережной. Почему он взял ее там, а не здесь, в этой квартире? Почему? Боялся, что в то время, как они будут тут предаваться любви, придет кто-то посторонний? Его последняя любовница, пассия, возлюбленная? Невеста?.. И куда она, Анна, помчится на этот раз после того, как узнает, что теперь и Матайтис решил жениться? Нашел себе нормальную женщину, а не старый и засохший пустоцвет – Анну? Значит, вокруг меня все нормальные женщины, а я? Кто же я? И зачем я?

Она открыла кран с холодной водой, зачерпнула ладонью и плеснула себе в лицо. Ей надо было прийти в себя. Отныне никаких мужчин, никаких любовников, никого… Она доведет дело Дины до конца и будет опекать ее до тех пор, пока та будет нуждаться в этом. А потом все вернется на круги своя. Анна снова примется за вязание… Она вдруг подумала о том, что давно не брала в руки спицы. Хотя ее уже тошнит от этих спиц, от этого однообразного мелькания петель. Но что еще ей остается делать?

…Через час они втроем – Дина, Герман и Анна – стояли перед дверью Дининой квартиры в Старопименовском переулке. Перед дверью, в которую еще недавно так и не решилась войти с помощью дворника Анна. На этот раз консьержка не проронила ни слова, увидев рядом с Анной и Диной Германа. Возможно, обиделась на что-то или просто от любопытства потеряла дар речи.

– Открывай. Дина, да не трясись ты так… – Герман тоже почему-то нервничал. – Это твоя квартира, будь уверена. И вообще, советую тебе ко всему, что происходит с тобой, относиться легко, с юмором. Я понимаю, конечно, что это звучит по-идиотски, но иначе ты спятишь, понимаешь? Ну, спутали тебя с кем-то, ударили по голове… Главное – ты жива. И ребенка мы нашего найдем. Продашь свои квартиры, я подкину денег, займем, выкрутимся как-нибудь.

И Дина принялась открывать многочисленные замки. Когда она открыла все, двери – а их было две – распахнулись, и Дина осторожно вошла. Потянула носом.

– Да, это моя квартира. Это мой запах. И еще запах пыли… Представляю, сколько скопилось пыли. А мои цветы? Они засохли? Мои растения?

– Да ничего они не засохли, я же их поливал, как приехал. Вот тоже мне цветы…

Анна шла по длинному коридору и поражалась размерам квартиры. Да только ради этих апартаментов можно было выкрасть саму Дину и заставить ее подписать доверенность… Но, похоже, то, что произошло с ней, не имеет к квартире никакого отношения.

Они обошли все комнаты, и Анна отметила про себя, что здесь, благодаря вкусу хозяйки, старые вещи прекрасно сочетаются с новыми, что квартира очень уютная, заполненная предметами искусства, книгами, музыкальными инструментами.

– У меня раньше была домработница, она работала еще при моем деде, но потом умерла. От старости. Она была мне как бабушка. И с тех пор квартиру убираю я сама. Самое тяжелое – это заставить себя по утрам вытирать пыль и поливать цветы. Их слишком много… Но я надеялась пригласить няню для своего ребенка, чтобы она, пока малышка спит, прибиралась здесь… Я очень боялась родов, просто Герману ничего не говорила. Все боятся… А вот и телефон.

И все увидели красную мигающую кнопку автоответчика.

– Нажимай, не бойся, – подбодрил Дину Герман. – Там ты услышишь голос скорее всего этого… парня…

И она включила запись. Сначала шли гудки, затем какой-то треск, после чего наконец они услышали то, что и хотели услышать: мужской голос, при звуке которого Дина вздрогнула.

«Дина. Я должен сообщить тебе что-то очень важное. Буду звонить тебе каждый вечер. В милицию не обращайся. Я очень прошу…»

И еще одно его же сообщение: «Дине Казариной. Мы все решим без милиции. Скажите ей, что я позвоню и все объясню. Готов заплатить пятьсот долларов. Больше у меня нет. Я позвоню еще».

Больше на автоответчике сообщений не было.

– Ты что-нибудь поняла? Тебе знаком этот голос? – спросила Анна.

– Нет. Я не знаю этого человека. Но при чем здесь пятьсот долларов? За что? Я вообще ничего не понимаю…

И тут они услышали телефонный звонок. Дина даже вскрикнула и округлившимися от страха глазами посмотрела на Анну, как бы спрашивая ее, брать трубку или нет.

– У тебя есть еще телефон?

– Да, в спальне, в соседней комнате… Иди возьми, послушай… Там все хорошо прослушивается. Быстро!

Дина дрожащей рукой взяла трубку.

– Мне Анну… – услышала Анна в параллельной трубке голос Матайтиса. – Алло! Кто это?

– Диночка, положи трубку, это меня, – сказала она, чувствуя, что ноги не держат ее. – Максим, я слушаю.

– У вас там все в порядке? Ты так быстро положила трубку, что я не успел даже попрощаться…

– Максим, ты подсказал нам, как следует действовать. Дина сегодня же напишет заявление, и пусть все идет своим ходом. Мы и так отвлекли тебя от твоих обязанностей. Извини. И прошу тебя… не звони мне больше. Мы с Диной благодарны тебе… Все.

И она положила трубку. Через несколько секунд она взорвалась новым звонком.

– Я же сказала тебе – не звони мне больше…

– Дина, не бросай трубку. Я знаю, что ты дома. Знаю, что не одна. Значит, так. Ты меня не знаешь. У меня хорошие новости. Твоя девочка жива и здорова. Сколько ты хочешь, чтобы не возбуждать уголовное дело? У меня только пятьсот долларов, больше нет. Я верну тебе ребенка и все объясню. Но я не знаю, как это сделать. Скажи… Если ты обратишься в милицию, я пропал. Я сильно виноват перед тобой. Но я все объясню. Ты слышишь меня? – Анна узнала голос, который только что слышала на автоответчике. Дина, находясь в гостиной, не взяла трубку, думая, что это снова звонит Максим. Но это был тот самый парень.

– Тебя как зовут?

– Неважно.

– Но я же должна к тебе как-то обращаться.

– Меня зовут Василием. Где ты хочешь встретиться, чтобы забрать ребенка?

– А где ты находишься?

– Не могу сказать. Я обещал. Давай сделаем так. Я привезу тебе девочку. Часа через три. Но пообещай мне, что не сдашь меня милиции. Мне нельзя… Тогда жизнь моя будет кончена. Я ни в чем не виноват. В коляске будут деньги. Пятьсот долларов. Я заработал их на рынке, работая грузчиком. Мне надо уезжать из Москвы, я здесь и так задержался… Ты обещаешь мне?

– Да, обещаю…

– Тогда смотри в окно. Часа через три там появится коляска с ребенком. Если ты позвонишь в милицию и меня схватят – мне конец. Сейчас все зависит только от тебя. Ты обещаешь?

– Обещаю…

Анна вошла в гостиную. Дина разговаривала с Германом, держа в руках иллюстрированный журнал.

– Здесь полно его снимков, – Дина кивнула в сторону Германа. – Когда-нибудь на досуге посмотришь… Хорошие фотографии… ты хочешь мне что-то сказать? О Матайтисе?

