Анна Данилова

Гламурная невинность

Она проснулась и села на постели. Сердце бухало в груди, в горле застряло еще одно сердце, внизу живота – еще одно… Она была несчастна, это и разбудило ее, как резкий звонок в дверь. Как невыносимо громкий звонок по телефону. Ее всю трясло, она даже боялась повернуть голову, потому что знала – рядом, на подушке, где должна быть его голова, – холодная пустота. Лишь едва приметная вмятина. Он был здесь, он же не приснился ей, но сейчас, когда он думает, что она спит, его нет. А она уже и не спит. И никакие снотворные не помогают ей провести долгие ночные часы в небытии, неужели она так и будет маяться все ночи напролет в то время, как он, ее любовь, отдает себя без остатка другой женщине? И где? Всего лишь в нескольких шагах от нее… Каким же жестоким надо быть, чтобы так поступать с ней! В груди жгло, словно кто-то невидимый разжег прямо на нежной коже костер. Маленький убийственный костер. Смертельный костер. Почему бы не признаться ей в том, что он любит другую женщину, и не разорвать разом все отношения? Чего он боится? Осложнений? Ах, да, она же совсем забыла, что мужчины не любят осложнений. Не любят они и ясности в отношениях. У них слишком много мостов, чтобы сразу, одним нажатием пальца на сухую и блестящую поверхность зажигалки, сжечь их все. Слишком много возни, неприятных минут и, быть может даже, сожалений. А вдруг я сделал что-то не то? А вдруг я поторопился, и этого не следовало делать? Пусть все идет, как идет. Пока все терпят. Пока терпит она, преданная ему женщина, только и ждущая, когда же он позовет ее замуж. Он и звал, но в последние дни что-то перестал даже говорить об этом, словно и не было планов на будущее, не было списка приглашенных на свадьбу гостей, не было приятных и утомительных походов по мебельным магазинам… Все их маленькое шкатулочное будущее, до последнего момента казавшееся ей несбыточным, нереальным, фантастичным, как детский сон, сейчас приобретало черты грубого и циничного надувательства, и дело, как она подозревала, было не в мужчине, который сломал ей большой кусок жизни и теперь собирался ломать и дальше – с хрустом и кровью, а в той беспринципной особе, что пригрелась за стеной и теперь жадно прибирала к рукам чужое счастье. И это при всем при том, что эта особа была счастлива и так, без этих ночных свиданий, без этого воровства, ей и без того хватало и женского счастья, и того благостного ожидания другого мужчины, который обещал ей более полное человеческое счастье, называемое браком. Она собиралась замуж, эта воровка, эта тихая на вид и улыбающаяся всем и вся худенькая, избалованная вниманием мужчин женщина. И что самое удивительное, она совершенно ничего не предпринимала, чтобы понравиться мужчинам. Эта женщина была небрежна в обращении с ними. Небрежна к своей вечно растрепанной прическе. Небрежна в своих словах, в расстегнутых на груди, очень глубоко, пуговицах, в словно порванных снизу доверху широких юбках… Небрежна даже в постоянно развязывающихся кожаных шнурках открытых греческих сандалий. Небрежный завиток, небрежно наложенные – кофе с молоком – тени вокруг глаз, небрежно намазанная жирная помада на небрежно сотворенных самой природой губах… Вся эта небрежность заводила мужчин, заводила и ее мужчину, того самого, ради которого она могла бы пойти на многое…

Она провела ладонью по остывшей подушке. Бывает остывшее молоко. Остывшие деревья под дождем. Остывшие тела в саване. Но страшнее всего вот эта белоснежная подушка. Словно заледеневшая – приложи ладонь и подержи подольше, растает и останется на поверхности глубокая, с рваными ледяными краями пятерня…

И что делать? Плакать? Где взять столько слез? Глаза и так по утрам покрасневшие, воспаленные, предательски выдающие бессонную ночь. Закатить истерику и объясниться? Тогда она потеряет его совсем. Так он хотя бы живет с ней, завтракает, ужинает, несколько часов спит рядом. А что будет, если он уйдет? Тогда, сколько ни плачь, его все равно не вернешь. Может, заставить себя не думать о нем? Забыть его? Но тогда жизнь потеряет всякий смысл. Она прочитала много любовных романов и отлично знает, чем это кончается. Разрезанными нервным движением венами. Теплой кровью, заливающей колени, полы… Нет, она на это не способна. Хорошо, хоть родилась такой жизнелюбивой, на редкость…

Она замерла, подняла голову, чтобы слышать каждый шорох, каждый звук. Он возвращается. Она погасила свет, легла и замерла. Он возвращается, и она должна благодарить бога за это. Вот… Все… Лег рядом. От него полыхает, как от печки. Он весь горит. Она знает, что стоит ей прикоснуться к нему, как она почувствует его повлажневшую кожу. Он остывает от той, другой женщины. Зачем пришел? Там бы и оставался. Неужели думает, что она не заметила его отсутствия? А ведь его не было почти два часа! Они сначала говорили, быть может, пили чай или вино, а потом… У той большая квартира, большая спальня, большая кровать, большие простыни, большие подушки, а сама такая маленькая, бесстыдная, да как же она могла вот так… Один небрежный ее поцелуй, и мужчина у ее ног, он поцелует каждый ее пальчик, так, как умеет обращаться с женщинами только он, и она, его невеста, думала, что знает это лучше других женщин. Как же она ошибалась! Он только отрабатывал на ней каждое свое движение, оттачивал, чтобы продемонстрировать на той, другой женщине, все равно мало ценящей его любовь. А наутро та заглянет к ней в своем небрежно накинутом халате и скажет, что у нее кончилось молоко, а пить кофе без молока она не может, привычка. И посмотрит на свою соседку бесстыжими глазами. Как так можно жить? Смотреть? Говорить? Убить ее мало…

А он кинется к холодильнику, достанет коробку с молоком и протянет ей с бесстрастным видом, если получится. Она – бесстыдная, он – бесстрастный. Все ложь… Убить ее мало… Небрежно застрелить. Небрежно зарезать. Небрежным движением руки всыпать в чашку с кофе с молоком яд. Небрежно перешагнуть через ее небрежно раскинутое на полу тело и небрежно вызвать милицию, мол, забирайте, а то трудно ходить по квартире, когда под ногами…

Она порывистым движением прильнула к мужчине и обняла его. Он никак не отреагировал, не шевельнулся, не поймал ее ладонь, чтобы прижать к своему липкому от пота, чужого пота, телу… Он был мертв сейчас для нее. Ему требовались долгие часы, чтобы накопить мужскую силу.

Убила бы…

Глава 1

– В Багдаде все спокойно, – сказала Юля Земцова, отодвигая от себя старый, потрепанный блокнот с записями прошлых лет. – Это хорошо, что никто не звонит, никто не приходит, значит, в городе действительно все спокойно. Солнышко светит. Люди валяются на пляже. Или работают в прохладных, с кондиционерами, офисах. Ты, красавица, не молчи, если начнешь рожать. Тебя послушать, так ты и сама толком не знаешь, когда у тебя срок. Завралась совсем. Кому врала-то – себе или врачам?

– Запуталась, – отмахнулась от нее прикорнувшая в кресле округлившаяся и похожая на раскормленную лисицу Таня Бескровная. – Вроде через два месяца рожать. Но ты взгляни только на мой живот. Удивляюсь, как я еще перемещаюсь по приемной.

– Не только ты удивляешься. Тебе Виталий что сказал? Сиди дома, жди прибавления в семействе.

– Вот пусть он там, в своем зубодробильном аду, и ждет. Терпеть не могу стоматологов…

– Минкин – твой муж, между прочим, – заметила Юля и улыбнулась. Ей так нравилась эта бесстрашная Бескровная, что она порой спрашивала себя, правильно ли, что в прокуратуре работают в основном мужчины, и что было бы, если бы раскрытием преступлений занимались женщины? Они более ответственны, всегда доводят дело до конца, не так продажны, как мужчины, мало пьют по сравнению с мужчинами, лучше их разбираются в психологии и более тонко подходят к причине, побудившей человека совершить преступление. Разумеется, когда речь идет не о бытовой драке, закончившейся убийством, не о последствиях пьяной разборки и, конечно, не о заказном убийстве какого-нибудь бизнесмена или политика. Эти преступления не представляют собой интереса, они грубы, просты и просчитываются в два хода. Хотя таких большинство…

Таня же Бескровная, в свою очередь, искренне радовалась, что находится в компании Земцовой, женщины, всегда вызывавшей в ней неподдельный восторг и уважение. Юлия, как всякий умный и уверенный в себе человек, была проста в общении, с ней и работать легко, и говорить по душам. Она многое понимала, буквально любую мысль схватывала на лету и с легкостью строила свои версии или домысливала чужие. Внешне производящая впечатление счастливой женщины, она, как предполагала Таня, где-то в глубине души все равно оставалась несчастной. История ее любви к Крымову, их развалившийся по причине его неверности брак и новое, скоропалительное замужество (теперь Юля была женой француза Патрика Дюваля, ничем не примечательного, хотя и доброго человека, хрестоматийного буржуа, с которым она вместе с дочкой большую часть времени проживала в пригороде Парижа) научили ее скрывать свои чувства и не растрачивать их попусту. Так, чтобы лишний раз не травмировать себя, она старалась приезжать в Россию в то время, когда здесь нет Крымова. Не всегда это получалось. И когда все-таки они встречались, она делала все возможное, чтобы не замечать его. Крымов же, сжигаемый ревностью и всячески пытавшийся вернуть любовь своей бывшей жены, всякий раз терпел поражение – Земцова его не замечала. Или делала вид, что не замечает. За то время, что прошло с момента их развода, Крымов, делец от политики и, как подозревала Таня, авантюрист международного уровня, успел побывать близким другом такого количества женщин, что его недавний роман с бывшей женой Шубина, Женей Жуковой, воспринимался всеми, кто его знал, просто как очередной виток его бурной личной жизни. Отношения Крымова с Женей оборвались на самом пике своего развития – это совпало с приездом Земцовой, и Таня до сих пор не могла понять, доложил ли кто из общих знакомых Юле об этом скоропалительном романе или нет. Во всяком случае, Юля держалась так, как если бы ничего не знала. Хотя уж слишком скандальным был этот роман, возникший, как показалось Тане, как протест, как ответ Жени Жуковой Шубину, бросившему свою жену в самый тяжелый момент ее жизни – в пору материнства. Правда, появись Крымов на пороге Жениной спальни в другое время, кто знает, справилась бы она тогда со своими чувствами, нашла бы в себе силы отказаться от него… Ведь Крымов, как подозревала Таня, в начале очередного романа всегда искренне любил женщину и привязывался к ней в очень короткое время, как если бы и в самом деле собирался жениться на ней. Он расточал ей комплименты, заботился о ней, уделяя ей столько внимания, сколько она не получала его, быть может, за всю свою жизнь. Он принимал такое участие в ее жизни, так помогал ей во всем, что касалось ее насущных проблем, что не поверить в искренность его чувств было просто невозможно. Редкая женщина не попадала под его обаяние, не желая признаться себе в том, что она в его жизни – лишь очередной эпизод, следующая по счету жертва. Да и разрыв-то с Крымовым происходил, как правило, по инициативе женщины, не хотевшей и дальше чувствовать себя обманутой, не хотевшей делить своего пылкого любовника с другой женщиной, потенциальной соперницей. Не обошел своим вниманием Крымов и Таню Бескровную. Он так активно ее домогался прямо накануне ее свадьбы с Минкиным, что она сама чуть не поверила в то, что Крымов любит ее. Надо признаться, что она все же вовремя вышла замуж, вовремя забеременела и… вовремя опомнилась. Ничего не было, да и быть не могло. А если и было, то началось и закончилось в стенах агентства, и свидетелями их нарождавшегося романа были стены, окна да холодный зимний дождь, струящийся по темным стеклам…

При воспоминании об этих коротких, полных наслаждения встречах, Таню бросало в жар, и она начинала подумывать о том, что была бы счастлива носить под сердцем ребенка Крымова, а не Минкина. Думала и одновременно испытывала жгучий стыд.

Но время шло, Крымова в России уже давно не было. Женя Жукова, оправившись после развода с Шубиным и разрыва с Крымовым, отправилась с сыном в Крым – зализывать раны. Таня знала, что и Шубин, и Крымов оставили ей достаточно денег, чтобы она отдохнула и набралась сил после перенесенных потрясений. И хотя Шубин не любил вспоминать историю с разводом, поскольку для него она теперь прежде всего ассоциировалась с предательством Крымова, но никак не с его собственными ошибками (которые, надо сказать, и толкнули Женю в объятия Крымова), Таня все равно была в курсе его личных и семейных проблем. Так случилось, что максималистка от природы, Таня в последнее время сильно изменилась, научилась быть более гибкой, терпимее стала относиться к компромиссам и понимала, что набралась этого от мужа, Виталия Минкина. Видимо, решила она, именно такой муж ей и был нужен. И хотя после их знакомства прошло довольно много времени, она старалась не вспоминать о том, какой образ жизни вел Минкин до того, как принял решение жениться на Тане, и что его романы с медсестрами в стоматологической клинике – всего лишь дань молодости и той мужской вседозволенности, которая и отличала сильный пол от слабого.

Итак, Крымов проворачивал в Европе свои, только ему известные, дела. Шубин работал в Петербурге, куда отправился по просьбе клиента. Женя Жукова отдыхала в Ялте. В агентстве, принадлежащем Юлии Земцовой, оставались только две женщины – сама Юля и беременная, на сносях, Таня Бескровная.

Юля просматривала свои старые дела, подшивая их в папки и приводя в порядок. Таня уже в который раз кипятила воду, чтобы сделать себе чай с молоком – в последнее время это стало ее любимым напитком. За окном плавился асфальт – стоял июль, самая жаркая летняя пора. В приемной работал кондиционер, поэтому, быть может, женщины не испытывали неприятных ощущений от жары. И только лень сладкой волной обволакивала их, сближала, и обе одновременно подумали о том, как же это хорошо, что Шубин догадался везде, где только можно, расставить большие кожаные диваны. Они переглянулись, как бы спрашивая друг у друга разрешения прилечь и поспать. Юля успела даже скинуть туфли, чтобы вытянуться хотя бы в кресле, как вдруг раздался телефонный звонок.

Таня взяла трубку.

– Слушаю, – сказала она с придыханием, как человек, которого только что разбудили, разве что не зевнула в трубку. – Говорите.

Она послушала еще немного, после чего кивнула головой:

– Хорошо, приходите, – она отключила телефон и посмотрела на Юлю. – А ты говоришь, что в Багдаде все спокойно. Ан нет. Молодой человек по фамилии Хитов. Приехал из Москвы. У него к нам дело.

– Нервничал? – Юля все же прикрыла глаза. – Пока это он доедет…

– Сказал, что через десять минут будет. Он на машине, здесь, рядом… Спрашивал Крымова, – последние слова она произнесла чуть слышно, словно извиняясь.

– Если Крымова, то ему придется подождать до завтра.

– Как это? – не совсем поняла Таня, хотя от одного упоминания о Крымове сладкая волна прокатилась где-то внутри ее, как приятное воспоминание о радостных и счастливых днях. Покраснев, она не посмела переспрашивать.

– Он прилетит сегодня, – спокойно ответила Юля, не открывая глаз. Белый льняной костюм подчеркивал ее легкий загар. Стройные ноги, казалось, отдыхали, вытянувшись, розовые туфли-лодочки замерли возле красивых узких ухоженных ступней, касающихся толстого ворса синего ковра. Таня, глядя на Земцову, вдруг отчаянно захотела вернуть себе былые стройность и легкость. Она погладила свой круглый живот и тяжело вздохнула.

– Не вздыхай, не на всю жизнь, – все так же, не открывая глаз, ответила на ее немое сожаление Юля. – Еще пару месяцев потерпишь, а там уже все будет зависеть только от тебя. Много не ешь, двигайся… Я слышу звук подъезжающей машины…

Она открыла глаза, сунула ноги в туфли, поднялась и пригладила свои растрепавшиеся длинные светлые волосы.

– Хочешь, говори ты, а я послушаю. Представь себе, что меня нет… Что никого вообще нет.

– Лучше ты. Тем более что ему нужен Крымов.

– Если так принципиально…

Но она не успела договорить. В дверь позвонили, и вскоре в приемную вошел приятной наружности светловолосый молодой человек. По цвету его кожи было нетрудно догадаться, что в это лето ему так и не удалось ни отдохнуть, ни позагорать. Озабоченный взгляд темных глаз. Маленькая родинка слева над верхней губой. Очень милая. Бежевые брюки, белая рубашка, светло-коричневые ботинки. В руках – тонкая кожаная папка.

– Если вы конкретно к Крымову, то он будет лишь завтра, он прилетает этой ночью, – сказала Юля, внимательно разглядывая посетителя. Она сразу поняла, что у него случилось что-то серьезное. Он явно кого-то или что-то потерял. Состояние шока все еще читалось в его глазах, хотя он старался держать себя в руках.

– Время дорого, – коротко пояснил посетитель. – Я только что из прокуратуры, они, похоже, и не собираются заниматься этим делом.

Он говорил так, словно все вокруг понимали, о ком или о чем идет речь.

– Они говорят, что это несчастный случай, смешно, ей-богу… Понимаю, конечно, туман и все такое, но она слишком боялась высоты, чтобы подходить к краю обрыва. Ее столкнули оттуда, это же ясно…

Он посмотрел на размякшую в кресле Таню Бескровную и, не дожидаясь приглашения, сел напротив.

– Не представляю себе, как можно вот так относиться к своим обязанностям. Если бы это случилось с близким ему человеком, он всех бы поднял на ноги, ведь так?

– Что случилось? – сочувственным тоном спросила наконец Земцова. – Кого-то столкнули с обрыва? Вашу девушку?

– Да, ее зовут Надя. Я познакомился с ней в Москве… Я мало знал ее, но могу точно сказать – она боялась высоты. И она никогда, понимаете, никогда не поднялась бы сама на вершину этого обрыва. Я ездил туда вчера вечером. Пытался найти свидетелей, но, как назло, никто ничего не видел и не слышал. Вчера было четырнадцатое, сегодня уже пятнадцатое. Я приехал на своей машине тринадцатого утром, выехал двенадцатого из Москвы… Если бы я появился чуть раньше, она не отправилась бы туда, дождалась меня… И вообще эти звонки, она звонила мне и просила приехать пораньше, но я не мог, я хотел как лучше, там ремонт и все такое… Искал подходящую квартиру… Я же не знал, что ей угрожают, что все так серьезно. И, заметьте, ее убили тринадцатого. Как вы думаете, это тоже случайно?

Юля встала, достала из холодильника водку.

– Но главное, это… – с этими словами молодой человек достал из кармана смятый конверт. Дрожащими руками открыл его и достал еще более мятый листок. – Вы только прочтите… Кстати, я достал его сегодня из ее почтового ящика. А вы говорите, что наша прокуратура работает. Нет, им выгодно считать это несчастным случаем, это же понятно… Вы почитайте, почитайте… Она знала, куда ее везут, знала! Она знала, ей было страшно, она звала меня, ждала, а я опоздал…

Он вдруг обвел взглядом присутствующих в приемной женщин. Затем взял в руку предложенную рюмку с водкой и сделал несколько нервных глотков. Закашлялся.

– Моя фамилия Хитов. Александр Хитов. Вот, почитайте.

На листке женским почерком было выведено: «Меня убили на Ивовом острове».

Глава 2

– Для начала вам просто необходимо успокоиться. Я понимаю, конечно, что водка сейчас не самый лучший помощник, но вас всего колотит… Боюсь, что, рассказывая нам о своей девушке, вы пропустите самое главное. Может, все-таки кофе?

Хитов согласился на кофе. Таня Бескровная, из-за беременности испытывающая постоянное чувство голода, решила, что и бутерброд с сыром тоже не помешает посетителю прийти в чувство и собраться с мыслями. Земцова же принялась обстоятельно расспрашивать Хитова обо всем, что он знал о смерти Нади Газановой, как звали погибшую девушку. И хотя Александр говорил много и сбивчиво, картина вырисовывалась довольно ясная. В начале июня Хитов познакомился в Москве с девушкой по имени Надя. Встреча произошла в театре Райхельгауза, куда Надя пришла одна, чтобы посмотреть довольно скучную пьесу со Стекловым в главной роли. Хитов тоже пришел один, но не потому, что ему доставляет удовольствие одному ходить по театрам, просто его любовница (он так и назвал свою бывшую пассию по имени Рита любовницей) почему-то не смогла прийти, причем не явилась, даже не предупредив Александра об этом. Он так до начала действия и искал ее глазами в зале, думал, что она просто опаздывает. Александр и Надя встретились в фойе после первого действия. Там в это время раздавали бесплатно кофе, шла рекламная кампания одной известной немецкой фирмы, и девушки в коротких клетчатых юбках разносили крохотные стаканчики и предлагали попробовать кофе.

– Даже тогда я еще пытался разыскать в толпе Риту, – признался Хитов, отпивая кофе, приготовленный Таней Бескровной. – Но потом понял, что это бессмысленно. Еще я никак не мог понять, что ей мешало позвонить мне и предупредить о том, что она не придет. Тогда бы мне не пришлось слушать бесконечный монолог Стеклова. Честное слово, я перестаю любить театр. Собственно, об этом я и сказал подошедшей ко мне девушке, попросившей меня подержать ее стаканчик с кофе, так как ей беспрестанно звонил телефон и со стаканом в руках она не могла ответить. Девушка была очень хороша собой, но какая-то странная. Понимаете, у нее взгляд был словно обращенный куда-то внутрь себя, она присутствовала здесь, в этом набитом людьми фойе, а мыслями находилась очень далеко. И одета она была тоже необычно. Серое платье, довольно короткое, позволяющее продемонстрировать на редкость стройные ноги, на плечах же висела зеленоватая, с причудливым растительным орнаментом шаль. Причем казалось, что девушка неловко себя чувствует в ней, постоянно поправляла ее, сползающую вниз. Думаю, не будь у нее определенных обязательств перед той, кто подарил ей эту шаль, она бы сунула ее в первую попавшуюся урну. Шаль эту подарила ей ее мать, художница, буквально пару месяцев тому назад переехавшая из Саратова в Москву со своим новым молодым мужем.

Хитов с Надей познакомились, разговорились и решили не возвращаться в зрительный зал. Надя тоже пожаловалась, что тоскует по тому времени, когда спектакли ставили с красивыми дорогими декорациями, и что то, что теперь происходит с театром, – никакое не новое веяние, а обычная экономия, халтура, и что зрителя все равно не обманешь…

Хитов перевел дух и усмехнулся своим мыслям, затем продолжил:

– Мы о многом беседовали с Надей, когда подъехали к ее дому и отпустили такси – я предложил ей прогуляться, и она не отказалась. Мы еще долго говорили о спектакле, о театре вообще, и так получилось, что мнения наши совпадали. Мне это было приятно. Но еще приятнее было смотреть на Надю, на ее задумчивое лицо, на раскосые глаза, на ее постоянно сползающую шаль, которую она измучила, натягивая на свои узкие плечи и которой как-то нервно прикрывала полную грудь. Да, при всей своей хрупкости она была очень женственна, и мне хотелось ее обнять, что я потом и сделал… Я взял ее за руку и уже не мог от нее оторваться. Не помню, сколько мы с ней гуляли, у нее были узкие туфли на каблуках, так вот, время от времени она снимала их, такая непосредственная, и шла по асфальту в тоненьких чулочках, она казалась такой беззащитной… Мы много говорили, и скоро я узнал, что и она тоже художница, правда, не такая перспективная и известная, как ее мать. Что у нее в семье все художники, только дед – врач. Ее мать сама расписала эту шаль и подарила дочери, вот почему Надя не могла так просто от нее отделаться. Говорю же, сама непосредственность…

– А что было потом? Она уехала?

– Сначала мы поехали ко мне. Я не мог смотреть, как она рискует заболеть, гуляя босиком по асфальту. Не мог, не смел долгое время предложить ей переночевать у меня… К ней же поехать… Понимаете, у нее там мать, отчим… Я хотел провести с ней остаток ночи. Просто быть рядом, и все, поверьте. Но я обманывал сам себя. Она же и здесь повела себя естественно, нисколько не заботясь о том, какое у меня сложится о ней мнение.

– Вы провели вместе ночь? – Юля безжалостно задала один из конкретных, но определяющих их отношения вопросов, даже не взглянув в глаза Хитову. – После чего вы решили, что не сможете жить без этой девушки…

– Конечно, можно опошлить все… – В его голосе прозвучала обида.

– Я не собиралась ничего опошлять, мне нужны факты, Саша, – более мягко, но в то же самое время по-деловому заметила Юля. – Ведь вы пришли к нам сюда не для того, чтобы рассказать историю вашей любви, а для того, чтобы убедить нас в том, что Надя была убита, но чтобы понять мотив, нам надо как можно больше знать о жертве. Кроме того, если окажется, что ее действительно убили и мы найдем этому подтверждение, вы должны будете заплатить нам как за предварительное расследование, так и за непосредственно следствие…

Хитов, казалось, тотчас протрезвел.

– Да, вы совершенно правы. Я отнимаю у вас время… Я хотел сказать, что готов заплатить, у меня есть деньги, я хорошо зарабатываю. Представляю, как смешно я выгляжу, рассказывая вам о своей ночной прогулке с Надей по Москве. Но я так любил ее, мне так хочется кому-то все рассказать, чтобы пережить это вновь. Я не верю, что ее нет в живых…

– Вы были в морге?

– Нет, я еще нигде не был. Я как приехал, поставил машину возле ее дома, поднялся и позвонил. Долго звонил, мне никто не открывал, пришлось снять номер в гостинице, ведь я за время дороги устал, ключа у меня от Надиной квартиры, понятное дело, не было. Я очень удивился, потому что был уверен, что Надя дома и ждет меня. Правда, она думала, что я приеду четырнадцатого, я ей сказал по телефону. Так вот, вечером того же дня, то есть тринадцатого, я опять приехал на квартиру, долго звонил, и снова мне никто не открыл. И только на следующий день, уже ближе к обеду, когда я стоял перед дверью, звонил, не зная, что и думать и где ее искать, на шум вышла ее соседка. Мы познакомились, ее зовут Таня. Таня Орешина. Симпатичная такая девушка. Знаете, у нее глаза были заплаканы. А уж после того, как я представился, она внимательно на меня посмотрела и сказала, что ей следовало бы узнать меня сразу, по родинке, она видела мою фотографию у Нади, а потом и вовсе разрыдалась, и я понял, что с Надеждой что-то случилось… Таня сказала, что Надя погибла. Что это случилось вчера, как раз в день моего приезда. Дальше все было как во сне, только в кошмарном сне. Она сказала, что тринадцатого, то есть вчера, ну да, вчера она сказала, что это было вчера, ведь вчера было четырнадцатое… Словом, они поехали компанией на остров. На Ивовый остров.

И тут Хитов замолчал. Он смотрел на Земцову, потом перевел взгляд на Таню.

– Что это за остров?

– Ивовый! Вообще-то это не совсем остров, хотя у нас его все зовут островом… Это полуостров, он соединяется с берегом узкой, выложенной битым красным кирпичом тропой, а дальше тропа, но уже дикая, заросшая травой, сразу резко поднимается вверх… На острове есть пляж, и только в одном месте растут ивы, много ив… Хозяин Ивового острова построил вдоль берега маленькие деревянные домики, провел электричество, еще дает напрокат палатки, электрические плитки, одеяла, постель… Но когда надо разжечь костер, все отправляются на «континент», как раз к тому обрыву, куда ведет тропа, по краям которой растут большие деревья…

Юля представила себе Ивовый остров таким, каким она помнила его несколько лет тому назад. Очень красивый остров с живописно растущими вдоль дальнего берега ивами. Они полощут в воде свои зеленые космы… Тонкие серебристо-зеленые листья блестят на солнце… А над ними плывут в голубом прозрачном воздухе белые, какие-то молочные облака. Трудно представить себе место, более неподходящее для смерти. Хотя разве есть места, предназначенные для смерти? Разве что темные переулки, безлюдные посадки на окраине больших городов, пустыри, где обитают бездомные люди и одичавшие собаки… Она поймала себя на том, что пока и сама не готова говорить непосредственно о том, как погибла девушка с таким теплым и домашним именем Надя.

– Что рассказала вам соседка?

– Сказала, что тринадцатого, как я уже говорил, в день моего приезда, но только рано утром, они – их была целая компания – собрались на этот остров. Заняли там домик, взяли палатку и разместились… Мужчины сначала ловили рыбу, женщины готовили суп на костре, всем было весело… Они привезли с собой шашлык, надо было идти за дровами, все отправились кто куда… Потом погода испортилась, над островом навис туман… Все, как я уже сказал, разбрелись, но постоянно перекрикивались, смеялись, у всех было отличное настроение… Время шло к вечеру. Тот, кто принес первые сучья, принялся разжигать костер, кажется, какой-то парень. Затем притащили хворосту еще. Запахло дымом. И через какое-то время вокруг костра собрались все, кроме Нади. Она пропала. Они звали ее, кричали, но ее нигде не было. Поднялись на обрыв, но ее и там не оказалось. Начал моросить дождь, но костер продолжал гореть…

Таня слушала Хитова и поражалась тому, как точно и подробно он все это рассказывает, словно сам был там. О чем она ему тут же и сказала.

– Если бы я знал, что она на Ивовом острове, да еще и знал бы, где он находится, непременно поехал бы туда, я потом уже узнал, что там, неподалеку от тропы, соединяющей остров с «континентом», есть платная стоянка со сторожем, все, как положено… Вы подозреваете меня?

– Еще рано говорить об этом, но уж больно подробно вы все рассказываете, – пожала плечами Таня и покраснела, поймав на себе недовольный взгляд Земцовой. Да, она допустила ошибку, так ведь можно и спугнуть, чего доброго, убийцу, если это сам Хитов.

– У меня образное мышление, – как ни в чем не бывало объяснил Александр. – Понимаете, я хотел себе все это представить. Таня пригласила меня к себе домой, посадила за стол, налила чаю и принялась рассказывать все, что знала. И как остров заволокло туманом, и как моросил дождь, это был даже не дождь, а так, какая-то очень мелкая влага, которая ложится на лицо, одежду и пропитывает собой все вокруг. Костер не погас, он продолжал гореть, всем хотелось шашлыка. Одна девушка уже нанизывала мясо на шампуры. И только Нади нигде не было. Я спросил, кстати, были ли на острове еще люди, Таня сказала, что нет, но разве можно быть уверенным в этом? Тем более что был туман.

– Что было потом? Надю нашли?

– Да, два парня из этой компании отправились на «континент», потому что исходили уже весь остров в ее поисках.

– И где же нашли ее?

– Совсем рядом, как раз под тем обрывом, что почти нависает над островом. Она лежала на берегу, лицом вниз, с разбитой головой, с многочисленными переломами. Она была, понятное дело, мертва. Кто-то столкнул ее с обрыва.

– Почему вы так считаете? Почему она не могла просто соскользнуть по траве вниз?

– Во-первых, она никогда бы не подошла к самому краю обрыва, она мне еще в Москве как-то призналась, что больше всего на свете боится высоты и глубины.

– Говорить можно все, что угодно, но и подняться на высоту она могла, даже не заметив этого… – сказала все еще не испытывающая доверия к Хитову Таня. – Почему вы решили, что ее убили? Что ее кто-то столкнул с обрыва?

– Я чувствую это. Вы же не знали ее, а я знал, хоть и мало… Понимаете, она не из тех женщин, что будут звонить мужчине по нескольку раз в день с просьбой приехать. Она и так прекрасно знала, что я приеду, как только улажу наши с ней дела. Я уже сказал ей, что приеду и увезу ее в Москву, объяснил, что в моей квартире сейчас идет ремонт полным ходом… И что я хотел снять для нас с ней квартиру. Не могли же мы спать на полу, на матрацах, пока идет ремонт. Это же так ясно! Найти квартиру в Москве не так-то просто, для этого требуется время. А она звонит и звонит, просит приехать… Я спрашиваю ее, что случилось, она говорит, что ничего, но ей как-то неспокойно, она скучает, и все такое… Я уже готов был все бросить и приехать сюда, но тут подвернулась квартира, мне надо было встретиться с хозяином, договориться… Прошло еще несколько дней.

– Она все продолжала звонить? – спросила Юля.

– Нет, она перестала звонить. Думаю, она обиделась, поэтому и поехала с друзьями на остров.

– Так, может, все-таки это был несчастный случай?

– Я не верю в это. Просто никому во всем городе нет дела до убитой девушки.

– Вы хотите, чтобы мы провели расследование и доказали, что это был несчастный случай?

– Если вы докажете это, то я буду очень благодарен вам… Поймите, я испытываю огромное чувство вины перед Надей. И я не успокоюсь, пока не смогу убедиться в том, что ее смерть – трагическая случайность.

Юля назвала сумму, которую Хитову следовало внести в качестве аванса, и довольно сухо попросила его дать фотографию Нади, а также фамилии, адреса и телефоны всех тех, с кем Надя была на Ивовом острове.

– Знаете, ответ на свой вопрос вы можете получить уже очень скоро, достаточно только связаться с судмедэкспертом, – сказала она Хитову и поднялась с кресла. – Хотите еще выпить?

– Судмедэксперт… – разочарованно протянул Хитов. – Да что он может сказать, кроме того, что голова ее разбита, как и все тело…

– Если она сопротивлялась, то под ногтями у нее могут быть частицы кожи убийцы, а также грязь, глина, словом, почва с вершины обрыва. Кроме того, следы ударов, полученных до падения… Там много своих тонкостей. Если хотите, поедемте вместе со мной в морг…

– Нет, я пока не готов… Понимаю, что малодушничаю, но ничего не могу с собой поделать. Таня дала мне ключи от квартиры Нади, сейчас поеду туда, побуду там до тех пор, пока там не запахнет смертью… Хочу немного оттянуть это страшное время. Как только вы скажете мне, что тело можно забирать, я тотчас займусь похоронами, думаю, и в вашем городе с этим теперь нет проблем… были бы деньги… Главное, чтобы меня сейчас не остановили на дороге, я все-таки выпил…

Он ушел, оставив на столе деньги, Юля с Таней переглянулись.

– Не знаю уж почему, но он мне сразу не понравился, – попыталась объяснить свое не совсем профессиональное поведение Таня. – Прикатил в день ее смерти, долго торчал в Москве, когда она просила его приехать. Думаю, что он чего-то недоговаривает.

– Понимаешь, человек находится в шоке, он неадекватен, и с этим надо считаться. Кроме того, он любил эту девушку. Вопрос в том, любила ли она его, чем занималась в Саратове, какие отношения у нее были с теми людьми, с которыми она поехала на остров? Были ли еще люди на острове? Кто мог желать ей смерти? Кому она была опасна? Сама ли она поднялась на этот обрыв или ее кто позвал туда? Нужно непременно встретиться с этой девушкой, Таней, она соседка, может многое рассказать о жертве. Так что работы много…

– Он слишком подробно рассказывал о том, как они познакомились, о театре, как будто сейчас это самое важное.

– Во всяком случае, у тебя уже сложилось какое-то мнение об этой Наде, не так ли?

– Ну да, она из богемной среды, вся семья – сплошные художники. Тоже неадекватный, надо сказать, народ. Не от мира сего. Мама подарила шаль, которую дочь носит из уважения, хотя не прочь от нее избавиться. Надя и сама рисовала…

– Вот именно. Было бы нелишним посмотреть на ее работы, понять, чем жила она здесь, о чем думала, чего хотела от жизни… Хотя мне кажется, что она откуда-то приехала в Саратов… Надо будет обо всем расспросить Хитова.

– Интересно, ее мать что-нибудь знает?

– Думаю, что нет. Если только ей не сообщили официальные органы. Пора, кстати, позвонить Корнилову.

Виктор Львович Корнилов, старший следователь прокуратуры, работал на агентство уже не первый год и получал за это определенный процент. Какие бы отношения ни складывались в последнее время у Шубина с Корниловым, все равно все оставалось на своих местах – агентству просто необходим был свой человек в прокуратуре, следователь же прокуратуры был не прочь подзаработать на параллельных делах. Исключение составляли мелкие гражданские дела, связанные с тайными поручениями, которые выполняли работники агентства для частных лиц без привлечения официальных органов.

– Корнилов слушает, – услышала Земцова знакомый голос и не могла не улыбнуться. При всей кажущейся грубости и жадности, Корнилов до сих пор вызывал в ней уважение и симпатию. Наверно, это было связано с его высочайшим профессионализмом, а может, отчасти оттого, что, встречаясь с ним, она не могла без благодарности вспоминать свои первые шаги в агентстве. Крымов и Корнилов научили ее многому, и хотя она понимала, что люди меняются и что и Крымов предал ее, и Корнилов готов сделать это в любую минуту, все равно, и тот, и другой оставались пока еще для нее близкими друзьями. Она не хотела признаться себе в том, что имя Корнилова напрямую связано у нее с той порой, когда в ее жизни появился Крымов…

– Виктор Львович, это Земцова.

– Привет, радость моя! Как поживаешь? Что интересного скажешь? Говорят, Крымов прилетает?

– Прилетает, но я звоню не по этому поводу…

– А как же банкет? Неужели ты его не встретишь?

– Думаю, когда его самолет приземлится в аэропорту, у трапа его встретит половина женского населения города, – горько усмехнулась Земцова. – Сами знаете. Не думаю, что он разглядит в толпе свою бывшую жену, тем более что у него таких вот «бывших» – немало…

– Ревнуешь, злишься, а любишь… Ладно-ладно, не буду сыпать тебе соль на раны. Все равно встретишь и знаешь же, что будешь в аэропорту одна. Может, правда, с Бескровной, если она к тому времени не разродится… Жаль, Шубина нет… Так что у тебя за дело?

– Надя. Девушка с Ивового острова.

– Не знаю. Не слышал. А что с ней случилось?

– Кажется, несчастный случай. То ли упала с обрыва, то ли сбросили. Ее жених, приехавший из Москвы в день ее смерти, утверждает, что ее убили. Говорит, что чувствует. Вроде она звонила ему, просила приехать, но у него были дела…

– Если я ничего не знаю, значит, не убили.

– Разумеется. Тогда я кладу трубку.

– Ладно, не злись. Ну, слышал я про такую. Она не местная. Приехала из Риги, да?

– Пока не знаю. Она познакомилась со своим женихом в Москве, у меня нет пока данных о том, где она жила до того, как приехала к нам.

– Значит, говоришь, он уверен, что ее убили? Может, он сам?..

– Не могу ничего сказать. Впечатление он производит человека нервного, правда, симпатичный, с родинкой на лице, водевильный, истеричный тип… Неудивительно, что после встречи с ней решил сразу жениться.

– Хорошо, я займусь этим. Ты у Чайкина уже была?

– Нет. Собираюсь вот. Таню не возьму, не пристало беременной женщине ходить по моргам.

– Вот это правильно. Так встретишь Крымова или мне приехать в аэропорт?

– Встречу, – устало проговорила она, представляя себе, как тяжело ей будет снова увидеть своего бывшего мужа, мужчину, не принадлежащего ни одной женщине и в то же время принадлежащего всем женщинам сразу. – Приезжайте ко мне, посидим, поговорим… Все-таки он мне не чужой.

– Поесть-то приготовишь или ты ешь только салат?

– А вы чего хотите: сала, соленых огурцов?

– Почему бы и нет?

Разговор с Корниловым был живым, настоящим, и ей было приятно слышать его голос.

– Договорились. Так и скажите, что ваша жена отдыхает где-нибудь на курорте, и вы соскучились по домашней еде.

– Моя жена болеет, – вдруг вздохнул тяжело Корнилов. – Думаю, до зимы не дотянет…

Юля почувствовала, как онемели ее колени. Такая вот странная реакция на его слова. Оказывается, Корнилов не стал жадным до денег, как говорил ей Шубин, просто ему нужны деньги для лечения жены. Конечно, жалованья следователя прокуратуры разве хватит…

– Ладно, ласточка, до вечера. Позвони, как встретишь, я подъеду…

Таня, смотревшая во все глаза на Земцову, не поняла, почему у той так изменилось настроение, а глаза повлажнели.

– Что случилось?

– У Корнилова жена при смерти, а мы ничего не знали…

Таня присвистнула.

– Вот это да… А что с Крымовым? Тебе помочь приготовить ужин? – Бескровная была реалисткой до мозга костей, и куда больше ее интересовали живые и здоровые, чем незнакомая ей больная жена Корнилова. Юля подумала, что со временем она непременно изменится, просто у нее не было, по всей вероятности, потерь.

– Сначала в морг, потом на рынок… – отозвалась Земцова как можно спокойнее.

– Давай лучше наоборот. Закупим все на рынке, ты отвезешь меня к себе, я начну готовить ужин, а сама поезжай к Чайкину. Пригласишь и его. Знаешь, как он будет рад?!

Юля достала сигарету. Глядя на сухую тонкую палочку, подумала, что сегодня можно выкурить одну штуку. Все-таки Крымов приезжает. А это уже стресс. У Корнилова такое несчастье – еще один стресс. Патрик не звонит вот уже сутки – разве этого мало? Разве мало бед на одну сигарету? Она закрыла глаза и представила себе, что они с Машей, дочкой, встречают Крымова в аэропорту и везут его в их загородный дом, как им всем весело, какой Крымов счастливый и принадлежит только им двоим – Юле и Маше… Когда это было, да и было ли вообще? Она чиркнула зажигалкой и затянулась сладким теплым дымом…

Глава 3

Красивая девушка с не менее красивым именем Вероника позволила поцеловать себя на прощанье Крымову, и напудренная щека ее порозовела. В салоне самолета почувствовалось оживление – через четверть часа посадка в аэропорту Саратова.

– Мне было очень приятно лететь с такой очаровательной девушкой. – Крымов взял ее за руку и вдруг впервые ощутил, что держит не теплую женскую руку, а нечто совершенно безжизненное, не представляющее для него интереса, лишнее, отвлекающее его от основного, ради чего он, собственно, и летит домой, в Саратов. Зачем он, спрашивается, всю дорогу разговаривал с этой девушкой? По инерции? Зачем подробно расспрашивал Веронику о ее жизни, обещал организовать встречу с проректором одного из городских вузов, сказал, что непременно позвонит ей и они встретятся… Старый, избитый сценарий. Он повернул голову и встретился взглядом с широко распахнутыми глазами девушки – длинные, густо накрашенные ресницы, пухлые, ярко накрашенные губы, толстый слой пудры, не скрывающей темные точки пор, пышная грудь, на которой поблескивает золотой крестик, украшенный крохотными рубинами – наверняка подарок очередного любовника… Девушка, каких тысячи. И пахнет она, как парфюмерный отдел супермаркета. Он мог убить с ней тоскливые часы полета, но не более. А девушка не из робкого десятка, сейчас, когда они сойдут с трапа, она привяжется к нему, попросит остановить такси или что-нибудь еще, схватится, не дай бог, за его рукав, и вот в таком виде он, Крымов, появится в зале аэропорта перед своими друзьями – Шубиным, Женей Жуковой, Таней Бескровной и, что самое ужасное, перед Земцовой. И хотя он не был уверен, что она приедет в аэропорт, все равно она непременно встретит его дома с ужином, или он не знает своей жены, пусть и бывшей? Что помешает ей вспомнить то время, когда они были так счастливы? Патрика все равно нет, он в Париже, так что она непременно приготовит для своего бывшего и селедочку с луком, и картошку, и, если догадается – холодную, острую окрошку.

– Я женат, и у меня очень ревнивая жена, – сказал, не сводя глаз со своей соседки, Крымов и состроил озабоченную гримасу. – Может, слышала, Земцова, Юлия Земцова, хозяйка детективного агентства… Она убьет меня, если узнает, что я с тобой всю дорогу любезничал… Ей бы это не понравилось.

– Земцова? Ваша жена – Земцова? Значит, вы и есть тот самый Крымов?

– Что значит тот самый? – насторожился Крымов. – Людоед, пожиратель хорошеньких девушек и сердцеед?

– Ну да, что-то в этом роде. – Лицо девушки еще больше порозовело. – А я все смотрю на вас и думаю…

– Хорошо, это я, и на этом закончим. Что касается моего обещания, то я его непременно выполню. Об остальном советую забыть.

Он вдруг поймал себя на том, что впервые, пожалуй, так грубо разговаривает с девушкой, которой часа три почти объяснялся в любви и которую чуть не соблазнил прямо в самолете, а теперь вот не знает, как от нее избавиться. Он удивился еще больше, когда внезапно почувствовал отвращение к запаху этой девушки, к ее жестким желтым локонам, покачивающимся на висках, как тонкие металлические пружинки, к ее напудренным щекам и полным, вызывающе красным губам. Его возбуждение как рукой сняло. Он обмяк и сидел теперь с отсутствующим видом, уставившись в иллюминатор, в котором показались наконец островки мерцающих огоньков, затем засиял, раскинувшись, как роскошное сверкающее покрывало, большой город.

Девушка, имени которой он уже не помнил, мяла в пальцах носовой платок…

Он вспомнил Земцову, ее тонкое лицо, насмешливый взгляд светлых глаз, упрямый рот, и вдруг понял, что не готов к встрече с ней, что волнуется, что не знает, как себя с ней вести, чтобы не спугнуть, не потерять ее снова, как терял много раз…

…С тяжелой сумкой на плече он появился в зале аэропорта, и первым человеком, которого увидел, оказался Виктор Львович Корнилов, немного постаревший, бледный, как если бы он был болен, но очень близкий и родной, настолько, что скупой на нежности Крымов, не выдержав, бросился к нему и крепко обнял.

– Здорово, Львович, как дела?

– Как видишь, – дрогнувшим голосом ответил ему Корнилов, внимательно глядя ему в лицо, словно не узнавая своего старого друга. – Стареем, болеем… Но работаем…

– Понятно.

И тут Крымов увидел стоящую неподалеку Земцову. В джинсах и линялой майке, она была похожа на студентку, встречающую в аэропорту своего парня. Такая же худенькая, как девчонка, с небрежно заколотыми на затылке волосами и с болтающимися на груди тонкими проводками плеера. Крымов рванул к ней, но потом вдруг понял, что ошибся, что это не она, что это действительно какая-то девчонка, которую он принял за Юлю, настолько независимой и отстраненной она показалась ему в первую минуту. Он остановился в нерешительности, хотел было уже повернуть обратно, к Корнилову, как вдруг услышал:

– Привет, дорогой, что это ты своих не узнаешь?

Голос принадлежал ей. Крымов подошел поближе, обнял бывшую жену, которую по-прежнему не узнавал, и, пробормотав: «Прости, не узнал, выглядишь, как девчонка», поцеловал ее в щеку.

– Поехали домой, Таня нас, наверное, уже заждалась. И Леша Чайкин будет там, Шубина нет, он в Питере, Женьки Жуковой – тоже, она на море отдыхает… Ну же, что ты смотришь на меня так ошарашенно? Ты хотел бы, чтобы я встретила тебя в строгом деловом костюме?

Он не нашелся, что ей ответить. Все в эту минуту показалось ему неожиданным, нереальным, особенно его жена, и вовсе не бывшая, он-то знал, что она по-прежнему принадлежит ему и что никакие Патрики Дювали не посмеют отнять у него Земцову. А как она просто обратилась к нему! «Привет, дорогой». Да он на это и не рассчитывал. И теперь они поедут домой, к ним домой. Да, поистине удивительная женщина эта Земцова. Он вдруг приревновал ее к самому себе… Такое иногда случалось с ним. Чертовщина какая-то, но сладостная, приятная, заставляющая волноваться, испытывать острое наслаждение обладанием любимой женщиной. Она сказала «поехали домой». Уже от этого могла пойти кругом голова. А ведь он мог слышать это каждый день, если бы они жили вместе. В любой точке земного шара. Где бы он ни был, он знал бы, что у него есть семья, что его ждут жена и дочь. Но он сам все разрушил, своими руками. Закружился с другими женщинами, потерялся в самом себе… И утратил все, что у него было. Как мог он вообще допустить, что Земцова в тот длительный период, что они знакомы, успела выйти замуж три раза? Первый раз это был Харыбин. Фээсбэшник, за которого Юля вышла замуж назло Крымову. Стоящий мужик, ничего не скажешь, очень любил Земцову, на руках носил, и что же? Брак развалился. Земцова никогда не любила его. Пыталась она жить в гражданском браке и со своим другом Шубиным. Настоящий мужчина, преданный друг, влюбленный в нее по уши и готовый отдать жизнь ради Земцовой… Ничего у них не вышло, как Игорь ни старался. Юля пыталась его полюбить, но так и не смогла, и этот союз распался. Теперь Патрик. Добродушный, симпатичный человек, любящий не только Юлю, но и Машу, их с Крымовым дочку… Когда Крымов представлял себе Земцову с Патриком, ему становилось нехорошо. Он злился и страдал от бессилия что-либо изменить. Его живое воображение рисовало бывшую жену в постели с Патриком. Эти картины были мучительны. Патрик, по мнению Крымова, мог быть Земцовой хорошим другом, покровителем, воздыхателем, но никак не любовником и тем более не мужем. И только тот факт, что Земцова, будучи замужем, позволяла себе вот так спокойно встречать в аэропорту своего бывшего мужа, Крымова, и вести себя хотя бы внешне так, как если бы она была женой не Патрика, а Крымова, позволял сделать вывод, что она не очень-то и дорожит своими отношениями с Дювалем.

