А. Якубовский

В лесной сторожке

1

Листва рябин привяла. Среди ее зеленоватой оржавленности висели ягоды. Те что покраснев были ничего себе на вкус, но желтые пронзительно и горько кислы. За этими жиденькими рябинами поднималась крыша лесной сторожки.

На ней росла березка, уже оголившаяся.

Мы остановились (а надо было уходить — все бы тогда было в порядке).

Отец поправил на плече мешок, называемый «сидором», а я опустил на траву оглобельки тележки.

Мы стояли и смотрели на сторожку.

Деревенские не врали, называя ее развалюхой: труба ее заржавела и погнулась, ставень висел, открыв радужное стекло, похожее на лужицу около бензоколонки, крыльцо проросло травами. Старик говорил: абсолютно неизвестно, что нужно сторожить здесь, в двадцати верстах от ближней деревни, и деревенские люди правы, называя ее развалюхой.

Я кивал ему: Старик был молодец!

Эта поездка спасала меня от школы и давала возможность жить в лесу вместе с отцом целый месяц.

Редкий случай! Мой Старик — профессиональный фотоохотник, он вечно мотается. Это лето, к примеру, снимал чешуекрылых Алтая. Бабочек.

И покосившаяся, темная изба показалась мне обомшелым чудом, стоящим (для меня) среди восхитительно пустого огорода с редкими гнездами увядшей картошки.

Я прямо-таки дурел от радости.

…Мы стояли. Старик говорил своим застуженным голосом, что вот сейчас мы войдем не в сторожку — в свою новую, лесную жизнь. И будет видно, хорошо ли нам в этом лесу и сторожке. А нет, так уйдем отсюда и поживем в стогах.

Мой Старик всегда так: если перед вами хорошее, он напомнит о том, что оно может быть плохим, и наоборот.

Я слушал и пялился на голубые старые доски, на травинки, прицепившиеся к ним, на ржавые моховые подушечки, что легли в щели.

И думал, что друг Петька и во сне не увидит такую замечательную сторожку. Мне хотелось дико заорать и подпрыгнуть.

Но я стоял молча — Старик был рядом.

2

Мы открыли дверь, вошли в сторожку. Сначала я, затем отец.

В окошко величиной в тетрадь пробивался свет. Спящим медведем виделась кровать, заваленная вязанками травы, высохшей до ржавого цвета.

Пол был удивительный, горбыльный. Печка, сделанная из железной бочки, стояла на громадной глиняной лепешке. В ней кто-то ворочался. Кто? Я ждал птицу, но вылезла крыса с большим вялым хвостом.

Она провезла хвост к двери и выскочила наружу. И мы остались вдвоем с отцом.

— Вот, — сказал мой Старик. — Здесь-то мы с тобой и поживем. (А лучше было уйти в стога!)

— Крыса… Недобрая это примета…

Он задумался, поджимая губы. А мне было хорошо — и никаких! Плевать, что я задержался на год в восьмом из-за схваченного зимой плеврита и мне перестала даваться математика.

Плевать на крысу, жившую в печке!

Здесь хорошо, и все!

— Я бы жил здесь лет сто!

— Тогда займемся делом.

И до позднего вечера мы возились в лесной сторожке.

Старик вычистил печку — я пучком сосновых веток подмел пол, травой заткнул дыры в стенах.

Старик переделал кровать.

Он выбросил ржавую труху, оставил голые доски (они лежали на четырех сутунках). Я с поля на тележке привез здоровенный ворох соломы.

Ездил несколько раз.

Я исцарапал соломой руки и вспугнул огромнейшего зайца. Даже глазам не поверил: во какой был заяц!

Это был здоровенный, как собака, заяц-русак!

Он ускакал от меня с презрительной медлительностью. Будто знал, что ружье Старик мне не дает.

Заяц скакал, только хвост мелькал. Я схватил валявшуюся палку, но из леса выскочила собака, грязная и куцая. И погналась за ним в молчании. Я так изумился, что не засвистел ей, не крикнул.

…В тот вечер я утопил сторожку в золотых ворохах соломы.

Затем мы поужинали хлебом и помидорами и легли спать.

Я было начал рассказывать Старику о зайце и собаке, но прислонился к горячей и широкой его спине и уснул.

3

И не успел увидеть сна — меня будили дым и холод.

Я сел, промаргивая глаза, и увидел: Старик стоял на коленях перед печкой. Он раздувал огонь, покашливая от дыма.

Красные отсветы мяли и плющили его лицо.

Еще я увидел солнце в окне и крохотного мышонка, сидевшего на полу, в солнечном пятне. И мне стало весело продолжением вчерашней веселости.