– Позже…

Она подумала, что не следует прямо сейчас сообщать Дине о том, что через три часа перед ее окнами может появиться коляска с ребенком. Дина станет звонить в милицию, это будет вполне естественный, импульсивный поступок, за который ей потом, вероятно, придется дорого заплатить. Но и взять на себя груз ответственности за судьбу ребенка Дины Анна тоже не могла. Она не знала, как ей поступить. Что значат обещания, данные преступнику? Этот парень говорит, что он не виноват и что от того, как будет вести себя Дина, зависит его жизнь. Но что им до судьбы человека, которого они не знают, кто наверняка причастен к тому, что стало с Диной. С другой стороны, рассуждала Анна, ведь именно от него сейчас зависит, появится ли под окном коляска с девочкой. Она вспомнила почему-то один случай с захваченными в автобусе заложниками. Так там с преступником, отчаявшимся убийцей, велись долгие и профессиональные в плане психологии переговоры, чтобы только тот дал возможность заложникам покинуть автобус. И от того, как именно велись переговоры, зависела жизнь многих десятков людей. Но то заложники, настоящие преступники. А этот парень взамен на то, что они не обратятся в милицию, обещает пятьсот долларов. Говорит, что это все, что у него есть, что он заработал эти деньги на рынке. Кто он и какое отношение имеет к похищению ребенка? Быть может, он на самом деле вернет девочку и исчезнет, так ничего и не рассказав. Но может случиться и другое. Что, если он расскажет ей все, объяснит? И про роддом, и про сестру Анису с Клеопатрой, и про Персица, и Вегеле… И тогда Анна сама позвонит Матайтису и скажет, что дело завершено, что девочка возвращена… И тогда они уже больше никогда не увидятся. Никогда.

– Знаешь, сейчас, когда я уже здесь, и мне знакомо все в этом доме, и я узнаю все эти вещи и картины, – донесся до нее голос Дины, – я не могу понять, как могло случиться, что я все забыла? Даже имя свое?!

Она говорила все это Герману. Они сидели, обнявшись, на диване.

– Ты не бери в голову этого Персица… Он просто подобрал меня, и убийство Вегеле не имеет ко мне никакого отношения. Это отдельная история, я чувствую. Вот дождемся звонка того парня, выслушаем его условия и тогда станем думать, как нам лучше поступить. Ведь выкуп – это не всегда положительный результат. Сколько случаев было, когда, отдав деньги, родители взамен получали труп своего ребенка… Герман, не смотри на меня так… Ты же знаешь, я сильная. К тому же я не успела привязаться к своей девочке. Но она такая хорошенькая… Черненькая, очень похожа на тебя. И смешная…

Герман машинально включил телевизор. И тут же выключил.

– Да брось ты… Я в порядке. Включи. Может, новости послушаем. Я отвлекусь…

Анна поняла, что все эти разговоры – сплошной блеф. И что Дина сейчас напряжена до предела. Что стоит к ней только прикоснуться, как произойдет электрический разряд, вспыхнет молния. Она хочет казаться сильной, она говорит об этом, но как же ей больно… Ведь она вспомнила все! Лучше бы она вспомнила это часа на четыре позже…

Время тянулось медленно. Анна в который раз уже прокручивала в голове цепь событий, связанных с Диной. Персиц на обочине дороги подобрал избитую Дину. И все факты указывают на то, что это правда. Иначе зачем ему было звонить своему другу Ковалеву, чтобы попросить навести справки о сестре Анисе? Но если он пусть даже таким странным образом попытался проявить заботу об избитой девушке, то почему же он не вернулся с ней в Москву? Потому что до нее далеко? И он надеялся, что ей окажут помощь в его родном Ростове, куда он так рвался? А почему бы и нет? И что в этом особенного? Девушка-то была в сознании, когда он ее подобрал. Даже рассказала ему что-то о себе. Он мужик, что он мог знать о роженицах и какая им требуется помощь? Что смог, он ей дал. Свою одежду. Майку, свитер, джинсы… Согрел. Наверняка накормил. А когда она уснула, погнал машину дальше, в Ростов. Разве он мог предположить, что его машина на огромной скорости (ну, конечно, он гнал ее на большой скорости, потому что торопился привезти Дину в Ростов, и не справился с управлением!) слетит с трассы в овраг?.. Но кто же тогда убил Вегеле и что связывало Персица с Вегеле? То, что искали в квартирах уже покойного Персица и покойного Вегеле. Кто искал? Человек, выдавший себя за сводного брата Персица из Астрахани. И это что-то предельно мало, оно могло быть в одежде Персица.

Анна сидела в кресле и размышляла, уставившись в экран телевизора. Говорящие головы, – вспомнила она слова своего мужа Григория о телевизионщиках. «Всех, кто видел или знает что-нибудь об этой женщине, – произнесла говорящая голова, – мы просим позвонить нам по телефонам, которые вы сейчас видите на экране…»

Герман переключил канал, и теперь на экране возник пустынный пляж, черепаха крупным планом, синяя полоска моря, девушка в развевающейся оранжевой юбке, держащая на ладони маленькую черепашку…

Хочу на море, на солнце, на свежий воздух, на свободу.

– Подождите, мне кажется, я уже где-то видела эту женщину… – вдруг сказала Дина и выхватила из рук Германа пульт. – Где, на каком канале она была? Герман, вечно ты переключаешь с канала на канал… Это точно была она. Я же знаю ее… знаю, я видела ее… И эта сигарета в руках! Кажется, что она родилась с сигаретой в руке… И эти глаза… Аня! – вдруг закричала она. – Да это же Тамара! Та самая, из моей палаты… Беременная, курящая! Это ее только что показывали… Ты не видела?

– Если это тот канал, о котором думаю я, то я слышала… Ее ищут… Вероятно, она пропала. Ну да, ведущий так и сказал… Он попросил всех, кто видел или знает эту женщину, позвонить по телефонам, которые на экране… А потом Герман переключил, и все. Понятное дело, что никаких номеров я не запомнила… Я вообще думала о своем.

– Успокойся. Это все нервы… – обнял Дину Герман. – Тебе все эти лица из роддома еще долго будут мерещиться. Подумаешь, увидела женщину из палаты… Тебе все это не нужно. Ты должна ограждать себя от чужих проблем. Копи силы, чтобы справиться с собственными.

Для Германа, внешне так смахивающего на капризного мальчика, он вел себя чрезвычайно заботливо и рассудочно. Он действительно производил впечатление надежного и любящего человека, озабоченного состоянием близкого ему существа. Анна почувствовала к нему симпатию и была рада, что теперь Дина не одна.

Она взглянула на часы. Оставалось ждать еще два часа сорок пять минут. Никогда еще время не тянулось так медленно.

Глава 17

Ночной визит

Под воркование Дины с Германом, которые, забывшись, стали целоваться и обниматься прямо в присутствии своего ангела-хранителя, Анна незаметно для себя заснула. Когда же проснулась и вспомнила, где находится, ее бросило в жар от мысли, что она все проспала и что ребенок, которого она ждала, уже украден вторично. Ей было страшно даже взглянуть на часы. Между тем в комнате стало темно. За окнами в синих сумерках покачивались ветви деревьев. И слышно было, как за домом шумит Тверская.

Анна медленно, испытывая страх, поднесла руку с часами к глазам и поняла, что опоздала. На десять минут. Проспала!

Она вскочила и бросилась к окну. Среди деревьев на ровной площадке между песочницей и скамейкой стояла старая голубая детская коляска.