Проходя мимо огромного зеркала, Крымов бросил на себя взгляд, чтобы лишний раз убедиться, что он по-прежнему красив и неотразим. В это мгновение он был наедине с собой и мог позволить себе оценить и свою фигуру, и осанку, и шапку густых черных волос, и так волнующую женщин утонченную бледность лица и синеву глаз. Оставшись довольным собой, он по старой привычке поймал руку Земцовой и, притянув ее к себе, еще раз поцеловал в щеку, затем – в губы.

– Ты не забыл еще вкуса селедки? – услышал он ее насмешливый, чуть с хрипотцой голос и вдруг расхохотался, оглядываясь на шагающего позади них Корнилова и как бы призывая его разделить веселье.

– Нет, ты слышал, она приготовила селедку! Да я о ней только и думал, когда летел сюда…

– Дурак ты, Крымов, – шепнул ему Корнилов, поравнявшись с ним и толкнув его локтем в бок. – У тебя, может, шанс, а ты ведешь себя как последний идиот. Посерьезней надо быть, понял?

– Понял…

Никто не знал о волнениях Тани Бескровной, одиноко сидящей за накрытым столом в квартире Земцовой и поджидающей приезда Крымова с компанией. Она знала, что с минуты на минуту здесь появятся и ее муж, Виталий Минкин, все свое свободное время предпочитающий проводить в обществе беременной жены, и Леша Чайкин, судмедэксперт, большой друг Земцовой, а также нештатный работник агентства, и Корнилов, без чьей помощи, по мнению Тани, они не раскрыли бы ни одного преступления, словом, намечалось грандиозное застолье, центральной фигурой которого, безусловно, являлся Крымов. Все хорошо, и закуски Таня успела приготовить, и мясо в духовке уже почти готово, и окрошка получилась ядреной, ледяной, такой, какой, по мнению Земцовой, она должна была понравиться Крымову, да вот только сама Таня чувствовала себя отвратительно – раздувшаяся, как раскормленный поросенок… Разве такой ее желал Крымов? Разве такой она должна была предстать перед его искушенным взглядом? И это после того, какие знаки внимания он оказывал ей перед отъездом!

С другой стороны, она была на стороне Земцовой, и ей очень хотелось, чтобы они с Крымовым наконец-то помирились, сошлись, и Юля развелась бы с Патриком и вышла замуж снова за своего мужа и отца своей дочери. Вот такие противоречивые чувства одолевали ее, когда в передней раздался звонок. Таня резко встала и помчалась открывать. Но ей так показалось, что она помчалась, на самом деле еле дошла под тяжестью своего необъятного живота до двери и, не спросив, кто там, уверенная, что это кто-то из своих, открыла. Она очень удивилась, увидев Хитова.

– Это вы? Но почему… здесь? Это же не агентство…

– Понимаю, но дело не терпит отлагательства. Приехала мать Нади, Шевкия…

– Ничего не понимаю, какая еще мать… Странное имя…

– Ну, помните, я вам рассказывал, что у Нади мать художница, она ей шаль подарила, которую сама расписала. Так вот, ей позвонили и сообщили о смерти дочери. Разумеется, она приехала, уже была в морге и вот теперь заперлась в квартире и плачет. Меня, конечно, пустила, я ей все объяснил, рассказал, что знал, но она и мысли не допускает, что ее дочь могли убить. Она хоть и рыдает, но твердо уверена, что это несчастный случай, потому что ей накануне приснился сон, она говорит, что сон в руку: будто Надя летит в плетеной корзине с крыши какого-то старинного замка… Знаете, может, и нехорошо так говорить о несостоявшейся теще, но по-моему, у нее не все дома. Художница, одним словом.

– Но что вам нужно здесь, Хитов? У нас сейчас свои дела, к нам приехали друзья, я стол накрыла, поверьте, мы тоже имеем право на личную жизнь.

– Да я все понимаю, но что мне ей сказать, что я все это выдумал, чтобы она считала меня сумасшедшим? Она разве что не крутит пальцем у виска, говорит, что вы, мол, молодой человек, несете ахинею, и все в таком роде…

– И что вы хотите от нас, в частности от Земцовой?

– Чтобы она позвонила ей и сказала, что Надю действительно убили, – совершенно искренне ответил Хитов.

– У нас есть доказательства?

– Доказательства есть у меня. Говорю же, Надя боялась высоты, к тому же те, кто был с ней, знали, что к ней скоро приедет жених, почти муж, да ее просто-напросто могли убить из ревности…

– Может, и так, Хитов, но послушайте, приехал Крымов, вернее, прилетел, прошу вас, давайте отложим наш разговор до завтра, а? Ну, представьте себе, сейчас здесь соберется народ, и тут вы…

– …со своей убитой девушкой, я понимаю…

И тут послышались шаги, какой-то шорох, и, вежливо попросив подвинуться в сторону, в дверь протиснулся Минкин. Одетый в элегантный черный костюм, белую сорочку и темно-красный галстук, он с недовольным раскрасневшимся лицом потребовал от Хитова объяснений: кто такой, что здесь делает в столь поздний час и с какой стати пристает к беременной женщине, к его жене.

– Моя фамилия Хитов. У меня убили невесту, – горько пожаловался тот и, решительно войдя в квартиру, уселся на первый попавшийся стул и обхватил голову руками.

Молча переглянувшись, Таня с Минкиным решили его не трогать, а дождаться приезда Земцовой. Оставив Хитова в передней на стуле, Минкин с Таней прошли к накрытому столу, и Виталий, сглотнув слюну, потянулся за колбасой, взял один кружочек и съел под укоризненным взглядом жены.

– Очень есть хочется. Как там Земцова? Переживает?

– А чего ей переживать-то? Пусть Крымов волнуется. У Земцовой, если разобраться, есть все – и муж, и дочь, и квартира в Париже, и любовники… А вот у Крымова…

– Постой, какие еще любовники? – удивился Виталий. – Разве она изменяет своему французу?

– Не знаю, это у меня так… сорвалось…

– Так, может, и у тебя есть любовник? А?!

– Минкин, не смеши, пожалуйста, а то расхохочусь и рожу раньше срока.

– А я не шучу. Разве ты не знаешь, что некоторым мужчинам очень нравятся беременные женщины? Они возбуждаются, когда видят…

– Это ты про себя, что ли? Кажется, кто-то сегодня утром признавался мне в любви… – Таня ласково потрепала Минкина по щеке и поцеловала в нос. – Ты, извращенец, любитель беременных женщин, ну чего ты ко мне придираешься? Я, между прочим, устала, целый вечер готовила, пока Земцова по моргам разъезжала… У этого психа действительно убили невесту… Вернее, она умерла, разбилась, упала с обрыва на Ивовом острове…

– Ивовый остров… Знаю я это место. Отлично знаю.

– И откуда же ты так хорошо его знаешь? С кем ты там был, признавайся?

– Да мы с мужиками ездили туда рыбу ловить.

– И как мужиков звали: Лариса, Марина, Ирина?.. – Она намеренно назвала имена всех знакомых ей медсестер из «Титаника», клиники, где работал Минкин.

– Там действительно есть обрыв, – невозмутимо продолжал Минкин, вспоминая остров, точнее, полуостров, и то место, где он соединяется с сушей. Он даже успел представить себе песчаный пляж с распростертым на нем женским телом. – Надеюсь, ты не собираешься в своем положении посетить место преступления?

– Не думаю, что это представляет опасность для моей жизни. Уж меня-то точно никто не столкнет с обрыва. Еще вопрос – сумеют ли меня туда поднять, наверх…

– Так ее убили, эту его девушку, или это был несчастный случай?

– Понятия не имею. Мы толком еще не занимались этим делом. Юля привезла меня сюда, поручила приготовить ужин, а сама поехала к Чайкину, а оттуда уже – в аэропорт. Она звонила мне недавно, сказала, что самолет ожидается вовремя. Она нервничала… Знаешь, в каком виде она отправилась встречать Крымова?

– Откуда же мне знать?

– В джинсах и какой-то жуткой майке, ты бы видел ее… И это вместо того, чтобы прилично одеться по такому случаю…

– Видимо, она не считает приезд Крымова чем-то особенным. Думаю, она и встречает-то его просто из вежливости, ну, может, из куража, чтобы уже здесь, дома, всласть поиздеваться над ним, подразнить… Уверен, что после ужина она выставит его за дверь, отправит в гостиницу или на дачу…

– Это ты их загородный дом называешь дачей? Ничего себе, дачка… Я вообще не понимаю, почему она живет в городской квартире, когда можно жить там…

– Не думаю, что она явилась сюда, чтобы насладиться тишиной и покоем провинциального города. Ей хочется острых ощущений, она приехала, чтобы поработать. Ты же сама рассказывала, что она практически живет в агентстве.

– Может, ты и прав. Но все равно, такое наплевательское отношение к себе, к Крымову… Ты бы видел, как она была одета, когда явилась на работу, – роскошная женщина в роскошных французских тряпках, а тут – на тебе – потертые джинсы, линялая майка… Не понимаю, не понимаю…

Ей вдруг стало неловко от того, что она этим, казалось бы, несерьезным разговором об одежде может выдать себя, свое отношение к своей внешности. Она так и не поняла, догадался ли Минкин, что она возмущалась скорее не внешним видом Земцовой, а тем, что та, имея стройную фигуру, не ценит этого и ходит в обносках, в то время как располневшая до безобразия Таня страдает при мысли, что не может даже в самой красивой и дорогой одежде выглядеть прилично. Тем более что речь шла о приезде Крымова, ценителя женщин. Значит ли это, что Земцовой наплевать, в каком виде она предстанет перед своим бывшим мужем?

Раздался звонок, и Минкин пошел открывать. Таня слышала, как он шикнул на Хитова, отправив его в одну из комнат и приказав тому не высовываться («Не появляйся на глаза до тех пор, пока до тебя не дойдет очередь…»), после чего открыл дверь, и до Тани донеслись оживленные голоса Корнилова, Земцовой, Крымова…

Когда она увидела Крымова, щеки ее запылали, и она устыдилась своего огромного живота, распухшего до неузнаваемости лица и всего своего положения, в котором оказалась по вине своего замужества, по вине Минкина.

– Таня, как же я рад снова тебя видеть! – воскликнул, как показалось Тане вполне искренне, Крымов и вдруг бросился к ней, обнял и поцеловал ее прямо в губы. – Какая ты стала хорошенькая, женственная… Я всегда говорил, что беременность только украшает женщину, не правда ли, Виталий?

Минкин, вместо того чтобы выказать свою ревность (так, во всяком случае, предполагала Таня), тоже почему-то обрадовался появлению Крымова и пожал ему руку. Затем Виталий и с Корниловым обменялись рукопожатиями. Корнилов тоже обнял и поцеловал Таню. Она заметила, как похудел Виктор Львович, как постарел, и, вспомнив про его жену, почувствовала, как по спине ее пробежал холодок. Земцова же выглядела вполне спокойной и умиротворенной. Она по-хозяйски отправила всех мыть руки и сказала, что «картошка остывает», пора за стол. Потом подошла к Тане:

– Спасибо, подружка, не ожидала, что ты так много успеешь приготовить за такое короткое время.

– А ты в морге была?

– Была. Знаешь, мне в последнее время начинает казаться, что кому-то там, наверху, – она осторожно подняла указательный палец к потолку, – хочется прибрать к рукам всех красивых девушек… Эта Надя Газанова была на редкость красива. Я понимаю теперь Хитова, который буквально потерял голову из-за нее. Я бы и сама, будь мужчиной, женилась на ней. Кроме шуток. Леша говорит, что у нее множественные переломы конечностей, разбита голова, рассечена губа, глаза нет, он вылетел… Вроде бы все указывает на то, что она нечаянно сорвалась и упала с обрыва…

Она не успела ничего больше рассказать, в передней снова раздался звонок – на этот раз пришел Чайкин.

Когда все расселись за столом, Юля предложила налить водки и произнесла тост за встречу.

– Мы все свои, а потому мне особенно приятно, что сегодня к нам, пусть и на неопределенное время, присоединился сам господин Крымов, человек, который когда-то основал это агентство. С ним у меня лично, не знаю, как у вас, связано многое в жизни, он научил меня работать, любить, страдать, он подарил мне дочь… Вот такие дела… С приездом, Женя, – сказала она дрогнувшим голосом и пригубила рюмку.

– Спасибо, Юля, – ответил Крымов, сидящий рядом с ней и буквально пожирающий ее глазами. – А ведь я, признаться, сначала тебя не узнал, время делает тебя только моложе…

– Ты тоже прекрасно выглядишь.

Эту фразу она сказала уже с более рассеянным видом, потому что почувствовала, как сидящая по другую сторону от нее Таня толкает ее локтем в бок.

– Забыла тебе сказать, там, в одной из комнат, Хитов, – шепнула Бескровная, – пришел и не уходит, не знали, что с ним и делать. Хочет поговорить с тобой. Приехала мать Нади Газановой…

– Хитов? – Юля покачала головой. – Вот это сюрприз…

Чайкин пришел совершенно трезвый, хотя и выглядел как настоящий алкоголик. Сморщенное красное лицо, желтые редкие волосы, через которые просвечивает блестящий розовый череп, и бросающаяся в глаза болезненная худоба. Он ничего не пил, кроме минеральной воды, зато ел за троих. В основном молчал, но внимательно слушал, что говорили присутствующие за столом его друзья. Ему было приятно, что о нем не забыли, что пригласили его, скромного судмедэксперта. Крымов говорил какие-то общие фразы, был возбужден, из чего Леша понял, что тот радуется встрече с Земцовой. Юля была душой компании, ее все любили, и мало кто не переживал ее разрыва с Крымовым. И никто из присутствующих не понимал, как можно было изменить такой женщине и разрушить такой, казалось бы, идеальный брак. Кроме того, у Крымова с Земцовой подрастала дочь Маша. Может, хотя бы этот приезд Крымова все изменит и ему удастся вернуть жену и дочь?

Чайкин был уверен, что все, кто присутствовал сейчас здесь, думали об этом же.

Корнилов, глядя на цветущую Земцову, с тяжелым сердцем вспоминал превратившееся в скелет тело своей жены, женщины, которую он любил больше всех на свете и которая медленно и мучительно покидала этот мир, покидала его. И как бы он ни старался в последнее время раздобыть денег, чтобы купить дорогостоящие лекарства, он лишь немного отодвигал страшный конец. Ему хотелось сказать раскрасневшемуся от вкусной еды и водки Крымову, что жизнь очень коротка, что когда-нибудь он будет сожалеть о том, что предал любимого им человека, что любовь к единственной женщине ничто по сравнению с теми многочисленными увлечениями, которыми была полна его жизнь; ему хотелось так сказать, но имел ли он право? Да и кто он такой в жизни Крымова, чтобы указывать ему на что-то или объяснять и без того простые и понятные вещи? Он смотрел то на Крымова, по-прежнему вальяжного и уверенного в себе мужчину, пытающегося рассказами о своей заграничной жизни придать ей ореол романтизма и таинственности, то на Земцову, озабоченную тем, чтобы гости хорошо ели, и постоянно подкладывающую на тарелки закуску, и думал о том, что, может, именно сегодня они, эта красивая пара, и будут счастливы? Стоит гостям разойтись, и они останутся вдвоем, возможно, Юля и позволит Крымову доказать ей свою любовь и простит его? А Патрик… Сможет ли она объяснить ему, что по-прежнему любит лишь Крымова, и что она очень благодарна ему, этому симпатичному французу, за то, что все то время, что она оставалась без Крымова, у нее было подобие семьи? Но каким же несчастным почувствует себя этот Патрик! И разве можно строить счастье на несчастье других людей? Однако Патрик же построил. Корнилов запутался. Кто был несчастливее из них всех: Патрик, Земцова или Крымов? Пожалуй, лишь сам Корнилов, которому сейчас предстояло возвращаться к себе домой, в пахнущую смертью квартиру… В носу защипало, и он, не выдержав, разрыдался.

Глава 4

Крымов вышел из гостиной, чтобы покурить на лоджии, заглянул на кухню, чтобы взять пепельницу, и тут ему показалось, что в квартире, помимо тех, кто находился в гостиной, есть кто-то еще. Он явственно слышал дыхание. Глубокое, как если бы человек спал. Он развернулся и пошел на звук. Ноги не слушались его, когда он понял, что звуки доносятся из спальни. Интересно, кто бы это мог быть? Может, Шубин спрятался? Не смешно. С Шубиным вообще все вышло не смешно и как-то странно. Он и сам-то не мог себе объяснить, почему Женю Жукову он никогда не воспринимал как жену Шубина. Просто женщина. Очень несчастная, которая так нуждалась в поддержке, в любви. Шубин, в конечном счете, сам виноват в том, что она без оглядки поверила Крымову, как будто не знала наперед, чем могут закончиться их отношения. Но она так искренне радовалась, что в самую тяжелую минуту своей жизни оказалась рядом с мужчиной, который сумел не только успокоить ее, но и придать ей новых сил и помочь разобраться в себе. Теперь-то она знает, как ей жить дальше и что в этой жизни надо уметь полагаться лишь на себя. Бедная девочка. Бедный Шубин, так опрометчиво принявший влюбленность за любовь и связавший себя браком с нелюбимой женщиной. Вот с Земцовой он был бы по-настоящему счастлив, даже если бы знал, что она не любит его.

Крымов остановился на пороге спальни и тихо толкнул дверь. Она отворилась, и он увидел спящего на кровати, прямо в одежде, разве что без ботинок, но в носках, мужчину. Молодого. Значительно моложе, чем он, Крымов. Светлые волосы, родинка над верхней губой, нежное розовое ухо… Что ему нужно в этой спальне? Кто он такой? Может, Земцова поэтому так спокойна и чувствует свое превосходство над ним, что припрятала в своей спальне бомбу – смазливого парня с родинкой над губой? Своего любовника. Решила отравить первый же день его пребывания здесь таким вот убийственным способом?

– Эй, ты кто? Поднимайся… Чего улегся на кровать? Пижаму хотя бы надел.

Он потянул парня за руку. Тот сразу же проснулся. Вытаращил глаза.

– Крымов… Точно?

– У меня что, табло на лбу светится, что я Крымов? – раздраженно спросил он.

– Не знаю, просто понял, что вы Крымов, и все.

– А ты кто?

– Моя фамилия Хитов. Я не должен был приходить сюда, в эту квартиру, тем более находиться в этой спальне, но я так устал… Ночь была бессонная… Да я вам сейчас все объясню. Где Земцова? Она вам все расскажет.

– Значит, так. Или ты выметаешься отсюда сам, или же мне придется выбросить тебя в окно.

– А… понятно. Ревнуете. Между прочим, напрасно…

Но Крымов уже не владел собой. При упоминании о бессонной ночи ему стало не по себе. Он схватил парня за предплечье и поднял с постели. Затем, распахнув дверь, мощным пинком отправил его в прихожую; Хитов, ударившись о стену, приземлился на пол… Из носа его хлынула кровь. На шум из гостиной выбежали Юля, Чайкин…

– Прекрати сейчас же, это наш клиент, Хитов, его девушку убили! – закричала Юля, подбегая к Хитову и запрокидывая его голову назад. Таня, держась за поясницу, пошла в кухню смочить полотенце.

– Он лежал в нашей кровати, между прочим, – заметил тяжело дышащий Крымов. – Предупреждать надо, что у тебя в каждой комнате по клиенту.

Хитов, чувствуя, что подвел Земцову, старался все объяснить.

– Дурацкая ситуация… В квартире ее мать, плачет, с ней невозможно ни о чем говорить, она не верит, что Надю убили, постоянно твердит, что это несчастный случай… – Хитов поднялся и, слегка закидывая назад голову, сел на стул. Встреча с Крымовым оказалась шоковой. – Конечно, я мог бы и сам догадаться, что рано или поздно меня хватятся, войдут в спальню, а я там… Но я не предполагал, что это будет сам Крымов. Вы должны меня извинить и понять…

– Да ничего я тебе не должен… – Крымов вернулся в гостиную, сел и со злостью принялся грызть яблоко. Земцова, расстроенная происшедшим, увела Хитова на кухню, чтобы делать ему примочки.

– Клиент, мать их… – продолжал материться Крымов. Корнилов с Чайкиным и Минкиным, не сговариваясь, отправились курить на лоджию.

– Он только сегодня был у нас и заплатил аванс. Да, он странноватый, это правда, – говорила Таня, словно извиняясь за то, что в кровати Земцовой обнаружился мужчина. – Подумай сам, ну кто мог предположить, что он явится сюда и станет требовать, чтобы непременно занялись его делом, несмотря на поздний час. Мы с Виталием ему все объяснили, но он и слушать ничего не хотел. Пойми, у него горе…

– А у меня радость. Ха-ха-ха! Целый вагон. Прилетел к жене, вхожу в спальню, а там какой-то мужик! Хорошо еще, что я его вообще не убил.

– Сгущаешь краски, – не выдержала Таня. – Прекрасно знаешь, что Юля здесь ни при чем, а устроил целый спектакль с мордобитием. Ведь я молчу-молчу, но потом говорю то, что думаю. Приехал, понимаете ли, иностранец хренов, права качаешь, клиентов наших избиваешь, а между прочим, их не так-то и много, чтобы ими раскидываться. Это у тебя в швейцарских банках куча денег хранится, а мы живем скромно, от гонорара к гонорару. Так что деньги нам не помешают. Тем более я на сносях, если ты заметил…

– Да уж, тебя не заметишь… – попробовал превратить все в шутку Крымов. Но Таню было уже не остановить.

– Да кто ты такой, если разобраться, в этом доме? Так, заезжий гость. Ни муж, ни любовник, ни даже друг. Я понимаю, это не мое дело, но ты же Земцовой жизнь испортил. Не спорю, ты мужчина, о котором можно только мечтать, но ведь ты же пользуешься этим, негодяй!.. Не знаю, откуда у тебя берутся силы, но мне кажется, что ты и в аду будешь соблазнять грешниц, поджаривающихся на сковородках! Веди себя прилично и не показывай, как ты волнуешься. Думаешь, никто не понимает, что ты приезжаешь сюда только из-за нее? Все ждешь, что она обратит на тебя наконец-то внимание, что бросит своего француза и снова станет твоей женой. Но где гарантии, что ты опять не предашь ее, что не променяешь ее на очередную юбку?!

Таня выпалила это на одном дыхании, при этом осознавая, что не так давно и она сама готова была ради Крымова распрощаться с Минкиным и изменить всем своим принципам. Она противоречила сама себе, но и остановиться была уже не в силах. Она по инерции говорила ему что-то еще оскорбительное, что должно было унизить любого другого мужчину, но только не Крымова. На него же все произнесенные слова в конечном счете произвели совершенно другое действие – он вдруг расхохотался. Таня обернулась и увидела стоящую в дверях Земцову. Либо Крымов действительно решил превратить весь этот разговор в шутку, либо он оказался прекрасным актером и сумел вовремя дать Тане понять, что ей следует немедленно замолчать. Хотя, пронеслось у нее в голове, даже если Юля и услышала часть разговора, то наверняка ничего не поняла, кроме того, что ее лучшая подруга, Таня Бескровная, пусть и сунула нос не в свое дело, но все равно с самыми благими намерениями. Куда хуже было бы, если бы Таня в разговоре с Крымовым допустила промах и одной фразой выдала бы их намечавшуюся когда-то связь…

– Я все объяснила Александру, – сказала Земцова, предлагая всем вернуться к столу. – Мало ли что случается, когда у тебя такая работа, ведь правда, Крымов? Надеюсь, это был первый и последний раз, когда ты так активно вмешивался в мою жизнь…

Появившиеся в гостиной Чайкин, Корнилов и Минкин остановились как вкопанные, понимая, что за этой многообещающей фразой может последовать и другая, не менее серьезная и определяющая отношение Земцовой к Крымову.

– Думаю, что после того, что произошло, я должна предложить Александру поужинать с нами. Кроме того, все мы здесь свои, знаем, что связывает нас все эти годы, а потому мне кажется, что правильным было бы как раз сейчас, когда мы все немного протрезвели, обратить наше внимание на то, что у Хитова случилось несчастье, погибла его невеста… Он – наш общий клиент, а Виталий может просто посидеть и послушать. Мужа Тани я считаю своим человеком и полностью доверяю ему. И Крымов, я думаю, тоже не станет с отсутствующим видом считать цветы на обоях, ведь так, Крымов? Девушку по имени Надя Газанова нашли на берегу Волги, она либо сама сорвалась с обрыва, либо ее сбросили. Это произошло позавчера, тринадцатого июля, вечером.

– Смерть наступила между восемнадцатью и двадцатью часами, – заметил Чайкин, и Хитов, сидящий напротив него, сразу же определил, что видит перед собой того самого судмедэксперта, мнению которого он до сих пор не доверял по определению.

– Вы судмедэксперт? – на всякий случай спросил он, одновременно испытывая желание узнать как можно больше о смерти Нади и страшась каких-то подробностей.

– Да, это я вскрывал ее, – кивнул головой Леша.

– Вы можете сказать точно, она была убита или нет?

– Как можно сказать точно? Ведь если даже предположить, что ее ударили за какую-то минуту перед тем, как сбросить с обрыва, камнем, то невозможно определить, умерла ли она от удара, нанесенного убийцей, или же она сама, упав с обрыва, разбилась о камни… В крови девушки я обнаружил небольшое количество алкоголя, но очень незначительное.

– Она боялась высоты, – твердил Хитов, – она не могла подняться туда сама, это исключено…

– Но ее могли позвать туда, чтобы показать, скажем, что-то интересное, – предположила Таня Бескровная.

– Что такого ей могли предложить посмотреть, разве что вид на Волгу? – усмехнулся Хитов. – Это в туман-то?

– Возможно, что туман был такой густой, что она не заметила, как подошла к обрыву…

– Нет, там такое ровное, довольно большое пространство, – решил вмешаться Минкин, – что край обрыва она точно бы увидела…

– А что, если это самоубийство? – вдруг сказал Корнилов.

– Это тоже нельзя сбрасывать со счетов, – согласилась с ним Земцова. – Такое часто случается – мы ищем убийцу, а человек убил себя сам… Ведь вы же сами рассказывали, что ваша невеста сильно нервничала, что просила поскорее приехать. Если учесть, что вы познакомились не так уж давно, но, тем не менее, за помощью она обратилась именно к вам, следовательно, кроме вас, у нее больше не было никого близкого…

– Да откуда же ей за такое короткое время найти себе кого-то еще, если она прожила в этом городе всего ничего?! Ведь это же квартира ее матери, которая вышла замуж за москвича и уехала в столицу. Надя до этого жила в Риге, с отцом. Она приехала сюда, сама еще толком не зная, останется она здесь или нет. Вернее, я-то предлагал ей жить в Москве… Мы собирались пожениться. Да что я говорю?! Конечно, я бы забрал ее отсюда. Но был и еще один вариант – я продаю свою квартиру и покупаю квартиру в Риге. Об этом мы тоже говорили, но тогда, когда все это происходило, нам было не до квартир, мы находились в таком состоянии… Я бы согласился жить с ней где угодно, она, я думаю, тоже. Вы можете спросить, почему же она уехала сюда, в Саратов? Думаю, мать попросила ее немного присмотреть за квартирой, ведь здесь оставались какие-то ее работы. Кроме того, если уж рассуждать с хозяйской точки зрения, то она могла бы просто за то время, что находится тут, найти приличных жильцов, чтобы сдать квартиру. Но и эти мысли приходят ко мне лишь сейчас, когда я пытаюсь понять, зачем она приехала сюда. Но вы можете спросить об этом у ее матери. Я уже говорил, что она приехала, заперлась в квартире и рыдает. Сама не своя. Ее можно понять.

– Вы отвлеклись, Хитов, – мрачно проговорил Крымов, вылавливая в тарелке маринованный гриб. – Речь идет не о том, зачем ваша невеста приехала сюда, тем более что после того, как ее мать переехала в Москву, саратовская квартира и одновременно, я так понял, мастерская, стала на время и ее домом. Откуда девушке было знать, что ее так скоропалительно позовут замуж… У нее до встречи с Хитовым были свои планы. Меня в этой истории больше всего интересует ее характер, привычки, что она была за человек. Ведь только что выдвинули версию о самоубийстве? Вот что не дает мне покоя. Не была ли склонна девушка к суициду, не страдала ли психическим расстройством?

– Да что вы такое говорите?! – вскричал возмущенный Хитов. – Да, так я бы к вам и пришел, если бы знал, что она шизофреничка! Да она была нормальнее всех нас! И если она страдала фобией, то связана она была лишь с высотой. Но, признайтесь, кто из вас не боится высоты? Когда стоишь на краю пропасти и смотришь вниз, разве у вас дух не захватывает?

– Захватывает, – ответил за всех Чайкин.

– Давайте-ка я расскажу все по порядку, – предложила Юля. – Итак. Надя познакомилась с Сашей… Можно я буду вас так называть?

– Хоть как называйте… – махнул рукой Хитов и вжался в стул. Взгляд его остановился на переливающемся разноцветными бликами хрустальном графине с остатками водки. – Только не забудьте про записку…

– Так вот, – продолжила Земцова. – Они познакомились с Сашей в Москве. Влюбились с первого взгляда и решили пожениться. Саша практически ничего не знал о ней. Только так, поверхностно. Что у нее есть отец, с которым она почти все свое детство прожила в Риге, мать, которая вышла замуж и переехала жить в Москву. Что мать у нее художница, довольно молодая еще женщина, по имени Шевкия… Судя по всему, предки ее с Востока. Так вот. Молодые люди решают пожениться. Но у каждого до их встречи была своя жизнь, свои планы. Хитов ремонтировал свою квартиру, значит, теперь ему предстояло на время снять другое жилье… Кстати, Хитов, а куда же вы пригласили Надю после того, как долго гуляли с ней по Москве?

Хитов возмущенно принялся растирать свое и без того покрасневшее лицо.

– Я привез ее на квартиру своих родителей, которые летом обычно живут на даче.

– Так я и подумала, – кивнула головой Юля. – У Нади тоже были свои планы, связанные с семейными обстоятельствами. Ей предстояло отправиться в Саратов, пожить какое-то время в квартире своей матери.

– Саратов – ее родной город, – проинформировал всех Корнилов. – Она жила в этой квартире вместе с отцом и матерью до тех пор, пока отец не женился на другой женщине и не уехал жить в Ригу. Он, кажется, скульптор.

– Значит, мать в каком-то роде бросила ее? – подала голос Таня Бескровная. – Отдала отцу? Всегда подозревала, что все художники – ненормальные.

– Видимо, решила, что для Нади так будет лучше, – попытался оправдать странный поступок своей несостоявшейся тещи Хитов.

– Может, оно и так. Идем дальше? Хитов в Москве занимается поисками подходящей квартиры, Надя же едет в Саратов. Хитов собирается вскоре приехать к своей невесте, и они должны окончательно решить, где и как они будут жить… Скажите, как вам показалось, Надя – эмоциональный человек?

– В меру, – как-то очень быстро ответил Хитов. – В меру.

– Вам не показалось странным, что она вдруг, я бы даже сказала так – внезапно стала испытывать потребность в вашем присутствии? Откуда такое нетерпение?

– Да, показалось. Но сначала я не придал этому особого значения. О чем сейчас, понятное дело, жалею. Мне бы только узнать, что то, что произошло с ней, – несчастный случай, и мне станет легче. Вы думаете, это пошло?

– Нет, каждый, оказавшийся на вашем месте, испытывал бы, я думаю, такие же чувства, – успокоила его Земцова. – Итак, вы доводите свое дело до конца: находите квартиру и лишь после этого едете в Саратов.

– Да. У меня ушло несколько дней на то, чтобы встретиться с хозяином и обо всем договориться. Квартира была дороговата, но это же, как я думал, ненадолго… Я был уверен, что Наде она понравится.

– Итак, когда вы приехали в Саратов?

– Тринадцатого июля.

– В день убийства, – заметила Таня и тотчас прикусила губу, стараясь не смотреть в сторону Земцовой.

– Да, получается, что в день убийства.

– И у вас есть свидетели?

– Нет. Я долго звонил в дверь квартиры Нади, но мне никто не открывал. Только на следующее утро на шум вышла ее соседка, та самая девушка, Таня Орешина, которая была с Надей на Ивовом острове.

– Где и когда вы обнаружили записку?

– Сегодня. В почтовом ящике.

– Как вам в голову пришло заглянуть в ящик?

– Да никак! Просто открыл и заглянул. Он легко открывается. Смотрю, этот листок… Мне и так-то было тревожно на душе, а здесь еще эта жуткая записка.

– И что же в ней написано? – спросил Крымов с легкой усмешкой. – Меня, мол, убили на Ивовом острове?

Таня Бескровная с Земцовой переглянулись.

– Представь себе, дорогой, – кашлянув, произнесла Земцова, – что именно это там и написано. Хитов, покажите Крымову записку…

Тот достал из кармана листок и протянул Крымову.

– Да уж, ничего не скажешь, попал в самую точку, – присвистнул Крымов. – Вот расскажи такое Шубину, он ни за что бы не поверил, сказал бы, что я сочиняю… Вы должны отдать эту записку Земцовой… на экспертизу.

– Скажите, Хитов, а откуда вы узнали об этом агентстве, да еще и о Крымове? – спросила Бескровная.

– Мне в вашей конторе сказали, – искоса глянув на Корнилова, ответил немного сконфуженный Хитов. – Я видел вас там и понимаю, кто вы и откуда.

– И кто же вам сказал?

– Сказали, и все. Какая вам разница. Мне не хотелось бы сейчас вспоминать, как там со мной обращались и что говорили. Смотрели на меня, как на идиота. Несчастный случай да несчастный случай. Заладили. Я собирался уже уйти оттуда, ходил по коридорам, по лестницам, искал выход, пока случайно не наткнулся на одного человека. Вот он-то как раз мне и посоветовал обратиться в агентство. Лучше всего, говорит, встретиться с Крымовым, но его пока нет… Сказали, что там его жена сейчас заправляет, тоже ничего…

– Спасибо, – кивком головы поблагодарила его Земцова. – Что-то пить захотелось…

– Может, сделаем перерыв?

Так продолжалось и на следующий день, и спустя неделю. Что изменилось? Свидания их стали реже, любовники по неизвестной причине словно избегали друг друга, и Камора заметно погрустнел. Утешить его было невозможно – все знали, что к Наде скоро приедет жених. Поговаривали разное: что он богатый бизнесмен, что Надя его любит и что скоро выйдет за него замуж. Лариса сказала, что он, эта московская птица, задерживается из-за ремонта квартиры, видимо, хочет успеть к свадьбе, даты которой никто, вроде бы даже сама Надя, не знает. Еще Лариса сказала, что Надя как-то очень спокойно говорит о предстоящей свадьбе и что сама толком не поняла, как стала невестой. Уж слишком быстро все произошло. Жениха ее звали Александром. Надя без интереса просматривала каталоги со свадебными платьями. Ее словно не интересовало, как она будет выглядеть в такой торжественный для каждой девушки день. Камора же стал очень нервным, почти агрессивным. Таня боялась задать ему лишний вопрос, старалась находиться подальше от него, чтобы не спровоцировать взрыв. Если не разрыв. В отличие от Нади, она-то знала день своей свадьбы. Вот только готова ли она была теперь связать свою жизнь с мужчиной, который любит другую женщину? Да и любит ли он Надю? Это вопрос, на который, по мнению Тани, не мог ответить ее любовник. Скорее всего, это была страсть, Камора увидел красивую девушку, которая поселилась по соседству от него и каждый день соблазняет его. Соблазняет. Не слишком ли это красивое слово для такой распущенной особы, как Надя? На людях они говорят об искусстве, Надя рассказывает не спускающему с нее глаз любовнику (так, словно рядом нет ни Ларисы, ни Миши, ни Тани!) о том, с каким успехом прошла в Риге выставка ее отца, показывает фотографии его работ, упоминая как бы вскользь их стоимость, пытается объяснить, чем эстетика прибалтийского творчества отличается от русского. Особенно запомнилось Тане, с каким трагическим выражением лица рассказывала Надя о недавно прочитанном рассказе какой-то латышской писательницы о том, как мать потеряла сына, которого должны были призвать в армию. Как вместе со всеми принималась его искать, тосковала по нему, перебирая долгими дождливыми вечерами его теплые свитера, прижимая к груди какие-то милые для нее, как для матери, вещицы, книги сына. Потом-то окажется, что сын и не пропал вовсе, что он повесился несколько дней тому назад в амбаре, и что ее мозг словно стер эту страшную картину из ее памяти. «Все в природе устроено на редкость рационально. Так человек, испытывая страшные муки перед смертью, на какое-то время теряет чувствительность и вступает в новое для себя качество без боли. Или мать потеряла детей – она не помнит похороны. Есть и другие случаи – человек совершил убийство и не помнит, как это случилось. Он хотел его совершить, много сотен раз проигрывал эту ситуацию мысленно, представлял себе его во всех подробностях, но, когда убил человека, не понял, в действительности ли это произошло или же снова в его воображении». Надя знала, о чем говорить, когда собирается тесная компания. Находила такие темы для разговора, что Камора, и без того потерявший от нее голову, принимался рассказывать все, что знал по теме. Тане даже казалось, что он готов выдумать какую-то несуществующую историю, чтобы только привлечь ее внимание, чтобы удивить ее, поразить воображение совершенно потрясающим, фантастическим рассказом как бы из своей жизни.

Их было пятеро в этой компании. Таня, Лариса, подруга Тани, Надя, Сергей Камора и Миша, двоюродный брат Тани. Когда рядом с Таней поселилась Надя, дочка Шевкии, известной в городе художницы, недавно переехавшей с новым мужем в Москву, вокруг этой девушки закружилось сразу несколько человек. Под обаяние Нади попала и сама Таня. Надя мало чем внешне походила на свою экстравагантную и яркую мать. Но она была привлекательной по-своему. Что бы она ни говорила, что бы ни носила, что бы ни любила – все казалось им всем необычным, интересным, оригинальным. Никто потом и не смог вспомнить, как же так оказалось, что уже на следующий день после ее приезда они собрались у Шевкии дома. Надя купила вина, не очень-то дорогого, между прочим, печенья, конфет и пригласила Таню с друзьями к себе домой. Познакомиться. Выпили тогда много. Слушали музыку. Кажется, латиноамериканскую. Было очень весело. Все было просто, точнее, запросто – танцевали парами, пары менялись, в просторной комнате сдвинули к окну стол, и воздух от сигаретного дыма стал синим…

Надя вела себя непринужденно, так, словно была знакома и с Мишей, и с Каморой, и с Ларисой, и тем более с Таней, сто лет. Не меньше. Ее сразу все полюбили. Она казалась щедрой. Ведь потом она дала еще денег, и Миша сбегал за водкой, ликерами, виноградом… У Тани были деньги, да и у всех тоже, но никто не тратился, все раскручивали новенькую, понимая, что так она «ставится», что так щедро и шумно входит в их мир, в их компанию, в их жизни…

Утром у Нади был такой вид, словно ничего и не было. Она открыла дверь Тане и пожаловалась на головную боль. Сказала, что спит и что проснется лишь к вечеру. Она словно бы стала чужая на этот день. Чужая и холодная. Она не распахнула объятия соседке, хотя и пожаловалась, что болит голова. Другими словами, она дала понять, что прекрасно может обойтись и без нее. И Таню это задело. Ей захотелось быть вхожей в эту квартиру, как и раньше к Шевкии. К матери Нади она могла войти в любое время дня и ночи и считалась в этой квартире своей. Шевкия была женщиной хоть и странной, но к Тане относилась тепло и при каждом удобном случае звала ее к себе то выпить пива, то поужинать. Когда у нее, свободной художницы, заводились деньги, она охотно давала Тане в долг, помогала ей продуктами или дарила какие-нибудь вещи. Когда же деньги заканчивались и ей попросту нечего было есть, Таня помогала ей чем могла. Но бедность постепенно ушла из этого дома – Шевкия стала знаменитой, ее полотна покупали европейские коллекционеры, а однажды к ней приехал погостить один из ее старинных приятелей, тоже художник, за которого она как-то неожиданно вышла замуж и очень быстро перебралась в Москву. То, что у нее есть дочь, которая проживает в Риге, Таня знала, но лишний раз переспрашивать не решалась – была уверена, что жизнь Шевкии в разлуке с дочерью таит в себе какую-то драму. И вдруг она, эта таинственная и почти виртуальная дочь, появилась. Так же неожиданно, как покинула свою квартиру Шевкия. И тотчас люди, особенно мужчины, потянулись к ней, как к магниту, как в свое время тянулись к ее матери. Жених Тани, Сергей Камора, проявлявший интерес к Шевкии исключительно, как считала Таня, как к художнице, дружба с которой возвышала его в глазах университетских друзей, теперь стал любовником Нади.

В это невозможно было поверить, но их связь началась чуть ли не на второй день после того веселья, которое Надя устроила по поводу своего приезда. Жизнь Тани превратилась в настоящую пытку. Так случилось, что однажды ночью Таня проснулась и не увидела рядом с собой Сергея. Она села на постели и стала ждать, что вот сейчас он вернется, сходит в туалет или попьет воды в кухне и вернется. Но время шло, а Камора не возвращался. Тогда Таня начала волноваться. Она представила себе, что Камора вышел из спальни и рухнул прямо в прихожей с сердечным приступом. Она, набросив на себя халат, пошла в переднюю, но Камору там не обнаружила. Обошла всю квартиру и даже открыла дверь, чтобы убедиться, что Сергея нет и на лестнице. Хотя что ему делать там в час ночи? Вернулась, чтобы проверить, в чем он ушел. Оказалось, что в халате. Значит, далеко уйти не мог. А может, стоит на балконе и курит? Но почему тогда не пахнет дымом сигареты? Но и на балконе его не оказалось. И тогда она почувствовала, как руки ее начали холодеть. Она села и с ужасом поняла, что он может быть только у Нади. В час ночи. Зачем он туда пошел? Спросить лекарство? Но почему тогда не разбудил Таню? Ведь она же ему почти жена, самый близкий человек! Значит, Таню он разбудить не посмел, а ломиться в час ночи к соседке, выходит, можно?

Таня вышла из квартиры и замерла перед дверью соседки. Было тихо. Она простояла так довольно долго, пока не услышала наконец то, чего боялась услышать, – ее смех… Здоровый громкий смех. Он, Камора, Танин жених, почти муж, чем-то насмешил ее. Да, он умел это делать. Часто шутил и заставлял смеяться окружающих. Но почему? Как мог он оставить ее одну и пойти развлекаться с соседкой? Да что он в ней такого нашел?

Она не знала, что ей делать и как себя вести. И вдруг услышала шаги за дверью – кто-то подошел вплотную к двери и сказал:

– Ну ладно, пойду, пока она не проснулась…

Это был Камора, его голос. В ответ ему снова рассмеялись. Той не было дела до какой-то там Тани.

Таня едва успела лечь в постель, как в спальне появился Сергей. Он вошел, прислушался к ее дыханию и снова вышел. На этот раз в ванную. Она слышала, как он плещется под душем, и ей хотелось выть от ужаса и отчаяния. Зачем он моется? Он же принимал душ перед тем, как лечь. Неужели он смывает с себя следы той, другой женщины? Ее запах, вернее, теперь их с Каморой общий запах?

Он вернулся, по инерции обнял Танино тело и прижал к себе, как любимую игрушку, и мгновенно уснул. Таня так до самого утра и не закрыла глаз, боялась пошевелиться, чтобы не разбудить Камору.

Глава 5

Все ушли. Крымов убирал со стола, Юля мыла посуду. Они проделывали это спокойно и деловито, как обыкновенная супружеская пара. Чувствовалось, что она устала, и на какие-то вопросы Крымова отвечала невпопад, иногда и вовсе не отвечала, как если бы не слышала его. На самом деле она думала о том, что совсем не так представляла себе встречу со своим бывшим мужем. Ей хотелось, пусть на время, вернуть его себе, забыть или хотя бы попытаться забыть, что она замужем за другим человеком, что у нее теперь совершенно иная жизнь. Правда, Патрика она никогда не любила и при каждом удобном случае изменяла ему. Но какие бы мужчины ни появлялись в ее жизни, она считала, что Крымову не изменяла никогда. Она постоянно думала о нем, вспоминала все, что было дорого ей, и не теряла надежду вернуть его себе. Хотя, с другой стороны, понимала, что занимается самообманом и что, даже выйди она за него снова замуж, его уже не изменить, рано или поздно она узнает, что у него появилась другая женщина. Перенести еще один такой удар, как ей казалось, она будет уже не в силах. Поэтому оставалось одно – сыграть с ним в любовь и опять расстаться до следующего раза, до следующего акта… Сколько же актов в этом чудовищном спектакле?..

– Что? Что ты сказал?

– Я сказал, что меньше всего хотел вот так провести этот вечер и тем более выслушивать историю твоего клиента…

– Да? – как можно равнодушнее произнесла она и пожала плечами. – Ты же знаешь, это моя работа, мне нравится заниматься такими вот необычными расследованиями…

– Ты специально подстроила его приход? Ты сама срежиссировала все это?

– Да. Как ты догадался? Пойдем спать, Крымов. Я ужасно устала.

– Как Маша? Ты за весь вечер ничего мне не рассказала о ней.

– У нее все хорошо. Она сейчас в Москве, с бабушкой. К ней Харыбин повадился, все куклы ей покупает. Представляешь, он так после меня и не женился. Наверное, отравился браком. До смерти.

Он схватил ее за плечи и повернул к себе.

– А ты чем отравилась?

– Ничем. Пусти меня.

– Ты правда хочешь, чтобы я отпустил тебя?

– Да. И ты это знаешь.

– Но я приехал к тебе, понимаешь? – Он прижался своими губами к ее губам, надавил чуть не до крови. – Я приехал к тебе, к тебе… Я хочу жить с тобой. Устал без тебя.

– Ну и что? Это твои проблемы. У меня муж…

– Да к черту мужа. Сама же знаешь, что никакой он тебе не муж, так, бутафория одна, как и вся ваша семейка для иллюстрированного журнала. Разве что в телешоу не выступаете… Я много чего про тебя знаю.

– И что же? – Она оттолкнула его от себя и намеренно вытерла рукавом губы, чтобы лишний раз позлить его.

– Что у тебя молодой любовник, что вы с ним время от времени встречаетесь на море. Это так?

– Что с того? Тебя это не касается.

Он снова поцеловал ее. Затем еще.

– Может, забудем все? Я не стану тебе ничего обещать, но попробовать-то могу…

– Что попробовать?

– Хотя бы тебя попробовать на вкус. Ты сильно изменилась, похудела, стала какой-то другой. Если бы ты только знала, как я хочу тебя.

– Может, сутки и продержишься, – кольнула она его. Не хотела упреков, но это получилось само собой, словно помимо ее воли. – Хорошо, давай сыграем в игру.

– В какую? – Крымов уже держал ее в кольце своих рук и страстно целовал, мешая говорить.

– Подожди. – Она схватила со стола хрустальную рюмку и неожиданно для Крымова ударила об пол. Рюмка разлетелась на множество осколков. – Крымов, замри.

Он испуганно посмотрел на нее.

– Ты чего, Земцова? Заболела?

– Сколько осколков найдешь, столько дней я буду с тобой. Как жена. Ни упреков, ни слез, ни обид, идет?

– Осколки? Ты уверена, что правильно поступаешь?

– Абсолютно.

– Тогда ни одного дня. Ни одного часа. Прямо сейчас отправлюсь в аэропорт, оттуда в Москву, к Машке, потом увидим…

– Скатертью дорога…

Она высвободилась из его рук и ушла в спальню. Разделась и легла. Слезы душили ее. Если бы ее спросили, с чего это она разбила рюмку, она никогда бы не ответила – не знала. Сделала, произнесла вслух унизительные для Крымова слова и ушла от него. Вот и все. Потеряла его навсегда.