Я проскочил мимо отца, выбежал на крыльцо и вспугнул с ближней осины черного тетерева.

Вокруг был туман, терпкий и холодный, лежала изморозь на траве, и в золотом дыме утра тетерев летел на поля.

Озябнув, я горбился, сохраняя в себе тепло.

Вышел отец и сощурился на черную летящую точку. И сказал, здесь хорошо.

Затем он сходил за малоформаткой. И, защитив объектив ФЭДа блендой, делал снимки против света.

Он то приседал, то вставал на цыпочки, снимая меня, сторожку, рябины, все…

Я попросил аппарат и снял его самого.

…Быстро теплело, пахло дымом, вдали пролетали тетерева.

Я очень любил Старика.

Потому, что видел его редко. А еще за то, что он взял меня с собой в такое превосходное место, когда шел учебный год.

Я побежал к рябинам и выбрал самые красные кисти, нашел калину и взял ее лучшие ягоды. Все это принес отцу. Сказал:

— Вот тебе витамины. Ешь, пожалуйста.

Старик всхлипнул (он у меня сентиментален) и быстро ушел в сторожку. И крикнул мне — через дверь, — чтобы я поскорее нес топлива.

Я принес.

Печь дымила. Пахло гарью. Старик варил кашу с салом.

Я же стал прогуливаться в рябинах. И нашел два желтых окурка и новенькую винтовочную гильзу.

Кто мог здесь охотиться с винтовкой?

А вот у нас ружье двадцатого калибра, двуствольная тулка дико тяжелого веса. Знакомые охотники удивлялись ей и говорили:

— Пищаль…

Била тулка прескверно, и Старик, выравнивая бой, заряжал ее огромными зарядами. При выстреле она лягалась, как лошадь.

Бродя в рябинах, я понял себя. Теперь мне ясно, что я стану делать, когда вырасту: буду охотником.

Я еще походил, размышляя о Петьке, не отпущенном с нами.

Старик свистнул, звал меня есть кашу.

4

Это здорово — есть кашу в лесной сторожке!

Мы сидели на кровати, горячие миски держали на коленях.

Мы ели пшенную кашу с салом, и Старик говорил, что он хочет вырастить из меня человека (будто я обезьяна). А для этого нужно беречь маму: с логикой он не в ладах. Петька бы уличил его и поднял крик, но я умею говорить со Стариком.

— Ладно, пап, — говорил я, жуя кашу. И следил, как мышонок грыз что-то посредине пола.

Это был недавно рожденный мышонок, хвост и уши у него прозрачные и не по росту большие. Как у Петьки…

— И не забывай обливаться холодной водой.

— Сделаю, пап.

Затем я вымыл миски и котелок в ручье, и мы пошли смотреть все вокруг.

5

Мы прошли опушкой, вышли к копнам и наткнулись на куропаток. Стали взлетать, как ракеты, пестрые большие птицы. Одна ударилась о копну и упала. В глазах у меня зарябило, я кинулся схватить птицу.

Старик, понятно, фотал меня.

Пальто он расстегнул, кепку повернул козырьком к затылку, в руках его был любимый ФЭД.

Птица улетела, а я ощутил, что щека поцарапана. Она — горела. Все горело вокруг меня — желтый лес, озимь, хромировка камеры.

— Ты чего не стрелял? — закричал я сердито: щека болела.

Старик вежливо ответил, что мы-де инспектируем здешние места. И заверил — снятые им кадры удачны.

Еще говорил, места эти глухие, дичь чувствует себя вольно, можно хорошо поработать здесь: аппаратура есть, и пленки достаточно.

Я молчал, сердясь на него. Царапина что, она заживет. А из этих идиотских снимков будет сделан альбом для гостей, и те обхохочут меня тысячу раз.

…Мы обошли поле и снова вспугнули куропаток. Но теперь Старик выстрелил.

Он вскинул ружье — одной рукой! — и выстрелил два раза подряд. Взорвался в стволах бездымный порох, на колючее жнивье упали птицы: две. Попал!

Я подбежал и схватил их. Поднял. Теплая кровь обожгла мои пальцы.

Я кричал:

— Куропатки! Куропатки! Куропатки!

Старик улыбался мне, склоняя голову набок.

Очки его блестели, за спиной был сосновый лес, называемый бором. И над всем — полем, лесом и мной — плавала отцовская широкая улыбка.

Я простил его.

Он положил куропаток в ягдташ и отдал его мне: неси!

— Какие бывают куропатки? — спросил он.

Я ответил с молниеносной быстротой:

— Серые, белые и каменные.