Спотыкаясь, она бросилась к выходу, на ходу обуваясь и набрасывая чужой плащ, в который она намеревалась завернуть ребенка.

Ее удивлению не было предела, когда она, пролетев мимо углубившейся в чтение Валентины в своей стеклянной конторке и оказавшись рядом с коляской, увидела в ней безмятежно спящего ребенка в розовой вязаной шапочке, завернутого в теплое белое одеяльце. Казалось, все замерло вокруг, и только сердце Анны бухает, оглашая весь двор гулким и надсадным звуком, отдаваясь где-то вверху, под облаками. Она оглянулась. Вокруг не было ни души. Ни одного человека, кто мог бы схватить ее за руку и сказать вкрадчиво: положи на место ребенка, не твой!

Она взяла ребенка, прижала к груди (он был мягкий, теплый и посапывал во сне), прикрыла полами плаща и так же быстро вернулась. Заперла за собой все двери и вошла в комнату, где Герман уже раздевал свою подружку, собираясь, вероятно, сделать ей еще одного ребенка. Дина, казалось, находилась между сном и явью. Пережив многое, она, пожалуй, впервые за много дней расслабилась и теперь хотела испытать хотя бы немного радости, любви.

– Дина… – прошептала Анна, чувствуя, как ее скулы сводит от нервной дрожи. – Дина, посмотри на меня… Твоя девочка у меня на руках…

Дина открыла глаза, рванулась к лампе, зажгла ее, и Анна успела увидеть блестящие кудри Германа, его тонкую белую кисть, поглаживающую обнаженное колено Дины.

– Девочку принесли. Позвонили и принесли… Надеюсь, что она здорова…

Но Дина, глядя на нее, ничего не понимала. И тогда Анна догадалась распахнуть плащ и показать завернутого в одеяльце ребенка.

– Ну? Узнаешь? Это она?

Дина подошла, взяла ребенка на руки и, не сказав никому ни слова, вышла с ним из комнаты.

– Иди к ней, ей сейчас нужна твоя помощь… Как бы она в обморок не хлопнулась…

Герман встал, быстро застегнулся и бросился вслед за Диной в спальню.

– Это она, Гера, веришь? Это она… наша девочка… – Дина не плакала. Она с необычайной нежностью шептала эти слова Герману, в то время как Анна, изнемогая от усталости, стояла рядом с дверью и прислушивалась к голосам. Ей было далеко не безразлично, что сейчас происходит там, в спальне.

Дина вышла из спальни с девочкой на руках.

– Аня… давай ее развернем, посмотрим… Что-то уж очень крепко она спит. И пахнет от нее как-то странно…

Они уложили ребенка на диван, распеленали. Девочка была крошечная, розовенькая. Рана на пуповине подсохла, но повязку, видимо, не решились трогать.

– От нее пахнет медом, – сказала Анна. – Видишь, у нее и губы-то блестят, в меду… Это чтобы она крепче спала…

– Но ведь ей же еще ничего этого нельзя! – вскричала Дина.

– Да разве теперь это имеет значение? Главное, что это она… Смотри… бирки… Что там написано?

– Казарина… Господи, да что же это такое? Где ты ее нашла, Аня?

И Анна рассказала Дине о звонке. О том, какую ответственность ей пришлось взять на себя, чтобы, рискуя всем, все же дать возможность неизвестному парню вернуть девочку.

В складках одеяла Дина нашла смятые стодолларовые купюры – пять штук.

– А это еще что? Зачем? Зачем мне эти деньги? Кто-то решил откупиться этим?

– Да нет. Это скорее просьба не обращаться в милицию. Не думаю, что человек, вложивший сюда эти деньги, имеет непосредственное отношение к твоей беде. Скорее всего он просто оказался впутан в это дело и теперь хочет хоть как-то помочь тебе… Я думаю, что он скоро позвонит… Я пообещала ему, что не обращусь в милицию. Но я говорила от твоего имени, поэтому, прошу тебя, давай все забудем… Забирай свою девочку и лети с ней в Австралию, к родителям. Хорошо, если Герман согласится сопровождать тебя… А мне теперь пора домой. Что-то я в последнее время редко там бываю… Дай-ка я подержу твою девочку… Тем более что она просыпается…

Девочка, крохотная, смешно зевнула, растягивая свои нежные тонкие губки и показывая горлышко, после чего, не открывая глаз, заплакала. Да так жалобно, что Анна прослезилась.

– Пойду в магазин, куплю детского питания… А ты пока попробуй дать ей грудь. Вдруг молоко вернется… Хотя навряд ли… Еще надо купить бутылочки в аптеке… соску, памперсы… Господи, я же ничего не знаю, ничего не умею… А завтра обязательно вызови участкового врача. Пусть посмотрит девочку. Если спросит, почему тебя до сих пор не было, скажешь, что болела, что были осложнения… Словом, придумаешь что-нибудь…

– Аня! Ты хотя бы представляешь, что ты сделала для меня? Гера, не отпускай ее… Сходите вместе в магазин и возвращайтесь вместе. Ты же снова унесешься куда-нибудь в Анну-Успенку…

– Куда? – Анна остановилась на пороге. – Что ты сказала? Анна-Успенка? А что ты помнишь об этом?

– Не знаю… Как-то само вырвалось… А что?

– Нет, я не поеду туда… сейчас… – И добавила чуть слышно: – Завтра…

…Она уезжала от Дины за полночь. Не хотела оставаться в чужой квартире. Пять раз звонил Матайтис, Дина брала трубку и говорила, что Анны нет, что она уехала к себе домой.

Дома ее ждал сюрприз: сообщение на автоответчике от Григория.

«Анечка, я скучаю. Был у тебя сегодня в три, затем заезжал в пять. Сейчас я дома. Жду тебя или хотя бы твоего звонка».

Не успела она прослушать, как в дверь позвонили. Это была Ирина.

– Твой бывший был, – сказала она, закатывая глаза к потолку. – Одет с иголочки. Словно в загс с тобой снова собрался. Он уехал – явился твой красавчик. Позвонил в дверь, постоял, подождал и тоже отчалил. Потом снова Гриша… Где тебя, мать, носит?

– Сама не знаю где… Проходи, Ир… Выпить хочешь?

– Если только самую малость. Хочешь, я принесу тебе салат? Одной есть скучно…

– Неси.

Вот она, моя настоящая жизнь. Я, соседка, салат и коньяк. Какие любовники, какая семья, какие дети? Все это не для меня. Это для молодых, таких, как Герман, Дина…

После трех рюмок Ирина не выдержала:

– Аня, мне с тобой поговорить надо. По душам… Все это серьезно, но я боюсь тебя, вот те крест боюсь.

– А я уже ничего не боюсь. Говори… С Гришкой переспала?

– Нет.

– Неужели глаз на Матайтиса положила?

– Это еще кто?

– Никто. Теперь уже никто.

– У меня Миша твой был… – сказала Ирина и отодвинула от себя тарелку.

– И что? Мне-то что до него?

– А то, что я змеюка подколодная… Мы же давно с ним… Месяца два уже будет.

– И ты знала, что он женится?

– Знала… Я все и про вас знала. Он, дурак, мне все про вас рассказывал. В подробностях…

– Свинья.

– Кто, я?