Он постучал.

– У меня здесь одежда, я войду? – услышала она и съежилась под простыней. Дожила, Земцова, Крымов к тебе в спальню уже стучится. Да где это видано было, чтобы Крымов вообще к кому-то в спальню стучался? Он ломится, как хозяин, во все спальни…

– Войди. Только ненадолго. Я уже сплю.

Он вошел, и она не успела ничего сказать, как он набросился на нее, сорвал простыню и включил лампу.

– Хочу посмотреть на тебя, – прорычал он, и она поняла, что проиграла, но тут же над самым ухом услышала: – Тридцать два осколка, можешь посчитать, они на столе, в блюдце… Играем!

«Тридцать два дня… Тридцать два дня любви или пытки?»

…Они появились в агентстве позже всех. Чайкин и еще какая-то неизвестная Земцовой девушка в короткой юбке и прозрачной розовой блузке, не скрывающей полную грудь, пили кофе. Несмотря на жару, в приемной было прохладно. Таня в просторном белом платье хозяйничала у микроволновки, делая бутерброды с сыром и готовя новую порцию кофе.

– А, пришли! – Она просияла, увидев Земцову вместе с Крымовым. Для нее это означало, что ночь они провели хотя бы в одной квартире, а вот в одной постели или нет, это уже ее не касалось. Или почти не касалось. – Тебя вот тут одна клиентка дожидается. Мне не стала говорить, по какому делу пришла…

Крымов, увидев девушку, тотчас вспомнил ее имя. Вероника. Девушка из самолета. Пришла, чтобы напомнить Крымову о своем обещании позвонить проректору университета. Не постеснялась явиться в таком виде. Знала, что ему это не понравится, понимала, что напомнить можно было бы и по телефону, но все равно пришла. Обиделась, что он так грубо поступил с ней, и решила отомстить. Пусть таким вот, с первого взгляда невинным, способом, но все равно отомстить.

Земцова скользнула по посетительнице равнодушным взглядом и скрылась в своем кабинете. Еще утром, в постели, она заявила Крымову, что прошли первые сутки, хотя прошло всего несколько часов, к тому же бессонных. О каких сутках могла идти речь? Да и вообще, не стоило ничего говорить, настолько они были счастливы вместе.

Крымов тотчас открыл свою записную книжку и принялся звонить в университет. Но проректора, его хорошего приятеля, на месте не оказалось.

– Вероника, вы позвоните мне, пожалуйста, завтра. Если будут какие-то новости, я вам скажу. А еще лучше позвоню вам сам.

– Может, перезвонишь в университет через полчаса? Я никуда не спешу. – Вероника, обратившись к Крымову на «ты», разозлила даже Чайкина, который, услышав такое, чуть не поперхнулся кофе. Он повернул голову в сторону Крымова и понял, что эта девушка появилась здесь не случайно, что ее наверняка связывают с Крымовым какие-то отношения, которые тот, само собой, пытается скрыть. Понял он также и то, что девушка откровенно играет на публику, желая поставить как Крымова, так и Земцову в неловкое положение. Он успел взглянуть и на онемевшую Таню Бескровную, перед тем как сказать:

– Девушка, мы не работаем с представительницами вашей профессии. Я понимаю, конечно, ваше желание изменить свою жизнь и поступить в университет, но наше агентство не занимается такими делами. Это просто не наш профиль. Обычно мы расследуем дела об убийствах представительниц древнейшей профессии… Одна такая особа, к примеру, лежит сейчас на столе в морге, и я буду производить экспертизу, чтобы представить потом заключение о ее насильственной смерти… Слышали о Джеке-Потрошителе? Так вот, эту девушку тоже выпотрошили, как курицу… Ах, да, забыл представиться. Чайкин, Алексей Чайкин, судмедэксперт…

– Да, это правда, – поддержала его Таня, принимая из рук шокированной Вероники чашку с блюдцем, – к тому же у нас тут приличное заведение, и являться сюда в таком виде, знаете ли, как-то не принято.

Крымов, наблюдавший всю эту неприятную для него сцену, лишь пожал плечами.

– Как бы то ни было, я все равно перезвоню вам, – поспешил успокоить он посетительницу, взглядом показывая, где выход. – Я же предупреждал вас, что вам не стоит сюда приходить, что лучше звонить…

– Я не проститутка! – вдруг громко произнесла Вероника и оглядела присутствующих. – И нечего устраивать здесь концерт. Крымов прекрасно знает, кто я и в каких мы с ним отношениях… Вчера…

– Девочка моя, – перебил ее Чайкин, подошел и обнял ее за плечи, – что могло произойти между тобой и Крымовым вчера, когда мы всей компанией встречали его в аэропорту, а потом пили всю ночь у него дома? Это ты, подруга, устраиваешь тут спектакль, обращаясь к нему на «ты» в присутствии его жены, Земцовой. Я не знаю, кто тебя послал и какие ты преследуешь цели, но не стоит вот так грубо компрометировать нашего коллегу… Он, безусловно, человек мягкий, деликатный, может, познакомившись с тобой в самолете – а больше, я уверен, вам встретиться было негде, – он и пообещал тебе кому-то позвонить, чтобы помочь тебе в твоих делах, но не больше. А теперь уходи и, пожалуйста, никогда сюда больше не приходи.

Земцова, отлично слышавшая весь этот разговор из своего кабинета, была потрясена тем, как ее друзья переживают за них с Крымовым. Судя по всему, эта девица действительно летела вместе с Крымовым в самолете, и тот, по обыкновению, наговорил и наобещал ей много чего. Возможно, сказал, что позвонит, и девушка восприняла это по-своему. Но зачем ей понадобилось приходить в агентство, когда достаточно было позвонить Крымову на мобильный, вот этого она понять не могла. Получается, что девчонка сделала это намеренно, чтобы отомстить ему за что-то, чтобы продемонстрировать перед всеми, кто будет в это время в агентстве, что они с ним чуть ли не любовники. Неужели Крымов, одумавшись перед самой посадкой, что позволил себе лишнее в разговоре с девушкой, решил в последнюю минуту от нее отвязаться и допустил грубость? Позже, в аэропорту, эта девица увидела, что Крымова встречает женщина, и захотела насолить ему, появившись без предупреждения в агентстве. Когда же она увидела его входящим в приемную в сопровождении той самой женщины из аэропорта, то поняла, что может досадить не только Крымову, но и его жене или любовнице… Это было первое, что пришло Юле в голову, и она улыбнулась своей догадке. Представив, какие чувства должен был испытывать сейчас Крымов, всю ночь клявшийся ей в своей любви и верности и вдруг попавший в такой переплет, она испытала чувство, похожее на удовлетворение.

Она даже вышла из кабинета, чтобы посмотреть, как выдворяют из агентства молодую хамку. Ну зачем, действительно, ей понадобилось приходить сюда? Неужели только для того, чтобы насолить Крымову? И что уж такого особенного и тем более оскорбительного он мог ей сказать в самолете, чтобы так разозлить и заставить ее совершить этот странный поступок?

Увидев появившуюся в дверях своего кабинета Земцову, Крымов тотчас отвернулся к окну. Видимо, он не знал, какое выражение придать своему растерянному лицу, чтобы не выглядеть особенно глупо. Вероника же, задержав свой взгляд на Земцовой и успев отметить про себя, что это и есть, наверное, та самая ревнивая жена Крымова, о которой он упоминал в самолете, усмехнулась и вышла, громко хлопнув дверью.

На крыльце она остановилась, чтобы еще раз спросить себя, зачем она приходила сюда. Ну, подумаешь, поухаживал за ней мужчина в самолете, что в этом плохого, зато время пролетело незаметно. Поговорили и расстались. Обычное дело. И чего она так завелась? Причем с самого утра. Теперь-то уж Крымов точно никуда не позвонит. Она вздохнула, решив, что самое лучшее для нее забыть все, что с ней произошло в агентстве, как забыть и о существовании Крымова. Она и так уже смирилась с тем, что в этом году не поступила ни в университет, ни в Академию права. Ничего страшного. Переживет, может, на следующий год поступит. В сумочке запел телефон. Звонил ее новый знакомый, с которым она познакомилась буквально пару часов назад, когда шла к автобусной остановке. Очень приятный молодой человек предложил подвезти на машине. Она не удивилась, потому что знала, что нравится мужчинам, и довольно часто соглашалась прокатиться с кем-нибудь на машине. Как правило, мужчины пытались с ней познакомиться, спрашивали номер ее телефона, и она охотно называла длинный ряд цифр. На вопрос, можно ли записать номер, с улыбкой отвечала, что, если кто хочет запомнить, запомнит, а если нет, значит, не судьба… Она не верила в плодотворность уличных знакомств. Вероника искала мужчину для вполне конкретных целей, и их было три. Первая – ей просто необходим был постоянный любовник, так как с последним своим возлюбленным она рассталась еще весной, узнав о том, что он встречается с ее лучшей подругой. Вторая – ей необходимы были деньги, так как работать она не собиралась, считая, что достаточно привлекательна для того, чтобы жить за счет мужчины. Третья – ей, как и каждой нормальной девушке, хотелось выйти замуж по любви за молодого, красивого и богатого мужчину. Третья цель была мечтой и казалась Веронике несбыточной. Поэтому для начала она решила остановиться на любовнике. Крымов просто идеально подходил для этой цели. Красивый, обаятельный, он просто источал мужскую силу. Правда, хотя она и понимала, что он далеко не беден, но вот содержать ее не станет…

Продиктовав вслух номер мобильного телефона своему утреннему знакомому, она очень удивилась, когда тот повторил его в точности. «Я позвоню», – сказал он и позвонил. Так быстро. Его предложение поужинать вместе Вероника восприняла с радостью, как подарок за то унижение, что ей пришлось пережить в агентстве Крымова. «Все, что ни делается, – к лучшему», – подумалось ей, когда она уже совершенно с другим, новым чувством укладывала в сумочку телефон. И солнце, как ей показалось в ту минуту, засветило ярче, и в воздухе остро запахло цветами…

В агентстве же после ее ухода все вздохнули с облегчением. Тем более что присутствие этой девицы не только раздражало всех, но и мешало сосредоточиться на главном – на работе.

– Таня, Хитов вчера оставил телефоны и адреса всей компании, думаю, что надо бы сегодня с ними поговорить, расписать буквально по минутам весь день, проведенный ими на Ивовом острове, чтобы завтра, быть может, поехать туда и осмотреться на местности…

– Хорошо. – Таня взяла у Земцовой список и принялась всех обзванивать.

Крымов с Чайкиным расположились в креслах и закурили.

– Впервые встречаюсь с подобным… – сказал Чайкин, разговаривая как бы с собой, но все прекрасно поняли, что ему трудно молчать после того, какое предложение он получил сегодня рано утром от матери погибшей Нади Газановой. – Чтобы мать, пусть и художница, сама пожелала загримировать свою мертвую дочь. У меня есть знакомые специалисты, им не привыкать… Но проделывать это с лицом дочери, у которой к тому же еще и нет глаза… Думаю, мне понадобится ведро нашатыря, чтобы постоянно приводить ее в чувство.

– Женщины бывают разные, чувствительные и совсем, кажется, без нервов… Сам только что видел экземпляр… Совершенно непредсказуемое поведение. – Не в силах воздержаться от комментариев, Крымов только теперь решил высказаться по поводу прихода своей поклонницы. И даже понимая, что поступает нелогично, связывая ожидаемый приход матери Нади Газановой с поведением навязчивой и злой девчонки из самолета, все равно выпалил: – И с логикой у женщин большие проблемы.

– Да при чем здесь логика? – отозвалась Земцова, сдерживая усмешку. – Речь идет о женщине, для которой красота как таковая, визуальный ряд, эстетика, наконец, играют главную роль в жизни, понимаешь? Она же художница и не может представить себе, чтобы дочь похоронили в том виде, в каком она увидела ее в морге…

– Думаешь, она придумает что-нибудь с глазом? – спросила, оторвавшись от телефонной трубки, в которой вот уже с минуту как тянулись длинные гудки, Таня Бескровная. – Вставит искусственный?

– Нет, я просто уверена, что она обыграет его отсутствие с помощью пряди волос, задрапирует его вуалью или чем-нибудь вроде этого.

– Наши женщины – просто вампирши, – всплеснул руками изумленный Чайкин. – Нервы – как арматура. Сидят себе спокойно и обсуждают грим покойницы… Сейчас придет художница, которая, видимо, всю ночь не спала, придумывая этот самый грим.

– Разговор ни о чем, – пожала плечами Земцова. – Просто тратим время. Леша, ты мне прямо скажи: ты можешь определить, эта девушка была убита ударом по голове или же она упала и разбилась о камни?

– Для этого необходимо сравнить образцы почвы и камней с обрыва и того места, где нашли труп… Кроме того, я отдал Норе одежду Газановой на экспертизу. Там есть такие повреждения на ткани, которые могли образоваться как в результате борьбы, так и в результате того, что девушку, возможно уже мертвую, волокли по земле… Однако что касается предполагаемой борьбы, то под ногтями Газановой я не обнаружил ни частиц человеческой кожи предполагаемого убийцы, ни ткани, ни волос, ни крови… Так что, может, она и не сопротивлялась, и никто ее не бил и не убивал, а она сама сорвалась с обрыва. Случай тяжелый, с моей точки зрения. Понимаете, вот если бы ее череп был разбит в определенной части виска, то можно было бы предположить преднамеренное убийство. Она бы даже вскрикнуть не успела, не говоря уже о том, чтобы сопротивляться, умерла бы на месте. Но тело летело почти с пятнадцатиметровой высоты, сначала ударилось о каменистый выступ и уже потом разбилось о землю. Трудно определить…

– Да все понятно, – вздохнул Крымов, – я просто уверен, что, если бы не ее тревожные звонки Хитову, никому бы и в голову не пришло, что это может быть убийство. Ее что-то беспокоило, это ясно. Хотя, может, это именно сейчас Хитов сгущает краски, потому что ее уже нет в живых, и он винит себя, что не приехал раньше. Возможно, девушка просто соскучилась, вот и названивала ему…

– Это Татьяна Орешина? Добрый день. Вас беспокоят из детективного агентства. Мы занимаемся расследованием причины смерти вашей знакомой Надежды Газановой…

– Не понимаю, почему сразу не взяли образцы почвы…

– Корнилов же сказал, что туда даже экспертов не отправляли – тело привезли в морг и все. Налицо был несчастный случай.

– Совсем работать не хотят, – возмутилась Земцова. – Ладно, сами соберем образцы почвы, осмотрим место, поищем возможные улики, а потом послушаем, что скажет нам Нора насчет одежды Газановой.

– Заметь, это я лично отправил ей одежду, – подал голос Чайкин. – Как чувствовал.

– Хорош врать! – вырвалось у Бескровной, которая усердно набирала номер двоюродного брата Орешиной, Михаила Обшицера. – Это же я тебе позвонила и сказала, что есть клиент, который заинтересовался смертью Газановой.

– Я думал, что ты сильно занята и не слышишь, – засмеялся Чайкин.

– Михаил? Добрый день, вас беспокоят из сыскного агентства… Мы расследуем дело… Кстати, а почему к тетке моей, Лидии Андреевне, не обратились? – прикрыв ладонью трубку, спросила Таня. – Чем Нора лучше?

– А ты разве не знаешь, что Лидия Андреевна болеет? – спросил ее Чайкин.

– Нет, первый раз слышу. А что с ней? Извините, Михаил… Одну минутку.

– Она же сломала ногу. Дома сидит уже вторую неделю. Если честно, то мне твоя тетка как специалист больше нравится. Правда, ее выводы иногда довольно неожиданны, что порой сильно мешает, поскольку в прокуратуре привыкли следовать дежурным схемам. Другое дело, она работает медленно, что тоже не нравится некоторым нашим общим знакомым… Что касается Норы, то она, безусловно, опытный работник, но не такая принципиальная, как Лидия Андреевна и всегда все делает в кратчайшие сроки, торопится… И не знаешь, что лучше. Может, конечно, я и ошибаюсь.

– Добрый день, это Лариса Холод? Вас беспокоят из детективного агентства. Мы занимаемся расследованием…

– Ошибаешься, – ответила Земцова. – Нора нас так часто выручала, что, если бы не ее энергичность, пусть даже скорость, называй как хочешь, мы бы опоздали с некоторыми выводами и, возможно, упустили бы не одного преступника.

– Лидия Андреевна? Вас беспокоят из агентства… Да, тетя Лида, это Таня. Только что узнала от Чайкина, что вы, оказывается, сломали ногу. Да у меня-то все нормально. Мы приедем к вам сегодня с Виталием. Как вы справляетесь одна? Вам кто-нибудь помогает? Что привезти? Понятно, как всегда, ничего. Да, нет, ничего особенного. Девушка упала с обрыва. Приеду, расскажу… Все, целую. – Она положила трубку. – Посмотрите в окно, по-моему, это Хитов…

– И не один, – вздохнул Чайкин. – Если бы я не знал, что рядом с ним тетка старше его в два раза, то подумал бы, что это его девушка… Симпатичная…

– Она замужем, – заметил Крымов, – к тому же у нее только что погибла дочь… не будь таким циником.

Дверь открылась, и в приемной появилась высокая стройная брюнетка во всем черном. Гладкое смуглое лицо, ни одной морщинки, брови вразлет, огромные бирюзовые глаза и крупный, яркий рот. Волосы уложены в аккуратную высокую прическу. Длинными пальцами посетительница держала коричневую тонкую сигарету. Хитов с озабоченным лицом представил свою спутницу:

– Шевкия.

Глава 6

Она отключила телефон и теперь сидела, уставившись в одну точку. Все, колесо завертелось. Их всех приглашают в агентство. Всех: и Ларису, и Мишу, и Камору. Будут расспрашивать, что они знают о том дне. О Наде. Куда ушла, почему никто не стал искать ее раньше, как могло случиться, что она отправилась искать хворост одна. Ведь она одна-единственная была на этом острове первый раз и могла не знать о крутом спуске с горы… Хотя трудно не заметить, что стоишь на краю этого чертового обрыва. Надя тогда немного выпила, полстакана вина. Хотя настроение у нее было веселое, как если бы она выпила наравне со всеми, Надя много шутила и сама же хохотала над своими шутками громче всех, но эта ее веселость смахивала на легкую истерику. Она словно что-то предчувствовала и хотела насмеяться досыта, до смерти… Как же все это страшно, чудовищно… Кто знал о том, что должно было произойти на острове? Кто? Да никто, кроме Миши. Но Миша – свой человек, он брат, наконец, он будет молчать. Да и что проку теперь вообще думать об этом, когда все получилось совершенно не так, как планировала Таня? Результат же потряс всех, и прежде всего ее.

Она сидела и вспоминала, что было накануне поездки на Ивовый остров. Надя как с цепи сорвалась, была насмешлива не в меру, дерзила всем подряд, много пила, курила и почти не сводила глаз с Каморы. Он же и вовсе казался каким-то пришибленным, не таким, каким его привыкли видеть все окружающие. Он тоже смотрел на Надю, но словно прощаясь с нею, или же ей, Тане, это только казалось? Все правильно, это лишь для Тани приезд Надиного московского жениха был хоть каким-то облегчением, для двух же потерявших головы любовников это означало конец их ночным забавам.

Она смотрела на разрумянившуюся от вина Надю и отчаянно желала ей смерти. Она даже представила себе, как та, выпив вина там, на острове, куда они все собирались поехать на следующий день, рухнет посиневшая, задыхающаяся… Начнется суматоха, но милиция приедет не скоро, до Ивового острова еще надо доехать. Таня будет смотреть на Камору, уставившегося на труп своей любовницы, и спрашивать себя, продолжает ли она ревновать его к уже мертвой Наде… Как он поведет себя? Заплачет или же очнется наконец и вспомнит о существовании своей невесты? Испугается, может? И кого станет подозревать в отравлении? Что будет говорить, когда его начнут расспрашивать, что он знает об этой убитой девушке? Кто мог желать ей смерти? Да на всем острове только одному человеку Надина смерть будет просто необходима, и все, кто еще не совсем ослеп, покажут на нее, на Таню… Ну и что? Это надо еще доказать. Может, убийца желал смерти кому-то из их компании, но Надя нечаянно схватила стакан с вином, предназначенным совершенно другой жертве… Она правильно сделала, что все рассказала Мише и поделилась с ним своими планами…

…Поздно вечером играли в буриме и какие-то еще дурацкие игры, хотя это только другим казалось, что игры дурацкие, на самом деле все игры были продуманными, они вместе с Мишей все обдумывали, каждую игру, распределение ролей – всем хотелось побольше узнать о Наде, о том, что она думает по поводу скорого приезда жениха, о женихе, наконец. Особенно Каморе. Он просто сходил с ума от ревности, и как этого никто не замечал, кроме нее и Миши? Да и кому было следить за разворачивающейся на глазах у всех драмы, когда Лариса страдала в одиночку, сама давилась слезами в ванной комнате, понимая, что обречена любить Мишу безответной любовью. Она вообще за последние два месяца сильно похудела, сдала и стала выглядеть просто ужасно, не знала, как пережить равнодушие Миши.

Сколько раз она приезжала к Тане, его двоюродной сестре, чтобы хотя бы поговорить о нем и, если повезет, встретиться с ним. Посидеть за одним столом, посмотреть, как он ест, как разговаривает со своей сестрой, как смотрит футбол, развалясь в кресле; ведь в Танином доме он больше времени проводит, чем в своей собственной квартире, где, кроме него, никого нет… Он совершил большую ошибку, пригласив Ларису как-то к себе домой. Это было целое событие для нее.

На следующий день Лариса приехала к Тане вся в слезах, но на этот раз это были слезы радости. «Представь себе, после того как мы выпили здесь у тебя, он пригласил меня к себе посмотреть фильм, ну, ты знаешь этот фильм, очень старый, черно-белый, с Вивьен Ли в главной роли, Миша обожает такие фильмы, как „Мост Ватерлоо“ или „Анна Каренина“, хоть убей, не помню, как называется, мне же было без разницы, что с ним смотреть, для меня Вивьен Ли везде одинакова, я вообще не пойму, что он в ней нашел, у нее постоянно одни и те же ужимочки, это лукавое беличье личико, огромные ресницы, одна и та же прическа, нет, правда не пойму, что он в ней нашел…» Дальше последовал рассказ о том, как Миша готовил для нее кофе, как стелил ей постель в спальне, потому что было уже поздно, и он почему-то не предложил вызвать ей такси…

Бедняжка, она не знала, что Миша не вызвал такси по одной-единственной причине – ему было просто жаль своих денег. Другого такого скрягу надо еще поискать. И переспал он с ней скорее всего тоже случайно, не испытывая особого желания, а просто так, как если бы он после ужина приехал к себе домой, открыл холодильник, увидел еду и решил немного перекусить, чтобы еда не пропала. Миша очень рациональный и расчетливый человек. С чувствами у него, по мнению Тани, проблемы. Или наоборот, как показывает жизнь, никаких проблем – их просто нет. Единственный, к кому он питает теплое чувство, – это его двоюродная сестра Таня. Прижимистый до неприличия, он, однако, делает только ей щедрые подарки и никогда не приходит к ней с пустыми руками. Они всегда были откровенны друг с другом, быть может, именно поэтому она выбрала его для того, чтобы рассказать о том, как она собирается убить свою соперницу. Миша тоже много чего рассказывал ей в свое время. И про Ларису тоже. Он объяснил ей, что никогда не испытывал к ней никаких чувств и что провел с ней ночь, даже не задумываясь о последствиях. У него, как у мужчины, оказывается, долго не было женщины. А здесь она сама в койку просится… Таня еще отругала его за такой цинизм, сказала, что если уж ему было так плохо и одиноко, то почему бы не сделать Ларису своей любовницей, хотя бы немного приблизить ее к себе, дать ключи от квартиры, пусть приходит, любит, готовит, убирает… Он рассмеялся в ответ и сказал, что она не менее цинична и что они – брат и сестра – два сапога пара.

«Миша, я так больше не могу… Он каждую ночь ходит к ней, думая, что я сплю. Или уже давно не думает так, но продолжает делать вид, что ничего не замечает, что хуже всего. Мне кажется, что я схожу с ума, я не выдержу этого. Убить Камору не смогу, потому что слишком люблю его, ты же видишь, во что я превращаюсь, мне так плохо, Миша… Помоги мне… Я хочу избавиться от нее…» – «Хочешь, чтобы она уехала?» – «Нет, дело не в этом… Она не уедет, я же вижу, как они приросли друг к другу, я даже знаю, что произойдет после того, как сюда приедет ее жених…» – «И что же?» – «Будет скандал. В первую ночь она еще продержится, останется с ним, а потом впустит домой Сергея». – «Да ты шутишь?!» – «Нет, ты просто ничего не знаешь… Вот увидишь, она впустит его, они запрутся в другой комнате. А жених будет крепко спать. Когда же он проснется и поймет, что ее рядом нет, он отправится ее искать, как это делала в первую ночь я. И обнаружит любовников. Будет скандал. Возможно, драка». – «Но почему бы ей не позвонить этому жениху и не признаться во всем, не сказать, что она полюбила другого мужчину?» – «Миша, ну как ты не понимаешь… У Сергея ничего нет, и он нужен только мне. А тот, московский жених, у него есть все, и Надя не такая дура… Она привыкла к деньгам. Но и с Сергеем расставаться не хочет или не может…» – «Да что такого она в нем нашла? Ты уж извини меня, сестренка, но я действительно не вижу, что в нем находят женщины. Ни внешности, ни роста, так, какой-то рыжий худой мужик…» Таня знала, что Миша недолюбливает Камору. В отличие от Сергея Миша был просто красавцем. Высокий брюнет с красивыми карими глазами, отлично сложен. Разве что немного полноват. И движения мягкие. Женщины любят его, он сам рассказывал. Да и что рассказывать, когда она сама видит, как сохнет по нему Лариса. После ночи, проведенной с Мишей, Лариса ходила сама не своя, так он ей понравился… Все подробности того, что случилось между ними в ту ночь, Таня пропустила мимо ушей – ей был изначально неприятен этот разговор уже хотя бы потому, что речь шла о ее брате.

После того как погибла Надя, Таня окончательно запуталась… Они сидели у костра, грелись, дожидаясь приезда милиции, остров тонул в тумане, и казалось, какие-то темные силы давили на всех, кто находился там, рядом с одиноко лежащим неподалеку от палатки трупом… Таня время от времени смотрела на Мишу, пытаясь хотя бы взглядом убедить его в том, что она здесь ни при чем, что это не она столкнула Надю с обрыва, и хотя она и без того уже успела ему шепнуть об этом, но, как она поняла, он ей не поверил. Подумал, что она решила не рисковать с ядом, уж больно хлопотное это дело, а просто заманила на гору, да и столкнула с обрыва. Но вот вопрос: а пошла бы Надя с ней туда, на самый верх, разве не поняла бы, как рискует, ведь идет со своей соперницей… Хотя могло быть все иначе. Что, если сама Надя позвала Таню с собой, а вдруг это она задумала убийство с целью устранить соперницу? Очень простая формулировка. Как раз для работников прокуратуры. Девушки могли поговорить там, на горе, Надя ударила Таню или, наоборот, Таня ударила Надю после того, как та сказала ей что-то резкое, что причинило боль… Теперь никто ничего и никому не докажет. Надя мертва. Вину Тани доказать будет невозможно. Тем более что один лишь Миша знал о готовящемся убийстве. Вероятно, он один так до конца своих дней и будет думать, что Надю убила Таня. И что бы она теперь ни сказала ему в свое оправдание, он только сделает вид, что поверил ей, на самом же деле останется при своем мнении. И даже тот факт, что Таня собиралась избавиться от соперницы при помощи яда, а на самом деле Надя погибла, упав с высоты пятнадцати метров и разбившись о камни, все равно не убедит Михаила Обшицера в том, что его сестра здесь ни при чем. Да и любой бы, оказавшись на его месте, подумал бы так же. На острове в тот день никого, кроме них пятерых, не было. Это точно. Все отправились за хворостом. Кто мог убить Надю? Лариса? Исключено. Камора, который влюбился в нее без памяти? Абсурд. Миша? Он здесь вообще ни при чем. Разве что решился выполнить грязную работу вместо сестры и тем самым освободить ее от любовницы своего жениха? Надо знать Мишу, чтобы поверить в этот бред. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не стал бы рисковать даже ради своей любимой сестры. Даже ради себя. Он слишком любит себя, чтобы поступать так неосмотрительно. Да и какой смысл ему убивать Надю, если он знал, что тем вечером она и так должна умереть от яда? Другое дело, думала Таня, почему он так спокойно отнесся к тому, что я собираюсь совершить убийство? Ведь это же убийство! Может, он настолько был потрясен поведением Каморы по отношению к своей сестре, что и сам проникся ненавистью к этой распущенной девице? Но не настолько же! Нет! Остается одно – Надя сорвалась с обрыва сама. Либо по неосторожности, либо – намеренно. Есть и другие случаи – человек совершил убийство и не помнит, как это случилось. Он хотел его совершить, много сотен раз проигрывал эту ситуацию мысленно, представлял себе его во всех подробностях, но когда убил человека, не понял, в действительности ли это произошло или же снова в его воображении… Таня словно и сейчас слышала ее голос, голос своей жертвы. Но, представляя себе убийство, она видела стакан с красным вином и губы Нади, касающиеся края стакана. Видела и саму Надю, распростертую на земле с остекленевшими глазами. Только такая, тихая и неподвижная, со стертой с бледного лица улыбкой, она не представляла опасности. Она исчезнет, и Камора вернется к своей невесте. Все встанет на свои места, и Таня снова достанет из шкафа свое подвенечное платье, разложит на столе глянцевые, посыпанные искрящимися блестками открытки – приглашения на свадьбу… Пройдет время, и все забудется. В квартире Шевкии поселятся другие люди, Камора успокоится и забудет о Наде Газановой.

…В дверь позвонили. Пять характерных звонков. Так звонил только Миша. Впервые, пожалуй, она испытывала волнение при мысли, что сейчас встретится с братом. Она подошла к двери и открыла.

– Привет. – Увидев Мишу, она вдруг бросилась к нему на грудь и разрыдалась. Не выдержала.

Он схватил ее за плечи и буквально втащил в переднюю, захлопнул дверь.

– Успокойся, тебе нельзя так себя вести. Ты можешь выдать себя.

– Но, Миша, я же тебе пыталась сказать… – Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и качала головой. Ну почему, почему он, самый близкий для нее человек, не верит ей?!

– Успокойся, ее теперь все равно не вернуть. Думаешь, я не понимаю тебя? Всю ночь не спал, пытался представить себе, как все это произошло.

– Да не убивала я ее! Меня там не было… Я искала дрова в ивняке. Миша, да не смотри ты на меня таким сочувственным взглядом! Это не я, говорю же тебе!

– Хорошо. Это даже лучше. Так и веди себя. Но все равно, сестренка, я очень боюсь за тебя.

– Миша, если ты не прекратишь, я не знаю, что с собой сделаю! Говорю же – это не я!

Но он не верил ей. Он-то вообще рубил дрова на берегу вместе с Каморой. И Лариса крутилась поблизости от них, она и шага не может ступить без того, чтобы не видеть Мишу. Получается, что они были друг у друга на виду, и только Тани там не было, ну зачем, зачем она пошла в другую сторону? Или ей лишь показалось, что она была в ивняке и нашла много хвороста?

– Послушай, мы должны сами поехать с тобой на этот остров и расспросить сторожа. А вдруг на острове, кроме нас, был кто-то еще?

– Я тоже хотел тебе это предложить. У тебя есть холодная вода или компот? Пить хочется ужасно.

Таня достала из холодильника вишневый компот. Она смотрела, как Миша жадно и быстро пьет, и ей хотелось плакать. Ну что, что ей сделать, чтобы он ей поверил?!

– Тебе уже звонили? – спросил он.

– Да, позвонила какая-то Бескровная. Фамилия-то какая неприятная, вампирская…

– Таня, тебе надо успокоиться. Сегодня после обеда нас соберут. Говори, что была в ивняке, веди себя спокойно и уверенно. Если начнут расспрашивать о Каморе, не вздумай проговориться, что ревновала. Это – верный конец.

– Миша, ты напрасно тратишь время. Я не такая дура, чтобы выдать себя. Ты мне лучше скажи, кто мог ее убить?

– Понимаешь, если это не ты, то только один человек мог еще желать ее смерти.

– И ты знаешь, кто это?

– Мы все его знаем. Вернее, мы его не видели, но все знали о его существовании… Кажется, я даже видел его фотографию… И фамилию помню…

Она устало улыбнулась. Она поняла, что Миша хочет таким образом успокоить ее и продемонстрировать, что он верит ей. Какой же он хороший, умный, добрый, и почему только ей не встретился в жизни мужчина, похожий на Мишу, почему она влюбилась в легкомысленного Сергея Камору? Обаятельный повеса, несерьезный человек, у которого все в жизни подчинено чувствам – разве она не понимала с самого начала, на что обрекает себя, согласившись выйти за него замуж? И сколько раз можно себя успокаивать, убеждая в том, что у него ничего не было с Шевкией. Что его интересовали лишь ее картины. Да чушь собачья все это! Он бегал к ней, как потом бегал к ее развратной дочери. И кто ее убил, тому спасибо надо сказать. Вот только знать бы, кто же это… И еще – мотив. Если Таня собиралась убить ее из ревности, чтобы вернуть себе жениха, то это вроде бы понятно, но за что ее мог убить кто-то другой? Это не давало ей покоя.

– Ты имеешь в виду Хитова? – Фамилия Надиного жениха всплыла как-то сама собой. Надя, вспоминая его, постоянно звала его по фамилии.

– Она же показывала нам его фотографию.

– Да, показывала. Симпатичный мужчина. Кроме того, не забывай, я же его видела…

– У него родинка…

– Родинку помню. Надя как-то сказала, что родинка ему очень идет. И что с того?

– А ты не понимаешь?

И тут она поняла все. Ей стало нехорошо. Она поняла, что сейчас брат думает даже не о ней, а о себе, что в случае, если ее вычислят и осудят, все будут показывать на Мишу пальцем и говорить: видишь, вон идет Михаил Обшицер, брат той самой девицы, которая убила дочку художницы Шевкии, она сбросила ее с обрыва на Ивовом острове, ну вы же помните это убийство, об этом даже в газетах писали…

– Ты предлагаешь мне… Хитова?

– А что еще остается делать? Ты была не в себе, ревность просто ослепила тебя…

Она уже с ним и не спорила. Может, он прав и ему виднее? В последнее время она находилась в таком нервном напряжении, что ничего вокруг не видела, кроме этой парочки любовников; она ловила каждое их слово, каждый взгляд, терзалась не только ревностью, но и другим чувством, схожим с ненавистью. Да, она ненавидела и Камору, и это удивительно, что он остался жив – быть может, она, находясь в состоянии аффекта, собиралась убить и его, да у нее не получилось по каким-то, только одному дьяволу известным, обстоятельствам. А что, если она и сейчас находится под действием неконтролируемых чувств и не ведает, что творит?! А Миша, он все видит и хочет ее спасти. Может, и Лариса все знает, да молчит?

Может, она, Таня, столкнула Надю, вернулась и, улыбаясь от охватившего ее восторга, сказала всем присутствующим, что Нади больше нет?! Может, она на время сошла с ума?! Сошла с ума. Ну конечно, иначе как можно объяснить ее навязчивое желание убить Надю? Тем более что никто на всем белом свете не знает, что перед этим у нее было столь же сильное желание убить и Шевкию… Но и у той (надо же, какие похожие судьбы у матери и дочери!) вдруг объявился московский жених. Как же вовремя он приехал – он спас ее от верной смерти. Вот только никто об этом и не подозревал, ведь о прежних своих намерениях Таня не рассказала даже своему горячо любимому брату. Шевкия уехала, оставив наследницу – Надю. И снова та же самая история – Камора, как привороженный, продолжал наведываться в эту квартиру… Но если тогда Камора убеждал свою невесту, что ходит к этой зрелой, красивой женщине исключительно ради ее картин, чтобы поговорить о ее творчестве, то придумать причину, по которой он в последнее время практически каждую ночь проводил у Нади, он не успел. Да и не знал, по-видимому, что сказать. Что у нее по сравнению с Шевкией более нежная и шелковистая кожа, упругая грудь? Стройные и белые бедра? Зовущие губы? Вот только Надин жених опоздал – приехал, когда его невеста была уже мертва.

Миша решил все переиграть.

– Ты хочешь сказать, что на острове был мужчина с родинкой?

– У нас нет другого выхода. Больше того, я уверен, что и Камора, и Лариса поддержат нас. Пойми, Надю все равно не вернуть, но так нас хотя бы оставят в покое. Сергею твой арест совершенно ни к чему. Он твой жених и просто обязан помочь тебе, тем более что ты совершила это из-за него, он сильно виноват перед тобой, и пусть спасибо скажет, что остался жив… Кроме того, если он откажется, я сам сообщу кому надо, в каких он отношениях состоял с убитой, вспомню то, чего не было, предположим, об их ссоре… И Лариса подтвердит. Ты же знаешь, она ради меня скажет все что угодно. Вот и получится, что Сергей «вспомнит» все, что ему прикажут. Нас больше – ты, я и Лариса. Он не станет выдавать тебя.

– И что же он вспомнит?

– То же, что и мы.

– Хитова?

– Да. Но не сразу. Нам надо потянуть время. Пусть Надю похоронят. Мы должны создать видимость того, что нам всем не хотелось выдавать его хотя бы по той причине, что Надю, я повторяю, уже не вернуть, а он – молодой парень, зачем ему портить жизнь?

– Другими словами, мы должны по очереди признаваться в том, что видели Хитова на острове. Мы, может, и не знали, что это он. Но родинку запомнили. Вроде он, но, может, и не он. Не уверены были в том, что это и есть жених Нади. У нас есть неоспоримое преимущество.

– Какое?

– Он приехал в день убийства, и у него нет никакого алиби…

Глава 7

Таня Бескровная с Виталием приехали к Лидии Андреевне с полной сумкой продуктов. Тетка открыла им не сразу – ей потребовалось время, чтобы добраться до двери на костылях.

– Ужасно рада вас видеть. Проходите. Вот – первые переломы, я, по-видимому, ничем не отличаюсь от остальных женщин моего возраста – в организме не хватает кальция. Представь, Танечка, какого-то кальция не хватает, и ты ломаешься, как соломинка. Виталий, чувствуй себя как дома.

На этот раз всегда подтянутая, с красиво уложенными косами вокруг головы, Лидия Андреевна выглядела совершенно больной, беспомощной и брошенной. Разве что не плакала. Волосы растрепаны, халат болтается на худом костлявом теле, лицо бледное, в красных пятнах. Таня, увидев тетку в таком состоянии, расстроилась.

– Виталий, я тебя очень прошу – приведи в порядок комнату, пропылесось, а я пойду на кухню, приготовлю обед…

Минкин, подчинившись жене, принялся за уборку, Таня же с теткой удалились на кухню. Быть может, в другой раз он бы и отказался, сказал бы, что пришлет сюда свою знакомую медсестру, которая за деньги приведет в порядок не только квартиру, но и саму Лидию Андреевну, искупает ее, причешет, переоденет, но это предложение он оставил на потом. Сейчас же ему просто необходимо было какое-то время побыть одному, поэтому он чуть ли не с радостью схватился за пылесос. Чувство вины не давало ему покоя.

Многое в его жизни изменилось после женитьбы. Утром его провожала на работу жена, и он постоянно думал о ней, что бы ни делал. Он был счастлив как никогда, потому что жил с женщиной, которую любил он и которая любила его. За каких-то несколько месяцев Таня стала самым близким для него человеком. Она знала и про его детство, и про его родителей, и про то, как он стал протезистом, и даже про его связи с медсестрами. Таня готовила ему только то, что он любил, и делала это, как ему казалось, с удовольствием. Они почти никогда не спорили, часто думали одинаково и даже произносили вслух одновременно одни и те же слова. С ней было легко, приятно, и он, всякий раз возвращаясь домой, знал, что его встретят с улыбкой, что ему рады. Кроме того, они ждали ребенка. Не одна Таня, а именно они вдвоем ждали их ребенка. Он слушал биение сердца своего малыша, приложив ухо к ее животу. Она ощупывала руками живот и говорила, где у ребенка ножка или ручка. Невероятное состояние полного счастья… Даже ее желание работать в агентстве до самых родов он воспринял с пониманием, хотя и волновался. Когда же она рассказала ему о происшествии на Ивовом острове, он попросил ее не ездить туда, поскольку это довольно далеко от города и если у нее начнутся схватки, то ее могут просто не успеть довезти до больницы. На это она ответила ему, что если они и поедут, то на машине, и что езды до города – всего полчаса… Быть может, поэтому он так обрадовался приезду Крымова – с ним, Виталий знал, они, две женщины, Земцова и Таня, не пропадут. Даже на Ивовом острове.

Но сегодня после обеда Виталий оказался в постели малознакомой женщины. Просто подвез красивую девушку на машине. Познакомились. Она назвала номер своего мобильного телефона, и он запомнил. Как-то сразу. И часа через два перезвонил. Предложил поужинать вместе, но так случилось, что ему захотелось с ней и пообедать. И он позвонил еще раз. Девушку звали Вероника. Очень красивая блондинка, просто вызывающе красивая, в умопомрачительной блузке, короткой юбке. Он знал такой тип женщин – красивая и в меру распущенная, она хотела от жизни все: и любви, и денег… Любить он не мог, поскольку любил свою жену, зато вместо денег мог время от времени делать ей подарки и водить обедать в дорогой ресторан. Мог, да только это было очень опасно. Кроме того, эта девушка внесла определенный элемент хаоса в его жизнь, что сильно напрягало любящего во всем порядок Минкина. Тем не менее после того, как он угостил ее цыпленком и форелью, потом печеным яблоком и горячим шоколадом, он сам напросился к ней домой. Они провели в постели больше двух часов, после чего Минкин понял, что хочет пообедать с этой девушкой и завтра, и послезавтра… Он снова раздваивался. Это было и приятное, и вместе с тем непонятное чувство. Он знал, что ему грозит опасность, и, с непонятным страхом думая об этом, он представлял себе только одну картину – спину удаляющейся от него Бескровной… Что с ним будет, если она, узнав о его связи с Вероникой, бросит его? Прощения не будет, понимания – тем более. Она вернется в свою квартиру и сделает все, что в ее силах, чтобы больше никогда с ним не встречаться. Он потеряет и жену, и неродившегося ребенка. И все ради чего? Он возбудился, представляя себе Веронику в постели. Да он просто с ума сошел! Таня до беременности была куда привлекательнее Вероники, просто надо еще немного подождать, пока ее тело примет прежние, а может, и более аппетитные формы. Но что делать теперь, когда все уже случилось, и завтра в половине второго он снова встречается со своей новой любовницей. Он хорошо знал себя – если договорился с девушкой, то ничто не помешает ему встретиться с ней. Уже за полчаса он начнет волноваться, предвкушая приятные минуты, и сделает все, чтобы только прийти. Даже страх потерять Бескровную уступит место необычайной легкости, радости и наслаждению, тем чувствам, которыми он жил до встречи со своей будущей женой. Таня все равно ничего и никогда не узнает. Зато у него появится то, чего он был так долго лишен и к чему привык за то время, что работал в «Титанике», – легкие победы, острые ощущение и та вседозволенность, которая всегда придавала ему силы.

Он выключил пылесос, обнаружив, что все вычистил, и ковер под ногами стал как будто ярче, новее. Думая о Веронике, он, вероятно, прошелся щеткой по одному месту не менее ста раз… Он сел и задумался. С кухни доносились голоса. Он слышал, как смеется Таня, и был счастлив, что у нее хорошее настроение. А потом он снова как будто оглох – уже не слышал ни их голосов, ни смеха своей беременной жены. Он видел перед собой не спину удаляющейся Бескровной, а обнаженную грудь Вероники… И тут в кармане ожил его телефон. Он схватил его и, словно чувствуя, что звонит она, Вероника, кинулся к окну, чтобы вошедшая внезапно жена не успела посмотреть номер звонившего. Точно, это был ее номер. У Минкина сладко заныло сердце.

– Да, слушаю.

– Виталий, это Вероника. Ты извини, но я не смогу завтра с тобой встретиться. Я уезжаю. Я тебе перезвоню, хорошо? Ты не сердишься на меня?

– Нет, нет, конечно…

– Вот и отлично. Целую тебя…

Вот и все. Пообедал с любовницей. Но, может, оно и к лучшему? У него будет время все хорошенько обдумать. Он включил пылесос и потащил его в другую комнату.

…На кухне пахло жареной картошкой. Таня сидела напротив тетки и слушала ее, открыв рот. Ей было интересно абсолютно все, что она скажет. Даже несмотря на то что Лидия Андреевна знала о происшествии на Ивовом острове лишь с ее слов.

– Все, что ты рассказала мне по этому делу, не оставляет у меня никаких сомнений в том, что девушку убили. И я не удивлюсь, если окажется, что это сделал ее жених.

– Жених? Но почему именно он?

– В этом я могу, конечно, ошибаться, но то, что девушку, повторяю, убили, я нисколько не сомневаюсь. Ты сама-то была на этом острове?

– Нет, но обязательно поеду.

– А я была в свое время. Знаешь, на первый взгляд безопасное место, но сколько там совершается разного рода преступлений, одному богу известно.

– Преступления? И какие же это преступления?

– Где-то в восьмидесятых годах там тоже убили одну девушку. Застрелили. Убийцу, насколько мне известно, так и не нашли. Говорили даже, что ее убил собственный муж. Но это только предположения, потому что у мужа было алиби. Хотя зачастую истинный преступник заранее обеспечивает себе алиби. Особенно если убийство тщательно готовится. Позже на Ивовом острове нашли мертвого мужчину. Его избили и бросили умирать на берегу. Понятное дело, что преступников тоже не нашли. Но жена его говорила, что у него в тот день было много денег, а на руке он носил золотые часы. Возможно, что его убили с целью ограбления. А один случай произошел, когда я сама отдыхала на этом острове… Кстати, непонятно, почему его называют остров, ведь это полуостров…

– Я знаю, мне говорили… И что же это был за случай?

– Таня, а твой Минкин-то пылесосит… Вот не думала, что изнеженный Виталий способен на такой подвиг. И ведь он делает это ради тебя. Я очень рада, что у тебя хороший муж. Представляю, как он будет счастлив, когда у вас появится ребенок…

– Лидия Андреевна, так что за случай произошел, когда вы сами были на этом острове?

– Я была там не одна, а с подругой и ее мужем. Мы отлично проводили время. Ловили рыбу, жарили ее на сковороде, варили уху… Любили ночью втроем кататься на лодке и однажды плавали очень долго, возвращались, когда все на острове уже спали… Кто в палатках, кто в спальных мешках. И вот подплываем мы к берегу… Хотя нет, это было еще довольно далеко от берега… Слышим, кто-то зовет, совсем рядом, и плеск… Представляешь, девчонка так далеко заплыла. Приехала на остров с парнем, он как-то грубо повел себя с ней, она испугалась и бросилась в воду. И плавала-то не очень хорошо, но заплыла далеко, видимо, от страха… Мы ее вытащили из воды, она так замерзла, что говорить не могла, только зубами стучала и плакала, даже не плакала, а завывала… Мы ее привезли на берег, дали водки, растерли, уложили спать в палатку и укрыли всеми одеялами, которые только были. А утром я сама отвезла ее домой. Она рассказала мне, как все было.

– Ее хотели изнасиловать?

– Конечно. И таких историй там, как мне думается, было немало. Так что Ивовый остров для кого-то стал роковым местом…

– Почему вы решили, что Газанову убили? Просто интуиция?

– Нет. Дело в том, что не так-то просто сорваться с обрыва. Там, на самом верху, такая площадка, плоская, ровная, хотя и поросшая травой и кустами, а не крохотный пятачок, с которого легко можно соскользнуть вниз. Если девушка была практически трезва, то что могло ее заставить подойти к самому краю?

– В тот день был сильный туман.

– Может, и был туман, но не настолько густой, чтобы не рассмотреть, что у тебя под ногами. К тому же она должна была подняться на самый верх… Я просто уверена, что ее втащили на эту гору, втащили, чтобы сбросить. Возьмите образцы почвы с берега, отдельно – с того места, откуда предположительно могли сбросить девушку, и отдайте Норе. Интересно, что она расскажет, когда исследует одежду и обувь девушки. Если ее волокли, значит, ее одежда и обувь должны быть испачканы травой, землей, глиной. Хорошо бы еще вычислить тот путь, по которому волокли наверх тело. Там можно найти частицы ее одежды или даже крови.