— А эти?

— Серые.

Но Старик объяснил мне, что куропатки белые. Что в Сибири на полях толкутся именно белые куропатки.

— А еще какие?

— Серые.

— Правильно! — одобрил Старик. — Мы должны их найти: они вкусные, мы станем их стрелять себе на еду. Но не забывай — только на еду! И всегда бей наверняка — птицам больно. Тот, кто причиняет боль без крайней необходимости, страшный человек, — внушал он.

Старик велел мне взять ружье и идти полем, чтобы получился снимок «Молодой охотник». Затем он даст снимок на городскую выставку и, быть может, напечатает его в журнале. И все потому, что мой отец замечательный фотограф.

С тех пор как биологи зачислили его к себе лаборантом, он стал фотографом животных. Он их гениально снимает и уже два раза падал с дерева.

…В сторожке я ощипал куропатку, а Старик сварил из нее очень вкусный суп. (Картошку и лук я нашел в огороде.)

И снова мы сидели с горячими мисками на коленях.

Старик, хлебая, вытягивал шею. Очки в тонкой железной оправе потели в супном вкусном пару.

Поев, мы сидели на крыльце. Старик учил, как вести себя в лесу: ночевать, разводить костер, стрелять лесную дичь. Мне же хотелось спать. Слушая, я подпирал веки пальцами. И вдруг заснул.

6

Проснулся «а кровати-медведе.

Вскочил — никого… Я испугался и выбежал — нет папки! Закричал — Старик не отозвался.

И хотя вокруг был клонившийся к вечеру день, мне стало страшно.

Мне казалось, что отец ушел и умер, я его не увижу. Никогда! Я стал звать его и увидел: Старик быстро шел из леса. Закричал мне:

— Что случилось?

Я подбежал — лицо его было удивленным и сердитым.

— Где ты был? Я так боялся за тебя.

Старик сказал, что гулял в лесу (там, кстати, можно будет поохотиться с телевиком на синиц-аполлоновок) и нашел вкусные грибы.

И вывалил из карманов эти грибы, сделанные как бы из мокрых оберточных бумажек. Пахли они гнилушками, а назывались осенними опенками.

Затем пошли прогуляться. Мы перешли березовый лес, озимое поле и другой лес, сосновый. За ним был овраг, доверху полный осинами.

И, стоя у этого оврага, мы услышали глухие, как больной кашель, удары. Они возникали где-то очень далеко и перекатывались справа налево и обратно.

Отец сказал мне, что стреляют из большого ружья зарядами черного пороха. Очень красиво: из ружья вырывается светящийся клуб. Значит, мы не одни. Кто-то еще охотился здесь, в этих глухих местах. Это мне не понравилось.

7

На следующий день мы перешли овраг и потопали себе дальше. По дороге нам встретились сухие зонтики пучек. Старик учил меня отличить горькую пучку от настоящей — сладкой — по блеску кожицы.

Но кто в наше время ест пучки!

У ручья мы увидели босые когтистые следы. Старик заявил, что это след барсука.

— Снимем его, — предложил я. Мы стали искать барсучью нору: приняли его след за центр и стали ходить, словно привязанные к нему веревочкой.

Мы то поднимались по склону, заросшему сухими пучками, то спускались назад. Раз двести мы прыгали через этот ручей и все расширяли и расширяли круг.

Старик устал. Он дал мне ФЭД, и я стал ходить один. Барсучью нору я нашел на бугре, среди березок. Около широкого входа лежала надкушенная луковица сараны.

Такой аппетитный вид у луковицы!

Я догадался: пока мы ходили, барсук смотрел с высоты и надкусывал эту луковицу.

Я посидел около норы, положив фотокамеру на колени.

Я сидел — и барсук тоже. Он тоненько бормотал что-то под землей.

А с деревьев, щелкая, отрывались и падали листья.

8

Старик вдруг свистнул.

Я не видел его сверху, а только черемухи, около которых он сидел. Но когда перепрыгнул ручей, то уловил ветерок: он нес запах. Не отцовский, а чужой, густой, табачный.

Значит, кто-то пришел и будет совать нос в наши дела.

Взрослые любят совать нос в чужие дела, расспрашивать о школе и отметках.

Я шел, недовольный чужим запахом, как собака, и увидел, что отец не один, около него сидит маленький человек с большим ружьем.

Они беседовали. Поднимался дым: человек курил и беззвучно смеялся, глядя на меня. Должно быть, Старик проболтался о моих школьных делах.

Я пошел охотничьим утиным шагом. И, как всегда под чужим неприятным взглядом, меня пошатывало.