– Ир, иди лучше домой. От греха подальше…

– Презираешь, значит. Ну-ну. Сама спит со всеми подряд, а других осуждает…

– У меня нет сил на тебя… Иди, прошу тебя. И спи с кем хочешь. Только с Гришей у тебя все равно ничего не получится.

– А он мне и не нужен. Он – еврей, а мне в Израиль не надо. Мне и здесь хорошо.

– Что за язык у тебя, Ирка? Иди домой… – Она хотела сказать ей что-то грубое, отвратительное, что так соответствовало моменту, но, вспомнив про Гришу, что он ждет ее звонка, передумала. Зачем опускаться до таких вот Ир, зачем им уподобляться, если в жизни есть замечательные Дины и Германы, Гриши и Матайтисы…

Ира ушла, почему-то плача. Видимо, и роман с Михаилом не смог помочь ей справиться с одиночеством. Разве что польстил чуть-чуть ее самолюбию. Бедная Ира.

Она решила ехать к Грише. Без звонка. Насовсем. С вещами. Позвонил Максим. Как в кино.

– Слушаю, – сказала она, прижимая трубку плечом к щеке и пытаясь пролезть в узкую юбку.

– Аня, это я. Что случилось? Ты обиделась на меня? Но я действительно был занят, очень занят… У меня дел по горло. Я же следователь… Умоляю тебя, не бросай трубку… Я понимаю, что произошло. Ты что-то увидела в моей квартире. Я только могу догадываться… Но это не имеет ко мне никакого отношения…

Она бросила трубку. Значит, он все понял, этот герой-любовник Матайтис. Что ж, тем лучше. Когда снова раздался звонок, она была уже в спальне – укладывала белье в большую дорожную сумку. От выпитого коньяка кружилась голова. Она плохо соображала, что делает. Мысль о том, что шампунь и чулки она сможет забрать в любой другой день, почему-то не пришла ей в голову. В сумку полетели банки с кремом, лекарства… Гриша знает все мои морщинки, знает, что у меня гастрит, и не будет смеяться, если я перед едой приму таблетку; Гриша свой, он родной мне человек, и я обязана его поддержать в трудную минуту; у мужчин в этом возрасте проблемы, они не знают, куда себя деть; а там, там у него друзья, родственники, они помогут; и я помогу, ведь он мой муж, мы прожили с ним больше десяти лет…

С сумкой в руках она остановилась на пороге. Перед глазами стоял Максим. Сказка. Мираж. Мечта любой женщины. Красивое мужественное лицо, светлые волосы, темные брови, гладкая, как шелк, кожа на плечах, под которой перекатываются мышцы, теплые губы, запах настоящего мужчины…

Она бросилась к телефону, но вместо номера Матайтиса набрала номер такси.

– Такси? Мне срочно нужно такси… Записывайте адрес…

В такси она до последней минуты старалась оправдать свой поступок, свою отчаянную ночную поездку. Но как ни старалась она не думать о Максиме, перед глазами стоял только он; она видела его красивую голову, лежащую у нее на коленях, когда они там, в пыльном офисе на Болотной набережной, наслаждались тишиной и полным единением. Она гладила его волосы, целовала закрытые в истоме глаза, проводила ладонью по сухим горячим губам. Это была любовь. Это было чувство, которое затмевало все остальное. Связь с Мишей на фоне этих острых, сильных ощущений казалась интрижкой, унизительной связью, на время заполнившей собой послеразводную брешь с Винклером. Это была микстура от одиночества, которая едва не стала ядом в тот день, когда она примчалась сама не своя от душевной боли в глухую деревню Анну-Успенку.

Анна вспомнила ночной визит к ней соседки Ирины. Теперь Миша приходит ночевать к ней. Что ж, такие женщины, как она, созданы для адюльтера.

…Машина плавно скользила по блестящим от огней и недавно прошедшего в Москве дождя улицам. Была глубокая ночь, маслянисто поблескивала под мостами Москва-река. Анна сидела на заднем сиденье такси и задумчиво смотрела в затылок водителю. Теперь мысли ее были с Гришей. Она представляла себе, как обрадуется он, когда увидит ее на пороге, уставшую, но радостную оттого, что наконец-то так счастливо разрешилось дело с Диной и ее девочкой и что теперь Анна совершенно свободна. Она посмеется вместе с ним над историей с молокоотсосом. Это действительно смешно. Нелепо и смешно. Чтобы Гриша оделся в дурацкий клетчатый пиджак, зашел в ближайшую аптеку, вернее, в другую аптеку, ту, что подальше от его дома, где его могут знать, чтобы купить этот злополучный молокоотсос. Конечно, разве ему могло прийти в голову, что появление этого предмета в квартире обреченной на бездетность женщины может доставить ей боль? Он думал в тот момент только о себе. О том, как бы скорее освободить Анну от своей подопечной, чтобы начать сборы… С другой стороны, ему скоро шестьдесят, он видел многое в своей жизни, но остановил свой выбор, выбор спутницы, жены, женщины, именно на ней, на Анне Винклер. Значит, это любовь. Значит, я должна ехать с ним. И я сейчас же скажу ему об этом… А с Матайтисом встречусь уже перед самым отъездом, попрощаюсь, поблагодарю за все, расскажу, как было дело с Диной и этим звонком… Теперь все равно это уже все в прошлом.

Машина остановилась возле дома, где жил Винклер. Анна расплатилась, вышла и застыла в нерешительности перед дверью подъезда. Подняла голову и увидела, что все окна в его квартире освещены. Он ждет меня, ждет…

Она вошла в подъезд и стремительно подбежала к лифту, нажала на кнопку – она загорелась. Через несколько секунд она уже поднималась в кабинке лифта наверх. Сердце ее билось почему-то тревожно. И чем выше, тем сердцебиение было сильнее…

…Она очнулась на скамейке возле дома. Наверху по-прежнему горели окна. Да только теперь ее там никто не ждал. Никто. Это сейчас тихо, даже деревья, кажется, притихли и перестали покачиваться от ветра. А через несколько минут все вокруг будет заполнено людьми, двор рассекут лучи от множества больших, равнодушных фар, а в лифте будет не продохнуть от табачного дыма. Как и в квартире Гриши. Везде будут окурки, даже на лестнице. Будут курить все: и судмедэксперты, и следователи прокуратуры, и даже соседи в пижамах и халатах, выскочившие из своих теплых постелей, чтобы поглазеть на то, как из подъезда дома будут выносить мертвые тела…

Анна с трудом поднялась со скамейки, прошла вдоль дома, свернула в проулок и остановилась возле небольшого ночного магазина, где торговали спиртным и сигаретами. Купила маленькую бутылку коньяку, но отвинтить крышку не успела. Она почувствовала, что час ее пробил, что ей пора идти…

Да, это были машины, они ревом своих моторов заполнили тихий московский дворик. Все происходило так, как она себе только что это представляла. Какие-то люди с помятыми недовольными лицами. Их разбудили среди ночи, чтобы они выехали на убийство. На двойное убийство. Убили мужчину и женщину. Женщина убила мужчину и застрелилась сама. Пистолет еще дымился в ее руке, когда Анна появилась на пороге квартиры… Она узнала эту женщину. Она не могла ее не узнать. Ее лицо мелькало на телевизионном экране все то время, что Григорий Винклер долгими вечерами играл в преферанс… В преферанс ли? И это она приходила к Анне единственный раз в жизни, чтобы потребовать его себе, назад…

«Вы лжете. Он здесь, у вас. Он сам сказал мне об этом сегодня. Прошу вас, позовите его, иначе мне придется самой… Григорий, ты здесь?»