– Ее могли ударить тупым предметом…

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Да, бывает, что даже после смертельного удара на голове нет крови. Тем не менее надо проработать и эту версию. Хотя, конечно, если это дочка Шевкии и тоже художница, то кто ее знает, может, она и сама бросилась с обрыва… Мало ли девушек кончают с собой…

– Ты знаешь Шевкию?

– А кто ее в городе не знает? Очень яркая, неординарная личность. Красивая женщина, талантливая художница. Да, я была с ней знакома, но лишь косвенно. Она дружила с одной моей приятельницей. Понимаешь, вокруг таких людей, как она, всегда крутится народ. Я знаю, что она открывала двери своей квартиры далеко не всем. А если была не в духе, так и вообще могла не открывать. В окнах горит свет, все знают, что она дома, стучат, звонят в дверь, а она не открывает. Может, работает, может, с мужчиной… Мою приятельницу это всегда раздражало. Она рассказывала о Шевкии разные вещи. И в целом складывалось впечатление, что она человек добрый, щедрый, но умеет вовремя захлопнуть свои сердце и душу, если почувствует фальшь, корысть или простое любопытство.

– А то, что у нее была дочь, кто-нибудь знал?

– Да многие знали. Ну и что с того? Даже я знала, что ее дочь живет с отцом в Риге или Таллине. Говорю же, у творческих людей свое представление о жизни.

– Но ты предположила, что дочка Шевкии покончила с собой. Почему?

– Не могла не обратить внимание на ее звонки жениху. Даже если он все это придумал, все равно дело нечисто. Спрашивается, зачем он это придумал? Понимаешь, либо у него был план, либо она действительно звонила ему, потому что в ее жизни что-то стряслось. Она же знала о том, что он приезжает, об этом знали, как я поняла, и еще несколько человек, с которыми она отправилась на Ивовый остров, вот и спрашивается, зачем ей было так нервничать и просить его приехать пораньше.

– А если бы Хитов, приехав и узнав о смерти своей невесты, тоже воспринял бы это как несчастный случай, что было бы тогда? Никому бы и в голову не пришло, что ее убили?

– Да, скорее всего, так оно и было бы.

– Тогда зачем Хитову раздувать это дело, если он сам, как ты говоришь, мог убить ее?

В это время вошел Виталий. Таня посмотрела на него внимательно и, склонив голову набок, спросила:

– У тебя все в порядке, милый?

Дома она долго не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, один раз чуть не свалила Минкина с постели. Ей снилась Юля Земцова с кровавым пятном на белой блузке. Она, Таня, хочет ее о чем-то спросить, но та ее не слышит. А под утро у Тани из носа пошла кровь. Минкин проснулся, вскочил с постели и бросился к шкафу, где лежали носовые платки. И то, с какой поспешностью и с каким-то страхом он это сделал, почему-то не понравилось Тане. Он словно боялся смотреть на нее. Почему? Испугался, что с ней стряслось что-то серьезное?

– Это просто жара, – попыталась она его успокоить. – Ничего серьезного.

Но он и на этот раз отвел от нее глаза. Тогда она подумала, что такая вот располневшая, с распухшим носом и растрепанными волосами она, может, выглядит очень уж непривлекательно, и ему неприятно смотреть на нее? Но подниматься, чтобы посмотреть на себя в зеркало, она не стала. Было еще очень рано, около пяти утра. Можно было спать еще целых два часа. Он сам захотел этого ребенка, вот пусть теперь и терпит ее, такую толстую и некрасивую. Беременность – обычное дело. Мысли ее вернулись к увиденному сну – кровь на блузке Земцовой. К чему бы это? Вчера был тяжелый день, она просто устала. После того как они с Минкиным побывали у тетки, он отвез ее в агентство, куда должны были приехать все те, кто находился в день убийства Газановой на Ивовом острове. Ее друзья или знакомые. Таня Орешина – очень красивая стройная шатенка с карими глазами, соседка Газановой, которая постоянно плакала, когда речь заходила о Наде. Ее приятель или жених Сергей Камора, рыжий, похожий на мальчишку, худой невысокий парень с насмешливым взглядом серо-зеленых глаз. Такие почему-то нравятся женщинам. Лариса Холод – стриженая блондинка с немного вытянутым лицом и огромными голубыми глазами. Добрейшее на вид существо и очень несчастное. Глаза грустные, уголки рта опущены. Ей явно не хватает женственности – загорелая, в джинсах, в джинсовой майке, в джинсовых сандалиях. Худая, длинная, жилистая, она напоминала сильную, но очень добрую и доверчивую собаку. Разве что не могла положить тебе голову на колени. Она хотя и не плакала, когда рассказывала о Наде Газановой, но, чувствуется, сильно переживала. Михаил Обшицер – крупный красивый брюнет. Двоюродный брат Тани Орешиной. Понятное дело, что ничего нового они не рассказали. В агентстве собрались Земцова с Крымовым, пришел Хитов. Чайкин тоже хотел прийти, но не смог – слишком много времени у него ушло на Шевкию, он не успевал сделать свою обычную работу. Он позвонил и сказал, что тело Нади Газановой уже забальзамировали, лицо загримировали («Шевкия с несвойственным женщинам хладнокровием превратила мертвое лицо своей дочери в произведение искусства!») и послезавтра, в двенадцать часов, состоятся ее похороны.

Разговор со свидетелями записывался на диктофон. Земцова в основном слушала, вопросы задавали Крымов и сама Таня Бескровная.

Компания приехала на остров на двух машинах. Их оставили на «материке». Разбили палатки, решили развести костер. Перед тем как отправиться на поиски хвороста, выпили вина, немного закусили. Настроение у всех было отличное. Надя много шутила, смеялась, время от времени в разговоре упоминался скорый приезд ее жениха, Хитова. На остров опустился туман. Так получилось, что все разбрелись кто куда. Правда, Михаил и Камора какое-то время были вместе, они рубили сухое бревно на берегу. Где-то поблизости от них находилась и Лариса. Во всяком случае, она слышала, как Сергей и Михаил рубят бревно, и даже крикнула им, что она никак не может найти сухих сучьев. Таня отправилась искать хворост в ивняк в противоположную от «материка» сторону. Куда делась Надя – никто не видел. Кто-то сказал, что она мыла посуду в реке напротив лагеря, но, когда все собрались возле кострища, ее не было. Они звали ее, кричали, обошли весь остров и нашли довольно далеко, на берегу, и уже мертвую. На вопрос, были ли в этот день на острове еще люди, никто толком ответить не мог. Таня сказала, что вроде был какой-то рыбак, а может, и сторож, она не видела лица, ведь был сильный туман. Потом еще кто-то припомнил, что вдоль берега шел какой-то мужчина. Но лица его никто не видел… Он шел в противоположную сторону от того места, где потом обнаружили тело Газановой. Может, это и был убийца, который, сбросив Надю с обрыва, спокойно отправился в ивовые заросли, где он спрятал лодку, чтобы потом незаметно отплыть и причалить к «материку» подальше от Ивового острова… Хотя лодки, кажется, никто не видел. Возможно, этот человек вернулся на «континент» просто незамеченным – кому было дело до какого-то там рыбака?..

Глава 8

Лариса Холод остановилась перед дверью и почувствовала, как ноги ее подкашиваются. Она знала, чувствовала, что когда-нибудь Михаил вспомнит о ней, поймет, что он не один, что у него есть она, Лариса, близкое ему существо. Она долго ждала этой минуты, и вот теперь, когда она находилась всего в нескольких шагах от своего счастья, ей вдруг показалось, что все то, что с ней происходит, – сон, что она сама придумала этот звонок, что Миша ей не звонил, потому что не может ей позвонить в принципе… Она знала, что он ее не любит, иначе их отношения развивались бы иначе. Понимала она и то, что те редкие минуты близости, которыми он одаривал ее, были для него не более чем проявление слабости. Он мужчина, и этим было все сказано.

Лариса достала из сумочки мобильный телефон и еще раз просмотрела номер, который она знала наизусть. Эти одиннадцать цифр доказывали, что звонок все же был. «Лариса? Это я…» Да она узнала бы его голос из тысячи мужских голосов. «Миша? Да, я слушаю…» По спине прошел холодок. «Приходи сегодня ко мне к девяти. Я куплю по дороге вина, посидим, отдохнем… Знаешь, меня эта история с Надей просто выбила из колеи. Не представляю, как завтра пойдем на похороны…» Он сказал «пойдем», словно речь шла о них двоих. «Сможешь?» Он еще спрашивает, как будто не знает, что она не сможет ему ни в чем отказать! Ларисе было двадцать семь лет, и, сколько она себя помнила, она всегда любила только одного мужчину – Мишу Обшицера. Ей повезло, что она могла видеть его довольно часто – ведь он приходился ее лучшей подруге, Тане Орешиной, двоюродным братом. И бывал у нее почти каждый день. Понятное дело, что Таня уже давно была посвящена в эту историю односторонней любви, по-своему жалела Ларису и, как могла, помогала ей. Лариса, к примеру, всегда знала, когда Миша придет к сестре, как у него обстоят дела и не встречается ли он с женщиной. И хотя в это трудно было поверить, но Миша, этот красавец с типичной еврейской яркой внешностью (большие темные глаза, высокий лоб, крупные нос и губы, черные вьющиеся волосы), вел почти аскетический образ жизни. И если случались у него женщины, то, как правило, на один или два вечера. Он заводил знакомства с ними прямо на улице, в кафе, где только возможно, и, по словам Тани, очень быстро разочаровывался в них. То оказывалось, что женщина глупа, то замужем и у нее двое детей, то очень умна, и для нее главным в жизни является карьера, и что мужчина ей нужен лишь как сексуальный партнер. Словом, еще ни одна женщина не заинтересовала его всерьез и надолго, что позволяло Ларисе надеяться, что когда-нибудь он одумается и посмотрит на нее, Ларису, совершенно другими глазами, и увидит в ней наконец женщину, способную стать его женой. Хотя она бы согласилась и на роль постоянной любовницы, на все, лишь бы быть рядом с Мишей.

Она посмотрела на часы – еще только половина девятого. Она пришла раньше, боялась опоздать. Позвонить в дверь или нет? Чтобы не показаться навязчивой, она решила не торопить события и прийти ровно в девять. Лариса вышла из подъезда и заглянула в ближайший магазин. Она не хотела, чтобы Миша, возвращаясь домой, увидел ее слоняющейся возле подъезда. Она должна опоздать, пусть на пару минут, но опоздать. В магазине она купила две плитки шоколада. На большее у нее не хватило фантазии. Вино он сам обещал взять. Разве что купить продукты, чтобы, когда он придет, приготовить что-нибудь на ужин? Во всяком случае, это будет проявлением заботы с ее стороны, хотя оценит ли он это? Если верить Тане, Миша любит поесть, особенно ему нравится, как готовит его сестра. Быть может, если они будут жить вместе, он оценит и Ларисину стряпню? Но до этого еще далеко. Она понимала это. Надо набраться терпения и ждать, ждать, когда же наконец пробьет и ее час.

После магазина она зашла в аптеку. Купила аспирин, таблетки от боли в горле и вату. Просто так, чтобы убить время. Почему-то вспомнила Таню. Когда та познакомилась с Сергеем Каморой, жизнь ее резко изменилась. Она влюбилась в этого рыжего пройдоху и на глазах у Ларисы стала превращаться в совершенно безвольное и молчаливое существо. Прежде уверенная в себе красавица Таня Орешина, остроумная, веселая и умеющая за себя постоять, она даже внешне поблекла, потускнела, когда в ее жизни появился Камора. Лариса, глядя на нее, на то, что сделала с Таней любовь, спрашивала себя, неужели и с ней произойдет то же самое, если она станет жить с Михаилом? Неужели он будет так же мучить ее, зная, что она все стерпит, со всем смирится, все примет как должное? И отвечала себе: нет, Миша не такой, как Камора, не могут же все мужчины походить на него; не могут все быть такими эгоистами, как он, не могут волочиться за каждой юбкой, нисколько не переживая за то, какую боль они причиняют влюбленной в них женщине. Хотя, с другой стороны, может, и были в жизни Михаила женщины, любившие его, которых он безжалостно бросал и забывал о них, предпочитая свободу? Иначе как могло случиться, что он до сих пор один, не женат? Или же он был влюблен, но никто так и не ответил на его чувство?

Мысли ее снова вернулись к Татьяне и Сергею Каморе. Он показал себя еще до его довольно-таки странных отношений с Шевкией. Несколько раз не приходил ночевать домой, и это при том, что он уже тогда считался женихом и переехал жить к Татьяне. На все вопросы своей невесты отвечал таким тоном, что у нее пропала охота когда-либо спрашивать его, где он провел ночь. Она крепко попала под его влияние, страдала, но ничего не могла с собой поделать, не могла выставить его за дверь, не могла отхлестать его по щекам и, главное, не могла вытравить его из своего сердца. Любила все больше и больше, начала худеть, у нее стали появляться первые признаки депрессии… С Шевкией так до конца они ничего и не поняли – был у него роман с этой зрелой женщиной или же Каморе она нравилась как творческая личность… Но с Надей Газановой все было ясно – их отношения просто бросались в глаза. Он, получается, завел себе любовницу прямо в двух шагах от Тани. Он спал с ее соседкой, цинично обманывая невесту и не особо утруждая себя тем, чтобы хотя бы скрыть это. Половину ночи проводил в объятиях Нади. Пытаясь понять степень страдания подруги, Лариса сколько раз сама представляла себе, что вот она живет с Михаилом, а тот по ночам бегает к соседке… Кого она будет ненавидеть больше: Мишу или его любовницу? И получалось, что Мишу она была готова простить за все, что бы он ни совершил. А вот ту женщину, с которой он находился в близости, – никогда. Она, эта виртуальная соперница, рисовалась ей всегда чем-то похожей на Надю Газанову, разве что лицо было расплывчатым, но улыбка такой же ослепительной, счастливой… Ей было над кем и над чем смеяться…

Зная о том, какие муки Таня испытывает, видя, что, собравшись все вместе, Камора, не скрывая своих чувств к Наде, не отрывает от нее взгляда, Лариса была очень удивлена, когда она предложила всем отправиться на Ивовый остров. Отдых на природе предполагал великое множество таких ситуаций, при которых Камора будет рядом с Надей, Тане же в этом случае отводилась роль лишь сторонней наблюдательницы, изнывающей от ревности несостоявшейся жены. Все ли понимали это? Камора – он и не скрывал своей радости по поводу намечавшейся поездки на природу. Надя Газанова тоже с радостью приняла Танино предложение, она сказала, что там, на Волге, ей будет легче дожидаться приезда своего жениха, который к ней словно и не торопится. Понятное дело, она лукавила, все знали с ее же слов, что московский жених влюблен в нее без памяти и делает все возможное, чтобы они поскорее были вместе. И то, что он задерживается, лишь вынужденная необходимость, поскольку его квартира ремонтируется, а в Москве не так-то просто за короткий срок снять временную приличную квартиру.

Миша поддержал идею своей сестры поехать на Ивовый остров, предупредил только, что ожидается плохая погода, дождь и туман, на что она ответила, что на дворе лето и они не сахарные, не растают, зато получат массу впечатлений. Впечатлений хватило…

Сама Лариса обрадовалась, что сможет провести целый день рядом с Мишей. Вот и получалось, что эта поездка могла отравить день, а то и целую жизнь только одному человеку – самой Тане. А это могло означать лишь одно… Знал ли Миша о том, что затеяла его сестра? Насколько они близки, чтобы она поделилась с ним своими планами? Хотя она могла ему ничего и не рассказывать, ей достаточно было это сделать… Она просто в душе надеялась на его поддержку. И все. Нет, Таня не могла рассказать Мише о том, как именно она собиралась это сделать… И сделала. И теперь Камора попрежнему принадлежит только ей. А Нади словно и не было.

Она увидела Мишу в тот момент, когда вышла из-за книжного киоска, и направилась по дорожке к его дому. Он не видел ее, шел быстрыми шагами, размахивая большим пакетом, в котором наверняка была обещанная бутылка вина… Он вошел в подъезд, она следом. Он уехал на лифте, она поднялась чуть позже и позвонила в дверь три минуты десятого.

– Ты пришла? Привет! – Он улыбнулся ей, приобнял и втащил, немного неловко, дурачась, в квартиру. – Нет, правда, я ужасно рад, что ты пришла.

Она не стала говорить: «Ну что ты, Миша, как я могла не прийти, раз ты позвал, да для меня просто счастье увидеть тебя…» Не стала. Просто вошла и позволила себя поцеловать. Как во сне. Таким милым она Мишу еще не видела никогда.

– Сам не знаю, что со мной. Наверное, испугался и подумал, что жизнь такая короткая… – говорил он словно в свое оправдание, целуя ее в прихожей. – Мы упустили так много времени. Ты извини меня, что я так по-свински вел себя в прошлый раз, что-то там лепетал про такси, хотя на самом деле я и не собирался вызывать такси, я ужасно хотел, чтобы ты осталась у меня. Пойми, у меня не то что сложности с женщинами, нет… Просто не могу представить себе, что рядом со мной живет женщина. И когда я думал об этом, то представлял себе просто какую-то незнакомую женщину со своим запахом, движениями, привычками, неприятным голосом… Не думал, что когда-нибудь в моей квартире будешь жить ты. Скажи, Лариса, я тебе хотя бы нравлюсь? Нет, подожди, пока ничего не отвечай, я прямо с порога тебя озадачил… Мне всегда казалось, что у тебя кто-то есть, какой-нибудь парень, а потом как-то задумался о тебе и понял, что и ты, наверное, такая же, как я, не можешь найти себе человека, который изначально был бы тебе близок… Ты так смотришь на меня, словно я несу чушь… вероятно, так оно и есть. Но ты сначала постарайся понять меня… может, то чувство, что я к тебе испытываю, и не любовь, но оно подразумевает очень близкие отношения, понимаешь? Пойдем, пойдем, выпьем вина, а то я сильно волнуюсь…

Нет, не может быть, чтобы он все это говорил лишь из желания спасти свою сестру… Неужели он через некоторое время начнет кружить вокруг да около, вместо того чтобы сказать: Лариса, помоги мне спасти мою сестру, придумай ей алиби, давай скажем, что на острове был рыбак… Но про рыбака они и так уже сказали. Все. Миша, как человек самый благоразумный и трезвомыслящий из всей компании, успел собрать всех перед встречей в агентстве и объяснить, что никому не интересно, чтобы копались и искали пробелы в алиби каждого, пусть на Ивовом острове появится мужчина, предположительно рыбак… И только после того, как Надю похоронят, все в разное время, по отдельности или как получится, вспомнят, что у мужчины была родинка. Все же на похоронах увидят Хитова, все успеют разглядеть его как следует. А Хитов выкрутится. Докопаться же до истины все равно никому не под силу, и время ли теперь думать о каком-то там Хитове? Каждый за себя. Он все равно ничего не сможет, не сможет… К тому же он один, а их много. Это он виноват, что так поздно приехал. И кто знает, может, это он и убил Надю…

Камора – последний из них, кто мог бы все испортить, но не посмеет. У самого рыльце в пуху. Вот и получается, что все, что необходимо было сказать, Миша уже сказал всей честной компании. Обезопасил всех, предложив все свалить на Хитова. И все согласились. По разным причинам. Все как один сказали, что видели на острове мужчину, предположительно рыбака. Позже скажут, что у мужчины была родинка, что он сильно похож на Хитова. И это будет логично, ведь они же видели его на похоронах. Значит… Лариса еще не верила в свое счастье. Значит, то, что сегодня происходит, это неожиданное (хотя и такое долгожданное) приглашение Обшицера – не попытка Миши склонить ее на свою сторону, чтобы отвести подозрение от сестры, а естественная реакция человека на смерть ближнего, естественное желание зрелого, но одинокого мужчины, отбросившего все сомнения, обрести свою половину и зажить наконец полной жизнью. Он испугался этой смерти. Испугался, когда увидел распростертое на берегу мертвое тело еще недавно такой живой и веселой Нади – ее сломали, как куклу. Она была молодая, как и они все.

Она решила все же спросить. Не выдержала.

– Миша, ты хорошо подумал, прежде чем позвонил мне?.. Я же… – Она слегка отстранила его от себя, чтобы заглянуть ему в глаза в этот момент, когда она скажет эти важные для них обоих слова. – Я же не… твоя сестра. Со мной так не получится.

Это прозвучало как угроза, но слова были уже произнесены. Все. Обратного хода не было. Она смотрела ему в глаза и видела страх. Быть может, он боялся не только той смерти, что подкарауливает каждого человека всюду, но и того поступка, что он совершил?

– Я не Камора, – вдруг неожиданно страстно произнес Миша и сжал ее в своих объятиях. – Ты должна верить мне. Я, повторяю, не знаю, что испытываю к тебе, но я хочу жить с тобой, хочу каждый день видеть твое лицо, слышать твой голос и… хочу тебя как женщину… Если это не любовь, то что же? Не скрою, я устал от одиночества, мне надоело есть котлеты, приготовленные моей сестрой. У меня есть дом, но он пустой. Хотелось бы, чтобы в нем звучали детские голоса…

– Миша, ты выпил?

– Нет, я проснулся, прозрел, понимай, как хочешь. Если ты отвергнешь меня – не знаю, как мне дальше жить…

– Разве ты не знаешь, что я тебя люблю? – осторожно спросила она, глотая слезы. – Миша, неужели ты все это время, все эти годы был слеп? К тому же я уже оставалась у тебя…

– Я думал, что это просто так, чтобы подразнить меня и исчезнуть…

– Ты сумасшедший…

Ей хотелось закричать в голос, чтобы проснуться самой. Нет, этого не могло быть. И Татьяна, если бы увидела эту сцену, подумала бы, что сходит с ума. Столько времени сдерживать свои чувства и не видеть, что его любят? Поистине мужчины – удивительные существа.

Он потянул ее за собой на кухню. И дальше все происходило легко и спокойно. Она вдруг перестала нервничать. Ее словно отпустило, как отпускает боль. Миша достал из пакета бутылку вина, свертки с сыром, ветчиной, печеньем… Лариса выложила все, что купила в магазине, и принялась готовить. Она двигалась уверенно, будто находилась на своей кухне. Она поставила на плиту кастрюльку с яйцами, очистила лук, попросила Мишу нарезать мясо и показать ей, где находится оливковое масло…

…Они выпили бутылку прежде, чем был готов ужин. Им было хорошо вместе. Пока она накрывала на стол, он достал из шкафа бутылку коньяка, откупорил его. Она поставила на стол два чистых, только что вымытых и протертых полотенцем бокала.

– Ты завтра же переедешь сюда, договорились? – Он обнял ее прежде, чем разлил по бокалам коньяк. – И никаких сомнений, отговорок, пожалуйста…

– Тогда ты должен ответить мне на один вопрос.

– На любой, – развеселился он и чмокнул ее в щеку. – Я готов…

– Я скажу тебе все прямо. Может, ты еще не знаешь, но я во всем предпочитаю ясность. Тем более сейчас, когда ты делаешь мне предложение и хочешь, чтобы я была твоей женой.

– Да, конечно. Говори.

Она видела, что он выглядит очень спокойным. Если бы она еще знала, как искренен он был в своем желании увидеть в ней свою жену, то крайне удивилась бы. Михаил Обшицер готов был выслушать все, что она ему скажет, лишь бы она не раздумала выйти за него замуж. Мысль о том, что теперь, после того как он решился на этот серьезный шаг, Лариса всегда будет жить с ним и, возможно, в скором времени родит ему ребенка, приводила его просто в восторг.

– Я знаю, кто убил Надю. И ты тоже знаешь. Ответь мне, ты решил на мне жениться не для того, чтобы я молчала?

– Я знал, что ты задашь мне этот вопрос, как знал и то, что знаем мы все. Но не думаю, что, не сделай я тебе сегодня предложения стать моей женой, ты бы сдала ее… Таню.

– Конечно, нет. И Камора не сдаст. Она не могла больше терпеть… И все-таки эта смерть как-то повлияла на тебя?

– Да, повлияла. Я понял, что жизнь очень коротка. Решил действовать. Я сам себя не узнаю…

– Я люблю тебя. – Она приникла к нему и уткнулась лицом в рубашку. – Я теперь знаю, что и ты любишь меня…

– Конечно. Очень.

После этих слов Лариса уже не помнила себя. Не помнила, как оказалась в постели, в его объятиях. И то, как он любил ее, не было похоже на то, чем довольствовалась она в прошлый раз, когда чуть ли не со слезами на глазах отдавалась ему, зная, что это, быть может, в последний раз. Михаил любил ее сильно, страстно, как отпущенный на свободу зверь, до этого осознававший себя лишь пленником собственного выбора. Теперь же он выбрал полнокровную жизнь с женщиной и не боялся тех изменений, которые прежде лишь пугали его.

– Может, не пойдем на похороны? – спросила она его рано утром, когда, проснувшись у него на плече, чуть не задохнулась от сознания собственного счастья.

– Надо, – не открывая глаз, он повернулся к ней и прижал ее всю к себе, поцеловал в губы, затем подмял под себя и укусил слегка за ухо. – Мы же не звери какие. Хотя мне и самому не хочется…

Пронеслась мысль о Тане, о том, что она убийца и что вчера Михаил подтвердил это. Мне надо думать прежде всего о себе, о нас… Конечно, это она, Таня, она… И еще эта игра, эта дурацкая игра… кто бы еще додумался до такого!

И она снова погрузилась в сладостный водоворот новых для нее ощущений.

Глава 9

Небольшая горстка людей окружила стоявший на возвышении казавшийся узким и длинным очень элегантный гроб красного дерева. В гробу лежала Надя Газанова. Тщательно загримированная, она была похожа на спящую. Часть лица, обезображенная смертельной травмой, была прикрыта тугим блестящим локоном. Вокруг лица, искусно напудренного и нарумяненного, и пышной прически – срезанные головки белоснежных и кремовых роз. Никаких кружев, никаких ритуальных лент, ничего – одни лишь живые цветы. Хитов, весь в черном, поддерживал под локоть закутанную в черный газ Шевкию. Она, казалось, ничего не видела и не слышала, настолько отсутствующим был ее взгляд.

Ясный летний день, жаркое солнце палит головы собравшихся на кладбище провожающих. Таня Орешина в черном платье без рукавов, с опухшими от слез глазами смотрела на покойницу с немым ужасом. Лариса Холод, опершись на крепкое плечо Михаила Обшицера, рассматривала отвратительного желтого цвета галстук на шее худого и некрасивого, с сияющей на солнце рыжеволосой головой Сергея Каморы, который, в свою очередь, смотрел на мертвую Надю с каким-то недоумением, словно до него только что дошло, что ее нет в живых, что она никогда больше не улыбнется ему, не сдунет со лба непослушную прядь волос, не поцелует его теплыми губами… Его тошнило при мысли, что стало с ее совсем еще недавно таким соблазнительным телом. Земцова с Крымовым крепко держались за руки и старались не смотреть на гроб. Таня Бескровная с мужем тихо переговаривались. Причем лицо Тани было абсолютно бесстрастным, словно речь шла о чем-то незначительном, будничном, как если бы она просила Минкина купить к ужину хлеба. На самом же деле никто и не подозревал, что в ту минуту, когда гроб с телом Нади Газановой опускали в землю, рушилась молодая семья. Рушилась стремительно и, как казалось Минкину, бесповоротно. Перед тем как поехать на кладбище, Виталий был в ванной комнате и принимал душ. Он не слышал звонка, не слышал он, и как Таня взяла телефон. Ради любопытства. Чтобы послушать, кто звонит мужу и по какому поводу. Оказалось, звонила его клиентка, чтобы договориться с ним о встрече. Таня спокойно поговорила с ней, а потом от нечего делать решила просмотреть все звонки мужа. В основном это были ее, Бескровной, звонки. Увидев же незнакомый номер, повторяющийся несколько раз, причем все звонки были датированы 16 июля, вдруг услышала бесстрастный голос автоответчика: «Вам поступил звонок от абонента…» И сразу вслед за этим услышала записанное звуковое сообщение, нервный женский голос чеканил: «Виталий? Это я. Слушай меня внимательно. Не хочу тебя обманывать, но я не смогу встретиться с тобой ни завтра, ни послезавтра. О том, что произошло, – забудь. Ты прекрасный мужчина, мне было с тобой очень хорошо, дело не в этом… Пожалуйста, не звони мне больше…»

И гудки. У Тани в ноги вступило. Она стояла, обливаясь потом, и не знала, что произойдет с ней в следующую минуту. Может, взорвется, может, закричит так, что стекла разобьются… И не было сейчас во всем мире человека, способного убедить ее в том, что Минкин здесь ни при чем, что девушка перепутала номер телефона или же произошла еще какая-нибудь невероятная путаница. Нет, у Минкина есть девушка, это определенно. Вернее, была. И они еще 16 июля были вместе. Теперь же она решила бросить его. И дело не в том, что он не подошел ей в постели. Минкин не может не подойти в постели кому бы то ни было. Он – прекрасный любовник. Хотя Таня вышла за него замуж вовсе не из-за этих его мужских качеств. И ведь знала, что он гуляет с женщинами, знала, но поверила, что он начал новую жизнь. Наивная дурочка. Попалась.

Что теперь делать? Продолжать жить с ним так, как если бы ничего не произошло? Нет, этого не было, не было никакого звонка… И вспотела она не из-за этого. Просто жарко.

Она положила телефон мужа на место и вернулась к зеркалу – ей предстояло привести себя в порядок и подготовиться к похоронам. К похоронам ее, по сути, так и не успевшей начаться семейной жизни. Она ничего не скажет Минкину. Просто уйдет, и все. Вот только они сходят вместе на похороны Газановой. В сущности, это ее работа. Теперь она должна просто зубами держаться за работу. Бедный малыш, он родится уже вне брака, без отца. Слезы брызнули у нее из глаз. Она не могла ни говорить, ни дышать.

Минкин вышел из ванной комнаты, вошел в спальню и, проходя мимо сидящей перед зеркалом жены, не удержался и поцеловал ее в затылок. Густые шелковистые волосы. От одного запаха своей жены у него кружилась голова. Он был счастлив, что женат на Бескровной. Он даже не заметил, как она вздрогнула, когда он коснулся губами ее волос.

– Значит, так, Минкин, – сказала она, не поворачивая головы. – Сейчас мы едем с тобой на похороны Газановой, после этого ты отвозишь меня к тетке и забываешь меня на всю оставшуюся жизнь. Никаких объяснений, никаких оправданий, ничего, понял? И не вздумай преследовать меня. Волноваться мне нельзя, я беременная, если ты успел заменить. А тебя, кобелину, чтоб я больше не видела рядом с собой. Это все.

Она задыхалась. Никогда еще она не разговаривала с Виталием так грубо. Губы ее произнесли это отвратительное по своей сути слово, а глаза еще продолжали любить этого красивого смуглого мужчину, перед которым не могла устоять ни одна женщина. Они с Крымовым – два сапога пара. Шубин тоже не подарок. Как только Женька забеременела – забыл про нее. Что случилось? Почему мужчины отворачиваются от своих беременных жен? Не могут подождать, пока родится ребенок и женщина станет прежней, такой же стройной, как была до родов? Разве можно любить мужчину, предавшего тебя в самую тяжелую пору, пору ожидания ребенка?

Она вспомнила свой сон – Земцова с кровавым пятном на груди. Это рана от измены. Земцову тоже предали. Крымов предал. Женьку Жукову Шубин предал. Теперь ее, Бескровной, очередь. Но только она не станет бросаться в объятия других мужчин. Хватит, насмотрелась на ошибки других. Ни Жукова, ни Земцова – никто из них не стали счастливыми после того, как решили начать жизнь с другим мужчиной. Только еще больше запутались.

– Таня, ты о чем? Что случилось?

Но вместо ответа она принялась подкрашивать губы, словно и не слышала, что сказал ей Минкин.

Он еще много чего говорил, повторял одни и те же вопросы, но, так и не получив ответа, послушно исполнил ее волю – привез сначала на квартиру Шевкии, потом – на кладбище. Ему, конечно, уже не было дела до этого траурного спектакля. Он не был знаком ни с Шевкией, ни с Надей Газановой.

Он думал только о том, что все то страшное и непоправимое, чего он боялся, произошло. И его легкомыслие и какая-то внутренняя уверенность в том, что Бескровная ничего не узнает о его измене, теперь приносят свои плоды. Отравленные плоды. Ядовитые. Пока она, находясь в ванной комнате, приводила в порядок свои черные туфли, он проверил телефон – так и есть, вот он, этот чертов звонок этой чертовой куклы. Зачем она позвонила ему? Что ей еще было нужно? Черт! Черт! Черт!!! Видимо, эта идиотка Вероника, даже не услышав его, Минкина, голос, произнесла что-то в трубку, чего не должна была слышать его жена. Интересно, что же? Решила все переиграть и встретиться с ним? Бескровная не поверит ни единому его слову. Не такой она человек. Он быстро набрал номер телефона Вероники. Сначала были длинные гудки, потом и вовсе все стихло. Ее телефон словно умер. Или сошел с ума. Мурлыкал теперь какие-то замысловатые трели… Неужели его жизнь закончена и он потерял и жену, и ребенка?!

Он вел машину, ничего не видя перед глазами, на автопилоте. Никогда в жизни ему еще не было так плохо. Он достаточно хорошо изучил свою жену, чтобы понять – она не простит его никогда. Даже если он и докажет, что этот звонок ей приснился. Даже если он подарит ей бриллиант за несколько миллионов долларов (которых у него, разумеется, нет). Даже если встанет перед ней на колени, она лишь рассмеется ему в лицо, отвернется, и он увидит ее удаляющуюся спину, прекрасную, узкую и белую, как снег, нежную спину… Спину уходящей навсегда жены. Беременной жены. Он вдруг почувствовал, что плачет. Пока еще без слез, но плачет, рыдает, и что все внутри сотрясается от судорожных беззвучных всхлипываний. Он не найдет слов, чтобы вымолить у нее прощения.

Минкин смотрел на красивого парня, поддерживающего Шевкию, и думал о том, что Хитов (а это был, несомненно, он) через какое-то время забудет свою невесту. Ведь она умерла, ее нет среди живых. Рано или поздно он встретит другую девушку и, объяснившись ей в любви, приведет ее в уже отремонтированную квартиру. Жизнь продолжается. Не стоит на месте. Потом у Хитова родится ребенок, и он будет счастлив, как счастлив каждый молодой отец, увидевший своего первенца… Этот урод, Камора, ну и урод, рыжий, с насмешливым лицом… Да кто дал ему право ходить по улице с таким лицом, с такой презрительной миной, словно он один такой умный и сильный, а остальные вокруг него – полные идиоты. Откуда это выражение лица? Может, он родился с ним? Вот и он скоро тоже женится. Обнимает свою невесту, чудесную, между прочим, девушку. Вот только лицо у нее какое-то затравленное, испуганное. Кажется, она соседка погибшей, дружила с ней. Глаза опухли от слез. Какая чувствительная, нежная девушка. А вот и еще одна пара. Он – симпатичный, кровь с молоком, еврей с маслеными глазами, она – немного нескладная, высокая девица, млеющая рядом с ним. На ее лице написано, что она счастлива, может быть, уже беременная от этого приторного красавца. У него лицо спокойное, он знает, что его любят, боготворят. А Земцова с Крымовым? Он держит ее за руку и что-то шепчет на ухо. Она отвернулась от него, чтобы он не видел ее блаженного лица. Трудно скрыть свои чувства, очень трудно… Особенно когда тебе плохо, совсем плохо. Когда ты умираешь от любви к женщине, которую сам же и предал. И когда понимаешь, что не в силах ее вернуть.

Он смотрел на нежный профиль Бескровной и понимал, что теперь ему придется видеть ее украдкой, так, чтобы она его не заметила. Он потерял ее, потерял!..

– Таня, успокойся, ничего страшного не произошло… Пожалуйста, прошу тебя, не отворачивайся от меня, я тебя очень люблю, я не смогу без тебя… Прости, прости меня…

Но она, казалось, не слышала его. Смотрела, щуря глаза, куда-то в сторону, и непонятно было, те слезы, что катились по ее бледным щекам, были от ослепительного солнца или она плакала из-за него, из-за них, из-за того, что у их ребенка теперь не будет отца…

Бескровная же мысленно перевозила свои вещи на квартиру к тетке. А оттуда уже – на свою квартиру. Это счастье, что у нее есть собственная квартира. Даст бог, она к родам поменяет ее на большую, светлую, где ее ребенок сможет бегать, ездить на велосипеде… Малыш, как же хорошо, что ты родишься, мне не будет так одиноко.

Таня посмотрела на Земцову. Юля была в черном легком платье, и сквозь тонкий шелк Таня увидела (конечно, не каждому это дано) на груди ее запекшуюся кровь. Хорошо бы ее рана затянулась… К черту такую любовь…

Тане было трудно стоять на одном месте. Ей постоянно казалось, что живот, огромный и тяжелый, перевешивает ее. Ей вдруг стало страшно. А вдруг она сейчас упадет вперед, прямо на живот, и раздавит ребенка? На глазах у всех. Она инстинктивно ухватилась за руку Минкина, и он, словно она его обнадежила, сильно сжал ее руку. До боли. Он не так понял ее. Он понял это так, как ему было удобно. И даже если она простит ему эту девицу, с которой он был вчера, которую целовал, которую… Ей стало совсем уж нехорошо. И даже если она сейчас простит его, то все равно через некоторое время в его жизни появится очередная девица, затем еще… Такой он человек. И она должна была понять это раньше, прежде чем согласиться выйти за него замуж.

Церемония затянулась. Или же Минкину это только казалось. Он еще и сам не понял, хочет ли, чтобы они подольше постояли вот так вдвоем, или же кладбищенский пейзаж, угнетая и без того эмоциональную беременную жену, лишь усилит ее боль и не оставит Минкину никакой надежды на прощение.

…Он очнулся лишь тогда, когда увидел, как к ним пробирается Земцова. Она явно хотела что-то сказать Бескровной. Минкин весь напрягся. Ничего не чувствуя, кроме своей вины, он думал сейчас только о том, что Земцова могла каким-то образом узнать о его связи с Вероникой и теперь вот собирается рассказать это Тане. Однако он ошибся. Юля не собиралась скрывать от Минкина какую-то потрясающую новость.

– Звонил Чайкин, просил, чтобы мы срочно приехали к нему. Он сказал, что не может говорить по телефону, что это надо увидеть… И голос у него был какой-то странный, словно он увидел привидение. Или он напился, что очень для нас плохо, или же случилось нечто из ряда вон…

– Может, умерла жена Виктора Львовича? – предположила Таня и замотала головой, отказываясь верить в собственное предположение.

– Ты думаешь, вид женщины, умершей от рака, может произвести на него, человека, много повидавшего в своей жизни, настолько сильное впечатление, чтобы он позвал и нас посмотреть на нее? Чайкин не такой дурак… – пожала плечами Земцова. – Крымов высказал предположение, что звонок Чайкина связан с кем-то из той компании, что собралась на Ивовом острове…

– Но они же все здесь! – воскликнула Бескровная. И Минкин, подбодренный тем, что его жена не плачет, не рыдает, а ведет себя так, словно ничего и не случилось, взял ее за локоть. Локоть дернулся так, что Бескровная чуть не упала вперед. Теперь уже она схватилась за руку Земцовой.

– Меня сегодня что-то вперед тянет, словно живот стал тяжелее… – пожаловалась Таня подруге.

– Это не страшно. Виталий, ты подержи ее, а я пойду, скажу Крымову, чтобы подогнал машину поближе. Мы втроем поедем в морг. А тебе, Виталий, кажется, пора на работу? – Она весело подмигнула ему, из чего Минкин понял, что Земцовой, конечно же, ничего не известно про его интрижку с Вероникой. Да и как он вообще мог такое подумать?!

– Ты действительно хочешь прямо отсюда, с кладбища, отправиться в морг, Таня? – Он попытался еще хотя бы несколько минут побыть мужем Бескровной.

– Отсюда – и в морг… Звучит очень символично… – мрачно пошутила Бескровная.

– Может, тебя отвезти домой? – вздохнул Минкин, уже и не зная, что делать и что говорить.

– Поезжай на работу, – даже не глядя в его сторону, процедила Бескровная. – Юля, я с тобой.

И они, Земцова и Бескровная, взявшись за руки, пошли. Минкин стоял возле свежей могилы, вокруг которой еще недавно толпился народ, а теперь никого, кроме него, не было, и с тоской смотрел в спину удаляющейся жены. Вот она, страшная картина, которую он не единожды уже представлял себе, совершая преступление за преступлением. Да, он преступал и преступал те грани, за которыми была пустота, и он знал об этом, и все равно преступал…

Над головой его надрывались, кричали встревоженные пришлыми людьми вороны, шумела листва старых дубов и палило равнодушное солнце. С табличек на Минкина смотрели умершие когда-то люди и словно упрекали его: вот, мол, ты живой, а что натворил, а жизнь ох как коротка… Ему показалось, что смерть подошла к нему совсем близко…

Он достал платок, вытер слезы, которых не было, и быстрой походкой направился к машине – ему действительно пора, его ждали пациенты.

Глава 10

Чайкин стоял возле стола, на котором лежало тело, прикрытое простыней, и ужасался тому, что он натворил. Он слышал о том, что слова и мысли – материальны, но чтобы до такой степени?! Это была красивая и совсем молодая женщина, девушка, пусть и не самая воспитанная и умная, но все равно имеющая право на жизнь. И не такие живут. А они устроили ей настоящую травлю, просто так, чтобы прикрыть Крымова. За что? За то, что она пришла в чересчур короткой юбке и прозрачной блузке? Разве за это казнят? Наказывают? «Девушка, мы не работаем с представительницами вашей профессии… Обычно мы расследуем дела об убийствах представительниц древнейшей профессии… Одна такая особа, к примеру, лежит сейчас на столе в морге…»

Всю эту чушь нес он, Чайкин. А девушка, которую он собирался таким образом если не напугать, то унизить, теперь лежит перед ним на столе в морге. Ее изнасиловали и сбросили с обрыва. Труп несчастной обнаружили на том же самом месте, что и тело Нади Газановой. Смерть наступила 16 июля, приблизительно между 22 и 24 часами. Он не мог не сообщить об этом Земцовой и Крымову, потому что именно эта девушка была в агентстве и все они видели ее, посмеялись над ней, а потом ее не стало. Она пришла в агентство, где уже шло расследование убийства Нади Газановой, тело которой было обнаружено на Ивовом острове, и ночью этого же дня уже эту девушку сбросили с того самого обрыва… Но только эту девушку, надо признаться, очень красивую и соблазнительную, прежде чем убить, изнасиловали.

Под простыней лежало роскошное женское тело. Чайкин всегда поражался, как можно убивать, уничтожать такую красоту. Это все равно, что изрезать, порвать или сжечь бесценное полотно, разбить статую, превратить в пыль драгоценные камни… А это – живая девушка с нежным лицом, изящным телом, густыми волосами… Природа позаботилась, чтобы у этой девушки было прекрасным все. Разве что ума было маловато, но, повторил он про себя, за это не казнят.

…Все четверо молча рассматривали тело Вероники Поздняковой. Таня даже на какое-то время забыла о Минкине. Юля Земцова прослезилась, вспомнив, как все они посмеялись над бедняжкой. Просто так. В угоду ей, Земцовой, чтобы сохранить и без того ее сложные отношения с Крымовым. Связан ли приход этой девочки в агентство с тем, что ее убили? Разве может быть совпадением то, что она, Вероника Позднякова, пришла в агентство, чтобы напомнить о себе Крымову, как раз в тот момент, когда они занимались расследованием убийства на Ивовом острове?

– Господи, какой ужас… Сначала убили Газанову. Между прочим, мы так и не выяснили, откуда в ее почтовом ящике оказалась эта странная записка, в которой говорится о том, что ее убьют на Ивовом острове… Надо проверить, нет ли подобной записки в почтовом ящике Поздняковой. Какие странные убийства. Мы бездействуем. До сих пор не съездили на этот остров… Даже Норе не позвонили. Крымов, чем мы занимаемся?

Спросила и тут же пожалела, что задала этот вопрос. Они занимались друг другом. Каждый день, каждую минуту думали только о себе, о своих отношениях, о том, что ждет их в будущем, и совершенно не думали о расследовании смерти Газановой. Просто бездельничали. Она посмотрела на Бескровную. Вероятно, и Таня была занята лишь мыслями о своем ребенке.

– Мне приснился сон, будто у тебя на груди кровавое пятно… словно тебя ранили, – сказала Таня Земцовой, когда они вышли из морга на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Но и здесь их ждали жара, духота и шлейф дурного запаха из морга. – У тебя как с Крымовым?

– Работать надо, а мы, как дураки, строим отношения, которых, я думаю, уже не вернуть…

– Почему?

– Да потому, что у меня остался страх, что вот сейчас все хорошо, а завтра, когда он успокоится, – все начнется сначала… Его измены, предательство… Что мне делать тогда? Возвращаться к Патрику и просить у него прощения? Знаешь, он очень порядочный и надежный человек, и я уверена в нем, как в себе… Не знаю, что мне делать. Крымов не выходит из головы… и из спальни… – Она усмехнулась. – Голова идет кругом, честное слово. Хочется все вернуть, а не получается. Хотя он клянется… Но разве можно верить Крымову?

– Нельзя, Юля. – Тут Бескровная, набрав побольше воздуха в легкие, выпалила: – Мне Минкин изменил. Я сегодня буду ночевать у тетки, а потом, позже, переберусь к себе домой. Вот об этом хотела тебе рассказать.

– Нет… Этого не может быть… – Юля ахнула и тихо застонала, как если бы ей самой причинили боль.

– Она оставила ему звуковое сообщения, потому что Минкин был занят и включил автоответчик, иначе он ответил бы ей… А не оставить сообщение она не могла, ей важно было избавиться от него, чтобы он ей больше не звонил, не хотела, чтобы его номер высвечивался на ее телефоне, чтобы никто этот номер не увидел… Решила обезопаситься, так сказать… Может, другого кого встретила, а может, муж вернулся раньше времени из командировки…

– Послушай, а если ничего не было? Что, если он просто не может тебе объяснить, почему какая-то девица ему позвонила? Может, это его пациентка?

– Нет, Юля. Он и сам ходит как побитый пес. Чувствует свою вину. А я вот тоже не знаю, как мне дальше жить. Работать надо, деньги зарабатывать. Как ты думаешь, эта девчонка, Вероника, случайно оказалась на острове?

– Да, конечно, сама себя изнасиловала, а потом прыгнула вниз… Можно я с Минкиным поговорю? – Земцова никак не могла поверить в виновность Виталия. Понимая, что все, что рассказала ей Таня, – правда, она лишний раз убедилась в том, что нельзя верить мужчинам. Особенно таким, как Минкин и Крымов.

– Бесполезно. Он все равно не сможет тебе внятно объяснить, что это за девушка и что у него с ней было общего – говорю же, он чувствует свою вину. Просил у меня прощения… Если бы ничего не было, он бы себя по-другому вел. Возмутился бы до глубины души, понимаешь, как-то иначе бы отреагировал…

Из морга вышли Крымов с Чайкиным.

– Я только что звонил Норе, – сказал Крымов. – Она сказала, что, судя по повреждениям на одежде Газановой, ее волокли по влажной земле, траве, камням… Я должен поехать на этот чертов Ивовый остров. А вы оставайтесь в городе. Свяжитесь с Корниловым, может, он знает что-нибудь по убийству Поздняковой. Не могу пока точно сказать, что дело рук одного маньяка, но кто-то явно хочет, чтобы эти два убийства были связаны… Надо бы проверить алиби всех членов этой теплой компании. Вы заметили, кстати, как четко они разбились на пары там, на кладбище? Словно до убийства Газановой раздумывали о том, быть им вместе или нет, а на кладбище вцепились друг в друга, определились, значит… Или мне так только показалось?

– Мы с тобой тоже вцепились друг в друга? – холодно заметила Юля. – Или это лишь совпадение?

Крымов удивленно вскинул брови. Он не понял, что могло произойти за те несколько минут, что Земцова провела в обществе Бескровной.