Я подошел и увидел — человек не смеялся, просто у него узенькие черные усы.

Оттого казалось, у него два рта, один черногубый, а другой красный. Сам он еще не старый и ловкий, в кожаной начищенной куртке. Такую я буду носить, когда вырасту, стану работать и у нас будут наконец деньги.

Человек весь кожаный — сапоги, штаны, даже кепка. А ружье у него черное и блестящее, с белыми металлическими штучками. Словом, охотничий пижон.

Нет, не буду носить кожаную куртку!

— Мой сын, — заявил Старик (он ужасно мной гордился). Двуротый посмотрел на меня и заговорил с отцом.

Оказалось, это он стрелял из крупнокалиберного ружья, черным порохом. (И провонял им насквозь.)

Около типа лежала дичь: коричневый глухарь, тетерева, куропатки и запретный для этого времени заяц.

Я сделал замечание, и двуротый вздернул вверх губу, показав крупные зубы. А вот нижняя его губа недвижна, отчего улыбка его какая-то цепная.

Он скалился тысячу лет. Наконец сказал:

— Во, желторотик, учит! — и повернулся к Старику. — Здесь много сохатых, советую обратить внимание.

— Редкое у вас ружье, — похвалил Старик, надев очки. — Стволы, я замечаю, дамасковые.

— Бельгийка, восьмой калибр, — хвастал двуротый. — Поднимает заряд в пятьдесят граммов. Как метлой метет! Грохнул по выводку куропаток — пятеро лапками затрясли. Но требует крупного черного пороха и гильз в семьдесят пять миллиметров. Заказываю токарям, три рубля штука.

— Могу вам указать выводок белых куропаток, а за это я вас сфотографирую. Снимок вам, снимок мне — на выставку.

— Нет уж, — ответил двуротый. — Я настрелялся, хватит.

— Мы слышали вашу канонаду.

— Я же не отказываюсь, — сказал охотник. — Поглядите-ка лучше на гильзы: таких больше на свете не найдешь. Не гильзы, а стаканы, я из них водку на охоте пью. Выпьем по гильзочке, а?

Охотник полез в сумку.

Старик отказался (он презирал выпивох), и охотник выпил сам. Сморщился, встал. Взял черное ружье, поднял вязанку дичи. И пошел скользящим шагом, словно на лыжах. Он был настоящий охотник. Не торопясь и не замедляя шаг, взошел на склон и исчез, оставив неприятное впечатление.

— Кто он? — спросил я.

— Браконьеришка, — презрительно ответил Старик. — Ну, как там наш барсук?

Мы сходили к норе. Отец подержал надкушенную луковицу и прикинул, где насторожит камеру с лампой-вспышкой, как протянет ниточку к спуску аппарата.

9

Обратно шли напрямую и уперлись в сухое болото с кочками и сухими камышами. Метелки его тыкались в лицо. Вспугнули уток. И Старик сказал мне: утки здесь выводились, когда была вода. И вот, по старой памяти, прилетают. (Кто мог знать, что и Старик, как те утки, позже вернется сюда?)

Надо было возвращаться прежней дорогой. Мы пошагали обратно.

…К сторожке подошли в густых сумерках. Окошко ее светилось.

Чужие? Старик велел остановиться и ждать, а сам пошел к окну.

Меня испугали неслышные движения Старика. Он двигался как тень, будто плыл в этих густеющих сумерках, взлетая потихоньку вверх.

Казалось, надо пугаться тех, кто пришел в сторожку, но испугали меня движения Старика. Вот и пойми человека!

Я подошел и тоже посмотрел: наша лампа ярко светила. Охотник, ухмыляясь своими усами, варил что-то.

Мы вошли.

— Я решил заночевать у вас, — сказал охотник. — Завтра потащусь дальше. Дайте свою тележку, а?

Он посмотрел на Старика и показал зубы.

— Где мы ее найдем? — спросил отец.

— Привезет дядька, это его сторожка. Ха-ароший мужик во всех отношениях.

Охотник засмеялся и потряс головой.

А я гордился Стариком — вот и тележку отдаст, и все, что у него ни попроси. И вообще замечательный человек, не гонит этого в шею. А мог бы — одной рукой.

Отец прилег на кровать; я сел рядом и положил на его плечо руку. Охотник варил суп.

— Дядька знатный! — пояснил охотник. — Когда с бабой ссорится, то сюда сбегает и охотится здесь. Так дадите телегу?

— Ладно, — сказал отец. — А где вы работаете?

— Есть одна шарашкина контора… Он что учудил, дьяхон-то мой? Бросил свою Жучку и хвост ей отрубил. И знаете, она озверела и охотится сама.