Он был ее собственностью. И это ее искали бы еще долго по всей Москве, по всему миру, это ей расставлял бы ловушки Интерпол… Хотя не такая уж это и крупная, важная птица. И ее не спасла бы никакая пластическая операция. Все, что изрезали бы ей скальпелями, так и осталось бы под темными очками, неизменными очками. Прежним остался бы упрямый маленький, похожий на вишню рот… Сейчас он мертв, и ярко-красная помада кажется на фоне мертвенной бледности вульгарной.

Наконец она решилась. Поднялась. В руках – все та же тяжелая сумка, набитая юбками, брюками, кремами, таблетками, чулками… Она поднималась на лифте вместе со строгой дамой в белом халате. Врач. Это она своей рукой зафиксирует на медицинском бланке факт смерти Григория Александровича Винклера.

Ее приход вызвал оживление. Все расступились, пропуская ее вперед, словно для того, чтобы она могла воочию убедиться в том, что ее муж, Григорий Винклер, мертв. Как мертва и эта распростертая рядом с ним женщина. И она прошла, сделала несколько шагов вперед. Как во сне…

– Вы знаете этих людей? Вернее, вы знали этих людей? Этого мужчину, женщину?.. Не молчите, отвечайте… Дайте ей воды, она сейчас упадет…

Ей было плохо. Ноги совсем не держали ее. Наконец кто-то догадался взять у нее из рук сумку.

– Соседи сказали, что это вы обнаружили трупы. Это так? Ведь вы Анна Винклер?

– Да, это я.

– А этот мужчина?

– Это мой бывший муж… Мы с ним развелись… Но…

Гриша так хотел уехать. Но не ради меня. Ради нас. Он так торопился, а я не поняла. Я не поняла, что он бежит… бежит… Наш брак…

– Мне нехорошо… Мы… у нас все изменилось… Мы любили друг друга и поняли, что не можем друг без друга жить… Но так ли важно это сейчас, когда он мертв? – Последнее слово она произнесла со слезами в голосе. Ей было противно, что о своей любви к Грише приходится говорить при таком скоплении совершенно чужих людей. – Вы знаете, кто их убил?

– Хороший вопрос в четыре часа утра… Когда вы вошли, дверь была открыта?

– Да…

– Вы никого не видели, когда поднимались на лифте? Другими словами, вы не видели убийцу?

– Нет… Я никого не видела.

– А выстрелы слышали?

– Да… Мне кажется, что слышала. Сначала я подумала, что где-то что-то упало… Но потом сообразила, что это звуки выстрелов.

– И что было дальше?

– Ничего. Я же шла к Грише. Он ждал меня. Он оставил мне сообщение дома, на автоответчике… Я собралась и приехала, как видите… Дверь оказалась незапертой, хотя и плотно прикрытой. Но у меня в любом случае были ключи. Я вошла и почувствовала запах дыма или пороха, я не разбираюсь… Позвала Гришу… А дальше вы себе представляете… Я вхожу и вижу на полу два трупа. Кто эта женщина? Мне кажется, я видела ее где-то… Артистка?

– Да, в некотором роде. Хотя она действительно в свое время закончила Щукинское училище, снималась в нескольких фильмах… Лариса Абросимова. Но мы знаем ее больше по другой части… В каких отношениях она была с вашим мужем?

– Понятия не имею… Могу только догадываться… Любовница? – Она издала нервный смешок. – Гриша…

– Валера, дайте ей воды…

– У нее в руке пистолет, а вы говорите мне про какого-то убийцу… – проговорила Анна, чувствуя, как ей все труднее и труднее становится говорить. – Ведь это она убила моего мужа… Она?

– Вероятно, да. Сначала убила его, а потом сама застрелилась… Но не будем торопиться, посмотрим, что экспертиза покажет… Валера, уведите ее… Сашка приехал? Работаем, работаем…

Глава 18

Развязка

Они встретились через месяц. Анна и Матайтис. Он приехал к ней поздним вечером с охапкой цветов и бутылкой вина. Как в свое время Миша.

Анна, похудевшая, сильно изменившаяся от короткой стрижки и какая-то притихшая, запуганная, встретила Максима молча. Просто открыла дверь, взяла его за руку и буквально втянула в квартиру.

– Я думала, что ты уже не придешь, – прошептала она, позволяя ему обнять себя. Между ними был букет и бутылка вина. – Не скрою, что ждала тебя. И вообще, знаешь, что я решила?

– Что, Анечка?

– Что теперь я всегда буду говорить прямо в лицо все, что чувствую, что думаю. Я устала притворяться, устала жить по чужим, неизвестно кем выдуманным правилам.

– Говори, я буду только рад… Ты куда исчезла? Тебя нигде не было…

– Обо всем потом. Проходи, – проговорила она загадочно, принимая у него букет и вино. – Где сядим? На кухне?

– Как хочешь…

– Тогда в комнате. У меня есть ужин, посидим, поговорим… Знаешь, после смерти Гриши я уже иначе смотрю на вещи, воспринимаю жизнь по-другому… Что-то во мне изменилось, мне хочется жить, понимаешь?

Она знала, что говорила. Похороны Григория Винклера прошли незаметно для его друзей и знакомых. Лишь после того, как тело было предано земле, Анне стали звонить и спрашивать, правда ли, что Гриша умер, его убили или он умер сам, собственной смертью. А она действительно торопилась его похоронить. Ей было невмоготу смотреть на мертвого мужа в гробу, она привыкла его видеть живым, бодрым, очень деятельным, разговорчивым, неугомонным, быстрым в движениях, улыбчивым… А неподвижного, с посиневшим, сильно напудренным лицом она видеть не могла. Это был не он. И даже не его оболочка. Это был просто мертвец, от которого ей хотелось поскорее избавиться. Кто хоронил женщину, убившую его, ей было безразлично. Хотя из газет она узнала, что ее похороны прошли пышно, что было много тех, кого она успела облагодетельствовать…

– Максим… Расскажи мне, кто эта женщина? Ведь я вижу, что ты все знаешь. Ты же пришел мне все рассказать? Ведь это ее делом ты решил заняться после того, как узнал от Дины о прячущейся в роддоме женщине?