– Мы тоже испугались потерять друг друга перед лицом одиночества? – не унималась Земцова, и то, каким тоном это было сказано, обеспокоило Крымова. До этой минуты они были счастливы, как никогда. И если ей, возможно, казалось, что он ведет себя неестественно, чрезмерно спокойно и умиротворенно, не пытаясь ускользнуть от нее, чтобы найти другую женщину и ощутить с ней так необходимые ему глоток свободы и новизну, то он готов был поклясться в обратном. Ему хотелось находиться лишь рядом с ней, со своей женой, и ни одна женщина не могла ему сейчас заменить Юлю. Стало быть, она занервничала после того, как узнала что-то от Бескровной. Но что? Крымов вел себя с тех пор, как прилетел сюда, идеально, ни на минуту он не оставил свою жену одну. Значит, дело не в нем. Но в ком же тогда? О ком могла рассказать Бескровная, чтобы так испортить настроение Земцовой? Не о себе, это точно. Он минуту назад говорил о парах, о Каморе и Орешиной, об Обшицере и Ларисе Голод, о Хитове и… Нет, Шевкия здесь ни при чем. У нее есть муж. Вот только непонятно, почему он не приехал вместе с женой на похороны ее дочери. И тут Крымов понял. Минкин! То-то у него было такое лицо, словно он потерял миллион долларов. Неужели поссорились? И это накануне рождения ребенка? Изменил Бескровной… Вот в чем дело.

Крымов внимательно посмотрел на покрасневшие, вероятно, от слез, глаза Бескровной, и сердце его сжалось от нежности к ней. Нет, это не было похоже на то чувство, что он испытывал прежде к этой строптивой и задиристой девушке. Это не было тем желанием, которое кружило им обоим головы. Он увидел сейчас в ней одинокое и словно осиротевшее существо; ему вспомнилась Женя Жукова – примерно тот же взгляд, взгляд брошенной беременной женщины… Помнится, он, Крымов, навещал Женю в роддоме, приносил ей фрукты и цветы – вместо Шубина…

Так вот почему у Земцовой так резко испортилось настроение. Она подумала о том, что раз Минкин изменил Бескровной, то рано или поздно и он, Крымов, изменит ей. Минкину он морду набьет, это определенно, а вот как успокоить Земцову?..

– Мы поедем с тобой на этот остров, – сказала Юля. – И Таня тоже поедет, ей надо развеяться, подышать свежим воздухом…

– Это там-то свежий воздух? Да там смертью пахнет, дорогие мои…

– С тобой нам нечего бояться. Не думаю, что маньяк сидит и ждет нас, чтобы… сбросить с обрыва…

– Я запланировала встретиться с Орешиной, – сказала Таня. – Перенесем?

– Успеем. У меня тоже встреча с Обшицером и Ларисой, – ответил Крымов.

– А у меня с Каморой… – сказала Земцова. – Действительно, мы же ненадолго. Осмотрим место происшествия, поднимемся на гору, возьмем образцы почвы…

Чайкин, стоявший неподалеку и куривший сигарету за сигаретой, попросился с ними.

– Не могу смотреть на эту девушку. Все кажется мне, что это я виноват в ее смерти. Никогда прежде не испытывал такого острого чувства вины. Надо же, накаркал!!! – не мог успокоиться он. – Я понимаю, что это попахивает мистикой или вообще бредом… но это я, я сказал ей о том, что в морге на столе лежит девушка… Я оскорбил ее…

– Успокойся, ты-то здесь при чем? – Бескровная, подойдя к нему, похлопала его по плечу. – Ну, сказал, ну, оскорбил, дальше-то что? Это же не ты ее убил… Хотя алиби тебе неплохо бы иметь, – мрачно пошутила она.

– Алиби надо проверить у них у всех, – повторил Крымов. – Чайкин, а ты уверен, что девушка изнасилована?

– Нет, не уверен. Она могла иметь контакт с мужчиной, после чего он убил ее… Что же касается повреждений на ее бедрах, с внутренней стороны, ссадин и следов пальцев, то мужчина мог уже потом, когда девушка потеряла сознание, сымитировать изнасилование… легко…

– Девушка потеряла сознание? – переспросила Бескровная. – А с чего бы это ей терять сознание? От счастья, что ли?

Крымов посмотрел на нее и с удовлетворением отметил, что видит перед собой прежнюю, сильную Бескровную. Она уже забыла, что только что видела на столе тело Вероники Поздняковой, перед которой они все испытывали чувство вины, – сейчас Бескровной важно было понять, кому и зачем понадобилось убивать эту девушку и как это убийство связано с убийством дочери художницы… Все, никаких чувств, одна лишь логика…

– Я полагаю, – осторожно заметил Чайкин, – эту девушку, как и Газанову, преступник ударил по голове тупым предметом. Возможно, большим гладким камнем, которых полно на Ивовом острове…

– Крымов, ты бы рассказал нам об этой девушке, она пришла в агентство из-за тебя, – напомнила ему Земцова с насмешкой. – Кто она, чем занимается? Ты же провел с ней в самолете почти три часа. Что она рассказывала о себе? Кто она вообще такая?

– Да обыкновенная девчонка, мечтавшая найти принца. Во всяком случае, она точно знала, чего хотела от жизни и от мужчин…

Он почувствовал, что все трое – Земцова, Бескровная и Чайкин – смотрят на него и ждут, что он скажет им об этой убитой девушке что-то важное. Но что он мог им сказать, кроме того, что он готов был затащить девушку в какое-нибудь укромное место в самолете и… Крымов тяжело вздохнул, вспомнив, как грубо обошелся с ней. Он даже вспомнил вкус губ Вероники, ее гладкую кожу на бедрах как раз в тех местах, где убийца оставил ссадины и синяки… Пожалуй, после того, что он позволил себе в самолете, она и имела право врываться в агентство, обращаться к нему на «ты» и чего-то требовать… И все это поняли. Но все равно принялись защищать его на глазах у Земцовой.

– Я пообещал ей помочь встретиться с одним человеком… Она хотела учиться, но в этом году пролетела, завалила экзамены, расстроилась и поехала на море… Потом еще куда-то, к подруге, кажется, затем к одному знакомому в Европу… Она прямо, откровенно говорила мне, что живет на деньги своих любовников. Я понимал, что ей от меня нужно… Девушка, надо сказать, не из стеснительных, предпочитала называть вещи своими именами. Еще немного, и в самолете мы бы стали торговаться…

– Значит, я был не так далек от истины?

– Она не была проституткой, но знала себе цену. Предпочитала богатых любовников, да и только. Обычное дело. Потом, когда мы стали уже подлетать, я опомнился, что вел себя довольно-таки развязно с ней, допустил много вольностей, наобещал ей… Словом, я как-то резко объяснил ей, что я твой муж, Юля, – он повернулся к Земцовой, – и она сразу назвала мое имя…

«Я женат, и у меня очень ревнивая жена… Может, слышала, Земцова, Юлия Земцова, хозяйка детективного агентства… Она убьет меня, если узнает, что я с тобой всю дорогу любезничал…» – «Земцова? Ваша жена – Земцова? Значит, вы и есть тот самый Крымов?» – «Что значит, тот самый?.. Людоед, пожиратель хорошеньких девушек и сердцеед?» – вспоминал Крымов. Знать бы, что так сложится…

– Может, ты и убил ее, чтобы она не смогла рассказать мне, что же на самом деле произошло между вами в самолете? – покачала головой Земцова. – Как же мне все это надоело, Крымов… Ладно, поехали на этот Ивовый остров. По дороге попытаемся вспомнить, в котором часу она пришла к нам в агентство, когда ушла, а дальше, когда выясним адрес девушки и круг ее знакомых, надо постараться расписать ее последний день по часам, по минутам… Только так мы сможем понять, с кем же она могла отправиться на остров. Не думаю, чтобы это был малознакомый мужчина. Вероятнее всего, она доверяла ему. Хотя, может, я и ошибаюсь…

Крымов с тоской отметил про себя, что и Земцова, глядя на Бескровную, превратилась в прежнюю, ставшую для него почти чужой и недосягаемой, Земцову. Та притихшая и разомлевшая от счастья женщина, с которой он провел ночь и которую весь день держал за руку, исчезла… Он не смог удержать ее. И кто в этом виноват? Минкин, скотина…

Глава 11

Лева Бабищев работал официантом в ресторане «Голубой попугай» уже два года и был доволен своим местом. Никто из его знакомых, которых он рекомендовал своему шефу, не выдерживал и недели работы в ресторане и уже спустя неделю увольнялся. И не столько из-за тяжелого физического труда, сколько из-за той психологической нагрузки, того унизительного положения официанта, которое особенно остро ощущалось в таких заведениях, каким был «Голубой попугай». Официанту здесь полагалось сносить все выходки посетителей и угождать им всячески, а потому уважающему себя человеку с нормальной психикой там делать было нечего. Однако Лева вследствие своего низкого уровня умственного развития полагал, что работа официанта в таком дорогом заведении престижна, значительна и перспективна. За способность угодить клиенту ему платили щедрые чаевые, да и начальство время от времени повышало ему жалованье, поэтому за два года работы в «Голубом попугае» ему удалось отложить почти десять тысяч долларов, на которые он собирался купить уже давно присмотренный подержанный «Мерседес». Лева был некрасив, его лицо портил крупный мясистый ярко-розовый нос. К тому же Лева имел широкий и округлый, прямо-таки женский зад, что при его невысоком росте и танцевальной походке сильно смущало девушек. Однако не раз случалось, что в его постели оказывались и очень красивые, просто роскошные женщины, оставленные кем-то по забывчивости прямо в ресторане. Как зонтик или портмоне. Понятное дело, что соблазнительно пьяная и полусонная, пахнувшая вином и духами женщина, позабытая кем-то за столиком, не имела денег даже на такси, поэтому Лева со свойственной ему добротой предлагал ей провести ночь у него. И женщина, обрадованная таким поворотом дела, с радостью соглашалась. Она находилась в таком состоянии, когда мечтают только о подушке, ласковом слове и темной комнате, где все равны, где все хотят лишь одного – успокоиться и уснуть. Их было немало, таких женщин, и все они, рано или поздно снова возникающие на пороге «Голубого попугая», старались сделать вид, что незнакомы с официантом Левой, что нисколько не оскорбляло его. А вот зависть от того, что он никогда не сможет прийти в какой-нибудь ресторан с такой вот красоткой, время от времени и жгла его. И дело не в деньгах, потому что они у него были, а в понимании того, что он, Лева Бабищев, даже если и наденет на себя самый модный костюм и пострижется у самого дорогого парикмахера, все равно останется «уродом» в глазах красивой женщины. «Ты урод, Лева, вот поэтому я и решила с тобой переспать», – сказала ему однажды очень красивая девушка по имени Вероника. В отличие от других женщин, перебывавших у него в постели, эту никто не забывал в ресторане. Она сама, устроив небольшой скандал в кабинке «Голубого попугая», куда ее привел неприятного вида толстый господин в полосатом костюме и пестром вульгарном кашне, бросила его и перешла в другую кабинку, заказала шампанского и целый вечер провела одна, перепробовав все десерты и выкурив почти пачку «Мальборо». После чего неожиданно уснула. Лева, предварительно получив с нее деньги, за руку вывел ее, сонную и ничего не соображающую, из кабинки, когда ресторан уже закрывался, и предложил вызвать ей такси. В ответ она как-то странно посмотрела на него, и тогда он, почувствовав волнение при виде этой соблазнительной блондинки с пышными формами, сказал, что она может провести ночь у него. «Тебя как зовут?» – спросила она, глядя на него и трезвея прямо на глазах. «Лева», – ответил он, останавливая машину и называя свой адрес. «И давно ты здесь работаешь?» – «Уже полтора года». – «Что-то я тебя тут раньше не видела».

И потом всю дорогу молчала. А уже у него дома, выйдя из ванной в его халате, она поцеловала его и сказала, что всю жизнь мечтала переспать с официантом. Она разговаривала с ним на его же языке, и ему было с ней легко и приятно. Они не спали всю ночь, и Лева, держа в объятиях невероятно красивую девушку, никак не мог отделаться от мысли, что тут что-то не так, не мог понять, почему она такая страстная с ним, почему почти до крови целует его и кричит, что ей хорошо, не боясь разбудить соседей. И только утром, когда она, проснувшись, увидела рядом с собой Леву и так откровенно ахнула, как если бы увидела на подушке жабу, он не выдержал и спросил ее, зачем же она согласилась пойти с ним. И тогда она, закрыв руками лицо и отвернувшись от Левы, честно призналась: «Ты урод, Лева, вот поэтому я и решила с тобой переспать». Он так и не понял, расценивать ли это признание как комплимент или же стоит обидеться. Она ушла, оставив ему с усмешкой два доллара «на чай», и потом он долгое время ее не встречал. Несколько раз видел он того толстяка, с которым она приходила в ресторан, и всякий раз тот был с другой девушкой. И вот однажды в обеденное время в «Голубом попугае» снова появилась Вероника. На этот раз она была еще более красива и ослепительна в открытом светлом платье, с распущенными, цвета шампанского, волосами, даже глаза, и те лучились вечерним июльским солнцем. Так, во всяком случае, сказал о ней один из посетителей, пьяный веселый и поэтически настроенный завсегдатай «Голубого попугая». К счастью для Левы, Вероника со своим спутником, которого он еще не успел разглядеть, скрылись в кабине, которую в тот день обслуживал именно он. Непривычно волнуясь, он, раздвинув тяжелые бархатные занавеси, вошел в уютную, освещенную лампой кабинку и положил перед каждым посетителем меню в красном кожаном переплете.

– Лева, привет, – улыбаясь, поздоровалась с ним Вероника и послала ему воздушный поцелуй. Но так, понял он, чтобы ее спутник, довольно приятный молодой человек (смуглый, черноволосый, улыбчивый) во всем белом, не заметил этого поцелуя. – Ты сам подскажи, что заказать, ты же лучше нас знаешь, что посвежее, повкуснее…

Чувствовалось, что у нее в этот день было отличное настроение. Лева посоветовал форель, цыпленка и запеченное яблоко.

– Вот и отлично, еще чашку шоколада, – сказала, обращаясь к своему спутнику, Вероника, откровенно подмигивая Леве. Он так и не понял, что это означало, но на всякий случай тоже улыбнулся ей счастливой улыбкой благодарного любовника.

Время было обеденное, в ресторан набилось много посетителей, и Лева едва успевал разносить подносы с едой. Но где бы он ни был, он то и дело оглядывался на кабинку, за шторами которой находилась Вероника со своим ухажером. Обедали они без вина, быстро. Словно куда-то спешили. Ушли, расплатившись и оставив ему щедрые чаевые, и Лева, глядя вслед Веронике, быть может, в первый раз подумал о том, что и в его жизни была такая вот красивая, хотя и немного странная девушка. И что тот брюнет пусть не думает, что он лучше его, Левы, он еще не знает, как ласкова и нежна была с ним эта девушка, как сладко целовала и какие слова при этом говорила…

Он был очень удивлен, когда увидел Веронику вечером того же дня, но уже в сопровождении другого мужчины. На этот раз Вероника, одетая в темно-синий шелковый костюм, вообще не посмотрела в его сторону и предоставила своему спутнику, молодому человеку с родинкой над верхней губой, самому заказывать ужин. Она не шутила и не подмигивала Леве и казалась серьезной и респектабельной молодой дамой. Лева подумал еще тогда, что это, возможно, ее муж. Уж слишком прямо она сидит на стуле, слишком строг ее темно-синий костюм, слишком мало на ней косметики, слишком спокоен ее спутник. Они вели себя, как давно знающие друг друга, близкие люди, предположим, как муж с женой, заехавшие поужинать в ресторан. Веронику, словом, было не узнать. Она была как кукла – неподвижна, красива и нема. И с какой бы стороны Лева к ним ни подходил, даже не поворачивала головы, чтобы встретиться с ним взглядом. Из чего он понял, что она чуть ли не боится этого господина, которого он принял за ее мужа. Пусть так, подумал он, она всегда может на него рассчитывать. Он никогда не расскажет этому господину ни о том, что она появлялась в «Голубом попугае» с тем противным толстяком, ни с сегодняшним смуглым брюнетом, ни тем более о том, что она, Вероника, переспала с ним, с простым официантом, к тому же еще, по ее словам, с уродом… Это было ее желание…

Ужинали они с шампанским, но Леве показалось, что шампанское пила только Вероника. Ее спутник лишь ел, мало говорил и словно о чем-то думал. В ресторане они провели не больше часа. Большая часть еды оставалась на тарелках, когда спутник Вероники подозвал к себе Леву и попросил счет. И вот тогда он, Лева, бросил на Веронику довольно-таки долгий вопросительный взгляд, будто она могла ответить ему в присутствии этого серьезного господина с родинкой над верхней губой. И она неожиданно ответила ему на этот взгляд тоже долгим заговорщицким или даже извиняющимся взглядом: мол, сам видишь, с кем я, приходится делать вид, что я тебя не знаю, но подожди, как-нибудь в другой раз…

Они ушли, а Лева еще некоторое время сидел в кабинке, на месте неизвестного ему мужчины, и думал о Веронике. Здесь еще пахло ее духами, ее телом, никакие костюмы или платья из плотного шелка не могли заглушить тот соблазнительный и присущий только ей одной запах, заставляющий его, Леву, дрожать всякий раз, как только он чуял его. Ее не было уже, она ушла со своим очередным спутником, но Лева продолжал еще слышать ее голос, те слова, которые однажды оглушили его, заставили задуматься о себе, о женской природе, о том, что и он может вызвать в женщине пусть болезненное, но все равно желание: «Ты урод, Лева, вот поэтому я и решила с тобой переспать»…

Оставшийся вечер он мечтал только об одном – чтобы Вероника появилась в «Голубом попугае» одна, без провожатых, и ему, Леве, было бы позволено отвезти ее к себе домой. Как же он хотел, чтобы повторилась одна из самых странных и счастливых ночей в его жизни! Еще он бы хотел, чтобы однажды Вероника пожаловалась ему на свою жизнь, на то, что ей, к примеру, негде жить или у нее нет денег. Вот тогда бы Лева доказал ей свою любовь, он бы предоставил ей и свою квартиру, и деньги, и все, что только она пожелает, лишь бы она оставалась с ним. Он бы заботился о ней, стелил бы ей постель, мыл в ванне, как ребенка, кормил бы с ложки, расчесывал ей волосы перед сном, помогал одеваться, ходил бы вместо нее на рынок за продуктами, готовил еду… Он так размечтался, что чуть не забыл, что его ждут посетители…

До глубокой ночи мечты о Веронике не оставляли его. Он шел на свой последний автобус и представлял себе, что идет по дороге не один, что рядом с ним идет его любимая, что они ни о чем не говорят, потому что и так все ясно: он любит ее, а она любит его. Может быть, они поехали бы на такси, как в прошлый раз…

Следующий день немного отрезвил его. Он старался даже и не думать о ней. Но, когда проходил мимо кабинки, где она ужинала со своим «мужем», красавчиком с родинкой на лице, сердце у него начинало колотиться… Впервые в своей жизни Лева Бабищев испытывал ни с чем не сравнимое чувство влюбленности. И если поначалу мысли и мечты о Веронике доставляли ему сладкую боль, то теперь он вдруг понял, что с этой болью и с этими мыслями ему стало как будто даже легче жить. Вероника. Где она живет? Стоит ему только узнать ее адрес, как он станет отправлять к ней домой цветы. Если она, конечно, не замужем. Если же замужем, то будет время от времени звонить ей и приглашать к себе. Он позволит ей называть себя уродом, он все стерпит, лишь бы она пришла к нему еще раз… Он чувствовал в ней родственную душу, ведь никто с ним никогда не разговаривал так прямо, так откровенно, как она. Она называла его уродом. Она не солгала ему. И он простил ее. Понял и простил. Ей захотелось почувствовать, как это бывает с уродами. Что ж, это было ее желание.

Прошло несколько дней, и Лева уже почти придумал, как он разыщет ее, как узнает адрес и телефон. Попросит одного своего приятеля со связями, хорошо ему заплатит. Сначала, конечно, узнает фамилию того толстяка, тот вечно разбрасывается своими визитками… Уж он-то наверняка знает фамилию Вероники, к тому же бывает в ресторане как минимум два раза в неделю…

…Лева в специальном помещении переоделся в свою одежду (легкие серые брюки и светлая рубашка), грязную форму официанта сунул в пакет, чтобы дома выстирать и погладить, достал из маленького холодильника для персонала сверток из промасленной бумаги, в котором лежал купленный им еще утром на рынке его любимый свиной окорок, причесался перед треснутым зеркалом и, погасив свет, вышел в длинный темный коридор, ведущий к черному ходу ресторана. Поднялся наверх, где в оранжевом круге от горящего фонаря увидел фигуру человека. Человек отступил в тень, Лева сделал шаг вперед, в центр оранжевого светящегося круга, улыбнулся незнакомцу и тут же получил пулю в голову. Она вошла в лобную кость и залила огнем все вокруг. Лева рухнул на теплый оранжевый асфальт, как мягкий тяжелый куль, подмяв под себя сверток с окороком. От простреленной его головы на асфальт тотчас наплыла темная лужа крови.

Молодой человек приятной наружности с родинкой над верхней губой швырнул пистолет в кусты, снял резиновые перчатки и сунул в карман, после чего быстрым шагом пересек пустой в этот поздний час перекресток с мигающими желтыми огнями светофоров, сел в припаркованную неподалеку машину и медленно поехал по дороге.

Глава 12

Во время поминок, на которых собрались лишь самые близкие люди, Шевкия позвала Таню на кухню, рухнула без сил на стул и закурила.

– У меня самолет в полночь, – вдруг совершенно неожиданно объявила она и сделала глубокую затяжку. – Не могу здесь оставаться ни минуты. Знаю, что так нельзя поступать, что душа Нади где-то тут, в этой проклятой квартире, что она и сейчас смотрит на меня, но, думаю, она понимает меня. В Москве у меня жизнь, здесь же – только смерть… Хитов сказал мне, что приберется в квартире, заплатит по всем счетам и даже попытается найти хороших жильцов, не пропадать же жилплощади. Не смотри на меня так, Таня, Надя умерла, но жизнь продолжается. Откуда я знаю, что ждет меня впереди? Мой муж – художник, для него самое главное – это его картины, выставки… Видишь, он даже на похороны не смог вырваться, у него были дела… Но это для чужих он одержимый художник, живущий в своем замкнутом мире и пишущий оригинальные полотна. Для меня же он вполне нормальный человек, который умеет продавать свою мазню за очень большие деньги, чтобы содержать на них свою бывшую жену и детей. Вот такие дела. Все думают, что я вышла замуж за богатого человека, но это не так. Он дает мне деньги только на самое необходимое, остальное тратит на себя и, повторяю, на своих детей… Он ни в чем себе не отказывает, много путешествует и далеко не всегда берет с собой меня. Но для меня и это жизнь. Кем бы я была, не выйди я за него замуж и не вырвись отсюда? Да я была уже на последнем творческом издыхании, когда он объявился. Мне не хотелось ничего… Таня… И еще…

На кухне появилась женщина, которая помогала Шевкии готовить обед, а теперь подавала приходящим людям еду и мыла посуду. Маленькая, невзрачная, неопределенного возраста – именно таких вот сереньких и безмолвных подруг, как правило, выбирают себе яркие женщины типа Шевкии. Она держала в руках стопу грязных тарелок и от усталости почти бухнула их на стол. Лицо ее раскраснелось, завитки коротких светлых волос повлажнели от пота.

– Ну что, как они там, все идут? – спросила Шевкия у подруги, имея в виду соседей, которых она пригласила на поминки.

– Идут, хотя никогда не знали ее, – пожала плечами женщина. – Но щей еще много, и мяса с картошкой, пусть едят…

Она быстро перемыла тарелки, вытерла их полотенцем и принялась разливать в них горячие, стоявшие на маленьком огне на плите в огромной ведерной кастрюле щи.

– Да, ты права, жизнь действительно продолжается, – вздохнула Таня, – но мне всегда казалось диким, что в день похорон, когда в землю закапывают близкого человека, все знакомые и родственники приходят на поминки, чтобы объедаться. Пьют, едят, порой забывая, где они и по какому поводу собрались. Разве что не поют и не пляшут…

– В этом нет ничего особенного, – возразила ей Шевкия, изящным движением гася в блюдце сигарету и помогая своей терпеливой подруге, с видом великой мученицы раскладывающей по тарелкам мясо, посыпать еду укропом. – Все это очень символично: покойника нет, его, как ты правильно сказала, зарыли в землю, но мы-то еще живы и должны всегда помнить о том, что тоже когда-нибудь отойдем в мир иной, а сейчас надо хорошенько поесть-попить, на помин души… Не стоит делать из этого трагедию.

– Послушай, Шевкия, ну как можно так спокойно говорить о еде на поминках собственной дочери? Может, я чего-то не понимаю?

Таня сказала это, даже не подумав. Сказала и тут же пожалела об этом. Но Шевкию, похоже, этот вопрос нисколько не смутил.

– Брось, она сама себе все это спрогнозировала… Сама себе придумала эту смерть. Ты же ее не знаешь, поэтому тебе трудно представить себе, до чего сумасбродна была Надя, до чего любила все, что имело отношение к смерти… В каком-то смысле моя дочь была склонна к некрофилии, и я даже не удивлюсь, если узнаю, что она сама бросилась с этого обрыва.

– Ты хочешь сказать, что у нее было не в порядке с головой? – напрямую спросила Татьяна, решив для себя, что церемониться с Шевкией не имеет смысла.

– Да нет, ничего такого вроде бы не замечала. Что экзальтированна была не в меру, это да, что эгоцентристка патологическая – тоже да, что эгоистка – это все знали и видели… Что любила больше всех себя – это так, своего отца довела до инфаркта, связалась с его лучшим другом…

– Шевкия, – прошептала Таня, не веря своим ушам. – Не думаю, что тебе сейчас следовало это говорить… Мы же только что ее похоронили!

– Да, я тоже никак не могу поверить в то, что Нади нет, все-таки она была моей дочерью, и я ее по-своему любила. Но когда немного пришла в себя, познакомилась с Хитовым, этим хорошим парнем, то подумала, что это бог его спас от такой жены, как моя дочь. Он бы хлебнул с ней горя! Мужчины порой бывают слепы, как котята. Вот и он ослеп, когда увидел мою дочь. Не спорю, в ней что-то было… Она была по-своему интересна как внешне, так и внутренне, но всегда подчинялась лишь своим желаниям.

– Но почему ты сказала, что она сама могла… броситься?.. Ведь Хитов сумел всех убедить в том, что это было убийство…

– Таня, Хитов очень любил ее, и он не мог допустить мысли, что его невеста способна на такое… Ему так хочется…

– Что хочется? – не понимала Таня.

– Хочется думать, что Надю убили. Что это не несчастный случай, что она не сама так решила, что она, такая значительная и необыкновенная в его глазах, была кем-то убита, понимаешь?

Таня едва сдержалась, чтобы не назвать саму Шевкию сумасшедшей.

– Ты знаешь, что она оставила записку, где написала, что ее убили на Ивовом острове?

– Знаю и нисколько не удивлена. В этом – вся моя дочь. И повторю еще раз – Хитову повезло, что он так скоро остался один. Прожил бы с ней недельку-другую и сам бы стал искать смерти.

Тане вдруг наскучило говорить на эту тему. Ей захотелось уйти. Она встала, чтобы пойти к двери, как в кухню снова вошла подруга Шевкии, на этот раз у нее в руках была салатница с остатками кутьи.

– Таня… И еще… Я тогда не договорила, потому что меня отвлекли… Уже сегодня ночью я улечу, и, возможно, мы никогда с тобой больше не увидимся. Я хотела поговорить с тобой о Каморе.

Таня вспыхнула, как если бы допустила мысль, что Шевкии известно все о ее бессонных ночах, слезах и болезненной любви к Сергею.

– Наташу не стесняйся, она своя, – кивнула Шевкия в сторону своей подруги. – Так вот, бросай Камору, пока не поздно.

Наташа, в отличие от Шевкии более тактичная и понятливая, тут же метнулась к выходу, прихватив по дороге кувшин с компотом.

– Пожалуйста, не надо… – попробовала было уйти от этой темы Таня, но у нее ничего не вышло. Шевкия вдруг резко встала, схватила ее за руку и притянула к себе. Увидев ее лицо совсем близко от себя, Таня отметила, что у нее практически нет морщин, что она очень хорошо сохранилась и что Сергей, в свое время увлекшись ею, наверняка видел в ней прежде всего женщину. В ней было столько красоты, шарма и какой-то женской силы, что сомнения, если когда и были, то сейчас они развеялись…

– Ты хочешь знать, был ли у нас с ним роман? Я тебе скажу. Он мог бы быть. Если бы я этого хотела. Думаю, ты понимаешь меня.

– Вы были любовниками? – не своим голосом спросила Таня, внутренне готовя себя к самому худшему. Глядя на эту роскошную, не похожую ни на кого женщину, Таня почувствовала себя некрасивой и глупой.

– Нет, но он этого хотел. Ты извини, что я делаю тебе больно.

– И?.. – напряглась Татьяна. – Что дальше?

– Ничего. Свинья твой Камора. Как и все мужики. Ты не должна выходить за него замуж. Это очень опасно. Все равно что ходить по заминированному саду. Все вокруг такое красивое, цветущее, но может в любую минуту взорваться, поняла?

– Но я его люблю… – произнесла Таня и вдруг почувствовала, что слова стали для нее какими-то невесомыми, плоскими, пресными, ничего не значащими.

– Как любишь, так и разлюбишь. – Шевкия снова задымила сигаретой. Какая-то необычайно гармоничная, теплая, словно вылепленная из глины, на редкость спокойная, она сидела во всем черном, закинув ногу на ногу, и, разговаривая с Татьяной, смотрела будто сквозь нее, как в будущее… Глядя на нее, хотелось жить просто и ясно, а не так, как сейчас жила Татьяна – сложно, тяжело, невыносимо и непонятно… – Твой Камора ничего собой не представляет, – продолжала невозмутимо Шевкия, пожимая плечами. – Безусловно, он обаятелен, умеет найти нужные слова, чтобы обольстить женщину, чтобы внушить ей любовь, но это всего лишь слова, звук! – И она дунула на сложенную щепоть, которая тут же раскрылась, как цветок – так это делают цыганки, показывая, что деньги унесло ветром. – Фью-у-у-ть!

И Таня, глядя немигающими глазами на Шевкию, вдруг представила себе жизнь без Каморы. Боже, как же ей стало легко! В груди тотчас потеплело, и как будто ее отпустило. Тело расслабилось на какое-то мгновение, пока перед ее мысленным взором снова не возникло такое знакомое, любимое лицо Каморы. Она смотрела на Шевкию, курящую сигарету за сигаретой, и никак не могла поверить, что Шевкия имеет хотя бы косвенное отношение к тому несчастью, что произошло в жизни Татьяны, что она могла быть матерью циничной и эгоистичной Нади, маленькой и злой женщины, любовницы Каморы. Шевкия – сама по себе, Надя – сама по себе. И именно поэтому Татьяна испытала острое желание подойти к Шевкии совсем близко, взять ее за руку и прижаться к ней, чтобы ощутить сочувствие и тепло, исходящие от нее. Тане казалось, что, только находясь рядом с Шевкией, она сможет найти в себе силы разорвать с Каморой.

И вдруг случилось невероятное – Шевкия словно прочла ее мысли, взяла ее за руку и притянула к себе.

– Таня, да не расстраивайся ты так. Камора не стоит твоих слез. Я же все понимаю…

– Что ты понимаешь? – Таня припала к ней и разрыдалась. – Ты ничего не можешь понимать…

– Понимаю, что тебе тяжело, что ты боишься этого брака…

Нет, Шевкия ничего не подозревала. И Таня не знала, рассказать ей о связи Нади с Каморой или нет.

– Успокойся, что случилось, то случилось… – как-то слишком уж загадочно произнесла Шевкия, и Таня вдруг с ужасом предположила, что Шевкия знает о том, что она собиралась убить ее дочь. Или убила? Неужели все знают?..

– О чем ты? – Таня спрятала лицо в руках Шевкии, боясь взглянуть ей в лицо. – Что случилось?

– Это правда, что у Каморы роман с Ларисой? – шепотом спросила Шевкия, и Таня вздохнула с облегчением. Роман с Ларисой! И как ей это только в голову могло прийти?!

– Не знаю, – ответила она уклончиво. – Я уже вообще ничего не знаю…

– Хочешь совет?

– Хочу. – Таня подняла свое мокрое от слез лицо и заглянула в глаза Шевкии. – Хотя нет, не хочу, мне кажется, что я и так знаю, как мне поступить…

– Живи так, как тебе хочется, понятно? – Шевкия высыпала окурки из блюдца и вымыла его. – Надо бы перекусить, а то весь день всех кормим, а сами… Хочешь горячих щей?

– Хочу, очень хочу…

– А выпить? Водочки?

– Тоже хочу.

– Вот и отлично. Успокойся, возьми себя в руки и подкрась лицо. Знаешь, о чем я сейчас подумала? Если бы умерла я, то моя дочь вела бы себя приблизительно так же, как я сейчас. Говорю же, у нее было свое, особое отношение к смерти. И она бы откровенно презирала всех тех, кто пришел бы помянуть меня. Она была слишком эгоистична, чтобы понять некоторые важные вещи. Думаю, она завидовала мне как художнице… Ей никогда не нравилось все то, что я делала, и я знала это. Теми шалями, которые я расписывала для нее, она готова была мыть полы…

– Шевкия!

– Но это правда!

Она разлила по рюмкам водку, поставила перед Таней тарелку горячих щей, маленькую селедочницу с нарезанной кусочками аппетитной жирной селедкой, посыпанной прозрачными кольцами лука.

– Да будет ей земля пухом. – Голос Шевкии дрогнул.

…Таня, вернувшись после поминок домой, легла на диван, укрылась одеялом и уснула. Она давно уже не спала так спокойно и долго, как в этот раз, находясь под впечатлением от разговора с Шевкией. Она знала, что Камора, Миша и Лариса, которые рано ушли, поехали в мебельный магазин. Правильно сказала Шевкия, жизнь продолжается. Это Надя умерла, а Лариса выходит замуж за Мишу, она счастлива, что переезжает к нему и что теперь ей предстоят приятные хлопоты, связанные с замужеством, – покупка новой мебели, стиральной машины, пылесоса, кофеварки…

Ночью Таня проснулась и поняла, что лежит на диване не одна, что Камора спит рядом, укрывшись пледом. Это означало, что она не слышала, как он пришел, как укладывался возле нее, как дышал… Она не чувствовала его, как прежде.

Таня поднялась, перелезла через Сергея и, уверенно двигаясь по комнате в полной темноте, вышла в коридор, зажгла свет и направилась на кухню. Взглянула на часы – было половина первого ночи. Шевкия уже улетела. Значит, за стеной, в опустевшей, осиротевшей квартире, оставался лишь один Хитов. Что он сейчас делал? Спал, уткнувшись в мокрую от слез подушку, убирался? Пил в одиночестве?

Таня набросила на плечи халат и вышла из квартиры. Постучалась в соседнюю дверь. Прошло минуты две, пока она не услышала шаги. Затем Хитов спросил: «Кто там?»

– Это я, Таня.

Он открыл. Тоже в халате, бледный, с красными глазами, смертельно уставший и несчастный, он, увидев Таню, схватил ее за руку, втянул в квартиру и бросился к ней, разрыдался у нее на груди, как ребенок, долгое время ожидавший мать и наконец получивший возможность выплакаться. Она, поддавшись его чувствам, тоже расплакалась у него на плече. Но если он плакал из-за Нади, из-за невозможности вернуть ее, то Таня плакала от жалости к нему, к человеку, так глубоко переживавшему смерть любимой девушки, которая (и он не мог знать этого!) была любовницей другого мужчины, жениха соседки. Какая пошлость!

– Пойдемте выпьем, пожалуйста… Как хорошо, что вы пришли, я тут совсем один, ее мать улетела так быстро, сказала, что у нее дела в Москве… Но я не имею права ее судить, она знает, что делает… Проходите… Извините, что я как ребенок бросился к вам… Пойдемте… А… этот… ваш муж, он знает, что вы здесь?

– Он спит, – ответила она, отмечая про себя, что Хитов не в пример своей невесте думает и о том, как бы этот поздний визит не навредил кому. – Вы не переживайте, все нормально. Ситуация нестандартная, согласитесь, думаю, он все поймет… Знаете, зачем я к вам пришла?

– Нет… – Он стал приходить в себя. – Что-нибудь случилось?

– Да, случилось. Можно я побуду здесь у вас, пока все не утрясется?

– В каком смысле? – Хитов смотрел на нее удивленным взглядом. – Таня, что случилось?

– Я не хочу выходить замуж и боюсь сказать об этом своему жениху.

– Но почему?! Ой, извините, я спросил это, хотя не имею права… Пожалуйста, живите, мне так даже лучше будет. Шевкия оставила мне целый список дел, которые я должен сделать. Кое-что отремонтировать, заплатить за квартиру за полгода вперед, нанять какую-нибудь женщину, чтобы она привела в порядок квартиру, все перемыла, окна там, плиту, ванну, выстирала шторы…

– Почему вы согласились? Ведь это ее дело, Шевкии?

– Я все равно здесь, в городе, мне надо знать, кто убил Надю… Мне нетрудно все сделать, я и квартирантов найду… А вы живите, пока я тут, пока никого нет…

Он посмотрел на нее долгим взглядом, и она поняла, о чем он думает. Когда человеку плохо, самый лучший способ отвлечь его от собственного горя – обратить его внимание на чужую беду. Хитов смотрел на нее с благодарностью, и Таня растрогалась.

– Я могу постелить вам в любой комнате, где только захотите.

Она спросила себя, интересно, в какой комнате занимались любовью Камора с Надей? Наверно, в спальне, на широкой кровати Шевкии, где могло поместиться шесть человек, если не все восемь.

И тут же другая мысль обожгла ее – ведь она просила помощи и защиты у человека, которому они с Мишей вынесли приговор, которого решили подставить, взвалив ответственность за убийство Газановой на него. Теперь все вспомнят, что на острове в день убийства видели человека с родинкой над верхней губой.

– Послушайте, Хитов, а как вы бы себя повели, если бы узнали, что ваша невеста, с которой вы уже живете в одной квартире, спите вместе, едите… Словом, вы меня поняли… Так вот, как бы вы себя повели, если бы узнали, что она изменяет вам с вашим соседом? Что бегает к нему ночью, пока вы спите… Причем живете вы с ней в вашей квартире…

– Выгнал бы ее, – пожал плечами Хитов с видом человека, который не понимает, как можно задавать подобный вопрос, ответ на который очевиден. – Вместе с вещами… прямо на лестницу…

– А с соседом что сделали бы?

– Ничего. Он-то здесь при чем, если она сама к нему бегает. Ненавижу таких женщин… А почему вы об этом спрашиваете?

– Мой жених, Сергей, живет у меня, а сам бегает к соседке… ночью… Думает, что я ничего не вижу и не слышу… Мне кажется, что у меня скоро кончатся силы, что я умру… Разве так можно?

– И как долго это продолжается?

– Почти месяц, – не моргнув глазом ответила Татьяна. – У нас свадьба на носу… Он возвращается от нее под утро, от него пахнет этой женщиной…

– И вы еще раздумываете, как поступить? Я могу помочь вам в случае, если понадобится физическая сила… Ну, если он вздумает распускать руки…

Он окончательно пришел в себя, этот москвич, этот близорукий жених погибшей художницы-неудачницы, вот только не понял, что Камора бегал к его невесте… И еще – он не чувствует приближающейся опасности.

Таня поблагодарила его кивком головы и решительно направилась к двери. Она вошла в свою квартиру и сразу поняла, что Камора не спит. В кухне горел свет, пахло табаком.

Таня, даже не заглядывая в кухню, распахнула дверь в спальню, зажгла лампу и принялась вытряхивать вещи Каморы из шкафа. Много вещей, большая часть которых была куплена ею, Татьяной. Ей так хотелось, чтобы у ее будущего мужа были красивая одежда, обувь… Но он все равно продолжал носить отвратительные желтые и пестрые, попугаечной расцветки, галстуки…

– Э-эй! Полегче на поворотах! – Камора уже стоял в дверях. В смешных клетчатых трусах и белых спортивных носках. В зубах его была зажата сигарета. – Ты чего это, взбесилась?

– Быстро собрал все это барахло и вон отсюда! – сквозь зубы процедила Татьяна и, со злостью выдернув сигарету, швырнула ее на ковер и растоптала. – Быстро, ты понял? Если ты этого не сделаешь, я позову Хитова, и он тебе поможет…

– Ты, дура, ему все рассказала?

Таня развернулась и со всего размаху ударила его кулаком по лицу, не глядя. Затем наотмашь ладонью по носу. Камора стоял, пораженный тем, что происходит, и, казалось, не чувствовал ни боли, ни того, что с подбородка уже капает кровь…

– Считаю до трех!..

…Было уже восемь утра, а она все сидела в кухне за столом и спрашивала себя, почему не поступила так раньше. Спрашивала, но не находила ответа. Затем встала, включила электрический чайник и приготовила себе бутерброд с маслом и колбасой. Это был самый вкусный бутерброд в ее жизни!

Глава 13

На улице стояла невыносимая июльская жара, в машине было душно, но, когда Крымов включил кондиционер и салон стал наполняться прохладным воздухом, обе женщины, Бескровная и Земцова, запротестовали.

– Выключи, а то простудимся… – сказала Юля, похлопав Крымова по плечу. – И вообще мы зря сделали, что взяли тебя, Татьяна, – она оглянулась на Бескровную, – с собой… Родишь еще, чего доброго, на этом чертовом острове…

Крымов, услышав это «мы», немного успокоился.

– Таня, послушай, мы здесь все свои. Что случилось у тебя с Минкиным? – спросил он.

Таня с Земцовой переглянулись. Минкин не мог рассказать Крымову о том, что произошло в его семье. Откуда он знает? Догадался по поведению обеих женщин?

– А ты сам спроси у него, – отвернувшись к окну, произнесла Татьяна.

– Я могу только догадываться. Но ты уверена, что…

– Уверена. – Она не дала ему договорить. – Уверена, что на мужчину полагаться нельзя, даже если этот мужчина по-своему и любит тебя, и хочет, чтобы ты родила ему ребенка. Мужчина слишком многого хочет от жизни – и семью сохранить, и гулять на стороне… Ему, видите ли, разнообразие требуется, чтобы он себя постоянно мужиком чувствовал. Нам, женщинам, тоже не мешало бы каждый месяц менять партнеров, от этого кровь обновляется, блеск в глазах появляется, да и муж будет любить тебя сильнее…

– Ты знаешь это из собственного опыта?

– Да. Представь себе. И вообще, Крымов, я очень люблю и уважаю тебя, поэтому не хочу, чтобы мы сейчас поссорились… Я слишком зла на Минкина, и мне не хотелось бы, чтобы ты попал под горячую руку, понимаешь?

– Сначала проверь, действительно ли все так страшно, как ты думаешь. Может, произошло какое-то недоразумение? Я понимаю, что не имею права вмешиваться в вашу личную жизнь, но я знаю, что Виталий очень тебя любит, да это же видно, наконец!

– Я сама за нее расстроилась, – с горечью заметила до этого молчавшая Земцова. Она достала платок и теперь промокала выступивший на лице пот. В машине было нечем дышать. – Ладно, Крымов, включи кондиционер, но только минут на пять, а то мы сейчас расплавимся… Нет, Бескровная, тебе действительно не стоило с нами ехать. Чем ближе мы подъезжаем к Волге, тем мне все неспокойнее за тебя…

– Подумаешь, рожу на острове. Вы, двое взрослых людей, неужели не примете роды?

– Примем, – заверил ее Крымов, он готов был на все, чтобы и у Бескровной, и у Земцовой поднялось настроение. – И все-таки, Таня, может, не все так безнадежно?

– А ты видел, какими глазами он смотрит на меня? У него же на лице все написано…

– Ты нападаешь на него, он защищается, к тому же он слишком напуган тем, что произошло… Хотя я же не знаю, что на самом деле произошло…

– Ему девушка позвонила, сказала, что они больше не будут встречаться, – с трудом ответила Татьяна.

– Может, перепутали номер телефона. Знаешь, как часто это бывает?

– Знаю, – отмахнулась от него Таня. – Но она его по имени назвала. Я не верю в такие совпадения, и ему потребуется вывернуться наизнанку, чтобы доказать мне, что он незнаком с этой девицей…

– Хорошо, тогда давай рассуждать логически. Твой муж, Татьяна, очень красивый мужик, согласись… Ладно, сейчас можешь не соглашаться. Вот и представь себе. Допустим, у него была связь с девушкой.

– Давно уже представила…

– Ладно, не кипятись… Подумай, разве девушка может сама, по собственной воле, бросить твоего Минкина? Он и собой хорош, и щедрый, денежки у него водятся… Да не смотри ты на меня так, я же просто рассуждаю. Абстрагируйся, наконец!

– Может, ее муж неожиданно вернулся из длительной командировки, а она не ожидала… Закрутила роман с Минкиным, а тут он приехал… Она испугалась и дала Виталию отбой, – ожила Татьяна.

– Еще варианты имеются?

– Нашла себе более красивого мужика, более богатого… – неуверенным голосом произнесла Бескровная.

– Таня, из-за этого такого мужчину, как Минкин, не бросают… Его хотя бы держат в запасе, уж поверь мне, – неожиданно сказала Земцова.

Крымов бросил на нее удивленный взгляд – ему не понравилось, каким уверенным тоном это было сказано.

– Между прочим, она права, – тем не менее, согласился он. – Хотя есть и еще один вариант, самый, на мой взгляд, правдоподобный и объясняющий этот звонок…

– И какой же? – вяло спросила Татьяна. – Она встретила принца на белом коне?

– Может, и не принца, но холостого мужчину, это точно. Холостого и, главное, перспективного, понимаешь?! С которым, в случае удачи, шутки плохи. И резервным любовникам там делать нечего. Холостой и богатый мужчина – мечта каждой незамужней женщины. И она сделает все, чтобы не допустить ошибки. Никаких компрометирующих связей, звонков, встреч… Все должно быть чисто.

– А почему ты решил, что она не замужем? – спросила Земцова.

– Я всего лишь предположил. Если же она замужем, тогда тем более она никогда бы не бросила Минкина.

– Не бросила бы, – эхом отозвалась, задумавшись о чем-то своем, Земцова.

– Вы думаете, мне легче от того, что эта девица нашла себе богатого и перспективного жениха и бросила Минкина?

– Ты еще скажи, что тебе обидно за него… – попробовал пошутить Крымов, и ему это, как ни странно, удалось. Таня улыбнулась.

– Крымов, ты потрясающий, честное слово… Еще пять минут тому назад я собиралась разрыдаться на плече у Земцовой, а теперь мне стало легче… Уж не знаю, почему, но все равно легче…

– Может, на радостях простишь Минкина?

– Простить? Ну уж нет… Об этом даже и не мечтайте. Если же он тебе будет в жилетку плакаться, придумает какую-нибудь идиотскую версию этого звонка, ты ему так и передай…

– Сама передашь, я за него и так расстроился… Вон и Земцова раскисла, я же вижу, как на нее повлиял твой рассказ… Она сидит теперь и думает, что и я тоже такой же…

– Нет, Крымов, – вздохнула Юля, – ты гораздо хуже, опаснее, хитрее…

– Девочки, мы приехали. Вот он, «континент»…

Они вышли из машины на ровную площадку, где стояло несколько машин, Крымов показал им небольшой спуск, который вел в ивовые заросли, а оттуда уже на сам полуостров.

– А вон там, на противоположной стороне, как видите, довольно большая возвышенность, там и находится тот самый обрыв… Все заросло кустами, деревьями… Предлагаю сначала подняться на обрыв, откуда сбросили девушек, а потом уже спустимся на сам остров, осмотрим его, а позже сфотографируем место, где были обнаружены трупы… В принципе все как будто рядом… Жалко только, что народу полно, видите, сколько машин?

Снизу, с полуострова, доносились крики и визг детей, плеск воды. Бескровная подошла к спуску и взялась за руку Крымова.

– Ладно, пошли… Ты уж держи меня… Я не знала, что здесь так круто… Хорошо еще, что земля сухая, не поскользнусь…

Они спустились на небольшой и неровный участок земли, поросший травой, потом Крымов повел их тропинкой круто вверх, по склону, до той смотровой площадки, откуда открывался красивый вид на Волгу.

– Как вам Шевкия? – спросила Земцова по дороге. – Странная она, правда?

