Барышева Мария

Увидеть лицо

Мария Барышева

УВИДЕТЬ ЛИЦО

«У дурака и счастье глупое.»

Китайская пословица

«Иногда то, чего мы боимся, менее опасно, чем то, чего мы желаем.»

Д. Коллинз

Часть 1

ПОПУТЧИКИ

По-разному и от разного просыпаются спящие.

Иным достаточно легкого прикосновения, шепота, шелеста, тепла чужого дыхания, особого, утреннего тиканья часов, порой, даже внимательного взгляда, скользящего по лицу; а иных не разбудить ни шлепками, ни криками, ни военным маршем. Одних будит восходящее солнце, вспыхивающая безжалостным и неживым светом электролампа или полная луна, пристально глядящая в закрытые веки, для других тьма и свет взаимозаменяемы и незначительны, и их сон граничит со смертью, родственен ей, хоть и менее радушен — он не настаивает и охотно отпускает желающих вернуться, а порой и гонит их. Одни сны подобны бабочкам, испуганно вспархивающим с цветка от неосторожного касания или при виде тянущейся к ним руки, другие — как липкая, ленивая паутина, выпутываться из которой, право же, совсем не хочется. Кто-то, как дикий зверь, чувствует во сне опасность, а кто-то может не почувствовать во сне и собственную смерть. Иные просыпаются мгновенно, иные выбираются из снов лениво, как старые тюлени на разогревшийся берег. Глаза одних распахиваются, словно дверь от крепкого удара ногой, а у других открываются медленно, и не раз еще опускаются веки в поисках сладкого забытья и разрушенных видений. Сны — и отдых, и волшебная тайна, и кошмары, и абсолютная алогичность, и серые провалы, и бесцельно ссыпающееся в никуда время, и прошлое, которого никогда не было, и будущее, которое никогда не наступит. И сны, и лица спящих так же индивидуальны и неповторимы, как отпечаток пальца… Странно…

Да, по-разному и от разного просыпаются спящие.

По-разному просыпались и люди, пригревшиеся, убаюканные монотонным покачиванием в чреве старого автобуса — автобуса-трудяги, километр за километром упрямо преодолевавшего мокрую ленту дороги, подрагивая и деловито урча двигателем, устало взрыкивая на поворотах, отмахиваясь «дворниками» от крупных дождевых капель, разбивавшихся о лобовое стекло.

На очередном скользком повороте автобус занесло, он качнулся, дернулся, мотор закашлялся, но сразу же бодро взревел, и расслабившиеся и задремавшие за время пути пассажиры вздрогнули, выбираясь каждый из своего сна.

* * *

Алина Суханова вытряхнулась из сна, как всегда, легко и сразу же подумала о своем ресторане. Еще бы — ресторан, мечта всей жизни, наконец-то открылся, работает, и к вечеру она вернется и снова увидит, как уютно светят на столах лампы под маленькими абажурами, услышит легкий плеск воды, сбегающей тонкими, почти невесомыми струйками в обложенный округлыми камнями крохотный «пруд», в котором показывают мокрые спины серебристые губастые карасики. А в уголке, неприметный, стоит столик — ее столик, сидя за которым так удобно ненавязчиво наблюдать за посетителями, пытаться понять, что они из себя представляют, как личности, примерять на них различные виртуальные ситуации и размышлять над книгой, которая никогда не будет написана — руки не дойдут, да и образования не хватает, разрозненные обрывочные знания были плохими помощниками и лежали в голове, словно сваленная груда кладовочного барахла. Количество прочтенных книг отнюдь не всегда переходило в качество, ибо читать и понимать — вещи разные.

Иногда она задавала себе почти кощунственный вопрос — да полно, ресторан ли был той самой заветной мечтой или возможность наблюдать за людьми, не опасаясь, что тебя вышвырнут? Люди куда как интереснее книг… В чужую жизнь она не лезет — просто наблюдает, ничего постыдного в этом нет. «Любопытство — не порок, а стремление к знаниям!» — любила говаривать ее уже давно скончавшаяся прабабка. Правда, покойница вообще много чего говорила, а каждый раз, заглядывая в ярко-зеленые глаза правнучки, фыркала и сокрушенно-пророчески качала головой: «Кошка! Распутницей вырастет!» Маленькой Алина не понимала, повзрослев смеялась. Мужчин, разумеется, любила, не без этого, но до распутницы ей было далеко. Иногда она даже жалела об этом. Распутницам жилось куда как проще.

Сидевшая в одиночестве у окна девушка зевнула и едва успела подхватить соскальзывавший с колен том Перумова. Зевнула еще раз и раздраженно посмотрела на оконное стекло, по которому змеились бесчисленные следы дождевых капель. Ее лицо, присыпанное мелкими веснушками, исказилось в горестной гримаске. На дождь она сегодня никак не рассчитывала, зонта у нее с собой не было, а черный берет, приминавший ее медно-рыжие кудри, конечно же не спасет. Хоть на автовокзале таксисты и будут топтаться вплотную к подъехавшему автобусу, настойчиво ловя пассажиров в свои приветливые и услужливые объятия, все равно — пока она дойдет до такси, успеет промокнуть насквозь. Презентабельный будет вид на деловой встрече, ничего не скажешь! Какого черта она не взяла машину, а поехала на автобусе?! И компаньонке большое спасибо! Ехать-то должна была она, но компаньонка на радостях так вчера напилась на долгожданном открытии ресторана, что сегодня лежала дома в совершенно нетранспортабельном состоянии.

Алина Суханова вздохнула и прижалась лбом к холодному стеклу, отчего берет слегка съехал на затылок. Ее немного мутило, и разумеется, это было следствие просачивавшихся в салон выхлопных газов, а никак не вчерашнего веселья. Она сморщила нос и скосила глаза на темно-зеленый, местами прорванный чехол, обтягивавший спинку переднего сиденья, потом попыталась опустить спинку собственного кресла, но запавшая кнопка не работала. Не автобус, а развалина, напоминает те, на которых доводилось ездить в детстве. Может, это он и есть? Хотя, их, кажется, давным-давно сняли с маршрутов, может только где в маленьких городках и сохранились. Алина попыталась вспомнить, как выглядел автобус снаружи, но не смогла — не обратила внимания, когда садилась. В принципе, это было не так уж важно.

* * *

Когда автобус тряхнуло, Олег Кривцов, притулившийся возле окна и надвинувший кепку глубоко на нос, крепко приложился головой о стекло и выругался, еще не проснувшись. Просыпаться он начал через минуту, через две на ощупь сдвинул кепку на затылок и потер пострадавший висок, через три с половиной сердито зевнул, а через четыре открыл глаза и хмуро уставился в мокрое окно.

Дождь. Чудненько. Как всегда — некстати.

Он попытался было снова заснуть, но сон уже не шел, спугнутый окончательно и бесповоротно. Тогда Олег бегло оглядел салон, потянул носом, прислушался к работе двигателя и сокрушенно покачал головой — доехать-доедет, но механику бы руки оборвать!.. Подумав об этом, он тотчас вспомнил о «мерседесовской» фуре, которую вчера поставили к ним на ремонт. Проблемы со стартером — работа хлопотная, интересно, как там без него справятся его олухи? Взять хотя бы, недавно, двое молодых принялись заваривать бак, не выпарив из него бензиновые пары — ума палата! Вышло, что и должно было выйти, — шарахнуло от души. С парнями, правда, ничего, только штаны пришлось просушить да выслушать слегка болезненную лекцию о вреде идиотизма на производстве… А фура, как-никак, тянула тысяч на сто пятьдесят зеленых и оттого вызывала вполне естественное беспокойство. Если бы Серегин первенец подождал бы с появлением на этот свет хотя бы пару деньков и не пришлось бы спешно мчаться на приличествовавшее случаю торжество, Олег бы занялся машиной самолично. Он любил свою работу, любил машины и до сих пор возился с ними наравне с собственными подчиненными, хоть и являлся владельцем автомастерской и делать это был совершенно не обязан. В обязанность владельца входило изымание выручки, а не лежание под машинами, но Кривцов вкалывал и гордился этим. Работавший у него бывший одноклассник постоянно неодобрительно гундосил: «Олег, ты роняешь свой авторитет! Как так можно, ты же босс, я бы на твоем месте…» Но он не был на его месте, а чем таким он роняет свой авторитет, Олег не понимал. Преимущество было лишь в том, чтобы строить свой день так, как вздумается, захотел — поработал, захотел — гульнул. Постоянный вальяжный образ жизни был ему неинтересен. Масло навечно въелось в его кожу, а машины — в душу, руки его неизменно были черными, а глаза — внимательными и веселыми, как бы он ни был измотан. Никто из окружения Олега не мог похвастаться тем, что видел Кривцова усталым, мрачным, больным — в общем и целом, как он любил выражаться, замшелым и заплесневелым, а оттого, когда он разносил кого-нибудь из подчиненных за спустя-рукавничество в работе или сцеплялся с кем-нибудь при соответствующих обстоятельствах, его суровость, а то и злость производили особый эффект, проламывая привычное добродушие, как косатка казавшийся таким крепким и надежным лед.

Олег зевнул, улучил момент, когда автобус шел более-менее ровно, без тряски, прижался лбом к холодному стеклу и блаженно вздохнул. Голова после вчерашнего, вернее сказать, сегодняшнего побаливала ой как ощутимо! Он закрыл глаза, и из пустоты чудесным видением выплыла запотевшая бутылка «Невского». Над горлышком вспухала горочка пены, по стеклу вниз лениво оползали холодные капли. Олег страдальчески облизнулся и поморщился — губы ссохлись и дотрагиваться до них языком было неприятно. Купит пива на первой же остановке! И какого черта он не сделал этого сразу?! Конечно, Серега всучил ему на прощание бутылку коньяка, но опохмеляться коньяком — не в его стиле.

Кривцов приоткрыл один глаз и глянул на часы, потом снова в окно. Они опаздывали — и прилично. Он раздраженно почесал затылок, надвинул кепку обратно на нос и попытался снова задремать.

* * *

Борис Лифман всполошенно вскинулся в кресле, едва успев удержать уже почти сорвавшийся с губ крик. Несколько секунд он быстро-быстро моргал, непонимающе глядя перед собой, пока животный ужас не исчез из его глаз, оставив лишь сонную затуманенность. Потом расслабившиеся мышцы опустили его тело обратно на сиденье. Он откинулся на спинку, достал платок и аккуратно промокнул вспотевшее лицо, еще хранившее мальдивский загар, и на его указательном пальце блеснул тяжелый перстень — упитанный крокодил с разинутой пастью, изумрудными глазами и толстым хвостом. Борис глубоко вздохнул и положил ладонь на стекло. Холод успокаивал.

Что-то снилось. Что-то страшное.

Хорошо, что рядом со мной никто не сидит…

Он закрыл глаза и попытался вспомнить, но сон уже исчез бесследно — ни событий, ни лиц, ни очертаний. Только…

Разные глаза. Разноцветные глаза.

Черное.

Цветы.

Борис вздохнул еще раз и раздраженно потер лоб. Странно — в последнее время кошмары снились частенько, несмотря на спокойный образ жизни, на достаток, на постоянный отдых — шикарный, но без излишеств. Все есть, все-го хватает… тогда в чем же дело? Может быть, он заболел?.. Да нет, он регулярно обследовался — Лифман очень дорожил своим здоровьем, здоровье дается один раз, гарантий на него нет и обменять его невозможно. Нервы? — нервничать поводов не возникало. Жена идеальна и довольствуется тем, что получает, любовницы изобретательны, не дергают, не отравляют жизнь и то-же довольствуются тем, что получают, ювелирная мастерская, несмотря на дикую конкуренцию, приносит отличный доход, так что он может позволить себе и симпатичный двухэтажный особняк в немецком стиле с зимним садом и бассейном, и не менее симпатичную «БМВ-универсал», и регулярные поездки на курорты с проживанием в престижных отелях. Все шло прекрасно. Что же тогда? Муки совести? Не с чего.

Если бы кто-то назвал Бориса Лифмана жестоким, он бы удивился. Он был вежлив и образован, он был осторожен и рационален, но жестоким себя не считал ни в коей мере. Возможно, его рациональность и справедливость и была жесткой, но никак не жестокой. Да, он выжимал из «Дилии» все соки, следя, чтобы выработка была предельно полной, но, простите, для того «Дилия» и была создана, бизнес есть бизнес, и люди, которых он брал на работу, знали об этом. Хочешь получать деньги — работай, не нравится — до свидания, вы знаете, сколько сейчас безработных ювелиров!

Однажды он услышал, как одна из «серебрянщиц» назвала его «удельным князем». Возможно, это бы даже и понравилось ему, если бы не презрительный тон. Хамку Борис вскоре уволил, но прозвище не забыл, хотя и не задумывался над ним, как и над тем, что «Дилия» давным-давно и в самом деле превратилась в удельное княжество со своими законами, со своей системой штрафов — список, им лично аккуратно отпечатанный, висел на стене в каждом цехе. Опоздание — штраф, величина в зависимости от количества потерянного времени. Курение не по расписанию — штраф. Болтовня на рабочем месте — штраф. Шатание по цехам без уважительной причины — штраф. Обед раньше или позже половины второго — штраф. Приход на работу с бодуна — штраф. Употребление на рабочем месте — штраф. Ругань — штраф. Неуважительное поведение — штраф. Единственный язык эффективного воздействия — это язык денег, оттого и дисциплина в «Дилии» поддерживалась на высоком уровне. Лучшие, выгодные заказы доставались самым примерным. Хотите денег — работайте. Да, тяжелая работа, да, тяжелые условия, но высокая зарплата все оправдает.

Он пошарил по карманам и достал обтянутую красной замшей небольшую коробочку, открыл и принялся внимательно изучать лежавшие в ней пластмассовые макеты колец и перстней. Взял один из макетов — причудливое, но не аляповатое сплетение гибких ветвей и чешуйчатого змеиного тела и, рассматривая его, задумался, как кольцо будет выглядеть в золоте. Талантливая девочка, ничего не скажешь, воображение так же искусно, как и пальчики! Недаром едва придя в мастерскую, просидела на серебре всего три дня — он сразу перевел ее на модели — самый престижный цех, который его подчиненные именовали «шоколадным». Одно плохо — очень уж много пьет, ладно хоть после работы, а не во время. Впрочем, все его подчиненные пили по страшному. Оно и понятно — работа не сахар. Сам знает, сам был мастером, а после так свезло — стал директором филиала и с тех пор к инструментам не притрагивается. Ему всего лишь недалеко за тридцать, так что здоровье, слава богу, успел сохранить.

Борис положил макет обратно и взял другой, попутно глянув на часы и слегка нахмурившись. Пора бы уж и приехать.

* * *

Жора Вершинин проснулся, зевая и потягиваясь — и то и другое от души и со вкусом, как делают это здоровые люди в прекрасном настроении.

— Э-эх! — сказал он и потянулся еще раз, широко раскинув руки, благо соседа у него не было. Все равно, простора маловато и в узком пространстве его большое, отменно мускулистое тело помещалось с большим трудом. Жора был гигантом с устрашающим, грубовато вылепленным смуглым лицом и знал, что при взгляде на него многим невольно представлялась арена, звон тяжелых мечей и хруст костей, вполне вероятно, их собственных. Люди, не знакомые с ним, часто пугались — и совершенно напрасно. Вершинин был добродушен до безобразия и вывести его из себя было крайне сложно, даже если человек обладал большим искусством в этой области. В свои двадцать семь лет он последний раз дрался в седьмом классе и с тех пор больше не ввязывался ни в какие конфликты, впрочем, при его появлении любые конфликты как-то сами собой сходили на нет. Жора не любил ни драк, ни ругани, ни кровавого мордобоя на экране. Больше всего на свете он любил покой. Любил завалиться на диван с интересной книжкой, или засесть за стратегическую компьютерную игру, или сразиться с кем-нибудь в шахматы, или просто поговорить об интересных вещах. Путешествовать он предпочитал не по городам, а по глобальной сети, на улицу выходил редко, в основном для деловых встреч или изучения ассортимента книжных и компьютерных магазинов, и длинные волосы, сейчас собранные в роскошный хвост, отрастил, скорее всего, исключительно потому, что лень было ходить в парикмахерскую, а вызывать парикмахера на дом Жора не хотел — он не пускал к себе кого попало. Жить Вершинин предпочитал один — девушки, задерживаясь у него больше, чем на три дня, пытались наводить в квартире свои порядки, убирать вещи, рыться в компьютере, а этого он не любил, поэтому одинокая жизнь его вполне устраивала. В его большой квартире имелось все, что нужно, с сетью принадлежавших ему «Интернет»-кафе особых хлопот не было, свой город он не покидал, и если бы не похороны старшего брата, Жора не оказался бы в этом автобусе. Изначально ехать не хотел — Колька и он с детства терпеть друг друга не могли и фактически считались братьями лишь по-тому, что у них были общие родители. Бросив школу после восьмого класса, брат долго мотался по стране, пока не осел в Пятигорске, где женился и где его, в конце концов, благополучно и прибили в пьяной драке в какой-то низкопробной забегаловке. Никаких отношений они не поддерживали, и узнав о его смерти, Жора слегка расстроился, а где-то в глубине души вздохнул с облегчением. Он предпочел бы попрощаться с непутевым братом мысленно, но мать настояла, чтобы он поехал — уж что-что, а настаивать она умела, прекрасно зная, что является единственным человеком, которому Жора не мог отказать ни в чем.

Он глянул на часы — ехать еще минут сорок, не меньше, можно было бы и еще поспать, но спать уже не хотелось. За окном поливало, как из ведра, в приоткрытую форточку тянуло свежестью, и некоторое время Жора, чуть прищурившись, с удовольствием смотрел, как бесконечно летят мимо мокрые осенние деревья и сползают по стеклу капли. Он любил дождь. Кроме того, дождь в дорогу — это к удаче. К похоронам, правда, удача не имеет ни-какого отношения, но, по крайней мере, дорога должна быть хорошей.

Жора повернул голову. Напротив него, в соседнем ряду хорошенькая брюнетка в черном кожаном френче копалась в своей сумочке. Полы ее френча высоко поддернулись, давая Жоре возможность в полной мере оценить длинные ноги брюнетки. Ноги были хороши.

Почувствовав его взгляд, молодая женщина подняла голову и взглянула на Вершинина. Ее антрацитово-черные и блестящие, как крышка рояля, волосы были безжалостно стянуты в тугую «ракушку», тонкие брови, похожие на усики бабочки, резко взмывали вверх, придавая лицу удивленное выражение, широко расставленные карие глаза смотрели с редкой холодностью, и на первый взгляд брюнетка казалась законченной стервой, что, впрочем, нисколько не умаляло ее телесных достоинств. Жора вскользь улыбнулся ей и отвернулся, напоследок еще раз скользнув взглядом по ее голым коленям. Взяв с соседнего кресла захваченную с собой «Энциклопедию мировых сенсаций ХХ века», он открыл ее на истории китайской императрицы Цы-Си и углубился в чтение, чуть покачиваясь в такт движению автобуса.

* * *

Ольга Харченко раздраженно отвернулась, немало удивленная тем, что здоровенный жлоб с на редкость не обезображенной интеллектом физиономией, который плотоядно глазел на ее ноги, оказывается, умеет читать. Ее взгляд упал на запотевшее стекло, испачканное темно-красным — ее собственной дорогой помадой. Идиот, ссутулившийся в водительском кресле, либо сел за руль впервые в жизни, либо пребывал в крайне тяжелом похмельном состоянии. Тряхануло так, что она в прямом смысле слова «вцеловалась» в стекло, чуть не выбив себе зубы. Сон не то что рукой смахнуло — сдернуло, грубо и довольно болезненно. Спросонья Ольге показалось, что кто-то подобрался к ней и влепил хорошую пощечину — причем сделал это так, словно имел на это полное право.

Просыпайся! Сейчас!

Оттого, вскинувшись, и развернулась резко, выставив перед собой согнутую левую руку — то ли отбить следующий удар, то ли ударить самой. Но рука почти сразу расслабленно легла на колени, а ладонь другой взлетела и осторожно потрогала губы. Больно. Вот идиотизм!

Роясь в сумочке в поисках зеркала, Ольга попыталась вспомнить, снилось ли что-нибудь. Но сны запоминались ей крайне редко, не запомнились и в этот раз. Ничего. Только голос… Кто-то разговаривал с ней в том сне. Она не помнила ни лица, ни слов — только голос — теплый, бархатистый, обнимающий и удивительно сексуальный. При воспоминании о нем в низу живота заныло, и она посмотрела на увлеченного книгой жлоба уже почти благосклонно. В конце концов, экземпляр не так уж плох, хотя, как правило, такие качки в постели мало на что были способны, а то и не способны вовсе — жрали всякую дрянь для наращивания мускулов, всякие стероиды и превращались в полных импотентов — уж она-то знает. В ее «Вавилоне» таких был целый выводок, но использовать их можно было лишь в качестве декораций, больше они ни на что не годились.

Вспомнив о «Вавилоне», Ольга повеселела. Дела в принадлежащем ей клубе с каждой неделей шли все лучше и лучше, несмотря на мрачные прогнозы окружающих. Когда стало известно, что «Вавилон» отныне принадлежит ей — более того, что и управлять им она намерена сама, визга было до небес: «Как это так?! Баба во главе быть не может! Баба все дело завалит!» Ну, и как, завалила баба все дело?! «Вавилон» пахнет и цветет — еще пышнее, чем при Денисе, кроме того, в нем появилось несколько занятных комнаток весьма интимного свойства, которые изысканная публика ой как оценила. Узнай про их существование покойный хозяин «Вавилона» — точно скончался бы по второму разу. Ольга и сама любила бывать в них — и в качестве зрительницы, и в качестве участницы свершавшихся там сексуальных действ — ее изобретательность не знала границ. Денис далеко не все знал про ее изобретательность, но и того, что она демонстрировала ему в постели, было более чем достаточно. Денис был, что называется, ходок, но после знакомства с Ольгой другими женщинами больше не интересовался, семью бросил — кроме Ольги ему никто не был нужен. Говорите, на сексе далеко не уедешь? Чушь собачья для любителей розовослюнных любовных романов! Стоящее тело, неутомимость и богатая фантазия — если ты этим обладаешь, то многого добьешься. Возможно, всего. Особенно, если у тебя при этом еще есть и мозги.

Ей не пришлось потратить на Дениса очень много времени, главное было умело повести дело. Закончилось тем, что он сам уже чуть ли не на коленях начал уговаривать свою неистовую любовницу принять «Вавилон» в подарок. Ольга долго ломалась, отказывалась, мурлыкала, что ей от него ничего не нужно, и согласилась лишь в виде величайшего одолжения. А через месяц он умер — прямо во время одного из их бурных свиданий. Такая неприятность — ну, что ж поделать, Денис, несмотря на активность, был уже не молод, сердечко пошаливало… В конце концов, умереть на женщине — мечта любого мужчины!

Конечно, когда Денис преставился, тут же налетели родственники. Но уж Ольга-то знала, как тут дело поставить. Если она что-то получала, ее маленькие пальчики держали намертво. Родственникам не досталось ничего, хотя они очень долго не могли угомониться. Однажды к ней в кабинет в сопровождении адвоката явилась даже денисовская великовозрастная дочура и долго вопила, что именно она, Ольга, намеренно укатала в постели ее папулю до смерти, дабы обобрать до нитки его несчастную семью. В конце концов, Ольге это надоело, и ее охрана спустила обоих с лестницы. Какое ей дело до чужих родственников? Если что-то упустили, так это только их вина, и она здесь совершенно не при чем. Каждый выживает, как умеет, так что ее совесть может быть спокойна. Она никого не убила, ничем особенно противозаконным не занималась, семье помогала регулярно… Подумав об этом, Харченко улыбнулась уголком рта — улыбнулась почти тепло. При всей своей холодной расчетливости и полнейшем равнодушии к окружающим Ольга была на редкость привязана к своей семье, состоявшей из матери и младшей сестры, регулярно навещала их и засыпала бесчисленными подарками. Правда, Харченко-младшая, работавшая корректором в заурядной газете, не разделяла жизненной философии удачливой сестры и от подарков часто отказывалась и даже свадебный подарок — серебристо-серую «тойоту-камри» приняла с большой неохотой и больше под давлением счастливого новобрачного, чем по собственной воле. Поэтому, отгуляв свадьбу, Ольга теперь возвращалась домой не в радужном настроении. Ничего, подрастет — сообразит, что к чему, поймет, что пока молодая, нужно брать от жизни все, вцепляться в нее зубами и рвать, кусок за куском, потому что молодость проходит очень быстро, а старость не торопится уходить никогда, и куски эти потом могут очень пригодиться. А она, бывшая (будем смотреть правде в глаза!) дешевая фотомодель, двадцати шести лет от роду уже владеет шикарным, одним из самых популярных в городе ночным клубом, потихоньку разворачивает кое-какой торговый бизнес и скоро сможет позволить себе завести ребенка. Не так уж плохо, господа!

Ольга взглянула на часы, и ее брови-усики поднялись, став почти вертикальными. Уже час, как автобус должен был добраться до конечной, но за окном не было и признака того, что они подъезжают к городу — сплошняком деревья — целый лес.

Она привстала над креслом и огляделась. Позади нее сидела девушка с короткой стрижкой и с хрустом ела чипсы, читая какую-то книжку — судя по названию и рисунку на обложке, любовный роман; жлоб напротив тоже уткнулся в свою книгу, не проявляя никакого беспокойства. На сиденье позади него какой-то человек, надвинув черную кепку на глаза, возился, устраиваясь поудобней и, судя по всему, пытаясь заснуть. На кресле за сиденьем водителя светловолосый мужчина с короткими бачками рассеянно глазел в ветровое стекло, да и сам водитель, ссутулившийся за рулем, выглядел вполне обыденно. Опоздание, похоже, никого не волновало. Может, это у нее часы спешат?

В любом случае, сначала нужно найти зеркало. И если она разбила себе губу о стекло, водитель стопроцентно вылетит с работы — уж Ольга-то об этом позаботится.

Она снова начала перетряхивать содержимое своей сумки.

* * *

Автобус дернулся, и Марине Рощиной показалось, что кто-то настойчиво и бесцеремонно трясет ее за плечо.

Просыпайся! Просыпайся!

Еще балансируя на грани сна и реальности, она вяло отмахнулась рукой, чтобы оттолкнуть этого, назойливого, не дающего еще немного понежится в приятных расслабляющих глубинах. Но ее пальцы с длинными, расписанными золотистыми цветами и изукрашенными стразами ногтями лишь впустую рассекли воздух. Тогда ее ресницы дрогнули, но еще долго не отрывались от щек, продолжая подрагивать на коже, словно перья испуганной птицы. Марина очень любила спать — настолько же сильно, насколько не любила просыпаться, и ее будни никогда не начинались раньше обеда.

В конце концов, ее веки все же поднялись, и на мир глянули большие глаза изумительного аметистового цвета, неизменно вызывавшие нескрываемое восхищение окружающих. Во всем мире только у одной женщины были фиолетовые глаза — у Элизабет Тейлор, но Марина всегда считала это уловкой — то ли линзы, то ли особая подсветка при съемке. В любом случае, Элизабет Тейлор была очень далеко отсюда, на другом материке, а она, Марина, здесь, единственная в своем роде.

Марина приподнялась, чуть повернув голову, и на плечо ей ссыпалась тяжелая золотистая масса волос — не менее замечательных, чем глаза. Распущенные, они доходили ей до колен, закручиваясь на концах крупными завитками — густые, по-здоровому шелковистые, они своей яркостью и блеском успешно соперничали с золотыми украшениями на ее запястьях и пальцах. Сейчас они слегка спутались. Марина достала из сумки расческу и начала причесываться, перекидывая волосы через согнутую руку. Движения ее были округлыми, неспешными и удивительно естественными — наблюдать за ней было все равно, что смотреть, как одна за другой накатываются волны на отлогий песчаный берег. Спокойная, размеренная, она никогда никуда не торопилась — в ее жизни никогда не было дерганий, нервотрепок и всего того, что заставляет людей становиться резкими в словах и движениях и экономить каждую секунду, как скряга, складывающий денежки в потайной уголок. Если для иных время было водой, безвозвратно утекающей сквозь пальцы, то для Рощиной оно тянулось неспешным густым медом, в котором изначально засахарились и спешка, и резкость, и непроизвольная грубость. Она родилась в благополучной, очень обеспеченной семье и до своих нынешних двадцати восьми лет прожила благополучную и обеспеченную жизнь, не требовавшую от нее никаких особых усилий. Свой салон красоты «Геба» Марина открыла в девяносто шестом году, и с самого начала дела шли великолепно. Даже августовский кризис 1998 года, когда для всех наступили черные времена, не стал для нее трагедией. В то время, как другие салоны закрывались, «Геба» чудесным образом выстояла и ни на день не прекратила своей работы. Сейчас она была самым популярным салоном в городе, все прочие по сравнению с ней были лишь жалкими забегаловками. В «Гебе» работали лучшие мастера, получая более чем щедрую плату и постоянно представляя ее на самых разнообразных конкурсах. И сейчас Марина, возвращаясь с одного из них — конкурса на лучшую историческую прическу, улыбалась в душе — «Геба», как всегда, победила.

Расческа на мгновение замерла, утонув в густых золотистых прядях. Рощина зевнула, показав мелкие ровные зубы, и потянулась, потом осторожно помассировала затылок, затекший от лежания на неудобной жесткой спинке кресла. Когда приедет, обязательно как следует выспится, а потом пойдет к своим — и победу надо отметить, а кроме того, заняться собой. Дорога всегда приносит некоторые, пусть и незаметные разрушения — пыль, тряска, долгая неудобная поза, усталость… Надо будет сделать массаж и солевое обертывание, подлечить волосы и обновить загар в вертикальном турбосолярии… ну и так еще, по мелочам. В подтяжках, коррекции фигуры и разнообразных антицеллюлитных процедурах она, слава богу, пока не нуждается, а уж с лицом и вовсе никогда проблем не возникало — Марина была безупречно красива от природы и никогда не курила, зная, насколько это вредно для кожи. Свою красоту она носила со спокойным достоинством и сыпавшиеся на нее со всех сторон комплименты воспринимала, как должное. Ее внешность могла бы открыть перед ней многие двери, но строить на ней карьеру Марине в голову никогда не приходило, более того, она всегда, не жалея сил, отговаривала подруг, стремившихся любой ценой попасть в шоу-бизнес — там была лишь грязь и алчность, а красивые девушки — не больше, чем яркая обертка для товара, который нужно повыгодней продать. А она — она была просто красива, и было с нее довольно. Марина любила свою размеренную жизнь, любила сытое, уютное тепло, любила обеих своих персидских кошек, любила секс, когда он не слишком утомлял, любила магазины, когда было с кем туда пойти, и любила оказывать помощь. Помощь эта довольно часто превращалась в опеку, ненастойчивую, деликатную, но умело обволакивающую со всех сторон — бессознательно ей нравилось окружать себя людьми, в каждом из которых, так или иначе, был ее вклад, и которые умели быть ей благодарны. Людей она отбирала очень тщательно, и чаще всего это были девушки — молоденькие, стеснительные и невзрачные, которых она наставляла на путь истинный и которым устраивала жизнь.

Марина взглянула на часы, потом в мокрое окно, и в ее аметистовых глазах появилось легкое недоумение. Если верить часам, они должны были уже подъезжать к городу, но что-то пока непохоже. Дождь ее не огорчил — у Марины был с собой зонт, да и на автовокзале ее уже ждет машина. Огорчало другое — поездка затягивалась, а ей хотелось поскорее выбраться из этого ужасного автобуса с неудобными креслами — автобус дребезжал и трясся, кроме того, в салоне ужасно пахло дымом, и у нее начала болеть голова. Скоро она вся пропитается этим запахом. Ее веки чуть опустились, и блеск аметистов под ними из теплого стал холодным — если Марина и ненавидела что-то на этом свете, то это был дискомфорт.

Она отвернулась от окна, и ее рука снова начала плавно двигаться, и золото волос послушно потекло сквозь зубья расчески и тонкие умелые пальцы.

* * *

Алексея Евсигнеева разбудил не столько дрогнувший автобус, сколько усилившийся стук капель по крыше и стеклу, и, протерев глаза, он посмотрел в окно — сонно, но с вполне отчетливым раздражением, смешанным с некой странной безысходной тоской, которая, впрочем, тут же исчезла. Из всех вещей в мире он больше других не выносил три: когда ему прекословили, когда коверкали его фамилию (Евсигнеев! — раздельно и с нескрываемой злостью всегда поправлял он тех, кто имел неосторожность по рассеянности или недослышке назвать его «Евстигнеевым») и когда шел дождь. В дождливую погоду его настроение всегда резко ухудшалось, и горе было тем, кто его задевал, хотя бы и пустячком, на который он в обычное время мог и не обратить внимания. Даже под самыми страшными пытками он никогда бы не признался, что в детстве, вплоть до десяти лет, дико боялся грозы, при первых же, самых слабеньких раскатах грома прятался под одеяло или в надежный темный уголок, а начинающийся дождь ввергал его в панику. Страх был детским, глупым, и с возрастом он от него избавился, но до сих пор дождь действовал Алексею на нервы — только теперь уже не пугал, а вызывал неприятные воспоминание о собственной трусости. Если бы кто-то проник в его тайну, Евсигнеев, возможно, убил бы его — то-то потеха была бы конкурентам, узнай они, что генеральный директор одной из крупнейших в городе строительных фирм когда-то до жути боялся самой паршивой грозы!

Алексей взглянул на часы, потом опустил поддернувшийся рукав своего легкого черного пальто. Вот-вот должны были приехать, тогда какого черта за окном до сих пор такая глушь?!

Вся эта поездка была совершенно некстати. «Модильон» завален аппетитными заказами, которые конкуренты так и норовят вырвать прямо из зубов, — несколько роскошных особняков, бильярд-кафе, еще одно кафе, потребовавшее стиль «романтизм», полное переоформление двухэтажного кинотеатра в стиле «ТехноАрт» и абсолютная перестройка типовой гостиницы в стиль «классицизм». Кроме того, один кадр потребовал себе особняк с огромным зимним садом, а владелец фирмы ландшафтного дизайна и озеленения, работавшей с ними сообща, в последнее время начал выкобениваться. А тут еще, как назло, мамаша на старости лет связалась то ли со свидетелями, то ли с адвентистами, то ли еще с какими-то крестоносцами и теперь собиралась переписать на них свою двухкомнатную квартиру, чтобы в ней устроили молельный дом. Молельный дом, как же! Спасибо, соседка сообщила, а то маманя в следующий раз звонила бы из приюта для престарелых! Ничего, сейчас он приедет и устроит этим свидетелям такое свидетельство — до конца жизни будут иметь дело только с пюре, клизмами и судном. Алексей купил матери квартиру на свои деньги и не позволит, чтобы какие-то кадры в рясах ее прибрали. Конечно, если он захочет, он может купить сто таких квартир, но дело было в принципе. Плохо то, что башню матери подкосили охренительно не вовремя! Не то, что недели — дни расписаны по минутам! Алексей старался быть пунктуальным и рациональным — и работа, и спорт, и отдых с друзьями — строго в свое, определенное время. И везде выкладывался без остатка: работал в поте лица, ведя изощренную и упорную борьбу за клиентов; доводил себя до изнеможения в тренажерном зале, до онемения отмахивал руку в боулинг, а отдых с приятелями, будь то ресторан, сауна или его собственная квартира, редко обходился без грандиозной попойки и скандала. Некоторые из приятелей утверждали, что ему нельзя много пить — якобы, перепивая, он иногда звереет так, что унять его нет никакой возможности. Евсигнеев таких случаев не припоминал и считал враньем, кроме того, все приятели тоже перепивались так, что даже ширинку сами не могли расстегнуть, — уж откуда им-то помнить?!

Он еще раз взглянул в окно — на этот раз с отвращением, потом достал сотовый телефон и начал нажимать на кнопки. Перед ним, в неширокой щели между креслами, мелькнула рыжеволосая девичья голова в черном берете — девушка, склонившись, что-то искала в своей сумке. Алексей оценивающе прищурился. Симпатичная. Хорошо бы, блядь. С такими проще — долго не выкобениваются. Если ее не встречает какой-нибудь хахаль, можно попробовать состыковаться с ней по приезде. Вряд ли она будет против — бабы никогда не были против него — и внешность, и деньги на его стороне. Только бы не оказалась себе на уме. Мозги у женщины должны быть покороче, а ноги подлиннее. И вообще он предпочитал проституток — все делают на высшем уровне, и хочешь — слушаешь их трепотню, а хочешь — прикажешь заткнуться, и они заткнутся, потому что им за это платят.

— Ваш абонент временно недоступен, — ласково сообщила трубка.

Алексей негромко выругался и повторил вызов. Он ждал с фирмы важного звонка, но его все не было, поэтому он решил позвонить сам — и вот вам, здрассьте. Ничего удивительного — в дождь все у него идет наперекосяк.

Дожидаясь ответа, Алексей скучающе посмотрел налево. Соседа у него не было, а поговорить хотелось, кроме того, в дороге часто удавалось заводить полезные знакомства. В поле его зрения попал сидевший напротив в соседнем ряду и тоже в одиночестве худощавый черноволосый человек с тонкими, немного женственными чертами лица, смахивавший на какого-то актера, и разглядывал пластмассовые колечки. Ювелир что ли? «Ювелир, не ювелир, но то, что еврей — это точно!» — кисло подумал Алексей и отвернулся. Его пальцы начали вытанцовывать на подлокотнике кресла, выстукивая какой-то мотив, безотчетно попадая в такт разбивавшимся о стекло дождевым каплям.

* * *

Светлану Бережную разбудил голод, и она выпрямилась, сонно оглядываясь, — ладная, спортивная девушка с коротко постриженными пушистыми каштановыми волосами и такими же каштановыми глазами, в выражении которых сейчас была почти такая же взъерошенность, как и в прическе.

Автобусной тряски она не почувствовала — неприхотливая и в жизни, и во сне, она была невосприимчива к таким мелочам. А вот голод — это уже по-серьезней. Ее тело постоянно настоятельно требовало еды, и ела Света много и часто, при этом, на зависть подругам, без малейшего ущерба для фигуры. Возможно, потому, что регулярно занималась танцами, а, кроме того, редко сидела на месте. С принадлежавшими ей пекарней и пиццерией было много забот, а то время, которое им не доставалось, Светлана проводила в домашних хлопотах. Она была очень хозяйственная — определение именно с тем округлым, не редуцированным «о», придающим слову особую уютность и в чем-то очаровательную деловитость. Ее большая квартира сияла чистотой, вещи всегда лежали на своих местах, и на всем лежал отпечаток аккуратности, в чем-то даже педантичности. Единственное, в чем Светлана позволяла себе небрежность, — это готовка.

Кухня — огромная, совмещенная со столовой, была сердцем квартиры, а готовка — Светланиной страстью. Рецептам, умещавшимся в ее голове, не было числа, готовила она вкусно и умело, и наблюдать за ней на кухне было все равно, что смотреть, как художник в порыве вдохновения бросает на полотно мазок за мазком. Блюда были ее картинами и ее поэмами, они шли из самого сердца ее души, и она считала, что соблюдать при их приготовлении точность и аккуратность было недопустимо — все равно, что пытаться создать картину с помощью линейки. Светлана всегда все делала на глаз, руки ее порхали с небрежной быстротой и никогда не ошибались. Стол и плита были ее палитрой, а продукты красками — и нежная белизна муки и майонеза, и все оттенки красного — от ярких томатов до густого бордо очищенной свеклы, и умытая густая зелень огурцов и трав, а легкая — капусты, и желтизна сыра и яичных желтков, и янтарный мед, и оранжевая свежесть моркови. Никто не мог так быстро и ловко разделать рыбу или птицу, нарезать овощи и зелень или замесить тесто и уж точно никто не мог так изобретательно и празднично украсить даже самое простое блюдо, превратив его в маленький аппетитный шедевр — настолько прекрасный, что его даже было жаль съедать. Она никогда не пользовалась современными кухонными приспособлениями, облегчавшими работу хозяек, считая, что они только уродуют ингредиенты, которые, на самом деле, должны получать силу от приготовивших их рук, а не от всяких электризованных железок. С ножами Светлана управлялась не хуже, чем опытный хирург со скальпелем, из-под ложек никогда не летели брызги, ничто и ни разу не было не дожарено или пережарено. Она знала — то, что делаешь с любовью, никогда не может получаться плохо.