— Я ее видел, — сказал я. — Гнала зайца.

— Везет тебе, парень, в лотерею играй.

И позвал нас есть.

Старик достал сухари и помидоры, вынул брусок розового сала. Охотник поставил недопитую бутылку водки.

Мы сели рядом на кровати и хлебали суп, стуча ложками.

Я здорово наелся супа, помидоров и сала. Затем кипятили чай (мне пришлось сходить к ручью, и в темноте я шагнул в воду). Повесив носки у печки, я лег и слушал разговор, видел отца и охотника с его усатой улыбкой.

Печка раскалилась, охотник разделся по пояс. А утром не было ни его, ни тележки — легонькой, из дюраля, на резиновом ходу (на ней Старик возил свою тяжелую аппаратуру).

В этот день мы охотились с телеобъективом за синицами и приладили аппарат у барсучьей норы.

Вернулись в сумерках. И снова короткая ночь, утро, и опять у печки, раздувая ее, стоял на коленях отец.

В окно же, в мутное стекло, со смертной силой билась осенняя муха. Выбежав на крыльцо, я увидел сороку вместо косача.

Сорока пронзительно застрекотала, из огорода выскакнул заяц, неряшливый с виду.

Чудо! Только что огород был пустой, и вдруг заяц лениво скачет, будто никого на свете не боится.

Я заорал:

— Заяц! Заяц! Заяц!

Старик, сидя у печки, рассмеялся.

— Да ты посмотри на него!

Старик вышел из сторожки. Заяц подпрыгал к нам, сел, заморгал верхней губой. Смех!

Старик велел мне принести сухарь. Выйдя, я ахнул — Старик гладил зайцу длинные его уши.

— Трусь, — говорил он зайцу. — Живи, не трусь.

Заяц грыз сухарь, по временам вздрагивая шкурой.

Съев, поковылял прочь от нас. Уходя, одно ухо он повернул вперед, а другое назад, к нам, должно быть ожидая наших слов.

— Хороший человек живал здесь до нас, — говорил Старик. — Зайца приручил. В северных таежных избушках оставляют для других полезное — спички, хлеб, сахар, я сам ими спасался. В наших же сравнительно добрых к человеку местах, я считаю, надо оставлять после себя сделанное добро, скажем, птичьи кормушки, а?

— Хорошо, — ответил я.

И, вынув из кровати доску, мы сделали кормушки: вбили колышки, соорудили из прутьев навесы.

Затем я набрал рябины, дикой конопли, репейников. Все это мы со Стариком связали в пучки и развешали вдоль крыши сторожки, на изгороди.

Здорово получилось! Но мы хитрили, ставили кормушки с расчетом удобной фотосъемки из окна, двери и даже из щелей сторожки.

Окончив работу, отправились гулять и нашли выводок тетеревов, почти взрослых. Их подлое свойство — взлетают неожиданно. Я чуть не сел на землю.

Стрелять тетеревов Старик не стал — у нас еще была на еду куропатка.

А вот усатый обязательно бы выстрелил.

10

Старик занялся фотоохотой, меня же посадил дома наблюдать птиц. С утра я следил за кормушками и фотал птиц телевиком в сто восемьдесят миллиметров, большим и тяжелым.

День шел. Позавтракав, я чистил объектив, определял выдержку, взводил фотоаппарат и замирал на пороге. Будто коряжина или пень: караулил…

Первыми прилетали синицы: жуланы, аполлоновки, еще какие-то вертлявки.

Они скапливались на рябинах. И вдруг — нырком! — бросались к кормушкам.

Затем появились сороки. Этих интересовала наша помойка.

Они таскали кости, дрались, гонялись друг за другом. Смехота!

Сороки казались мне похожими на двуротого — человека с виду элегантного и кожаного, но не стоящего доверия. Старик сказал однажды о нем в разговоре:

— Ба-а-альшая скотина, браконьер…

В приморозки прилетали дрозды. Но эти бывали редко, они интересовались только рябиной, а ее везде много. Затем пришла куница…

На третьей неделе нашей жизни в лесу выпал легкий снежок. Будто мукой посыпало. Вместе со снегом (казалось, тоже с неба) просыпались звериные следы.

В сторожке ночами бывало люто холодно. И пришлось нам таскать сушняк, горы сушняка. Вот когда мы пожалели тележку. Но делать нечего, сами отдали.

В общем-то, дрова носил я — у Старика вечно находилось какое-нибудь заделье.

Я брал мешок, наталкивал в него сучья и нес. Мешок был не тяжел, скорее неудобен.