– Красивая, – добавила Бескровная. – Ей не дашь ее возраст… А Хитов как убивался, бедолага. Вот, спрашивается, откуда такая уверенность, что его невесту убили? И тот факт, что он приехал в день смерти Нади…

– Между прочим, у него нет алиби, – заметил Крымов. – Приехал, убил невесту, потом пришел к нам и попросил, чтобы мы раскрыли это убийство. А чтобы все поверили в то, что это действительно убийство, а не несчастный случай, решил убить еще одну девушку. Спрашивается, зачем?

– Так мог поступить человек с больной психикой. Другого объяснения этому нет, – ответила Земцова.

– Согласна. – Бескровная, тяжело дыша, поднималась на гору. – Больных людей сейчас много…

– Какие еще версии?

– Кто-то из их компании.

– Они все постарались обеспечить себе алиби. Покрывают друг дружку. Словно знают, кто ее убил. Если ее убили, конечно.

– Не такая это простая история, как может показаться с самого начала, – сказал Крымов. – И еще эта записка, написанная рукой жертвы. Нора подтвердила, что это именно почерк Газановой?

– Да, подтвердила, у нее были образцы ее почерка – записная книжка, какие-то записи в блокноте…

– Зачем она ее написала? Что, знала заранее, что ее убьют на этом острове? Боже мой, какая красота…

Они все трое замерли на ровной и залитой солнечным светом поляне, с которой открывался потрясающий вид на Волгу, Ивовый остров и дальние, плавающие в дрожащем, раскаленном воздухе маленькие зеленые островки. Внизу кишел разноцветными пятнами купальников, мячей и надувных матрацев длинный песчаный пляж.

Раздался телефонный звонок. Таня привычным движением достала из сумочки телефон.

– Слушаю… А… Это ты… Минкин, не звони мне больше, хорошо? Мне нельзя волноваться. Я стою тут, на самом верху обрыва, и могу в любой момент сорваться вниз… Все, отбой.

Она, стараясь не смотреть на Земцову и Крымова, сунула телефон обратно в сумку.

– Знаете, что я думаю? – сказала она, подходя к краю поляны и заглядывая вниз. – Что находящийся в здравом уме человек никогда не упадет отсюда… Разве что его подведут к обрыву, чтобы полюбоваться видом… Предположим, мужчина подводит женщину к самому краю, говорит ей что-то на ухо, целует ее… Она и предположить не может, что он сейчас столкнет ее… Но с Газановой такого не могло произойти – у нее на острове не было пары. Ей не с кем было целоваться. Ее жених в этот момент, если верить его словам, был в городе и ждал ее возвращения.

– Или же он поехал с ними на этот остров, – вдруг сказал Крымов. – Он был с ними, понимаете? И убил ее. И все это знают, но молчат. Может, он заплатил им за молчание. Либо на острове произошло нечто из ряда вон, раз все молчат как воды в рот набрали… Ну поймите, не может быть случайностью, что Хитов появился в Саратове как раз в тот день, когда убили Газанову.

– Я тоже так думала, – отозвалась Земцова. – До тех пор, пока не убили эту девушку, Веронику.

– Она вообще может не иметь к убийству Газановой никакого отношения. Совпадение. Тем более что Газанову-то никто не насиловал.

– Может, и не насиловал, но контакт с мужчиной у нее был, – неожиданно для всех сказала Земцова. – За несколько часов до смерти.

– Ты знала это и никому ничего не сказала? Но ведь Чайкин… Он ничего такого не говорил, с чего ты это взяла? – удивилась Бескровная. – Откуда такая информация?

– Ниоткуда. Точнее, вот откуда, – и Земцова постучала пальцем по лбу. – Понимаете, я постоянно думаю об этой Наде, о том, чем она занималась здесь, поджидая своего жениха. Все эти звонки в Москву, она торопила его… Зачем? Мы все почему-то предполагали, что она чего-то боялась, что ей мог кто-то угрожать, а мне думается, что она звонила Хитову в Москву и торопила его, потому что не была уверена в себе…

– Думаешь, она закрутила роман с кем-то из этой компании?

– Не уверена. Скорее всего, нет. Это было бы слишком просто. Эти люди были ее средой, окружением на то время, что она оставалась без Хитова. Представьте себе, приехала девушка в Саратов, сидит одна в пустой квартире… познакомилась с соседкой, Таней Орешиной, которая в свое время дружила с ее матерью. Шевкия наверняка рассказывала Наде о Татьяне. У Татьяны – свой круг: жених Камора, подружка Лариса, двоюродный брат Михаил…

– Подожди, ты ушла в сторону… – напомнила ей Бескровная. – Ты сказала, что у Газановой был контакт с мужчиной за несколько часов до смерти. Ты все это выдумала?

– А почему бы и нет? Больше того, я предлагаю выдать эту мою выдумку за правду, объявить каждому из этой теплой компании в отдельности, что нам известно о любовнике Газановой, что экспертиза установила, что она находилась в близости с мужчиной за несколько часов до смерти… Поверьте, это будет довольно интересный эксперимент, посмотрим, как будут они себя вести, что говорить… Особенно тот рыжий, Камора…

– Почему именно он? – спросил Крымов. – Потому что рыжий, темпераментный?

– Да потому что он живет вместе со своей невестой Орешиной буквально через стенку от квартиры Шевкии.

– Этого, ты полагаешь, вполне достаточно для того, чтобы закрутить роман? – спросил Крымов с усмешкой.

– Да нет, конечно, но попробовать-то можно…

– А как же Хитов? – возмутилась Таня. – Они же обязательно расскажут ему обо всем… О результатах экспертизы, о том, что его невеста была ему неверна. Нет, Земцова, так нельзя. Нельзя играть на чувствах других. Представь себе, что станет с Хитовым, когда он это узнает? Он же так переживает…

– Вас послушать, то получается, что Надя Газанова бросилась с обрыва сама.

– Почему это?

– Да потому. Этот не виноват. Эти тоже не виноваты. Никто не виноват. Все просто ангелы, а девушка, между прочим, разбилась, как фарфоровая кукла. И мы были у нее сегодня на похоронах. Эти люди, эта компания – осиное гнездо. Мы ничего не знаем об их отношениях. Действительно ли Камора был и есть жених Тани Орешиной. А эта девушка, Лариса Холод – давно ли она встречается с Обшицером? Почему на похоронах они стояли парами? Испугались?

– Нормальная реакция людей на смерть близкого…

– Да какая она им близкая? Все это – чушь собачья. Они покрывают кого-то. Возможно, ты и прав, Крымов, и Газанову убил сам Хитов.

– Мы будем спускаться вниз, на сам остров?

– Слишком жарко. Ты возьми образцы почвы для экспертизы… Думаю, нам не стоит спускаться на пляж, на то место, где были обнаружены трупы… На Тане вон лица нет… Сделай все поскорее и возвращайся. Дай нам ключи от машины.

Земцова с Бескровной вернулись к автомобилю.

– Включай кондиционер. Нет сил… – Таня забралась в салон и вытянулась на заднем сиденье. – Знаешь, я бы на месте Минкина тоже завела бы себе любовницу… то есть любовника. Словом, ты меня поняла… Посмотри только, на кого я похожа! Квашня! Уфф… Знаешь, Юля, у меня не выходит из головы и тот факт, что пятеро молодых людей отправились на остров в такой ненастный день и что никто из них не попытался отговорить остальных от поездки – все-таки дождь, туман… Не лучшее время для пляжных развлечений… Кому принадлежала инициатива этой поездки?

– Кажется, поездку предложила Орешина, – ответила ей Земцова. – Что сразу же отметает версию о том, что ее жених являлся любовником Газановой. Напротив, она сделала бы все возможное, чтобы Камора и Надя пореже виделись и тем более на природе…

– Получается, что уж, во всяком случае, четверым эта поездка должна была доставить удовольствие: Лариса с Михаилом, Камора с Таней Орешиной, и только Надя оставалась там без пары… Или же с ними был Хитов? Ничего не понимаю. Мы переливаем из пустого в порожнее.

– Значит, там был кто-то еще. Пить хочешь?

– Умираю, как хочу.

– Что будешь делать с Минкиным?

– Ничего. Его для меня не существует. Я вообще забыла о нем.

– Не знаю даже, что тебе посоветовать.

– Да разве здесь можно что-то посоветовать?

– Ты видишь, каким стал Крымов? Как шелковый. Такой спокойный, домашний, родной… А вдруг и ему вот так же кто-то позвонит…

– Кстати, о звонке. Может, это пошло и вульгарно, не знаю, но я хочу посмотреть на эту девицу. Просто посмотреть, и все.

– Зачем?! Ты что?!

– Давай позвоним ей, а? – Таня жалобно посмотрела на Земцову. – Ну, пожалуйста…

– Ты знаешь ее номер?

– Я записала его на всякий случай в свой телефон.

– И что? Собираешься ей позвонить?

– Собираюсь. Вот только не знаю, как встретиться с ней… Как устроить встречу…

– Это делается не так. Надо позвонить Корнилову и попросить выяснить фамилию абонента, адрес… Тебе самой не надо ей звонить, она же все равно никогда не согласится встретиться с тобой, ей, судя по всему, не нужны сложности.

…Когда Крымов вернулся с полуострова, возле машины он увидел лишь Земцову.

– Что случилось, у тебя такое лицо… Таня рожает?

– Хуже… – Несмотря на сильную жару, Юля была бледная, а взгляд выдавал неописуемый страх. Она вся дрожала. – Ты представить себе не можешь, что произошло, пока тебя не было…

– Где Бескровная? – спросил Крымов.

– Она в машине. Лежит…

– Ей плохо?

– Сейчас и тебе будет плохо… Крымов, я даже не знаю, как тебе сказать…

– Да в чем дело? Что случилось? Вы здоровы?

– Да… Понимаешь, та девушка, что позвонила Минкину и из-за которой Таня уходит от него, знаешь, кто она? Вероника. Та самая Вероника Позднякова, которую изнасиловали и убили здесь ночью… Мы пробили ее номер…

Глава 14

– Таня, я понимаю, что вы не настолько хорошо знали погибшую Надежду Газанову, чтобы быть в курсе ее личной жизни, но хотя бы то, что у нее в Москве был жених, не являлось тайной для вас, ведь так?

Крымов привез находящуюся на грани нервного срыва Бескровную на квартиру Орешиной по ее же просьбе. «Я должна отвлечься, не могу думать о Минкине, о том, что это он изнасиловал и убил Веронику. Тем более что это просто не может быть правдой. Минкин провел ночь, когда убили Позднякову, дома, в постели. Если только он, конечно, не усыпил меня… Я с ума сойду, если останусь дома одна… Пожалуйста, позвони Орешиной и предупреди о моем приезде».

И вот теперь обе Татьяны сидели на кухне и пили чай. Бескровная смотрела на Орешину и думала о том, что вот в жизни этой молодой женщины все как будто правильно, все в порядке, она невеста Каморы и собирается в скором времени выйти за него замуж. Она спокойна и уверена в завтрашнем дне. Ей есть где жить, где спать и чем питаться. Она уже не одна. Камора, насколько Бескровная была проинформирована, живет в этой же квартире. В жизни же самой Бескровной наступила черная полоса. Мало того что ее муж изменил ей в пору ее беременности, так еще оказалось, что он был связан с девушкой, которую накануне изнасиловали и убили на Ивовом острове. Теперь Бескровной надо по новой вить гнездо, обустраивать свой быт, зарабатывать деньги на себя и ребенка… Все разрушил один-единственный звонок по телефону.

– Все знали о существовании этого жениха, хотя Надя особенно и не распространялась об этом. Упоминала при случае, но не больше. Показывала как-то его фотографию.

– Как она относилась к своему жениху? Любила его? Вам ничего не известно об их отношениях?

– Я как-то не задумывалась об этом, но ведь она же собиралась выходить за него замуж… – осторожно заметила Орешина. – Уже это как бы предполагает определенные отношения…

Таня Орешина смотрела на сидящую перед ней беременную Бескровную, такую на вид умиротворенную, даже красивую в своем приближающемся материнстве, и думала о том, что она, Орешина, и сама могла бы очень скоро забеременеть от Каморы и спокойно ждать появления на свет их ребенка. Но судьбе было угодно распорядиться иначе – теперь в ее жизни не осталось ничего, кроме ощущения пустоты и какой-то невесомости. Все в ее жизни разрушилось, рухнуло с приездом этой Газановой. Камора на глазах превращался в самого настоящего дьявола…

– Камора… Извините, Сергей Камора живет с вами? Мне кажется, мы сейчас дома одни?

И тут Таня Орешина неожиданно для себя произнесла:

– Нет, уже не живет… – И плечи ее судорожно затряслись. – Я его выгнала… Наверное, я схожу с ума, раз говорю вам об этом, но понимаете… Я же должна кому-то признаться… Миша не в счет, он мой брат, к тому же он не верит мне. А мне очень важно, чтобы мне кто-то поверил. Я не убивала Надю.

На кухне стало очень тихо. Бескровная тотчас забыла Минкина и даже свой страх перед преждевременными родами. Она выпрямилась на стуле, как бы готовясь к очень важному разговору. Она смотрела на жалкую в своем паническом страхе Орешину и не могла взять в толк, зачем эта девушка произнесла эту страшную для нее фразу. Она что, сошла с ума?

– Таня, вы успокойтесь. Налейте мне еще чаю… У вас есть колбаса или сыр? Я ужасно хочу есть. Понимаете, постоянно что-то жую, как корова. Посмотрите, какая толстая стала, и все равно постоянно ем…

– Конечно, есть. И сыр, и колбаса, и суп, и котлеты, будете?

– Да. Если можно, всего понемногу.

Таня метнулась к холодильнику и принялась доставать еду. Поставила в микроволновку чашку с супом.

– Таня, а почему вы думаете, что вас кто-то подозревает в убийстве Нади?

Орешина, не переставая хлопотать, накрывая на стол, заговорила. Ее словно прорвало:

– Она приехала, и все вокруг нее завертелось. Все словно посходили с ума. А ведь в ней ничего особенного нет. Она даже на мать свою не похожа. Вот Шевкия, это да, интересная женщина. С ней есть о чем поговорить. С ней даже помолчать можно. Она приятная, теплая, живая. А эта… Но не скрою, мне она сначала тоже понравилась. Какая-то сильная внутри, независимая, как человек, который может прожить один, сам с собой, понимаете? Вот я не такая. Может, я скоро и стану такой, но я никогда не хотела быть независимой. Независимая, значит, ни от кого не зависит. А я очень хотела быть с Каморой. Я его очень любила. Придумывала, как бы его оправдать…

– Они были любовниками: Надя и ваш жених?

– Это не то слово! – горячо воскликнула Таня. – Они были больше, чем любовниками. Вернее, и любовниками их назвать было трудно… Они были как воры. Но воры, которые воруют среди бела дня и на глазах у всех… всех… Вы понимаете, я проснулась однажды и поняла, что Сережи рядом нет. Я обошла всю квартиру, везде заглянула, думала, что он курит на балконе… Но его не было нигде. И знаете, почему?..

Бескровная вспомнила их недавний разговор на Ивовом острове, когда Земцова предложила провести эксперимент и объявить всем членам этой компании, что у Газановой был любовник. «Ты сказала, что у Газановой был контакт с мужчиной… Ты все это выдумала?» – «…я предлагаю выдать эту мою выдумку за правду, объявить каждому из этой теплой компании в отдельности, что нам известно о любовнике Газановой… это будет довольно интересный эксперимент, посмотрим, как будут они себя вести, что говорить… Особенно тот рыжий, Камора…» – «Почему именно он?.. Потому что рыжий, темпераментный?» – «Да потому, что он живет вместе со своей невестой Орешиной буквально через стенку от квартиры Шевкии». – «Этого… вполне достаточно для того, чтобы закрутить роман?» – «…Нет, конечно, но попробовать-то можно…»

Земцова как в воду глядела! В самую точку попала!

– Понимаете, Таня, нам с самого начала было известно, что у Газановой за несколько часов до смерти был контакт с мужчиной… Экспертиза показала…

– Да? – ахнула, не в силах справиться со своими чувствами, Орешина. – Вы все знали?

– Мы только не знали, кто именно ее любовник.

– Это он, он, Камора… Он бегал к ней каждую ночь, наверняка зная, что я не сплю и страдаю… Я просто умирала от боли… А он… он продолжал делать вид, что ничего не происходит. Камора – садист! – И Таня принялась нарезать толстыми ломтями колбасу. – Это он… Но я все равно не убивала ее. Хотя… хотела… Но за это ведь не могут посадить в тюрьму?

Она подняла на Бескровную заплаканные глаза.

– Вы хотели ее убить, – поняла вдруг Бескровная. – И вы предложили эту поездку именно для этого.

– Да. Хотела. И я рассказала об этом брату.

– Как именно вы собирались это сделать?

– Отравить. У меня есть яд. Хотела подсыпать в ее стакан с вином или чаем… Потом поняла, что это хлопотно… опасно… Но когда она исчезла, а потом ее нашли мертвой, Миша подумал, что это я столкнула ее. Понимаете, никто толком не знает, где и кто собирал хворост… Был туман, мы перемещались по острову… Сначала были в одном месте, потом в другом… Нам казалось, что мы постоянно на виду друг у друга. И только Нади не было. Я-то смотрела на Камору, мне важно было, чтобы он не исчез из поля моего зрения, чтобы они не скрылись с ней вдвоем… Хотя однажды было такое, что все куда-то ушли… Может, и были рядом, так туман же…

– А посторонние были на острове?

Тут Таня Орешина вспомнила придуманный братом план и подумала, что ничего страшного не случится, если она скажет о мужчине с родинкой. Мало ли мужчин с родинкой. И Хитов здесь ни при чем. Она и так, поддавшись чувствам, много чего рассказала этой беременной и ужасно обаятельной Бескровной.

– Да, конечно, были. Кто-то ходил, какие-то рыбаки… Кажется, я видела мужчину с родинкой на лице…

– А Хитова среди вас не было?

– Хитова? – искренне удивилась Таня. – Не было. А почему вы спрашиваете? А… Поняла. Потому что он приехал как раз в день ее смерти… Знаете, может, и был. Но не с нами. Предполагаете, что это он мог убить Надю? Из ревности? Думаю, что из ревности может убить кто угодно. Теперь-то я это хорошо знаю. Рассудок не выдерживает такой подлости, руки так и чешутся… И сам себя уже не помнишь…

– Это верно, – вдруг сказала Бескровная. И тут же спохватившись, что сказала лишнее, добавила: – Подобные убийства совершаются, как правило, в состоянии аффекта, когда человек не в состоянии контролировать свои чувства.

– Но разве человек, совершивший убийство, может не помнить об этом? – уже совершенно выдавая себя с головой и признаваясь в своих страхах, спросила Татьяна.

– Бывает и такое… Вы думаете, что столкнули Газанову и забыли об этом? – спросила Бескровная прямо.

– Да, – Орешина закрыла лицо руками. – Я постоянно об этом думаю. Ведь это же я, я придумала эту поездку… в туман, в дождь, мне было все равно… Причем я знала, что они все со мной согласятся. Потому что тогда у Каморы будет возможность побыть наедине с Надей, а моя подруга, которая влюблена в моего двоюродного брата, увидит Мишу… Вы знаете, они теперь вместе… Сейчас у всех все хорошо, кроме меня. Я же выгнала Камору. У меня накануне был разговор с Шевкией. Она сильная женщина, добрая, она мне и рассказала о том, как Камора домогался ее, а она не согласилась. Мне сначала было больно, но потом вдруг отпустило, и я захотела освободиться от него. Совсем… Все произошло быстро… Как ампутация… Еще побаливает, но все равно жить стало легче.

– Ампутация? – Бескровная согласилась кивком головы. – Ампутация – радикальное средство… Пожалуй, вы правы…

Она вдруг испытала желание тоже рассказать о собственной беде своей тезке, но вовремя одернула себя. Вот удивится Орешина, когда узнает, что муж сидящей перед ней сотрудницы частного сыскного агентства, находился в связи с убитой этой ночью Поздняковой. Хотя вряд ли Орешина знает об этом убийстве. И вдруг Бескровной стало и вовсе не по себе. А вдруг Минкин встречался с Вероникой не как с женщиной, а как с человеком, который мог вывести его на убийцу Газановой… Может, он, узнав что-то о готовящемся убийстве, решил помочь ей, Тане, своей жене, и познакомился с Вероникой, связанной каким-то образом с убийцей… Какая чушь! Она готова была крикнуть это, настолько собственная мысль показалась ей абсурдна! Однако мысль, еще более абсурдная и страшная, прочно засела у нее в голове: Веронику изнасиловали, и, взяв образец спермы Минкина, будет нетрудно выяснить, не с ним ли она была перед смертью… Для этого достаточно только взять нижнее белье Виталия и отвезти Норе на экспертизу. Боже, какой кошмар!!! Вот все будут в шоке в агентстве, если окажется, что Минкин – убийца…

…Возможно, она сидела сейчас напротив убийцы Газановой, но скорее всего, Орешина была ни при чем. Да, она хотела убить Надю, свою соперницу, но не смогла или не успела. Но и столкнуть не могла – тогда кто-нибудь да заметил бы исчезновение обеих девушек – и Нади, и Татьяны. Неужели Хитов? Тем более Орешина только что сказала, что видела на острове мужчину с родинкой на лице.

– Этот мужчина был похож на Хитова?

– Не знаю… Ведь я же видела его, когда он приехал из Москвы, – решила она очистить совесть и оставить в покое несчастного жениха Нади. – Я бы узнала. Нет, не думаю, что это был он… Тот, другой, рыбак, был постарше…

– И тоже с родинкой?

– С родинкой.

– Таня… Расскажите про записку, ту жуткую записку, в которой говорится про убийство на Ивовом острове. Надя не могла знать, что ее убьют… Она что, была написана Надей под вашу диктовку?

– Да, было такое… Я и забыла. Дело в том, что первое время, когда мы все встречались у Нади дома, мы играли в буриме, пили вино и писали эти смешные и невинные записки… А потом я предложила другую игру. То же самое буриме, но только длинное, на больших листах, и чтобы была тема. Многие предлагали тему. Например: «Я выхожу замуж». Но на эту тему Камора писать отказался, сказал, что это пошло, скучно и неинтересно. Предложил другую тему: «Я выпил ящик красного вина». Мы тогда были уже все порядком пьяны, нам стало весело… Все расхохотались, но и только. И тогда я предложила написать на тему «Меня убили на Ивовом острове»… Я не знаю, откуда появилась эта тема, словно кто подсказал мне ее… Думаю, я и поездку эту предложила, потому что хотела убить Надю где-нибудь в таком месте… не дома… Вы не поверите, но именно Надя сказала, что вот эта тема самая оригинальная, что она будет играть… Раздала всем бумагу, ручки, но играть никто не стал, хотя все написали эти слова… Не думаю, что кто-нибудь запомнил это. Я была самой трезвой, я следила за Каморой, а потому не хотела много пить… Словом, я собрала эти листки и отнесла к себе домой. Надин листок я оставила себе, а остальные сожгла. Понимаете, словно сам дьявол подталкивал меня к этому преступлению…

– Да уж… – У Тани мороз пошел по коже. – Тогда ответьте мне еще на один вопрос… В тот день, когда вы все были в агентстве и мы беседовали с вами… – Она чуть не проговорилась о том, что на острове в тот вечер была убита еще одна девушка, Вероника, но вовремя остановилась. – Мне необходимо выяснить, где вы все провели вечер после того, как мы встречались с вами в агентстве…

– Как где? Дома, конечно.

– Как именно? Камора был с вами?

– И Камора, и мой брат, Михаил. Мы все трое были дома. Сначала говорили о Наде, пытались вспомнить, может, что забыли, какие-нибудь детали… Мы тогда очень устали, понервничали. Я плакала, когда вернулась домой. Камора успокаивал меня как мог… У Миши тоже разболелась голова, я дала ему таблетку, и он ушел спать в свою комнату. Знаю, что и Лариса тоже была у себя дома.

– Лариса – женщина, она не могла изнасиловать… – Таня прикусила губу, она все-таки проговорилась.

– Как это?.. – не поняла Орешина. – При чем здесь изнасилование? Надю никто не насиловал…

– Все правильно. Дело в том, Таня, что в тот вечер, о котором я тебя расспрашиваю, на Ивовом острове изнасиловали, убили и сбросили с того же самого обрыва еще одну девушку.

– Но почему вы спросили про Камору? – Татьяна Орешина закрыла глаза и покачала головой, как если бы ей причинили нестерпимую боль.

– Возможно, преступник, убивший Надю Газанову, убил и другую девушку, чтобы, связав эти два убийства, направить нас по ложному следу… вот и все…

Бескровная ругала себя, что так нелепо проговорилась. Хотя об убийстве Вероники Поздняковой Таня Орешина узнала бы все равно, мало ли кто мог рассказать ей об этом. Саратов не такой уж и большой город, чтобы скрыть серьезное преступление.

– Камора и Миша были дома. Я могу это подтвердить. В ту ночь я спала, как ни странно, очень спокойно, крепко. Нехорошо так говорить о покойниках, но Нади не стало, и я была уверена, что Камора останется со мной… Миша спал за стенкой. Мне не очень-то удобно говорить, но, по-моему, вы именно сейчас идете по ложному следу…

– Все может быть… – Таня готова была признать, что делает ошибку за ошибкой, настолько почувствовала себя уставшей и разбитой. К тому же ей предстояло выяснить, какую роль в последнем убийстве играет ее собственный муж. – И еще, Таня, что касается твоего брата, Михаила. Расскажи мне подробнее историю его отношений с Ларисой…

Глава 15

Земцова встретилась с Каморой в кафе, где заказала две бутылки ледяной минералки, отдельно Каморе – лимон.

– А зачем мне это? – удивился Сергей, разглядывая жирно блестящий, холодный лимон.

– Чтобы жизнь не казалась вам такой уж сладкой, – начала атаковать Юля, уже зная после недавнего телефонного разговора с Бескровной, что это именно Камора был любовником погибшей Газановой. Земцова нервничала, потому что не была уверена, что после допроса Орешиной Бескровная действительно отправится к своей тетке, а не поедет выяснять отношения с Минкиным, тем более что его все равно нет дома – им сейчас занимается Крымов. Вызвал по телефону прямо с работы, чтобы разобраться, что у него было с Вероникой Поздняковой. Никто, ни Земцова, ни Крымов, конечно, не поверили в причастность Минкина к убийству девушки, но сам факт, что Минкин был как-то с ней связан, удивил, потряс.

– Не понял, – усмехнулся Камора, ослабляя на шее галстук в предчувствии неприятного для него разговора. У него даже живот заболел, как-то нехорошо стало, до тошноты.

– Вы поймите только одно, Камора, ни у кого из вас нет алиби, и тем более у вас, у любовника погибшей…

Он снова усмехнулся, но только как-то уж совсем криво, и даже отвернулся от Земцовой.

– Да кто вы такая, чтобы бросать мне в лицо какие-то обвинения? Подумаешь, частное агентство… Какие у вас права? Да никаких! Вы кто, прокурорша, чтобы меня допрашивать?

– Хорошо, будем считать, что разговор не состоялся…

Она сделала попытку подняться, но Камора, схватив ее за руку, усадил на место. Жест показался ей настолько непосредственным, что она не успела среагировать на него, даже не осадила зарвавшегося Камору, села и продолжила резко, со злостью в голосе:

– У вас больше, чем у кого-либо, была причина убить Газанову. Во-первых, из ревности. Все знают, что вы влюбились в Надю без памяти, что совершенно потеряли голову и знали, что к ней должен был приехать жених. Вы, Камора, парень горячий, вы могли с ней подняться на гору и там поговорить, резко поговорить… Она, возможно, сказала вам, что ваши отношения пора заканчивать, что она выходит замуж, может, добавила что-то оскорбительное для вас, а вы перед этим выпили, кровь заиграла… Вы взяли камень и ударили ее по голове, после чего столкнули с обрыва… Чтобы она не досталась никому…

– Ничего себе! – Камора даже взвился, поднялся со стула и крепко сжал в своих руках лимон. – Я? Убил? Надю? Да, не скрою, она нравилась мне, может быть, даже я любил ее, мы были любовниками, но я никогда бы не смог поднять на нее руку… Да, я сгорал от ревности к какому-то там московскому жениху, я ненавидел его заранее, а уж когда увидел…

– Когда вы увидели его первый раз? На похоронах?

И тут Камора, вспомнив, что ему говорила накануне Татьяна, понял, что настал час выдать с головой ни в чем не повинного Хитова. План есть план. И если Татьяна попросила его об этом, наверное, в этом был определенный смысл. Ведь это же она убила Надю… Ха-ха! Все это знают. Убила и теперь из последних сил цеплялась за любую возможность спихнуть преступление на кого угодно. Удивительно, как это она не подставила его, Камору, вот это была бы месть так месть… У Каморы круги поплыли перед глазами, когда он вдруг отчетливо вспомнил ее последние слова: «Быстро собрал все… барахло и вон отсюда»… Так грубо с ним еще никто и никогда не разговаривал. И кто ему это сказал? Татьяна – ангел, нежнейшее и покорнейшее существо, смотрящее ему в рот и ловящее его взгляд… А что, если она все свалит на него, ведь еще не поздно…

– Вы что, уснули? – Земцова тронула его за локоть. Она с ним явно не церемонилась. Может, все-таки Татьяна уже сделала свое черное дело и придумала историю о ревности, в которой трагический финал – «Камора убил свою любовницу» – предопределил дальнейший ход расследования? – Я спросила, где вы видели Хитова в первый раз? – нервно и даже зло, как показалось Сергею, спросила Земцова. Камора, все это время как-то бессознательно разглядывавший ее, подумал вдруг о том, что она не менее привлекательна, чем Надя, и что, несмотря на свою хрупкость, в ней прослеживаются черты зрелой женщины, что всегда так нравилось Каморе. Надя Газанова была молода, много моложе Земцовой, но в ней было что-то другое, что сводило его с ума – ее природная распущенность, сексуальность, которой, как духами, была пропитана ее кожа, волосы и даже одежда… Может, закрутить роман с Земцовой?.. А почему бы и нет? Наставить рога самому Крымову?! Камора даже заволновался, представив себе сидящую перед ним Юлю без одежды… Он заглянул ей в глаза, как ему показалось, очень глубоко, и вдруг понял, почему Крымов из всех женщин выбрал в жены именно ее. Перед ним сидела женщина, страстная, которая умела любить, которая много страдала и теперь, обретя опыт и познав всю горечь и сладость любви, знала, чего хочет от мужчины, от жизни. В постели с этой женщиной было бы куда интереснее, чем с развратной и готовой на все Надей, у которой, кстати говоря, был слишком большой рот, она постоянно красила его отвратительной розовой помадой, неровно, через край… У помады был приторный карамельный запах… И там, в морге, ему вдруг почудилось, что этот запах смешался с остальными, более естественными, а потому страшными, необратимыми запахами – запахами самой смерти…

– Камора, вы слышите меня? Я спрашиваю вас: когда и где вы видели Хитова в последний… вернее, в первый раз?..

Земцова облизнула языком сухие губы, откинулась на спинку стула и, щурясь от яркого солнца, прикрыла глаза. Этого оказалось достаточным, чтобы Камора, думающий о ней в эту минуту как о женщине, решил, что и она увидела в нем, в Каморе, сексуального партнера и тоже возбудилась, как возбудилась в свое время Шевкия. Шевкия… Он вспомнил, как однажды, когда они пили кофе у нее дома, говорили о ее картинах, новой выставке, она ему об этом так и сказала, прямо, откровенно, как огнем обожгла… Удивительная женщина, эта Шевкия…

– Я не хотел говорить, чтобы не ломать этому человеку жизнь, – сказал вдруг Камора неестественно трагическим голосом, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться над собственной бездарной игрой. – Но я видел Хитова там, на острове… На Ивовом острове, – уточнил он.

– Хитова на острове? Это как же понимать? – искренне удивилась Земцова.

– А потом уже увидел на похоронах… – продолжал он, словно не слыша ее и желая довести отведенную ему роль в этом опасном фарсе до конца. – И Татьяна тоже видела его на острове. Молодой мужчина с родинкой на лице. Можете сами ее спросить…

– И в каком же месте была родинка? – теперь уже усмехнулась Земцова. – На носу?

Бескровная, передавая ей свой разговор с Орешиной, тоже упомянула какого-то рыбака с родинкой на лице… Но Орешина сказала, что этот мужчина мало походил на Хитова. Хотя кто его знает, ведь он действительно появился в городе в день убийства…

– Нет, кажется, над губой… Уверен, это он и убил Надю. И все об этом знают, но молчат, потому что Надю все равно не вернуть, а он еще молодой, ему жить да жить… Может, и было все так, как вы сказали: они поднялись на гору, поговорили… Хитов приехал на остров неожиданно, думаю, ему кто-то рассказал о наших отношениях с Надей, они встретились, и так случилось, что их никто не видел… Поймите, это у него имелась причина убить ее, ведь это он был женихом, это ему она изменяла со мной, а не наоборот. Мне незачем было ее убивать хотя бы потому, что мне нравилось проводить с ней время, она была забавная…

– Вы нехороший человек, Камора, трус и эгоист, а еще негодяй… – уставшим голосом произнесла Земцова, уже не веря в то, что Камора убийца. Такие люди могут быть подстрекателями, но не исполнителями.

– …и циник, вы забыли сказать, – зевнул он. – Думаю, это самое точное определение. А вы просто женщина, которая забыла, что находится на службе и оскорбляет невиновных людей почем зря… Я же не перехожу на личности, не высказываю свое мнение о вас как о человеке, как о женщине… Вы вот ерзаете на стуле, пуговицу на блузке то расстегнете, то застегнете, ногу то так закинете, то эдак, язычком своим губки облизываете… как в дешевом порнографическом фильме… Вы задаете мне дурацкие вопросы, а сами только и думаете о том, что у меня в штанах…

– Все равно не разозлите, – вдруг расхохоталась она. – А что касается Хитова, то вы все это здорово, конечно, придумали, да только забыли, что он не местный и не мог знать, где находится Ивовый остров… Я даже начинаю подумывать о том, что вас всех вообще не было на острове и убийца хорошо заплатил вам, чтобы вы придумали эту прогулку в дождь, в туман на остров… Вот только не знаю, по какому принципу он отбирал потенциальных подозреваемых и как вы могли согласиться так подставиться… Очень странная история…Честно признаюсь, трудную вы мне задали задачку…

Она хоть и говорила так, но и сама не верила в это. Надя Газанова была убита на острове, находясь в компании еще четверых людей – Тани Орешиной, Каморы, Михаила Обшицера и Ларисы Холод, но это еще не говорило о том, что они имели какое-то отношение к убийству. Кроме того, Надя могла погибнуть случайно, и если она не сама бросилась с обрыва, то ее могли с кем-то перепутать… Но тогда задача еще более усложняется, и вполне возможно, что им так и не удастся найти убийцу… Придется вернуть Хитову деньги, извиниться и распрощаться с ним навсегда.

Это были невеселые мысли, а пока она сидела перед Каморой и не знала, что еще у него спросить, чтобы пролить свет на тот роковой для них для всех день…

– Сергей, так кто же придумал эту поездку, в дождь, в туман?.. Не вы ли случайно?

– Точно сказать не могу, не помню… – ответил он, хотя отлично знал, что идея отправиться всем на Ивовый остров принадлежала Тане. Он еще подумал тогда, что Таня, возможно, захочет именно на острове выяснить с ним отношения и что ей требуется толчок, что-то такое, что выведет ее из себя и придаст ей силы. Она предполагала, что Камора с Надей попытаются уединиться на острове и что она их непременно найдет, увидит то, что ей нельзя видеть… Другими словами, этой поездкой Таня провоцировала и Камору, и Надю, и прежде всего себя… Возможно, ей не хватило духу избавиться от Нади, от своей соперницы, дома и она решила сделать это на острове. Придумала эту поездку, знала, что самое простое – это спихнуть ее с обрыва… Отравить или выстрелить из пистолета – на такое она была бы неспособна…

Рассуждая об этом, Камора сейчас, на холодную голову, спрашивал себя, как мог он сам так открыто изменять Татьяне, почему даже не пытался скрыть своих отношений с Надей, что случилось с ним?.. Ведь когда-то он сильно любил Татьяну, он был уверен, что будет счастлив с ней, ведь она такая добрая, нежная, ласковая, а как любит его!.. Вернее, любила. Теперь она уже никогда не сможет простить его, и они не поженятся… И все это из-за кого?

Из-за какой-то шлюхи? Таня потеряла голову от ревности… Ее можно понять. Или все-таки убийца не она? Но тогда кто же? А что, если она действовала заодно с Хитовым? Каким-то образом познакомилась с ним и… Она могла рассказать ему о связи его невесты со своим женихом… И как это ему раньше в голову не пришло?

– Значит, не помните, кто придумал эту поездку? Не вы ли случайно?

– Нет… Хотя, быть может, и я… – Он сказал это, чтобы хотя бы как-то помочь Татьяне, чтобы подольше потянуть время, прежде чем ее вычислят и осудят…

– А не могло такое случиться, что Хитов действительно приехал на остров, увидел там свою невесту…

– Вы же сами только что сказали, что он не местный и не знает, где даже находится этот остров!

– Ваша невеста, Татьяна, могла показать ему и остров, и обрыв… – Земцова словно прочитала его мысли. – Вы с Надей сделали вид, что отправились за хворостом, а сами поднялись на гору, вдвоем… Хитов, который, возможно, был уже там… Да-да, Таня заранее привезла его туда, и он ждал вас там… Вот почему эту поездку нельзя было отложить, ну никак! Хитов был там, он видел, как вы поднялись на гору вместе с Надей, видел, возможно, что вы целуетесь, и набросился на вас… Между вами завязалась драка, вы катались по краю обрыва, а Надя смотрела на вас и, возможно, кричала… Или же, наоборот, молчала, ждала, когда же кто-нибудь из вас рухнет вниз… А потом (я не знаю, кем она больше дорожила!) бросилась кому-то из вас на помощь и сама же сорвалась с края обрыва…

Камора закрыл глаза. Она словно видела эту сцену… Видела? Знает? Она пригласила его, чтобы сказать ему об этом? А он разыгрывал здесь из себя шута, в то время как его судьба висела на волоске?

Но кто мог видеть их? Никто. Хотя он сам видел Хитова много раз, видел и боялся его. Но и этого тоже никто не мог знать. Хитов на острове, мужчина с родинкой – это ли не западня, подстроенная Татьяной? Зачем она подговорила его сказать об этом мужчине? Намекнула, что это она убила Надю, что, мол, спаси, скажи, что видел мужчину, похожего на Хитова, а сама, таким образом, подставила прежде всего его, Камору?! Ведь если предположить, что Хитов был на острове, то он мог видеть там Надю с ее любовником, хоть они и нашли способ уединиться, они целовались в густых ивовых зарослях, думая, что их никто там не заметит. Камора похолодел: неужели он с подачи Татьяны сам загнал себя в ловушку?

– Сушите сухари, Камора, – сказала, вставая, Земцова, бросила насмешливый взгляд на нетронутый лимон и усмехнулась. – И ждите, когда вас вызовут в лабораторию…

– А это еще зачем?

– Экспертиза установила, что погибшая незадолго до смерти имела контакт с мужчиной… И если подтвердится, что это были вы, то сами понимаете, какие могут быть последствия…

– Но зачем в лабораторию? – заорал Камора. – Я и так готов дать показания, что мы были любовниками… Но на острове у нас ничего не было! Я был с ней ночью и рано утром… И уж конечно, не поднимался с ней на гору!

– Вот вы и выдали себя… – пожала плечами Земцова, уже потерявшая всякий интерес к струсившему Каморе. Она даже пожалела, что вообще встретилась с ним. Только время потеряла.

«Таня говорит, что не убивала Газанову, – вспомнила она слова Бескровной, побеседовавшей с Орешиной. – Значит, собиралась… И об этом кто-то знал, понимаешь? Знал настоящий убийца. А если знал, то должен был сделать все, чтобы подставить ее и отвести подозрение от себя… Но все в компании знали, что Камора изменяет Тане с Газановой, это ни для кого не было тайной, значит, каждый мог предположить, что это у Тани был мотив, выходит, любой из троих – Камора, Лариса и Михаил – мог быть убийцей Нади и Вероники. Но у Каморы и Михаила – алиби. Точнее, у Каморы, Михаила и Орешиной. Они в момент убийства Вероники Поздняковой находились у Орешиной дома и спали. Либо двое из этой троицы прикрывают третьего, либо убийца – Лариса Холод… Но где связь между Ларисой и Газановой? Может, у Ларисы была более серьезная причина убить Газанову? Ведь она единственная вроде бы остается в стороне, ни при чем. Если Орешина, Камора и даже Хитов могли убить Газанову из ревности, то ни Миша, ни Лариса в эту историю измены вообще не вписываются. Значит, могла быть другая причина… У Ларисы до того, как она решила для себя, что свяжет свою жизнь с надежным и порядочным Михаилом, мог тоже быть любовник…»

Но вряд ли, подумала Земцова, Газанова успела бы и ей перейти дорогу… Она постоянно была с Каморой. Может, Лариса как-то связана с семьей Шевкии? Что, если Надя была наследницей или что-нибудь в этом роде?.. Деньги… Почему бы и нет? А Михаил? Вот он-то наверняка уверен, что Газанову убила его сестра. Возможно, она рассказала ему о своих планах или просто пожаловалась на то, что Камора изменяет ей… Тогда Михаил будет делать все возможное, чтобы помочь сестре. Михаил. Орешина в разговоре с Бескровной рассказала о том, как сильно любила Лариса Михаила, как мечтала выйти за него замуж. Он же практически не обращал на нее внимания. Или же только делал вид. Это тоже слова Орешиной. Потому что сейчас Михаил рядом с Ларисой выглядит таким счастливым. Он и сказал сестре об этом, признался, что они собираются пожениться и что он очень сожалеет о том, что не признался Ларисе в своей любви раньше. Так часто бывает, подумала Земцова, что мужчины из-за своей нерешительности теряют годы, вместо того чтобы признаться женщине в своих чувствах и сделать ей предложение. Или дело в том, что Михаил, этот красавец, прежде предпочитал женщинам мужчин? Тогда и вовсе его следует вычеркнуть из списка подозреваемых…

Перебирая в уме всех, кто был 13 июля на Ивовом острове, Юля лишний раз убедилась в том, что никто из них не имеет отношения к смерти Газановой.

– Чем это я выдал себя? – напомнил о себе Камора.

Она услышала его голос и отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Пора было заканчивать весь этот фарс. Как вдруг услышала:

– Это Татьяна убила ее, – вдруг сказал он, и лицо его стало в такую жару совершенно белым. Только крупные капли пота капали с подбородка на рубашку. – Она ревновала дико, просто с ума сходила… Я сам видел, как они вдвоем поднялись на гору. Вроде бы беседовали о чем-то. Таня еще улыбалась, смеялась… Она делала вид, что не знает о том, что мы любовники… Думаю, что все наши видели их вдвоем. Но кто выдаст Таню? Лариса, которая любит ее брата и сделает все, чтобы только спасти ее? Ведь они же будущие родственники! Миша – ее брат?! Вот и получается, что эта роль досталась мне… А я лично не собираюсь сидеть за чужие… убийства… Она убила, вот пусть и отвечает! Мало ли кто с кем спит, не всех же убивать…

Земцова, пораженная тем, до какой же низости может дойти человек, сначала не знала, что ответить Каморе, потом тихо произнесла:

– Ошибаетесь, Камора… Таня не убивала Газанову. У нас есть свидетель, который видел именно вас поднимающимся на гору вместе с Надей… – Она грубо блефовала и ненавидела себя за это сейчас.

– Сторож? – Камора даже перестал дышать. – Но он не мог видеть. Не мог! У него зрение плохое, это во-первых, а во-вторых, был туман… Да и не поднимался я ни с кем на гору! Мы были с ней за ивовыми зарослями… не верьте никому, не верьте!

– А зачем вы убили еще одну девушку? – вдруг услышал он как бы издалека.

– Какую еще девушку?

– Веронику Позднякову. Изнасиловали и убили. Разве не понимали, что вас рано или поздно поймают?

В это время зазвонил ее телефон.

– Я знаю, кто убил Газанову, – услышала Юля незнакомый голос и посмотрела на Камору невидящим взглядом. – Скажите только, – донеслось из трубки, – куда подъехать, и я все расскажу…

Глава 16

Минкин, подавленный случившимся, рассказал Крымову всю правду: и как познакомился с Вероникой, и как пригласил ее в ресторан и затем отправился к ней на квартиру, и как потом Татьяна случайно услышала по телефону от его новой любовницы что-то такое, чего не должна была слышать…

– Я все понял. – Крымов отодвинул от себя чашку с недопитым кофе и оглянулся. Ресторан, в котором они находились, был почти пуст. Бармен откровенно скучал у стойки, вытирая и без того уже давно сухой бокал. Музыка почему-то наводила тоску. Крымов вспомнил Земцову и подумал о том, что у него у самого из-за этой Поздняковой чуть не порушилась вся личная жизнь…

– Что ты понял? Легко говорить… А у меня катастрофа… Я и сам не понял, как оказался с ней в постели! – возмущался собственной слабостью Виталий.

– Она девушка соблазнительная, с пышными формами, к тому же я и сам едва не попался там, в самолете… Смотрю на нее и чувствую, как начинаю заводиться. – Крымов как никто другой понимал его. – Ну меня и понесло… Я ей такого наговорил, как всегда – горы золотые наобещал… Только когда самолет пошел на посадку, я опомнился: я же ехал домой, к жене, с прошлым покончено, ведь так можно потерять все на свете… Но все равно, я понимаю тебя, в ней был какой-то магнетизм, так и тянуло дотронуться до нее, сказать ей что-то нежное, теплое, хотелось поцеловать… Хотя, ты знаешь, мне хорошо знаком этот тип женщин. Она была в поиске, я чувствовал это. Ей надо было либо выйти замуж, либо найти себе богатого любовника. И она знала, чего, вернее, кого ищет…

– Я тоже понял, что ей от меня надо, она прямо светилась вся, когда я говорил ей, что буду помогать ей, что подарю то, это… Но жениться-то на ней я не мог, она прекрасно знала, что я женат, что жена беременна.

– И все же что такого она могла сказать по телефону, чтобы Татьяна тотчас бросила тебя? Что? Подожди…

Крымов набрал номер Земцовой.

– Радость моя, это я. Если ты сейчас рядом с Татьяной, то перезвони мне позже… Мне необходимо знать, что же ей сказала эта Позднякова? Это важно для дела, как ты понимаешь.

– Нет, Татьяна не со мной, она сказала, что отправляется к тетке, но мне кажется, что она поехала домой, чтобы разобраться с Виталием… Уж больно она агрессивно настроена…

– Он сейчас здесь, со мной…

– Ему позвонила эта несчастная девушка и сказала, чтобы он ей больше не звонил, что между ними все кончено или что-то в этом роде… Не правда ли, очень странный звонок, если учесть, что Минкин – просто мечта такой девушки, как она, которая охотится за богатыми любовниками… Я тоже подумала, что, вероятно, к ней вернулся муж или другой, более перспективный любовник, либо…

– …либо она нашла себе потенциального мужа и не хотела, чтобы какой-то там звонок все испортил, так?

– Так.

– Что у тебя нового?

Юля вкратце передала ему свой разговор с Каморой.

– Так грубо я еще никогда, как мне кажется, не блефовала, а он возьми и выдай свою бывшую невесту… Так противно стало.

– Это все эмоции. Или он по-настоящему испугался, а это означает, что ему есть чего бояться, тем более что он сразу же вспомнил сторожа, или же он по натуре трус и защищается на всякий случай, только потому, что именно он, а никто другой, был любовником Газановой…

– Но это еще не все. Я стою тут, на перекрестке дорог, возле консерватории, и жду одну женщину. Она позвонила мне, не представилась, но сказала, что знает, кто убил Газанову.

Крымов присвистнул.

– И сколько ты ее так ждешь?

– Уже почти тридцать минут.

– Дождись. Вдруг это важный свидетель?

– А что с Минкиным?

– Да вот придумываем версию его причастности к расследованию… Других вариантов нет. Бескровная же никогда не простит его…

– Надо поискать в близком окружении Поздняковой, кто хорошо знал ее, потому что мужчина, которого она успела встретить после того, как они расстались с Минкиным, явно был ей знаком… Ну не может такая корыстная девушка, как она, так легко разбрасываться любовниками, как наш общий знакомый… Мужчина, который ее изнасиловал и убил, был ей не только знаком, но и успел за такое короткое время внушить ей мысль, что он женится на ней… Это означает, что он крепко стоит на ногах, молод и хорош собой.