Почти каждый вечер в доме Бережной бывали гости, которые могли в полной мере оценить ее искусство. На все предположения друзей о том, что Света могла бы стать богом в любом элитном ресторане, она лишь презрительно приподнимала брови. Готовить за деньги? Никогда! Кроме того, в деньгах она не нуждалась, ей всего хватало.

Она посмотрела сквозь мокрое стекло на стремительно мчащиеся деревья. Мокрые пожелтевшие листья казались неряшливыми, неприглядными, и сами деревья, придавленные кислым пасмурным небом, выглядели мрачновато, хотя, наверное, в хорошую погоду осенний багрянец и золото этого густого леса были очень красивы. Светлана наклонилась, почти прижавшись к стеклу лбом, и несколько раз выдохнула, смешно выпячивая губы, потом указательным пальцем нарисовала на затуманившемся стекле сердечко. Оно получилось неровным и каким-то уж слишком одиноким. Сердитым взмахом ладони она стерла рисунок, потом расстегнула стоявшую рядом на сиденье большую сумку и достала из нее пакет чипсов. Отправляясь кудато, Бережная всегда брала с собой много еды, а в такой дальний путь — и подавно. Еще целый час — поскорей бы уже приехать. Светлана по-кошачьи зажмурилась, предвкушая предстоящий отдых с друзьями. Кажется, она не отдыхала уже целую вечность.

Разорвав упаковку, она вытащила одну хрустящую пластинку, потом другую, положила в рот и разжевала. Подтянула к себе лежавшую рядом книжку в мягкой обложке, на которой были изображены мужчина и женщина в старинной одежде, сжимавшие друг друга в страстных объятиях, открыла ее на том месте, где лежала закладка, и через несколько секунд ее лицо стало отрешенным — под ним было пусто — его обладательница улетела в далекий и волшебный мир романтики.

* * *

Кристина Логвинова перешла из сна в реальность, как это часто бывало, почти незаметно и еще долго отрешенно осматривала автобус из-под полуприкрытых век, прежде чем поняла, что уже не спит. Такое бывало очень часто, и ее личный психолог говорила, что у Кристины преобладает поверхностный сон, а глубокого почти и не бывает… она говорила и о причинах — говорила мудрено, научно — но этого Кристина уже не запомнила, впрочем, ей это и не было нужно. Главное — выполнять предписания, а в любом предписании, естественно, кроется и устранение причин какого-либо расстройства. А причины и так ясны — переутомление, постоянные стрессы, усиленное внимание «желтой» прессы к ее личной жизни, а также алкоголь и, возможно, то, что она по старой памяти бурной молодости периодически позволяла себе побаловаться сигаретками с особой начинкой, хотя от травки, вроде как, никакого вреда быть не может. Ничего удивительного — жизнь известной певицы всегда полна сложностей, а постоянные выступления и богемные тусовки отнимают много сил и здоровья.

Кристина выпрямилась и сморщила нос, потом надрывно закашлялась и испуганно схватилась за горло. Ничего удивительного, что она проснулась, — в автобусе жутко воняет, аж в глазах защипало. Пожар что ли? Она привстала и в панике огляделась — но нет, в салоне не было ни пламени, ни клубов дыма, пассажиры вели себя совершенно спокойно, не выражая ни малейшего стремления спешно спасаться бегством. Какая-то блондинка, неспешно расчесывавшая свои роскошные волосы, взглянула на нее с ленивым удивлени-ем, и Кристина поспешно опустилась на сиденье, продолжая успокаивающе массировать шею. Все понятно, просто старый автобус, но как бы с такой вонью ей не потерять голос — в горле уже першит, а у нее послезавтра запись с Басковым, а еще через два дня она должна ехать на гастроли в Германию.

Логвинова вздохнула — вздох получился капризно-раздраженным. Только бы все было нормально, только бы никто не сглазил — мир полон завистников, которым не удалось добиться того, чего добилась она. Потому и приходилось значительную часть денег тратить на знающих экстрасенсов и дипломированных магов, которые охраняли ее от всяческого зла. В дороге же, когда не было возможности даже позвонить кому-нибудь из «защитников», она полагалась на изобилие самых разнообразных талисманов. У нее были и сине-зеленый аквамарин, оберегавший от порчи и предупреждавший об опасности, и гранат, который должен был приносить счастье, и довольно крупный изумруд в перстне (он мог давать способность предвиденья, особенно, если положить его под язык — пока, правда, у нее не получалось, но, возможно, лишь потому, что до сих пор предвидеть было особо нечего), и рубин, несущий удачу и долголетие, и хризолит, отгонявший ночные кошмары, и тигровый глаз, снимавший усталость и защищавший от ненависти и коварства конкурентов, и кулон с огромной заговоренной жемчужиной — один из ее главных амулетов от бед и несчастий. На шее Кристины также висели: православный крест — на золотой цепочке, а египетский с ушком — Анх — на серебряной, кроме того, она носила на шее тисовые четки. В сумочке Кристина держала обсидиановую пирамидку, кроличью лапку, пузырек с заговоренной водой (в нее верила не особо, но пригодится) и травы в шелковом мешочке, собранные «особым образом». Между лопатками, вдоль позвоночника, извивался искусно вытатуированный когтистый и хвостатый дракон, похожий на диковинный корень, — символ счастливого случая, китайский дракон Чиао, тогда как на левой груди была вытатуирована пчела — индуистский символ реинкарнации. Зная значения обеих татуировок, Кристина все же сделала их больше ради красоты. То, что она частенько обращалась то к одной религии и культуре, то к другой, а то и к нескольким сразу, Логвинова вполне осознавала, но не считала это каким-то святотатством, полагая, что вера есть вера в любом случае — она едина, просто для каждого народа выражается в чем-то своем, поэтому заимствовать что-то то у одного культа и мировоззрения, то у другого вполне допустимо — так же допустимо, как и смешивать их. Пока это было еще увлечением, некой серьезной взрослой игрой, и Кристина была уверена, что в манию это не перерастет никогда — никаких там сект, монастырей и религиозного фанатизма.

Кристина зевнула, деликатно прикрыв рот ладошкой, хотя рядом никто не сидел, потом поправила волосы — угольно-черные, с прокрашенными в них ярко-красными прядями, постриженные в стиле «акульи зубы» — очень длинные со спины и совсем короткие спереди. Эту прическу с поэтическим названием «пламя в ночи» она сделала совсем недавно, и очень себе с ней нравилась. Муж… вернее, теперь уже бывший муж, прическу не одобрил, но это его сугубо личные трудности. Все, что было с ним связано, ее уже давно не касалось. Серость, бездарность, балласт… зачем она вообще за него выходила? Недолгое время замужества прошло как-то мимо нее, всплывая лишь отдельными, ничего не значащими картинками, словно она была посторонним человеком, на минуту заглянувшим с улицы в чужую комнату и в чужую жизнь, а потом отправившимся дальше, по своим делам. Жаль, что для того, чтобы развестись, пришлось возвращаться в родной город, потому что родной — вовсе не обязательно любимый, да времени много потеряла.

Логвинова достала из сумки плеер, надела наушники и в ее ушах громко зазвучал ее собственный голос, певший одну из самых популярных песенок «Тень моей любви». Она откинулась на спинку кресла, рассеянно глядя на мокрые деревья за окном и слушая себя — внимательно, придирчиво и с удовольствием, и камни в ее бесчисленных перстнях поблескивали умиротворенно, похожие на подуставших и мирно дремлющих на посту стражей.

* * *

Лешка был единственным, кто толком так и не проснулся. Нельзя было назвать пробуждением то состояние, в котором он, не открывая глаз и не осознавая ни того, где находится, ни даже себя, на ощупь поменял диски в своем сидиплеере, сунув прежний диск в стоявший рядом на сиденье пакет. Потом нажал на воспроизведение, и по его губам расползлась улыбка — отрешенная, словно и ей снились какие-то свои, особенные сны. Просыпаться он не собирался — ни тряска, ни дождь, ни голоса не могли ему помешать. Он знал, что просыпаться еще не время.

* * *

Виталия Воробьева, сидевшего прямо за креслом водителя, разбудили не дрогнувший автобус, не дождь, не сны, не истекшее время, засеченное телом для отдыха — ничто из того, что обычно чаще всего будит людей. Его разбудила тревога, четкое, почти осязаемое чувство опасности, сравнимое с хорошим тычком под ребра или чьим-то истошным воплем.

Он выпрямился в кресле, тут же открыв совершенно не затуманенные сном глаза, как будто вовсе и не спал. Обладая реакцией хищника, которого малейшие, хоть мало-мальски тревожные перемены, будь то звук, запах или просто некое особое изменение в самой атмосфере окружающего мира, приводят в состояние мгновенной внимательной бодрости, Виталий быстро осмотрелся, оценивая обстановку и выискивая источник опасности. Чутье не могло его подвести. Оно никогда его не подводило — опасность он всегда чувствовал так же безошибочно, как и смерть, этому быстро учились…

Виталий неожиданно вздрогнул, и его серо-синие глаза, только что смотревшие внимательно и настороженно, вдруг стали беспомощными и затравленными — глаза человека, который не в силах вспомнить, кто он такой, где очутился и как сюда попал. Губы искривились, сжались в узкую полоску, ловя уже готовый вырваться вскрик, пальцы левой руки судорожно вцепились в запястье правой, безжалостно сминая его, так что захрустели суставы. Боль, как ни странно, принесла подобие успокоения, и он чуть расслабился, глубоко вздохнув, потом поддернул вверх рукав кожаной куртки и посмотрел на свою правую руку, чуть шевеля пальцами, словно пытался нащупать в воздухе нечто, видимое только ему одному. Облизнул пересохшие губы. Запоздалое осознание только что приснившегося — настолько реального, что на долю секунды он и в самом деле подумал, что…

Что?!

Сон исчез, хотя только что он помнил… Исчез в один миг, как рисунок на песке, захлестнутый высокой волной, оставив после себя лишь легкий и уже тоже исчезающий след боли, страха, особой горечи и грызущей тоски, понять которые нельзя, если только ты не…

Что?!

Виталий вздохнул и тряхнул головой, отгоняя наваждение. Что бы там ни было, это просто сон, кошмар, бред, которого не существует и о котором не стоит задумываться. Что сон? — за горло не схватит, по голове не огреет. Только вот рука… рука почему-то очень его беспокоила. Что-то с ней было не так, с этой рукой, что-то очень и очень не так… Виталий еще раз взглянул на свою раскрытую ладонь, его пальцы сжались на запястье в последний раз, а потом отдернулись — раздраженно и в то же время с явным облегчением. Он хмыкнул. Рука как рука. Надо же, привиделось… Переутомился что ли?

Руки Виталия легли на подлокотники кресла с обманчивой расслабленностью. Пальцы и тыльные стороны ладоней покрывало множество свежих мелких царапин и проколов, словно Воробьев долго что-то искал в густых ежевичных зарослях, и, мимолетом взглянув на них теперь, Виталий чуть улыбнулся уголком рта. Он отвозил племяннице щенка чау-чау в подарок на день рождения, и дорогой тот, вертлявый и непоседливый, изжевал ему все руки, то пытаясь обрести свободу, то просто убивая время. Исцарапанные ладони еще хранили тепло щенячьего тела — живое тепло, одно из самых замечательных ощущений в мире. Сестра, конечно, увидев «подарок», в первые минуты едва не открутила Виталию голову, но смирилась очень быстро. Хорошенькая сучка — много шерсти и чуть-чуть зубов и глаз — с грозным именем Гера очаровала всех почти моментально, а когда, заснув, захрапела, развалившись кверху лапами и чуть подергивая во сне кончиками коротких ушей, даже сестра сказала с обреченным умилением: «Ладно, пусть живет».

У самого Виталия в его небольшом двухэтажном доме жили двое чау-чау, у каждого из которых был свой этаж и каждый весьма ревностно относился к собственной территории. Умные, серьезные и независимые, похожие на маленьких, но очень хмурых медведей, они научили себя уважать и, в свою очередь, уважали хозяина — чувство, рожденное не палкой, но взаимным доверием и справедливостью. Уважая хозяина, они уважали и его собственность, и, хотя и на одном, и на другом этаже и помимо них хватало живности, на которую они бы с удовольствием поохотились, собаки никогда себе это не позволяли, хоть некоторую из этой живности недолюбливали, а ежа, воровавшего у них еду и укладывавшегося в самых уютных местечках, и вовсе ненавидели.

Воробьев не был, что называется, зоологическим фанатом, не держал дома сто кошек и двести собак, и в его доме не было такого, чтобы не протолкнуться, но, все же, дом был населен. Виталию сложно было это объяснить, но ему нравилось окружать себя жизнью, видеть вокруг жизнь в разнообразных ее проявлениях — видеть свежую зелень растений, смотреть, как мелькают в прозрачной воде юркие рыбки, как неторопливо и словно на цыпочках передвигается по приспособленному для него обрубку дерева, вращая своими странными глазами, хамелеон, как ругаются между собой попугаи, склонив голову набок, как неуклюже топочет по своим делам трехлапый, когда-то угодивший под машину еж. Чау-чау, все же, были его любимцами, знали об этом и умело этим пользовались, относясь к прочим привязанностям Виталия со снисходительным презрением.

Да, жизнь. Ему нравилось смотреть на жизнь, прикасаться к жизни и сознавать, что этой жизни ничто не угрожает. И идти на крайние меры, чтобы угрозы не возникало. К животным это не относилось, но людей он не щадил. Пусть будет больно сейчас, зато выживешь потом и к боли будешь готов все-гда. Он вел школу женской самообороны и к своим ученицам относился без всякого снисхождения и жалости — девчонки вплоть до выпуска уходили домой в синяках и ссадинах. Все же палку он не перегибал и очень тщательно следил, чтобы ни одна из его учениц не бросила занятий. Те, кто попадали в его школу, могли уйти из нее лишь выучившись, лишь тогда, когда он мог быть спокоен за их дальнейшую судьбу. Виталий бывал жестким, иногда бывал и жестоким и перед выпуском устраивал своим ученицам настоящие экзамены по выживанию. Когда он считал, что какая-либо из девушек уже вполне обучена, то с помощью одного или двух крепких ребят организовывал на нее нападение — самое настоящее, без всякой фальши. И если ни о чем не подозревавшая ученица показывала хорошую реакцию на фактор неожиданности и успешно отбивалась, он со спокойной совестью отпускал ее из школы. Жестоко? Пусть так. Но его девчонки могли спокойно ходить по городу в любое время суток и дать отпор любому любителю легких денег и дарового женского тела, а то и какому-нибудь маньяку, вздумай они к ним сунуться. Взять хотя бы недавний случай — одна из выпускниц легко отправила в нокаут своего бывшего приятеля, попытавшегося на почве уязвленного самолюбия перерезать ей горло. А не будь Виталий жесток в своей преподавательской работе, девчонку бы, возможно, сейчас хоронили. Так-то.

Взгляд Воробьева скользнул по мокрому окну, по ссутулившейся спине сидевшего перед ним водителя, по ветровому стеклу, снова по водителю, перебежал на девушку в соседнем ряду, которая, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, чуть покачивала головой в такт звучавшей в ее наушниках музыке, с праздным мужским интересом огладил ее ноги в высоких, чуть ли не до бедер сапогах, опять переместился на водителя, на этот раз уткнувшись ему в затылок, потом двинулся было к летящему мокрому заоконному пейзажу, но на середине пути вдруг запнулся, дернулся и метнулся обратно, снова вонзившись в стриженый водительский затылок. Виталий чуть выпрямился в кресле, потом, как бы между прочим, передвинулся на соседнее — ближе к проходу, откуда он мог частично видеть профиль водителя — молодого еще мужчины, русоволосого и широколицего, напряженно смотревшего в лобовое стекло и постукивающего по рулю указательным пальцем правой руки, под грязным ногтем которого темнел кровоподтек. Словно почувствовав его взгляд, водитель чуть повернул голову. Но Виталий продолжал наблюдать — и за ним, и за дорогой, и даже за постукивающим по рулю пораненным пальцем, неотвратимо ощущая, как с каждой уходящей секундой тревожное предчувствие перерастает в уверенность.

Что-то было не так. Пока он еще не понял, что именно, но что-то было очень и очень плохо. И водитель знал об этом.

* * *

Алина вытащила из стоявшего на соседнем кресле пакета бутылку минеральной воды, машинально подстукивая ногой в такт игравшей в салоне какой-то немудреной иностранной песенке, крутанула крышку и вскрикнула, когда взболтавшаяся от тряской поездки вода с веселым шипением брызнула во все стороны.

— Черт, нельзя поосторожней?! — рявкнул сзади мужской голос. Алина повернулась, виновато моргая. Сидевший сзади привстал, перегнулся через спинку ее кресла и ткнул чуть ли не в лицо девушке свой сотовый телефон с поблескивавшими на нем несколькими капельками воды.

— Если он сломался…

— Простите пожалуйста, — поспешно произнесла Алина, — наверное, бутылка растряслась, а я…

— Мне наплевать, что там у вас растряслось! — перебил ее владелец телефона, бережно обтирая свой аппарат рукавом дорогого черного пиджака. — Если он сломался, я с вас взыщу, не сомневайтесь!

— Но я же не специально! — голос девушки слегка зазвенел от возмущения. — И потом, всего пара капель попала…

— Это — дорогая вещь! — темноволосый, с небольшими залысинами на висках мужчина еще раз взмахнул телефоном перед глазами Алины и опустился на свое сиденье. Его гладко выбритое, породистое лицо потемнело от бешенства.

— Неуклюжая курица! — пробормотал он — вполголоса, но так, чтобы сидевшая впереди девушка услышала. Несколько секунд он нажимал на кнопки, потом торжествующе провозгласил:

— Пожалуйста, не работает!

— Бросьте! — лениво сказал сидевший на соседнем ряду худощавый человек, прикрывая крышку обтянутой красной замшей небольшой коробочки. — Во-первых, девушка извинилась. Во-вторых, подобные вещи предусмотреть нельзя. А в-третьих, вы уже полчаса возитесь со своим телефоном совершенно безрезультатно.

— Вам-то откуда знать! Вы же дрыхли все это время! — огрызнулся Алексей, с легким недоумением ощущая в себе уже не раздражение, а самое настоящее бешенство. Сотовая связь сдохла, автобус вот-вот развалится — дребезжит на ходу, и весь салон провонял выхлопными газами, да еще безмозглые бабы, которые вечно тащат с собой гору всяческой снеди и не могут да-же толком бутылку открыть, и всякие уроды, которые позволяют себе вмешиваться в чужие разговоры!

И дождь…

— Дрыхли! — с вызовом повторил он, в упор глядя на «ювелира-еврея» сузившимися глазами. Тот спокойно пожал плечами и мягко, снисходительно сказал:

— Спорить с подобными вам людьми бесполезно — одна головная боль и ничего больше.

Обладатель телефона зло что-то ответил, но Борис уже отвернулся и забыл о нем. Он хорошо знал такой тип людей. На таких проще не обращать внимания, и тогда вся их злость сама собой сходит на нет. Такие много кричат, но за их криками, как правило, одна лишь пустота, и будь Борис атлетом с пудовыми кулаками, скандалист вообще бы слова не сказал в его сторону. Но Борис атлетом не был и предпочитал первый тип тактики. Он вставил нужную фразу в нужный момент, потому что вообще никак не отреагировать на подобное нельзя, но теперь об инциденте можно и забыть.

— Почему мы так опаздываем?! — Ольга, не выдержав, выглянула в проем между креслами. — Эй, сударь за штурвалом! Я к вам обращаюсь! В чем дело?! Уже минут двадцать, как должны быть в городе!

— Ничего подобного! — возразил с сонным весельем мужской голос в соседнем ряду. — Еще полчаса как минимум!

Над спинкой кресла появилась взлохмаченная голова и одобрительно уставилась на Ольгины ноги, видневшиеся из-под разошедшихся пол кожаного френча.

— Дамочка, не наводите панику раньше времени. Ну опоздаем минут на пятнадцать — и что? Иначе и быть не может. Общественный транспорт всегда опаздывает. Это такой обычай.

— Спец по общественному транспорту, тоже мне! — Харченко презрительно фыркнула, открывая сумочку. Олег ухмыльнулся и сполз обратно на сиденье, томно обмахиваясь черной кепкой.

— Я спец по любому транспорту. С удовольствием бы перебрал вашу ходовую.

Позади него кто-то хрюкнул от сдерживаемого смеха. Алина невольно улыбнулась, пряча в пакет злополучную бутылку. За два кресла от нее чихнули, потом послышалось удивленное неразборчивое бормотание.

— Слюни подотри! — отрезала Ольга со спокойной злостью, деловито копаясь в своей сумочке. Ее собеседник усмехнулся в пространство, откинулся на спинку кресла и нашлепнул кепку себе на лицо. Закинул руки за голову, потом вытянул ноги, вернее, попытался это сделать.

— Господи, меня уже тошнит от этой вони! — произнес капризный девичий голос где-то в начале салона. — В самом деле, неужели нельзя ехать побыстрее?! Как на похоронах тащимся!

— Быстрее нельзя — дорога скользкая, — водитель еще больше ссутулился за рулем. — Уже скоро приедем, потерпите. Самую малость припоздаем.

Сидевший за его спиной человек, до того вроде бы рассеянно наблюдавший, как дворники ритмично обмахивают мокрое ветровое стекло, резко повернул голову и внимательно посмотрел на водителя. Потер большим пальцем короткие темно-русые бачки и спросил — равнодушно и негромко, так что услышал только водитель:

— Гарантируете?

— Ну конечно! — в противоположность ему водитель почти выкрикнул ответ.

Борис уронил очередной макет в коробочку и удивленно выглянул в проход — в голосе водителя ему послышались неуместные вроде бы, истерические нотки, словно того подловили на чем-то криминальном или непристойном или…

…или он чего-то испугался…

Показалось? Да нет, вон и рыженькая, так неудачно открывшая бутылку, привстала, держась за спинку кресла, и смотрит удивленно-настороженно. Борис повернул голову — в конце салона еще одна женщина перегнулась через ручку кресла — так, что ее длинные светлые волосы почти касались грязного пола. Мельком он подумал, что волосы у женщины воистину роскошные, сейчас такие редко увидишь, и едва удержался, чтобы не попросить ее приподнять голову, дабы не запачкать чуть завивавшиеся на концах пряди.

— Что-то с автобусом? — хриплым со сна голосом спросила она. Впереди на своем кресле недовольно заворочался «спец по транспорту».

— Все в порядке с автобусом! — раздраженно пробурчал он из-под кепки. — Что за паникеры собрались сегодня?! Дайте поспать человеку! Шеф, нельзя ли сделать потише это «гумца-гумца»?! И так башка квадратная…

Водитель протянул руку и послушно убавил громкость магнитофона, потом снова вернул ладонь на руль.

— Откуда вам-то знать, что все в порядке?! — Марина подобрала свободно спадавшие волосы, перекинув их через согнутую руку, и через несколько кресел от нее директор ювелирного филиала удовлетворенно улыбнулся. — Вы же его не разбирали, не смотрели.

— Я слышу, — снисходительно ответил Кривцов. — Так что едьте спокойно. Может, спеть вам печальную колыбельную песнь?

— Избавьте! — язвительно бросила Ольга. Она захлопнула свою сумочку, несколько минут сидела молча, чопорно выпрямившись и задумчиво глядя перед собой, потом повернулась и посмотрела в щель между креслами.

— Не могли бы вы дать мне зеркало?

Девушка оторвала взгляд от книги и рассеянно посмотрела на нее затуманенными глазами, очевидно, еще находясь во власти прочитанного или, возможно, плавая в каких-то своих сладких фантазиях. К ее губам прилипли крошки жареного картофеля, яркие на фоне густо-малиновой помады.

— Что?

— Зеркало, — повторила брюнетка тоном, каким разговаривают с несмышлеными детьми. — У вас есть?

— А, зеркало… Сейчас посмотрю.

Она отложила книгу и начала перебирать содержимое своей пухлой сумки. Ольга наблюдала за ее действиями с тоской профессора, принимающего экзамен у бестолкового первокурсника, и Света почувствовала этот взгляд, но никак не отреагировала. Такие взгляды ее редко задевали. На людей, которые так смотрят, не стоит обижаться, их можно только пожалеть.

— Забыла, — наконец сказала она, резким движением застегивая замок «молнии». — Надо же! Впервые в жизни забыла зеркало, представляете?!

— Неужели? Очень жаль, — холодно сказала Ольга, совершенно не разделяя ее восторга. — А вам не сложно спросить сзади?

— За мной никто не сидит, разве что через пару кресел спросить… — Света достала из кармана куртки платок и промокнула губы, оставив на ткани жирный поцелуйный след. — Автобус-то сегодня почти пустой…

Алина пыталась рассмотреть что-нибудь сквозь стекло, по которому хлестали косые струи дождя, но единственным, что удавалось увидеть, были размытые силуэты деревьев, стремительно улетающие назад. Деревья росли сплошняком, почти вплотную подступая к дороге, и концакрая им не было видно. Она не помнила этой местности, правда это еще ни о чем не говорило. Да и о чем это могло бы сказать, кроме того, что город почему-то еще далеко, хотя автобус идет на вполне приличной скорости. Ни единого строения, даже какого-нибудь жалкого сарайчика, и ни единого просвета в стене деревьев. Интересно, что это за деревья?

Она взглянула на часы, хмуро покачала головой и внезапно осознала, что не на шутку разнервничалась. Оттого ли, что поставщики могут ее не дождаться?

— Простите, у вас не будет зеркала?

Алина вздрогнула от неожиданности и почти испуганно посмотрела на незаметно подошедшую к ее креслу девушку, потом заставила себя улыбнуться.

— Конечно, сейчас. Как же это так — у женщины и нет зеркала?

Та пожала плечами, склонив голову набок — жест получился виноватым и неожиданно детским. Длинная каштановая челка упала ей на лицо, закрыв один глаз, и девушка словно бы спряталась за ней.

— Еще одно исключение из правила! — она громко засмеялась, когда через несколько минут Алина подняла голову от распотрошенной сумки, недоуменно глядя в пространство. — Тоже забыли, да? Забавно. Три женщины без зеркала — это уже нонсенс! Ну, извините.

Она повернулась и пошла к своему креслу, а Алина еще раз заглянула в сумку, мучительно стараясь вспомнить, клала ли она сегодня в нее пудреницу? Напрасно. Сегодняшнее утро затягивал такой плотный туман, словно оно отстояло от настоящей минуты на несколько лет. Она смутно помнила только две вещи — как дремала в такси по дороге на вокзал и как, покупала сигареты, только вот не помнила где. Алина даже не смогла толком вспомнить, какая на улице стояла погода и как она садилась в автобус. Да, хорошо вчера посидели, ничего не скажешь! Впрочем, все это ерунда, по сравнению с тем, что ресторан, мечта всей жизни, наконец-то открылся, работает, и к вечеру она вернется и снова увидит, как уютно светят на столах лампы под маленькими абажурами, услышит легкий плеск воды, сбегающей тонкими, почти невесомыми струйками в обложенный округлыми камнями крохотный «пруд», в котором показывают мокрые спины серебристые губастые карасики. Правда, «ресторан» — это, наверное, сильно сказано. Ресторанчик. Но свой. Конечно, проблем с ним еще будет… Алина мотнула головой, чувствуя, что ее опять начало клонить в сон. Она взглянула на часы, философски пожала плечами и закрыла глаза, поудобней устроившись в кресле.

Полчаса прошли в тишине, если не считать злобного бормотания Алексея, все еще возившегося со своим телефоном, чьего-то похрапывания и громкого хруста поглощаемых стриженой девушкой чипсов. Автобус уверенно мчался сквозь ливень, и щетки «дворников» неустанно размазывали по стеклу бесконечные струи воды. Раскачивалась укрепленная по верхнему краю ветрового стекла желтая бахрома, крутились и подпрыгивали подвешенные тут же вымпелы и незатейливые дешевые игрушки. С прикрепленного возле дверей плаката в салон ослепительно улыбалась длинноногая мулатка в бикини, стоявшая на фоне прибоя.

Большинство пассажиров, смирившись с тем, что автобус запаздывает, снова задремали. Ольга, нервно кусая губы, поглядывала то на часы, то в окно. Ее пальцы находились в беспрестанном движении, то оглаживая и без то-го идеальную прическу, то барабаня по ручке кресла, то теребя ремешок сумки. Она с трудом сдерживалась, чтобы не вскочить и не устроить скандал.

Сидевший за спиной шофера Виталий не спал. Он внимательно смотрел то в лобовое стекло, то на затылок ссутулившегося шофера, и на его лице все больше проступало выражение хмурого, в чем-то даже тревожного удивления. Наконец он потянулся в кресле, хрустнув суставами, и рассеянно сказал:

— До чего ж хреновая сегодня погода!.. Вроде разгар дня, а почти за час ни одной машины не видел!

Шофер вздрогнул и пробормотал что-то вроде «попрятались» и «паршивая дорога». Его пальцы судорожно сжались на руле, так что побелели костяшки, и заметивший это Воробьев нахмурился еще больше, но его лицо тут же разгладилось.

— Как бы не застрять, — озабоченно сказал он и передвинулся на соседнее кресло, чтобы смотреть на водителя в профиль. — Экипаж-то, прямо скажем, древний.

— Не накаркайте! — огрызнулся водитель, пристально глядя на дорогу. Его лицо было застывшим, только уголок рта чуть-чуть подергивался.

— Как вы без зеркала-то ездите? — поинтересовался его собеседник, глядя на то место, где должно было находиться зеркало заднего обзора. Водитель промолчал, чуть скривившись, точно у него неожиданно разболелся зуб, но Виталий не отставал.

— Я вот одного понять не могу… Я этой дорогой не раз сам машины гонял, только вот теперь почему-то не могу понять, где мы едем?

Руки водителя непроизвольно вывернули руль, и автобус дернулся, слегка накренившись, но тут же выровнялся. Сзади кто-то возмущенно вскрикнул, с полки свалилась матерчатая сумка и тяжело шлепнулась между креслами. Виталий привстал, наклонился к водителю и, придерживаясь за спинку кресла, произнес злым шепотом:

— Слушай, мужик! Мы идем на хорошей скорости! Город должен был появиться час назад! Ты ничего не хочешь объяснить?! Думаешь, я не вижу, как ты дергаешься?!

Водитель внезапно ударил ногой по педали тормоза, и автобус, визгнув шинами по мокрому асфальту, остановился так резко, что его заднюю часть подбросило, и какое-то мгновение она висела в воздухе, и колеса беспомощно вращались, потом ударились о дорогу. Пассажиров швырнуло вперед, с полок посыпались вещи. Шофер ударился грудью о руль, и у него вырвался хриплый возглас боли. Воробьев, судорожно вцепившись в переборку, устоял на ногах, чудом не вылетев в лобовое стекло. Подвешенные игрушки запрыгали в нелепом, дерганом танце, стукаясь друг о друга.

Автобус застыл посреди дороги, урча мотором. «Дворники» с ритмичным скрипом мелькали взад-вперед. По крыше гулко барабанили дождевые капли.

— Вы что — сдурели?! — заорал Борис, вскакивая. Алина, оглушенная, ошеломленно трясла головой. Марина, всхлипывая, откинулась на спинку кресла, прижимая к лицу ладони. Из-под ее пальцев текла кровь, пачкая высокий ворот светлого свитера.

Дверь автобуса открылась, и в салон ворвался мокрый холодный воздух. Водитель, держась одной рукой за грудь, вскочил и вылетел из автобуса под дождь, где и застыл, крутя головой по сторонам и что-то бессвязно бормоча. Виталий выскочил следом, ухватил водителя за отвороты бежевой куртки и со всей силы стукнул о борт автобуса. У водителя вырвался квакающий звук.

— Ты куда нас завез?!

— Н-не знаю, — водитель жадно хватал ртом воздух вместе с дождевыми каплями. — Я сам ничего не по…

— Как это «не знаю»?! — Виталий еще раз стукнул его об автобус, потом отпустил и отступил на шаг. По его лицу текла вода, мокрые волосы прилипли ко лбу. — Первый рейс что ли?!

— Я десять лет на этом маршруте! — яростно возразил водитель, потирая ушибленную грудь. — Я ехал, как всегда… я просто… Я не знаю этой дороги! Этой — не знаю!.. И я не мог на ней оказаться! Я нигде не сворачивал! Я ехал, как обычно, а потом… — он запнулся, моргая мокрыми ресницами.

— Что потом?! Начал ехать необычно?! — Виталий, крепко сжав губы, отвернулся, глядя сквозь стену дождя туда, куда убегала мокрая асфальтовая лента, окаймленная шеренгами раскидистых деревьев. Казалось, он совершенно не замечает, что уже насквозь промок. Потом произнес — уже спокойней: — Да-а, блин, Элли, мы уже не в Канзасе!

— А где — можно узнать? — с неожиданной вежливостью осведомился Кривцов, который, стоя на автобусной ступеньке, уже несколько секунд слушал странный разговор и, наконец, счел нужным принять в нем участие.

— По-моему, я задремал… — пробормотал водитель, тупо глядя в пространство. — Задремал тогда… я… но секунды на две, не больше… я… но я не мог за это время никуда свернуть… я бы сразу понял… я…

— Я правильно улавливаю? — осведомился Олег, задумчиво сдвигая кепку на затылок. Виталий кивнул, не оборачиваясь и продолжая вглядываться в невидимый горизонт.

— Похоже мы заблудились.

— Хе! — Олег неожиданно повеселел. — Что это за хреновина?! Мы не могли заблудиться! Здесь на Брянск только одна дорога!

Водитель громко сглотнул, и его глаза удивленно округлились. Светлые ресницы теперь моргали с такой скоростью, что их движение почти не улавливалось. Виталий медленно повернул голову и так же медленно произнес, четко выделяя каждое слово, словно по одной прихлопывал ладонью на столе костяшки домино.

— Какой! На хрен! Брянск?!

— Обычный. Город такой, — охотно ответил Олег. — Основан, кажется, в тысяча сто…

— Я ехал в Самару! — перебил его Виталий. — При чем тут Брянск?!

— Ну, мужик, — стоявший на ступеньке сожалеюще развел руками, — печально тебе это сообщать, но ты капитально ошибся автобусом. Он идет в Брянск — и только в Брянск.

Водитель открыл было рот, но его опередил раздавшийся из автобуса возмущенный и в то же время испуганный женский голос.

— Это быть не может!

Все обернулись. Из-за плеча Олега выглядывала девушка в коротком легком пальто, схваченном на талии широким поясом с блестящей пряжкой. Сползший набок берет еле держался на рыжих кудрях, взгляд изумленно раскрытых глаз суматошно прыгал по ошеломленным лицам стоявших под проливным дождем людей. На лбу наливался небольшой кровоподтек от удара о спинку кресла.

— Какая Самара?! Какой Брянск?! Вы что?! — она почти кричала, и обладатель кепки досадливо поморщился, потирая ухо. — Это же волгоградский рейс!

— Еще лучше! — Кривцов внимательно оглядел ее с ног до головы. — Если б не время года, я бы подумал, что вы оба перегрелись! А может, хорошо курнули с утреца, а?! Волгоград, Самара… Это же хрен знает где! Как вас занесло на брянский рейс?! Или вы читать не умеете?!

— Волгоградский! — упрямо возразила ему Алина — теперь уже немного жалобно — и остановила взгляд на водителе. — Ну скажите же ему! Вы чуть нас не угробили, так теперь…

— Он вам скажет то же, что и я: автобус идет в Брянск — и только в Брянск. Ну нет из Смоленска волгоградских рейсов!.. кажется…

Лицо девушки резко побелело, и веснушки выступили на нем яркой россыпью.

— Как из Смоленска? — с трудом произнесла она, вцепившись в поручень так, что захрустели суставы.

Виталий неожиданно расхохотался, закинув голову, так что дождевые капли беспрепятственно забарабанили по его лицу. Чуть приглушенный шумом дождя сухой смех прозвучал нелепо и пугающе. Водитель съежился и начал бочком пробираться к двери, вытирая спиной мокрый борт автобуса.

— Так, — негромко пробормотал Олег, — вот и спятил один.

— Может, мы внутри все выясним, — сказала Алина почти умоляюще и попятилась. — Вернитесь в салон, вы так простудитесь.

— Да, верно, — Виталий, казалось, только сейчас заметил, что насквозь вымок. Он поднялся на одну ступеньку и остановился, смахивая ладонью воду с лица и волос. — Только скажика мне, рыжик, из какого города ты ехала?

Алина была настолько сбита с толку, что пропустила фамильярность мимо ушей.

— Из Волжанска конечно!

— Класс! — весело сказал Воробьев, поднялся и прошел в салон. Следом юркнул водитель, и через несколько секунд дверь автобуса с легким шипением закрылась, отсекая брызги и запах мокрой коры. Олег остался стоять на ступеньках, сжав губы и напряженно наблюдая, как водитель ерзает на сиденье, потирая ушибленную рулем грудь и что-то бормоча. Пассажиры сидели на своих местах, терпеливо дожидаясь, пока водитель даст объяснения и автобус поедет дальше, только Света стояла возле кресла Марины, которая сидела, откинувшись на спинку, и прижимала к носу испачканный кровью носовой платок. Еще один, насквозь мокрый, валялся на полу, чистый Бережная нервно комкала в пальцах. Никто не слышал разговора, и вошедших встретили возмущенными и злыми взглядами.

— Почему… — начала было Ольга, но Света тотчас ее перебила.

— Глупо, конечно, спрашивать, но никто не везет с собой лед?

— Дайте сюда платок, — мрачно сказал Виталий. Борис перегнулся через ручку, взял переданный платок и протянул дальше. Из-за спинки другого кресла высунулась чья-то большая рука, приняла платок, почти потерявшийся на широченной ладони и вручила его подошедшему человеку. Тот молча повернулся и пошел обратно к двери, которая тут же услужливо открылась.

— Давай, — буркнул «спец». — Вот удачно, раненых нам еще не хватало!

Он высунулся на улицу и вскоре вернул платок насквозь мокрым. Воробьев вернулся к пострадавшей, отклонил спинку ее кресла до предела и, сложив платок в несколько раз, пристроил его блондинке на переносицу.

— Дышите через нос, выдох чуть задерживайте. Сейчас остановится.

Рощина беззвучно шевельнула губами и закрыла глаза. Виталий отвернулся от нее и сел на одно из пустовавших кресел, взъерошив свои мокрые волосы.

— Почему стоим? — деловито спросил кто-то. Олег вздохнул, поднялся в салон и остановился в проходе, облокотившись о спинки кресел и почти повиснув на них.

— Тут возникла небольшая заминка…

— Я так и знал, что эта рухлядь сломается! — рявкнул Алексей, приподнимаясь. — Она же могла перевернуться! Ты нас чуть не убил — ты это понимаешь, урод?!

— Как только приедем, вы с этой работы вылетите! — крикнула Харченко, зло уставившись на водителя. Тот равнодушно пожал плечами и отвернулся. По его лицу все еще бродило ошеломленное выражение. Казалось, он не может понять не только где находится, но и кто он вообще такой.

— Это смотря куда приедем, — негромко сказала Алина, уже вернувшаяся на свое место. Водитель протянул руку и выключил двигатель. На несколько секунд в салоне наступила тишина. Магнитофон молчал. Дворники безжизненно замерли. Дождевые капли монотонно стучали по крыше и стеклам. Наконец, Олег откашлялся, сдернул кепку и посмотрел на нее так, словно видел впервые в жизни. Его короткие пепельные волосы стояли торчком, отчего «спец» напоминал рассвирепевшего ежа.

— Мой вопрос покажется вам всем очень странным, но… Короче, люди, куда вы едете?

— Идиот! — отрезала Ольга, запахивая свой френч. Кривцов кивнул.

— На вашем месте, возможно, я бы и сам так отреагировал, поэтому не обижаюсь. Вопрос все слышали? Уже можете начинать отвечать.

— Мы сбились с дороги? — спросил Борис, крепко сжимая коробочку с макетами. «Спец» неопределенно покрутил в воздухе растопыренными пальцами, потом вернул руки на спинки кресел.

— Можно и так сказать.

— Так автобус не сломан? — Алексей облегченно вздохнул. — Тогда давайте…

— Мужик, ты что — нерусский?! Ты можешь ответить толком, куда ты ехал?! — в голосе Олега зазвучало нескрываемое раздражение. — У меня дел не меньше, чем у тебя, и если я спрашиваю, куда ты ехал, значит это важно! Я тебе не авторитет, так спроси у водителя! Его слово тебя убедит?!