Часто, озябнув ночью, я просыпался и видел Старика, топившего печку. Он либо о чем-то размышлял, хмурясь, либо чистил оптику.

— Огонь, мой мальчик, — говорил он, подняв палец, — великое благо, а холод — зло, особенно для фотоаппаратуры: затворы ерундят. Вот, опять отказала «Экзакта». Я, понимаешь ли, пристроил ее на кормную площадку дятла, но вчера был заморозок, затвор у «Экзакты» промерз, и день просиял впустую.

А Старик не любил пустых дней. Но разве могут быть пустые дни здесь, в лесу?

…Со снегом к нам стала приходить куница.

— Знаешь, пап, — говорил я, — опять зверек приходил.

Я замечал маленькие четкие следы на тонком снегу. Они были продавлены до листьев.

Показал их отцу. Он объяснил: куница!..

Как ни странно, она ела подвешенную к крыше рябину. Я ее там однажды застал.

Зверек, коричневая змейка, струился среди кистей рябины. Но, возможно, куница ела и птиц, ночевавших в щелях крыши.

Старик устроил правильную фотоохоту: просидел с утра до вечера на пороге и снял-таки ее на цветную пленку.

— Цветной снимок куницы, — говорил Старик, — это большая удача.

11

Старик решил снять тетерева. Он вырубил несколько березовых жердей и на концы их посадил обожженные чурбаки. Затем мы сделали соломенный шалашик у берез, около поля (когда падал снег, оно казалось мне Ледовитым океаном).

Сюда, собирать оброненные пшеничные зерна и пообщаться, прилетали тетерева.

Мы ставили к березам жерди с чурбаками, и Старик забивался в шалаш.

Он ввинчивал в зеркалку телеобъектив с фокусом в тридцать сантиметров и зарывал ноги в солому: готовился ждать.

Я же, взяв палку, обходил поле по кругу, шел к тетеревиной стае так, чтобы она оказывалась между мной и чучелами.

Я покрикивал, свистел, бил палкой по стволам. Тетерева срывались и один за другим летели к шалашу. Общительные и глупые, они садились к нашим нелепым чучелам.

У поля держались три стаи: одна смешанная, одна сплошь из петухов-косачей, третья состояла из одних тетерок. А всего тетеревов было штук двести.

…Я не торопился: шел, хрустя листьями, пинал замерзшие грибы, стучал по деревьям, пугая дятлов и поползней.

Тетерева, склоняя головы, слушали и посматривали. Они шевелились на ветке, переступали. И вдруг срывались в полет и присаживались к чучелам.

Так мы охотились целыми днями.

Потом разводили костер и, развалясь на соломе, говорили. Старик любил рассказывать о разных случаях.

Есть у моего Старика телевик с фокусом в пятьсот миллиметров: он его употребляет в особенных случаях. А их у него навалом.

Можно сказать, если назревает какой-нибудь лесной случай, Старика туда обязательно принесет. На него биологи просто молятся, смешно глядеть.

Как-то на водопое он ждал сохатого, а пришел медведь. Другой бы врезал оттуда, а Старик отличное фото сделал.

Затвор аппарата щелкнул, и медведь услышал его, учуял отца.

И посмотрел.

Они смотрели друг другу в глаза и не дышали. И что же, первый моргнул медведь и, понятно, убежал. А Старик хочет встать и не может, ноги его не держат.

А раз в Кулунде сельские жители приняли его за шпиона и побили. Какими надо быть идиотами, чтобы Старика принять за шпиона!

12

Как-то, сидя у костра, мы услышали необычайно жесткий выстрел. Отец сказал, что это ударила трехлинейная винтовка.

Затем взревела машина. А вернувшись, у сторожки мы увидели лошадь с телегой. Я понял — кончилась наша замечательная жизнь в лесу.

Подвешенная торба скрывала морду лошади до глаз, добрых, с легкой радужкой, словно просветленный объектив.

Лошадь жевала и время от времени всхрапывала.

На телеге лежала груда мешков, ссохшихся, в бурых пятнах.

И вот еще что — телега и сторожка были, как сестры, похожи друг на друга. Не знаю чем, но похожи.

Мы вошли в сторожку и остановились: на кровати, примяв солому, лежал человек с бритой головой и бритыми отвислыми щеками. Как у собаки-боксера.

Он смотрел на нас очень сердито. Так лежать и так смотреть мог только хозяин сторожки. Значит, это и был хозяин, хвосторуб собачий. Он потребовал документы. Старик пожал плечами и показал. Бритый долго рассматривал паспорт, даже понюхал. Он кинул его на пол и велел уматываться из сторожки.