– Да, это так… Я по описанию понял, что это она, Абросимова. И хотя дело вел другой человек, я сам вызвался взять его… Я уже понял, что судьба улыбнулась мне, и, если мне позволят заниматься Абросимовой, у меня будет повод лишний раз увидеть тебя… Ведь это просто удивительно, что ты как бы оказалась в центре криминальных событий. Дина – ничего не подозревающая молодая мама… Мы же все тогда ломали голову, за что ее могли избить… Но теперь, когда мне все известно, я бы смог тебе, пожалуй, объяснить, что же произошло на самом деле. Начну с того, что лет пять тому назад в Москве в театральной среде возникло общество, связанное не только дружескими отношениями, но прежде всего деньгами. Хотя поначалу эта горстка людей действительно была спаяна лишь дружескими узами. Это были вполне достойные и известные в стране люди. Их организовал человек, которого до недавнего времени никто и в лицо-то не знал, потому как хозяйкой салона, этого общества, этого клуба, наконец, была очаровательная тридцатипятилетняя женщина Лариса Абросимова. Поначалу встречи обставлялись со всей пышностью, с шампанским, дорогим шведским столом, с музыкантами. Затем, когда народу прибавилось и стало престижным посещать «вечера у Ларисы», у членов клуба появился другой интерес… Пять тысяч долларов – вот первоначальный взнос, который должен был внести каждый, кто желал вступить в клуб. Ты вносишь пять тысяч долларов и приводишь с собой еще двух потенциальных членов клуба, которые также вносят пять тысяч долларов. Те, в свою очередь, приглашают еще двоих, другие – следующих… Пирамида растет, высится, и те, кто вступил в клуб первыми, очень быстро возвращают себе свои пять тысяч плюс ежемесячно проценты – еще по несколько тысяч долларов в зависимости от «урожая» вновь поступивших… Многие в Москве знали об этом клубе Ларисы, да только Лариса стала там появляться все реже и реже. Но если и появлялась, то лишь для того, чтобы своими собственными ручками выдать наиболее серьезным «клиентам» их проценты. И эти люди просто не могли не любить ее, не обожать. Ведь они ежемесячно, ничего не делая, обогащались. И все благодаря кому? Ларисе Абросимовой. Никому не приходило в голову поинтересоваться, кто стоит за этой красивой и немного нервной женщиной? Ведь не может же она сама ворочать такими крупными суммами, заниматься покупкой и распределением недвижимости между членами клуба, приобретением недвижимости за границей, учетом всех расходов и поступлений, следить за тем, какое вино подается на традиционных клубных встречах… И поначалу все думали, что за Ларисой стоит одна крупная и вполне конкретная фигура из мэрии. Этого человека пасли, за ним следили, прослушивались его телефонные разговоры, но буквально полгода тому назад выяснилось, что он никакого отношения к пирамиде не имеет…

Дальше события разворачивались и вовсе забавно. Этот клуб превратился в своеобразный клуб знакомств. Состоятельный мужчина, понимая, что здесь, в клубе, не может оказаться случайной, с материальными проблемами женщины, почти всегда находил там то, что ищет. Будь то женщину на вечер, на месяц, а то и будущую супругу. Я сам слышал магнитофонную запись, сделанную в клубе, где Лариса Абросимова поздравляла молодоженов… Обоим было за сорок. Но не в этом дело. Все понимали, что эта пирамида может рухнуть, что она стала слишком большой, чтобы и дальше кто-то мог управлять ею. Слишком уж велик соблазн… Что тот, кто затеял все это, не намерен больше содержать целую ораву привыкших получать свои проценты деятелей… Куда безопаснее и менее хлопотно взять деньги и исчезнуть. Пустить их в оборот где-нибудь в Штатах или в той же Европе…

– Или в Израиле?

– Да…

– А я думала, что мой муж собирается по вечерам с друзьями и играет в карты…

– Может, он и играл в карты, но основной его деятельностью последние пять лет был именно клуб. Он был мозговым центром этого клуба, этой пирамиды. Не сказать, что это его идея, но ведь сумел же он все организовать? И как? Чужими руками! В документах клуба ты не найдешь ни одной его подписи. Но как четко работал этот финансовый организм! Твой муж был гением в своем роде. Первоначально он сам составлял сценарии встреч, знал, кого именно пригласить, понимал, кто потянется за тем или другим членом клуба…

– А я в это время вязала кофточки…

– Знаешь, может, он собрался бы за границу не в этом году, а, скажем, в следующем, если бы не одно обстоятельство, которое спутало все их планы… В этот клуб пришел и привел своих друзей некий Владимир Витальевич Прокудин… Бизнесмен, прямой и открытый человек. Его там особо никто не ценил. Одевался он просто, приходил в клуб для общения и постоянно чувствовал там себя как бы не в своей тарелке… То же самое происходило и с его друзьями – фермерами. К ним относились там как к людям второго сорта. А уж когда подошло время расплачиваться и им всем – Прокудину и его двум товарищам – Лариса Абросимова с милой улыбочкой сообщила, что выплата процентов откладывается на месяц, Владимир Витальевич взбунтовался. Нет, он не стал с ней ругаться, выяснять отношения… Он поступил по-своему, так, как он привык действовать, когда ему что-то не нравится. Ведь он понял, что обманули не только его, но и тех, кого он с собой привел! Так вот, он просто-напросто нанял хлопцев, чтобы они выследили Абросимову и сделали ей кое-какое внушение. Каким-то образом она об этом узнала, примчалась к Винклеру и попросила отпустить ее за границу. Между ними произошел серьезный разговор, в результате которого Лариса поняла, что, если она сейчас, испугавшись первых неприятностей, все бросит и уедет за границу, она потеряет все деньги, или почти все деньги, которые сумела заработать за пять лет ежедневного и не такого уж легкого труда. Она действительно была хорошим организатором, прекрасно разбиралась в психологии людей, обладала талантом общения и умела расположить к себе любого человека. Она была нужна твоему мужу, понимаешь? И он не мог ее вот так просто отпустить. Это он посоветовал ей спрятаться в какой-нибудь больнице. В инфекционной или кожно-венерологической, где ее уж точно никто бы не стал искать. Но Лариса, побоявшись подцепить там какую-нибудь заразу, решила для себя, что самым надежным убежищем для нее хотя бы на месяц станет обыкновенный родильный дом. Клеопатра была в курсе, она тоже была членом клуба и хорошо поимела от Ларисы. К тому же она буквально на днях уходила (Лариса об этом не знала) на пенсию и прекрасно понимала, что в случае, если произойдет нечто непредвиденное, ее уже там не будет. Ну не могут же найти человека в самый первый день! Но людям Прокудина удалось выследить Ларису, и они прямо во дворе роддома устроили засаду…

– Дальше можешь не продолжать… Думаю, что остальное мне уже рассказала Дина со слов некоего Василия, племянника одного из тех людей, которых нанял Прокудин. Случилось так, что он, Василий, приехал в Москву на заработки с Украины. Его родной дядя предложил ему поучаствовать в одном деле и получить свои сто долларов. На вопрос, что он должен будет делать, тот ответил ему, что просто присутствовать и, если понадобится, не дать сбежать одной женщине, которая «кинула шефа»… Там и речи не шло об избиении. Надо было просто припугнуть Ларису, ну, может, отвесить пару оплеух и оставить непременно раздетую на обочине дороги. Другими словами, унизить и дать ей возможность все обдумать и вернуть Прокудину деньги. Абросимова подкупила медсестру Анису. Дала ей две тысячи долларов, чтобы только она устроила ее в одну из палат родильного отделения. Когда ночью пришли люди Прокудина, эта Аниса, конечно, не на шутку испугалась, растерялась, но, помня о полученных ею деньгах, вместо Абросимовой подставила Казарину. Она вызвала Дину, сказав, что к ней приехал Герман, и даже сама лично вывела во двор на растерзание бандитов… Она, вероятно, надеялась, что бандиты поймут, что Дина ни при чем, и отпустят ее. Аниса, оставив Дину во дворе, быстро поднялась в отделение, предупредила Абросимову, что за ней приходили, но она отвела удар, что ей здесь больше нельзя оставаться, показала ей запасной выход, затем пошла в детское отделение, взяла ребенка Дины и вместе с ним сбежала.