— Это важней, чем вам кажется, — ровно произнес водитель, не повернув головы, и прозвучавшие в его голосе нотки вызвали на лицах всех без исключения пассажиров выражение тревоги — пока легкой, но уже вполне ощущаемой, а вместе с ней появилась нервозность, которая, получив достаточно пищи, вполне могла перерасти в панику. Марина приподняла голову и, придерживая компресс, в нос произнесла:

— Куда мы могли ехать на ростовско-волжанском рейсе, кроме как в Волжанск?!

— Хорошо же вы приложились! — холодно заметила Ольга. Ее пальцы нервно теребили в мочке уха золотую сережку, поблескивавшую зелеными камешками. — Наверное, сотрясение мозга. Интересно, как этот автобус может ехать из Ростова, когда он ехал из Костромы?!

— Что вы несете?! — Алексей вскочил, все еще сжимая в руке свой драгоценный телефон. — Этот автобус идет в Валдай! Я же в Валдай еду!

— Откуда? — спросил Олег, о котором на время все забыли.

— Из Питера, естественно!

Блондинка и худощавый мужчина, не так давно с ним препиравшийся, уставились на него с таким неподдельным изумлением, что Алексей вдруг почувствовал себя неуверенно и неуютно — такого не было уже очень давно, а, может, и вообще никогда не было. Он опустился на место, чувствуя нарастающее беспокойство. Что-то было неправильно, но пока Алексей не мог понять, что именно. Пока он понимал только то, что часть пассажиров неожиданно сошла с ума.

— В Валдай, значит. Из Питера, — задумчиво произнес Олег. Сел на ручку кресла, хлопнул себя кепкой по колену и уныло сгорбился. — Ой, как это плохо.

— Почему? — спросила Света, все еще стоявшая возле кресла Марины. Виталий едва слышно усмехнулся, и от его смешка Алина, судорожно нажимавшая кнопки своего сотового, вздрогнула.

— Потому что я, например, еду на этом автобусе в Брянск, хотя при этом вон та милая девушка, — спец кивнул в сторону Алины, — едет на этом же автобусе в Волгоград, а этот наблюдательный мокрый мужчина намерен попасть на нашем автобусе в Самару. Кому есть что сказать?

Тут же он уронил кепку и зажал уши ладонями, потому что все пассажиры, не исключая и Марины, мгновенно забывшей о своем пострадавшем носе, вскочили и заговорили разом, стараясь перекричать один другого. В автобусе поднялся невообразимый гвалт. Водитель тупо смотрел в лобовое стекло, кроша в пальцах незажженную сигарету. Виталий молчал, пристально разглядывая полосу мокрых деревьев за окном.

— Я еду в Краснодар! Что это за бред?! Мне в Валдай совсем не надо! Я не могла ошибиться! — надсаживалась Бережная.

— Да Краснодар вообще в другой стороне! — кричал в ответ какой-то паренек лет семнадцати в не по размеру огромной куртке, из которой жалостно торчала его длинная тонкая шея. — Вы двинулись все, что ли?! Это камышинский автобус!

— Как он может быть камышинским, когда он киевский! — Борис начал рыться в карманах, дабы предъявить билет и поставить все на свои места. — Киевский!

— Ты не только автобусом, ты еще и страной ошибся! — Ольга, растеряв всю свою холодную надменность, почти визжала. — Лично я покупала билет на Волжанск и ни в какой долбанный Киев не собираюсь!

— Это транзитный до Пятигорска! — упорно бубнил чей-то бас, не обращая внимания на прочие выкрики. — Через Саратов и Элисту!

— Билет покажи!

— И покажу, только и ты свой показывай! Киевский — придумали тоже!..

— А вы-то что молчите?! — спросила Алина у выглядывавшей из-за кресла девушки в соседнем ряду. Девушка была облачена в блестящий красный джангл, переходящий в высоченные светло-коричневые с бахромой сапоги, в ее длинных темных волосах были прокрашены ярко-красные пряди, и спокойствие на лице резко контрастировало со взбудораженностью остальных пассажиров. Унизанные множеством колец тонкие пальцы аккуратно держали наушники.

Услышав вопрос, Кристина взглянула на Алину и изящно пожала плечами.

— А чего мне сейчас дергаться? До Москвы еще часов шесть. А вам в Волгограде выходить, кажется. Или где?

Алина изумленно подняла брови.

— Вы разве не слышали, о чем тут говорили?! В какой город…

— Да какая мне разница? — равнодушно ответила экзотичная девушка. — Он же транзитный, а через какие города идет, я не знаю. Я плохо разбираюсь в географии. Главное, что он идет в Москву, на остальное мне наплевать!

— Да не идет он ни в какую Москву! — кисло сказал сидевший неподалеку Олег. — Вы еще не поняли?!

— Кстати, вам не кажется странным, что вы путешествуете якобы в Москву, до которой ехать больше суток, в такой рухляди?! — заметила Алина. Олег посмотрел на нее взглядом умирающего.

— Какие сутки?! От Смоленска до Москвы шесть часов езды! Чуть больше, чем до Брянска. Ваш маршрут, по сравнению с остальными, еще ничего, хоть Москва и совсем в другой стороне.

На лице Кристины спокойствие наконец-то начало сменяться легким, каким-то сонным удивлением.

— А при чем тут Смоленск? Я вообще-то из Волжанска. Я никогда не была в Смоленске.

Кривцов схватился за голову и страдальчески застонал, и в тот же момент в визгливую перебранку в салоне вонзился резкий и жесткий крик:

— Тихо!

Голоса сразу умолкли, словно кто-то неожиданно выключил звук, и в автобусе повисла напряженная, звенящая тишина, нарушаемая только чьим-то хриплым дыханием. Светловолосый мужчина, которому принадлежал этот казарменный окрик, встал и негромко произнес:

— Вы забыли о главном.

— О чем же? — почти враждебно спросила Алина, поворачиваясь. Виталий скользнул по ней равнодушным взглядом, потом улыбнулся — так же равнодушно.

— Не о чем, а о ком.

Он неторопливо прошел сквозь тишину к креслу водителя, сунул руки в карманы мокрой куртки и внимательно посмотрел на обернувшееся к нему растерянно-испуганное лицо.

— Куда ты нас вез.

Водитель отвернулся от него и взглянул на остальных пассажиров, которые молча смотрели на него — каждый с собственной надеждой, ожидая ответа, который докажет именно его, а не других, правоту.

— Знаете, — сипло сказал он, — я вообще не могу понять, почему вы вдруг…

— Куда ты нас вез?! — с нажимом повторил Виталий. Водитель глубоко вздохнул, точно перед прыжком с большой высоты, и с явной неохотой ответил:

— В Тулу.

— Что?! — возмущенно-испуганно завопил кто-то. Алина склонилась вперед и закрыла лицо ладонью. Света непонимающе хлопала ресницами, глядя по сторонам. Олег наклонился, подобрал свою кепку и от души выматерился, запоздало-деликатно прикрыв рот ладонью.

— Из какого города? — лицо светловолосого осталось спокойным — казалось, его уже ничто не могло удивить. Водитель неожиданно вскинулся в кресле.

— Автобус следует из Воронежа в Тулу! — рявкнул он, сжимая кулаки. — И если вам надо в Москву, в Брянск или еще куда, то какого хрена вы делаете на моем рейсе?! Уж я-то знаю, куда еду!

— Правда? — язвительно спросил стоявший рядом. — Может тогда скажете, где мы сейчас?

— Это уже отдельный разговор! — хмуро буркнул водитель. — А что касается… сейчас покажу вам приписные документы, и тогда…

— Да уж, покажите! — встрял Борис и взмахнул в воздухе небольшим бумажным прямоугольником. — Билеты! Давайте сверим билеты!

— Пусть покажет приписку! Пусть покажет, где там про Тулу написано! — Алексей выскочил в проход и ринулся к креслу водителя, но по дороге налетел на обладателя кепки, который встал, загородив проход. По его губам бродила скучающая улыбка. Уходить он явно не собирался.

— Сядь на место, — «спец» вздернул голову — Алексей был гораздо выше его. — И так бардак, еще тебя не хватало для полной гармонии! Пусть спокойно разберутся…

— Я сам со всем сейчас разберусь! — заорал Алексей, брызжа слюной, и Олег, скривив губы, чуть отодвинулся. — Кто дал вам право здесь командовать?!

— Да я не командую. Я вообще ничего не делаю. Просто стою. Мне нравится тут стоять. Так что если хочешь пройти — лезь через кресло. С интересом на это посмотрю.

— Хватит! — с досадой сказала Марина, закатывая ворот своего свитера так, чтобы не были видны пятна крови. — Бога ради, что вы как дети?! Вот мой билет, смотрите и убедитесь.

Алексей презрительно хмыкнул, давая понять, что считает ниже своего достоинства связываться, отвернулся и сел на одно из кресел неподалеку. Вытащил портмоне и начал в нем рыться, поглядывая в сторону водителя. Борис взял у Марины билет, внимательно рассмотрел и отчеркнул ногтем место, где стояли четкие ровно пропечатанные буквы. Волжанск.

— Ничего не понимаю, — растерянно произнес он, предъявляя свой билет, где местом прибытия такими же буквами был указан Киев. — Ну, во всяком случае, мы согласно билетам едем из Волжанска и Ростова, а не из какого-то там Воронежа.

— В этом нет никакого смысла, — пробормотала Алина. Она смотрела на свой билет с нелепой надеждой, словно этот клочок бумаги мог вернуть все на свои места. Мысли в ее голове кружились, наползали одна на другую, словно составляющие усердно помешиваемого кем-то густого супа. Что происходит? Чья-то идиотская шутка? Что-нибудь типа съемок «Скрытой камеры»? Наверное, иначе как все это можно объяснить?

Алина начала украдкой поглядывать на остальных пассажиров. Смесь страха, растерянности, злости и непонимания — и на лицах, и в глазах, и в голосе, и даже в дыхании — скрываемые кое-как, неумело, они упорно просачивались наружу, как пот из кожных пор в жарком воздухе. У нее сейчас наверняка было такое же лицо, и в лица остальных можно было смотреться, как в зеркало. Зеркало… Она нахмурилась.

Три женщины без зеркала — это уже нонсенс!

Ну, пропажа зеркала — это еще далеко не самое страшное. Особенно при данных обстоятельствах. Вероятно, теперь оно ей еще долго не понадобится. Алина повернулась и попыталась рассмотреть хоть что-то в оконном стекле, но в нем отражался только смутный размытый силуэт. Деревья за окном стояли неподвижно, лишь желтеющие листья чуть подергивались от ударов капель, и в этом было что-то нервное, словно деревья не могли дождаться, когда же они отсюда уедут. Отчего-то ей вдруг подумалось, что деревья тянутся на многие километры от дороги — сплошь лес, мокрый, безмолвный, равнодушный. Нет ветра и нет звуков — только сеющийся с низкого неба холодный дождь, погребающий под собой застывший на дороге заблудившийся автобус.

Дождь, плавно переходящий в конец света.

Мы так долго стоим, и до сих пор не проехало ни одной машины. Ни единой. Здесь только мы и деревья…

— Можно взглянуть на ваш билет? — спросил Борис, перегнувшись через ручку кресла. Девушка вздрогнула, отвела взгляд от мокрого стекла и увидела, что все пассажиры, не считая светловолосого мужчины, все еще стоявшего возле водителя, собрались вместе — кто-то сидел в креслах, кто-то пристроился на кресельных ручках. Человек в кепке и недавно накричавший на нее владелец телефона, стояли, склонившись к остальным, — туда, где несколько рук перебирали, нервно сминая, листочки автобусных билетов. Позади них возвышался молодой мужчина поистине героических пропорций, хоть сейчас отправляй на конкурс «Мистер Вселенная» — прочие на его фоне выглядели хилыми карликами. Грива длинных вьющихся черных волос, стянутых в пышный хвост, тяжелая нижняя челюсть, бычья шея, здоровенные руки, вполне способные без особых усилий раздавить чью-то голову, смуглая кожа — смуглая явно от природы, а не от сильного загара, да и черты лица не совсем славянские — почему-то казалось, что где-то в его генеалогическом прошлом присутствовали индейцы, а, кроме того, дело не обошлось и без африканца… Впрочем, несмотря на устрашающую внешность, выглядел он вполне добродушно, хоть и был так же раздражен, как и остальные.

— Конечно, — она протянула свой билет. Борис схватил его с неожиданной жадностью, и над клочком бумаги тут же склонилось несколько голов, едва не столкнувшись лбами.

— Видите?! — торжествующе воскликнула Ольга, ткнув длинным ногтем кудато в центр билета. — И здесь то же самое!

— Что именно? — спросила Алина, поняв, что, заглядевшись в окно, пропустила что-то важное. Брюнетка вернула ей билет.

— Ни на одном нет даты. И времени отправления тоже нет.

Алина взглянула на билет и убедилась, что та права. Цена, налог, пункт отправления, пункт назначения. Чисел не было.

— Вы не заметили, когда покупали?

— На такое не всегда обращаешь внимание, — заметила Света. — Я всегда смотрю на место, а уж потом на все остальное. Села в тот автобус, который объявили и… Хотя, наверное смотрела, просто не помню.

— Никто не помнит, — хмуро сказал Олег. — Откровенно говоря, я и как в автобус садился, помню очень смутно, я еще толком не проснулся. На автопилоте садился. Еще удивительно, что я сел на свое место, — он отвернулся и, взглянув в окно, нахмурился еще больше. — Нам нельзя долго тут стоять… дождь… Эта рухлядь и так вот-вот развалится, удивительно, что ее вообще на рейс выпустили. Такие годах в восьмидесятых бегали, помню.

— Так давайте поедем, чего зря тут торчать?! — Алексей нервно потер щеку. — Обсудить все можно и на ходу.

— Погодите вы!.. Еще неизвестно, куда ехать — вперед или назад. Если вы не забыли, мы заблудились! — Борис откинулся на спинку кресла и похлопал себя по колену тоненькой пачечкой билетов. — Давайте подведем итоги. Нас одиннадцать человек…

— На удивление мало, — вставил Олег. Борис кивнул.

— Да, это тоже можно учитывать… Значит, все мы едем в совершенно разные города. И при этом водитель убежден, что выехал из Воронежа, хотя при этом девушка едет из Волгограда…

— А я — из Питера, — буркнул Алексей и мотнул головой в сторону «спеца», — а вон он — из Смоленска!

— Удивительная наблюдательность! — Олег ухмыльнулся, потом, обернувшись, окликнул Виталия: — Эй, мужик, а ты, собственно, из какого города-то выехал?!

— Из Саратова.

Олег развел руками, словно хотел показать, что снимает с себя всякую ответственность за происходящее. Алина не увидела этого жеста, она, вытянув шею, напряженно смотрела на тех двоих, что до сих пор не присоединились к их «собранию». Светловолосый мужчина стоял к ней спиной, но лицо водителя она видела очень хорошо и так же отчетливо видела на нем страх и растерянность. Водитель что-то быстро говорил, тыча указательным пальцем то в приборную доску, то в ветровое стекло, то в сторону двери, то в пол, то просто начинал отчаянно размахивать руками, точно дирижер, пытавшийся обуздать неожиданно взбесившийся оркестр. Его собеседник механически качал головой, ничего не отвечая, и Алина вдруг почувствовала животную, нарастающую панику. Это была не чья-то дурацкая шутка. Они не просто ошиблись автобусом. Не просто заблудились. Все было намного, намного хуже. И деревья…

Господи, при чем тут деревья?!

— Да, — задумчиво произнесла Марина, — но при этом пятеро-то, едут из Волжанска. Пусть и в разные города, но из Волжанска.

— А я, как и вы, еду в Волжанск, — с вызовом отозвалась Ольга, доставая из сумочки пачку сигарет. — Так что я, все-таки, в вашей группе. А вот остальные, действительно, либо ошиблись, либо у них что-то с головой! Билеты еще ничего не доказывают!

— Но ведь мы… — начал было Борис, но Харченко раздраженно отмахнулась.

— Наплевать! Нас всех объединяет один и тот же город, а от этого уже легче — разве нет?! Кто-то по-дурацки пошутил с этим рейсом! Разве вы не слышали про такие передачи?! А они все, включая и водителя, наверняка в одной команде! Изображают ужас, а в душе над нами потешаются! У одного из них наверняка камера! И в автобусе тоже где-то спрятана! Ничего, когда мы доберемся до города, я выясню, что и как, и все эти шутники окажутся за решеткой пожизненно! Я устрою так, что они пожалеют, что их мамаши в свое время не сделали аборт!

Она щелкнула зажигалкой и закурила, выпустив изящную струйку дыма. Рощина неодобрительно поморщилась.

— Обязательно здесь курить?

— А вы предлагаете мне выйти на улицу?! — язвительно спросила та. — Если вам не нравится, почему бы вам не прогуляться самой?!

— Вы могли хотя бы возле двери…

— Я буду курить там, где мне это удобно! — отрезала Ольга и отвернулась. Марина открыла было рот для достойного ответа, но Борис успокаивающе положил ладонь ей на плечо.

— Не стоит, оставьте ее. Еще не хватало, чтобы мы все здесь перегрызлись. И так все на взводе. Надо что-то решать, выбрать направление и ехать, может быть, мы успеем кудато добраться до темноты.

— Господи, — жалобно сказала Света и зябко обхватила себя руками, — да что ж это такое?! Мне нужно сегодня обязательно попасть в Краснодар! У Людки же сегодня презентация!

— Мадам, очевидно, еще не поняла, что сегодня никто из нас не попадет туда, куда собирался! — ядовито сказал Алексей, и девушка взглянула на него почти с ненавистью, ей совсем не свойственной.

— Заткнитесь, вы уже всех достали!

— Хватит! — Борис, волей-неволей взявший на себя роль миротворца, воздел руки к потолку. — Прекратите! Руганью мы ничего не решим!

— Тогда надо побыстрей определиться с направлением, — Алексей стукнул кулаком по спинке кресла. — Думаю, всем будет спокойней, когда эта чертова телега наконец-то куда-нибудь поедет. А потом можете сколько угодно рассуждать, отчего да почему людей, ехавших в абсолютно разных направлениях, занесло в один автобус! Я хочу куда-нибудь приехать! Мне срочно нужно позвонить! Кстати, у кого-нибудь есть телефон?! Я заплачу… по тарифу.

— У меня есть, — безмятежно ответила Кристина. Легкое удивление на ее лице так и не переросло в нечто большее — очевидно, серьезность происходящего еще не дошла до ее сознания. — Но он не работает.

— Мой тоже, — хмуро сказала Алина, но на всякий случай снова вытащила телефон и в очередной раз послушала поскрипывающую тишину. Оператор службы экстренной помощи не отзывался, хотя при этом индикатор качества сигнала показывал уверенный прием. Она пожала плечами и спрятала телефон.

— Ну, в этом, как раз, ничего удивительного нет, — ободряюще заметил Борис, проверивший свой телефон намного раньше. — Черт его знает, куда нас занесло!

Олег кивнул головой в сторону Алексея.

— Хоть и не хочется мне это признавать, но наш скандалист в чем-то прав. Нельзя, чтобы автобус застаивался. Нужно ехать. А там по ходу разберемся, чья это шутка и…

— Если это шутка, то с каждой минутой она становится все занятней, — громко сказал Воробьев, незаметно подошедший сзади в сопровождении водителя. Олег вздрогнул и схватился за сердце.

— Бля!.. простите, девушки. В следующий раз… тебя как зовут, кстати?

— Виталий, — ответил тот, ероша свои мокрые волосы. Кривцов без церемоний протянул ему руку, и светловолосый машинально пожал ее.

— Олег. Будем знакомы. Так вот, Виталий, ты предупреждай в следующий раз, а то я нервный, могу и инфаркт схватить от таких неожиданностей!

— В таком случае, старик, может ты выйдешь, подышишь воздухом, пока я народу очередную новость сообщу, — предложил Виталий без тени улыбки на лице и расстегнул куртку. В вырезе его белой футболки блеснула серебряная цепь с крупными звеньями. — Новость-то неважная.

Ладонь Олега снова с хлопком припечатала куртку на груди, и его лицо сморщилось как-то по диагонали.

— Господи, что еще?!

Виталий чуть отодвинулся в сторону, так что всем стало видно бледное и как-то сразу постаревшее лицо водителя. Если в тот момент, когда он пререкался с Виталием, ему можно было дать не больше тридцати пяти, то сейчас он выглядел почти под пятьдесят. Даже потускневшие светлые глаза, казалось, состарились. Руки безвольно и равнодушно свисали вдоль бедер.

— Вот тут Петр Алексеевич утверждает, что это не его автобус.

— В смысле? — переспросил Борис, потирая переносицу. — Вы угнали его, что ли?

Голова водителя отрицательно мотнулась. Одна рука взлетела и ухватилась за спинку кресла и тут же брезгливо отдернулась, точно дотронулась до чего-то мертвого и гниющего.

— Нет, я ничего никогда… Но этот автобус — не мой! Я водил похожий… может, даже, точно такой, но это было давно… У нас на маршрутах сейчас нет таких автобусов. У нас «Икарусы-250»… «Лазы-696», и я на «Икарусе» хожу… но это ведь «Лаз-695-н»! У меня автобус новенький, чистенький, просторный, и двигатель… даже кресла… — он посмотрел на зеленый чехол кресла с нескрываемым отвращением. — У него такой ход!.. и барахло это на ветровом не болтается… я этого не люблю!.. — голос водителя стал почти умоляющим и забрался почти на конец второй октавы. — У меня только на приборке русалка стояла… — он сомкнул ладони, точно пытался охватить ими что-то круглое, — такая русалка в шаре, знаете?! Там вода и в ней блестки… они на ходу все время кружатся вокруг нее… но ее нет, и этот автобус — я не знаю его!

— Русалки… шары!.. Что за бред?! — раздраженно сказал Алексей, похрустывая суставами пальцев. — Да он же пьяный, вы посмотрите на него! Не удивительно, что он нас завез неизвестно куда! Ты с опохмела или еще не ложился?!..

— Да я вообще не пью! — теперь в голосе водителя зазвучала истерическая злость. — У меня язва!

— Ну да, конечно! Белка у тебя, а не язва!

— Подождите!.. Так, получается, вы рейсом ошиблись?! Ну, автобусом, да? — Марина привстала, глядя на водителя с надеждой, показавшейся вконец помрачневшей Алине совершенно нелепой — ошибиться мог один, два, но не все сразу! — Вы просто не в тот…

— Я вел свой автобус! — рявкнул водитель, тяжело дыша и глядя на пассажиров ненавидящим взглядом, взбешенный их тупостью. Его пальцы снова вцепились в спинку кресла и сжались. Раздался негромкий треск рвущейся материи. — Я был в своем автобусе, но теперь, почему-то, я веду этот, и я хочу знать, как это могло выйти?!

— Что значит — был в своем, а оказался в чужом?! — Ольга вскочила, с ненужной щедростью рассыпая на кресло искры и пепел с недокуренной сигареты. — Что значит — ты не знаешь?!

Петр Алексеевич вдруг сразу обмяк и опустился на сиденье. Невысокий, плотный, казавшийся крепким и надежным, теперь он весь как-то безжизненно, податливо расплылся, точно из него разом вынули все кости.

— Я же уже говорил… — его голова начала чуть покачиваться из стороны в сторону. — Кажется, я задремал… может быть… но не больше двух секунд… а потом… и дорога…

— Петр Алексеевич пытается сказать, что задремал в одном автобусе, а проснулся в другом, который, к тому же, ехал по незнакомой местности, — пояснил Виталий тоном начинающего психиатра. — Вот, собственно, и все.

Водитель подтверждающе кивнул, и в этом жесте проскользнуло явное облегчение от того, что хотя бы один человек понял, что он хотел сказать.

— Это как же понимать?! — Олег чуть прищурился. — Пока вы спали, кто-то подменил вам автобус, так что ли?!

— Я не знаю! — казалось, водитель вот-вот расплачется.

— Хватит! Хрен с ним, с автобусом! — Алексей снова двинулся вперед, и на этот раз Олег не стал заступать ему дорогу, а сел на свободное кресло и, уткнув локоть в ручку, задумчиво подпер ладонью подбородок. — Мне плевать, на каком мы автобусе, все это — бред синюшный! Где мы и куда ехать — вот что важно! Ты мне скажи — когда ты понял, что заблудился?!

— Ну… — Петр Алексеевич пожал плечами. — Не знаю… Час… Может, больше… — Я…

— Так какого ты молчал, урод?! — взревел Алексей и вдруг рванулся к водителю, в одном гигантском прыжке покрыв разделявшее их расстояние. Но на месте Петра Алексеевича, успевшего только испуганно приоткрыть рот, неожиданно почему-то оказался Виталий, а сам Петр Алексеевич, ойкнув, отлетел за его спину почти в начало салона, хотя не имел ни малейшего намерения это делать. Виталий перехватил разъяренного бизнесмена за запястье, потом нырнул кудато вниз, и в следующее мгновение голова Алексея оказалась намертво зажата в сгибе чужого локтя, а сам он нелепо выгнулся с вытянутой назад и вывернутой рукой, хрипя от боли, злости и недостатка воздуха. Его лицо быстро наливалось кровью, глаза изумленно выпучились, словно он увидел на полу что-то очень интересное. Ольга взвизгнула, уронила недокуренную сигарету себе на колено, взвизгнула снова, на этот раз болезненно и, смахнув окурок на пол, припечатала его ногой. На ее черных колготках появилась овальная дыра с оплавленными краями, и на коже мгновенно выступило розовое пятно ожога.

— Отпустите его! — закричала Марина, прижав ладони к щекам и растянув кожу, отчего ее полные губы разъехались в разные стороны. — Перестаньте! Вы же его убьете!

Петр Алексеевич по-крабьи отползал к двери, в то же время пытаясь встать. На губах Алины, не отрывавшей глаз от застывших в проходе сплетшихся фигур, против ее воли появилась змеиная улыбка. Олег все так же сидел, задумчиво подпершись, но теперь на его лице был простодушный азартный интерес школьника, наблюдающего за потасовкой одноклассников.

— Неплохо, — спокойно заметил Жора. — А лучше сразу в окно.

— Пусти! — просипел Алексей, чье лицо уже приобрело устрашающе багровый цвет. — Пусти, козел!

— Я тебя отпущу, если ты сядешь на свое место и будешь сидеть очень тихо и не психовать, — размеренно сказал Виталий и, слегка оскалившись, уставился Алексею в затылок. Цепочка выскользнула из-за выреза его футболки и мерно раскачивалась в воздухе. — Сделаешь? Или тебя держать, пока ты не сдохнешь?!

— Прекратите вы, в самом деле! — потребовал Борис с осторожным возмущением. — Этого нам еще не хватало!

Виталий взглянул на него с неожиданной скукой и слегка поддернул руку Алексея вверх. Тот попытался взвыть, но из-за сдавленной шеи у него вырвался только писк. Виталий чуть ослабил хватку, и Алексей, жадно глотая воздух, прохрипел:

— Сделаю! Пусти, сука!..

— Чудно, — сказал Виталий и резким движением оттолкнул Алексея, так что тот ударился о спинку ближайшего кресла. Одернув задравшийся пиджак, тот плюхнулся на сиденье, нежно растирая помятую шею, кашляя и бормоча, что он еще со всем разберется. Петр Алексеевич наконец-то поднялся и теперь пятился к своему месту, втянув голову в плечи.

— Умеете вы общаться с людьми! — раздраженно заметила Алина, вставая и закидывая на плечо ремешок сумочки. Раздражена она была, впрочем, не столько учиненной Виталием экзекуцией, сколько тем, что это отчего-то доставило ей несказанное удовольствие. — Следуете правилу: «Если здесь нет главных, то почему бы не я»?!

— Не самое плохое правило, — заметил Виталий менторским тоном. — И на всякий случай предупреждаю остальных: водителя не трогать! Понимаю, всем хочется его вздернуть за то, что сразу нам ничего не сказал, у меня и самого руки чешутся, но сейчас это роскошь. Потом — пожалуйста. Но в данный момент водитель должен быть жив и желательно без тяжких телесных повреждений, ему автобус вести и, возможно — будем реалистами — долго.

— Ты же сам только что водителем автобус колотил, реалист! — сказал Олег, не меняя своей задумчивой позы. Виталий пожал плечами.

— Был не прав, вспылил.

Он прислонился к креслу, хмуро глядя, как Алина мимо него пробирается в начало салона. Подойдя к водителю, она протянула руку, и Петр Алексеевич шарахнулся от нее так, будто девушка замахнулась на него ножом. Алина недоуменно взглянула на свою раскрытую ладонь, машинально спрятала ее за спину, потом осторожно спросила:

— Петр Алексеевич, скажите… вы нас помните?

— Я… не знаю, — плечи водителя чуть поддернулись вверх. — Может быть… Да нет, наверное нет… Я редко обращаю внимание…

— Но может быть вам кто-то бросился в глаза… может быть, вы заметили кого-нибудь! — взволнованно произнесла Марина, сообразив, куда клонит Алина. — Не могли же вы вообще ни на кого из нас не посмотреть!

— Может и посмотрел, — Петр Алексеевич опустился на свое место, поглядывая на стоявшую перед ним Алину с опаской. — Не помню. И почему вы думаете, что тогда в автобусе были именно вы?! Ведь автобус-то был другой!.. Отстаньте от меня, вот что! Можете говорить, куда ехать, а так — отстаньте! Я ничего не знаю!

— А вы точно водитель? — Олег встал и потянулся. — Что-то очень уж беспомощны вы для водителя.

Петр Алексеевич ничего не ответил, только поджал губы дужкой, с преувеличенным вниманием разглядывая кровоподтек под ногтем указательного пальца. Дождь ожесточенно барабанил по крыше автобуса, и в наступившей тишине стук капель казался особенно громким. Несмотря на то, что день еще и не помышлял сменяться вечером, сеявшийся сквозь стекла свет стал совсем тусклым, безжизненным, и притихшие пассажиры превратились в тени, задумчивые и расстроенные. Только тощий паренек заткнул уши наушниками и отключился от окружающего мира, да девушка с красно-черными волосами извлекла пилочку и сосредоточенно обрабатывала свои сверкающие ногти.

— Ни у кого нет с собой зонтика? — наконец спросила Алина. Ответом ей было отрицательное молчание. Ольга чуть передвинулась, закрывая прожженные колготки полой френча, потом закинула ногу на ногу.

— Да курите вы здесь, не жеманьтесь!

— Курить в автобусе запрещено! — неожиданно механическим голосом произнес Петр Алексеевич, что вызвало в салоне взрыв полуистерического хохота. Алина слегка улыбнулась, но улыбка получилась жалкой.

— Откройте дверь, я выйду.

Вслед ей что-то сказали, но слов Алина не разобрала. Выскользнув на улицу, она на мгновение зажмурилась, ошеломленная хлынувшим ей на голову ливнем, и под закрытыми веками возникло видение — ее ресторанчик, уютный свет под вишневыми абажурчиками, тепло, успокаивающий звон посуды, аппетитные запахи, плывущие из кухни, за стойкой смешливая, черноволосая, похожая на цыганку Женя, плеск воды в «прудике»… Алина открыла глаза и вздохнула. Она тревожилась за свой ресторанчик. Более того…

Он не покидает моих мыслей… обстоятельства из рук вон плохи, а я думаю о нем каждые полминуты, как я могу сейчас думать о ресторане?.. это тревога или навязчивая идея… сейчас бы только приехать куда-нибудь, где есть люди и телефон, а ресторан никуда не денется!..

…звон посуды, лампы на столах… они так долго их выбирали…

…деревья… листья уже пожелтели, но еще не опадают… и как же такое может быть?..

Алина вдруг почувствовала, что дождь больше не льет ей на голову и, вздрогнув обернулась. Рядом стоял Олег, подняв над собой свою кожаную куртку, так что она закрывала и его и Алину.

— Не мог же я отпустить девушку одну под дождь, — сказал он, ухмыляясь. — Кажется, я знаю, для чего вы вышли, но это все равно ничего не даст, что бы там ни было написано. Все же, пошли посмотрим.

— Сначала посмотрите туда, — Алина кивнула в сторону теснившихся у дороги деревьев, тихо шелестевших под дождем. — Это, наверное, ерунда… но, вы не видите ничего странного?

— Странного? — переспросил Олег с искренним недоумением, придвигаясь к ней вплотную, так что она почувствовала прикосновение его плеча. Склонив голову набок он несколько секунд молчал, потом произнес: — Ну, это очень мокрые деревья. И их очень много.

— Идите сюда.

Алина двинулась к деревьям, стуча каблуками по мокрому асфальту. Олег, чуть помедлив, обернулся, потом пошел следом, снисходительно покачивая головой.

— Вы знаете, что это за дерево? — спросила она, прикоснувшись кончиками пальцев к мокрому стволу одного из деревьев, которое свечкой уходило вверх на добрых пару десятков метров, и его чуть пожелтевшие сердцевидные листья подрагивали от ударов капель. Олег пожал плечами.

— Конечно знаю. Это тополь.

— А это? — Алина указала на дерево гораздо более скромных размеров, росшее рядом, с овальными глянцевитыми листьями. Спец по транспорту прищурился.

— Вишня, по-моему… Да, точно, вишня, у нас ею весь двор засажен. Весной здорово цветет, а летом идешь, бывало…

— А вон то? — перебила его Алина. Олег присмотрелся и покачал головой.

— Врать не буду, не знаю.

— Это яблоня, — она повернулась и начала четко и монотонно произносить названия, указывая то на одно, то на другое дерево: — Каштан, акация, черешня, кипарис, абрикос, сосна, персик, платан, шелковица…

— А вы разбираетесь, — заметил Олег с легким уважением. Алина досадливо поморщилась.

— Дед научил… Не перебивайте! Ель, слива, береза, кустарниковый дуб, гранат, клен… Вам достаточно? Я действительно разбираюсь, можете не сомневаться. Что теперь скажете?! Такой лес вам не кажется странным?!

— Да… сам по себе он бы так не вырос… Получается, мы в какой-то ботанический сад заехали, так что ли? — Олег обернулся, вглядываясь в деревья по другую сторону дороги. — А вы глазастая!

— Ботанический сад? — в голосе Алины проскользнула нескрываемая ирония. — Никакой идиот не стал бы сажать эти породы деревьев рядом друг с другом, это раз! А если бы и посадил, то одни непременно бы заглушили другие, попросту убили бы их — у деревьев ведь такая же борьба за выживание, как и у животных, и многие из них не выносят взаимного соседства — это два! А три — климат, он подходит далеко не всем этим деревьям.

— Но они же здесь растут — и вплотную! И выглядят вполне неплохо, — Олег стукнул носком ботинка по стволу тополя, а потом вдруг вытянул шею, вглядываясь кудато в глубь зарослей. — Чтоб мне провалиться, если вон то — не пальма! Я видел такие в Ялте, точь в точь! Дела!..

— Вот-вот! — торжествующе сказала Алина, поправляя мокрый берет и слегка ежась. — Где-нибудь на вашем маршруте есть такие лесасады?!

— Нет. Но это все равно ничего нам не дает, — Олег поднял куртку повыше. — Да-а, завез нас водила! А вдруг мы по какому-нибудь заповеднику катаемся? Потому и не ездит здесь никто… Виталя говорил, что он за целый час ни одной машины не видел. Я, кстати, тоже. Хотя… чтоб в заповеднике была такая трасса… сомнительно. Ладно, пойдем, глянем на табличку. Вы ведь за этим вышли, верно?

— Верно, — Алина усмехнулась, но ее лицо сразу же стало серьезным. — Скажите, Олег, а вы… вы меня не помните?

— Нет, к сожалению, — удрученно ответил Олег, потом подмигнул ей. — Странно, я бы сразу обратил внимание на такую девушку. Знаете, глаза у вас просто ведьминские, честное слово! Зеленущие, а затягивают как!.. Никого из ваших прабабушек не сожгли на костре за колдовство?

На этот раз Алина даже не улыбнулась, казалось, она услышала только первую фразу, а остальные для нее потерялись в шуме дождя.

— Вот и я вас не помню. Никого из автобуса не помню. А ведь всегда хоть кого-то из попутчиков запоминаешь — невольно. Видели, на левом ряду мужчина сидит громадный, просто Кинг-Конг, на такого сложно не обратить внимание…

— Да уж, — пробормотал Олег слегка раздраженно, и Алина хмыкнула.

— Я хочу сказать, что человек таких размеров сразу бросается в глаза. Странно все это.

— Думаете, нас усыпили и тайно перенесли в этот автобус во главе с водителем?! — Олег рассмеялся. — Бросьте, кому такое нужно?! Все это — одна большая путаница плюс переопохмеленный Петр Алексеевич. Сейчас разберемся с направлением, двинемся и куда-нибудь приедем, уж поверьте мне!

— Хотелось бы, — произнесла Алина с внезапной тоской. — Ох, как хотелось бы! Что-то у меня такие предчувствия нехорошие!

— Устали просто и нервы еще, — Олег на мгновение выглянул из-под куртки и тут же спрятался обратно. — Проклятый ливень! Посмотрим и назад, а то простудимся. Пошли.

Водитель, нервно постукивая пальцами по рулю, посмотрел, как они, накрывшись курткой, пробежали мимо открытой двери автобуса, и отвернулся. Его лицо было апатичным и усталым. Света, вернувшаяся на свое место, приникла к окну, почти касаясь его носом, и внимательно разглядывала деревья сквозь стекло, покрывшееся дымкой от ее дыхания.

— И что это они там делали, интересно? — пробормотала она.

Оставшимся пассажирам было не до ушедших — они ожесточенно спорили, в какую сторону следует ехать. Паренек в наушниках сидел с закрытыми глазами и, казалось, спал. Кристина, запоздало начавшая нервничать, наблюдала за спорящими, кривя губы с капризным нетерпением избалованного ребенка и то и дело спрашивая:

— Скоро мы уже поедем?!

Алексей в споре не участвовал. Его большие пальцы стремительно летали по кнопкам сотового, и те тихо попискивали. Карие, близко посаженные глаза внимательно следили за игрой на дисплее, лицо было сосредоточенным и спокойным — спокойствие, натянутое туго, но неаккуратно, и опытный глаз мог бы увидеть, что под этим спокойствием притаилась злость, словно хищник в засаде, с нетерпением ожидающий наступления своего часа. Злость на Виталия, унизившего его перед всеми. И злость на себя, допустившего это унижение. Как подобное могло произойти?! Он не считал себя ни рохлей, ни истериком — ни те, ни другие долго не выдерживали, их давили, сминали. Его до сих пор никто не смял, и то, что произошло — очень тревожный звоночек. В том, что он попытался ударить водителя, не было ничего страшного — это было вполне справедливо и естественно. Но он растерялся. И он просил. И все это видели.

Алексей стиснул зубы, и крылья его носа слегка побелели, но выражение лица не изменилось. Разумеется, он этого так не оставит, но теперь придется ждать подходящего момента. Сейчас дергаться бессмысленно. Дергаться надо было еще тогда. Сделав что-то сейчас, он только поставит себя в глупое положение. Надо подождать. Ведь верно говорят англичане: не бойся гнева сильного человека, но бойся гнева терпеливого человека.

— Так значит, решено, продолжаем ехать вперед, — сказал Виталий, перекатывая в пальцах незажженную сигарету. — Осталось только спросить мнение тех двоих…

— В любом случае, нас большинство, — заметила Ольга тоном, не терпящим возражений. — Возвращаться нет смысла.

— Все же, мы их спросим. Эй, а ты-то что скажешь? Здесь у всех право голоса.

Алексей медленно повернул голову и взглянул на Виталия. Тот смотрел на него без вызова и насмешки — равнодушно, как смотрят на поднадоевшую старую мебель. Алексей не сомневался, что на его ответ Виталию глубоко наплевать, а вот, поди ж ты, все же спрашивает. «Принципиальный!» — подумал он с нехорошей усмешкой, глубоко погребенной под мрачным спокойствием. Вслух же произнес:

— Я? Ничего я не скажу. Ведь решили уже.

— Тебе все равно?

— Абсолютно, — взгляд Алексея вернулся к дисплею — сейчас все смотрели на него, и это ему не нравилось. — Впрочем, продолжать ехать вперед было бы вполне логично. Все дороги где-нибудь заканчиваются. Трасса езженая, в порядке.