Так — брать ноги в руки и уходить.

Это был наглый и вредный человек, он принес нам беду. Так я его понял.

Мы могли бы жить еще неделю-другую, а теперь надо уезжать в город, сидеть в классе с салажатами Мне этого не хотелось. Я уставился на бритого и начал внушать: «Уходи, уходи!»

— Так уж и немедленно? — спросил Старик. — Мы же здесь не зимуем, имейте это в виду.

— А почем я знаю, — сказал лежавший человек.

— Но вы сами-то кто?

Старик снял пальто и этак неспешно начал затапливать печурку.

О, у него своя методика!

Он встал на колени и совал в топку солому, затем тонкие ветки. Поверх них клал полешки.

Бритый человек лежал и злобно смотрел на него. А расстояние между ними — руку протяни.

— Вы мне свои документы не показали, — говорил Старик ласково. — Может быть, вы и сами какой-нибудь этакий.

— Ты брось, очкастый дурак! — крикнул, вскочив, бритый. — Меня здесь без документов каждая собака знает. Выметайся!

— Та собака, которой вы отрубили хвост? — спросил мой Старик. И на шее его задрожала жилка. Я подошел и стал рядом. — А это был ваш родственник? С ружьем? В коже?

— Черту он родственник! Ну, Михаил.

— Тележку вы нам привезли? Мы с ним так договорились: привезти.

— Какую тележку? — спросил бритый.

— Дюралевую, на резиновом ходу.

— В сарае твоя тележка, сам ее возьмешь.

— Может быть, подвезете нас? Заплатим.

— Сам дойдешь, — сказал бритый. Он встал и, подтянув штаны, вышел.

Взял с телеги мешки, внес в сторожку и бросил на постель. Взлетела пыль. Он вышел и содрал с лошадиной головы торбу. Та посмотрела на нас добродушно.

И показалось, лошадь подмигнула мне: ничего, мол, все обойдется.

Бритый щелкнул ее прутом и укатил вскачь, только его и видели. Остались пыль и мешки.

Мы вернулись в сторожку. Мне было почему-то жалко отца, себя, сторожку. Вспомнилось все хорошее, что я увидел здесь, и показалось, что я не смогу жить без леса, птиц и каши с салом.

— Давай останемся, — сказал я.

— Чего выдумал! — прикрикнул Старик и ушел в лес. Он вернулся, неся фотоаппараты. Стал складывать их в чемодан: чистил кисточкой оптику и укутывал объективы фланелевыми тряпками.

Потом сварили еду.

А на закате пришла к сторожке полуторка.

Она пришла рыча, ломая кусты, пуская газы, и стала у дверей. Я выбежал и увидел — из машины высунулся человек с двумя ртами. Он кисло морщился тем ртом, что пониже.

Вышел и второй — из кабины, из кузова спрыгнул третий. Эти были толстые, низкие люди, одетые одинаково в зеленые ватники и ушанки.

Двуротый вылез из кабины.

На нем та же кожаная куртка, а вот ружья с металлическими штучками не видно.

— Это его сын, — сказал черноусый. Они пошли в сторожку к отцу, пронеся на себе городские запахи: бензина, машинной смазки, еще чего-то.

Я же поднялся на колесо и глянул в кузов — там была зеленая брезентовая гора.

Я поднял край тяжелого брезента и вздрогнул — лежала звериная голова. Огромная, горбоносая.

Лось! Они убили лося!

На губах его — грустная усмешка. Но это был убитый и разрубленный лось. А усмешка говорила: «Вы, люди, меня убили, но это ничего, не расстраивайтесь…»

Значит, они браконьеры!.. Самые настоящие преступники!..

У меня даже волосы пошевелились.

Я спрыгнул с колеса и заглянул в кабину, ища бельгийку двуротого. Но на сиденье лежал карабин — короткое боевое ружье.

А в сторожке кричали:

— Что тебе говорят?… Ну!.. Пошел!

— Я не позволю гнать себя! — кричал Старик. — Не сметь!

И туг его вывели.

Двое зеленых держали отца под руки. И вдруг двуротый ударил его по лицу.

— Мишка-а… — в один голос сказали двое. — Нервы…

А со мной произошло странное: я смотрел.

Мне казалось, я вижу фильм, в котором ведут отца, и держат, и бьют его. Я даже ощутил, что сижу перед экраном, а впереди — черные затылки.

Фильм был немым. И тут же все лопнуло и загремело.

Я бросился, я вцепился в усатого, схватив его за волосы.