– А Василий?

– Он запомнил Анису и случайно встретил на Казанском вокзале… Надо сказать, что бандиты не сразу поняли, что обознались. Было темно, Дина была в больничном халате. Конечно, они били ее. В машине, куда посадили, предварительно оглушив. Но Василий не бил. Я верю ему. И Дина ему тоже поверила. Когда у Дины открылось кровотечение и кто-то из парней сказал, что «это не она, мы влипли, схватили роженицу», ее выбросили на обочину дороги и уехали. А Василий потом долго не мог прийти в себя, все думал об этой молодой женщине, вспоминал свою сестру, у которой ребенок умер в роддоме… Словом, оказался нормальным парнем. Вот там, на Казанском вокзале, откуда Аниса собиралась поехать к своей матери в деревню, но перед этим оставить где-нибудь ребенка, ее и увидел Василий. С ребенком… И она, находясь на грани помешательства от всего того, что натворила, все ему рассказала. Они решили вернуть Дине ребенка, но найти ее оказалось невозможным. Они узнали и адрес, и телефон, но в квартире, как ты понимаешь, никого не было, и телефон не отвечал… Тогда он стал приходить в дом, засветился перед консьержкой, даже расспрашивал у нее про Дину. Он стал следить за домом, надеясь когда-нибудь все же увидеть Дину живую и здоровую, чтобы сказать ей, что ее девочка жива, и что ее кормят, заботятся о ней, и что она может забрать ее… Вот почему он буквально бросился к нам, как только мы появились с Диной в ее доме в Старопименовском переулке. Это консьержка сказала ему, что Дина вернулась. К тому времени он уже смутно помнил ее лицо… Помнишь, ты привез нас с Диной к себе, а потом к нам туда же приехал Герман? Так вот, Герман несколько раз заходил в квартиру Дины и знал, что ее ищет какой-то парень. И тогда мы решили вернуться в Старопименовский, чтобы дождаться его звонка.

– И дождались?

– Да. Я на свой страх и риск поверила этому Василию, который пообещал в течение трех часов вернуть девочку, оставить коляску под окнами… Так и случилось. Дина сразу узнала дочь… И лишь неделю спустя она согласилась поговорить с ним. Она пошла на встречу одна. Она хотела знать, за что с ней так поступили и кто посмел такое с ней сотворить. К тому же ей важно было знать, за какие такие грехи ей повесили эти оскорбительные для нее бирки… Они встретились, и Василий ей все рассказал. Он просил простить его и дать возможность уехать Анисе. Дина сказала, что прощает его, потому что это он вернул ей ребенка, но Анису она простить не может. Я не знаю, обращалась она в милицию или нет, но скорее всего нет. Она устала от всей этой истории. Она немного успокоилась, когда поняла, что убийство Вегеле не имеет к ней никакого отношения… Но она написала письмо брату Сергея Персица в Ростов, в котором просит его позволить ей приехать к нему, чтобы тот отвез ее на могилу Сергея. Возможно, она возьмет с собой Ковалева, друга Персица… Она считает, что именно благодаря Сергею она осталась жива…

– Забыл тебе сказать… После того как Лариса сбежала из роддома, она пряталась в психлечебнице…

Значит, это Лариса звонила Грише той злополучной ночью, и он инструктировал ее, как себя вести… «У тебя серьезное положение… тебя разыскивают… Люди нам этого никогда не простят… если ты выйдешь из игры недопустимым образом и подставишь меня, тебе не жить. Я не для того потратил столько времени и сил, чтобы лишиться всего из-за такой дуры… Продолжай изображать из себя сумасшедшую и терпи. Должно пройти какое-то время, чтобы все утихло…»

– …но потом не выдержала, – продолжал рассказывать Матайтис, – пришла к нему и стала снова проситься за границу. Она не могла уехать без его разрешения, это было бы равносильно подписанию себе смертного приговора…

– Да, теперь я понимаю… Он избегал ее, и она приходила ко мне… Она хотела его видеть…

– Нервы ее не выдержали, между ними произошел серьезный разговор, закончившийся, вероятно, скандалом, взаимными оскорблениями. Думаю, что она знала, зачем идет к нему, как знала и то, что он ее не отпустит… Поэтому и застрелила его, а потом, находясь в невменяемом состоянии, убила и себя…

Она была его любовницей. Она не могла не быть его любовницей.

– Откуда ты все это узнал? Про Ларису, про Гришу…

– У нас и до убийства скопилось достаточно много материала об обманутых членах этого клуба, к тому же признательные показания дал, как это ни покажется тебе странным, телохранитель Прокудина. Его повязали по другому делу, и он взамен на некоторое послабление рассказал нам и про то, что произошло в роддоме с Диной, когда они поняли, что обознались и вытащили из постели, получается, ни в чем не повинную роженицу, и много чего другого, о тех членах клуба, которые общались с Прокудиным и тоже остались без своих процентов… Кстати, мы задержали того типа из синей битой «копейки»…

– Вот как? Интересно. И что же он вам рассказал? Это действительно сводный брат Персица?

– Его фамилия Ерохин. Савелий Ерохин. Он подозревается в убийстве Вегеле.

– Вы выяснили, что он искал в его квартире? И у Персица?

– Для начала мы выяснили, были ли знакомы между собой Вегеле и Ерохин. Оказывается, и тот и другой несколько лет проработали вместе на Уральском заводе химических реактивов. Мы сделали запрос и выяснили, что перед тем, как уволиться, Александр Борисович Вегеле явно конфликтовал с Ерохиным, хотя до этого они были закадычными друзьями. Ерохин уволился на месяц позже, и никто, кто знал его прежде, больше никогда и ничего о нем не слышал. Ходят слухи, что до того, как им уволиться, на заводе пропало несколько ампул с драгоценным металлом. Но официального подтверждения этому у руководства завода мы так и не получили. Возможно, что Вегеле с Ерохиным вместе украли эти ампулы, Вегеле приехал с ними в Москву и безуспешно пытался продать их. Думаю, что и с Персицем он познакомился из-за этих ампул. И хотя металл дорогой, Персиц мог купить у него эти ампулы по бросовой цене. Ведь Вегеле пил, сильно пил. И в Ростов Персиц спешил не столько к брату, сколько к настоящему покупателю. Мы созванивались с Вячеславом Персицем, спрашивали, не знает ли он человека, с которым Сергей должен был встретиться в Ростове. Брат говорил, что Сергей действительно с кем-то постоянно перезванивался и договаривался о встрече. Но подробностей он не знает… Думаю, что Ерохин, разыскав Вегеле в Москве, потребовал у него причитающуюся ему долю, ампулы с металлом, и тот, возможно под пытками, признался, что продал их Персицу. Тогда Ерохин поехал к нему. Узнав от соседей о гибели Персица, он вскрыл квартиру и долго искал их там. Потом, выяснив, куда именно отбуксировали машину, в которой, возможно, и находились ампулы, нашел ее и искал их под обшивкой, где угодно… Ерохин, понятное дело, все отрицает. Даже то, что был знаком с покойным Вегеле. Но его отпечатки в квартире убитого свидетельствуют об обратном. Возможно, он и расколется… Теперь ты понимаешь, зачем ему потребовалась одежда покойного Персица: он надеялся в ней, в швах быть может, найти эти проклятые ампулы…

– И все это ради каких-то ампул? И сколько же они могут стоить?