— Хорошо, — Виталий сунул сигарету в рот, но тут же резко развернулся на звук шагов.

В салон поднялся Олег. Он двигался очень медленно, словно во сне, широко открытые глаза смотрели кудато внутрь себя. Съехавшая мокрая кепка чудом держалась на затылке, с волос капала вода, стекала по лицу и шее, за ворот светлого свитера, испещренного влажными пятнами.

— У кого-то… — сипло произнес он, откашлялся и начал снова, но теперь заговорил несвойственным ему дребезжащим фальцетом. — У кого-то извращенное чувство юмора. Когда я найду этого кого-то, то…

— Что еще случилось?! — с досадой перебил его Борис, вставая. — И куда вы дели девушку?

— Девушка стоит на улице, — продребезжал Олег, возвращая кепку в нужное положение. — Я оставил ей свою куртку. Она стоит там, смотрит на табличку и ругается. Я тоже ругался, но потом устыдился и ушел — больно здорово у нее получается. А вам лучше к ней присоединиться — не сомневаюсь, когда вы увидите… у многих мат попрет из всех естественных отверстий.

— Но ведь там ливень! — воскликнула Харченко с таким негодованием, точно Олег сделал ей редкое по своей непристойности предложение. — Ты что, сам не можешь объяснить, в чем дело?! Вряд ли это настолько сложно, что ты не справишься!

— Что-то не припомню, чтобы пил с вами на брудершафт, так что лучше следите за своим языком, милая, — произнес Олег с неожиданной холодной злостью, мгновенно рассеявшей уже окутавшую его в глазах прочих пассажиров ауру добродушной шутливости. — Раз я говорю, что лучше выйти — значит, лучше выйти. А если вы боитесь, что дождь подпортит ваш внешний вид, то напрасно — почему-то мне кажется, что кроме нас на вас теперь еще долго никто не будет смотреть.

Одновременно с его последним словом Света резко выпрямилась в своем кресле. Марина привстала, и ее рот округлился испуганным «о».

— Перестаньте, — с досадой сказал Борис, оглядываясь в поисках чего-нибудь, что могло бы сойти за зонтик, — женщины и так напуганы.

— Женщины? — Олег иронически хмыкнул. — Да я, по ходу дела, и сам подпуган.

Он повернулся, надвинул кепку на глаза и вышел в дождь. Виталий уронил сигарету и, не сказав ни слова, стремительно выбежал следом, по пути перепрыгнув через валявшуюся в проходе чью-то сумку. За ним вылетел Алексей, чуть не сбив Бориса, который, чертыхаясь, стаскивал с себя пальто, а потом, нервно толкаясь и переговариваясь, потянулись остальные. Рощина извлекла откудато большой прозрачный зонт и поманила Свету, тут же вцепившуюся в ее руку, словно испуганный ребенок. Уже на улице под зонтик нырнула и Логвинова.

— Мне нельзя намокать, — сказала она с легким раздражением и провела кончиком мизинца под нижней губой. — От дождя портятся волосы и кожа. В следующий раз обязательно поеду самолетом или поездом, хотя первого боюсь, а второго не люблю — меня в поезде страшно укачивает. Только автобусы и машины… но в автобусе я больше не поеду.

Ольга, презрительно скривив губы, вышла последней, прикрывшись своим френчем. Она шла быстро и уверенно, с силой впечатывая высокие каблуки своих полусапожек в асфальт и выбивая фонтанчики воды. Выражение ее лица было свирепым. Рушились все назначенные встречи, весь график летел к чертям — и все из-за чьей-то идиотской шутки. Удачное время выбрала сестра для своей свадьбы, ничего не скажешь! И свадьба-то была убогая, уж в любом случае не заслуживавшая того, чтобы ехать на нее из-за тридевять земель! Почему она села на эту развалину, почему не полетела самолетом?!

Одна из тонких бровей-усиков сдвинулась к переносице, и в презрительном изгибе губ появилось нечто, отдаленно напоминающее недоумение.

Почему она не полетела самолетом?

Она не помнила.

Или не знала?

Ольга нервно дернула плечом. Она не страдала провалами в памяти и все-гда в точности могла сказать, что делала, когда и объяснить подоплеку любого своего поступка, поскольку необдуманных поступков не совершала. По-чему же теперь она не может вспомнить, что заставило ее решить возвращаться в Волжанск именно автобусом? Это напугало ее.

Я проснулась в десять… я позвонила… я позавтракала… снова позвонила — Катьке, попрощалась, поздравила… мать что-то совала на дорогу — пирожки?.. сто раз ей говорила, что не ем никакого теста!.. такси… водитель идиот, тащится, как черепаха, всех пропускает!.. сигарета… господи, на какой свалке подобрали этот автобус, вонь и дребезжит, как… еще и ливень — здорово!..

Секундочку!

А где все остальное?!

Сигарета, а потом сразу же пробуждение в качающемся, наполненном выхлопными газами салоне.

Прочие пассажиры уже столпились перед автобусом, и идти до них было всего лишь пару метров, но женщине показалось, что она преодолела не меньше двухсот, да и шла минут десять. Рыжеволосая девушка стояла впереди всех, вскинув над собой руки с чужой курткой, и на ее лице застыло такое выражение, словно она вот-вот расплачется. Остальные, включая и водителя, сгрудились за ее спиной, молча глядя в одну точку, и выглядели так, словно их согнали сюда на расстрел. Только спец, щурясь от стекающих по лицу дождевых капель, крепко сжимал побелевшие губы, с трудом сдерживая вновь готовые вырваться наружу ругательства.

Ольга обернулась и замерла, моментально превратившись в удивительно гармоничную часть застывшей группы.

Никто из пассажиров не бредил и не был не прав, совсем недавно с пеной у рта доказывая, что автобус идет именно в тот город, куда было нужно каждому. И не был не прав, отстаивая город, из которого автобус отправился. В принципе, правы были все вместе и никто в частности. Табличка над ветровым стеклом, на которой, согласно всем правилам стояли пункты отправления и назначения автобуса, ясно это подтверждала.

Волгоград и Волжанск, Брянск и Смоленск, Валдай и Санкт-Петербург, Ростов и Краснодар, Самара и Киев, Пятигорск и Саратов, Воронеж и Тула, Москва… Все эти названия стояли на табличке, прописанные четкими черными буквами одно поверх другого лишь с легким смещением, как бы специально для того, чтобы прочитать можно было каждое, и в этой заботе чудилась особая издевка. Отдельно стояло только тире — длинное, жирное, рассекавшее странную печатную вязь на две части.

А дождь усиливался, капли все громче и все безжалостнее барабанили по податливым листьям замерших деревьев, по железной крыше автобуса, по курткам и непокрытыми головам растерянных людей, и этот монотонный, неживой звук только подчеркивал окутывавшую мокрую дорогу тишину, особую пустую тишину, протянувшуюся на многие километры, и каждый из стоявших перед заблудившимся автобусом вдруг с предельной остротой ощутил, насколько он одинок в этом незнакомом месте под холодным, бесконечным и равнодушным осенним дождем.

* * *

Автобус снова мчался сквозь ливень, но в его движении уже не было деловитой уверенности, он больше походил на отупевшее от погони, измученное животное, которое гонят вперед лишь граничащие с безумием остатки инстинкта самосохранения. Петр Алексеевич то прислушивался к звуку двигателя, озабоченно покачивая головой, то с отвращением поглядывал на раскачивавшиеся перед ветровым стеклом веселенькие яркие игрушки, но чаще всего его взгляд обращался к дороге, покорно ложившейся под колеса, пустынной и прямой, как стрела, и тогда в его глазах появлялось уже прочно пустившее там корни жалобное выражение.

Все пассажиры перебрались в начало салона — так было проще общаться да и взаимное соседство несколько успокаивало. Пересел даже Алексей, но попрежнему пребывал в одиночестве — никто не захотел садиться рядом с ним. Его это задело, но лишь слегка — он был слишком занят, он размышлял.

С того момента, как автобус вновь тронулся с места, прошло чуть больше часа. Первые десять минут все переговаривались скорее механически, ошеломленные увиденным, отчаянно пытавшиеся разобраться в том, что происходит — и в одиночку, и с помощью других одновременно, отчего то и дело путались в словах и мыслях и злились. Но постепенно среди пассажиров распространилось некое подобие спокойствия, в чем-то сродни расслабленной апатии после шока. Олег, вернувшийся в свое прежнее состояние, упрочил это спокойствие легкими шуточками и прибаутками, с истинно русской щедростью присовокупив к этому початую бутылку коньяка, коя и была немедленно распита под извлеченные из сумки Светы чипсы, орешки и пирожки. Крохотную толику уделили даже Петру Алексеевичу, после чего жалобное выражение в его глазах приобрело несколько подмасленный вид.

Чуть подогретая коньяком беседа приняла более непринужденный характер — настолько непринужденный, насколько это было возможно для людей, совместно угодивших в некую неприятную историю. Но знакомились осторожно, точно шли по тонкому льду, прощупывая собеседников, пытаясь уловить фальшь, определить виноватого. Беда объединяла, но отнюдь не сближала и не вызывала слепого доверия.

Отвечая на вопросы и в свою очередь сама что-то спрашивая, Алина внимательно разглядывала остальных пассажиров, пытаясь понять, что скрывается за их лицами, словами, жестами, ощущая точно такие же изучающие взгляды — некоторые легкие и умелые, словно скальпель в руках опытного хирурга, другие тяжелые и бесцеремонные, словно копающиеся в чужих вещах вороватые пальцы. Все это чем-то походило на игру, жутковатую и в то же время интересную. Они перезнакомились, они чуть-чуть рассказали друг другу о себе (еще неизвестно, что из сказанного соответствовало истине), они строили догадки, они даже пытались смеяться, но они были совершенно чужими друг другу. Чужими и подозревающими. И останутся такими, даже если, наверное, будут ехать вместе вечность.

А что, если так и будет?

Дурочка ты, Суханова! Напуганная, паникующая дурочка!

Здесь никого и ничего нет. Только мы и дождь…

Сжав зубы, Алина задушила назойливые, трусливые мыслишки, запрятала их кудато в глубь сознания и отвернулась от окна, к которому ее взгляд против воли возвращался снова и снова. Устроившийся рядом с ней Олег что-то в очередной раз сказанул, и некоторые рассмеялись — чуть натянуто, но все же рассмеялись. Смех успокаивал. Она чуть улыбнулась, хотя сказанного не расслышала. Олег ей нравился. Не особенно привлекательный внешне, но обаятельный, он казался славным парнем — настолько славным, насколько может быть человек, постоянно глазеющий на ноги какой-нибудь из пассажирок. По крайней мере он хоть как-то пытался приободрить остальных и, надо отдать должное, у него это получалось. Простодушный и легкомысленный на поверхности, он, тем не менее, казался не так-то прост, и пошловатые, но не задевающие шуточки слетали с его языка с такой же легкостью, как и тщательно обдуманные колкости и рассудительные фразы. Чем-то он был похож на ярко окрашенную хищную рыбу, которая, вполне сытая, плывет неторопливо, выставив из темной воды высокий радужный плавник, но в случае чего плавник мгновенно мог уйти с поверхности, а вместо него вынырнуть распахнутая пасть с острейшими зубами. И тем не менее он ей нравился.

Нравился настолько же, насколько не нравился Алексей Евсигнеев (Евсигнеев! — раздельно и с отчетливой злостью поправил он Бориса, который, не расслышав, назвал его «Евстигнеевым»). Алексей вызывал у Алины неприязнь не из-за той вспышки ярости, когда он обрушился на нее за подмоченный телефон, не из-за своей истеричности и нелепого упрямства. Не играла тут роли и внешность — внешне темноглазый и темноволосый, с правильными чертами лица Евсигнеев был довольно красив, и, совершенно не зная его, Алина вполне могла бы счесть Алексея очень даже интересным мужчиной. Но сейчас даже бледный призрак подобной мысли не мог появиться в ее голове. Евсигнеев был ей неприятен, более того, вызывал легкий холодок какого-то детского страха. Разговаривая, он никогда не смотрел собеседнику в глаза — его взгляд мог упереться в чужой подбородок или в пространство над чужим плечом, изучать какую-то деталь одежды или собственные руки, но к глазам никогда не поднимался. Люди, не смотрящие собеседнику в глаза, всегда ее настораживали. Евсигнеев никак не производил впечатления стеснительного человека, скорее…

…скорее он опасается, что кто-нибудь может что-то разглядеть в его глазах… что-то, чего лучше не знать…

Она пожимала плечами в ответ своим мыслям — пожимала не без снисхождения. Евсигнеев сказал, что занимается торговым бизнесом. Бизнесмен. Нет, скорее, бизнесменчик. В любом случае, бизнесмены — народ скользкий и во всем видят потенциальную угрозу, обман…

Светлана Бережная поймала ее задумчивый взгляд и вскользь улыбнулась, заправив за ухо непослушную короткую прядь темных волос. Большая сумка со всяческой снедью, прежде покоившаяся рядом на кресле, теперь стояла у нее в ногах, хотя половина кресел в автобусе пустовала, и Светлана то и дело наклонялась и поддергивала сумку за ручки, стараясь устроить ее поудобней. При этом на ее лице появлялось особое хозяйственное выражение. «Пирожки, — думала Алина с незлой усмешкой. — Наверное, там гора еды и особенно пирожков… поэтому она так ее бережет». Света обмолвилась, что держит маленькую пекарню и пиццерию, и услышав это, Олег, усиленно работавший челюстями, немедленно осведомился:

— Это не образцами ли готовой продукции мы сейчас закусывали?

Светлана, мотнув головой, поджала губы — почти негодующе — как можно сравнивать! — потом в очередной раз улыбнулась, но в глазах ее улыбки не было. Несмотря на бодро звучащий голос, улыбчивость и спокойное выражение лица, Бережная казалась самой напуганной из всех — не разозленной, возмущенной или ошеломленной происходящим, а именно напуганной. А когда она смотрела в окно, за которым хлестали косые струи дождя, в ее глазах мелькала паника, и она непроизвольно жалась к своей соседке. Тогда та, не глядя в ее сторону, успокаивающим, почти материнским жестом клала ладонь ей на запястье, что-то произносила, и Светлана слегка расслаблялась, с нескрываемым восхищением поглядывая на светлые волосы соседки.

Роскошные волосы Марины Рощиной и впрямь заслуживали восхищения, как впрочем и сама Марина. Алина, с присущим только женщинам умением находить изъяны в чужой внешности, была вынуждена это признать, все же подумав напоследок, что над Рощиной, скорее всего, ежедневно работал весь принадлежащий ей салон красоты. Длинные густые волосы, как с рекламы шампуня, гладкая сливочная кожа, правильные, гармоничные черты лица, царственную красоту которого не портил и распухший, покрасневший нос. Изумительные аметистовые глаза смотрели твердо, спокойно и такими же спокойными были слова и жесты. Она выглядела немного взволнованной, но не напуганной и в утешении и ободрении не нуждалась, хотя в автобусе нашлось бы немало желающих их предложить. От Алины не укрылось, что все пассажиры мужского пола то и дело омывали Марину взглядом — кто исподтишка, кто открыто. Та замечала и те, и другие взгляды, и время от времени ее губы трогала легкая улыбка, в которой было что-то кошачье, и в аметистовой глубине суживающихся глаз зажигался теплый золотистый огонек.

«Красивая», — думала Алина не без доли зависти — не змеиной, ядовитой, а, скорее, обыденной: мол, хорошо бы и мне так, а нет — и не надо. На Рощину просто было приятно посмотреть, как на яркий свежий цветок или произведение искусства. Ладная, темноглазая Света, сидевшая рядом, сама по себе была очень даже хороша, но на фоне Марины казалась бледной невзрачной тенью.

Света, наклонившись, что-то прошептала на ухо Рощиной, сделала левой рукой такое движение, будто закручивала в патрон лампочку, и обе затряслись от сдерживаемого смеха. Потом Марина завела ладонь на затылок и перекинула волосы с одного плеча на другое — золотистая, густая волна медленно, словно во сне, перекатилась по сгибу ее руки и хлынула вниз, захлестнув и плечо Светланы, и между женщинами протянулась шелковистая, блестящая паутина, словно связав их. Марина засмеялась снова, убрала волосы, слегка потянулась, разминая затекшее от долгого сидения тело, и все мужские взгляды, как по команде, приковались к ее тонкому, натянувшемуся на груди свитеру. Алина, не удержавшись, хихикнула — очень тихо, так что услышал только сидевший рядом Кривцов. Он повернул голову и посмотрел на нее укоризненно, потом удручающе пожал плечами — мол, мужик — и в Африке мужик, это понимать надо.

Она заметила, что Виталий отвел взгляд от Рощиной последним. Он явно благоволил к Марине больше остальных, но не подмигивал ей, как Олег, и не поглядывал осторожно и смущенно, как Борис, — он просто смотрел — открыто и прямо — настолько прямо, что иногда уже сама Марина начинала беспокойно ерзать и старательно отворачиваться.

Он был единственным из всех, кто о себе вообще ничего не рассказал и не назвал своей фамилии. Алине казалось, что он сделал это не из-за опасения — просто на деле Виталию было абсолютно наплевать на все и на всех. У него была цель — доехать до какого-нибудь города, остальное его не волновало, и если Олег был самым бодрым и смешливым из всех пассажиров, а Светлана — самой напуганной, то Виталий был самым равнодушным, словно тогда — вначале под дождем, а позже — сцепившись с Алексеем, он исчерпал весь запас своих эмоций. Он сидел спокойно, говорил мало и так же мало спрашивал, и взгляд его был скучающим, но Алина очень хорошо помнила, как не так давно эти невыразительные глаза были иными — глаза человека, способного на многое, глаза человека, способного и убить, если он сочтет это нужным.

Не самое плохое правило.

Алина вдруг поймала себя на мысли, что ей было бы намного спокойней, если бы автобус остановился и Виталий бы вышел. Ушел бы в дождь и никогда не возвращался. Мысль была странной и более чем глупой, и, появившись, тут же пропала. В конце концов, только благодаря его наблюдательности они так быстро узнали о том, что попали в беду, — а ведь могли еще ехать и ехать, переругиваясь с водителем, который, она не сомневалась, еще долго бы ни в чем не признавался. Виталий высказывал вполне здравые и дельные мысли и, пусть и варварскими методами, но сумел поддержать порядок. Другое дело, что будет, если ему вдруг вздумается установить свой порядок?

Сидевший на соседнем сидении человек отнюдь не вызывал у Алины таких мыслей, хотя рядом с ним Виталий казался карликом. Ему пришлось изрядно потесниться, чтобы гигант Жора поместился в кресле. Жора больше всего походил на медведя — сытого, добродушного и ленивого, ценящего комфорт и спокойствие. Мускулистый гигант оказался человеком весьма образованным, любящим книги и шахматы, увлекающимся компьютерами, и в промежутках между вращающимися по замкнутому кругу вопросами «где мы?» и «что происходит?» успел обсудить с Олегом преимущества и недостатки всех версий «Windows», рассказать Марине о значениях и особенностях женских причесок у той или иной древней цивилизации и поспорить с Борисом на тему государственного устройства Древней Спарты, проявив такие познания о периодах правления Ликурга и Лисандра, что Борис был уже и не рад, что начал этот разговор и вскоре его участие в нем свелось к киванию головой и односложным фразам. Глядя на Жору, Алина то и дело сдвигала брови, мучительно пытаясь вспомнить, где могла его видеть — лицо Вершинина казалось ей очень знакомым. Но так и не вспомнила.

Борис Лифман (Алина заметила умудренную и язвительную усмешку Алексея, появившуюся сразу же после того, как Борис назвал свою фамилию) казался на редкость аккуратным — и в своем внешнем облике, и в словах, и в поступках. Аккуратность переходила в осторожность, осторожность — в опаску и подозрение. Тем не менее, он на свой лад тоже пытался поддерживать порядок, но, в отличие от Виталия, использовал словесные увещевания и старался свести на нет любые споры, возникавшие в салоне. Роль миротворца вполне отвлекала его от собственной растерянности и подавленности. Хотя они с Виталием были одного возраста — лет тридцати, Виталий все же оставался просто «Виталием», а в обращении к Борису невольно напрашивалось отчество.

Коробочка с макетами украшений уже побывала в руках каждой из пассажирок, и, наблюдая, как женщины рассматривают каждое кольцо или кулончик, Лифман аккуратно улыбался, и в его глазах светилось явное удовольствие. Он внимательно выслушивал комментарии, и Алине казалось, что Борис запоминает не только слова, но и интонацию.

— Я тоже когда-то хотела стать ювелиром, — говорила Светлана, прикидывая на палец приглянувшееся кольцо. — Работать с драгоценными камнями — это… — она пошевелила пальцами, затрудняясь подобрать определение.

— Я сижу в модельном цехе, — в голосе Лифмана прозвучало легкое сожаление, — и больше работаю с воском и серебром. Я занимаюсь макетами. Так что золото-брильянты — это не ко мне. Я скорее художник. Но камни… вы правы, это нечто совершенно особенное. Настоящие, не искусственные камни… они как люди — у каждого есть свой характер, своя сила, своя жизнь… Застывшие осколки мира, плененные стихии. В бриллианте — талая вода на солнце, рубины — иные как пламя, иные как кровь, а в иных словно плещется дорогое розовое вино… В изумруде можно увидеть весеннюю траву под светом полной луны, а в сапфире — летние сумерки юга, густые и мягкие, как бархат… Но если неправильно огранить и неверно подобрать оправу, камень погаснет, и тогда вы увидите только дорогую вещь, но не драгоценную.

— Вы так красиво рассказываете, — Светлана восхищенно вздохнула. — Так поэтично.

Борис скромно отмахнулся.

«А хорошо держатся! — думала Алина, невольно глядя на свои золотые кольца с простенькими «фианитами». — Хорошо держатся для тех, кто катит неизвестно куда и неизвестно с кем. Уже десять минут никто не выдвигает никаких версий».

— Да-а, действительно, слова художника, а не ремесленника, — заметил Жора. — А в Индии, кстати, с незапамятных времен драгоценные камни использовали в терапевтических целях.

— Да, — Борис кивнул, — в ведической…

— Бога ради, только не надо лекций по сакральной медицине! И без того уже голова кругом идет! Вы бы лучше подумали о том, что мы будем делать, когда кончится бензин! У любого бака есть дно… Что мы будем делать, когда заглохнем посреди этого дурацкого леса?! Надо ко всему подготовиться заранее, а не рассуждать о драгоценных камешках! — резко сказала Ольга Харченко, докуривая очередную сигарету. В отличие от остальных она не ходила курить в конец салона, чтобы не сильно беспокоить немногочисленных некурящих, а дымила, не сходя со своего места, из-за чего у нее с Рощиной уже произошло несколько стычек, и они уже были недалеки от того, что-бы вцепиться друг другу в волосы.

Слушая ее холодный голос, четко, без истеричных взвизгов выговаривавший каждое слово, Алина вздрогнула, представив, каково приходится ее подчиненным. А потом нахмурилась.

Как странно. Если не считать шофера и мальчишки (который, уткнувшийся в свои наушники, вообще не пожелал ни с кем ни о чем разговаривать, удовлетворив любопытство остальных пассажиров тремя словами: «Леха, учусь, отстаньте»), в автобусе собрались вполне благополучные люди. Устроенные люди. Люди, которые вполне могли бы себе позволить нечто иное — никак не старенький подтекающий автобус.

Я был в своем автобусе, но теперь, почему-то, я веду этот!..

Люди, которые не помнят друг друга. И не помнят старенький подтекающий автобус.

— …я не заметил…

— … я никогда не смотрю…

— … на автопилоте пришел…

— … я не помню…

— … может и видела, но на ту минуту у меня были дела поважнее…

— … я бы сразу обратил внимание…

И почему вы думаете, что тогда в автобусе были именно вы?!

Билеты без даты и времени отправления. Разные города. Печатная вязь. Деревья. Кому понадобилось все так запутать? И для чего? Хотя, может быть…

— Перестаньте вы смолить каждые пять минут, уже дышать нечем! Я и так простужена… я могу голос потерять! У меня завтра запись начинается! — раздраженно сказала Кристина, оглаживая большим пальцем ограненный кабошоном тигровый глаз в своем перстне.

— Голос?! — Ольга презрительно хмыкнула. — Голос на сегодня как раз не обязателен, главное — длинные ноги, приличная грудь и минимум одежды, если, конечно, вы — не мужчина, хотя и…

— Я не спрашиваю ваше мнение! — огрызнулась Кристина. — Я просто прошу вас курить поменьше!

Харченко ничего не ответила — отвернулась к окну, продолжая демонстративно дымить. Кристина не менее демонстративно закашлялась, после чего начала что-то втолковывать Борису. Тот устало кивал.

Алина чуть повернулась, так, чтобы по возможности видеть всех пассажиров, и лицо ее вдруг стало очень усталым. Мокрый берет она давно сняла, влажные рыжие кудри сбились, спутались и, наверное, выглядели смешно, но расчесывать их не хотелось. Может быть, скоро опять придется выходить под дождь…

Ее взгляд упал на Алексея. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла и смотрел перед собой пустыми, ничего не выражающими глазами. Почувствовав чужое внимание, он слегка подобрался, покосился в ее сторону, потом быстро и воровато глянул кудато вперед, а в следующий момент его глаза снова стали пустыми, но теперь в этой пустоте было что-то неестественное. Алина была готова поклясться, что знает, на кого он смотрел, да и угадать это было нетрудно — только одному из всех пассажиров могла предназначаться мелькнувшая среди этой пустоты вспышка холодной ярости.

Сколько времени прошло с тех пор, как все они начали обращать друг на друга внимание? Часа три? Или два с половиной. Не так много, во всяком случае. А она уже побаивается Алексея и Виталия, Алексей готов вцепиться тому же Виталию в горло, между Харченко и Рощиной установилась вполне отчетливая неприязнь… А что будет, когда пройдет шесть часов? Или двадцать? Где гарантия, что они все не передерутся между собой, как пауки в банке?

Алина закрыла глаза и позволила назойливому беспокойству о ресторанчике заполнить все свое сознание. Сейчас эти мысли, теплые образы, почти слышимый плеск воды и почти осязаемые запахи кухни даже успокаивали. Особенно, если не смотреть на оконное стекло, не наблюдать за бесконечным бегом бесконечных дождевых капель и не видеть, как встряхивают листьями деревья, которым не положено быть вместе.

* * *

Ближе к концу четвертого часа все, если не считать задремавшей Светы, успели окончательно запутаться в версиях — от реальных и вполне невинных до самых фантастических. Дорога попрежнему оставалась пустынной — ни одной машины на ней так и не появилось, и автобус одиноко катил сквозь непрекращающийся дождь. Вдобавок, где-то за низкими толстобрюхими тучами начало угрожающе погромыхивать, словно там ворчал, просыпаясь, неведомый сердитый великан. В открытые форточки врывался резкий запах озона. Марина попросила Петра Алексеевича включить свет, и тот беспрекословно подчинился. Теперь пассажиры больше не прятались в тенях, но и тревога и на лицах, и в глазах была освещена самым безжалостным образом.

— Ни хибарки, ни машинки, — кисло сказал Олег, поглядывая в окно на сплошную стену мокрых деревьев. — Хоть бы на велосипеде кто проехал, что ли! Али просто бегом пробежал. Не знал я, что в отечестве есть настолько обширные необитаемые территории.

— Если мы до сих пор еще в отечестве, — вполне серьезно заметил Жора, чья голова почти полностью возвышалась над спинкой кресла. — Ни по природе, ни по климату ничего не понять.

— Смотря, откуда нас везут и как на самом деле давно, — Ольга осторожно массировала затекшее колено. — Если нас действительно усыпили, как тут некоторые считают…

— Глупости все это! — уже в который раз возмутилась Марина. — Кому бы такое понадобилось?! Наверняка скоро все очень просто объяснится само собой.

— Правда? — скептически осведомилась Ольга. — Может, уточните, как скоро? Вы не заметили — это «скоро» длится уже довольно долго! Вспомните про билеты, про табличку, про все эти странности с автобусом, если верить нашему многоуважаемому шоферу, про то, что мы черт знает где находимся!.. У вас весь ум в волосы ушел?!

Прежде, чем Рощина успела достойно ответить, Виталий встал и, обернувшись, произнес с ледяной вежливостью:

— Брейк, дамы. Рассуждать рассуждайте, но на личности не переходите. Еще кошачьих свалок тут не хватало! Не накаляйте обстановку, она и без то-го паршивая, и не забывайте, что помимо вас здесь еще есть люди, которые тоже могут переживать. Вы, надеюсь, девушки умные, сообразительные и свои разборки тормознете до развязки. Верно?

На последнем слове в его голосе прозвучала легкая угроза, но в противоречие ей на губах появилась неопределенная улыбка, и адресована она была Рощиной. Та, чуть порозовев, сердито передернула плечами и отвернулась.

— А вам не кажется, что вас это совершенно не касается?! — сказала Харченко враждебно, но за этой враждебностью промелькнула некая заинтересованность. — Мы как-нибудь без вас разберемся.

— Без меня не получится, — улыбка Виталия стала иной, — так что лучше не разбирайтесь. Иначе вас придется успокаивать.

— Мы уже видели, какими методами вы успокаиваете! — неожиданно подала голос Алина, попытавшись встать, но Олег удержал ее за руку. — Их вы тоже чуток придушите для поднятия дисциплины?!

Виталий ничего не ответил, только усмехнулся и сел на свое место. Закинув руку за голову, он закрыл глаза. Толстые звенья его серебряной цепи тускло поблескивали в неярком свете автобусных ламп.

— Зря ты так, — негромко прогудел рядом Жора.

— Если бы! — иронично отозвался Виталий, не открывая глаз. — Ты когда-нибудь видел, как искры или окурок попадают на сухую солому? Огня-то всего ничего, такая малость… а солома вспыхивает и сгорает мгновенно — ахнуть не успеешь.

— Это ты к чему? — спросил Вершинин недоуменно, пытаясь поудобней устроиться в кресле.

— Это я к тому, старик, что солома — это мы, полный автобус соломы, и с каждой минутой она становится все суше.

— Но искры можно и залить, — Жора потер лоб. — Не обязательно их давить.

— Мне некогда бежать за водой. Да и некуда.

— Зачем же бежать за водой? — лицо Жоры стало настолько невинным, на-сколько это было возможно при его тяжелых и резких чертах. — Всегда можно использовать ту, что под рукой.

Виталий, приоткрыв один глаз, посмотрел на него, и оба неожиданно разразились громким хохотом, звонко хлопнули друг друга по ладоням — так просто, словно были знакомы не один год, после чего каждый погрузился в свои мысли.

— Надо же, смеяться умеет, — Алина несильно шлепнула Кривцова по пальцам, все еще сжимавшим ее предплечье. — Ты уже можешь меня отпустить.

— Могу. Но не хочу, — Олег улыбнулся чуть кривоватой улыбкой, но увидев, что в глазах Алины явственно заштормило, отдернул руку, точно обжегся, заслонился раскрытыми ладонями и запищал: — Ой, не бейте, тетенька, не буду больше, век воли не видать!

Она фыркнула, но, увидев, что к их креслам идет Борис, поспешно убрала улыбку с лица. Лифман остановился возле них, и Олег приветственно приподнял на голове свою кепку.

— Славная нынче погодка!

— Да уж, — Борис наклонился и заговорил смущенным и в то же время заговорщическим шепотом: — Алина, я попросил водителя ненадолго притормозить. Вы не могли бы посмотреть… посмотреть на деревья? Они… все такие же?

Алина взглянула на него удивленно. Олег-таки уговорил ее рассказать про странный лес всем остальным, но это мало кого заинтересовало, и тот же самый Лифман обронил: «Да мало ли кто где что посадит, мало ли где что вырастет».

— Я все время на них смотрю, — хмуро сказала она. — Они не меняются.

— А вы не можете ошибаться?

— Нет. Хотя хотела бы, — Алина отвернулась, уже в который раз рассматривая плывущие мимо мокрые стволы и кроны. Она уже почти ненавидела их. Тополя… то здесь, то там — огромные тополя-свечи, как у них в Волжанске — почти до самого неба.

— Каштан — видели только что? — Борис печально вздохнул. — Вам не доводилось бывать в Киеве? У нас там такие каштаны… так цвели…

— Вы так говорите, будто мы прямиком на тот свет едем, — насмешливо произнес Кривцов, но на этот раз его насмешка была холодной. Борис рассеянно пожал плечами.

— Кто знает, — неожиданно сказал он и ушел. Олег покачал головой и сквозь зубы процедил одно из тех слов, которые обычно не употребляют в приличном обществе, потом вдруг чуть подтолкнул Алину плечом и провозгласил на весь автобус:

— А может, мы в другом измерении, а?!

— Потрясающая версия! — Ольга презрительно фыркнула. — Наверное, вы очень долго над ней думали.

— А что?! — неожиданно сказала Кристина, кутаясь в свой джангл. — Я когда-то читала одну книгу…

— Неужели, — негромко пробормотала Харченко, пытаясь рассмотреть свое отражение в солнечных очках. Мокрый френч она повесила на одно из кресел, оставшись в коротком темно-красном шерстяном платье.

— … там люди летели в самолете… Ну, они, короче, заснули… некоторые, а потом, когда проснулись, увидели, что попали… ну, не сразу увидели, а потом, когда приземлились, что попали в другое измерение. А те, которые в самолете тогда не спали, исчезли — только, короче, остались всякие их вещи — часы, кольца, зубы золотые, протезы… — Кристина начала разглядывать свои расписные ногти с таким вниманием, будто в них была врисована по меньшей мере часть прочитанной книги. — А вдруг нас было гораздо больше, а мы про это не знаем? Не помню, как книжка называлась… Там еще такие… с зубами… все съедали.

— «Лангольеры», — сонно сказал Жора, не оборачиваясь. — Я читал в детстве. Занятная вещь… в отличие от версии.

Кристина сердито покраснела и пожала плечами.

— Я просто так сказала. Просто вспомнила книгу.

— Ну, в одном девушка права, — Олег глубокомысленно потер кончик носа, — и я уже это говорил. Нас слишком мало. Для такого… господи, уж не знаю, как правильно сказать… таких крупных рейсов… слишком мало.

Он натянул кепку на нос и из-под нее внимательно взглянул на водителя. Тот даже со спины казался растерянным и подавленным… но было ли так на самом деле? Под растерянностью и подавленностью могло прятаться все что угодно. Кривцов был реалистом и не верил ни в бога, ни в черта, ни в преображающиеся автобусы. Болен ли был Петр Алексеевич, пьян или лгал, преследуя какие-то свои определенные цели, — это его волновало в самую последнюю очередь. Важнее были последствия, и поскольку Петр Алексеевич в первую очередь мог быть источником самых разнообразных неприятностей, Олег не спускал с него глаз и прекрасно понимал, что Виталий и здоровяк Жора сели точнехонько за спиной водителя совсем не случайно.

— О, Господи! — Борис меланхолично вздохнул. — Да что толку от ваших версий, все равно ведь этим ничего не изменишь. Только аппетит разыгрался. Ни у кого больше не найдется что-нибудь пожевать?

— Потерпите, вы совсем недавно жевали, — сказал Жора. — Нам нужно беречь оставшуюся еду, потому что…

Он осекся, но было уже поздно — часть пассажиров снова начала испуганно переглядываться. Губы Кристины задрожали, и она сникла в своем кресле. Потускневший, невидящий взгляд Алины уплыл кудато в глубь салона, пальцы Марины начали нервно теребить край свитера, растягивая вязку. Лифман взглянул в окно с почти звериной тоской.

— Все льет и льет, — пробормотал он. — Бесконечно…

Его не услышал никто, кроме Кристины, и она поникла еще больше — в голосе Бориса ей послышался некий удар гонга, отзвук судьбы. Ее пальцы, приняв решение без ее участия, пробрались за вырез кофточки и намертво вцепились в висевшие на шее оба креста.

— А что, все правильно, — Ольга развернулась, выставив в проход изящно скрещенные ноги. — Надо реально смотреть на вещи. Неизвестно, сколько мы будем ехать по этой глуши, а еда, как и бензин, не бесконечны. Поэтому лучше сейчас разделить еду поровну, а потом уж пусть каждый распоряжается своей долей, как захочет, — по-моему, это было бы вполне разумно.

— Разумно, вы правы. Но, как я понял, из всех нас еда есть только у Светланы, — вдруг произнес Алексей, отрываясь от своего телефона, и некоторые из пассажиров, успевшие подзабыть о его существовании, вздрогнули.

— Ну и что? — Ольга искренне удивилась, при этом даже не взглянув на крепко спящую Бережную, которая съежилась в кресле, смешно морща нос во сне и крепко обхватив себя руками — то ли от холода, то ли от страха потерять саму себя, пока ее сознание блуждает где-то далеко. — Значит, ей придется поделиться с нами. Она ведь уже сделала это раньше, так что не думаю, что откажет теперь.

Алина медленно повернула голову и посмотрела на Ольгу так, словно увидела впервые. Ее веки чуть опустились, и изумрудный блеск глаз под ними стал тусклым и холодным.

— Будь вы на ее месте, вы вряд ли бы поделились с нами.

Ольга усмехнулась ей с некой уютной снисходительностью — так усмехаются люди в своей теплой комнате, глядя сквозь оконное стекло на бегущих под ливнем прохожих.

— Ты права, милая. Но я не на ее месте.

На секунду в автобусе повисло неловкое молчание, рассеченное двумя холодными и изучающими женскими взглядами. Алина отвернулась первой, мысленно с удивлением разглядывая столь неожиданно вспыхнувший в ней гнев. Она считала себя человеком достаточно добродушным, предпочитающим скорее отшутиться, чем лезть в драку, но сейчас была почти готова вцепиться Харченко ногтями в физиономию и с величайшим наслаждением располосовать ее. То ли Ольга так действовала на людей, то ли обстоятельства начали потихоньку пережевывать ее, Алинину, психику… в любом случае, ничего хорошего в этом не было. Алина сжала зубы, начала свой гнев удушать и удушила, после чего повернула голову и увидела, что за это время Виталий успел встать и теперь стоит неподалеку от кресла Бережной, поглядывая то на Ольгу, то на нее с потаенным подозрением экзаменатора, выглядывающего у студентов шпаргалки. Не человек — цербер!

— Давайте уж потом с едой разберемся, — предложил Борис почти жалобно, явно жалея, что вообще завел этот разговор. — Потом, когда все проснутся, успокоятся… грызни этой не будет… Нам сейчас главное автобус… Такой жуткий запах — может, у него что-то в двигателе горит? Или это такие выхлопные газы…

— Это не выхлопные газы, это горят тормозные колодки, — авторитетно сообщил Кривцов и зевнул. — Не страшно.

— Вы уверены?

— Естественно, — сказал Олег с нескрываемым презрением к тому, кто не знает столь простых вещей. — Слушайте, люди, скучно-то как, елки! Перестаньте киснуть, так только хуже будет! Может кто расскажет чего-нибудь увлекательное, а то что я тут должен один, как Шахерезада?!.. Если…

Остальные слова Олега потерялись в громком коротком вскрике, полном ужаса и боли, страдающем, отчаянном и такой странной, почти потусторонней тоски, что никто сразу и не понял, что родился и замер он на побелевших губах Светы Бережной, которая уже не спала, а сидела в своем кресле, выпрямившись и вытянув шею так, словно пыталась что-то разглядеть в ветровое стекло автобуса. Сидевшая рядом Марина, отпрянувшая от неожиданности к окну, испуганно смотрела, как перекатываются на ее скулах желваки, бешено и мелко-мелко, по-собачьи, раздуваются ноздри. Распахнутые до предела глаза Светы смотрели в никуда — остекленевшие, неживые.

— Ты что? — от волнения голос Рощиной превратился в малоразборчивый писк.

Этот звук вывел Свету из ступора. Все ее мышцы словно оттаяли, она оползла в кресле, став удивительно маленькой и зарыдала, крепко вжимая в лицо ладони. Плач был громким, перемежающимся с иканием и стуком зубов, то и дело переходящим в истерический хохот. Бережную трясло, и ее голова с негромким глуховатым звуком билась о спинку кресла.

— Ну, Света, успокойся, просто кошмар… — Марина попыталась утешающе ее обнять, но Света с неожиданной силой вырвалась. Ее ладони спрыгнули с лица и начали суматошно охлопывать тело, точно пытались потушить невидимый пожар. Карие глаза яростно сверкали.