– Ты имеешь в виду меня? – мрачно пошутил Крымов.

– Вы с Минкиным поезжайте в лабораторию на пару, вот потом и разберемся… – еще более мрачно пошутила Земцова. – Знаешь, что-то я сегодня устала… Этот Камора так утомил меня…

– Поезжай домой, я тоже скоро подъеду. И, пожалуйста, очень тебя прошу, успокойся…

– Ладно, пока.

Крымов, удовлетворенный разговором с Земцовой, вернулся мыслями к Минкину, который все это время сидел и думал о том, как ему вернуть Бескровную. Он понимал, что заварил кашу, но не понимал, как это его угораздило встретиться с девушкой, которую спустя несколько часов после свидания с ним изнасиловали и убили… А вдруг ее никто не насиловал, и экспертиза показала лишь то, что девушка незадолго до смерти была близка с мужчиной? С Минкиным!!! Он поделился своими страхами с Крымовым.

– Если хочешь, можем прямо сейчас по-тихому съездить к одному человеку, который возьмет у тебя образец спермы и скажет мне, была ли Вероника только с тобой в тот день или же после тебя переспала с предполагаемым убийцей…

– А если нет? Если она была лишь со мной?

– Тебя посадят, Минкин, – и Крымов похлопал друга по плечу. – Поехали, пока не поздно и пока не нашлись свидетели, которые видели вас вместе…

– Да, конечно, найдутся такие свидетели! – с горечью воскликнул Минкин. – Мы же сидели с ней в ресторане, нас обслуживал официант, который был знаком с ней… Она с ним поздоровалась… Ужасно некрасивый тип, просто урод какой-то, но страшно обаятельный. Вот он, узнав, что Веронику убили, сразу же вспомнит меня и даст мое описание. Он так смотрел на нее, что я понял – он по уши влюблен в Веронику…

– Какой ресторан?

– «Голубой попугай».

– Тогда поехали сначала туда. Ты останешься в машине, а я пойду поговорю с официантом. Хотя бы узнаем, помнит он тебя или нет…

– А что ты ему скажешь? Что Веронику убили?

– Нет, скажу, что ищу друга, который был здесь вместе с девушкой тогда-то и тогда-то, и дам ему ее описание.

Минкина бросало то в жар, то в холод от страха, и, пока ехали в ресторан, он несколько раз клятвенно пообещал себе никогда не впутываться в подобные дела, никогда не заводить интрижки на стороне и вообще быть примерным семьянином. Его трясло от одной мысли, что все произошедшее между ним и женой – необратимо и что Татьяну невозможно вернуть. Он был готов на все, лишь бы доказать ей, что его отношения с Поздняковой – лишь часть плана, разработанного Крымовым по поимке преступника. Хотя о каком преступнике могла идти речь, когда Вероника не знала ни Газанову, ни кого-либо из ее окружения, да и вообще Бескровная в такое никогда не поверит.

– Слушай, у меня идея, – сказал Крымов, когда машина остановилась возле вычурного мраморного крыльца ресторана «Голубой попугай». – Я могу объяснить твоей жене, что Позднякова пыталась меня шантажировать после того, как мы посмеялись над ней в агентстве… И для того, чтобы она не испортила окончательно наши отношения с Земцовой, мы решили переключить ее внимание на тебя, сами подстроили встречу, ты сводил ее в ресторан… И тогда, даже если официант и узнает тебя, ты скажешь, что действительно встречался с Вероникой, что представился холостым, свободным, что сводил Веронику в ресторан и договорился с ней о следующей встрече, которая так и не состоялась… Тем более что сейчас мы знаем, что именно она сказала Татьяне, когда та взяла твой телефон: мол, больше не звони, и все в таком духе… Как если бы она узнала, что ты женат, к примеру, и твоя жена ждет ребенка… Вот и весь план. Согласись, простой до неприличия.

– Но тогда зачем ты выходишь из машины? Что нам делать в ресторане? – Виталий не мог спокойно смотреть на переливающуюся всеми цветами радуги светящуюся вывеску рокового для него ресторана.

– Перекусим, увидим твоего официанта, дадим щедрые чаевые, спросим, не приходила ли эта не в меру общительная девица сюда еще раз, уже после того, как вы с ней расстались…

– Смеешься… Сколько раз в день можно ходить в ресторан?

– Столько, сколько понадобится для того, чтобы поймать в свои прозрачные нейлоновые сети какого-нибудь жирного карася…

Крымов вошел в ресторан и сразу же увидел одного своего знакомого, одного из бывших клиентов, который долгое время следил за своей женой, ему казалось, что она изменяла ему, а потом изменил ей сам, и она, узнав об этом, его бросила. Его звали Николай Рудиков. После того как от него ушла жена, он сильно сдал, даже лечился в нервной клинике, но затем пришел в себя, привел в порядок свои дела и стал завсегдатаем «Голубого попугая». Он женился на очень некрасивой женщине, годящейся ему в матери, успокоился, располнел и теперь жил в свое удовольствие, проводя все свободное время либо в ресторане, либо у совсем юной любовницы, непритязательной деревенской девушки, которой он снимал квартиру и оплачивал учебу в ветеринарном институте. Рудиков писал стихи и печатал их за собственные же деньги в местных газетах. Увидев Крымова, Рудиков ужасно обрадовался ему. Крымов, уже давно привыкший к тому, что его знает полгорода, подсел к нему за столик и познакомил с Минкиным.

– Вот, знакомься, мой друг Виталий.

Рудиков, увидев Минкина, сначала как будто онемел, уставился на него, словно пытаясь вспомнить, где видел его раньше, а потом как-то неожиданно быстро расслабился, раскис, всхлипнул и произнес сквозь слезы:

– Леву убили.

– Какого еще Леву, ты что, Рудиков? – не понял Крымов, потому что не мог вот так с ходу вспомнить ни одного общего с ним знакомого с этим именем.

– Твой друг знает его, – уже рыдал в голос Рудиков. Лицо его, круглое и жирное, раскраснелось, а добрые, как у собаки, глаза заливали обильные слезы. – Официант, добрейшее существо, Лева Бабищев. Он здесь работал, самый лучший из официантов, такой отзывчивый, один раз меня к себе домой привел, потому что я был сильно пьян… Его убили вчера ночью, когда он вышел из ресторана, чтобы пойти к себе домой. Прямо в упор выстрелили. Мерзавцы! За что?

– А почему ты сказал, что мой друг, – Крымов ткнул на Минкина, – его знал?

– Да потому, что он днем раньше приходил сюда с одной девушкой, очень красивой девушкой, ее Вероника зовут. Она часто сюда ходит. То с одним придет, то с другим… Да ты сам спроси у него… Лева их обслуживал.

– Такой… с крупным носом? Смешной? – У Минкина от этих совпадений уже голова шла кругом. Теперь еще выяснилось, что и официант, который обслуживал их с Вероникой, убит. Может, ему все это снится?! – Вы про этого говорите?

– Да вон, в углу, некролог и его портрет… – снова всхлипнул Рудиков, махнув рукой в сторону задрапированного красной материей столика, на котором стоял миниатюрный, убранный цветами портрет официанта Льва Бабищева.

Минкин повернулся и, увидев фотографию, издал звук, похожий на стон.

– Значит, ты видел моего друга в обществе красивой девушки? – улыбнулся одними губами Крымов, и Минкин подумал о том, что и он, Крымов, может увидеть в нем убийцу Вероники. Слишком уж много совпадений. – А кто убил и за что, неизвестно? – спросил Крымов у Рудикова.

– Все говорят, что он должен был кому-то деньги, вроде бы на машину копил, ему не хватало, вот он и занял… Ну, сколько он мог занять? Пару тысяч баксов, и что, за такие деньги нужно убивать? Да он отдал бы их, он же прилично зарабатывал, к тому же у него было много друзей, ему бы дали в долг…

– А что девушка… Ты часто ее здесь видел, говоришь? – Крымов довольно грубо перевел разговор с покойного официанта на Веронику.

– Часто. Очень красивая девушка. Но вы, – Рудиков посмотрел на Минкина с сочувствием, – должны были знать, с кем имеете дело… Ведь в тот день она снова появилась тут, но уже с другим мужчиной.

Минкин готов был расцеловать пьяного, расчувствовавшегося Рудикова.

– Коля, как выглядел этот мужчина? – Крымов взял уже другой тон. – Дело в том, что Веронику Позднякову убили именно в тот самый вечер, когда она встречалась здесь с тем самым мужчиной… Опиши нам этого мужчину!

– Как это убили? Что такое ты говоришь? И ее тоже убили? Леву убили, Веронику убили…

– Ты знаешь его? Видел когда-нибудь тут?

– Не знаю, не видел. – Слезы на румяных щеках Рудикова мгновенно высохли. – Симпатичный такой, холеный, с родинкой над губой…

– Высокий?

– Высокий, красивый мужик… Я никогда его прежде здесь не видел… Но знаешь, как она себя с ним вела? – У Рудикова было лицо человека, который вдруг вспомнил что-то важное. – Она, когда приходила с твоим другом, – он кивнул на Минкина, – была веселая такая, как всегда, она… просто сияла вся, понимаете? А с тем, с другим, который с родинкой, чувствовалось, что она вся в напряжении, словно боится его. Он такой серьезный, важный, а она – запуганная, но делает вид, что ей хорошо… Хотя я же видел ее мельком. Но, даже когда она шла мимо меня, я по взгляду понял, что она какая-то не такая. Будто боится, что кто-то ее здесь узнает, поздоровается, к примеру. Да и Лева был какой-то грустный, я же знал, что она ему сильно нравится.

– Может, это был ее муж? – спросил Крымов.

– Нет, все знали, что она не замужем. Но вы не подумайте, она была не из этих, что за деньги, нет. Она была просто красивой девушкой, которой позволено все, понимаете? Таким, как она, многое прощается.

Минкин с Крымовым переглянулись и подумали, что Рудиков, пожалуй, не в пример им, выразил одной простой фразой всю правду о девушке, жаль только, что его не могла услышать сама Вероника.

– А если я покажу тебе фотографию того мужчины, ты его узнаешь?

– Конечно.

– Спасибо тебе, Коля. – Крымов похлопал его по плечу. – Ты нам очень помог.

Глава 17

Земцова лежала в ванне, когда вернулся Крымов.

– Женя, ты стал какой-то тихий, пришибленный, что ли… Я не узнаю тебя.

Она сказала это и испугалась собственных слов. Зачем она так унизила его, опошлила его тихое и благостное состояние, вместо того чтобы отметить его исполненный любви и нежности взгляд. Разозлилась на Камору, на то, что женщина, позвонившая и пообещавшая назвать ей имя убийцы, так и не пришла на встречу?

Но Крымов, казалось, и не заметил ее слов. Разделся, набросил на плечи халат и сел рядом с ней на маленький табурет. Протянул руку и погладил ее по горячему мокрому плечу.

– Знаешь, мне надоело работать, хочется залезть к тебе в ванну и ни о чем не думать, а только обнимать тебя, целовать твои розовые щеки и сходить по тебе с ума… Я никогда еще так не мечтал о полном безделье и покое, как сейчас. Это что, старость или желание немного пожить для себя?

– Крымов, полезай ко мне, только халат сними… Я тоже ничего не понимаю в этом деле и устала уже думать обо всех этих людях, которые, как мне теперь начинает казаться, все понемногу убивали и наконец убили Надю Газанову… Кто-то убивал ее своим презрением…

– Обшицер и Лариса… – согласился с ней Крымов.

– …ревностью…

– Татьяна Орешина. – Женя осторожно опустился в воду напротив Юли и закрыл глаза от охватившего его блаженства. Ему стало тепло и хорошо.

– …ненавистью.

– Камора, которого, в свою очередь, презирала она, – развел руками Крымов.

– А может, он как раз убил ее своей любовью. Ведь все любят по-своему. Может, он так любил и ревновал ее к жениху, что стал угрожать ей или шантажировать… Господи, мы же ничего, ничего не знаем.

Юля взяла в руку мыло и принялась намыливаться, глядя сосредоточенно на полусонного и тоже сильно уставшего Крымова. Почему-то именно в эту минуту она почувствовала себя абсолютно счастливой. Крымов, такой родной и так любимый ею, находился рядом с ней, их ноги переплелись, как стебли фантастического растения. И даже мысли и чувства, как показалось ей в ту минуту, были переплетены, созвучны, едины. Она была уверена, что они оба думают о двойном убийстве на Ивовом острове и о том, что даже после ужина они лягут в постель и все равно будут думать о том, кто же и за что убил этих несчастных девушек… Как будто больше думать не о чем.

– Значит, говоришь, она так и не пришла? – Он имел в виду ту женщину, которая пообещала ей назвать имя убийцы Газановой.

– Нет.

– Голос не запомнила? Может, знакомый…

– Он показался мне знакомым уже потому, что я стала очень мнительной. Любой из девушек из этой компании мог бы принадлежать этот голос хотя бы потому, что они обе находятся у меня под подозрением. Но возможно, что звонила совершенно незнакомая мне особа.

– Сколько убийств мы уже расследовали, и как часто случалось, что мы заблуждались вплоть до последнего момента… Вот и сейчас мы думаем и рассуждаем довольно шаблонно. Газанову убили из ревности, потому что она была любовница Каморы… А почему никому из нас не пришло в голову, что какое-то убийство, которое, скажем, еще не обнаружено, совершено кем-то из этой компании и Надя Газанова была просто-напросто…

– …свидетелем? – удивилась Юля. – Вот даже как?

– А почему бы и нет? И приезд жениха, получается, очень даже помог убийце. И тот факт, что Таня Орешина дико ревновала Газанову к Каморе, тоже оказался ему на руку.

– Или ей? Может, убийца – женщина?

– Может, и так. Хочешь, я тебя помою… – Крымов перехватил из ее ладони скользкий кусок мыла и принялся нежно водить им по ее плечам, груди.

– Знаешь, Минкин так переживает… – И он в двух словах рассказал Юле о походе в «Голубой попугай».

– Да я с самого начала была уверена, что Виталий здесь ни при чем, – обрадовалась Юля тому обстоятельству, что нашелся свидетель, который видел Веронику с другим мужчиной после того, как Виталий был с ней в ресторане.

– Минкин просто в рубашке родился.

– Кобель, – огрызнулась Земцова. – Татьяну жалко. Беременная, несчастная, одинокая… Сердце разрывается смотреть на нее.

– Уверен, Минкин сейчас пытается растопить лед в ее сердце.

– Не знаю, получится ли… Но то, что ты рассказал, – невероятно. Это же полностью оправдывает его.

– Ты ведь поможешь нам превратить его в глазах Бескровной в настоящего героя?

– Конечно, да, только Татьяна не такая дура, чтобы поверить в то, что ее муж, знакомясь с этой красоткой, действовал по специально разработанному плану.

– А почему бы и нет?

– Тогда, спросит она, почему же он не предупредил ее?

– Зная о ее ревности, а также о том, какого мнения она о его прошлой жизни, решил ее не травмировать. Все действовали сообща, но тайно…

– И все равно как-то все странно, согласись. Сначала ты знакомишься с Вероникой в самолете, потом она заявляется к нам в агентство, позже с ней знакомится Минкин, не говоря уже о том, что она успела за этот день пообедать в ресторане с Минкиным и поужинать со своим убийцей… Богатый на события день выдался у бедной девочки…

Крымов заботливо смыл с нее мыло теплым душем. Он встал и помог подняться ей. Затем выбрался из ванны, набросил на себя халат и, подхватив жену, понес ее в спальню. Уложил в постель, разделся и лег рядом.

– Если бы ты только знала, как я хочу… – прошептал он, целуя ее и прижимая к себе, такую сонную и горячую.

– …спать? Я тоже. – Она прижалась к нему. – Крымов, Женя… милый… спокойной ночи…

Утром следующего дня Юля первым делом позвонила Бескровной домой. После долгого и здорового сна, проведенного в объятиях Крымова, ей захотелось, чтобы и к Татьяне вернулся покой. Таня откликнулась не сразу. Судя по голосу, настроение у нее было прежним – она разве что не стонала в трубку.

– Ты ночевала дома?

– Дома.

– Где именно?

– Пока что решила пожить там, где мы жили с отцом моего будущего ребенка, – ответила она сердито. – Слишком много хлопот было бы с переездом на мою собственную квартиру. Я этого не вынесу: жара, знаешь ли, нервы на пределе…

– А где же спал Минкин?

– Меня это не интересует.

– Значит, отправился после разговора с Крымовым в клинику, наверняка спал одетым на больничной кушетке… – как бы про себя, но вслух отметила Земцова, прекрасно отдавая себе отчет в каждом сказанном слове.

– Юля, я понимаю, что Крымов настраивает тебя в пользу Минкина, но меня нечего утешать, и тем более не стоит убеждать меня в том, что между моим бывшим мужем и этой убитой девушкой Вероникой ничего не было. Они были любовниками. Я только не пойму одного: как могло случиться, что сначала с этой девицей в самолете познакомился твой муж, а потом – мой. Что это значит? Совпадение?

– То, что Крымов познакомился с ней в самолете – в этом, согласись, ничего удивительного нет. У них места были по соседству. Потом, как ты помнишь, эта Вероника заявилась в агентство, чтобы потрепать Крымову нервы, так ведь?

– Так.

– Таня, ты можешь мне, конечно, не поверить, но Крымов попросил Минкина добиться свидания с этой девушкой…

– Ха-ха-ха! Не надо, Юля, я все равно не поверю, чтобы вы подключили Минкина к расследованию убийства Газановой… Он не мог так поступить хотя бы потому, что никто из вас не мог знать, что девушку убьют, что она по каким-то причинам должна быть убита… Никто из нас не мог тогда связать ее приход, да и сам факт ее существования, с событиями на Ивовом острове. Поэтому не надо…

– Все правильно. Она действительно тогда не имела никакого отношения к убийству на Ивовом острове.

– Тогда я вообще ничего не понимаю… – Голос Бескровной звучал теперь растерянно, она была готова расплакаться, и Юля приступила к самому главному.

– Да, она тогда абсолютно никакого отношения не имела к этому чертову острову… Крымов просто попросил Минкина отвлечь ее от себя, понимаешь?.. У Минкина тоже есть определенные связи, и он мог бы помочь поступить девушке в университет или какой-нибудь другой вуз. Минкин – видный мужчина, и у него тоже был шанс, как и у Крымова, понравиться Веронике…

– Что-о?.. – До Бескровной начало доходить сказанное Юлей. – Минкин начал встречаться с Вероникой, чтобы та оставила в покое Крымова?

– Да, это так, – солгала Юля и, как ни странно, почувствовала себя при этом значительно лучше, спокойнее. Пусть сейчас Бескровная повозмущается, но потом-то поймет, что Минкин встречался с Вероникой не по своей воле, что у них с Крымовым был план, мужской план.

– И ты знала об этом?

– Конечно, нет! Я только сегодня ночью узнала об этом. Крымов признался. Больше того, произошло невероятное – твой муж, Таня, обедал с Вероникой в ресторане «Голубой попугай»…

– …и, накормив ее как следует, отвез на остров, где изнасиловал и сбросил с обрыва?.. – прошептала, глотая слезы, Таня.

– К счастью, нет. Вероника появилась в этом же ресторане вечером того же дня и была там примерно с половины восьмого и до девяти – уже с другим мужчиной… Скорее всего, он-то и изнасиловал ее… и убил…

Таня на другом конце провода разрыдалась.

– Дураки, ну какие же они дураки – заставить меня так волноваться… Значит, он ни при чем? А ведь я собиралась уже отправить его трусы на экспертизу, представляешь?

– Не плачь, я сейчас к тебе приеду…

– Нет, ты поезжай в агентство… А я попробую разыскать Виталия… Если бы ты только знала, как мне было невыносимо все это время, пока я подозревала его… Я должна его увидеть, я… Передай Крымову, – голос ее стал вдруг жестким, почти злым, – что в следующий раз, когда ему потребуется избавиться от очередной девицы, пусть он натравливает на нее кого угодно, но только не Минкина… Вы обо всех подумали, кроме меня… А ведь мне нельзя волноваться… Черти… – Она отключила телефон, Юля же, выключив свой, взглянула на сидящего напротив нее Крымова с чашкой уже остывшего кофе в руках и внимательно слушающего ее разговор, и покачала головой.

– Здорово, – сказал он. – Я долго думал, как объяснить, зачем я попросил Минкина познакомиться с Вероникой, ведь она же не из той дурной компании… А ты вон как все ловко обернула. Молодец, что еще скажешь?

– Думаю, сейчас она звонит Минкину или же хочет заставить его в целях профилактики еще немного понервничать и сама ждет его очередного звонка, чтобы потом простить… Знаешь, я так уважаю ее. Она уйдет в декрет, и мне будет ее очень не хватать.

– А ты собираешься оставаться здесь?

– Понятия не имею. Вообще-то я бы хотела вернуться во Францию…

– За разводом?

– Пока еще не знаю…

– Ты испытываешь мое терпение тоже в целях профилактики?

– Я не готова пока еще говорить с тобой на эту тему. В Париже у меня дом, семья, я была там по-своему счастлива и спокойна. Патрик не разыгрывает из себя шпиона, он не инсценировал собственную смерть, он не исчезает внезапно на полгода без предупреждения, не изменяет мне… Он любит, наконец, меня…

Крымов, вдруг почувствовав себя предательски обманутым, испытал страшное разочарование и боль. Все его мечты о том, что Земцова вернется к нему и они снова заживут одной семьей, с Машей, там, где только пожелает Юля, были разбиты несколькими произнесенными ею словами, в которых не звучало ничего, кроме недоверия и страха перед одиночеством. А ведь у него в Париже тоже имелась квартира, где поначалу они жили вместе и где, как ему казалось, Юля была счастлива. Он сам все разрушил, своими поступками, и на что же надеялся теперь? Патрик в этом смысле действительно оказался хорошим и преданным мужем, мужчиной, который всегда рядом, который постоянно заботится о своей семье, о жене и приемной дочери…

– Я подожду, – сказал он коротко и поставил чашку с кофе на стол.

– А ты как хотел? Чтобы я опять наступила на те же грабли, бросила Патрика, вернулась к тебе и вручила бы тебе наши судьбы – свою и Машки? Но как я могу так поступить, если ты на протяжении вот уже нескольких лет доказывал свою ненадежность и нелюбовь ко мне, к нам? Я не знаю, по каким законам ты живешь, понятия не имею, чем ты на самом деле занимаешься, что тобой движет, когда ты каким-то непостижимым образом зарабатываешь деньги… Кто твой хозяин? И зачем тебе надо было инсценировать свою смерть? Кому ты перешел дорогу?

– Юля, все очень просто. Я обычный посредник между людьми, я свожу их, за большие деньги пытаюсь разрешить их проблемы, я переправляю важные документы из одной точки земного шара в другой, я добываю секретную информацию, занимаюсь, мягко говоря, промышленным шпионажем, оказываю разного рода услуги сильным мира сего… Вот такая работа. Основанная на доверии…

– Надеюсь, ты не связан с террористами, с оружием, наркотиками? – Она старалась не смотреть на него, так как в душе готова была на все, чтобы только остаться с ним. Она была готова к тому, чтобы довериться ему. Но очень боялась выдать эту свою готовность.

– Я не всегда знаю, кто стоит на спиной моего реального заказчика… – между тем продолжал Крымов, развивая свою мысль, – пойми, там, где замешаны большие деньги, не всегда бывает все чисто…

– Да, я все понимаю, – рассеянно проговорила она, чувствуя, как пробуждается ее тело, как желает оно снова ощутить прикосновения мужских нежных рук. – Женя, давай отложим этот разговор…

– Ты сама вспомнила Патрика, как могла испортила мне настроение, причем с самого утра…

– Если бы ты только знал, как мне хочется, чтобы эти разговоры больше не повторялись. Чтобы я верила тебе… Хотя действительно не знаю, что это на меня нашло… Извини…

И она обняла его, прижалась к нему.

– Поедем в агентство. Кажется, сегодня должен вернуться Шубин. Это удивительно, что он еще не позвонил мне… нам…

Она вдруг поймала себя на том, что вспыхнувшее желание пробудило в ней и другие чувства. Она ощутила себя намного сильнее и увереннее, больше того, она испытала удовлетворение от того, что Крымов не прочитал в ее глазах, не услышал в ее голосе охватившего ее желания, и она мысленно перенесла то, что могло бы произойти между ними прямо сейчас в спальне, на вечер. И даже если вечером, вернувшись домой, они, уставшие, снова уснут, обнявшись в постели, просто как близкие и родные люди, а не как сексуальные партнеры, она все равно воспримет это как счастье, что ей уготовано с этим мужчиной. Да, она была счастлива и очень боялась потерять это счастье, расплескать его, пробираясь среди развалин прошлого и паутины сомнений…

Глава 18

Лариса подошла к двери квартиры, где жила Таня Орешина, с новым для нее ощущением. Теперь она не страдала при мысли, что Таня будет дома одна или с Каморой, что там не окажется ее брата Миши. Теперь Лариса, как ей казалось, полностью владела Мишей и не помнила себя от счастья. Они вот уже несколько дней жили вместе и постоянно, каждую минуту строили планы на будущее. Быть может, именно поэтому, стоя под дверью квартиры, где было так много сказано о Мише, о любви Ларисы к Мише, она испытывала ни с чем не сравнимое чувство какого-то облегчения. Ведь теперь ей не надо выпытывать у Тани, где в данную минуту находится Миша, не завелась ли у него какая-нибудь пассия, не задержится ли он на работе, останется ли ночевать у сестры или просто зайдет к ней, чтобы поесть домашней пищи и провести вечер со своей родственницей.

Лариса предупредила Таню о своем визите, поэтому Таня, увидев на пороге подругу, нисколько не удивилась, лишь как-то рассеянно улыбнулась ей и поцеловала ее в щеку.

– Грустишь? – Лариса знала из последнего телефонного разговора, что Таня поссорилась с Каморой, и даже обрадовалась этому обстоятельству. – Ты не должна расстраиваться из-за него…

– Проходи…

– Я с маковым рулетом.

– Вот и хорошо. Сейчас кофе сварю… Знаешь, как-то странно на душе, неспокойно… Какие-то предчувствия… Проходи, ты не слушай меня, это нервы…

Лариса прошла в комнату, осмотрелась и заметила, что все как-то изменилось, стало словно светлее, чище, солнечнее. Даже занавески на окнах казались ослепительно белыми, до рези в глазах.

– Как у тебя хорошо… Чисто… Ты что, окна помыла?

– Да нет, просто освободила дом от нечисти, – спокойно ответила Таня. – Не могу сказать, что я сильно страдаю. Вот только не пойму никак, что это со мной было? Любовь? Болезнь? Наваждение? Словно я была слепая… Жаль потраченных на него искренних чувств.

– А ты забудь, – махнула рукой счастливая своим и только своим счастьем Лариса. – Знай, что после черной полосы непременно наступит светлая, ты еще встретишь парня, который будет по-настоящему любить тебя.

– Я знаю. – Таня вдруг подошла к Ларисе и обняла ее. В глазах ее блеснули слезы. – Ты себе не представляешь, подружка, как же я рада за тебя, за Мишку, за вас… Я почему-то знала, что все этим кончится. Никогда не видела, чтобы так любили человека, я имею в виду тебя…

– А Миша? Он тоже любит, – поспешила уверить ее Лариса. – Он очень сильно изменился.

– Да нет, Лара, он не изменился, он всегда был таким – нежным, ласковым, очень домашним… Просто все мужчины – трусы. Хотя, если взять Камору… – Лицо ее стало задумчивым и печальным. – Да, он был трусом, но в отношении женщин никогда не пасовал, манипулировал ими… нами… мной… Но я не буду о нем. Хочешь, пойдем на кухню, я буду варить кофе, а ты расскажешь мне, как у вас с Мишей… Из него же клещами ничего не вытянешь…

– Конечно, я пойду с тобой. – Лариса легко поднялась с кресла, и подруги отправились на кухню.

Таня налила в турку воды и поставила на плиту. Лариса следила за каждым ее движением, за каждым взглядом, как бы сравнивая ту Таню Орешину, которую она знала как невесту Каморы, и теперешнюю, освободившуюся от Каморы. Смотрела, сравнивала и думала о том, как же сильно мужчина может повлиять на женщину, изменить ее, сделать несчастной или, наоборот, счастливой, здоровой, улыбающейся, довольной жизнью…

– И еще, конечно, – искренне вздохнула Лариса, усаживаясь за стол и принимаясь барабанить ухоженными ногтями по столешнице, – из головы не выходит Надя. Эти похороны… Если бы не они, мы все считали бы себя совершенно счастливыми… – Она осеклась: – Я имею в виду себя, Мишу и, как мне думается, тебя… Ты же тоже переживаешь. Думаешь, я ничего не понимаю? Ведь мы же знали, видели, как ты мучаешься, как ревнуешь… Теперь все кончено.

Лариса смотрела на затылок Тани и спрашивала себя уже в который раз – не из-за того ли, чтобы скрыть преступление сестры, Миша сделал вид, что любит ее, Ларису, сделал все возможное, чтобы обрести верную союзницу, человека, который поможет им скрыть преступление?

– Лариса. – Таня повернула голову и посмотрела подруге в глаза. – Ты должна знать, что чувства Миши к тебе не имеют ко всему этому никакого отношения…

Лариса похолодела. Она молча смотрела, как Таня, не глядя, помешивает воду в турке, затем медленно, как это только возможно, открывает банку. В кухне запахло кофе.

– О чем ты? К чему не имеет отношение любовь Миши ко мне? – Она едва ворочала языком, произнося эти слова. Ее вдруг начало трясти.

– Ведь вы же все знаете, кто убил Надю, – холодно отозвалась Татьяна, всыпая кофе в турку и теперь сосредоточенно смотря в глубь нее. – Знаете, все понимаете и, к счастью, ничего не делаете, чтобы выдать меня… Тсс… – Она приложила палец к губам, все так же не отводя взгляда от кофе. – Это я убила ее. Ты все правильно думаешь. Ты знала это, и поэтому, когда Миша пришел к тебе и признался в том, что любит тебя, ты сразу же подумала, что он это делает только ради меня, чтобы заручиться твоим молчанием. Так вот, я не хочу, чтобы ты так думала. Пусть хотя бы у вас все сложится. Миша действительно любит тебя, а толчком, чтобы он проявил свои чувства по отношению к тебе, послужила, как это ни странно, смерть Газановой. Смерть как факт испугала его, вот и все. Он вдруг подумал, что жизнь человеческая очень хрупка, чтобы так долго оставаться в одиночестве… Прошу тебя, не думай о Мише плохо. Я понимаю, что своим признанием я как бы заткнула тебе рот… Теперь ты как бы вообще должна молчать, чтобы не навредить мне, не допустить, чтобы сестра твоего мужа села в тюрьму. Но я сама не сегодня завтра сознаюсь в том, что убила Надю.

– Таня! Что ты такое говоришь?! Зачем ты наговариваешь на себя?!

– Тогда, может, ты скажешь, кому понадобилось убивать эту шлюху? Ведь нас на острове было всего пятеро… Это с убитой. Ты, что ли, убила? С какой стати тебе убивать эту девицу? Из жалости ко мне, твоей подруге?

– Нет, – Лариса перекрестилась, – я не убивала… Что ты говоришь?..

– Камора? Он был без ума от нее, каждую ночь бегал к ней, как привороженный… не знаю уж, чем она его взяла… Может, как-то особенно его любила или ублажала в постели? Она опытная, мне до нее было далеко… ох, как далеко…

Таня горько усмехнулась и сняла с плиты турку. Разлила по чашкам кофе, поставила на стол и села напротив потрясенной признанием подруги Ларисы.

– Миша? Тоже из жалости к сестре? Не мог допустить, чтобы так измывались над бедной сестренкой? Но тогда логичнее было бы убить Камору, а он, эта сволочь, ходит по земле и заглядывает под юбки… Уф… Остаюсь только я. У меня был мотив. Кроме того, я как сейчас вижу остров. – Она закрыла глаза и тяжело задышала. – Да, я вижу этот проклятый остров, и Надю, делающую вид, что она собирает сучья для костра… А на самом деле она искала Камору, и я это видела, знала… Он предложил ей подняться на гору и посмотреть, какой оттуда открывается вид… неужели ты не помнишь этого?

– Нет, не помню…

– И тогда я сказала им, этой сладкой парочке, что туман… густой туман, что они оттуда ничего не увидят… Но она не послушала меня и пошла. Я видела, как она, не торопясь, чтобы Камора успел догнать ее, побрела в сторону материка. Она хотела подняться наверх и дождаться там Камору. Но я не позволила ему следовать за ней. Я попросила его разрубить бревно, и они с Мишей принялись за дело… А я догнала Надю и…

– Ты? Нет, этого не может быть… Ты оговариваешь себя…

– Не надо, Лариса. Все же и так ясно. Мне ужасно жаль, что ваша свадьба отложится на какое-то время…

– Мы уже подали заявление… – осторожно заметила Лариса.

– Вот и хорошо. Да только я не дождусь этого дня. Не могу больше молчать… Сегодня уже или завтра пойду в милицию и признаюсь. Пусть будет суд. Я расскажу, как я страдала, как мне было больно. И пусть Камора послушает. Хотя… уверена, он даже не придет в суд… Он же трус.

– И что ты сделала с ней там, наверху? Вы подрались? Она ударила тебе? Ведь не могла же ты сама первая броситься на нее?

– Ошибаешься, очень даже могла… – Татьяна встала, открыла буфет и достала оттуда бутылку с коньяком. – Будешь?

– Нет… мне нельзя… А вдруг я беременная? Я же не предохранялась, мы мечтаем о ребенке…

– Правильно. Очень жаль, что я не увижу своего племянничка или племянницу… – Татьяна как-то странно засмеялась и плеснула себе прямо в чашку с кофе приличную порцию коньяку. – Едва мы поднялись с ней, я спросила ее: «Ну и как, нравится тебе вид на Волгу?» И ты знаешь, что она мне ответила?

– Что?

– Что ей нравится Камора, что он – лучший любовник, который только может быть у женщины… Она сказала, что… – Татьяна махнула рукой. – Не хочу повторять, это уже грязь… И тогда я набросилась на нее. Ведь она сознательно делала мне больно, она издевалась надо мной, унижала… Я ударила ее, она упала, стукнулась головой… мне пришлось волочь ее, она была тяжелая, хотя на вид худая… Я подтащила ее к самому краю обрыва и ногой – понимаешь, ногой! – столкнула ее вниз… Вот, собственно, и все.

– А как же то, другое убийство? – чуть слышно спросила Лариса.

– Ну уж дудки, за другую девушку я отвечать не могу. Ее к тому же изнасиловали и убили. Видимо, в газете написали, как можно легко и просто убить человека, вот кто-то и взял с меня пример… А Земцова с Бескровной уверены, что оба эти убийства совершил один человек. Нет, это случайность…

– Ладно… Послушай, Таня, а ты уверена, что тебе надо признаваться?

– Не могу жить в постоянном страхе, что вот сейчас позвонят в дверь, ворвутся… Станут заламывать руки, наденут наручники… противно все это.

– Тогда, раз ты решила признаться, тебе нужен хороший адвокат. Все расскажешь ему, объяснишь.

– Мне Земцова нравится, такая душевная женщина, все понимает…

– Но она же не адвокат?

– Раньше она была адвокатом. Ушла, потому что грязная работа, она сама мне говорила… Однажды ей пришлось защищать убийцу девочки… Так что я попрошу ее. Думаю, она не откажет. А если и откажется, то посоветует кого-нибудь. Вот, собственно, и все.

Лариса смотрела на нее и думала о том, что Таня не отдает себе отчета и сейчас, не говоря уже о том, что действовала бессознательно, убивая Газанову, – она признается в совершенном убийстве, не представляя себе, что ее ждет уже через минуту после официального признания. Сначала ей придется сидеть в камере, дожидаясь суда, в жаре, духоте, среди грязных и дурно пахнущих женщин, затем будет суд – нервное потрясение, которое еще неизвестно, как она выдержит… потом – непременно тюрьма. Ведь она убийца!

Но что толку теперь признаваться, когда есть возможность избежать наказания, затаиться и постараться забыть, что она кого-то убила. Ведь всем понятен мотив преступления – жгучая, безумная ревность… Доказать, что Таня убила Газанову, как казалось Ларисе, невозможно. К тому же какой-то отморозок убил на том же самом месте другую девушку, предварительно изнасиловав ее. Разве грех воспользоваться такими обстоятельствами и промолчать?

– Таня, мой тебе совет – затаись. Молчи и никому ни в чем не признавайся. Посадят же! – В сердцах воскликнула она. – Ты еще так молода, красива, ты для того освободилась от Каморы, чтобы попасть в тюрьму?! Подумай сама, ведь это же он во всем виноват, это из-за него, из-за его сволочной душонки ты можешь погубить всю свою жизнь. А стоит ли? Может, я чего-то не понимаю, но и Надя в какой-то степени виновата в том, что произошло. Это же она соблазняла Камору, спала с ним у тебя под самым носом, она знала, что делала… Развратная девка! Знаю, что нельзя говорить плохо о покойниках, но все равно… Таня, ты не представляешь, какая я сейчас счастливая, и я хочу, чтобы ты тоже нашла хорошего парня и обрела счастье. Понимаю, что мои слова звучат высокопарно, но я искренне желаю тебе только добра. Подумай сама, как расстроится Михаил, ведь он так любит тебя… Пожалуйста, я тебя очень прошу, ни в чем не признавайся. Мы сегодня придем с Мишей к тебе, может, попробуем тебя уговорить не совершать этой роковой ошибки. Может, найдут убийцу второй девушки и повесят два убийства на него, а? Мало ли…

– Лариса, ну что такое ты говоришь?! Почему кто-то должен отвечать за чужие преступления?

– Но ты можешь мне пообещать, что будешь молчать хотя бы до конца этой недели? Очень тебя прошу!

– Сутки продержусь, а потом не знаю… У меня крыша едет, мне сейчас так плохо…

– А хочешь, мы с Мишей поживем у тебя, пока ты не придешь в себя или пока не разыщется убийца второй девушки? Тебе же так будет легче?

– Вы? Ко мне? – Лицо Татьяны вдруг просветлело. Она тряхнула головой и приложила ладони к пылающим щекам. – А что, это отличная идея… Честно говоря, мне совершенно не хочется в тюрьму, но пока сидишь вот так в четырех стенах и постоянно думаешь о том, что сотворила, в голову лезут всякие мысли… Страшно мне, понимаешь?

– Так, значит, ты не против? Ты только не подумай, что мною руководит лишь эгоизм, вот, мол, стыд какой, сестра мужа сидит за убийство…

– Нет, ну, конечно же, я так не думаю. Передай Мише, что я буду только рада, если вы какое-то время поживете у меня… А сейчас, ты извини, но мне надо побыть одной. Я пока отключу телефон. Не могу слышать, как он звонит… Дергаюсь всякий раз…

– Я пойду и все объясню Мише. Представляю себе, как он расстроится…

– Он и так обо всем догадывается… Господи, как же мне все это пережить…

Лариса ушла, Татьяна положила на колени телефон и уставилась на него… Провела пальцами по кнопкам, вздохнула и принялась набирать…

…Лариса открыла двери своими ключами и счастливо улыбнулась, почувствовав запах жареной картошки. Миша на кухне готовил ужин. Увидев в дверях Ларису, он улыбнулся, подошел к ней и поцеловал в губы. Она ответила на его поцелуй и потерлась щекой о его гладко выбритую щеку. Сладкая волна подкатила к горлу – как же ей было хорошо!

– Ты представляешь, я только на улице вспомнила, что так и не достала из пакета маковый рулет. Пришла к Татьяне в гости с рулетом и ушла с ним… прямо как в том анекдоте… Миша, у меня к тебе есть не очень приятный разговор.

Михаил, с нетерпением ожидавший ее прихода, даже представить себе не мог, о чем пойдет речь. Что такого она может сказать, чтобы расстроить его. Он с каждым днем, проведенным с этой женщиной, становился все счастливее и счастливее. Ему было с ней спокойно, радостно, ему нравилось сейчас в ней абсолютно все: и внешность, и ее ставший необыкновенно мягким голос, и ее нежные прикосновения, поцелуи, ее любовь и то, с какой заботой она относилась к нему…

– У тебя не может быть ко мне неприятного разговора… – Он поцеловал ее еще раз. – Ну же? Что такого ты собираешься мне рассказать? Что ты ждешь ребенка? Так я буду только рад, ты знаешь это…

– Речь идет не о нас… Давай сядем. Миша, я же пришла от Тани…

– И что?

– Ты же знаешь, что она рассталась с Каморой, что она сильно переживает, у нее, по всей вероятности, депрессия… – Она решила подойти к самому главному постепенно, чтобы не травмировать Михаила. – Так вот, ей так худо, что я, не посоветовавшись с тобой, предложила, чтобы мы некоторое время пожили у нее… Ей так будет легче…

– И всего-то? Ты же знаешь, как я люблю Татьяну, как мне нравится у нее, она же моя сестра, моя семья… А ты – ее лучшая подруга. Отличная идея, я только за!

– Уф… Я рада, что ты не отругал меня.

– Лариса, милая, я никогда не буду тебя ругать. Как ты такое вообще можешь думать? Я же люблю тебя, пойми… Ты от меня и слова грубого не услышишь… Ты такая, такая… – Он потянулся к ней через стол и, поймав ее руки, сжал их в своих ладонях.

– Миша, это еще не все… Не знаю, как тебе и сказать… – Она вдруг почувствовала, что готова заплакать. Ей стало нестерпимо жаль Татьяну, на которую свалилось в одночасье столько бед…

– Господи, ты пугаешь меня. Да что такого могло еще случиться, что так расстроило тебя? Ты плачешь? – Миша встал и поднял со стула Лару. Его большие темные глаза смотрели на нее с такой нежностью, что Лариса пожалела о том, что вообще пришла к Татьяне и узнала эту невозможную правду…

– Миша, она мне только что призналась в том, что убила Надю…

Миша вернулся за стол и схватил зачем-то вилку. Стал водить ею по столешнице. Молча, сосредоточенно.

– Что теперь делать?

– А что тут можно поделать? – Он пожал плечами. – Эта история не могла закончиться свадьбой Нади с Каморой. Она закончилась убийством… Вполне логическое завершение грязного, пошлого романа. Камора подло поступил с моей сестрой…

– Ты знал, я понимаю, и я тоже знала, вернее, догадывалась, но не предполагала, что Татьяна решит во всем признаться…

– Но она же призналась только тебе…

– Она собирается пойти к Земцовой и все рассказать… Она даже говорила о том, как бы нанять ее в качестве адвоката.

– Таня? Да она с ума сошла!

– Я взяла с нее обещание, чтобы она ничего не предпринимала, пока ты не поговоришь с ней. Поэтому-то я и предложила ей, чтобы мы переехали туда, пожили все вместе, чтобы она одумалась… Я не могу представить себе ее в тюрьме, это ужасно… Она и так настрадалась… Миша, поедем к ней, мы не должны допустить того, чтобы она так поступила со своей жизнью… Я понимаю, она поступила нехорошо, она убила человека, но Надю все равно не воскресишь, а Таня так молода, она еще может устроить свою жизнь…

– Мы сейчас же поедем к ней… Собирайся… Ну надо же, что задумала…

– А ты что-нибудь видел? – спросила Лариса и затаила дыхание, понимая, что задала непростой вопрос.

– Что ты имеешь в виду?

Она повернулась к нему спиной, чтобы он не смог увидеть выражения ее лица – ей стало вдруг страшно при мысли, что ее будущий муж так спокойно может говорить об убийстве, совершенном сестрой…

– Ты хочешь узнать, видел ли я, как Надя летела с обрыва? Нет, конечно, нет, но я видел, как они вдвоем направились в сторону горы. Таня вызвалась показать Наде вид на Волгу… Хотя поначалу это предложил сделать Камора, словно нарочно злил Татьяну… Это они – Газанова и Камора – преступники, это они спровоцировали убийство…

Лариса закрыла глаза и представила себе страшную картину: Татьяна с искаженным злостью и отчаянием лицом сначала бьет по щекам Газанову, а потом сильно толкает ее руками в грудь, пока та не срывается вниз… Тихо, без крика, ошеломленная, оглушенная и потрясенная происходящим…

– Таня… Ой, извини, Лариса… Успокойся. Наде все равно ничем не помочь. Она жила как жила. А Татьяну надо выручать. Она моя сестра, не забывай. И если бы ты убила кого-нибудь, я бы тоже молчал. Не выдал тебя. Не всегда надо выдавать убийц…

– Миша…

– Все, закрыли разговор. – Он постарался произнести это как можно мягче. – Собери сумку, брось туда пару моих сорочек, носки, белье, свои вещи, захвати мясо из морозилки, я думаю, мы поживем у нее пару недель… И постарайся как можно меньше думать об этом. Живые должны думать о живых.

Глава 19

Минкин спал, прижавшись к Бескровной, как щенок, наконец-то обретший свою мать. Уткнувшись носом в ее теплый затылок, обняв сзади руками и устроив свои колени под ее коленями. Если бы он только мог, он бы пустил корни в это пышущее здоровьем и пахнущее молоком тело жены. Сквозь сон он слышал телефонные трели, затем кто-то звонил в дверь, он был уверен, что и Татьяна тоже все слышит, но не хочет пошевелиться. И пропади все пропадом.

Потом было нежное, полное любви утро, закончившееся обильным, с гренками и яичницей, завтраком.

– Ты знаешь, почему у меня фамилия такая – Бескровная? – спросила Таня уже на пороге, провожая мужа на работу и целуя его в надушенную бритую щеку.

– Конечно, знаю, потому что я выпил из тебя много крови, – развел руками счастливый после примирения Минкин. – Ты сегодня дома?

– Пока еще не знаю. Во всяком случае, утром были какие-то звонки. Думается, по мою душу.

– Может, Шубин приехал?

– Хорошо бы, сменил бы меня на боевом посту. А то так и придется рожать в агентстве или на каком-нибудь необитаемом острове.

Он ушел, Таня принялась мыть посуду, приводить в порядок кухню. Она старалась больше не думать ни о Веронике, ни о своих страхах остаться накануне родов в полном одиночестве.

После того как Земцова все объяснила ей, она тотчас позвонила в больницу, разыскала мужа и попросила его вернуться домой. Встретила его слезами, раскаянием и сытным ужином. Они оба не могли нарадоваться друг на друга, говорили друг другу самые нежные и ласковые слова, беспрестанно обнимались, целовались, ужинали, потом снова обнимались, просили друг у друга прощения, а затем, успокоенные, легли спать. Бескровная злилась только на Крымова – ведь это ради него Минкин встречался с этой девицей…

…Перемыв посуду, Татьяна привела себя в порядок, оделась и поехала в агентство. Как она и ожидала, там уже были на своих местах Крымов с Земцовой. Судя по их лицам, и они провели ночь спокойно, мирно. Приемную заливало солнце, пахло кофе и самую малость духами.

– Ну что, как дела? – улыбнулась она Юле, подруги обменялись поцелуями. – Я вижу, все прекрасно? За исключением того, что убийца девушек не найден, а мы, вместо того чтобы работать, выясняем отношения с собственными мужьями…

– Я рада, что вы с Виталием помирились. – Юля обняла ее и бросила незаметный взгляд на развалившегося в кресле Крымова.

– Привет, Бескровная, – отозвался Женя. – Слышала последнюю новость? Камора прислал на имя Корнилова официальную бумагу, где выдает с головой свою бывшую невесту, Татьяну Орешину, такие дела…

– И что же он в ней пишет?

– Да все пишет, – вздохнула Земцова. – И про свой роман с Газановой, и про то, как Татьяна сходила с ума от ревности. Как она, Орешина, заманила всех, несмотря на туман и непогоду, на Ивовый остров, как предложила Наде подняться на гору и показать вид на Волгу. Что прежде это же предложил Газановой он сам, так как ему хотелось побыть с ней вдвоем, но Таня не позволила ему этого… Он пишет, что все видели, как девушки поднялись на гору, но вернулась одна Татьяна.

– А чего это он так перепугался? – удивилась Бескровная. – Я, к примеру, не верю, что это он убил Газанову, но тогда тем более непонятно, чего это он так заволновался?

– Это я виновата, сильно разозлила его, сказала, что имеется свидетель, который видел, что это именно он поднимался на гору вместе с Газановой…

– Подумаешь, написал… Ему никто не поверит. Все это доказать надо, – сказала Татьяна. – Но кто же, кто мог убить Веронику?