– Дорого, – ответил Матайтис. – Еще вина?

– Пожалуй… Значит, ради этих ампул Персиц и рвался в Ростов? Так спешил, что даже не вернулся в Москву, чтобы определить Дину в больницу, где бы ей оказали помощь?

– Видимо, у него была назначена встреча с покупателем в Ростове… Аня, что это мы все о делах? Я ведь пришел к тебе вовсе не за этим… Для начала я хотел объяснить тебе… В моей квартире время от времени живет моя сестра…

– Максим, не надо. Теперь это не имеет никакого значения.

– Но почему? У моей сестры проблемы с мужем, и она иногда встречается у меня со своим другом. Я же сразу догадался, что ты увидела там, в ванной комнате… Да, у меня были женщины, но это же нормально. Но теперь все изменилось, я постоянно думаю о тебе, я хочу тебя, я предлагаю тебе жить вместе. Ты – свободна…

– …и богата… – закончила за него Анна. – Я понимаю, что большая часть счетов Винклера арестована, но кое-что он успел сделать для меня. Как раз в то время, когда мы были уже в разводе. И эти деньги неприкосновенны. Есть кое-какая недвижимость, оформленная на мое имя, но ведь ты же не станешь…

– Аня, что такое ты говоришь?! Ты за кого меня принимаешь?

– За следователя прокуратуры, который занимается делом моего покойного бывшего мужа, Максим. Я никому не верю. И тебе тоже… Ты, начав действовать, не сказал мне об этом ни слова. Почему?

– Я не был уверен…

– Неправда. Ты все знал и подозревал Гришу с самого начала. Тогда почему же я должна тебе верить? Предлагаю тебе сделку…

– Аня!

– Не перебивай меня. Ты хотел знать, где я была? Где скрывалась целый месяц после похорон Гриши? Отвечу. Я была в одной деревне со странным названием Анна-Успенка. Жила там у простой женщины и о многом думала.

– И что же ты надумала? Что ты слишком стара для меня, что слишком богата, что все слишком сложно, не так ли?

– Да, именно так я и думала. Эта весна словно пробудила меня ото сна. Я теперь знаю, как мне жить, ради кого жить…

– У тебя есть другой мужчина?

– Нет, конечно, нет.

– Ты собираешься опекать Дину? Стать нянькой для ее ребенка?

– А почему бы и нет?

– Но ведь ты же еще молода и вполне сможешь родить. От меня! Давай поженимся… Меня не интересуют твои деньги, поверь мне… Я тоже не беден…

– Но ты всего лишь следователь прокуратуры. У тебя оклад. Вот поэтому-то я и предлагаю тебе сделку.

– Какую еще сделку?

– Ты должен забыть меня, понимаешь? Забыть. А взамен я подарю тебе кое-что… – И с этими словами она придвинула ему вазочку с конфетами. – Разверни вон ту, в красной обертке, но только очень осторожно…

Матайтис смотрел на нее с недоумением.

– Ты думаешь, что я повредилась рассудком? Разворачивай…

Максим развернул конфету, и в его руках блеснула ампула.

– Что это?

– Драгоценный металл. Осмий. Один грамм которого стоит двадцать тысяч долларов.

– Но откуда?.. – Он был потрясен. – Ты все знала? Знала?

– Нет, я ничего не знала. Просто я вспомнила, что, когда привезла Дину в деревню и мы пригласили деревенского доктора, он просил раздеть ее… Словом, на ней, помимо тех вещей, в которых я привезла ее в Москву, был еще и джемпер, серый, с красно-белыми оленями. Думаю, Персиц нарочно надел его на Дину, чтобы уже там, в Ростове, изъять из него эти ампулы. Они были вшиты в маленький самодельный карман, сделанный из носового платка. Елена, женщина, у которой я прожила весь этот месяц, носила этот джемпер… Он красивый, теплый. К тому же она не думала, что за ним когда-нибудь вернутся. А ампулы, которые она обнаружила в джемпере во время стирки, она сунула в стол в сенях. Они спокойно пролежали там все это время до моего приезда. Елена сказала, что они похожи на ампулы с удобрением. Спрашивала у местных жителей, что такое осмий, но там никто не знает… Вот такая история. Они – твои, Матайтис. Возьми их и делай с ними все, что считаешь нужным. Но только сделай так, чтобы меня никто больше не тревожил. Я устала и хочу спокойной жизни. Может, я уеду из страны, может, и останусь, я еще не решила…

Но она так и не договорила. Матайтис встал и направился к двери. Он ушел, даже не обернувшись. Ампулы остались лежать на столе.

Анна подошла к окну. Она долго смотрела на ярко освещенный двор, заросший тополями и каштанами, в надежде увидеть Матайтиса, но он все не появлялся. В голове проносились картины пережитого: разбитая машина Персица, бледное лицо находящейся без сознания Дины, труп Вегеле, лужи крови в квартире Григория Винклера, безумное лицо Ерохина, требующего одежду Сергея Персица, дымящийся пистолет… Она закрыла глаза и мысленно перенеслась в квартиру Гриши. Когда она вошла, эта гадина, эта Абросимова, была жива. Она только что убила Гришу и стояла, потрясенная тем, что совершила, пока не поняла, что ее пистолет перекочевал в руку к подошедшей к ней сзади Анне. Нажать на курок было просто. Это было как поставить точку в своих отношениях с Гришей. Лариса Абросимова рухнула на пол с простреленной головой рядом со своим любовником, своим хозяином, как верная и преданная собака. Анна достала носовой платок, вытерла пистолет и вложила его в руку мертвой. Убила, спустилась во двор и села на скамейку. Она и сама не понимала, что убила человека. Это уже позже, когда ей стали задавать вопросы, она стала осознавать, что убила любовницу своего мужа, женщину, так отдалившую от нее, от Анны, Гришу. Отвечая на вопросы следователя, она представляла себе, как смеялись над ней Григорий с Ларисой в постели, когда он рассказывал своей любовнице о том, что его бедная жена вяжет кофты на продажу. Но ведь именно с этой женой он и хотел уехать, сбежать, чтобы там, на прогретой солнцем благословенной земле, начать строить свои, новые пирамиды. С ней, а не с Ларисой. И это было единственным утешением.

…Она увидела Максима сквозь пелену слез. Он стоял под ее окном и курил. Долго курил. «Я жду от тебя ребенка», – мысленно обратилась она к нему, и сердце ее замерло в это мгновение. «Слышишь, Матайтис? У нас будет ребенок, и если ты сейчас уйдешь, то никогда не увидишь его…»

И он, словно услышав ее, поднял голову, махнул ей рукой и бросился к подъезду…

Content

Анна Данилова
Услуги особого рода

* * *

Глава 1 Анна-Успенка

Глава 2 Анна

Глава 3 По Фассбиндеру

Глава 4 Любовник номер два

Глава 5 В художественном салоне

Глава 6 Любовник номер три?

Глава 7 Самостоятельные шаги

Глава 8 Истерика

Глава 9 Валентин

Глава 10 Заговор

Глава 11 Болотная набережная

Глава 12 Долгий вечер

Глава 13 Старопименовский

Глава 14 Мария Николаевна

Глава 15 У Матайтиса

Глава 16 Звонок

Глава 17 Ночной визит

Глава 18 Развязка