— Я не такая… — сипло бормотала она, — … не такая…

Часть пассажиров уже столпилась возле них, и Олег, качая головой, громко сетовал об истраченном коньяке, который бы сейчас очень пригодился.

— Дайте ей по лицу! — сказала Ольга, перевешиваясь через спинку своего кресла. — Это всегда помогает!

— Отойдите, — хмуро приказал Виталий остальным, опускаясь на корточки возле кресла Светы, и Марина, все еще безуспешно пытавшаяся успокоить соседку, инстинктивно рванула дрожащую Бережную к себе.

— Не трогайте ее! Вы ненормальный!

— Света, — произнес Виталий, не обращая на Марину ни малейшего внимания. Его руки метнулись и ловко поймали Свету за прыгающие запястья, сжали. — Светочка.

Марина удивленно замерла, застыла и Алина, которая уже наклонилась, чтобы оттолкнуть Виталия от кресла. Обе смотрели на его пальцы, которые несколько раз скользнули по запястьям Светы к ладоням и обратно, потом окончательно перебрались на ладони, разминая их в каких-то одному ему известных точках. Он повторял имя Бережной, словно некое заклинание, и его негромкий голос казался очень сильным и в то же время звучал с особой завораживающей бархатистостью. Света затихла, глядя на Виталия изумленным детским взглядом.

— А ты… — начал было Жора, но ладонь Виталия взлетела в воздух в повелительном жесте, останавливая его, потом коснулась шеи Светы за углом челюсти. Чуткие пальцы и там отыскали какую-то точку, поиграли с ней, затем самыми кончиками пробежали по левой щеке Светы — от правого уголка губ к виску и обратно, и Света чуть поежилась от приятно-щекочущего ощущения.

— Ш-ш-ш, — Виталий легонько стукнул ее указательным пальцем по кончику носа и чуть улыбнулся. — Все. Все?

Света молча покивала, прислушиваясь к чему-то внутри себя, потом тоже улыбнулась, расслабленно откидываясь на спинку кресла.

— Спасибо.

— Эффектно, — заметил Олег с нескрываемым восхищением. — Слушай, а нельзя и мне такое сделать? Наверное, чертовски приятно — Светик наш прямо неземным светом засветился.

— А, иди ты! — беззлобно и необидно бросил Виталий, достал сигарету и направился в конец салона. Остальные снова обступили, насколько это позволяла ширина прохода, кресло, вопросительно глядя на Бережную, вытиравшую слезы тыльной стороной ладони. Ужас исчез с ее лица бесследно, и только в глубине глаз притаилась уже угасающая странная безысходная тоска.

— Так что случилось, прелестное дитя? — участливо спросил Олег у Светиных ног, завлекательно обтянутых тонкими черными брюками. — Что ж за такой жуткий кошмар тебе приснился?

Алина, наклонившись, положила ладонь на локоть Светы, и на этот раз та не стала вырываться — напротив, вцепилась одной рукой в ее запястье, а другой — в плечо Марины и жарко, сбивчиво зашептала:

— Этот водитель… что вы о нем знаете… вы ведь не знаете, кто он на самом деле… он ведь может притворяться… врет нам… куда он нас везет?.. куда?.. может, к каким-нибудь чеченцам… вы забыли, что они постоянно людей похищают… потом выкуп требуют… вам не приходило это в голову… кто он такой, этот Петр Алексеевич… он врет нам… врет!.. это он все устроил… он…

Олег встряхнул ее за плечо, и она, подавившись словами, замолчала.

— Тихо, тихо… Версия не лишена здравого смысла, но лишена вероятности. Кроме того, Петр Алексеич сам перепуган до усрачки… простите, дамы, — Кривцов неодобрительно покачал головой в адрес самого себя. — В любом случае, это не твоя забота. Значит, тебе привиделся наш водила при полном боевом комплекте и в окружении зверских кавказских рож?

Света медленно покачала головой.

— Не скажу, — произнесла она, подумав, потом повернулась к Марине. — Тебе скажу. И тебе, — Света поймала ускользавшую руку начавшей выпрямляться Алины. — Вам скажу. А вы уйдите, пожалуйста.

Олег пожал плечами.

— Ну-ну, мрак покрытый тайной, — пробурчал он слегка обиженно и направился к своему креслу. Света поманила девушек, чтобы они наклонились к ней и тихо сказала:

— Мне снилось… Так странно, глупо даже… Я не могу сказать точно, но мне показалось, что это был не сон… Мне стало так страшно… и когда я проснулась, то мне вдруг показалось, что я действительно не такая, что я на самом деле какая-то уродина, жирная, страшная… Что нет у меня никакой пиццерии, и живу я в какой-то халабуде!.. Жирная, страшная…А я красивая!.. — ее ладони вновь судорожно запрыгали по лицу и по телу. — Я ведь красивая?!

— Ну конечно, — Алина начала приглаживать ее растрепавшиеся волосы. — Ты замечательная. А это просто глупый сон. Забудь про него — и все.

— Но это было так реально… — Света зябко обхватила себя руками. — Я чувствовала свое огромное тело, было так тяжело дышать… у меня была одышка… я с трудом ходила… и мне… мне так не хотелось, чтобы наступало завтра…

— И все-таки это был сон, — Марина наклонилась и обняла Свету, наполовину утопив ее в своих роскошных волосах. — Переутомление, нервы… У тебя славная фигурка и замечательное личико, так что не забивай голову всякими глупостями. Все хорошо, ты здесь, с нами.

— Утешила! — с кислой улыбкой сказала Бережная, и все трое рассмеялись — негромко, но от души.

Смеясь, Алина невольно вспомнила, как совсем недавно наблюдала за Бережной, когда та бегала по салону, раздавая пирожки и орешки. Света была ладной, спортивной, но что-то в этой спортивности казалось немного неправильным. Она словно не привыкла к своей фигуре и не знала толком, как обращаться со своим телом, словно с платьем нового непривычного фасона, и в ее движениях проглядывала с трудом скрываемая неуклюжесть, особенно в том, как она бочком, сжимаясь, пробиралась между креслами, хотя могла и так пройти совершенно свободно. Скорее всего, совсем недавно она была очень полной и похудела настолько быстро, что еще не успела этого осознать. Наверное, какая-то особенная диета, а вследствие ее — разнообразные особенные сны.

Отсмеявшись, Алина пошла в конец салона, чтобы выкурить сигарету и увидела, что Виталий еще стоит у открытой форточки — она совсем о нем забыла. Поворачивать назад было поздно — он уже заметил ее и теперь рассеянно наблюдал, как она идет между креслами. Алина отвернулась от него, пробралась к окошку на противоположной стороне и закурила, щурясь от летящих ей в лицо дождевых капель.

Дорога слегка повернула, и автобус качнулся, вписываясь в поворот. Алина, не сводя глаз с мокрого стекла, ухватилась одной рукой за спинку кресла и вдруг, ни с того, ни с сего, ощутила странную пустоту, словно оказалась в другой реальности, где не было у нее ни ресторана, ничего и никого, да и сама она была…

Была кем?

Она нервно дернула головой и провела ладонью по лицу, словно стирая невидимую паутину. Наваждение исчезло, но страх остался — тупой, болезненный.

…когда я проснулась, то мне вдруг показалось, что я действительно не такая…

Это еще что — коллективное сумасшествие?!

— Вам плохо?

Вздрогнув, Алина дернулась назад, стукнувшись о ручку кресла. Дымящаяся сигарета, как живая, выпрыгнула из ее пальцев и по широкой дуге устремилась было на пол, но была ловко подхвачена чужими пальцами и вручена девушке целой и невредимой.

— Спасибо, — сказала она с плохо скрытой досадой. — А с чего вы взяли, что мне плохо?

— Вы побледнели, — Виталий взглянул мимо нее в окно, хмуро отметив, что уже начинаются сумерки. — И у вас стало такое испуганное лицо… Что-то увидели?

— Да нет, — Алина нерешительно посмотрела на сигарету, потом затянулась. — Скорее… почувствовала. Нервы, наверное… Скажите, а у вас не было… такого странного ощущения… словно вы — вовсе и не вы?

Воробьев усмехнулся — не без издевки, но его взгляд успел-таки машинально метнуться к собственной правой руке и тут же скакнуть обратно на веснушчатое лицо собеседницы.

— Не было. Почему вы спрашиваете?

Она раздраженно пожала плечами.

— Просто… А вы не знаете — существует ли какой-то… ну, не знаю, газ что ли, чтобы людей с ума сводить?

— Возможно. Человек весьма изобретателен в способах истребления себе подобных. Думаете, нам в автобус подпустили нечто такое?

— Я думаю, что вы мне соврали, — с неожиданной серьезностью сказала Алина, глядя на него в упор. — Не знаю, почему, но вы мне врете. Вот, что я думаю.

Она выбросила недокуренную сигарету, выбралась в проход между креслами и очень быстро пошла в начало салона. Виталий посмотрел ей вслед, потом автобус снова качнулся, и он бросил взгляд в окно. Потом быстро прошел к водительскому креслу и, оперевшись о него одной рукой, некоторое время вдумчиво изучал дорогу через ветровое стекло, после чего вернулся на свое место, где его встретил сокрушенный взгляд Жоры.

— На похороны я уже точно не попаду, — печально сказал он. — Плохо. Мать расстроится.

— Похороны? — осторожно переспросил Виталий. Жора кивнул.

— Да. Брат. Прибили по пьяни. Ну… мы, видишь ли, никогда особо и не ладили, так что… — он философски пожал плечами. — Мать очень просила приехать. Брат все-таки… — в глазах Вершинина вдруг блеснула колючая злость. — Мстит мне братец. Даже после смерти. Если б не он, я б в этом автобусе не оказался!

— Ты это брось! — резковато сказал Виталий, потирая затылок и глядя в окно. — Здесь пять баб, у одной уже истерика была… если и мы еще раскисать начнем — все, хана! А тебя это в особенности касается.

— Почему именно меня? — хмуро осведомился Жора, подбираясь в кресле. Виталий улыбнулся.

— Коню понятно! Ты из нас самый внушительный и на женщин должен действовать успокаивающе, они, в большинстве своем, считают, что пока находятся в обществе такого титана, с ними ничего, хуже насморка, не приключится, — он подмигнул Жоре. — Женская психология, старик!

— А ты, что ли, психолог? — спросил Жора с внезапным подозрением.

— Упаси боже! — Виталий снова принялся смотреть в окно. — Слушай, тебе не кажется, что мы уже какое-то время едем не прямо, а по спирали?

— Да, — приглядевшись, деловито подтвердил Жора. — Это плохо?

— А хрен его разберет! — Виталий раздраженно потер исцарапанные пальцы. — Все плохо, уж не знаю, что и хуже. Может, скоро и приедем кудато. Ночь скоро, а бензин на исходе — вот, что особенно плохо, старик.

Жора привстал и поверх спинки кресла посмотрел на Свету, которая, уже совершенно успокоившись, вместе Мариной тщательно изучала содержимое ее косметички.

— Чеченцы, а? — пробормотал он, опускаясь. — Ты допускаешь такое?

— Я допускаю все. Когда ни хрена не ясно, все, что угодно, можно допустить, — Виталий взглянул на часы. Жора потянулся и отчаянно зевнул.

— Мудры изречения ваши. А ты знаешь, с какой-то стороны даже и повезло. Пять девушек — и все как на подбор. Особенно блондинка. Тебе как?

— Сейчас — никак! — Воробьев вдруг рассвирепел. — Ты лучше думай, как лучше подготовиться к окончанию нашей прогулки, которое может быть самым неожиданным… и как бы этих девушек, всех как на подбор, не пришлось вскорости из-под чужих жоп выручать! С ситуацией надо разобраться, а потом уже бегать с дымящимся наперевес!

Жора добродушно хмыкнул, нисколько не обидевшись.

— Нет в тебе никакой романтики, Виталя. Никакого, так сказать, душевно-лирического трепета. Приземленная ты субстанция!

— Чего? — хмуро переспросил Виталий, потом поднял голову и, взглянув в лобовое стекло, прокатил по всему салону слово, обычно не употребляемое в культурном обществе. От причудливо перемешанных в нем эмоций слово прозвучало протяжно, мелодично и даже довольно красиво.

Метрах в ста впереди асфальтовая трасса резко обрывалась. Странный лес приветливо расступался, давая место большой поляне, и на этой поляне возвышался внушительных размеров трехэтажный особняк — чудесное видение с арками, балкончиками, экседрами, тройными окнами и четырехскатной крышей, ухоженным садом и сплетением мокрых дорожек, выложенных яркой цветной плиткой. Особняк казался пустынным и нереальным и выглядел здесь совершенно нелепо — настолько нелепо, что Виталий не выдержал и оглянулся, желая убедиться, что не он один его видит. Но, судя по вытянутым шеям и широко раскрытым, остекленевшим от удивления глазам прочих, особняк действительно стоял на том самом месте.

В тот же момент автобус, словно обрадовавшись вместе со всеми, чихнул, задребезжал всеми составными частями и, проехав еще метров десять, облегченно заглох.

— Все, абзац! — констатировал Петр Алексеевич, облокачиваясь на руль всем телом. — Бензин кончился.

— И дорога тоже, — прогудел Вершинин, вставая и упираясь головой в полку.

За особняком, округло огораживая поляну, насколько хватало глаз, сплошной стеной стоял лес, желто-зеленый, мокрый и хмурый. Деревья росли настолько плотно, что не только проехать, но и пройти между ними почти не представлялось возможным — даже с такого расстояния было видно, что между ними придется протискиваться, и у мгновенно осознавшей это Алины вырвался жалобный звук, похожий на короткое рыдание.

— Это как же так? — прошептала Марина. Алексей дернул головой, словно пытался кого-то боднуть, и саданул ладонью по спинке кресла.

— Приехали!!!

— Надо было тогда назад повернуть! — визгливо закричала Ольга. — Надо было тогда…

— Вы все были за то, чтобы ехать вперед! — перебил ее Петр Алексеевич, вскакивая. — Вы все так решили! Чего ты теперь на меня орешь?!

— Это ты во всем виноват! Завез нас хрен знает куда! И чего теперь делать?!..

— Не верещать! — сказал Виталий, не отводя глаз от особняка. — Не мутить нервы остальным. Сядь и закрой рот, иначе я тебе его закрою, сука!

Его голос прозвучал негромко и обыденно, точно Виталий рассуждал о погоде, но услышали все, и в автобусе повисла шокированная тишина. Побелевшее лицо Ольги дернулось, она сделала хриплый жадный вдох, словно у нее неожиданно кончился воздух, беззвучно шевельнула губами и опустилась в кресло, глядя в затылок Виталию суженными глазами.

— Ну, вы вообще уже!.. — возмутился Борис. Алексей улыбнулся, изучая ребро своей ладони.

— Значит, все это время мы ехали сюда, — пробормотал Олег, подходя к Воробьеву и вместе с ним вдумчиво изучая особняк. — Как это получается, что такая серьезная трасса ведет всего-навсего к какой-то хижине?! Как такое может быть?! Слышь ты, красавец, — он пихнул водителя локтем. — Это что такое?

— Откуда мне знать?! — хмуро ответил Петр Алексеевич. — Может, мы сможем оттуда позвонить? И нам, наконец, скажут, куда нас все-таки занесло?

— Если там кто-то есть, — пробормотал Олег. — Мне кажется, он пустой.

— Вот сейчас и проверим, — Виталий нажал на рычаг, и дверь автобуса с шипением открылась, впустив в салон холодную свежесть и запах дождя. — Все равно выбирать не из чего. Автобус дальше не идет.

Остальные пассажиры начали было выбираться в проход, но Виталий отрицательно махнул рукой.

— Нет, нет, не все сразу. Сначала я схожу и… — он обмахнул взглядом салон, — Жора, посмотрим, что и как. Неизвестно, что это за дом и что там за люди.

— Я тоже пойду, — вдруг сказала Алина, глубже натянула мокрый берет и решительно двинулась к двери. Виталий так же решительно перекрыл ей дорогу рукой, но Алина остановилась только тогда, когда почти уткнулась в эту руку подбородком. — И не возражайте! Если в доме кто-то есть, вам быстрей откроют, если с вами будет женщина. При таких обстоятельствах женщина вызывает большее доверие.

— В принципе разумно, — заметил Жора. Виталий раздраженно взглянул на него и убрал руку.

— Если вам охота мокнуть… — он пожал плечами и вышел в дождь. Вершинин двинулся следом, нагнувшись в дверях, чтобы выйти на улицу.

— Возьмите, — Марина протянула Алине свой зонт. — И если что, сразу же бегите в автобус.

Алина молча кивнула и взяла зонт, с легким неудовольствием отметив, что никто больше не попытался ее отговорить. Никто и не смотрел на нее больше — все взгляды вновь приковались к особняку. Она отвернулась и спустилась по ступенькам. Виталий и Жора уже стояли перед автобусом и ждали ее, оглядываясь. Она отметила, что если Жора озирался больше с праздным интересом, то Виталий смотрел внимательно и цепко, словно в уме разбирал пейзаж по деталям, и его взгляд в чем-то казался профессиональным.

— Странное место, — сказал он хмуро. — Очень странное.

— Ну, почему же, — Жора поежился и сунул руки в карманы. — Просто кому-то захотелось уединения.

— Нет ограды, — Виталий пока не двигался с места. — Даже дохленькой решетки нет. А домик выглядит богато. Сколько, интересно, тянет такая вилла?

— На первый взгляд — тысяч восемьсот, это без обстановки и без внутренней отделки. Здесь, наверное, около тысячи квадратных метров. Парадный особняк для истинных любителей роскоши. Мы продали похожий на прошлой неделе.

Все резко повернулись и удивленно взглянули на Алексея, который стоял, заложив руки за спину, и внимательно и оценивающе разглядывал дом. Казалось, Евсигнеева нисколько не заботят ни дождь, щедро поливающий его дорогой костюм, ни откровенно неприязненные взгляды обернувшихся к нему людей.

— Но насчет ограды вы правы. Владельцы таких домов всегда озабочиваются мощной системой защиты. А уединенность вовсе не означает защищенность. Скорее наоборот.

— А может здесь есть защита, просто мы ее не видим, — Жора вытер ладонью мокрое лицо. — Какое-нибудь силовое поле. Или мины.

— Или самострелы. Или голодные львы, автоматически выпускающиеся при виде съедобных нарушителей, — Виталий хмыкнул. — Ладно, пошли. А вы, — он взглянул на Алину, — держите от нас дистанцию метра в два, не меньше. Если что — успеете удрать. Может, вернетесь?

— Нет!

Ответ получился слишком поспешным и прозвучал настолько по-детски упрямо, что Жора не выдержал и рассмеялся. Виталий слегка улыбнулся, отвернувшись.

Хотя всех четверых съедало нетерпение, шли все же медленно и осторожно, не сводя глаз с особняка, стараясь уловить хоть малейшее движение за мокрыми оконными стеклами. За шумом дождя их шаги казались беззвучными, и Алина, представив себя на месте обитателей дома, которые, возможно, сейчас наблюдают, как по дороге молча идут четверо насквозь мокрых людей, настороженно озираясь, подумала вдруг, что сама бы, наверное, нипочем не открыла. Времена гостеприимства к незнакомцам прошли давным-давно, и в таком глухом месте при виде неизвестно откуда взявшихся чужаков думаешь в первую очередь только о плохом. Но почему же и в самом деле им не попадались никакие упреждающие знаки, таблички, ограды? Дом отнюдь не выглядел заброшенным — он был ухоженным и новым.

И очень дорогим.

Идя, она затылком чувствовала внимательные взгляды оставшихся в автобусе, которые, верно, сейчас все столпились возле лобового стекла. Ощущение было не очень приятным, словно по затылку, перебирая холодными лапками, бегало какое-то насекомое.

Вблизи дом оказался еще больше, превратившись в самый настоящий дворец. Мощные стены, сложенные из крупного серого камня, местами обтесанного, местами оставленного в своей природной форме, отчего дом частично и впрямь напоминал старинный замок. Тем сильнее контрастировали с этой замковой тяжеловесностью бесчисленные балкончики и веранды из светлого дерева, легкие, воздушные, с длинными балюстрадами и резными балясинами. Третий этаж, целиком облицованный деревом, и вовсе казался пряничным из-за кружевных наличников и прочих резных изысков. Странную, хоть и привлекательную смесь замка, палаццо и русской избы окружали множество клумб, между которыми причудливо извивались выложенные белыми и красными фигурными плитками дорожки, и увидев эти клумбы, Алина удивленно подняла брови. Цветущие хризантемы, розы и георгины — это было, невзирая на слегка побивший их ливень, не только красиво, но и вполне естественно. Изумительные бархатистые виолы, одни из ее любимых цветов, тоже допускались — со скрипом, но допускались. А вот тюльпаны, гиацинты и тагетесы сейчас цвести никак не могли. И тем не менее, нахально цвели, и даже сквозь холодный осенний дождь Алина чувствовала пьянящий гиацинтовый запах. Это было нелепо.

Так же нелепо, как и деревья.

Она отвернулась от цветов и поспешила к остальным, которые уже стояли перед двенадцатиступенчатой лестницей, ведшей к кирпично-красной двери с тяжелой золотистой ручкой. По обеим сторонам лестницы на каменных перилах возлежали два мраморных льва — сонных, упитанных и выглядящих вполне довольными жизнью. На окнах первого этажа Алина заметила изящные, но кажущиеся достаточно надежными решетки, и это почему-то ее немного успокоило.

— И что теперь? Стучать или звонить? — Жора осторожно дотронулся до морды одного из львов, но Виталий одернул его.

— Ничего не трогай. Звонить… я не вижу звонка. Значит, постучим.

— Нежно и деликатно, — пробормотал Жора.

Тем не менее, никто не двинулся с места. Все продолжали нерешительно стоять перед лестницей и смотреть на закрытую дверь, и дом, казалось, тоже смотрел на них множеством мокрых окон. Смотрел оценивающе и задумчиво — пустить или нет.

— К черту! — наконец сквозь зубы сказал Воробьев и начал подниматься по ступенькам. Алина приподняла зонт, и остальные сгрудились под ним, а когда дверь глухо отозвалась на три коротких удара, вздрогнули — звук оказался неожиданно громким.

Виталий подождал немного, потом постучал еще раз. Дом молчал. Виталий прижал ухо к двери, пытаясь услышать приближающиеся шаги, но изнутри не донеслось ни звука.

— Может, они спят? — предположил Жора и оглянулся туда, где мок под дождем их автобус. На фоне великолепия особняка он казался особенно грязным и убогим.

— Эй! — закричал Алексей, задрав голову. — У нас автобус сломался! Можно от вас позвонить?! Мы заблудились! Эй!

Одинокий крик тут же потерялся среди шлепающих о землю и крышу дома дождевых капель. Виталий снова постучал, на этот раз уже более раздраженно, потом сложил ладони рупором, прижал их к двери и прокричал:

— Хоть скажите где мы! Хоть позвоните сами — вызовите кого-нибудь! Мы не можем уехать!

Дом проигнорировал и эту просьбу. Не дернулась ни одна занавеска, не ожил дверной замок и не зашлепали изнутри чьи-нибудь бегущие ноги. Виталий, уже без всякой деликатности, бухнул по двери обоими кулаками. Дверь охнула, легонько звякнуло стекло в одном из окон, и вновь наступила тишина.

— Совести у людей нет! — Вершинин бесцеремонно хлопнул одного из львов по упитанному мраморному заду и поднял голову, дабы выкрикнуть в закрытые окна свое замечание во все горло, но тут Алина дернула его за рукав.

— Подождите! Тихо!

Виталий обернулся, положив ладонь на дверную ручку. Насквозь мокрый, он сейчас казался особенно раздраженным.

— Что такое?

— Не шумите, — Алина сделала несколько шагов назад, так, чтобы видеть все здание. — Тихо. Послушайте.

Все застыли, напряженно и удивленно вслушиваясь.

Дождь гулко барабанил по крыше, шлепал по дорожкам, листьям и лепесткам цветов, отчего растения недовольно раскачивались туда-сюда. Чуть потряхивала темно-зелеными лапами росшая возле угла дома огромная старая ель, лишь чуть-чуть не дотягивавшая макушкой до края четырехскатной крыши. И все эти шелестящие, шепчущие, неживые звуки были здесь единственными. Тишиной веяло от наглухо запертого особняка — тишиной, недоступным уютом и абсолютной пустотой.

Виталий убрал ладонь с дверной ручки и медленно спустился к остальным, потом повернулся и посмотрел на окна. Да, теперь и он слышал. И чувствовал. Тишина. Никто не наблюдал за ними — настороженно или с любопытством, никто не дышал за этими стенами, за ними не билось ничье сердце. Был только дом и они, мокрые, продрогшие и растерянные. И лес за домом, встающий сплошной, неприступной стеной. Больше, чем конечная.

— Да, там никого нет, — тихо сказал он. — Вот это влипли.

— Может, они в город уехали? — Жора завел руки на затылок и начал машинально отжимать свои великолепные намокшие волосы. Виталий тяжело посмотрел на него.

— Город? А где ты тут видел город? Мы в общей сложности пять часов ехали по этой проклятой дороге — пять часов с того момента, как сообразили, что к чему, и ни развилки, ни хоть самого дохленького грунтового ответвления… и ни единой машины. Триста километров голой трассы, ведущей к одному-единственному дому! И если они действительно в городе, то…

Он замолчал, спохватившись и бросив короткий взгляд на Алину, и та едва сдержалась, чтобы не фыркнуть.

— Прошу вас, продолжайте свою мысль. Биться в истерике не буду, обещаю.

— Вы бы лучше позвали остальных — пусть сами полюбуются, — произнес Виталий кислейшим голосом, и Алина без труда уловила за этой фразой: «А не пошла бы ты…»

— Нет смысла, — оглянувшись, проворковала она. — Они и так сюда идут.

Все обернулись. Действительно, остальные пассажиры уже выбрались из автобуса и бежали к ним, прикрывшись куртками и пакетами. Впереди всех неслась Марина, и ее неприбранные волосы развевались на бегу, словно диковинный плащ. Груди Рощиной лихо подпрыгивали под свитером, и Алина заметила, что ни Жоре, ни Виталию, ни Алексею мрачность только что сделанных выводов не помешала с неприкрытой заинтересованностью наблюдать за этой пляской. Ей стало смешно, и в то же время она почувствовала некоторое раздражение — нашли время!

— Я пока посмотрю вокруг, — Алина повернулась, чтобы уйти, и Виталий тут же отвел взгляд от Марины и предостерегающе сказал:

— Здесь пока лучше не гулять одной. Подождите остальных.

— Знаете, я уже совершеннолетняя и как-нибудь сама разберусь, что мне делать! — буркнула она, изумляясь заслонявшему сейчас все неодолимому желанию как можно сильнее нахамить этому человеку, хотя в данном случае он был абсолютно прав, а это раздражало еще больше.

На губах Виталия появилась недобрая ухмылка. Больше всего ему сейчас хотелось перекинуть рыжую упрямицу через колено и как следует выпороть, невзирая на возраст. Детский сад, ей богу! Ведет себя как несмышленый щенок. Будь она в его школе, он бы быстро отучил ее от подобных замашек!

— Да идите, дело ваше… Насколько я помню, в страшных фильмах именно таких, как вы, первыми и убивают.

— В страшных фильмах именно такие, как вы, и убивают, — Алина снова отвернулась, не заметив, как в глазах Виталия что-то дрогнуло, и выражение их на мгновение стало ошеломленным, как у собаки, мимо которой промчалась и тут же бесследно исчезла кошка, и теперь она пытается понять, была ли кошка на самом деле. Воспоминание осознание? мелькнуло и исчезло, и он даже не успел его ухватить. Но это было связано с его рукой. Каким-то образом это было связано с рукой… Виталий поднял правую ладонь и посмотрел на нее так, словно она вдруг неожиданно стала прозрачной, потом пожал плечами.

Бред!

— Попляшу да попляшу! — сварливо сказал он в спину уходящей девушке и отвернулся к остальным. Алина в ответ только языком щелкнула.

Все же, сразу заходить за угол не стала — отошла от дома на несколько метров и только потом взглянула на торцовую сторону. В этой части участка не было клумб, а тянулся ярко-зеленый газон, расчерченный дорожками — уже выложенными яркой кирпично-красной плиткой, и вдоль дорожек, повторяя их причудливые изгибы, тянулись аккуратно постриженные кусты вейгелы и барбариса. Уж с этими было все в порядке — барбарис, как ему и положено в это время года, усыпан ярко-красными шариками ягод, вейгела давным-давно отцвела и уже начала терять листья. Через равные промежутки рядом с дорожками стояли фонари — вплоть до самого леса — с круглыми плафонами на граненых черных столбиках.

Глядя на мокрые кусты, она вдруг загрустила — вспомнился дед, прививший ей знания и любовь ко всему, что цветет и зеленеет — дед, творивший чудеса на своем крохотном дачном участке, дед, в детстве казавшийся добродушно-грозным божеством деревьев и трав, могущим в равной мере раздавать милости в виде цветов или ягод или молнии в виде шлепков и подзатыльников. Для обозначения всего, что вызывало его наивысшее восхищение, дед всегда почему-то использовал слово «зараза». «Эх ты, какая зараза!» — говорил он, оглядывая особо красивую розу или на славу уродившиеся персики. «Ну, зараза!» — сообщалось маленькой Але с присовокуплением дружеского подергивания за рыжую косичку, и она с удовольствием понимала, что сегодня была особенно хорошей девочкой. Деду бы понравился этот цветник, ведь он мечтал почти о таком же — и цветы, и газоны, и живые изгороди, и узоры из кустов… Однажды он пообещал внучке, что как-нибудь в палисадничке возле дома подберет и высадит цветы или кусты так, чтобы они складывались в ее имя. Но не успел…

Алина отвернулась и неторопливо пошла к следующему углу дома, попутно оглядывая его — уже закралась крамольная мысль отыскать хоть какую-то щелку, лазейку, чтобы проникнуть внутрь и хоть чуть-чуть отогреться. Может быть даже поспать в горизонтальном положении. Мысль о том, что придется вернуться в автобус, вызывала у нее дурноту. Но пока что щелки не находилось — весь первый этаж был наглухо закрыт и зарешечен — дом казался абсолютно неприступным, словно мнительная старая дева.

Завернув за угол, Алина резко остановилась, словно налетела на невидимое препятствие, а потом улыбнулась — совсем не так, как следовало бы улыбаться при таких дождливо-загадочных обстоятельствах.

Если сад-цветник был их с дедом совместной мечтой, то собственный пруд был ее индивидуальной. Габариты ресторанчика не позволили ей устроит в точности такой, какой она хотела. А этот был точно таким, совершенно таким, не маленьким, но и не очень большим, с невысокими, выложенными крупными плитами сланца берегами, засаженными осокой и камышом, заросший кувшинками, по чьим листьям-блюдцам и раскрытым, чуть розоватым цветкам весело шлепали капли, с зарослями пурпурной ивы, клонящей ветви к пузырящейся от дождя воде и с белой беседкой на берегу, заплетенной глицинией. И там должны были быть рыбки — обязательно должны, там, среди листьев кувшинок. И когда она, стуча каблуками по плиткам дорожки, подбежала к берегу и, наклонившись и осторожно разогнав ладонью облетевшие ивовые листья, всмотрелась в пятачок темной воды, убереженной ее зонтом от рябящих ее капель, то там, среди уходящих вниз стеблей действительно сновали яркие рыбки. Она не знала, как они называются, да это и не было важно. Важно то, что они были, и был пруд, и пруд этот почему-то принадлежал не ей. Когда…

— Что это вы тут делаете?

От неожиданности Алина дернулась, поскользнулась и, уронив зонтик и суматошно взмахнув руками, чуть не свалилась в пруд. Да и свалилась бы, не ухвати ее вовремя за предплечье чьи-то крепкие пальцы. Зонтик заколыхался на поверхности пруда среди кувшинок, словно диковинный корабль.

— Осторожней!.. что ж вы такая пугливая?..

Алексей отпустил ее руку, и Алина сделала шаг назад, удивленно наблюдая, как он вылавливает из пруда зонтик. Достав его, он встряхнул им и протянул ей.

— Вот, держите. Нашли что-нибудь интересное?

— Нет, — коротко ответила она, глядя на особняк поверх его плеча.

— Просто осматриваетесь? — Алексей немного нервно одернул промокший пиджак. — Можно постоять с вами?

— Зачем? — ее голос прозвучал откровенно враждебно. Алексей потер ладонь о ладонь, потом сунул их в карманы брюк.

— Просто… я хотел извиниться. За то, что наорал на вас из-за телефона… На самом деле это такие пустяки. Просто я иногда срываюсь — понимаете, работа нервная, постоянно проблемы… да тут еще эта катавасия с автобусом. И дождь этот проклятый!

— Вы не любите дождь? — чуть мягче спросила Алина, стараясь ухватить его взгляд, но Алексей тут же отвел глаза в сторону.

— Вообще плохую погоду не люблю — куда как лучше, когда солнце…

Алина тут же снова насторожилась, ее лицо стало непроницаемо-холодным, и Евсигнеев с досадой понял, что допустил какую-то ошибку. Еще в автобусе он заметил, как она исподтишка изучала его — так и ела зелеными глазищами, точно пыталась вывернуть наизнанку и узнать про него абсолютно все. Но в этих глазах не было выражения простого любопытства — такими глазами заглядывают в паучью нору. А вдруг у нее окажется слишком хорошее зрение, и она увидит то, что не следует? Увидит дождь и то, почему он на самом деле пошел за ней? В последнее время у него появилось много мыслей, и одной из них была та, что всем им, возможно, придется еще очень долго быть вместе.

Подумав об этом, Алексей тут же вспомнил о покушавшихся на квартиру его матери адвентистах, которым сегодня так и не удастся вставить стержень до самого их обожаемого неба, и снова начал свирепеть. «Тупая сука! — хотелось заорать ему. — Я по собственной воле пришел с тобой помириться, и ты должна благодарить… а ты стоишь тут и выкобениваешься, пока мне на голову льет дождь!» Все же он сумел взять себя в руки — даже выражение его лица не изменилось, и все же она, сжимая зонтик обеими руками, отступила назад, вероятно, что-то почувствовав. Алина опасалась его, и с одной стороны это было приятно. Кроме того, чем больше она пугалась, тем сексуальнее становилась.

— Вы хорошо себя чувствуете?

«Как я могу чувствовать себя хорошо, дура?! Как, когда я замерз, дико хочу жрать, на фирме без меня хрен знает что творится, заказы пролетают… Черт бы подрал мамашу и этот автобус! Я бы почувствовал себя лучше, если б дождь кончился! И если бы засадил тебе прямо здесь, а потом утопил в этой луже, потому что мне не нравится, как ты на меня смотришь!»

— Ну… для того, кто вымок и заблудился, не так уж плохо. Особенно рядом с такой девушкой.

Он улыбнулся и заставил себя посмотреть ей в глаза. Капли барабанили по его голове, и Алексею казалось, что они стекают прямиком ему в мозг.

— Девушкой, вот как?! Я-то думала, что всех нас вы зовете «глупыми курицами».

— Слушайте, я просто хочу, чтобы между нами не было никаких разногласий. Мы попали в беду, и свары нам сейчас ни к чему. Я действительно пытаюсь извиниться. В автобусе… я не очень красиво себя вел… Может, пустите под зонт? Меня уже выжимать можно.

— Да пожалуйста, — Алина пожала плечами и приподняла зонт, чтобы он мог подойти. Теперь она снова смотрела на пруд и, казалось, потеряла к Алексею всякий интерес.

«Что, грязные лужи тебе интересней, чем стоящий рядом с тобой мужик?»

— Может, вернемся к остальным? — предложил он, чуть коснувшись ее руки. На этот раз она не отпрянула, а только повернула голову. — Наверное они уже что-то решили.

— Вообще-то, я хотела осмотреть дом…

— Я шел с другой стороны и не нашел ничего, что было бы открыто, — он слегка улыбнулся удивлению в ее глазах. — Да, когда долго едешь и приезжаешь неизвестно куда, то думаешь, прежде всего, о нормальном отдыхе… и чтобы никакой тряски, никакой вони. и никакого дождя

Ладно, нам-то, мужикам, проще. А вот вам должно быть тяжело.

Где-то среди мокрых деревьев закричала какая-то птица — тонко, жалобно, словно испуганный ребенок. Тоскливый звук на мгновение рассек шум дождя и тотчас же затих. Оба подняли головы, вглядываясь в чащу, откуда раздался крик, и только сейчас заметили, как низкое небо наливается темно-синим, как тонут в нем деревья и словно отступают назад, превращаясь в темную, непроницаемую стену, как сгущается воздух. Сквозь дождь мягко и неумолимо приближалась ночь, не обещая ни звезд, ни тепла, ни покоя, но с избытком обещая неизвестность. Неприступный особняк равнодушно ожидал ее прихода, блестя мокрыми окнами.

— Да, пойдемте к остальным, — севшим голосом сказала Алина, чувствуя, как по спине растекается противный холодок страха. Все восхищение этим местом вдруг ушло, и теперь ей было очень не по себе, словно весь мир исчез и остались только этот дом и стерегущий его лес. И ничего и никого больше — на сотни, на тысячи километров.

Она повернулась и пошла прочь — так быстро, что Алексею пришлось догонять ее бегом.

По дороге он предложил ей понести зонтик и взять его под руку.

Алина не отказалась.

* * *

— Постучите еще раз! — Ольга повыше подняла над головой свой френч, с которого текла вода.

— Да сколько можно?! — Жора зло двинул в дверь ногой. — Мы и так уже обстучались! Там никого нет! Здесь нигде никого нет!

— Что же нам теперь делать? — растерянно прошептала Марина. — Бензин кончился, тут не открывают… Что же нам — идти обратно пешком?! Под дождем?! Ночью?!

Она сжалась в нише двери, рядом с Виталием, обхватив себя руками. Мокрые волосы облепили ее плечи и спину, и Марина буквально ощущала, как с каждой секундой они разрушаются, ведь дождевая вода так для них вредна… Ее дивная мягкая теплая кровать и процедуры в «Гебе» теперь казались недостижимой мечтой. Она, привыкшая к комфорту, чистоте и восхищению, теперь оказалась в грязи и холоде, посреди леса, в обществе людей, которые только и делают, что орут друг на друга.

— Идти? — голос Лифмана дрогнул. — Да вы что?.. Во-первых, мы не знаем куда, во-вторых… на ночь глядя.

— Можно попробовать через лес, — Олег подошел к одному из окон и, почти прижавшись носом к решетке, попытался заглянуть в дом, но шторы были задернуты так плотно, что не осталось ни малейшей щелки. — Мы ведь не знаем, что за ним. Но это, опять же, только утром. Ночевать в лесу под дождем мне совершенно неохота — я природу люблю, но не до такой степени.

— Хотите сказать, что мы должны всю ночь провести в автобусе?! В этой развалюхе? — ужаснулась Ольга. — Да я ни за что туда не вернусь!

— А что вы предлагаете? — прокричала Света из экседры, в которую они забились вместе с Кристиной и теперь сидели на скамеечке, прильнув друг к другу, как две сиротки.

— А я ничего предлагать не обязана! — Ольга мотнула головой в сторону Виталия. — Вон, раз уж он решил всеми командовать, пусть он и предлагает! А он пока что ничего не делает!

— Ну, а что вы хотите, чтоб я делал?! Кто вас вообще сюда звал?! Возвращайтесь в автобус, пока мы решаем… еще не хватало, чтоб кто-нибудь воспаление легких схватил! «Скорая» сюда не приедет! — Виталий спустился по ступенькам, подошел к одной из клумб и начал очень внимательно ее разглядывать. — Жора, поди сюда. Кстати, где эта… с красными волосами?

— Я здесь! — оскорбленно крикнула Кристина, выглянув из ниши и тут же спрятавшись обратно. — И у меня не…

— Здесь — и ладно, — Виталий рассеянно отмахнулся, потом начал что-то говорит Жоре, показывая то на клумбу, то водя рукой вокруг. Жора закивал.

— Это мы можем. Завсегда с нашим удовольствием. Может, и вправду сработает. Я могу и залезть…

— Дом обрушишь, — буркнул Виталий. — Я сам.

— А рыжая где? — Ольга оглянулась, только сейчас заметив, что Алины и Алексея нет. — И этот дебил?

Все, кроме Жоры и Виталия, тоже начали оглядываться. До сих пор они не обращали друг на друга особого внимания и не заметили, что кого-то не хватает.