– Тот мужчина, с которым она ужинала вечером, перед тем как он отвез ее на остров, – ответил Крымов. – И один мой приятель, Рудиков, видел его и мог бы опознать. Я пригласил подругу Вероники Поздняковой, некую Светлану Звереву (она должна подойти минут через пять), чтобы та рассказала все, что знает, о жизни Вероники, о ее знакомых мужчинах, в каких она была с ними отношениях, и прочее… Эту беседу, с вашего позволения, я проведу с ней сам. А вы тем временем подумайте о том, как мы будем возвращать Хитову деньги…

– Ты что, Крымов, какие еще деньги? Что это у тебя за мысли такие? – возмутилась Земцова. – Да мы еще толком не работали, а ты предлагаешь нам уже расписаться в собственном бессилии. Только вчера отдали на экспертизу образцы почвы… Вероника была изнасилована, мы должны попытаться найти насильника, надо попросить этого твоего знакомого, Рудикова, помочь составить портрет мужчины, с которым Вероника ужинала в «Голубом попугае»…

– Успокойся, радость моя, – подмигнул ей Крымов, – я же пошутил…

– Шубин! – вдруг воскликнула Бескровная, глядя в окно. – Смотрите, кто к нам приехал! Господи, вот спасибо тебе, теперь-то я смогу спокойно рожать… Но он не один…

Земцова тоже подошла к окну и увидела стоящего возле своей машины Игоря Шубина, загоревшего, в белых брюках и белой рубашке, слегка располневшего и такого родного. И вдруг лицо ее нахмурилось.

– Постойте-ка, а откуда у него такой роскошный загар? С каких это пор в Питере так загорают? Он должен был прилететь оттуда бледный, с капельками дождя в волосах… А это кто еще с ним? Какой-то парень, тоже весь в белом… Хорошо бы клиент…

Она увидела, что Шубин с незнакомцем, невысоким плотным блондином с точно таким же загаром, поднялись на крыльцо, и пошла им навстречу.

– Привет, дорогой.

Шубин вместо приветствия крепко обнял ее и поцеловал. Не доходя до приемной. Но Крымов все равно увидел.

– Убью тебя, Шубин, убью, скотина. – Он, тем не менее, вышел к Игорю навстречу и тоже обнялся с ним. – Не целуй мою жену…

Шубин, не так давно заставший свою жену в объятиях Крымова, лишь бросил на того насмешливый взгляд.

– Татьяна? Ты еще здесь? – Шубин нежно поцеловал Бескровную. – Хорошо, что Минкин не видит, а то бы точно башку снес… У нас… – Шубин, не скрывая своего радостного волнения по поводу своего возвращения, обратился к стоявшему в стороне незнакомцу, – здесь все жуткие ревнивцы, одновременно циники, но в целом веселые люди. Вот, знакомьтесь, пожалуйста, это мой брат, Василий Китаев. Это – госпожа Земцова, я тебе про нее рассказывал, это – мой друг Женя Крымов…

Крымов вздохнул с облегчением. Едва он услышал имя Шубина, как настроение его резко упало. Меньше всего ему хотелось бы сейчас вступать с ним в конфликт. И хотя он был сильно виноват перед ним, все равно не терял надежду восстановить дружеские отношения, словом, вернуть себе друга. Поэтому, услышав, что Шубин представляет его брату как своего друга, немного успокоился.

– …а это наша гордость и краса – очень талантливый работник во всех отношениях…

Бескровная успела ущипнуть его и расхохоталась.

– …Татьяна Бескровная! – И Шубин, снова обняв ее, поцеловал Татьяну в щеку. – Привет, пампушка.

– Привет, краснолицый. И где это мы так загорели? В холодном и дождливом Питере? Там пальмы, случайно, еще не растут? Обезьяны по ним не прыгают?

– Я был в Египте, вот, с Василием. Он за мной в Питер приехал, оттуда мы сразу же на самолет – и в самое пекло… Ну, ребята, отдохнул я… Устал отдыхать. Подводное плаванье и разноцветные рыбки с кораллами – это, конечно, здорово, но я так по вас соскучился, сил нет! Хочу работать. Я честно говорю. Отдых – это сплошной разврат… Я еще никогда в жизни столько не ел и не спал. Даже поправился немного. Стал почти как Бескровная.

Юля смотрела на Шубина и не узнавала его. Вместо немногословного, очень серьезного и даже несколько мрачноватого мужчины она видела перед собой помолодевшего веселого парня, словно сбросившего с себя груз никому не нужных комплексов и внутренних запретов. И хотя волос на макушке его практически не осталось, а те, что остались над ушами, выгорели и стали почти белыми, он все равно оставался по-прежнему симпатичным и обаятельным. Даже Крымов присвистнул, увидев, каким красавцем вернулся с курорта недавний соперник.

– Ну ты, Шубин, даешь. Никогда не видел тебя таким красавцем. Наверное, не обошел вниманием ни одну египтянку…

– Все они передавали тебе привет! – помахал ему ладонью Шубин и расхохотался. – Ладно. Вы совершенно напрасно не обращаете внимания на моего брата. Василий будет работать у нас секретарем. Он ужасно умный и смышленый парень. У него юридическое образование, но нет опыта работы. Зато он прекрасно готовит, очень внимателен, исполнителен, аккуратен, ответственен, проворен… Лучшего секретаря вам просто не сыскать.

– Василий. – Новоиспеченный секретарь с улыбкой поздоровался сначала с Бескровной, поцеловав ей руку. – Василий! – Затем с Земцовой, также поцеловав ей руку и как-то особенно внимательно посмотрев ей в глаза. – Василий! – Он поздоровался за руку с Крымовым и вернулся в самый угол приемной.

– Василий, ты не тушуйся, вон кофеварка, холодильник… Дуй в магазин, я тебе показывал где, и купи что-нибудь, сейчас выпьем, отметим мое возвращение и поздравим тебя с новой работой…

Василий, кивнув головой и разве что не щелкнув каблуками, быстрым шагом направился к выходу.

– Ка-а-кой хорошенький! – не выдержала Бескровная. – Ну просто лапушка. Это действительно твой брат?

– Кузен, – ответил Шубин. – Вот увидите, уже очень скоро он станет здесь просто незаменим… И, главное, в декрет не уйдет!

– Мне он тоже понравился, – сказала Земцова, с интересом наблюдая за преобразившимся Шубиным. – Но все это так неожиданно… Хотя бы позвонил, посоветовался…

– Извини, хозяйка, но я был уверен, что поступаю правильно. Очень ценный работник… У него есть только один недостаток, который уже очень скоро покажется вам достоинством…

– Бабник, что ли? – усмехнулся Крымов. – Больно уж ладный, смазливый, бабы таких любят…

– Не угадал, Крымов. Он прекрасно готовит и любит поесть. Это все. А что это вы все такие мрачные? Это на вас так жара действует? Бросайте все и отправляйтесь в Египет. Там, конечно, бардак, к туристам относятся по-свински, прикиньте, в аэропорту гид кидает группу и исчезает… Три рейса на один самолет и все такое… Сплошное унижение… Но мне понравился и этот экстрим. Я все простил нашим друзьям-египтянам… Пирамиды не видел, честно скажу, не интересно. Говорю же – ел и спал, под водой снимал… С девушками знакомился, назначал им свидания и не приходил… Развлекался, короче. А сколько я выпил джина! Ведро, наверное. У меня и с собой имеется. – Шубин извлек из кармана белых брюк плоскую фляжку. – Плеснуть, Женя?

– Плесни да успокойся, ты не в Каире… Сядь, охолонись… У нас тут без тебя все на мертвой точке стоит. Девушек на Ивовом острове убивают, а мы никак не можем найти убийц…

– Так я же приехал! Все. Устал.

Он плюхнулся на диван, откинул голову назад и закрыл глаза.

– Вот черт… там – как в раю, а приехал сюда – убийства… И что у нас тут? Вообще-то погодите рассказывать, давайте подождем Василия. Надо и его подключать к работе.

– Надеюсь, он не женат? – спросила Бескровная.

– А ты что, с Минкиным разводишься? – Шубин приоткрыл глаза и широко улыбнулся. – А?!

– Да нет, просто люблю свободных парней. С ними интереснее… А если серьезно, то предлагаю позвонить Корнилову и попросить организовать встречу нашего Рудикова с его художником. Надо срочно сделать портрет спутника Вероники, с которым она и отправилась на Ивовый остров…. Я уверена, что только таким образом мы хотя бы немного приблизимся к убийце…

Пока Крымов звонил в прокуратуру, вернулся Василий. Он притащил четыре пакета с продуктами и принялся готовить закуску. Он вел себя так, словно всю жизнь провел в этом агентстве и был знаком со всеми его обитателями.

– Три салата, фаршированные помидоры и балык со сливочным маслом. Слабонервных просим покинуть помещение… – бормотал он себе под нос, проворно шинкуя овощи и раскладывая салаты по пластиковым мисочкам. – Вы, ребята, работайте, я вас прокормлю. Вот только посуду надо будет прикупить, да и плиту газовую с духовкой. Из какого-нибудь кабинета сделаем кухню. Вы и сами не заметите, как будете щелкать ваши убийственные дела как орешки. От хорошей еды только польза…

Когда Бескровная принялась вводить прибывших в курс дела, Василий замолчал и внимательно слушал ее. Юля, не отрываясь, следила за Василием. Крымов курил, посматривая на изменившегося Шубина, а сам Игорь, слушая с закрытыми глазами Бескровную, не спеша, со вкусом курил… трубку.

Когда Татьяна кончила говорить, Василий, посыпав салат из помидоров укропом, тихо сказал:

– Вот хоть убейте меня, но оба эти убийства совершены одним и тем же человеком. И он – из этой же группы людей. Мне даже кажется, что я знаю, кто это…

Не успел он это договорить, как раздался телефонный звонок.

– Юля, это тебя… – Бескровная протянула ей трубку. – Приятный женский голос.

Земцова взяла трубку:

– Слушаю…

– Вы извините, что я не смогла тогда прийти, – произнесла женщина, и Юля узнала голос, снова показавшийся ей знакомым. – Вы не могли бы прямо сейчас подойти к консерватории… Я назову вам имя человека, убившего Надежду Газанову.

– Хорошо, я приду. – Юля прикрыла рукой трубку и сказала, обращаясь к Крымову: – Это та самая особа, которая пообещала назвать мне имя убийцы и не пришла…

Таня, сообразив, включила микрофон, и остальная часть разговора уже записывалась.

– Надеюсь, что на этот раз вы все же придете… – сказала Земцова.

– Да, я приду, я не обману вас… – заверила ее женщина.

– Может, вы знаете, кто убил и вторую девушку? – Земцова тянула время, чтобы голос звучал как можно дольше, в надежде, что его кто-то узнает. – Вы можете представиться?

– До встречи, – ответили ей, после чего послышались короткие гудки.

В приемной было тихо. Таня включила запись, раздался несколько искаженный, но довольно громкий голос звонившей.

– Ну что, кто-нибудь узнал ее? – спросила Юля.

Глава 20

У Каморы остановилось дыхание, когда он увидел в глазок Хитова. Но и не открыть дверь он не мог, понимал, что даже у трусости есть своя мера. Да и что сделает Хитов, ворвавшись к нему? Убьет? Он же не сумасшедший…

– Открывайте, Камора, я не собираюсь вас бить, – говорил довольно спокойным голосом Хитов, глядя, как казалось Каморе, прямо ему в глаза. В квартире было прохладно от работавшего кондиционера, однако пот прошиб его, одна капля замерла на кончике носа, и Камора нервным движением смахнул ее.

– Тогда зачем ты пришел?

– Разговор есть.

– Я не убивал твою (здесь он грязно выругался)… невесту… Она вполне устраивала меня живая, как ты сам понимаешь…

– Так, значит, это правда?.. – Хитов говорил едва слышно.

– Чего правда-то? О чем ты? Это тебе Танька все рассказала, сучка?! Я всегда знал, что бабы дуры…

– Она ничего мне не рассказывала. Вернее… Слушайте, откройте дверь, нас же могут слышать соседи…

Камора распахнул дверь и зажмурился. Затем открыл глаза и увидел Хитова совсем близко. Но в руках у него не было ни ожидаемого пистолета, ни ножа, ничего такого. Да и не могло быть по определению. Ведь Хитов – приличный молодой человек, чистенький и богатенький москвич, за которого собиралась выйти замуж эта шлюха Газанова. Сейчас, когда их роман покрылся кладбищенской землей, Каморе было даже противно вспоминать свою некогда пылкую любовницу. Даже сам образ Нади подернулся дурно пахнувшим трупным налетом. И кто бы мог подумать, что эта невинная, в общем-то, история закончится так трагически и осложнит жизнь всех, кто ее, Надю, окружал при жизни. Все ведь переполошились, все попали под подозрение, а сам Камора так и вообще струхнул настолько, что стал в присутствии Земцовой нести какой-то немыслимый бред о том, что его не могли видеть в ивовых зарослях с Газановой… А потом и вовсе сдал Орешину. Ему было тошно вспоминать эту унизительную для него встречу с Земцовой. Он просто ненавидел Юлю еще и за то, что она сумела настолько испугать его, что он чуть не наложил в штаны. У него во время разговора с ней разболелся живот, он едва дождался, когда они расстанутся…

– Входи, жених хренов… – Камора впустил Хитова и почему-то немного успокоился. – Правда, я не понимаю, чего тебе могло понадобиться здесь… Выпить хочешь?

– У меня есть с собой, – и Хитов достал из пакета бутылку водки.

– Вот это разговор.

Камора пригласил незваного гостя на кухню и достал из холодильника колбасу.

– А как ты нашел меня? Ведь это же не моя квартира.

– Татьяна сказала, что ты, скорее всего, живешь у своей тетки, и дала вот этот адрес…

– Тетка – моя ровесница, укатила в Евпаторию к родственникам, так что мне повезло, я один дома… Наливай…

– Расскажи, как у тебя началось с Надей.

– Да не буду я тебе ничего рассказывать. Ты зачем пришел?! – начал возмущаться не любящий сложностей Камора. Он взмок и теперь сидел перед Хитовым в трусах, весь потный, с взъерошенными мокрыми рыжими волосами. Глаза его бегали. – Зачем пришел, чтобы пытать меня, а потом прикончить?

– Ты знал, что она собирается выходить замуж? Что она не свободна? Она тебе что-нибудь рассказывала обо мне?

– Ничего особенного. Сказала просто, что собирается выйти замуж за москвича. Ничего плохого, между прочим, не говорила.

– Это правда, что ты бегал к ней ночью, пока Татьяна спала?

– А говоришь, что она ничего тебе не рассказывала… – раздраженно произнес он. – Давай еще по одной. Сука!

– Она советовалась со мной, как ей поступить с вами, потому что знала, что вы бегаете к соседке, но не уточнила, к какой… Это я потом сам понял, когда услышал ее крики… Видел, как она выставила вас из квартиры… Вспомнил, какими глазами она смотрела на меня, словно жалела… Я все сопоставил и понял, кого именно она имела в виду. А сейчас, когда я увидел вас, то убедился, что я был прав… Значит, Надя мне изменяла.

– Да это только слепой не может разглядеть в женщине проститутку.

– Вы хотите, чтобы я ударил вас? Ведь вы же говорите о моей погибшей невесте… – Хитов покраснел от стыда, поскольку его невесту только что назвали проституткой. Он и сам не представлял себе, что может случиться, если он вдруг ударит Камору. Он шел сюда, чтобы услышать от него всю правду, но не был уверен, что готов к этому. После ухода от него Татьяны он не сразу понял, кого она имела в виду, когда говорила о Каморе, о том, как он изменяет ей с соседкой. А потом, когда до него дошло, ему стало и вовсе дурно. Да еще Шевкия так спокойно свалила на его плечи все заботы по квартире, что ему стало и вовсе не по себе. Что это за семья, что это за отношения между матерью и дочерью, что мать удирает сразу после похорон, не удосужившись даже вымыть полы и привести в порядок собственную квартиру? От кого она сбежала? От своего горя все равно нигде не спрячешься. А может, все объясняется просто? Шевкия не любила свою дочь… Надя как-то в шутку рассказала ему, что мать заподозрила ее в связи с лучшим другом ее отца, что у них был скандал, что отец после этого заболел… А что, если это была правда? Да и зачем Наде было вообще рассказывать об этом? Чтобы лишний раз подзадорить Хитова, чтобы похвастаться тем, что ее все хотят? Он и так безумно ревновал ее ко всем и вся. И очень сожалел, что отпустил ее одну в Саратов. Он думал и о том, что было бы, если бы он приехал на день раньше и они встретились бы… Ну и что? А не случилось бы так, что Надя сама рассказала бы ему о своем романе с Каморой? Или же молчала бы, а потом, даже если Хитов и узнал бы случайно об этой связи, то все равно это бы оставалось в прошлом, и он бы простил ее… Или нет? Он не знал ответа на этот вопрос.

– Слушай, москвич, – водка придала Каморе смелости, – а ты, случаем, не мазохист? Притащился к любовнику своей невесты, чтобы услышать в подробностях, что мы вытворяли с ней в кровати? Ты как вообще, в своем уме или нет?

– Просто я хотел убедиться в том, что мои предположения верны, – сгорая от стыда и унижения, проговорил Хитов. – И чтобы, узнав правду, решить для себя, стоит ли и дальше расследовать это убийство и платить такие большие деньги… Я же нормальный человек, я не хочу быть обманутым в своих лучших чувствах… Я любил Надю.

– Ну и дурак, – развел руками Камора. – Таких не любят, понял?

– Но ее убили… Почему? За что?

– Все задают себе этот вопрос, но ответа почему-то не находят. Про себя скажу сразу – это не я. Какой смысл был мне убивать такую красотку, ведь я имел от нее все, что хотел, она принимала меня каждую ночь… Да что там ночь?! Мы делали это, когда хотели, и где хотели. Она была горячая бабенка, скажу я тебе… Вся в мать…

– Шевкия? Вы были знакомы и с ней?

– Да с ней кто только в городе не был знаком?! Такая же б… как и дочка. Поэтому, как сам понимаешь, мне было нетрудно проторить дорожку в Надину койку…

– Не стоит отвлекаться… – Хитов плеснул в стаканы еще водки. – Пусть не вы… не ты, Камора. Кто же?

– И ты еще спрашиваешь? Не догадываешься еще, кто больше всего желал ее смерти?

– Таня? – прошептал Хитов и оглянулся, словно его могли услышать.

– Конечно, Таня. Она и выставила меня из дома, когда я прямо сказал ей в лицо, что она убийца… Я и сам не собирался жить с ней под одной крышей. На фиг надо… Давай я подрежу еще колбаски.

Камора схватил полотенце и промокнул катящийся с него градом пот. Хитов теперь представлялся ему чуть ли не другом, во всяком случае, единомышленником.

– Но где доказательства?

– Дурак ты, Хитов, только не обижайся. У нее у единственной был мотив, понимаешь? Всем остальным до Нади не было никакого дела. Да и на острове, кроме нас, никого не было… Хотя, – он отвел глаза в сторону, – вроде был там еще один мужик, рыбак, между прочим, с такой же родинкой, как у тебя…

– Ха! – истерично воскликнул Хитов. – Ты еще скажи, что это я был там, на острове, и убил ее… Тоже мне, рыбака нашли…

– Но рыбак-то был. Вот с такой же родинкой, как у тебя. А что? Вполне правдоподобно все выходит. Ты приезжаешь, случайно узнаешь, что твоя невеста трахается со мной, следишь за ней, едешь следом за нами на Ивовый остров и там, заманив на гору, сбрасываешь ее с обрыва… Идеальное убийство.

– Вы – идиот, Камора. – Хитов поднялся и схватился за бутылку. – Вы не представляете себе, как же вы мне отвратительны. Мало того, что вы совершенно никакого представления не имеете о нравственности, вы же так издевались над своей невестой… Так вы еще и альфонс, мне Шевкия рассказывала о вас, я вспомнил… Вы нигде не работаете и живете за счет женщин…

– Да, это правда, бабы и кормят, и одевают и обувают меня, а потом еще по ночам и ублажают… вот как твоя Надечка… А хочешь, я расскажу, что она говорила мне на ухо, когда я ее…

Хитов трясущимися руками осторожно опустил бутылку на стол. Замахнувшись, он вдруг представил себе Камору лежащим с пробитой головой на полу, и от увиденного его затошнило. Он уже успел сто раз пожалеть о том, что вообще пришел к Каморе, к любовнику Нади.

– Мне пора… Я пойду. – Он неожиданно резко встал и направился к двери. – Убью еще тебя ненароком…

– …как убил свою невесту? – съехидничал Камора.

Но Хитов уже бежал к двери. Он мысленно уже мчался на своей машине в Москву, подальше от этого кошмара, от этих людей, этих отношений, этой грязи…

Через пару минут он сидел в автомобиле и вытирал платком лицо. Затем достал телефон и позвонил Земцовой.

– Юля? Добрый день, это Хитов вас беспокоит. Знаете что, нам надо встретиться и поговорить. Обстоятельства несколько изменились, и мне уже не хочется, чтобы вы занимались расследованием убийства Надежды Газановой. Я заплатил вам довольно приличные деньги, прошло время, но вы так ничего и не выяснили… нет, это я говорю вам не в упрек, а просто констатирую факты. Я уезжаю, а потому хотел бы встретиться с вами, чтобы забрать свои деньги. Не все, разумеется, а часть… Но и это, как вы понимаете, тоже деньги. Что? Нет, я не уверен, что дождусь конца этого расследования, я понимаю, что это может тянуться не один месяц… Вы будете требовать с меня деньги, делать вид, что работаете, что не бездействуете… Что? Три дня? Вы шутите? Подождите… – Он перевел дух и снова промокнул лицо платком. – Вы хотите сказать, что уже сейчас знаете, кто убил Надю, и вам требуется всего лишь три дня, чтобы собрать доказательства? Вы серьезно? Ну что ж, три дня – это не три недели… Я подожду. Хотя мне, если честно, не верится. Да и любопытство мое будет удовлетворено… Вы удивляетесь, почему я сказал про любопытство? Да потому, что это единственное, что удержит меня в вашем неспокойном городе еще три дня. Если вы вели расследование, то наверняка выяснили, что у моей невесты был любовник, Камора… Я понимаю, что вы не поставили меня об этом в известность из этических соображений. Я ценю это… Откуда я узнал? Да от него же самого. Я только что был у него и беседовал с ним. Признаюсь честно, я чуть не разбил ему голову бутылкой. Мерзкий тип, не представляю, как такая прелестная девушка, как Таня, могла влюбиться в него… Вы извините, что я так многословен, я немного выпил… Вот сейчас сижу в машине и собираюсь позвонить Шевкии в Москву, чтобы сказать ей, что не хочу оставаться в этом городе и в ее квартире ни минуты. Что мне нет никакого дела до ее дочери… Я снимаю с себя всякую ответственность и за квартиру, и за то, что не сумел найти квартирантов… Что? Вы хотите снять эту квартиру? Вы не шутите? Хорошо, я встречусь с этим человеком. Как его зовут? Василий? Отлично. Да, Юля, я пьян, это верно… Я буду вам очень благодарен, если вы приедете и заберете меня отсюда. Адрес? Минутку… Вот, Мичурина, дом двадцать…

Глава 21

Он открыл глаза и зевнул. В комнате было темно.

– Ты спишь? – спросил он и тут же услышал тихое:

– Уже нет…

Ему показалось, что он слышит не тот голос, который должен был бы звучать, но мало ли что может почудиться спросонья.

– Я думал, что уже утро, а оказывается, вечер… Или ночь? – Он повернулся к женщине и обнял ее. Ладонь его коснулась мягкой округлой груди, и он отпрянул от нее. Слишком большая грудь. Может, женщина беременна? И грудь ее увеличилась? Он еще раз потрогал мягкую и упругую округлость, нащупал затвердевший сосок и с удовлетворением отметил, что ему приятно касаться этих пышных грудей, мять их…

– Знаешь, я отлично выспался. Не знаешь, дома кто есть?

– Понятия не имею, я ведь тоже спала…

Но это другой голос! Что за чертовщина. Он протянул руку и коснулся волос женщины. Они были длинными!!! Они не могли вырасти за то время, что он не видел их. У нее была короткая аккуратная стрижка.

Вспыхнул неяркий свет. Это она зажгла ночник, и теперь он мог увидеть лежащую рядом с ним красивую блондинку. Длинные вьющиеся волосы, нежная улыбка, рысьи глаза… Она была обнажена, между необыкновенной красоты грудями с розовыми сосками, в соблазнительной впадине сверкал золотой крестик с горящими на нем крохотными рубинами.

– Это ты? – спросил он, холодея от ужаса. – Ты?!

– А почему ты так испугался? – Она даже обиделась, надула свои пухлые губки. – Кого еще ты хотел увидеть рядом с собой? Ты что?! Мы вроде мало пили… Может, мне одеться и уйти?

И она сделала порывистое движение, чтобы встать, но он удержал ее. Слабая надежда на то, что весь тот кошмар, в котором он жил последние дни, – всего лишь сон, закружила голову.

– Вероника? – спросил он, проводя пальцами по ее губам, щекам. – Ведь это же ты?

– Ну, ты смешной… – Она наморщила носик и шлепнула его ладонью по губам. – Хорошо, что хотя бы имя запомнил… Надо же так разоспаться! Может, ты уже и жениться на мне раздумал?

– Нет, не раздумал, – проговорил он онемевшими губами, поскольку отлично помнил, что жениться он собирался на совершенно другой женщине, являющейся полной противоположностью Веронике. Сердце его билось, а колени как-то ослабли.

– Ты еще хочешь меня? – Вероника вдруг запустила руку под одеяло, нащупала под пижамой твердый член и крепко сжала его. – Не понимаю, как можно спать в такую жару в пижаме…

Странное это было ощущение – с одной стороны, он лежал в постели с прекрасной женщиной, которую желал и которая крепко держала его в своих руках, обещая райское наслаждение, с другой – он знал, что этого не может быть, потому что она мертва, и он должен лежать в постели с другой женщиной, которая не посмела бы вот так держать в своих руках его…

Может, ему снится один из его эротических снов? Достаточно только взять эту женщину, насладиться ею и успокоиться, как он проснется и обнаружит, что Вероника ему лишь приснилась? Он снова закрыл глаза и позволил ей ласкать себя. Попытавшись забраться на женщину, он вдруг почувствовал, что она не желает этого, что давит своим бедром на его бедро и продолжает играть с его членом.

– Я так долго не смогу, – прошептал он, изнемогая от неслыханного удовольствия и чувствуя неотвратимое приближение оргазма. Он и злился на себя, что теперь не сумеет удовлетворить женщину, но одновременно радовался, что женщина сама настояла на этой ласке…

– А тебе и не надо, – ответила она как-то странно, вдруг отпрянув от него. – Главное, что ты кончил… Ты получил удовольствие?

Он открыл глаза. Видение не исчезло. Это была Вероника. Она склонилась над ним, и он поймал ртом качающийся над его лицом крестик. Куснул его. Он был счастлив.

– Но там, на острове, нам было все же гораздо лучше… Ты держал меня в своих объятиях, и это продолжалось долго, очень долго… Я еще подумала тогда, как здорово иметь такого сильного мужа, который сможет делать это так, как это делаешь ты… Ты прекрасный мужчина, думаю, что ты и сам об этом знаешь… Сколько раз женщины говорили тебе это?

– На острове? На каком острове?

– На Ивовом, на том самом, куда ты привез меня после того, как мы с тобой поужинали в «Голубом попугае», ты что же, ничего не помнишь?

Он снова закрыл глаза и натянул пижамные штаны, под которыми теперь было сыро, неприятно…

– Знаешь, я бы и сейчас не отказалась отправиться с тобой туда… – продолжала она мечтательным тоном. – У меня там знакомый официант, Лева, он обслужит нас по высшему классу…

– Лева? Его звали Лева?

– Да, его звали Лева, Лева Бабищев. Знаешь, он был моим любовником… Может, ты поэтому его пристрелил? Из ревности?

Он сел на постели. Его колотило. Он понимал, что находится в квартире сестры, в спальне, но не понимал, как могло такое случиться, что в кровати с ним лежит не Лара, а Вероника. Он же убил ее, убил и сбросил вниз… Неужели он сходит с ума?

Он снова протянул руку и погладил мягкую грудь призрака.

– Черт, я готов вот так лежать до конца своих дней и смотреть на тебя, целовать тебя, чувствовать тебя… Ты – великолепная, сумасшедше красивая, никогда прежде не видел более притягательной женщины, чем ты…

– Зачем же тогда ты убил меня? – с улыбкой спросила она, снова поглаживая рукой его пенис. – Обещал жениться, а сам затащил на эту чертову гору, застрелил…

– Ну уж нет, это ты что-то спутала… Я в тебя не стрелял. – Он закрыл глаза, чувствуя, как ее ласковая рука опять начинает играть его членом. – Я ударил тебя камнем по голове, как и эту шлюху, Газанову…

– Да, кстати. – Вероника вынула руку, но он поймал ее и снова сунул под одеяло. Рука послушно схватила начинающий затвердевать пенис. – За что ты убил Надю? И почему называешь ее шлюхой?

– Вот ты сейчас лежишь со мной… Скажи, тебе все равно, с кем лежать и кого любить?

– Ну уж нет… Я девушка разборчивая и отлично знаю, с кем хочу быть и что мне вообще нужно от этого человека…

– Вот именно. А эта б… ложилась под каждого, кто ни позвонит в дверь ее квартиры.

– А ты звонил?

– Звонил. Был пьян, пришел как-то вечером, хотел остаться с ней на всю ночь…

– Открыла?

– Открыла. Да только у меня с ней ничего не получилось. Я так ее хотел, так хотел, до скрипа зубов… Знал, что она трахается с Каморой, но все равно пришел, знал, что она такая… как и ее мать… Да мне сам же Камора и рассказывал, какие она с ним проделывала штуки… Короче, я перетерпел, перенервничал… Все произошло слишком быстро, она разозлилась…

– А почему не получилось? По-моему, ты совершенно здоров в этом плане, и у тебя не может не получиться…

– С какими-то женщинами получается, с какими-то – нет. С ней не получилось. Она хохотала мне в лицо. Тогда я попробовал еще раз, после того как мы с ней немного выпили… И тут в дверь начал скрестись, как блудливый кот, Камора… Она как услышала его, так аж задрожала вся… Никогда не забуду ее похотливого взгляда… я сказал, что не уйду, а она ответила, что ей все равно, представляешь?..

– И что, открыла Каморе? – усмехнулась Вероника.

– Да, полетела открывать, босая, голая… я как сидел на кровати, так и оставался сидеть до тех пор, пока не понял, что они расположились в другой комнате на диване… Я пошел на звуки, остановился в дверях… В комнате горела лампа. Я все видел. И, главное, она, Надя, тоже меня видела… Она смотрела на меня поверх Каморы, словно бы говоря: смотри, как надо… Я ушел… Не помню, как дошел до дома.

– А как вы оказались на острове?

– Таня. Это все придумала Таня. Я знал, что она задумала, и даже поддержал ее. Я же ее брат, к тому же я понимал ее, она ревновала Камору, это была пытка, я так жалел ее…

– Ты был готов даже помочь ей?

– Только морально. Но я сразу сказал ей, что с ядом хлопотно. Что ее сразу вычислят. Да и вообще это неэстетично. Ты кто? – Он смотрел на нее и не понимал, что происходит. Однако все то напряжение, в котором он был последнее время, отпустило его, он находил даже удовольствие в том, что ему наконец-то позволили выговориться. И кому? Этой чудесной девушке, которую он просто не мог не убить…

– Как все произошло? Ты пригласил Надю подняться на гору?

– Это сейчас никто ничего не помнит, и все поверили в то, что ее убила Таня… Ведь главное для Тани было что? Чтобы не оставлять без присмотра Камору. Чтобы любовники не смогли встретиться и раствориться в тумане… Она пасла его, Камору, но не Надю. Да и Лариса тоже с интересом наблюдала за Татьяной, за тем, как та страдает от ревности и следит за каждым шагом своего жениха. Мы все понимали, зачем Таня собрала нас всех на острове…

– И зачем же?

– Ждали скандала, какой-то развязки, шума и крика, может, даже драки… Этот нарыв должен был лопнуть. И я был готов к тому, чтобы помочь сестре с алиби в дальнейшем… Я предполагал, что она может что-нибудь предпринять, чтобы устранить соперницу, хотя и не верил, что она найдет в себе силы… убить ее…

– Но как вы оказались с Надей наверху?

– Она сначала позвала Камору, попросила, чтобы тот показал ей вид на Волгу, на что Татьяна резко ответила, что из-за тумана ничего не видно… И тогда она отправилась туда одна… Но сделала буквально несколько шагов и вдруг увидела меня. Лара куда-то отошла, кажется, они с Татьяной и Каморой пошли к костру… Словом, она так посмотрела на меня, что я понял – она хочет, чтобы я поднялся вместе с ней. Она так улыбнулась мне, что я… Я принял это как вызов. Я должен был доказать ей свою мужскую состоятельность, реабилитироваться в ее глазах… И мы поднялись. Мы целовались, катаясь по влажной прохладной траве на той самой поляне… Она дразнила меня, напоминая о той ночи, когда мне пришлось наблюдать, как она занимается любовью с Каморой… И я набросился на нее, хотел ее раздеть… Но я был слишком возбужден… К тому же я боялся ее, боялся ее насмешливых глаз… Я вдруг испугался, что из-за нее я стану импотентом, что я никогда больше не смогу иметь женщину, что она делает это нарочно, издевается надо мной… И тут она оттолкнула меня от себя, сказала, чтобы я больше никогда не подходил к ней близко, что я слабак, что я ничтожество… Она была очень страстная женщина, но я понял также и то, что ее страсть, ее желание были обращены не на меня, а на Камору, остававшегося внизу… И тогда я взял камень и ударил ее по голове… Она потеряла сознание, и смех ее, отвратительный хрипловатый смех прекратился… Она лежала передо мной без чувств или была уже мертва, я не понял… И тогда я подтащил ее к самому краю обрыва, откуда открывался прекрасный вид на… туман… густой туман… и отправил ее к Каморе, вниз… Легко. Как бы избавляясь от самого зла… Я даже представил себе выражение лица своей сестры, когда она узнает, что Нади больше нет, что она никогда уже не будет унижать других людей… Да и у меня не останется свидетеля моей несостоятельности…

– А со мной ты встретился случайно? – Вероника села на кровати, закутав ноги в простыню. Лицо ее при этом стало задумчивым и немного грустным. – Или как?

– Я нервничал после смерти Газановой, собирался встретиться с Крымовым в агентстве, чтобы за водкой потом узнать, на каком этапе находится следствие, мне надо было быть в курсе дела, чтобы знать, кто же подозреваемый… Но так и не решился зайти туда… Зато я увидел, как из агентства вышла ты…

– И ты сразу решил меня убить?

– Нет, ты просто очень понравилась мне. Я должен был доказать прежде всего себе, что у меня больше нет проблем с женщинами…

– Эти проблемы у тебя были только с Надей?

– Ты задаешь слишком много вопросов… Нет, не только с ней. Но другие женщины просто жалели…

– А Лариса?

– С ней было все нормально, просто как-то скучно… Я боялся серьезных отношений, а ведь она человек порядочный, к тому же любит меня… Я искал более красивую и страстную женщину…

– Такую, как я?

– Да… – И он ласково потрепал ее по плечу. – Ты чудо как хороша…

– Итак, ты увидел меня, когда я выходила из агентства, и что же дальше?

– Я вспомнил, что меня уже как-то знакомили с тобой… Я даже вспомнил твое имя… Потом у приятеля узнал твой телефон и решил позвонить тебе… Но передумал и попросил этого своего приятеля как бы случайно встретиться с тобой и сказать, что есть, мол, мужчина, который хотел бы с тобой познакомиться поближе… Мне было важно, чтобы ты поверила, что я настроен на серьезные отношения…

– Вот так сразу? И я поверила?

– Тебе лучше знать.

Он увидел, как изменилось ее лицо, стало несколько растерянным.

– Приятель сказал мне, что ты ищешь подходящую партию, что тебе нужен перспективный мужчина… Вот я и сыграл на этом. Ты мгновенно оценила ситуацию и попросила этого моего приятеля организовать встречу. Я позвонил тебе, но ты была занята, потом перезвонил, и мы договорились встретиться вечером…

– Во сколько?

– Тогда еще я не мог сказать тебе точное время, поскольку у нас была после обеда назначена встреча в агентстве… Все складывалось как нельзя лучше… Мы пришли втроем – Татьяна, Камора и я – в агентство. Наша встреча с тобой зависела от того, сколько времени мы там пробудем. К счастью, мы были там недолго. После этого втроем вернулись домой. Все были взвинчены, расстроены и подавлены, ведь нас подозревали в убийстве Нади… Мы легли отдыхать. Я отправился в свою комнату, вернее, в спальню… Оттуда-то и позвонил тебе и назначил свидание…

– Да, я помню…

– Я повез тебя в ресторан «Голубой попугай», это было приблизительно в половине восьмого…

– Ты смог спокойно выйти из комнаты и остаться незамеченным?

– Татьяна всегда очень бережно относилась к моему сну и никогда не заходила в мою комнату… Словом, я вышел из квартиры и поехал в город, чтобы встретиться с тобой.

– Я помню, как мы ужинали с тобой в «Голубом попугае», но вот как оказались на Ивовом острове – забыла…

Он закрыл глаза и оказался в ресторане, в уютной кабинке, задрапированной голубыми бархатными шторами. Перед ним сидела совершенно очаровательная блондинка и смотрела на него преданным взглядом будущей невесты… Это было пошло, настолько пошло, что ему стало даже смешно при мысли, что уже очень скоро весь этот маскарад кончится… Ведь он даже постарался немного изменить свой облик. На нем был строгий костюм, а на лице он нарисовал коричневым фломастером родинку, совсем как у Хитова… Потом, когда Вероники уже не будет в живых, официант скажет, что с ней был мужчина с родинкой…

– Мой приятель сказал тебе, что я богат, холост и что ты нравишься мне… У тебя появился шанс удачно выйти замуж, и для этого тебе требовалось совсем немного – произвести на меня впечатление, любым способом… Ты изображала из себя недотрогу, когда я попытался поцеловать тебя еще там, в ресторане… Тебе даже не показалось удивительным, что события разворачиваются так стремительно, фантастически, что я за каких-то пару часов успел убедить тебя в том, что собираюсь жениться на тебе, что я без ума от тебя… Достаточно было только подарить тебе духи и пообещать золотые горы… А ты и рада стараться… Ну, куда ты убрала свою нежную ручку, а? Тебе уже не до любви? Ты обиделась на меня? Господи, какая же у тебя грудь, да только ради этих вот прекрасных тыкв я бы женился на тебе, если бы у меня не было проблем, которые я собирался решить с твоей помощью…

– Но почему именно я?

– Да потому что надо было торопиться, надо было повторить убийство на острове, чтобы все подумали, будто в городе появился серийный убийца… Фильмов насмотрелся, каюсь… – Он поймал ее руку и поцеловал. – Какая теплая рука… У покойников не может быть таких теплых рук и ног… И губ…

Волосы на его голове зашевелились. Он смотрел на Веронику и понимал, что отступать поздно, надо вести игру до конца. Он провел рукой по блестящим светлым волосам и коснулся их губами.

– Ты кто? Фантом или девушка, удивительно похожая на Веронику, которую наняли, чтобы свести меня с ума? Кто обещал заплатить тебе за то, что ты заберешься ко мне в постель… Вам, – крикнул он в полумрак спальни, где на фоне светлой стены выделялся темный прямоугольник двери, – понадобилась моя сперма, чтобы сравнить ее с той, что вы обнаружили в теле настоящей Вероники?.. Мерзавцы… Ни перед чем не остановитесь… Лара, а ты где? Лара-а!!!

За дверью кто-то тихо заплакал.

– Значит, и ты здесь… И ты, Брут… Как ты могла? Ведь ты же говорила, что любишь меня…

Дверь приоткрылась, и в желтоватом свете лампы появилась тоненькая высокая фигура в темном. Это была Лара.

– Миша… – только и смогла проговорить она и разрыдалась.

– Таня! Ты где?! Включите свет! – истерично выкрикнул Обшицер, вскакивая с кровати и набрасывая на себя халат. – А ты чего лежишь, покойница?! Иди, вымой руки, мать твою…

«Вероника», закутавшись в простыню, схватила с ночного столика сигареты и закурила. Руки у нее тряслись, ей долго не удавалось высечь огонь из зажигалки.

– А ты чего уставилась? Марш! – Он жестом показал находящейся в шоковом состоянии Ларисе выйти из спальни, что та покорно и сделала.

Вспыхнул яркий свет, и маленькая спальня тотчас заполнилась людьми. Их было много, и все они желали одного – рассмотреть поближе убийцу, отправившего на тот свет Надю, Веронику и толстозадого официанта Леву Бабищева, которого он застрелил на всякий случай, чтобы тот ненароком не узнал его…

Он стоял и смотрел, как Земцова уводит из спальни совершенно незнакомую ему женщину, еще несколько минут тому назад игравшую роль убитой им Вероники. У нее и впрямь прекрасные формы, только теперь это была симпатичная шатенка, державшая в руках волочащийся по полу светлый парик…

Здесь, в комнате, были все, кроме Татьяны Орешиной. Крымов подошел к нему и заботливо протянул ему сигарету.

– Я только не понял, старик, зачем тебе понадобилось убивать Веронику? Что она тебе плохого сделала? И зачем ты потащил ее на остров? Ну, посидели в ресторане, выпили… Хотел там, на острове, на том самом месте, где ты убил Газанову, доказать самому себе, что ты полноценный мужчина, а не импотент, каким считала тебя Надя? Ведь ты не насиловал ее, так? Она сама тебе все позволила, потому что воспринимала тебя уже как своего будущего мужа… Вот дуреха… Ты думал, что мы тебя не вычислим?

– А кто меня сдал? Татьяна? Где она? Где ты? – снова заорал он, обводя взглядом толпящихся возле двери Бескровную, Шубина, вновь появившуюся в комнате Земцову и незнакомого светловолосого парня, с неприкрытым любопытством разглядывающего его.

Крымов тоже закурил.

– Твоя сестра, это чтоб ты знал, позвонила нам и призналась в том, что Газанову убила она. У нее проблемы… Нервное переутомление, она действительно вбила себе в голову, что убила Надю… Так что не зови ее, она сейчас в больнице… И ты знал, что она считает себя убийцей, и ничего не предпринял, чтобы рассеять ее уверенность… И ты был бы, очевидно, рад, если бы ее посадили. Только непонятно, как бы ты жил после этого? Как ни в чем не бывало женился бы на Ларисе?

– Но как вы догадались, что это я? Кому пришло в голову так разыграть меня? И кто смог убедить Лару…

– Знакомься, это Василий. – Крымов представил ему светловолосого парня. – Наш новый сотрудник. Это он догадался, что ты убийца… Предположил, что у тебя нет никакого алиби, что ты мог спокойно выйти из квартиры незамеченным… К тому же ты обратил на себя внимание тем, что поспешно решил жениться на Ларисе… Со стороны, поверь, это выглядело неестественно. Кроме того, мы встретились с подружкой Вероники, той самой девушкой, так ловко разыгравшей тебя… Она сказала, что в тот роковой вечер Вероника позвонила ей и сказала, что выходит замуж… и назвала твое имя. Еще имелся свидетель, один из посетителей ресторана «Голубой попугай», который помог нам составить фоторобот… К счастью, ты не успел перестрелять всех посетителей и официантов «Голубого попугая»… Учитывая то, что Наташа, так зовут подружку Вероники, приблизительно ее комплекции, к тому же по профессии визажист, ей не составило большого труда за пару часов превратить себя в Веронику… Согласись, она талантливая актриса, я уже не говорю о том, как она привлекательна и сексапильна, и ей удалось прекрасно сыграть свою роль…

Парень, которого Обшицеру представили как Василия, деловито подошел к Михаилу, сначала заглянул ему в глаза, потом, нисколько не смущаясь, оттянул пижамные штаны и, брезгливо морщась, посмотрел и туда, после чего бросил:

– Раздевайся, урод, штаны на экспертизу поедут… Из-за своего отростка сгубил три жизни.

* * *

Крымов, Шубин и Василий Китаев пили пиво в приемной, когда к ним заглянул Хитов.

– Привет честной компании! – Он каждому пожал руку. – Моя благодарность не имеет границ, это я уже говорил вам во время нашей последней встречи… Забыл спросить – я вам больше ничего не должен?

– Пять тысяч долларов, – не моргнув глазом ответил Василий, сдувая пену с пива и блаженно вздыхая. – Это без учета НДС…

Хитов побелел.

– Он шутит, – поспешил успокоить его Крымов. – Всего-то три с половиной…

– Ну, вы мужики и даете… – Хитов расстегнул рубашку и буквально свалился в кресло. – А если бы я к вам сейчас не пришел?

– Но ты пришел, – напомнил ему Шубин. – Мы шутим.

– Ну и шутки у вас… Я, собственно, что зашел-то? За всеми последними событиями вы как-то позабыли о том, что кто-то хотел снимать квартиру Шевкии…

– Я хотел, – оживился Василий. – Правда, я еще не видел ее…

– Квартира хорошая, – уверил его Хитов, – просторная, там есть где развернуться… Но и цена высокая, она просила за месяц триста долларов.

– Вот пусть сама в ней и живет, – Василий сразу же потерял к ней всякий интерес. – Ты спроси ее лучше, сколько она за нее просит, может, так будет выгоднее? Если цена устроит, может, сговоримся…

– Но это вы уже с ней говорите, телефончик я вам ее дам…

– Хитов, а тебе не стыдно?

– В смысле? – Хитов заозирался по сторонам.

– А ведь это ты убил свою невесту… – сказал Крымов серьезным тоном.

– Как это?

– Очень просто. Сначала ударил камнем, а потом сбросил с обрыва… Мы вот все молчим, ждем, когда ты сам в этом признаешься… Но наше молчание тоже имеет свои границы и… свою цену…

Хитов вскочил и бросился к выходу.

– Идиоты! – крикнул он на прощанье и хлопнул дверью.

– А ты не знаешь, чего он приходил? – спросил Крымов у Шубина.

– Насчет квартиры поговорить… Он мне зайца напоминает… Маленького, трусливого и какого-то нескладного… А эта история так и вовсе выбила его из колеи… нервы вконец расстроены, – говорил Шубин.

– А чего же вы издеваетесь над ним? – спросил Василий.

– Пусть в следующий раз думает, перед тем как собраться жениться…

В приемной сразу стало тихо.

– Я знаю, – начал Крымов, – вы все хотите узнать, куда делась Земцова… Говорю: улетела в Москву. Оттуда – в Париж. Сказала, что ей надо побыть одной, подумать… Но Патрик ей думать не даст. Я как вспомню о нем, о них двоих, сердце останавливается…

– Она сказала мне, что поживет у матери в Москве, – проговорил Шубин. – И забудь про Патрика. Она тебя любит.

– А я вот вообще жениться не собираюсь. От этих женщин одни только неприятности, – сказал Василий.

– Женька вернулась из Ялты, сегодня поеду к ним, так по сыну соскучился… – вздохнул Шубин.

– Я тоже по Машке скучаю… – сказал Крымов.

Распахнулась дверь, послышались быстрые шаги, и на пороге приемной возник Корнилов.

– Виктор Львович! Какими судьбами?!

Лицо Корнилова было розовым и просто-таки сияло счастьем.

– Здорово, мужики! Пиво пьете? Это хорошо… У меня две радостные новости. По телефону не мог сказать, слишком все серьезно… Значит, так… подождите, дайте отдышаться…

Он обвел всех торжествующим взглядом.

– Моя жена… Люда… Она… в деревне, у тетки… ее лечат травами… Она будет жить, вот… – В глазах Корнилова стояли слезы. – И еще одна новость, о которой я узнал случайно… Наша Таня громко плачет…

– Бескровная… неужели родила?

– Да! Сына. Вот теперь все… – Виктор Львович достал из кармана бутылку водки. – В машине еще пять… Они только что из магазина, холодные… Я слышал, – Корнилов посмотрел на Василия, – у вас тут нет никаких проблем с закуской?

– Норвежская сельдь в лимонном соке и соленые бочковые огурчики… Это классика, – и Василий с готовностью бросился к холодильнику. – Поздравляю!

Content

Анна Данилова
Гламурная невинность

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21