Он оттолкнул и ударил меня. И вот я неудобно лежу на спине, скула звенит, и вечернее небо надо мной. Но это двуротый сделал напрасно — меня не бил даже Старик, за дело, и я знал, что не прощу такого никому.

…Нас побили и выгнали, чего браконьерам делать не следовало. Они выбросили наши вещи, и мы ушли. Но, узнав от меня о лосе, отец дал круг и вернулся с телевиком-пятисоткой. И сделал дальний снимок.

Мы прожили еще два дня, прячась и ночуя в сене. Те охотились, а отец подкрадывался и снимал — снимал их.

— Я им покажу лосей, — ворчал Старик. — Я покажу…

Потом мы пошли в деревню — не торопясь, часто отдыхая в пути.

Мы проходили короткие отрезки и подолгу отдыхали. И еще два раза ночевали в стогах. Я снова увидел куцую собаку — она молча гнала зайца в седой, морозной тишине лунной ночи.

13

Недели через две, в городе, мы с Петькой встретили усатого в магазине и выследили его.

Здорово перекосило черноуса, повело с угла на угол. Быть может, меня бы он вытерпел. Но Петька умеет улыбаться, выставляя все зубные щербины (он выбил зубы, скатываясь на лыжах в овраг).

Проводив двуротого до дверей квартиры, мы подошли, ухмыльнулись и сказали:

— А мы идем в милицию.

Двуротый прихлопнул дверь и засел там, а Петька побежал звонить моему Старику. Я же смотрел на дверь и соображал, есть ли у двуротого телефон, чтобы сообщить своим дружкам, и что мне делать, если он выйдет?

Решил — стану орать и вообще дико скандалить.

Но очень быстро пришел Старик и с ним два милиционера, они же инспекторы охотобщества. У двуротого нашли лосятину, немного, затем лосятину и боевую винтовку у тех двоих. (Двуротый дал их адреса.)

Суд оштрафовал браконьеров на две тысячи рублей и начал дело о винтовке, украденной где-то.

Мы со Стариком давали показания на суде, но решили дело отличные снимки. По ним было видно, что всего убито четыре лося (а также кто это сделал).

Старика все поздравляли, говоря, что он изобрел новый метод ловли браконьеров.

После суда мы шли домой, хрустя снегом. Старик говорил:

— Мы сделали нужное дело. Но боюсь, поступили не очень мудро, связавшись с ними.

И задумался, догадываясь о своей судьбе.

— Они же не грозили, — сказал я.

— Посмели бы только!

А я испугался чего-то и с тех пор в снах все терял и терял отца.

14

Но ничего не случилось — год, второй… А на третий год отец потерялся. Он уехал в октябре на свободную, для себя, фотоохоту. Уехал и не вернулся, и никто не мог его найти. Только следующей весной один художник, ездивший писать этюды, нашел его невдалеке от сторожки, в том сухом болоте, где мы вспугнули уток. Это было в апреле. Болото было заснеженное и лишь чуть-чуть обтаявшее.

Мой Старик сидел в своем стареньком пальто, прислонясь спиной к кочке. Около лежала зеркалка с объективом-пятисоткой и записная книжка. В ней еще можно было различить запись: «Цикл «Родное болото» и эскиз — набросок кадра.

Он всегда так делал — сначала набросок, а съемка потом.

Капитан Лобов с белыми и толстыми, словно из алюминия, волосами (он вел дело Старика) сказал мне: «Твой отец убит круглой самодельной пулей шестнадцатого калибра, пущенной с близкого расстояния.

Но зима смазала все, и серьезных улик мы пока что не нашли».

Я напомнил ему о двуротом. Лобов сказал:

— Терпи! Мы с тобой охотники, мы сможем долго ждать. Ну, кто-нибудь болтанет, что-нибудь новое выплывет. Жди!

Я жду.

Жду! И жизнь моя вкусом как та желтая рябина, за которой грозно и страшно поднялась крыша лесной сторожки.

Я помню, все помню.

Вот Старик говорит мне глухим голосом, что мы идем в новую жизнь (и был прав).

Лениво скачет заяц; вот мой Старик гладит длинные его уши.

— Трусь, — говорит он зайцу. — Трусь, живи, не трусь.

И заяц вздрагивает шкурой.

Я слышу: отец велит мне оставлять после себя сделанное добро, беречь маму, обливаться холодной водой, работать, учиться.

Я вижу: сыплется первый снег, обтягивает осенние деревья серебряной сетью. И плавает в моих глазах погашенная кем-то отцовская улыбка, покойная, ясная.

Я все сделаю, отец, все — и добро тоже. Но сначала я должен узнать — кто?…

Content

А. Якубовский
В лесной сторожке

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14