— Пошли погулять, — Виталий повернул голову и криво ухмыльнулся, увидев как раз вышедшую из-за угла пару. — Вон, видать уже нагулялись.

— Надо же, уже под ручку! — Ольга поежилась — вечерний холод начал пробираться сквозь ее тонкое и, к тому же, изрядно намокшее платье. — Быстро же они нашли общий язык! Ну правильно — кто делом занимается, а кто гуляет!..

— Как же вы мне все надоели!.. — пробормотал Виталий — так тихо, что да-же стоявший рядом Жора ничего не разобрал, потом еще раз оглядел всех, особое внимание уделив Петру Алексеевичу, который стоял в сторонке от остальных и, нахохлившись, смотрел на окна второго этажа. Он наверняка думал о том же, о чем и Виталий. Воробьев не сомневался, что уже все об этом думают. Решение, с общественной точки зрения, не очень-то красивое, но другого просто не было. Другое дело, что никто пока что его не предложил, и он прекрасно понимал, что все ждут его предложения. Потом немного повозмущаются, скажут «Ах, как же так можно?!» и якобы вынужденно согласятся — теперь уже со спокойной совестью. С другой стороны, он хорошо понимал и их страх, и их растерянность — городские жители, привыкшие к относительному постоянству вещей, к пусть сложным, но ординарным проблемам, к домам и уличному шуму, здесь, среди тишины, пустоты и неизвестности потерялись. Автобус, пусть и непонятно куда, но все же ехавший, был еще привычным мирком, тесным, но привычным, в нем еще можно было вести себя, как всегда, рассуждать, качать права, вести обыденные разговоры. Но выйдя из автобуса, они оказались в другом мире, и в этом мире почему-то именно он, Виталий, должен был что-то решать. Даже гигант Жора — и тот смотрел на него вопросительно, ожидая инструкций. Меньше других растерялся Кривцов, но этот сразу видно парень тертый, привыкший полагаться только на себя, кроме того, обладающий редкой способностью сохранять бодрость духа в любой ситуации — по крайней мере, до тех пор, пока на него смотрят чьи-то глаза. Прочие же явно раскисли — даже стервозная Харченко поплыла, это заметно, несмотря на ядовитый голос и постоянные замечания. Еще чуть-чуть, и вся женская половина усядется рядком на одну скамейку и будет реветь в голос, и никаких гарантий, что Борис и Петр Алексеевич к ним не присоединятся. Кстати…

— А пацан, что, как самый умный в автобусе остался? — спросил он без особого интереса. — Шли бы и вы к нему.

— Какой пацан? — Олег машинально глянул в сторону автобуса. — А-а, этот меломан… даже не помню, как его зовут. Наверное, сидит там в обнимку со своим плеером. Кристина, вы ведь, кажется, после нас ушли?

— Да. А его зовут Леша, он говорил… Только в автобусе его нет, — Кристина пальцами осторожно разделяла свои слегка подмокшие волосы на пряди.

— А где он тогда? — Виталий нахмурился.

— А он ушел, — безмятежно ответила Логвинова. — Сказал, что не собирается тут с нами всю жизнь торчать и найдет дорогу сам. Взял и ушел. Через лес пошел — я видела.

— И вы его отпустили?! — возмутилась Алина. Она уже вернула зонт Марине и теперь притулилась на скамейке возле Светы и Кристины. Сейчас она развернулась, глядя на нее в упор и поражаясь тому, как в человеке одновременно с растерянностью может сочетаться такая расслабленная безмятежность. — Да как вы могли?!

— А что я должна была делать?! — вяло огрызнулась Кристина. — Связать его? Он же слов не понимает, он же дегенерат какой-то!

— Надо было сразу нас позвать! — пальцы Алины затеребили край пальто и потянули его на голые колени. — Куда он пойдет — лес кругом! Он ведь еще мальчишка!

А позови она — ты бы побежала его останавливать, Аля? Нет, не побежала бы. Потому, что тебе нравится наблюдать, но действовать тебе совсем не нравится.

— А ты кто — его мама?! — Кристина начала тереть пальцами грани обсидиановой пирамидки, которую уже давным-давно извлекла из сумочки и теперь крепко сжимала в руках. — Он совершеннолетний — пусть делает, что хочет!

— Мы, мальчишки, нигде не пропадем! — с задумчивым оптимизмом сказал Олег, сдвигая мокрую кепку на мокрый затылок и глядя в сторону автобуса. — А вдруг ему повезет — добредет до чего-нибудь?

— Это вряд ли, — Виталий бросил взгляд на часы. — Скорее всего он заблудится. Пойду поищу, а ты, Жора, действуй. Куда он пошел?

Кристина неопределенно махнула в сторону деревьев с правой стороны дороги, на мгновение отвернувшись, а когда вновь повернула голову, изумленно моргнула — Виталий исчез, и там, где он только что стоял, теперь хлестали струи дождя, точно Виталий чудесным образом рассыпался на мириады водяных капель. Жора недоуменно хмыкнул, потом, приглядевшись, приметил мелькнувший уже возле автобуса, едва различимый силуэт, который тут же пропал.

— Человек-из-тени, — пробормотал он и, наклонившись, без труда выворотил один из скрепленных цементом камней, которыми была обложена клумба. — И все-таки, он со странностями.

— Он слишком много на себя берет, — крикнул Борис — голос у него был тихий, и ему приходилось кричать, чтобы его услышали за шумом дождя. — Слишком много.

— Ну, ничего, — Олег, проходя мимо, дружески похлопал его по плечу. — За-то вы здорово о драгоценных камнях рассказываете.

Даже сквозь дождь было видно, как возмущенно побагровело лицо Лифмана.

— Намекаете на то, что я ничего не делаю?

— Вы сами это сказали, — кротко заметил Кривцов из-под козырька задорно вздернутой кепки. — Прошу отметить это в протоколе.

— Вы, между прочим, тоже пока героизмом не блистали!

— Да я и не претендую, — спокойно сказал Олег и отвернулся, считая вопрос исчерпанным. — Эй, гражданин Геракл, а куда вы поперли сей снаряд? Я правильно улавливаю?

Жора пробормотал что-то неразборчивое, примериваясь глазами к окнам второго этажа. Олег встал рядом с ним, прищурился и махнул рукой.

— Лучше вот туда, там с решетки можно замечательно уцепиться за карниз и вот за ту штучку, не знаю, как она называется… Интересно, почему они поставили решетки только на первом этаже? Чтобы по ним удобнее было залезть на второй?

Алина, внимательно за ними наблюдавшая, привстала.

— А что вы собираетесь де…

Она не договорила, потому что в тот же момент Жора размахнулся и метнул камень в окно. Тот проломил стекло и вместе с осколками исчез внутри дома в сопровождении такого пронзительного дребезга, что и Жора, и Олег, по старой памяти детства закрутили головами по сторонам, словно в любой момент мог появиться кто-то, жаждущий покарать хулиганов.

— Что вы наделали?! — ахнула Алина, выскочив из ниши. Кристина и Света остались сидеть и только вытянули шеи, стараясь ничего не упустить. Борис картинно всплеснул руками, а Ольга удовлетворенно улыбнулась и ударила ладонью о ладонь, приветствуя удачное попадание. Марина покачала головой, но особого осуждения в этом жесте не было. Алексей внимательно посмотрел на зияющую в стекле огромную дыру, повернулся и быстро зашагал к автобусу. Водитель обеспокоенно посмотрел ему вслед, но тут же отвернулся.

— Мы разбили окно. Правда ужасно? — весело произнес Олег, подходя вплотную к решетке. — А сейчас я сделаю нечто еще более ужасное — я залезу внутрь и открою вам дверь. Кошмар, правда?

— Но ведь это же чужой дом, — Алина, не выдержав, юркнула обратно в нишу. — Мы не можем…

— Еще как можем! — Ольга зло сверкнула глазами. — Вот на улице торчать до рассвета мы не можем! Вы, конечно, можете остаться, коли такая праведница!..

— Цыц, бабье! — прикрикнул Олег с грозным весельем. — На самом деле, ничего жуткого в этом нет. Мы все, насколько я понял, люди при деньгах, и когда хозяева вернуться, просто скинемся и заплатим им за ущерб, вот и все. Положение обязывает. Я прекрасно понимаю ваше возмущение, но выхода другого у нас нет, Аля. Есть, конечно, еще вариант, но он и для здоровья вреден, и словом некрасивым называется. Ох, дай бог, чтоб у них там хоть где-нибудь сигнализация стояла. Чтоб хоть кто-нибудь приехал. Может, он вообще пустой.

— Лучше ждать под крышей, чем на улице, — резонно заметил Петр Алексеевич, вертя мизинцем в ухе. — В конце концов, что они — не люди, не поймут что ли?

— Я бы не поняла, — пробормотала Марина самой себе. Олег сдернул с себя кепку и нахлобучил ее Жоре на голову. Она едва прикрыла ему макушку, отчего гигант стал выглядеть весьма потешно.

— Доверяю — номерок можешь не давать. Ежели что — споймай меня.

На секунду он замер, чуть прищурившись и искоса глянул на Вершинина — внимательно и вдумчиво.

— Слушай, а ведь где-то я тебя видел. Не помню, где и когда, но точно видел. Такой знакомый портрет… — Олег сдвинул брови, потом раздосадовано махнул рукой. — Ладно, потом вспомню, на досуге.

Он ухватился за решетку, подтянулся, уцепился за фронтон и снова подтянулся, упираясь ногами в неотесаные камни, из которых была сложена стена, дотянулся до края прилегающего к окну балкона, снова подтянулся и перебрался на выступающую поверхность фронтона, где можно было вполне безопасно стоять, даже не держась.

— Какая удобная архитектура, — пробормотал Олег и посмотрел вниз, где столпились остальные, наблюдая за его передвижениями. — Что-то не слышу я восторженных аплодисментов!

Жора сцепил руки над головой и помахал ими.

— Вы дверь сначала откройте! — крикнула Ольга, потом негромко и язвительно сказала: — Вот клоун!

Олег оперся о подоконник и заглянул внутрь, потом прокричал:

— Хозяева! Вас правда нет?!

Он немного подождал, не особенно рассчитывая на ответ, потом натянул рукав куртки до пальцев и согнутым локтем оббил хищно торчащие осколки стекла. Несколько осколков упали во двор, и стоявшие невольно отскочили, глядя, как Олег, пригнувшись, пробирается внутрь.

— Эй, Жора! — услышали они его крик. — Здесь, похоже, стоял симпатичный журнальный столик из стекла. Теперь он тут не стоит.

— Черт! — упавшим голосом сказал Жора. — Еще расходы…

— Это уже целиком ваши расходы, — Ольга потерла зудящее от ожога колено о другую ногу. — Я за это платить не собираюсь.

Жора промолчал, и она больше ничего не сказала, в этот раз точно угадав момент, когда лучше больше ничего не говорить. Ольга поежилась под своим воздетым на руках френчем. Ей хотелось в дом. Разбитая губа саднила, разболелась голова, кроме того, она замерзла и проголодалась. Хоть бы в доме были свет и горячая вода… и еда, много еды. Ольга закрыла глаза, чувствуя, как по ногам от промокших ступней ползет холод. Обычно она ела в ресторане, не утруждая себя готовкой, но сейчас отчего-то вспоминались не ресторанные блюда, а вкус горячего борща, который готовила мать. Огромная тарелка дымящегося борща со сметаной и большим куском вареного мяса… она ела бы его с чесноком и хрустящим пшеничным хлебом. Ольга сглотнула заполнившую рот слюну, невесело подумав, что забреди сейчас сюда кто с тарелкой этого самого борща, он бы мог провернуть неплохую сделку.

Олег перебрался на подоконник и спрыгнул в комнату, пропав из вида. Они уловили, как едва слышно хрустнуло раздавленное стекло, как Кривцов ругнулся, а потом наступила тишина — тягучая, невыносимая, до краев наполненная дождем. Почти не дыша смотрели они на дверь — яркую кирпич-но-красную дверь, ожидая волшебного, желанного звука открывающегося замка.

Где-то вдалеке снова закричала птица.

* * *

Он не преодолел, наверное, еще и ста метров, с трудом пробираясь среди деревьев, но уже понял, что мальчишку ему не найти. Был уверен в этом. Бывает такая уверенность, появляющаяся внезапно, без всяких предпосылок и размышлений, твердая и непреложная, как аксиома. Бывает, когда просто знаешь. Бог его знает, куда Лешка успел забрести за это время, остается только надеяться, что он все же доберется до какого-нибудь жилья, а не заночует в лесу. В любом случае, ему его не догнать, дождь и сумерки сильно ухудшали видимость, да и деревья росли слишком плотно. Кроме того, шум капель заглушал любые звуки, и кричать здесь было все равно, что в тесной каморке, оббитой ватой. Да черт ее знает, эту Кристину, насколько правильно она показала направление. Сколько ей — лет двадцать пять, наверное… уж пора бы соображать в этом возрасте! Сказала бы сразу, и не болтался бы он сейчас по мокрому лесу! Лешка, конечно, тоже далеко не ребенок, но и до взрослого пока не дотягивает. Вряд ли ему больше семнадцати, первокурсник… ну, и, юношеский максимализм, конечно, в избытке!.. Вы так, а мы этак! Вы туда, а мы, как самые умные, сюда! Олух!

Все же он пошел дальше, время от времени во всю силу своих легких выкрикивая имя сбежавшего паренька. Дождь стекал ему за шиворот, мокрая уже насквозь футболка прилипла к телу, становилось очень зябко, и Виталий невольно ежился. Осени здесь были холодные…

Где здесь?!

Чем дальше он уходил, тем плотнее росли деревья, и вскоре ему уже приходилось протискиваться в просветы между стволами. Ветви деревьев переплетались, образуя над его головой сплошной желто-багряный полог, и теперь капли падали реже. Будь обстоятельства другими, он бы заметил, на-сколько здесь красиво, но сейчас было не до того.

— Лешка! — крикнул Виталий еще раз и остановился.

Дальше хода не было — сплошняком заросли лещины и березняка длинной и широкой полосой. Сквозь них пришлось бы уже проламываться, но нужды в этом не было. Заросли, насколько глаз хватало, стояли нетронутые — здесь никто не проходил.

Виталий выругался, поняв, что выбрал неверное направление. Он сорвал пожелтевший лист лещины и размял его в пальцах, оглядываясь. Суханова права — лес и вправду был странным. Вон то дерево — самая натуральная айва, точь в точь такая росла во дворе у его сочинской бабки, и откуда, скажите, она тут взялась? Лещина и березняк, а так же то и дело встречавшаяся по дороге черемуха выглядели здесь куда как более естественно, обычно и знакомо. Напоминали лесные колки вокруг озер в родных самарских окрестностях. Отчего-то вдруг вспомнилось Бобровое озеро, куда еще пацаненком бегал с друзьями порыбачить. А лучше всего было пробраться туда во время паводка, когда шли на нерест щука и лещ! Славное было время, когда так мало было нужно от жизни, чтобы почувствовать себя абсолютно счастливым, и хорошо, когда в дни поздней весны удавалось отделаться от сестры, всегда норовившей увязаться следом вместе со стайкой пищащих и визжащих подружек, которые, обрывая ирисы на озерных берегах, поднимали совершенно невозможный гвалт…

Его пальцы разжались, просыпав на мокрую землю измочаленные обрывки желтого листа. Сам не зная, почему, Виталий протянул руку и легко похлопал один тонких атласных березовых стволиков. Ощущение было странно приятным, словно встретил старого друга. Потом его лицо вдруг отвердело, и призрачная ностальгия слетела с него, словно подхваченный ветром газовый шарф.

— Тебе чего здесь надо? — холодно произнес он не поворачиваясь.

Евсигнеев, считавший, что шел совершенно бесшумно, удивленно застыл в десятке метров от него, полускрытый толстым стволом старого платана, и его рука, сжимавшая обломок толстого сука, машинально юркнула за спину. Он сглотнул, пристально глядя в светлый затылок стоявшего перед густыми зарослями человека. Капли дождя блестели на его лице, точно злые слезы.

Виталий, не дождавшись ответа, повернулся, и Алексей, понимая, что скрываться глупо, вышел из-за дерева и направился к нему. Мокрая прелая листва мягко пружинила под ногами — непривычное ощущение для ступней, привыкших к асфальту и гладкому полу.

— Ничего… просто, решил тоже поискать. В одиночку тут не справиться.

— Ну, и как успехи, чего нашел? — осведомился Виталий, пристально глядя на него. Алексей разочарованно развел руками.

— Ничего. Как испарился. Наверное, в другую сторону пошел… и как его теперь искать в этой чаще?..

— А дубье зачем?

Алексей чуть подбросил сук на ладони и неопределенно усмехнулся.

— Да так… на всякий пожарный. Мало ли, кто здесь ходит.

— Верно… ходят здесь мало.

Виталий отвернулся и пошел прочь вдоль зарослей. Алексей похлопал веткой по ладони, нерешительно огляделся, потом двинулся следом за ним.

— Будет разумней, если ты выберешь другое направление, — заметил Воробьев, не оборачиваясь.

— Но вдвоем мы быстрее…

— Быстрее прочесывать лес одновременно в разных местах, а не тащиться в одну и ту же сторону. Это не увеселительная прогулка! Если не найти этого малолетнего идиота до темноты, ему плохо придется. Поэтому если ты действительно хочешь помочь его найти, пройди наискосок хотя бы там! — Виталий махнул рукой в противоположную сторону, потом остановился и обернулся. На его губах была кривая улыбка. — Или такой решительный мужчина боится ходить по лесу один?

Пальцы Алексея сжались на импровизированной дубинке и побелели, но его лицо осталось спокойным.

— Слушай, конечно, после того, что было в автобусе, ты можешь…

— Мне наплевать на то, что было в автобусе! — резко перебил его Виталий, вытирая ладонью мокрое лицо. — Нужны действия, а не базар пустой!.. Или делай что-нибудь, или не мешай!

— Но ты же не знаешь, на что тут можно наткнуться! — Алексей с трудом сдерживался, чтобы не заорать. — Надо держаться вместе… нравлюсь я тебе или нет!

— Ты не баба, чтобы нравиться мне или нет, — Виталий откашлялся и сплюнул. — Но знаешь что, Евсигнеев, — он произнес его фамилию подчеркнуто раздельно. — Кому другому я бы поверил, что он пришел с добром. Но только не тебе, мужик. Я не знаю, зачем ты здесь на самом деле.

— Но ведь только я и пришел! — рявкнул Алексей и ударил суком о ствол ближайшего дерева так, что полетели щепки. — Никто из них не пошел — только я!

— И что же? — равнодушно спросил Виталий и хотел было отвернуться, но его остановил неожиданно изменившийся голос Алексея.

— Ладно, куда, по-твоему, мне лучше идти?

Виталий едва не сказал, куда тому следует идти на самом деле, но вместо этого указал направление, напутствовав:

— Постарайся запоминать, как идешь, чтобы потом и тебя не пришлось искать. Зови его. И слушай внимательно — может этот крендель откликнется, а может я или кто еще позовем. Давай…

Он отвернулся.

Рука Алексея взметнулась в воздух, и сучковатая дубина с силой опустилась на стриженый светлый затылок. Виталия швырнуло вперед, на молодую поросль березняка, и раньше, чем его тело успело смять тонкие ветки и коснуться земли, он ударил снова и успел еще раз. Жесткая кора вминалась в ладони при каждом ударе, и вначале звук, с которым сук ударялся о чужой затылок, был каким-то упругим, звонким, но постепенно он стал сырым, чавкающим, словно он бил по сгустку жидкой грязи. Что-то теплое брызнуло ему в лицо, потекло по щекам, подбородку, а он все бил, натужно хакая при каждом ударе. Светлые волосы Виталия потемнели от крови, и голова все больше походила на сдувшийся мяч, а отброшенная в сторону рука подпрыгивала все реже и реже, и все ленивее сжимались пальцы, хватая прелые листья и отмершие ветки. Изо рта Виталия, прижатого к земле, вырывались странные придушенные звуки, похожие на фырканье, словно он и умирая, пытался посмеяться над Алексеем, унизить его, как в автобусе, но здесь-то уже никого не было, и никто не увидит, никто не узнает, что он и быстро зашагал вдоль зарослей. Видение, возрастом в долю секунды, исчезло бесследно, и какое-то мгновение Алексей, тяжело дыша, дрожа всем телом и до боли сжимая сук в пальцах, тупо смотрел, как в густеющих сумерках удаляется от него неповрежденный светлый затылок. Крупные капли дождя, находившие лазейки в густой кроне деревьев, весело барабанили по его голове. Потом он резко развернулся и пошел туда, куда указал Виталий.

Как такое могло прийти ему в голову?! Он ведь нормальный, цивилизованный человек — как такое могло прийти ему в голову. Прежде такого не было…

Это не напугало Алексея, но удивило и озадачило. Он мог пожелать кому-нибудь смерти в приступе ярости, но никогда это не происходило настолько осознанно-трезво. Ярости не было, была только холодная злость, не набрасывающая пелены ни на глаза, ни на рассудок, каждое движение было последовательным и продуманным, и видение, пронесшееся через мозг, через каждую клеточку его тела, было таким ярким, что он до сих пор ощущал тепло брызг чужой крови на лице, чувствовал ее едва ощутимый сквозь лесную сырость медный запах и отчетливо слышал шорох, с которым агонизирущие пальцы умирающего царапали по мокрым листьям. Алексей даже невольно переложил ветку в другую руку и посмотрел на свою ладонь, словно ожидал увидеть на ней следы от с силой вдавившейся в кожу коры. Но, разумеется, ничего не было.

— Нервы… — прошептал он и резко обернулся — показалось вдруг, что Виталий прознал о его тайном замысле, может, даже, каким-то образом умудрился подсмотреть его видение и тихо идет следом, готовя для удара такую же дубинку… Но за спиной были только неподвижные тени, в которые превращались погружающиеся в сумерки деревья. Нервы, конечно же нервы. Он переутомился, вымок, обстоятельства странные, если не сказать пугающие… да еще лес этот проклятый! Сейчас бы в сауне оттянуться как следует с этой рыжей, коньячку хлопнуть хорошего, с Димкой сыграть партию в боулинг… да только нет здесь ни сауны, ни коньячка, ни Димки… и уж точно ни боулинга. А он хорошо бросал шары и запястьем никогда не дергал, никогда…

Выбравшись на дорогу, Алексей побежал, чтобы поскорее вновь оказаться в лесу на противоположной стороне — здесь не было спасительных густых ветвей, к которым он уже успел привыкнуть, и дождь лил сплошной стеной, в которой можно было и захлебнуться. Он с треском вломился в какой-то кустарник, пробежал, хрустя сухими ветками и спотыкаясь, метров сто и перешел на шаг только тогда, когда лес вновь стал настолько густым, что бежать по нему было уже невозможно, а сеющиеся сверху капли стали намного реже.

Теперь он стал идти внимательнее, оглядываясь и стараясь не забирать в сторону — хоть становилось все темнее и темнее, лес еще более-менее просматривался. Из кармана достал ключи и то и дело останавливался, чтобы нацарапать на стволе дерева закорючку — дай бог разглядеть их, когда пойдет обратно, иначе вернуться по этим закорючкам будет также нереально, как по дорожке из хлебных крошек, проложенной через птичий двор.

Алексей уже углубился в лес довольно далеко, и желание повернуть назад посещало его все чаще. Мокрые деревья теснились вокруг ей-ей угрожающе, и если и раздавались в лесу какие-то звуки — все они тонули в шуме шлепающих о листья капель. В конце концов, он даже перестал осматриваться, просто упрямо шел вперед, словно рассчитывая, что рано или поздно просто уткнется мальчишке в спину. Очень важно, чтобы именно он нашел его, — важнее, чем казалось вначале. Чтобы это сделал именно он, а не Виталий.

— Лешка! — зло крикнул он, остановившись, чтобы нацарапать очередную метку. Лес впитал крик, мгновенно растворив его в себе, и Алексей не услышал не только эха, но и собственного голоса, точно впустую, беззвучно открывал рот. Ладно, погодите же, вот когда он отыщет этого паршивца, он такое с ним сделает…

— Отпусти ее!.. Что ж ты делаешь, гад?!! Пусти ее, сейчас же пусти!!!..

Алексей дико огляделся, хватая ртом мокрый воздух и не сразу сообразив, что крик раздался не здесь, в лесу, а в его собственной голове.

— Кто?.. — вяло, испуганно пробормотал он и только после этого понял, что попрежнему один в лесу. Но крик казался таким реальным. Хриплый, полный ужаса и ненависти женский голос. Словно женщина только что стояла рядом с ним, кричала прямо ему в лицо, вцепилась в плечо, пытаясь оттащить, оторвать от чего-то…

Ладонь Алексея огладила плечо, потом он тихо застонал и с силой уткнулся лбом в мокрый ствол дерева. Шершавая кора оцарапала кожу, боль напомнила ему, где он и зачем здесь находится. Оттолкнувшись от дерева, Алексей, шатаясь, как пьяный, сделал несколько шагов, потом провел пальцами по ссадине на лбу и тупо уставился на кровь.

… очки на полу, маленькие очки в роговой оправе… брызги крови на правой линзе… и на стене пятно крови, прямо на обоях, дешевых старых обоях в мелкий розовый цветочек… теперь безнадежно, безнадежно испорченных… и снова крик, но теперь уже без слов — низкий, страшный, горестный вой…

— Я же сказал закрыть пасть!.. я же сказал не орать!.. В собственном доме отдохнуть нельзя!..

Алексей мотнул головой. Капли методично шлепали по пальцам, уже размыв ярко-красный до бледно-алого. Он вытер руку о пиджак и пошел вперед, с каждым шагом с силой всаживая сук в землю, словно та была в чем-то виновата.

Нервы. Он устал. Когда вернется, обязательно покажется хорошему психиатру. Раз уж его начали посещать галлюцинации, это верный признак… У него никогда не жили никакие женщины. И нет у него дешевых обоев в розовый цветочек. Никогда не было. Он просто очень устал… До чего же здесь тихо. Он был совсем не против тишины, но эта казалась слишком уж первобытной, и ему среди нее было неуютно, не по себе, словно он тайком забрался в чужую квартиру.

Успокаивая себя и не глядя под ноги, Алексей, наверное, не заметил бы этой вещи, если бы не наступил на нее. Под ногой что-то упруго хрустнуло, и он, без особого любопытства глянув вниз, увидел небольшой красный пакет с рекламой сигарет «ЛМ».

Наклонившись, Алексей поднял его и заглянул внутрь. Там оказались несколько компакт-дисков в треснувших футлярах и дешевая пластмассовая зажигалка. Он вытащил один, зачем-то прочел название — «Nickelback», потом уронил диск обратно. Это был Лешкин пакет, вне всякого сомнения. Но почему он валялся здесь? С чего бы мальчишке понадобилось бросать свои диски?

Алексей огляделся и в нескольких метрах впереди увидел нечто, заставившее его похолодеть. На земле лежал Лешкин сидиплеер, поблескивая мокрым серебристым корпусом, тут же, рядом валялись наушники.

На негнущихся ногах он подошел к ним и сел на корточки, внимательно разглядывая. Плеер был разбит вдребезги, словно по нему с силой ударили ногой или швырнули о ствол одного из деревьев. Расколотый диск косо торчал наружу, землю вокруг усеивали серебристые кусочки пластика. Дужка, соединявшая наушники, была разломана, провод разорван, и из него высовывались тоненькие медные жилки. Казалось, кто-то от души выместил на плеере свою ярость, и вряд ли это был сам Лешка.

Евсигнеев протянул руку и поднял один из наушников, но тут же уронил, брезгливо сморщив рот, — наушники оказались перепачканы в чем-то влажном и липком. За пальцами от черного кругляшка потянулась темно-красная слизь. Секунду он смотрел на влажную нить, потом встряхнул рукой и начал яростно тереть пальцы о прелую листву.

Второй наушник тоже оказался испачканным в той же самой слизи. Поискав, Алексей нашел еще несколько капель на листьях — там, где до них не добралась вода, на плеере тоже отыскались темные брызги. Сомневаться в их происхождении не приходилось — кровь трудно было перепутать с чем-либо другим. Прочие следы, если они и были, смыл дождь.

— Господи, — прошептал Алексей, выпрямляясь. — Вот черт!

Шуткой здесь и не пахло. Даже обладай мальчишка совершенно извращенным чувством юмора, он ни за что не стал бы приносить ему в жертву ни свой сидиплеер, ни диски. Что-то плохое случилось с Лешкой, что-то жуткое, вряд ли эта кровь из порезанного пальца… Только где же он?

Евсигнеев обернулся и почти затравленно посмотрел на то дерево, на стволе которого нацарапал свою последнюю метку. Сейчас она была едва видна. Внезапно он понял, что совершенно не хочет знать, что случилось с Лешкой и куда он подевался. Волки его сожрали или уволок в чащу какой-нибудь маньяк — он этого знать не хочет — и все! Сейчас он хотел только одного — выбраться из этого проклятого леса и вернуться к остальным. К чертовой матери все это самаритянство и самоутверждение, к е…еням! Кто бы это не сделал, он сейчас где-то здесь, может быть, даже притаился вон за тем толстенным дубом… выжидает, пока он повернется спиной.

Беззвучно хватая воздух широко раскрытым ртом, Алексей сделал шаг назад. Под его ногой хрустнула ветка, он хрипло вздохнул от испуга и, оглядевшись, прижался боком к стволу дерева, нащупывая пальцами свою метку. Разодранная ключом кора немного успокоила его, дыхание выровнялось и вместе с этим исчезло противное ощущение, будто сердце колотится где-то в горле.

— …шка!

Евсигнеев застыл, до боли в глазах вглядываясь в чащу. Где-то неподалеку впереди протестующе зашуршали ветки — кто-то уверенно проламывался сквозь кусты. Алексей уловил движение в сгустившихся лесных сумерках и попятился было назад, но приглушенный шлепками капель крик повторился, и он остановился, с облегчением узнав голос.

— Лешка! Стой!

Он не стал задумываться над тем, каким образом Виталий умудрился оказаться впереди него. Широко раскрытыми глазами он наблюдал за тем, как пробирается сквозь кусты серая тень, пока руки торопливо сгребали остатки плеера вместе с мокрыми листьями. Сжимая все в охапке, Алексей отскочил назад, быстро запихнул подобранное в пакет, смял его и засунул во внутренний карман пиджака — как раз в тот момент, когда кусты неохотно расступились, выпуская человека в крошечное пространство между деревьями.

— Эй, а ты как здесь оказался?! — удивленно-раздраженно спросил Виталий, подходя к нему. Черты его лица расплывались в полумраке, глаза казались черными дырами. Видел он или нет? — Я же сказал тебе идти в другую сторону.

— Я и шел, — сипло ответил Алексей, осторожно прижимая ладонь к пиджаку над тем местом, где лежал пакет. — Я шел, куда ты показал.

— Значит, шел по кругу…

— Нет, я все время шел прямо. Я делал отметки, можно проверить…

— Делать больше нечего! — Виталий сплюнул. — Нашел что-нибудь?

— Ничего. А ты.

— Нет, — Виталий закинул голову, глядя на верхушки деревьев. — Глухо. Парень словно растворился. Где его теперь искать… вот дурак!

— Что будем делать? — осторожно осведомился Алексей, с облегчением поняв, что его действия остались незамеченными. Виталий вздохнул.

— Возвращаться, что еще? Даже если в доме и найдется пара фонарей, найти его здесь ночью нереально, а без них — и тем более. Возможно, он действительно докуда-нибудь добрался. В крайнем случае, придется ему ночевать в лесу, но тут ему вряд ли что грозит, кроме хорошей простуды.

Алексей отвернулся.

— А волки? Или там… медведи.

— Не похоже, чтобы они здесь водились. На рассвете решим, что делать, дальше бродить здесь бестолку! Интересно, где ж ты так свернул, что я на тебя наткнулся?

— Но я не сворачивал! — Алексей похлопал ладонью по стволу дерева, где была выцарапана его метка. — И, кроме того, тогда бы я пересек дорогу, а я не видел никакой дороги!

— Странно, — Виталий оглянулся. — Получается, мы сквозь лес вокруг дома прошли, что ли? Иначе бы кто-то из нас обязательно прошел по дороге. Значит, оба забрали в сторону. Ладно, пошли, пока совсем не стемнело. Дикое место.

Двое мужчин начали торопливо пробираться среди деревьев. Никто из них больше ни разу не оглянулся, и их уход больше походил на поспешное отступление с чужой территории, даже бегство, а тихая, пропитанная дождем тьма неумолимо катилась следом за ними, как хозяин, уверенно шествующий по своим владениям, и деревья тонули в ней, пропадали бесследно, и шелест листьев походил на насмешливый шепот разыгравшихся духов, вовсю потешающихся над затерянными в этой глуши. Ночь проглотила лес и холодным порывом ветра вздохнула удовлетворенно.

* * *

В тот момент, когда Виталий сорвал мокрый, пожелтевший лист лещины, из особняка впервые донесся звук. Замок мягко щелкнул, и кирпично-красная дверь беззвучно повернулась на петлях, приоткрываясь, замерла, потом чуть колыхнулась взад и вперед, словно надменный особняк сжалился и милостиво поманил из-под дождя и холода под свою крышу. И, казалось, вовсе не участвовала в этом рука Олега, отпершая замок и толкнувшая створку, и уж тем более ничья рука не коснулась этой двери, когда она затворилась за последним вошедшим с негромким сухим щелчком, оставив упитанных мраморных львов мокнуть в одиночестве.

Часть 2

ПРИГЛАШЕННЫЕ

Вначале они говорили почти шепотом — отчасти из-за неосознанного опасения, отчасти из-за чувства вины. На Жору, который прокатил было по просторному холлу зычное «Эй!» негодующе зашикали. Даже Олег притих и одобрительно поглядывал по сторонам, поджав губы дужкой и кивая головой каким-то своим мыслям.

— Мы ведь ничего такого не сделаем. Просто от дождя спрячемся, — зачем-то пробормотала Марина, приподнимая на сгибе локтя мокрые волосы.

— Что, испугались крутизны хозяев? — насмешливо прошептала Ольга. — Думаете, нас расстреляют за это? Разумеется мы ничего не сделаем. Цивилизованные люди, в конце концов. Не ворье какое-нибудь!

— Ни черта не видно! — Олег отвернулся и зашарил по стене в поисках выключателя. — И как я только до этой двери добрался… а замокто у них простой на удивление…

Он замолчал, поняв, что его все равно никто не слушает.

В полумраке дом казался нежилым и запущенным. Холл имел форму равнобедренной трапеции, большим основанием упирающейся в длинную лестницу, посередине холла возвышалась прямоугольная колонна, уходившая вверх метров на пять, по бокам изгибались высокие арочные проемы, но в целом разглядеть что-либо было сложно — виднелись только смутные очертания мебели, достаточные лишь для того, чтобы на нее не наткнуться, а на стенах и потолке что-то едва заметно поблескивало.

— Включите же, наконец, свет! — Ольга раздраженно переступила с ноги на ногу, и ее каблуки легко стукнули. Паркетный пол. Ох, и измажут же они его сейчас, с дождя!

Олег невнятно пробормотал что-то насчет того, что неизвестно, есть ли здесь свет вообще, потом издал короткий удовлетворенный возглас, свидетельствующий о том, что он нашел выключатель. Что-то едва слышно щелкнуло, и в холл плеснулся свет — настолько неожиданно яркий, что некоторые прикрыли глаза, болезненно отреагировавшие на такой резкий переход.

Освещение произвело удивительные перемены. Громоздившийся, словно груды захламлявшей и заслонявшей все пыли, полумрак мгновенно разбежался по углам, втянулся в них, исчез, и дом точно раздался вширь и в стороны, став просторным и нарядным. Оказалось, что потолок здесь доходил только до середины холла, чуть выдаваясь за подпиравшую его колонну, а дальше до самой лестницы пространство уходило вверх «воздушной башней» на высоту всех трех этажей — вплоть до огромного витража из бледно-зеленых, желтых и красных стекол, складывающихся в сюрреалистические растительные узоры. На самой же колонне обнаружились светильники — на каждой грани, закрытые длинными полосами матового стекла с чуть желтоватым оттенком. Многочисленные светильники были и на стенах холла — над белым мягким мебельным гарнитуром из дивана и двух кресел — полусферические, на других стенах такие же плоские, как и на колонне. Светильники в виде матовых шаров пристроились даже на двух первых массивных балясинах перил, а там, где колонна упиралась в потолок, оказался небольшой треугольный желто-зеленый витраж, тоже служивший светильником. Кроме дивана и кресел в холле стояли прозрачный журнальный столик на деревянных ножках, похожих на кегли и массивный платяной шкаф красного дерева. Возле одного из кресел, контрастируя с его белоснежной обивкой, в массивной, без всяких изысков кадке росла монстера, поблескивая ухоженными глянцевитыми листьями. Между полукруглыми светильниками висела большая картина в стиле фэнтези — странный замок со множеством башенок и шпилей на вершине неприступной скалы и парящий над ним извивающийся багряный дракон. Стены были окрашены в смесь бледно-желтого и коричневого — не ту, которая наводит на мысль о больничных палатах, а мягкую, ненавязчивую и вполне приятную для глаз. Чистый, натертый паркет надменно сиял под светом ламп. Широкие ступени, выложенные матовыми плитами, тоже сияли, но в этом была некая уютность и намек на приглашение поскорее пройтись по ним и узнать, куда они ведут.

— Ничего себе! — пробормотал Кривцов. Его ладонь так и осталась в воздухе возле выключателя, словно ее удерживала невидимая нить. — Ребята явно не любят темноту.

Борис присвистнул, явно желая выразить восхищение, но свист получился неожиданно горестным и совершенно неподходящим к его солидному облику. Все изумленно озирались, пораженные неожиданно открывшимся великолепием, хотя у некоторых были дома и пошикарней.

— А некисло обитают местные обитатели! — Олег подошел к лестнице, заглянув по дороге в каждый из проемов, но не увидев ничего, кроме пустых разветвляющихся коридоров, освещенных настенными светильниками. Остановившись возле первой ступеньки, он хмуро посмотрел на светящийся матовый шар лампы, потом, придерживаясь рукой за перила, наклонился и взглянул вверх. Такие же лампы горели вдоль лестницы на каждой этажной площадке. — Что это, у них весь свет включается одновременно?

— А что, удобно, — Марина раскрыла мокрый зонт и нерешительно глянула на сверкающий паркет, потом все же пристроила зонт возле стены. Деловито сняла с себя мокрое пальто, повесила его на один из пустующих крючков шкафа, после чего подошла к дивану и повалилась на него с блаженным вздохом. — Господи, наконец-то! Как же я устала.

Света немедленно последовала ее примеру, заняв одно из кресел, но не сняв мокрой короткой куртки. В другое кресло плюхнулась Ольга, вытянув ноги. Остальные разбрелись по холлу, только Алина осталась стоять у двери, и ее лицо выражало явное неодобрение.

— Непонятно, зачем столько ламп? — Олег легко щелкнул по одному из бронзовых стебельков, на котором покоился шар светильника. — Такая расточительность… И одновременное включение — это ведь совершенно нерационально!

— А, по-моему, здорово, когда так много света, — Бережная откинулась на мягчайшую спинку кресла, довольно жмурясь. — Если можно себе это позволить, то почему бы и нет… — ее последние слова превратились в малоразборчивое бормотание.

— Вот ответ на ваш второй вопрос, — Ольга подтолкнула пальцем лежавший на столе прямоугольный предмет размером с ладонь. — Свет регулируется с пульта, у меня дома такой же. Чудная вещь для ленивых людей.

Ее пальцы проворно забегали по кнопкам, и свет в холле лампа за лампой начал меркнуть, и сверху по лестнице обрадованно пополз полумрак, возвращая себе утраченные владения. Тотчас Света вскинулась в кресле, широко распахнув глаза.

— Включи! Немедленно включи обратно!

— Ах, нервы, нервы!.. — насмешливо произнесла Ольга и с подчеркнутым жеманством опять принялась нажимать на кнопки, и сумерки в холле вновь начали недовольно отступать. Алина взглянула на Свету, удивленная неприкрытой яростью в ее голосе, потом сняла мокрый берет и начала стряхивать воду с волос, оглядываясь в поисках зеркала. Попутно она заметила, что и остальные девушки, даже Марина, казалось, вовсе лежавшая с закрытыми глазами, ищут зеркало, и улыбнулась про себя.

Да уж, мы все настоящие женщины… можем умереть от переохлаждения, от голода, от воспаления легких… но перед этим должны обязательно быть уверены, что хорошо выглядим…

— Сейчас бы горячую ванну, — жалобно протянула Кристина, садясь рядом с Мариной. Мокрые волосы облепили ее голову и щеки, словно странный черно-красный шлем. — Ванну и что-нибудь поесть.

— Эх, я бы сейчас борща навернула… тарелки две, — Харченко мечтательно уставилась в потолок, потом перевела взгляд на Олега. — Раз здесь есть свет, может и еда найдется. Вы вниз спускались — ничего не заметили?

— Я-то впотьмах спускался, — Олег отошел от лестницы и уселся на ручку кресла, в котором полулежала Света. — Дождемся хозяев или сами пойдем искать?

— Думаете, они здесь сегодня появятся? — Борис направился к шкафу, на ходу встряхивая мокрое пальто. Кривцов хмыкнул.

— Логически — возможно. Свет-то есть, а населенных пунктов мы поблизости не видали. Здесь, вероятно, автономка, генератор… а какой смысл оставлять генератор молотить, если не собираешься очень скоро вернуться? Верно, Жор? Эй, Жора!

Вершинин не ответил. Он стоял напротив дивана, впившись взглядом в висевшее на стене полотно, и выражение его было хмурым, даже злым и в то же время озадаченным. Олег окликнул его еще раз, и только тогда он неохотно повернул голову.

— Что это с тобой? Не такая уж плохая картина.

— Да нет, просто… — смуглое лицо Жоры слегка разгладилось, но выражение озадаченности осталось. Он вяло махнул рукой и окончательно отвернулся от картины. — А куда делся наш нервный бизнесмен?

— Пошел пацана искать… по-моему, — отозвался водитель, разглядывая колонну с простодушным любопытством селянина, впервые попавшего в музей изящных искусств. Сейчас, при ярком свете, его внешность уже не предъявляла претензий ни на отчество, ни на неприязнь — молодой мужчина с простыми, чуть крупноватыми, но вполне приятными чертами лица и очень густыми, слегка вьющимися русыми волосами, насквозь мокрый и, так же, как и большинство, растерянный, но уже вполне взявший себя в руки. — Во всяком случае, он пошел в ту же сторону.

— Удивительная забота, — язвительно заметил Борис, аккуратно приглаживая ладонью мокрые волосы. — Даже подозрительная. Может, и он решил самостоятельно поискать дорогу?

— Вряд ли, — Олег неотрывно смотрел на один из освещенных коридорных проемов. Тот манил — манил неодолимо. Спускаясь вниз, он толком ничего не рассмотрел, понял только, что дом огромен — настолько огромен, что это вызывало у него недоумение. Кому понадобилось строить такую махину в такой глуши? Может, это гостиница или какая-нибудь турбаза? Комната, в которую он попал через окно, была похожа на гостевую — полностью меблированная, но совершенно безликая — даже в полумраке ощущалось отсутствие отпечатка индивидуальности владельца.

Так или иначе, ему хотелось все осмотреть. Конечно, это нехорошо — домто чужой и влезли они сюда без спроса, но нельзя же было просто сидеть — и то, дивана и двух кресел для всех маловато, чтобы хоть немного отдохнуть. Еда опять же… сейчас он был согласен и хоть на какой-нибудь завалящий концентрат. И пива… хорошо бы пива!.. Другое дело, что это за люди — владельцы этой избушки? Лояльно ли они к ним отнесутся или без лишних разговоров закатают в асфальт? Интересно, сам бы он закатал?

Кривцов чуть потянулся, сдвинул мокрую кепку, с которой все не мог расстаться, на затылок и добавил:

— Он, конечно, истерик, но не полный дебил. Вернется.

— Что дальше делать будем, — поинтересовалась Кристина, поправляя один из своих замечательных высоких сапог. — Есть так хочется…

— Так давайте поищем, — Ольга положила пульт на столик, подтянула к себе стоявшую на нем пепельницу и закурила, запоздало закинув ногу на ногу, чтобы закрыть прожженные колготки, потом ткнула указательным пальцем в сторону возвышавшегося неподалеку Жоры. — И не надо изображать из себя укор совести! Вы же все этого хотите, просто сказать не решаетесь! Чего вы в самом деле?! Ведь уже решили, что заплатим за ущерб…

— Минуточку! — Петр Алексеевич резко развернулся. — Вы решили! Но вы, может, и при бабках, а у меня зарплата… — он неопределенно покрутил в воздухе пальцами и покачал головой, — и ту задерживают. А вы уже и столик какой-то сломали, неизвестно, чего еще натворите… Мне ваш отдых совсем не по карману!

— А ты, водила, вообще помолчал бы! — правая ладонь Ольги, вывернутая вверх, раздраженно запрыгала, и с сигареты на белую обивку кресла полетел пепел. — Это ты нас сюда завез! Лучше подумай, куда теперь пойдешь работать, потому что с этой работы ты вылетишь однозначно!

— Ну, это уж будет, когда до места доберемся, — почти равнодушно заметил Петр, почесывая заросший светлой щетиной подбородок и вернувшись к разглядыванию колонны. — Там-то уж… А здесь мы все по равному, как голые на полянке — без власти, без связей… Так что, грозите мне, не грозите — мнето наплевать. Здесь вы мне ничего не сделаете. Зато я могу что-нибудь сделать. Здесь нет ваших законов!

Ольга ехидно усмехнулась. Ладонь Алины, стряхивавшая воду с волос, замедлила свое движение и теперь ползла сонно и тяжело, с силой прижимая кудри к голове, в то время как ее невидящий взгляд скользил по кругу — от чуть прищуренных светлых глаз шофера к усмешке Ольги, по лицам, застывшим в раздумье, по глазам, уже вовсю обшаривавшим лестницу и оба проема.

Здесь нет ваших законов.

Конечно же они обыщут дом. И она пойдет тоже, конечно же… Потому что…

Здесь нет ваших законов.

Ну, какие-то законы есть, но их гораздо меньше, чем обычно, и все они смотрит на них по-разному, и может статься, скоро законов не останется вообще или останется только чей-то один закон… если только не вернутся хозяева и не поставят все на свои места.

Или мы так и останемся смотреть на эти деревья сквозь дождь… и каждый будет смотреть из своего окна…

— Эй! Э-эй!

Кто-то защелкал пальцами у нее перед лицом. Алина вздрогнула и сфокусировала взгляд на стоящем перед ней Борисе.

— Что? — спросила она, потирая шею тыльной стороной ладони.

— Вы ничего не слышали? Я говорю, вы не одобряете, что мы хотим осмотреть дом?

— Вы еще голосование откройте! — Ольга встала, воткнув сигарету в пепельницу и оставив в кресле мокрый френч. — На кой черт нужно чье-то одобрение? Вы забыли, что нам нужен телефон?! Как вы его найдете, если собираетесь кудахтать в прихожей до прихода хозяев?! А если они придут через год?! А если они сейчас мирно спят в своих постелях?!

— Вряд ли здесь есть телефон, — пробормотала Алина, одной рукой расстегивая мокрое пальто, а другой продолжая потирать шею.

— Сидя здесь, мы уж точно этого не узнаем!

Ольгины каблуки решительно простучали к лестнице и остановились в раздумье над выбором направления. Кристина неохотно встала и пошла следом, яростно ероша свои мокрые волосы и унося на своих бедрах, обтянутых короткой цветной юбкой, благосклонный взгляд Олега. Потом он прижал ладонь к подбородку и сокрушенно покачал головой каким-то своим мыслям.

— А не лучше ли дождаться остальных, — нерешительно спросил Жора. Ольга снова скривила губы в усмешке, которая, казалось, скоро вовсе перестанет покидать ее лицо.

— Остальных? Хотите сказать, этого?.. Виталия? А разве не он вас сюда послал? Я видела, как вы шушукались! Что у вас — аллергия?!

Последняя фраза была адресована Алине, и назойливая ладонь той испуганно замерла на шее, точно пытаясь защитить от чего-то, потом рука расслабленно сползла и повисла вдоль тела. Ничего не ответив, она подошла к шкафу, на ходу снимая с себя пальто. Пристроила его через крючок от Марининого, взглянула на пальто Бориса, на пустые крючки и слегка улыбнулась. Одиннадцать. Забавно… Нет, еще бы один, тогда и вправду было бы забавно.

Хотя вряд ли понадобится еще один, ведь Лешку они не найдут… Лешка забрался очень далеко в дождь… может, он уже сам стал дождем…

… и гиацинты, цветущие там, на улице… весна посередине осени…

Она мотнула головой, словно отгоняя назойливую муху и заботливо обмахнула мокрое пальто ладонью. Излишняя задумчивость вредна. Она может заставить ее вернуться в автобус, несмотря на тепло и уют, потому что ей не нравится это место, хоть здесь и есть такой замечательный прудик…

Тем временем Олег соскочил с ручки кресла и галантно подал руку Свете, чтобы помочь ей встать. Та приняла ее и улыбнулась — скорее удивленно, чем благодарно-кокетливо, и наблюдая, как она встает и идет к лестнице, Кривцов почувствовал искреннее недоумение. Светка была хорошенькой девчонкой с отличной спортивной фигурой, облегающая черная одежда — брюки, свитерок и короткая куртка только подчеркивали это — конфетка, а не девушка — развернуть и съесть! Почему же такая конфетка смотрит так удивленно, словно не привыкла к знакам мужского внимания? Более того, она смотрит и с подозрением, как будто выискивает в его поведении намек на издевку. Странная… Наверное, бедняжка насквозь закомплексована.

Борис, сокрушенно качая головой и всем своим видом показывая, на-сколько противоречит то, что должно было произойти, его моральным принципам и он принимает в этом участие только в силу обстоятельств, последовал за остальными, собравшимися возле лестницы. Жора, уходя, бросил на картину еще один взгляд, похожий на шлепок сырой грязи. Только Марина осталась полулежать на диване. Алина стояла возле шкафа и с преувеличенной тщательностью поправляла свой серый в вертикальную полоску костюм.

— Вы остаетесь? — без особого интереса спросил Петр. Алина еще раз разгладила ладонями юбку и, поджав губы, с явной неохотой подошла.

— Я никуда не пойду, — громко сказала Марина, не открывая глаз. — Мне надо отдохнуть.

— Ну и ладно. Тогда хозяев встретите, если они заявятся.

Марина, пробормотав что-то неразборчивое, приподняла свои волосы на сгибе локтя и рассыпала мокрую шелковистую массу по спинке дивана — искрящееся влагой золото на белой обивке в море света — океане света, в котором кому-то было очень и очень спокойно.

* * *

Осматривать, чуть попререкавшись, начали с левого коридора. О том, чтобы для быстроты осмотра разделиться, никто даже не заикнулся — бродить по дому в одиночку пока не хотелось, не хотелось и вдвоем, кроме того, каждому было спокойнее, пока остальные находились у него на глазах.

Олег ошибся — свет не включался одновременно во всем доме. Освещены были только коридоры и площадки, но из-за открывающихся дверей приветливо выглядывал все тот же полумрак — до тех пор, пока кто-нибудь не нашаривал на стене выключатель. Обилие ламп и на потолке, и на стенах поражало — казалось, обитатели дома то ли действительно очень не любили темноту, то ли коллекционировали светильники.

За первой дверью, к их удивлению, оказалась самая настоящая игровая комната. Когда Жора нажал на выключатель, лампы осветили отполированную боулинговую дорожку и бильярдный стол. Чуть поблескивали разноцветные боулинговые шары и выстроенные в аккуратную линию кегли. Один темно-синий шар сиротливо лежал в начале дорожки. Бильярдные шары были выложены равносторонним треугольником, прислоненные к борту стола стояли два кия. Все было приготовлено к игре, казалось, она почти началась, когда какие-то непредвиденные обстоятельства заставили игроков покинуть комнату.

— Ничего себе! — восхищенно произнес Олег, подходя к бильярдному столу. Взяв один шар, он подбросил его на ладони, потом внимательно оглядел. Шар был качественным и дорогим, как и сам стол. — А мне начинает здесь нравиться. Кто-нибудь умеет играть?

— В данный момент, — заметил Борис, потирая переносицу, — это совершенно не важно. Другое дело, что раз есть бильярд, значит должно быть и все остальное. Пойдемте дальше.

— Сейчас, — Олег вернул шар на место, взял кий, помахал им в воздухе, потом наклонился и начал примериваться к пирамиде. Алина подошла к боулинговой дорожке и неумело подняла шар, оказавшийся довольно увесистым. Покачала его обеими руками, нерешительно посмотрела на кегли, потом на отверстия в шаре, пытаясь понять, для каких пальцев они предназначены.

— Дайте сюда, — сказала Ольга за ее спиной, и Алина, вздрогнув от неожиданности, чуть не уронила шар. Харченко бесцеремонно отняла его, закрепила пальцы в отверстиях, опустила руку и покачала ею.

— Тяжеловат, на мужика больше… Отойдите! — приказала она, приподнимая шар на уровень плеча и чуть поддерживая его левой ладонью, но Алина предусмотрительно отскочила еще раньше, чем Ольга договорила до конца. Левая ладонь Ольги уплыла, правая пошла вниз, два раза качнулась легко.

— Послушайте, это все-таки…

На третьем коротком замахе Ольга отпустила шар с легким, едва слышным выдохом. Тот с уверенной неторопливостью ровно прокатился по дорожке и с грохотом врезался в кегли, расшвырял их и исчез в зеве автомата. Одна кегля осталась стоять, пьяно раскачиваясь.

— Ну, — прошептала Ольга одними губами.

Кегля качнулась в последний раз и, сдавшись, со стуком повалилась. Жора и Борис зааплодировали. Олег, уже разбивший пирамиду, хмыкнул, рассчитывая следующий удар.

— Да вы профи! — с искренним восхищением сказал Жора. Ольга повернулась.

— Я профи во многих областях, — произнесла она без улыбки, глядя на него в упор. Жора поспешно отвел глаза, почувствовав, как у него резко вспотели ладони, потом украдкой огляделся — не заметил ли кто? Но никто не смотрел в их сторону. Ольга уже тоже отвернулась, наблюдая, как «грабли» убирают кегли с дорожки. Из возвратника с гулом покатился шар.

— Да он работает, — Светлана удивленно раскрыла глаза. — Здесь, наверное, все включено. Значит, хозяева действительно скоро вернутся.

— Так пойдемте дальше, — Кристина потрясла за плечо водителя, который, облокотившись о стол, с интересом наблюдал за действиями Олега. — Мы же не играть сюда пришли! Нам нужно найти телефон!

— Сейчас, лапонька, — пробормотал Олег, прищурившись. — Сейчас, сейчас…

Ударом он направил биток в борт, тот, ударившись, откатился и толкнул другой шар, который аккуратно юркнул в лузу. Петр одобрительно кивнул. Олег выпрямился, уперев кий бампером в пол.

— Видал, какой чистый абриколь?! — довольно сказал он. Водитель пожал плечами.

— Я в терминах не секу. Так играю, по-простому. Но забито красиво.

Света уже вышла из комнаты и стояла в коридоре, оглядываясь. Чуть дальше он разделялся на два коротких коридора, каждый из которых заканчивался закрытой дверью. Еще одна, в отличие от остальных совсем узкая, была в двух шагах от нее, и выключатель располагался в коридоре, рядом с дверью, а не за ней. Туда она могла войти и сама — зажечь свет и войти. Не так, как в предыдущую. В той было темно, и Светлана вошла в нее последней. Даже пусть не темнота — полумрак, но и тот заставлял ее сердце болезненно сжиматься. Кто-то когда-то сказал ей, что у нее нюктофобия — болезненная боязнь темноты. Бережная считала это глупостью. Она не боялась темноты. Просто… не любила.

Она осторожно нажала на выключатель. Раздался легкий щелчок, и в щели под дверью появилась желтая полоска. Светлана чуть улыбнулась и обернулась на раздавшийся сзади шум. Жора тащил из комнаты Олега, а тот упирался.

— Да погоди ты, я хочу попробовать триплет сделать…

— Да что тебе, горит что ли?! Дом чужой… Олег, елки, мы зачем сюда залезли — в бильярд сыграть?!

— Ты компьютерный человек, тебе не понять!..

Жора, обидевшись, отпустил его, и Кривцов, сердито дернув плечами, надвинул кепку на нос.

— Я, между прочим… — возмущенно начал Жора.

— Между чем?

Светлана, засмеявшись, отвернулась и открыла дверь, и при виде того, что скрывалось за ней, все лица озарились деликатной задумчивостью, а многие — и облегченным удовольствием.

— Э-э, да это всего лишь туалет, — протянул Олег слегка разочарованно. Ольга насмешливо глянула на него.

— А вы что ожидали увидеть? Теннисный корт?

— После той комнатки скорее футбольное поле. Теннис не люблю. У меня дома валяется чья-то ракетка — я ею мух убиваю, — сказал Олег, разглядывая убранство просторного туалета, отделанного перламутровым кафелем. — Да-а, и тут богато. Унитаз, случайно не серебряный? А кресло тут на кой?

— Наверное, чтоб с компанией ходить. Один ждет, а другой… — Кристина не договорила просившееся в рифму слово и засмеялась. Кривцов хмыкнул.

— Задам вопрос, поражающий своей неожиданностью, — кому-нибудь сюда надо?

Остальные слегка смущенно переглянулись. Надо было всем.

— Сначала пусть дамы, — галантно предложил Борис, — а мы пока дальше посмотрим.

— Какой Версаль! — Олег хихикнул, потом кокетливо взял Петра под руку. — Пойдем, дара-агой, поищем себе местечко получше.

Водитель оглушительно захохотал, содрогаясь всем телом. Борис попытался было придать себе осуждающий вид, но не выдержал, фыркнул и быстро пошел вперед. Жора обернулся — его грубоватое лицо выражало нерешительность и легкое смущение.

— Девчонки, может вас постеречь?

— Иди-иди, — рассеянно отозвалась Ольга, — перебьемся. Не украдут.

— Ну… ладно.

Светлана уже успела закрыть за собой дверь, и они услышали щелчок запираемого замка. Алина постучала в дверь.

— Смотри, напрочь не защелкнись.

Ольга задумчиво смотрела на удаляющуюся широкую спину Вершинина. Кристина проследила за ее взглядом, потом тонко хихикнула.

— А пареньто на тебя реагирует.

— Не удивительно, — Харченко задумчиво потерла указательным пальцем нижнюю губу. — Хорошее тело. Вот только на что оно способно?

— Ну, пока не проверишь — не узнаешь, — Кристина начала рыться в сумочке в поисках расчески. — А мне больше Олег нравится. Веселый… и внешне ничего. Простоват, но оригинален — не то, что мой бывший. И тот, который ушел, светленький — симпатичный, но очень уж злобный. И только и делает, что командует.

— Забудь — он на блондинку запал, — Ольга потянулась, встав на цыпочки. Алина прислонилась к стене, зябко обхватив себя руками.

— Мне кажется, сейчас есть проблемы посерьезней, — заметила она. Ольга искренне рассмеялась.

— Это не проблемы, это неудобства. В конце концов, мы уже не под дождем и не в этом вонючем автобусе, а это, согласись, неплохо, — она убрала с лица улыбку и внимательно и бесцеремонно оглядела Алину с ног до головы. — А у тебя есть любовник?

— Тебя это не касается, — резко ответила Алина, возвращая Ольге такой же бесцеремонный взгляд. Та пожала плечами, и на ее губах снова проступила улыбка, на этот раз более циничная.

— Ой, какая скромница! Скромность не украшает современную женщину, милая. Прошли те времена, когда мужики двигались умом, увидев краешек женской туфельки из-под платья. Нужно вести себя свободней, тогда и жизнь наладится. Могу дать пару уроков.

— Держишь бордель? — язвительно осведомилась Суханова. Ольга засмеялась — Алина, сама того не зная, точно попала в цель, только вот «Вавилон» крайне далек от ее представлений о борделе, и побывай та хоть в одной из Ольгиных «секретных» комнат, верно получила бы разрыв сердца от потрясения. А потом она перестала смеяться и недоуменно спросила себя, с чего вообще зацепилась за эту рыжую дурочку, у которой такой вид, будто у нее давным-давно не было не только хорошего секса, но и секса вообще? Не по-тому ли, что она чем-то напоминает ей сестру — Катька всегда так же цеплялась за вопросы морали, так же возмущалась Ольгиным циничным мировоззрением и даже так же осуждающе склоняла голову набок, горько поджимая губы, а нижняя часть лица Алины и вовсе копия Катькиной. Другое дело, что сестра бы в этот дом вовсе не вошла, на месте Алины бы сейчас бесстрашно залепила ей пощечину, не думая о последствиях, а побывав в одной из «секретных» комнат, скорее всего Ольгу бы убила. А еще…

А еще скажи мне, почему ты не полетела самолетом? И почему ты не помнишь, как села в автобус? Это не беспокоит тебя? Так же не беспокоит, как та банка с кислотой, правда? А ведь это намного важнее твоих секретных комнат, намного важнее… потому что…

Потому, что?!

Ольга мотнула головой, недоуменно моргая, и увидела, что Алина обеспокоенно смотрит на нее.

— Тебе плохо?

— Нет, — ответила Харченко резче, чем хотела и нервно облизнула губы. — Если мне станет плохо, я вам сообщу!

Она стукнула в дверь туалета.

— Ты там что — спать устроилась?!

— Секундочку, — приглушенно отозвалась Света, — тут хоть зеркало…

Кристина облегченно вздохнула, взъерошив свою и без того растрепанную и начавшую подсыхать черно-красную гриву. Ольга взглянула на свои прожженные колготки, потом подняла голову и увидела, что Алина продолжает смотреть на нее, но беспокойство исчезло из ее глаз. Теперь их выражение было непонятным и каким-то затаенным, словно она что-то подозревала. Не знала, но подозревала.

— Может, вы что-то почувствовали? Что-то странное?

— Что это, интересно, я должна была почувствовать? — раздраженно, почти враждебно ответила Ольга. Дверь туалета отворилась, и она скользнула внутрь, оттолкнув выходившую Светлану. Та с удивленным возгласом отлетела к стене. Дверь с грохотом захлопнулась.

— Сдурела?! — возмущенно крикнула Светлана. Кристина зевнула, медленно опустилась на корточки, проехавшись спиной по стене, уперла локти в согнутые колени и положила подбородок на переплетенные пальцы.

— Нервы, наверное. Мне самой, то и дело, хочется разораться. Вся эта поездка — сплошной стресс! Я не приеду на запись… вы не представляете, как это ужасно! А Германия?! Если я опоздаю на гастроли!.. — она яростно замотала головой, потом начала стаскивать с пальца изумрудный перстень.

— А вы правда певица? — с уважением спросила Светлана. Ее влажные, теперь уже аккуратно причесанные волосы блестели в свете многочисленных ламп. Кристина кивнула, потом положила перстень в рот, крепко сжала губы и приняла задумчивый вид.

— Что ты делаешь? — Алина удивленно улыбнулась. Кристина недовольно махнула рукой в ее сторону.

— Пытаюф пфедфкафать будуфее. Не мефай!

Алина пожала плечами, потом посмотрела в ту сторону, куда ушли мужчины. Ей очень хотелось, чтобы они вернулись. Без них в этом доме ей было очень не по себе, и сейчас она согласилась бы даже на общество Виталия или Алексея.

Она снова начала рассеянно тереть ладонью шею, и полоска кожи под ней вскоре стала ярко-розовой, словно свежий рубец.

* * *

— Снаружи дом казался меньше, — негромко произнес Олег. — Я здесь такого не предполагал.

— Наверное, это не дом. Наверное, мы влезли в какую-то частную гостиницу, — прошептал Жора. — А это, наверное, гораздо хуже.

Борис ничего не сказал, он просто вздохнул, но в этом вздохе было согласие.

Они стояли на полу, выложенном темно-коричневым кафелем, а в нескольких метрах от них поблескивала вода, в электрическом свете казавшаяся неестественно ярко-голубой, и на полированных невысоких бортиках бассейна лениво колыхались волнистые отсветы. Вдоль бортиков стояли длинные кадки с разнообразными растениями, распростершими над водой веточки и ухоженные листья, некоторые свисали, почти касаясь водной поверхности. Растения были и на стенах — вьющиеся, пышные, яркие. Многие цвели, и в воздухе чувствовался тонкий смешанный аромат. От обилия зелени бассейн походил на лесное озеро — только кафель и гнутые блестящие перила портили все впечатление. Сквозь прозрачные стену и покатый потолок был виден мокрый сад, тонущий в сумерках, — та часть двора, где они еще не были, — деревья здесь росли густо, лишь в некоторых местах проглядывали клумбочки и завитки фигурно высаженных кустов. По стеклам барабанили дождевые капли, наполняя комнату призрачным шелестом, и пришедшие завороженно молчали, глядя на неподвижную воду.

— Вот это да! — наконец, не выдержал Кривцов. — Он же огромный! Я и подумать не мог…

Жора подошел к краю бортика, отведя загородивший ему дорогу большой узорчатый овальные лист, опустился на корточки и поболтал рукой в воде.

— Приятная водичка, — он хлопнул по поверхности ладонью, и в воздух взлетело облачко брызг. — Красиво как, а? Может, искупнемся?

Его сильный голос эхом прокатился под потолком, и Борис поежился.

— Нет уж, с меня хватит воды на сегодня. Может, пойдем дальше?

— Да погодите вы! — с досадой сказал Олег, пробираясь сквозь заросли к дальней части бассейна, где стояли небольшой шкафчик, несколько белых лежаков и столик. — Дайте хоть полюбоваться — не каждый день такое вижу.

— Постарайтесь ничего не сломать, — назидательно произнес Борис. Петр подошел к одной из кадок и с любопытством уставился на диковинный ярко-розовый цветок, похожий на пушистый шар. Жора наклонился ниже, чтобы рассмотреть дно, отчего швы на его куртке печально вздохнули.

— Тут совсем мелко, — он зачерпнул немного воды и зачем-то понюхал ее. Пахло цветами — то ли теми, которые окружали бассейн, то ли вода была с какими-то ароматическими добавками. — А в той части, наверное, метра четыре будет.

— Мне казалось, что мы собирались искать телефон! — в голосе Бориса послышалось раздражение. — Что вы делаете?! Куда вы полезли?!

— Как что — ищу телефон, — отозвался Олег, открывая шкафчик. Он оказался почти доверху набит хрустящими прозрачными пакетами с чем-то мягким и разноцветным. Он взял один, развернул и с веселым возгласом вытащил за лямку ярко-красный купальный лифчик.

— Батюшки! — Жора выпрямился, глядя на находку Кривцова с радостным интересом. — Ты смотри, Олег, и цвет твой!

— Положите на место! — возмутился Лифман. — Зачем вы хватаете чужие вещи, да еще и интимные!

Петр оставил созерцание цветка и быстрыми шагами направился к Олегу, который, сдвинув кепку на затылок, прикидывал на себя лифчик поверх куртки, кокетливо хлопая ресницами и округлив рот.

— Жорик, меня не полнит красное? — осведомился он тонким голосом. — Или, может, лучше что-нибудь веселенькое, в цветочек?

Жора от избытка чувств схватился за живот, наполнив оглушительным хохотом все помещение, и тот запрыгал, перекатываясь и отражаясь от стен. Петр вытащил из пакета красные трусики-бикини и начал их разглядывать, растянув на мозолистых ладонях, контрастируя с которыми тонкая ткань казалось еще тоньше и нежнее. Борис открыл было рот для гневной тирады, но тут в открытую дверь влетели Алина и Светлана и изумленно застыли, пораженные и видом бассейна, и Олегом, на черной куртке которого задорно круглились чашечки лифчика. Тот поспешно сдернул купальник и сунул его водителю, который недоуменно воззрился на него, не зная, что с ним делать, скомкал и сунул в хрустнувший пакет.

— Ничего себе! — Алина задрала голову к стеклянному потолку, потом пошла вдоль бортика, восторженно оглядываясь. — Вот это да! Вот это да!

Светлана по примеру Жоры, подбежала к краю бортика, сунула в воду обе ладони и подбросила вверх и вперед горсть прозрачной воды, взвизгнув:

— Как здорово! Класс! И купальники есть, да?!

— Купальники? — переспросила Ольга, появляясь в дверях и тут же удивленно раскрывая глаза. — Елки, вот это они тут устроились!

Ее голос прозвучал относительно спокойно — вид бассейна ее удивил, но не поразил, в ее доме тоже был бассейн, пусть и не такой большой и без всяких глупых цветов, и она не понимала, с чего это Алина и Светлана носятся среди кадок и перекрикиваются с таким восторгом, будто никогда не видели бассейна. Но потом с ленивой снисходительностью подумала, что они при их доходах вряд ли могли себе позволить иметь дома нечто подобное.

Из-за плеча Ольги выглянула Кристина, и Борис обреченно всплеснул руками.

— Ну все! Мы отсюда никогда не уйдем!

Алина и Светлана уже стояли возле Олега, склонив головы над еще несколькими извлеченными из шкафчика пакетами, в которых были не только купальники, но и мужские плавки.

— Да они совсем новые, — сказала Алина, сминая пакет в руках, но не раскрывая его. — Даже этикетки не сняты. Их еще не надевали. Только приготовили все.

— Наверное, это действительно гостиница, а купальники дают напрокат, — предположил Жора. Борис, чуть наклонившись, внимательно изучал дверь, через которую они сюда вошли.

— Я бы с удовольствием искупалась здесь, — Света жадно смотрела на яркие, разноцветные тряпочки. Алина забрала у нее купальники и принялась складывать их обратно в шкаф.

— Обязательно искупаешься, солнышко, — Олег приобнял одной рукой ее, а другой — Алину и повел к выходу. — Вот проясним обстановку, а потом… думаю, хозяева не будут против, если мы прополощем здесь наши закопченные кости. В конце концов, если окажется, что здесь действительно гостиница, то мы будем постояльцами, думаю, у нас хватит на это денег. Разве им не нужны лишние деньги? Эй, господин ювелир, кстати, телефона здесь нет!

— Вы меня изумили до глубины души! — язвительно ответил Борис и вышел. Олег пожал плечами и отпустил девушек, чтобы они могли пробраться сквозь заросли.

— Какой обидчивый мужик.

— Просто он переживает, — отозвалась Бережная, не оборачиваясь. — Все-таки, художник в своем роде… Тонкие натуры все такие, не нужно его винить… И, кроме того, мы ведь действительно здесь только из-за телефона, а мы…

Она не договорила, но смысл недосказанного и так был понятен. Олег недовольно хмыкнул, но тут шедший сзади водитель нерешительно пробормотал:

— А вот насчет денег… так у меня, например, совсем не…

— Твой вопрос мы решим на общем собрании, — произнес Олег мегафонным голосом. Алина рассмеялась, и услышав ее смех, Олег слегка приподнял брови. В дверях он придержал девушку за локоть, и, обернувшись, она вопросительно взглянула в его непривычно серьезное лицо.

— Чертовски прикольное ощущение от примерки купальника не мешало мне смотреть по сторонам, — негромко сказал Кривцов. — Даже ежеминутная радость от того, что я существую вообще, не мешает мне смотреть по сторонам.

— Сложное начало, — ответила Алина, почти уверенная, что ее сейчас обвинят в чем-то предосудительном, возможно даже, в неком преступлении — очень уж мрачным сделался его взгляд, и казалось, что, начав с купальника, Олег закончит приговором к смертной казни, коий немедленно и приведет в исполнение.

— Я о том, что с той минуты, как мы к этому дому подошли, ты словно с креста снятая.

— Просто устала.

Олег мотнул головой.

— Ты все время за всеми наблюдаешь. Очень внимательно. Не так, словно ждешь от каждого какой-то гадости… а словно каждый тебе должен что-то сообщить… проговориться, выдать что-то — взглядом, жестом — не знаю. Возможно, я ошибаюсь, но разве не это не давало тебе только что веселиться так же искренне, как Светке? Что-то не так с нами, Аля? Или что-то не так с этим домом? Я не верю в привидений, но я верю в человеческую наблюдательность. Ну так?

Алина остановилась, глядя, как остальные открывают новую дверь и заглядывают внутрь, как Жора ищет выключатель и как Светлана стоит позади всех, вытянув шею и стараясь заглянуть в комнату.

Да нет, Олег, ничего странного, пара неопределенных подозрений, которым еще очень далеко до каких-то версий, возможно, все это лишь бред нервной женщины, но возможно нас чем-то отравили в том автобусе… может, поэтому Свете приснился такой жуткий для нее кошмар, и поэтому Виталий так странно смотрел на свою руку, и поэтому у Ольги было такое лицо, словно она потеряла что-то очень важное, и поэтому у меня на секунду вдруг возникло такое непонятное ощущение, что я…Да нет, ничего такого, и дом как дом, вот только почему гиацинты, растущие в открытом грунте, цветут в это время года?

— Я не знаю, — произнесла она вслух. — Пока не знаю.

Фыркнуть и свести все к шутке или просто сказать «нет» не получилось. Хотелось поделиться своим беспокойством, это можно было сделать, даже просто сказав «не знаю», и теперь ей стало немного легче, а Олег еще больше помрачнел.

— Но что-то все-таки есть, а? — он резко обернулся, точно боялся, что их подслушают, и в этот момент на лице Алины проступили растерянность и беспомощное негодование человека, который, собравшись сообщить нечто жизненно важное, обнаружил, что лишился дара речи. — И когда тебе будет, что сказать, ты ведь скажешь мне, правда?

— Почему ты решил, что я…

Олег предостерегающе поднял руку, потом легко дернул Алину за один из влажных локонов, и тот лег посередине ее лба медной буквой «s».

— Потому что я поверил тебе, — просто сказал он. — Поверил, что то, что ты сказала про деревья, серьезно, а ведь мы тогда еще не видели эту чертову табличку! Ты можешь заметить что-нибудь еще. И ты, и Виталий — вы оба у меня на примете.

На лицо Алины набежала тень — она только сейчас вспомнила, что Виталий и Алексей где-то там, в том странном лесу.

— Плохо, что они пошли вместе, — Алина обернулась туда, где за углом, в холле, на диване осталась Марина.

И плохо, что она там одна, — мало ли, что могут сделать хозяева, если неожиданно вернутся.

— Здесь подвал какой-то, — долетел до них голос Жоры. — Олег! Ты чего там застрял?!

— Худшее, что они могут сделать — это набить друг другу морды, — сказал Олег уже добродушно. — Ладно… мы еще вернемся к этому разговору, Аля, хорошо? А если я замечу что-то странное — даже в самом себе, обязательно тебе скажу. Людям, не страдающим избытком беспечности и недостатком наблюдательности, лучше объединять свои усилия.

Он снял с себя кепку и хлопнул ее на рыжие кудри девушки. Посмотрел, чуть прищурившись и отступив на шаг.

— Поноси ее хоть минут пять. Для меня, ладно? Смотрится офигенно. Честное слово!

Кепка придала Алине неожиданно хулиганистый вид, не спасала и строгость делового костюма. Даже не видя себя в зеркало, она осознала это и широко улыбнулась Олегу, поправила нахально торчащие из под кепки влажные волосы.

— А так и еще лучше, — Олег тоже улыбнулся и потянул ее за руку туда, где толпились остальные.

За открытой дверью оказалась длинная лестница, уходившая куда-то вниз, откуда доносился ровный гул. Жора уже спускался по ступенькам. Вскоре он исчез из поля зрения остальных, а еще через несколько секунд снизу долетел его голос:

— Эй, здесь, похоже, узел управления домом. Кто-нибудь хочет посмотреть?

Олег и Петр быстро начали спускаться, следом за ними, чуть помедлив, пошла и Света, остальные остались стоять.

Жора стоял посередине небольшого помещения, заплетенного трубами, и с интересом оглядывался. Олег подошел к гудящему в углу большому генератору и взглянул на дисплей панели управления.

— Вот оно, сердце особнячка. Я занимался похожими одно время. На восемьдесят четыре киловатта… ну понятно, с таким можно себе позволить кучу ламп и прочего барахла. Точно скоро вернутся, — он обернулся, разглядывая остальное оборудование, — ничего не выключили.

Он повернулся, разглядывая шкафчик, заставленный пластиковыми баночками и флаконами с разнообразными моющими и чистящими средствами, потом подошел, наклонился и пробежал глазами по этикетке большой пластиковой бутыли.

— Концентрированная серная кислота, — сказал Жора за его плечом. — Интересно, на хрена столько?

Олег пожал плечами.

— Для бытовых нужд. Уж точно не для того, чтобы купаться в ней.

— Так и так вон сколько всего.

— Запасливые люди. Вот вернутся — спросишь. А вернутся они скоро.

Водитель уже деловито, почти по-хозяйски занимался проверкой системы.

— Верно, — подтвердил он. — Отопление, газ, вода — все есть. Хор-роший домик, а?! Откуда он, интересно, воду сосет?

— Наверное, там где-нибудь артезианская скважина, — Олег усмехнулся, потом снова взглянул на генератор, и усмешка исчезла с его лица. — Эта штука тонны две весит, не меньше. Как они ее сюда приволокли? В такую даль? Да и зачем?

— Для удобства, как это зачем?! Как здесь жарко! — Светлана, прищурившись, смотрела на прикрепленный на стене щиток с кнопками и рычажками. — А что такое лидхт сустем?

— Чего? — Жора подошел к ней и рассмеялся. — Лайт систем! Система освещения. Языки надо учить, девушка. Что тут у нас, — пробормотал он, водя пальцем вдоль надписей. — Наружное освещение… фонари?!.. бассейн, кухня, столовая, игровая, гостиная, зал, первая комната, вторая… господи, зачем такие сложности?

— Ничего не нажимай, — предупредил Олег, идя мимо него к лестнице. Вершинин воровато глянул в его сторону, потом передвинул один рычажок. Петр, наблюдавший за его действиями усмехнулся и хотел было что-то сказать, но тут сверху донесся стук каблуков.

— Эй, народ! — долетел до них голос Алины. — Бросайте все и поднимайтесь! Мы нашли кухню!

* * *

Огромная кухня сияла чистотой и новизной. Блестело полированное дерево бесчисленных шкафчиков. Большой холодильник возвышался в углу, словно суровый идол. С крючков над столом свисали сковородки и кастрюли. Хищно поблескивали прикрепленные на стене наточенные ножи — от совсем коротенького до широкого тесака. На полочках выстроились нарядные баночки со специями, походившие на игрушки. Большая плита выглядела так, будто ею ни разу не пользовались, длинная столешница была без единой царапинки. Лампа здесь была только одна — в нарядном кружевном абажуре, большие темные плиты пола были чисто вымыты. Через большое, во всю стену окно заглядывали сумерки, и видно было, как вдали качает ветвями мокрый лес. На стене задумчиво щелкали квадратные часы. За приоткрытой дверью была погруженная в полумрак большая столовая. Еще одна дверь была плотно закрыта, и на расположенном на ней дисплее светились цифры — там скрывалась большая морозильная камера.

Кухня была абсолютно, идеально новой — казалось, здесь еще никогда не приготовили ни одного блюда, здесь не чувствовалось хозяйской руки, и всю посуду и кухонную технику словно только что привезли из магазина.

Светлана застыла в восхищении, и на ее лице появилось выражение, близкое к умилению — эта кухня так напоминала ее собственную, идеально устроенная и в идеальном порядке. Все было расположено именно так, как ей нравилось, все на своих местах, ничего лишнего. Она даже зажмурилась, представляя, каким удовольствием было бы здесь что-нибудь приготовить, а остальные тем временем уже вовсю хлопали дверцами шкафов и шкафчиков.

— Боже мой! — произнес Олег, открывая дверцу холодильника. — Да здесь еды на месяц! Все, что душе угодно! Ох, сырокопчененькая, моя любимая! — он извлек длинную палку колбасы и с наслаждением потянул носом. — Ребята, это не дом — это оазис!

— Ну, значит хозяева точно скоро явятся, — Жора голодными глазами смотрел на содержимое холодильника. — Иначе, какой смысл забивать все продуктами?

Шкафы были наполнены крупами, макаронными изделиями и консервными банками. Один оказался набит сладостями, а в самом большом скрывалась настоящая алкогольная коллекция — бутылки с водкой, вином, ликерами и коньяками стояли аккуратными рядами, словно войска на параде. Борис вытащил одну из бутылок и прочитал название на этикетке.

— Массандровский «Ай-Серез», — сказал он с улыбкой. — Люблю это вино. Сколько везде ездил, сколько вин перепробовал, а все равно лучше крымских, по-моему, нет.

— Не знаю, мне больше нравятся французские вина, — заметила Ольга, роясь в одном из шкафчиков. — Например, «Шабли».

— Понты! — фыркнул Олег, который вина вообще не употреблял и даже самое дорогое из них, не задумываясь, сменял бы на бутылочку хорошего прохладного пива. Борис усмехнулся.

— Ну, о вкусах не спорят, к тому же я не любитель сухого вина, но вам повезло — здесь есть «Шабли» и не одна бутылка.

— Чудесно, но в винах вы разбираетесь плохо, потому что «Шабли» сладкое вино, — сказала Ольга, рассматривая банку кофе. Борис покачал головой.

— Нет, вы ошибаетесь.

— Ничего я не ошибаюсь, — Ольга поставила банку на место и открыла другой шкаф, — я постоянно его покупаю и прекрасно знаю вкус. Смотрите, здесь полно хлеба, и он совсем свежий. Похоже, сегодняшний.

Борис пожал плечами, решив не спорить. Но он-то хорошо знал, что «Шабли» — сухое вино. Однажды он его пробовал — страшная кислятина, ему больше по душе был сладкий вкус.

— Кто бы ни были хозяева этого дома, у них отличный вкус, — восхищенно сказал Олег, извлекая из холодильника бутылку «Невского». — Не знаю, как вы, а я сдерживаться больше не могу!

Он ловко содрал крышку зубами, опрокинул бутылку надо ртом и начал жадно глотать. По его лицу расползлось блаженное выражение.

Это стало сигналом. Зашелестели разворачиваемые обертки, застучал по столу нож, вкусно захрустел, рассыпая крошки, разламываемый хлеб. Зашумел кран, и вскоре во включенном чайнике сердито забормотала, закипая, вода. Зазвенела посуда, и по кухне поползли запахи аппетитные запахи колбасы и сыра. Все весело переговаривались с набитыми ртами, и только Светлана, несмотря на голод, стояла на месте, с почти священным ужасом наблюдая, во что превращается идеальный кухонный порядок, да Алина так и застыла посередине кухни с банкой консервированных грибов в руке.

— Не стесняйся, присоединяйся, — предложил Жора, активно двигая челюстями. — Вкуснотища!

— Но ведь это не наше. Это… так, вообще-то, нельзя, — Алина растерянно посмотрела на банку и поставила ее на место. Ольга фыркнула.

— Брось, пара бутербродов не введет их в убыток. К тому же, мы все равно им заплатим… Впрочем, тебя никто не заставляет. Можешь вообще вернуться в автобус.

— У каждого свое право выбора, — заметила Кристина, раздраженно поглядывая на кепку, приминавшую рыжие кудри бывшей соседки по автобусу.

— Я позову Марину, — холодно сказала Алина и вышла из кухни. Остальные смущенно переглянулись. Ольга, жуя бутерброд, подошла к двери морозильной камеры, нажала на ручку, с усилием открыла ее, выпустив облако стылого пара, и, негромко вскрикнув, отпрянула, но тут же облегченно рассмеялась.

— Что такое?! — Жора вскочил, но Ольга, продолжая смеяться, покачала головой.

— Ничего. Всего лишь мясо.

Морозильная камера была едва ли вполовину меньше самой кухни. С больших крюков свисали выпотрошенная говяжья туша и две бараньих, а с крюков поменьше, укрепленных на длинных деревянных планках, протянутых вдоль стен, — бледные упитанные куриные тушки. На полках лежали рубленое мясо и упаковки с полуфабрикатами, мороженые рыбины, слепо глядящие стеклянными от холода глазами, и несколько больших параллелепипедов сливочного масла, уложенных в картонные коробки.

— Да, прилично они затарились, — пробормотал Жора, глядя на говядину и представляя себе огромный ломоть мяса, шипящий на сковородке. Он откусил большой кусок хлеба с маслом и сыром и проглотил его, почти не жуя.

— Здесь полно овощей, — сказал Петр, открывая дверцу очередного шкафа. — Да, для одной семьи этого многовато, наверное, здесь действительно гостиница. О, да здесь и лифт есть — наверное, чтобы еду в номер подавать.

Он посмотрел на большую кнопку рядом с открытым зевом небольшого лифта, потом наклонился и, выгнувшись, заглянул в темную лифтовую шахту, уходившую куда-то вверх — сама кабинка была где-то на другом этаже.

— У нас в части один молдаванин вот так же голову в лифт засунул, — буднично заметил Олег. — А лифт как раз вниз ехал, вот ему голову и расплющило. Как орех. Лифт и кухню потом доо-олго отмывали.

Голова водителя поспешно вынырнула наружу, и он быстро отошел в сторону. Жора хохотнул.

— Может, откроем бутылочку вина? — предложила Ольга, поежилась и захлопнула морозильную камеру. — Или коньяк? Одним чаем мы не согреемся.

Борис покачал головой.

— Это будет уже чересчур. Одно дело бутербродики, а другое… — не договорив, он нервно посмотрел на дверь. — Не знаю, как вам, а мне хочется побыстрее найти телефон. Все-таки нехорошо, что мы здесь, к тому же, мне казалось, у всех вас были какие-то дела. Я не прав?

Светлана вздохнула и сунула в рот кружочек колбасы, окончательно смирившись с тем, что ни на какую презентацию она сегодня не попадет. Откровенно говоря, ее это уже не слишком огорчало. Вернее сказать, не огорчало вообще. Больше всего ей сейчас хотелось выгнать всех с этой чудесной кухни, привести ее в порядок и что-нибудь приготовить. Чуть-чуть отдохнуть — совсем чуть-чуть — и что-нибудь приготовить. Эта кухня просто создана для нее, уж она знает, как с ней обойтись.

Если б они узнали об этом, решили бы, что я ненормальная… мы неизвестно где находимся, а у меня такие мысли… ведь большинство женщин ненавидит кухню, но это потому, что они находятся на ней по обязанности, а обязанность что угодно превратит в каторгу. А для меня это все равно, что для Бориса его драгоценные камни… это тоже творчество. В конце концов, я в состоянии заплатить за эти продукты.

Бережная взглянула на ювелира, постукивавшего пальцами по столешнице. Длинные тонкие пальцы, очень красивой формы. Интеллигентный, образованный он нравился ей больше других. Если Виталий и Алексей вызывали у нее страх — и после той драки, и вообще манерой поведения, Жора пугал уже только своими устрашающими габаритами, а водитель пугал тем, что был на подозрении, то Борис внушал ей доверие и казался человеком чутким и уж точно не способным на жестокость. Такими должны быть мужчины — мягкими, чуткими, нежными, а не бессердечными неандертальцами, решающими все проблемы физической силой и не способными на красивые слова. Глядя на танец его пальцев, Светлана вдруг почти воочию ощутила их на своих бедрах и, сглотнув, отвернулась, чувствуя, как внутри поднимается жаркая волна.

Кристина, ограничившаяся одним бутербродом с кусочком ветчины, в это время, включив свет в столовой, неторопливо шла вдоль длинного дубового стола, ведя ладонью по резным спинкам высоких стульев и негромко напевая

Моя любовь не струйка дыма,

Что тает вдруг в сиянье дня,

А вы прошли с улыбкой мимо

И не заметили меня.

Если бы кто-нибудь сейчас наблюдал за ней, то, возможно, нашел бы это довольно забавным — настолько слова старого танго не подходили к внешнему облику Логвиновой, вышагивавшей по светлому деревянному полу в своих высоченных блестящих сапогах, сияющем красном джангле и цветном намеке на юбку. Яркий свет двух больших круглых люстр прыгал в камнях ее колец, песня лилась из густо накрашенных красным губ, исполняемая довольно приятным бархатистым голосом, и казалось, что поет не Кристина, а кто-то другой, спрятавшийся в цветную и довольно вульгарную обертку.

Кристина остановилась и легонько вздохнула, довольная — голос звучал как надо, дай бог, чтобы она не подхватила простуду. Только бы побыстрей отсюда выбраться — ведь ее жизнь расписана на много месяцев вперед, и ничего нельзя упускать, ведь конкурентов море, и постоянно появляется кто-то новый, ежедневно, ежечасно. Пусть она собирает стадионы, пусть остальные, по сравнению с ней, неизмеримо далеко внизу — расслабляться в этом мире было нельзя. Да, побыстрей бы выбраться, но не сегодня — она слишком устала. Хозяева не будут против, если она проведет ночь в этом доме — наоборот, они должны быть счастливы — разве каждый день они принимают у себя певицу такого масштаба? Странно, что остальные смотрят на нее так, как будто не ее клипы постоянно крутят во всех музыкальных телепередачах. Наверное, просто не узнали или не могут поверить, что оказались в одном автобусе со знаменитостью.

Она огляделась. Интерьер столовой резко отличался от кухонного, и из-за этого ей бы полагалось находиться скорее на третьем этаже, таком деревянно-кружевном и прянично-нарядным снаружи. Вся, вплоть до потолка, она была отделана резным светлым деревом, а сам потолок по периметру подпирали толстые деревянные столбы, искусно вырезанные в форме идолов, напоминавших изображения древних славянских богов. Кристина, заинтересованная, присмотрелась повнимательнее. Нет, они не просто напоминали, они и были этими изображениями — вероятно, хозяева дома увлекались древне-славянскими верованиями. Знания Кристины были обрывочными и беспорядочными, из-за того, что ее внимание было бессистемно рассеянно по слишком многим религиям, но о пантеоне славянских богов она знала немало, это была одна из ее любимых тем. Длинноволосый и длиннобородый мужчина с раздутыми щеками, изо рта которого вырывались рельефные струи воздуха, несомненно был Стрибогом, верховным богом воздушных стихий; старик с развевающейся бородой и с палицей и молнией в руках походил на Перуна, а еще один идол, держащий жезл и топорик и единственный из всех окрашенный в черный цвет, вне всякого сомнения изображал Чернобога, повелителя безумия и смерти, и на него она смотрела особенно долго. Потом поежилась. Странная мысль — установить скульптурные изображения богов в столовой, у впечатлительного человека при их виде мог бы пропасть аппетит, ибо лица даже олицетворяющих добрые силы божеств были суровыми, даже злыми, и взгляды деревянных глаз, пересекавшихся в пространстве над обеденным столом, были недобрыми. Неожиданно у нее пропало желание петь.

Здесь, очевидно, ждали гостей — стол был полностью сервирован, и на каждой тарелке лежали белоснежные накрахмаленные салфетки, перетянутые посередине золотистыми лентами. В канделябры были вставлены новые свечи, только и ждущие того, что чья-то рука зажжет их. Драгоценно сиял и переливался чистый, умытый хрусталь, ослепительно блестело начищенное серебро столовых приборов.

— Ничего себе! — произнесла Кристина. Голос ее прозвучал хрипло и неожиданно громко, и она машинально прикрыла рот ладонью. Ее взгляд снова пробежал по лицам идолов, подмечая каждую морщинку, проведенную искусным ножом резчика. Теперь, казалось, все они смотрели на нее — осуждающе и даже зло, словно она посягнула на их владения. По позвоночнику Кристины поползла ледяная змейка легкого страха. Вероятно, в этих идолах было очень много плохой энергии, и нужно было уходить отсюда, иначе эта плохая энергия начнет забирать ее собственную, высасывать ее без остатка — уж она-то знает! Кристина старательно перекрестилась, после чего повернулась, накрепко сжимая под воротом кофточки свой главный амулет — заговоренную жемчужину, и едва сдержала крик, увидев стоящий в дверном проеме темный мужской силуэт. Потом с шумом выдохнула — это был всего лишь Борис. Склонившись, он задумчиво изучал дверной замок.

— Что вы делаете? — почти враждебно спросила Кристина, разозленная собственным испугом. Борис выпрямился и взглянул на нее, удивленный тоном ее голоса.

— Да ничего. Вы не видели там телефона?

— Нет! — бросила Кристина, проходя мимо него в кухню. Сейчас она отчаянно жалела, что не прихватила с собой порцию хорошей травы — косячок был бы сейчас в самый раз. Можно, конечно, выпить большой стакан «отвертки», но это будет не то, совсем не то.

Она обернулась на оставшихся позади идолов. Как всегда, темная энергия не только пугала, но и приягивала. Хотелось вернуться и рассмотреть их повнимательнее… ходить вокруг, водя пальцами по деревянным лицам, прислушиваться к ним… и к себе.

Плохие, плохие вибрации.

* * *

— Марина…

Она остановилась посередине холла, удивленно глядя на пустой диван, потом обернулась в сторону вешалки, хотя прекрасно понимала, что уж кто-кто, а Рощина сейчас не вышла бы на улицу даже под дулом пистолета. Конечно же, пальто Марины все так же мирно висело на крючке, но сама Марина исчезла.

Алина нерешительно посмотрела в сторону лестницы, потом быстро прошла в левый коридор и поочередно заглянула в игровую, в бассейную и в подвал, но везде было пусто.

Тогда иди наверх.

Она поднялась до середины лестницы, стараясь не касаться каблуками ступенек, чтобы они не стучали, потом остановилась и, глядя на площадку второго этажа, снова позвала Марину — на этот раз громче, но ее зов остался без ответа.

Проще всего было вернуться на кухню, и пускай Марину ищет кто-нибудь из мужчин — для них это будет только в радость, они ведь все сделали на нее стойку. Ее вовсе не прельщала перспектива бродить одной по огромному чужому дому, пусть и освещенными коридорами.

С другой стороны это было довольно глупо. Кроме них в доме никого не было, это ощущалось, и что, в конце концов, такого ей может грозить?

«Да-а, — заговорил в ее голове глумливый тоненький голосок, — прямо как в штатовских страшилках — маленькая девочка будет блуждать по темным комнатам, в одной из которых ее поджидает чудовище, чтобы разорвать на кровавые лохмотья, съесть мясо и разгрызть мозговые косточки… Сколько тебе лет, Суханова?»

Пять… Але было пять…

Она зло тряхнула головой, отчего кепка Олега свалилась на пол. Алина подхватила ее и снова начала подниматься, на ходу отряхивая кепку ладонью. Глупо, конечно же глупо.

На площадке второго этажа Алина остановилась и взглянула через полукруглые перила вниз. Обе лестницы были длинными, и последние, сбегавшие к площадке первого этажа, казались очень, очень далекими.

Отсюда ж свалиться — и хана!

Она отошла от перил и заглянула в коридор. Здесь он был другим — круглым и широким, со светлой стеной, вдоль которой тянулся ряд плоских узорчатых светильников, формой похожих на таблетки.

— Марина!

Голос у нее неожиданно сел, и имя прозвучало хрипло, с каким-то шипением и так тихо, что даже она его не услышала, только почувствовала, как шевелятся ее губы. Снизу долетел далекий приглушенный смех и звон посуды, и ее голова дернулась в направлении звука, тут же стихшего. Алина все же слушала, но уже другие звуки, которые издавал сам дом, продолжая жить своей жизнью. Каждый дом дышит — и дышит посвоему, и чем старше он, тем глубже и шумнее его дыхание. Этот же дышал почти беззвучно.

Где-то легко скрипнула дверь, скрипнула еще раз — легко, едва слышно, и она пошла на этот скрип, ступая тихо, как вор, и зачем-то накрепко вцепившись в ремень своей сумочки. Снова раздался легкий скрип, но теперь к этому звуку примешался еще один — уже постоянный — отдаленный шум льющейся воды.

Алина прошла несколько плотно закрытых дверей и замедлила шаг — следующая дверь, плывшая ей навстречу, легонько колыхалась взад и вперед, едва слышно поскрипывая. Проходя мимо, она заглянула в комнату, и сквозь полумрак увидела, как мокрый ветер раздувает тяжелые занавеси на разбитом окне — том самом, через которое Олег проник в дом. Комната казалась пустой, но Алина все же остановилась, потом вошла внутрь и включила свет. Лампа под потолком осветила обломки журнального столика на полу и лужу дождевой воды на новеньком паркете под окном. Это была средних размеров спальня, выдержанная в бежевых тонах, обставленная красиво, но просто — большая двуспальная кровать, застеленная аккуратно и без единой морщинки, две тумбочки, кресло и шкаф. Напротив кровати стоял небольшой телевизор, включенный в режим ожидания — лампочка на панели мягко светилась зеленым. Из-под прямоугольного, во весь потолок плафона лился яркий свет. Даже несмотря на разбитое окно комната выглядела уютной, но казалась нежилой.

Шкаф привлек ее внимание тем, что обе его створки были распахнуты — то ли хозяева забыли закрыть, то ли Марина полюбопытствовала. Алина подошла и взглянула на аккуратный ряд мужских костюмов, каждый из которых висел на отдельной вешалке и был тщательно завернут в полиэтилен. Выдвинув один из ящиков, она увидела кипу запакованных мужских рубашек. Алина взяла одну из упаковок и повертела в руках. Рубашка была абсолютно новой, и было видно, что упаковку еще не открывали. Пожав плечами, она уронила рубашку в ящик, а потом резко развернулась — где-то хлопнула дверь. Она выбежала из комнаты, не выключив свет, и огляделась — коридор по-прежнему был пуст. Где-то все также текла вода.

Алина сдвинула кепку на затылок — почти таким же небрежным жестом, каким это делал Кривцов, и решительно пошла вперед — теперь уже не таясь и вовсю стуча каблуками. Сумочка весело хлопала ее по бедру.

Вскоре она остановилась перед очередной закрытой дверью. Именно из-за нее и доносился шум льющейся воды — уютный, домашний звук. На полу лежала узкая полоска яркого света. Облизнув губы, Алина громко постучала, и из-за двери сразу же отозвался недовольный Маринин голос.

— Занято! Кто там?!

— Это Алина, — сказала она в щель между дверь и косяком. — Я вас везде ищу. Мы нашли кухню, там полно еды, так что если хотите…

— Лучше б вы нашли телефон, — отозвались из-за двери. — Ты одна?

— Да.

Замок щелкнул, и дверь приглашающе приоткрылась. Алина потянула ее на себя, и в коридор вырвалось облако теплого сырого пара.

Ванная комната по размерам едва ли уступала недавно виденной ею спальне. Зеленовато-голубой свет, лившийся с потолка и стен, наполнял ее до краев — искусно сделанные светильники имитировали колыхание морской воды, и по телу Марины, которая стояла перед большим зеркалом в одном лишь невесомом кружевном белье, мягко скользили причудливые тени и световые пятна. Казалось, что ее кожа светится призрачным светом. В глубине аметистовых глаз, с удовольствием глядящихся в затягивающееся дымкой зеркало, сияли огоньки. В большую круглую ванну, к которой вели две ступени, с шипением хлестала вода, наполнив ее уже до половины, и глядя на нее, Алина только сейчас поняла, насколько же она на самом деле замерзла и устала. От бурлящей водной поверхности тянуло душистым персиковым ароматом. На столике рядом с зеркалом лежал фен, а сбоку от зеркала в стену была врезана квадратная розетка. Одежда Марины, аккуратно сложенная, лежала на стоявшем в углу креслице, там же стояла сумочка, а поверх нее был брошен длинный светло-розовый махровый халат. Рядом, на полу, валялся скомканный полиэтиленовый пакет и две сорванных этикетки.

— Где ты это взяла? — удивленно спросила Алина, дотрагиваясь до халата. Ткань оказалась мягкой и приятной на ощупь.

Марина протерла ладонью зеркало и недовольно повернула голову.

— В одной из комнат, в шкафу.

— А тебе ничего — надевать чужие вещи. Неизвестно ведь, кто его носил…

— Его никто не носил, — лениво ответила Рощина, подошла к ванне и поболтала ладонью в воде. — Его даже не открывали. Он только что из магазина и моего размера. Почему бы мне его не надеть? Вернутся хозяева — я за него заплачу. Если захотят, я им потом хоть сто таких пришлю! Мои вещи ведь в автобусе, и я не могу за ними идти. Кстати, тебя не затруднит сказать шоферу, чтобы он их принес? Большая черная сумка.

— Я смотрю, ты здесь уже как дома, — с усмешкой заметила Алина, но на губах Марины не появилось ответной улыбки, более того, она посерьезнела и посмотрела на нее так, словно та сказала какую-то непростительную глупость.

— Я не собираюсь сидеть грязной только из-за того, что хозяева где-то шатаются! Я еще стерплю сон на голодный желудок, но лечь спать, не приняв ванну?!.. Нет уж, извините, я не так воспитана, кроме того, это очень вредно. Кстати, советую тебе сделать то же самое — или после меня, или поищи ванную на третьем этаже — возможно, она там есть. Ты выглядишь… не очень чистой, кроме того, от тебя пахнет дымом. Это Олега кепка, да? А ты не боишься носить чужой головной убор? Уж она-то точно не только что из магазина.

— А ты уже собираешься и спать здесь ложиться? — спросила Алина, пропустив шпильки мимо ушей. Спокойный вид Марины удивил ее — она действительно чувствовала себя так, словно имела полное право здесь находиться. Марина недоуменно пожала плечами.

— Ну конечно. Я уже выбрала себе комнату — следующая дверь направо — большая вишневая спальня с чудной кроватью — как раз такой, какие я люблю. Ты можешь заглянуть, она очень красивая, но учти, что это моя комната. Их здесь много и они все разные, так что, думаю, ты найдешь свою.

— Хозяева скоро вернутся, и им может не понравится, что мы здесь устроились.

— С чего это вы взяли, что они скоро вернутся? — Марина отвернулась, разглядывая строй флаконов, флакончиков и баночек на полках. — Только потому, что дом обставлен, забит одеждой и разным таким прочим?..

— Потому что здесь все включено. Работает генератор, есть свет… к тому же, горячая вода — тебе не пришло это в голову? А на кухне полно еды, и там немало и скоропортящихся продуктов. Зачем им было все это запасать, если они не собирались уезжать надолго?

Теперь Марина улыбнулась — снисходительно и немного странно.

— А тебе не пришло в голову, что хозяева или хозяин уже вернулись?

— В смысле? — Алина невольно обернулась на неплотно прикрытую дверь. — Думаешь, на третьем эта…

— Нет, на третьем этаже пусто. Ты ведь сказала, что все сейчас на кухне?

— Ну да.

— Ну, вполне возможно, что и они тоже там. Что они приехали на этом автобусе вместе с нами. Это тебе не приходило в голову? Ты ведь не знаешь никого из этих людей, и этот дом может принадлежать кому угодно из них, — взгляд Марины неожиданно стал холодным. — Может быть, это даже твой дом. Тебя я тоже не знаю.

Алина не выдержала и рассмеялась, хотя в глубине души ей было совсем не смешно.

— Мой?! Да мне в жизни на такой не заработать!

— Сейчас это совершенно не важно, — в голосе Марины зазвучало прежнее равнодушие. — Другое дело, что мы вряд ли оказались здесь случайно. Может, это у них такой способ приглашать в гости, не знаю. Может, это дурацкая шутка или какое-нибудь телешоу — знаешь, сколько их сейчас расплодилось? Может, тут везде камеры…

— И, подозревая такое, ты собираешься спокойно лечь спать?!

— Именно, — Марина раздраженно взглянула на дверь, потом наклонилась и закрутила краны. — Какой смысл дергаться сейчас, лучше разобраться со всем утром, когда будет светло и погода установится. В конце концов, этот дом не так уж плох, и я не против немного отдохнуть. Если найдете телефон — чудесно, тогда утром и решим вопрос с отъездом, потому что места отдыха я все же предпочитаю выбирать сама.

Марина завела руки за спину, к застежке лифчика и выразительно кивнула на дверь.

— Ты не против? Я привыкла купаться без свидетелей.

Алина молча повернулась и вышла. Уже закрывая за собой дверь и ежась от коридорного воздуха, после ванной показавшегося очень холодным, она спросила:

— Так, значит, такие халаты есть в каждой комнате?

— В каждой комнате полно одежды, и она совершенно новая, вся запакованная. В одних комнатах только мужская, в других — только женская. Даже белье…Так что это точно не гостиница — не слышала я, чтобы в гостиницах был такой сервис. Закрывай быстрее дверь — холодно! И передай шоферу насчет вещей.

Алина закрыла дверь, вернее, почти захлопнула ее.

— Ваше высочество!.. — язвительно произнесла она, не пытаясь понизить голос, и отвернулась.

Все словно с ума посходили! Одни внизу чаи гоняют, другая, видишь ли, ванну принимает и уже комнату себе присмотрела! О том, ради чего они действительно залезли в этот дом, помнит, похоже, только Борис, остальные же уже воспринимают происходящее, как некое занятное приключение… А может, так и правильно? Может и ей вернуться к остальным, вволю поесть, понежиться в горячей ванне, выбрать себе комнату по вкусу, перед сном, может быть, посмотреть телевизор или немного почитать, а с утра поплавать в бассейне… Какая разница, чей это дом? Немного еды и тепла — что в этом ужасного? Обстоятельства обязывают.

Не умирать же от голода и сырости из-за каких-то принципов? Ты живой человек, ты устала и замерзла, ты проголодалась. Тебе простительно. Тебе сейчас простительно все. Иногда полезно отступить от своих принципов, особенно для того, чтобы выжить. Тебе ведь это известно лучше, чем многим, верно? Ты ведь с пяти лет это знаешь. Тебе ведь пять было, Аля? Пять?

Ее ладонь поднялась к шее и прилипла к ней. Проклятый дом, ведь иногда она месяцами не вспоминает о том, что произошло так давно. Но с тех пор, как она переступила порог этого дома, уродливое воспоминание то и дело поднимает голову, показывая свое обезображенное лицо. Не потому ли, что подсознательно она опасается этого дома — опасается больше, чем странного, везшего ее в никуда автобуса? Ведь в этом воспоминании худшим было не чувство вины, а тот, так и не повзрослевший детский страх. Страх почувствовать то же самое. Страх умереть так же, как и та…

Алина скрипнула зубами, подняла руку и в тот крошечный клочок времени казалось, что сейчас она влепит себе пощечину. Потом ее ладонь нырнула в сумку и появилась обратно уже с пачкой сигарет. Она зло закурила и вместе с облаком дыма хрипло выдохнула:

— Дура!

Алина повернулась и направилась было обратно к лестнице, но тут же остановилась. Потом обернулась — медленно, словно воздух и время вдруг стали густыми и вязкими, подобно меду.

Странно, почему она не слышала этот звук раньше? Возможно. Его заглушал шум льющейся воды — совсем недавно приятный и уютный, теперь бы он показался ей грубым и раздражающим. Этот же — тихий, нежный, волшебный, похожий на что-то из детства — из той короткой его части, которая была наполнена верой в сказочные чудеса. Словно неподалеку звонили маленькие серебряные колокольчики.

Рассеянно улыбаясь, Алина пошла навстречу звуку. Тонкая спираль сигаретного дыма разматывалась за ее рукой, словно путеводная нить, и тут же предательски таяла в воздухе, исчезала бесследно, как вскоре исчезла за одной из дверей и сама Алина.

* * *

Он слушал их разговор, бесшумно дыша ртом и прижимаясь к стене. По его губам блуждала отрешенная улыбка, пальцы правой руки легко поглаживали подбородок, и изумрудные глаза золотого крокодила на его мизинце поблескивали с сытой удовлетворенностью. И сам разговор был занятным, но еще занятнее было слушать тех, кто не подозревает о его присутствии рядом. Борис понимал, что всего лишь несколько шагов Алины отделяют его от то-го, чтобы оказаться в глупейшем положении, кроме того, превратиться в большего подозреваемого, чем остальные — даже чем водитель.

Он надеялся, что девушки вот-вот начнут обсуждать остальных, более то-го, начнут обсуждать его. Пусть подслушивать и аморально, но зато очень полезно. Борис очень хорошо это знал, и порой страсть к незримому присутствию при чужих разговорах помогала ему избегать не только серьезных ошибок, но и бед. Кроме того, это было так… так…

При всем богатстве своего лексикона, он так ни разу и не смог подобрать верного определения этому ощущению.

Как раз в тот момент, когда Борис решил продвинуться на пару шагов вперед, чтобы лучше разбирать слова — девушки стали говорить очень тихо — он вдруг услышал громкий хлопок двери и голос Алины, резкий и язвительный:

— Ваше высочество!..

Нужно было спешно ретироваться, но на мгновение он растерянно застыл на месте, как пойманный с поличным неумелый вор. Потом дернулся было назад, но остановился, недоуменно слушая тишину. Алина молча стояла на месте, возле двери в ванную. Зачем? Что-то увидела? Или догадалась о его присутствии и теперь тихо посмеивается над ним?

Он услышал звук расстегиваемой «молнии» и легкий щелчок. Пахнуло резким запахом табачного дыма, после чего невидимая Алина громко сказала:

— Дура!

На этот раз Борис с трудом узнал ее голос — хриплый, дрожащий и болезненный. С Алиной что-то было не так, скорее всего она нездорова, а то, что девушка разговаривала сама с собой, настораживало еще больше. Вся его симпатия к ней мгновенно улетучилась — Борис всегда старался держаться подальше от больных людей, в особенности это касалось женщин, как бы красивы они не были. Любой физический недостаток, любая болезнь, серьезнее насморка, любое повреждение серьезнее порезанного пальца вызывали у него чувство брезгливости, даже отвращения, и порой ему приходило в голову, что спартанский метод оздоровления нации, несмотря на свою жестокость, не так уж плох…

Раздался приближающийся стук каблуков, и Борис бесшумно скользнул назад, в сторону лестницы, но тут же остановился — шаги стихли. Через несколько секунд стук каблуков возобновился, но теперь он удалялся. Борис недоуменно приподнял брови, потом двинулся в обратном направлении.

Он вошел в изгиб коридора как раз вовремя, чтобы увидеть, как Алина закрывает за собой дверь. Это удивило его, и он не окликнул девушку, как собирался вначале. Если человек закрывает за собой дверь, это значит, что он не хочет, чтобы его видели и чтобы ему в чем-то мешали. Но одно дело дверь ванной, а другое — дверь чужой комнаты в чужом доме. «Это подозрительно, — подумал он, — и любопытно. И куда как более интимно. Что она там делает, за закрытой дверью? Наверное, ей не понравится, если я ее окликну».

К тому же, если ее позвать, она может понять, что я все слышал…

Что ты все слушал. Так будет вернее.

Борис на цыпочках подошел к закрытой двери и прислушался. Единственным звуком, доносившимся из комнаты, был легкий хрустальный звон, но этот звук, несмотря на красоту и мелодичность, казался механическим, и ни-что не выдавало присутствия в комнате живого существа, словно шагнув за дверь, Алина оказалась в ином измерении, очень далеко отсюда.

Встревоженный, сам не понимая, отчего, он положил ладонь на дверную ручку, но тут в щели под дверью вспыхнул яркий свет, и его рука испуганно отдернулась. Мысленно плюнув, Борис отвернулся от двери и сердито, уже не таясь, зашагал по коридору. Им снова полностью завладело желание найти телефон, ради которого он и покинул кухню, а вместе с этим вернулось и прежнее раздражение. Если остальные, похоже, уже раздумали куда-то торопиться, то у него дел невпроворот. То, что сегодня он уже не попадет домой в любом случае, это очевидно, но ему нужно оказаться там хотя бы завтра. Завтра прибудут материалы, ему нужно разобраться с новыми моделями, нагрузить выдатчиц… «Дилия» не имеет права даже на сутки простоя. Кроме того ему необходимо предупредить жену — его телефон не работает, и она, наверное, уже с ума сходит, ведь… никогда не ограничивала его свободу, но ей всегда необходимо знать, что он жив-здоров, ведь она так сильно…

Борис замедлил шаг, осознав некую корявость в своих мыслях. Что-то было в них пропущено, что-то очень и очень важное, что-то обязательное, и пропустить это было так же невозможно, как…

Он остановился, глядя перед собой пустыми остановившимися глазами, но почти сразу же они ожили, и Борис улыбнулся — изумленно и вместе с тем облегченно, как человек, чудом избежавший серьезной беды. Инга! Конечно же, Инга! Господи, до чего же нелепо — забыть имя собственной жены! Неу-жели эти странные обстоятельства так на него подействовали и психика дала трещину? А может, это началось еще раньше… оттого и кошмары? Лифман занервничал, его глаза забегали, точно он пытался отыскать ответ на стенах коридора.

Телефон… надо срочно позвонить Николаю Ивановичу и описать симптомы, чтобы к его приезду он точно знал, в чем дело, и мог назначить лечение… к черту остальные дела — здоровье важнее!

Расстояние до следующей двери он преодолел, тщательно и в то же время судорожно восстанавливая в памяти облик жены — так прилежный студент восстанавливает в памяти выученный накануне экзамена билет. Постепенно Борис успокоился, поняв, что больше ничего не забыл. Наверное, какое-то временное помутнение. Разве мог он забыть Ингу, свою Ингу, с которой прожил почти пять лет — стройную и гибкую, с кожей цвета бронзы, с копной вьющихся волос, черных и блестящих, которые так эффектно рассыпались по ее плечам и по подушке… Ингу, похожую то ли на испанку, то ли на цыганку… то ли на испанскую цыганку. У нее очень маленькие и очень красивые ступни, а на левой груди родинка, похожая на бабочку… она занимается дизайном интерьеров, любит черный шелк, духи «Живанши» и соленый миндаль, а на пальцах ног носит золотые кольца, которые он всегда сам для нее делал… Борис чуть улыбнулся, и в его улыбке было облегчение. Он любил ее, в самом деле любил. Инга была дочерью владельца основной ювелирной фирмы, и как только он увидел ее, то сразу решил, что она должна принадлежать ему. Так и случилось. Другие женщины — да, они были и их было много, но это так, для разнообразия, а Инга одна. Кроме того, она его любит, а этим не бросаются.

Все еще погруженный в свои мысли, он отворил дверь, нажал на выключатель и прикрыл веки, уже готовый к тому, что свет не просто зажжется а обрушится лавиной с потолка и со стен. Так и случилось. Еще не открыв глаза, Борис провел ладонью по внутренней стороне двери. Как и все двери, которые он уже осмотрел, она запиралась — только изнутри.

Подняв веки, он увидел, что оказался в гостиной — просторной и странного дизайна — стены и потолок как бы перетекали друг в друга и были отделаны странным полупрозрачным материалом, больше всего напоминавшим толстенный слой чистого льда, всюду волнистые выступы и ниши. Пол закрывал мягчайший серебристый ковер. Вся техника — светлый «металлик», стеклянные столики причудливой формы, прозрачные шкафы, повторяющие изгибы стен, светлые кожаные диваны и кресла, люстра, похожая на россыпь застывших капель, плотно закрывавшая окно тяжелая белая штора, затканная серебристыми цветами… Не комната, а жилище Снежной Королевы. Только одно выбивалось из общей гаммы — кресло, даже не кресло, а диванчик — плетеный диванчик-качалка из солнечной лозы, незатейливый и приятный для глаз, стоящий подчеркнуто отдельно.

Борис медленно пошел через гостиную, оглядываясь с интересом, но без восхищения. Комната ему не понравилась. Кажется, такой стиль называли «неомодерн» или как-то еще… Он не любил такое, предпочитая классическую строгость и изысканность, а также роскошь, но не без легкого налета уюта, чтобы комната не напоминала музей.

Техника в комнате была не просто хорошей, а очень хорошей. «И дорогой», — отметил он, рассматривая телевизор — огромный домашний кинотеатр, видеомагнитофон, музыкальный центр. И тем более странно было видеть рядом с ними такую древность, как рижский проигрыватель «Аккорд». Шкафы были забиты дисками, видеокассетами и пластинками. В шарообразной горке сияли бокалы — фигурные, длинные, пузатые, широкие — и от этого драгоценного сияния тянуло холодом — так же, как и от темного зева камина, пустого, старательно вычищенного… либо просто никогда еще не использовавшегося. Однако рядом с ним были сложены небольшие аккуратные полешки и стояло ведерко с углем. Каждый кусок угля был завернут в белую бумагу и походил на снежок. На каминной полке лежала коробка длинных спичек, тут же стояли какие-то безделушки, на которые Борис не обратил внимания. На стенах висело несколько картин, похожих на ту, которую он видел внизу, в холле — странные пейзажи, драконы, замки, причудливые чудовища, и когда Борис шел мимо, существа провожали его загадочными нарисованными глазами.

Наверное, это действительно совершенно новый дом, здесь все только приготовлено, здесь все кажется новым, даже картины… картины выглядят только лишь приготовленными для взглядов, и я первый, кто их увидел… кроме художника, конечно…

Казалось бы, где, как не здесь быть телефону — эта гостиная, судя по всему, должна была считаться местом, где хозяева проводят довольно большую часть времени. Но телефона Борис не нашел. Не нашел он и телефонной розетки — если она здесь и была, то ее очень тщательно замаскировали от посторонних глаз.

Гостиная соединялась с двумя комнатами — кабинетом, совмещенным с библиотекой, и чем-то вроде парадной залы. В кабинет Борис заглянул лишь мимоходом — отметив, что телефона и там нет, он только скользнул взглядом по высоким длинным полкам, где выстроился настоящий парад тонких и пухлых книжных томов, по тяжелому столу и черному вращающемуся креслу. Кабинет, оформленный с изысканной строгостью и преимущественно в благородном цвете темного дерева, успокаивал привычной простотой линий, и Борис наказал себе, что в случае задержки в доме обязательно сюда заглянет осмотреть местную библиотеку. Судя по всему, здесь можно было найти немало интересного, кроме того, по книгам можно было многое понять о хозяине или хозяевах этого дома — они были все равно, что отпечаток их личности.

А когда он включил свет в зале, и тот пролился из огромной люстры, бросившей на лепной потолок узорчатые тени, напоминавшие причудливый цветок, то застыл на пороге, позабыв о гостиной, которая сейчас показалась бы ему еще более отвратительной. Что та гостиная, когда здесь стены обтянуты шелком цвета густого вина, и темный бархат портьер не только на прикосновение, но и на взгляд нежен, как девичья кожа; когда здесь легкие вишневые полукресла в стиле ампир с подлокотониками в виде насторожившихся грифонов, когда здесь столики на львиных лапах и статуэтки из позолоченной бронзы; когда здесь шахматный паркет, который грезит о прикосновениях ног, ткущих узоры вальсов и танго; когда здесь ниша с диванчиком с золотисто-черной обивкой, ждущая тайн, которые поведают друг другу кто-то, склонившись голова к голове за занавеской из золотистых нитей, ниша, ждущая поцелуев и признаний; когда здесь сверкающий «беккеровский» рояль, томящийся по чутким пальцам, которые оживят его и наполнят залу музыкой, — может искристой, как шампанское, может сладкой, как густой ликер… что та гостиная в сравнении с этим — тусклая призрачная картина, тающая, как дымка на стекле, нелепая и ненужная, ничто…

Его восхищенный взгляд разбился об одну из стен, и уголки рта Бориса возмущенно дернулись. Кто бы ни были хозяева этого дома, они не имели права помещать это здесь, в этой чудесной зале. Другой может быть и оценил великолепную коллекцию холодного оружия, занимавшую всю дальнюю стену, но только не Лифман. Оружия он не терпел — пусть даже некоторые кинжалы и сабли из коллекции уже на первый взгляд были бесценными произведениями искусства.

Его изумило, что все эти жуткие колющие и режущие предметы, находящиеся, судя по всему, в отличном состоянии, висят здесь просто так, а не надежно заперты в каком-нибудь шкафе-витрине. Любой может схватить и по случайности поранить себя или кого-нибудь из окружающих. Очень неосторожно со стороны хозяев.

Борис с отвращением отвел взгляд от холодно и хищно сияющих клинков и подошел к одному из стоявших возле стены столиков. Его взгляд снова потеплел, и он осторожно, обеими ладонями, как неоперившегося птенца, взял с узорчатой столешницы одну из пяти стоявших на ней кофейных чашечек на блюдце. Вздохнул восхищенно. Вот это было настоящее произведение искусства — и блюдце, и чашка были сделаны из высокосортного, тщательно отполированного янтаря, а ложечка — серебряная с янтарным навершием. Как-то он видел похожий набор в одном из антикварных салонов.

А потом Борис увидел на настенной полке часы и забыл обо всем, потому что это были те самые часы. Когда-то он проходил мимо витрины какого-то заурядного магазинчика, увидел их и остановился, как завороженный, потому что если и существовала в мире совершенная красота, то она была воплощена в них. Никогда Борис не видел ничего более прекрасного. Это были бронзовые каминные часы, миниатюрная копия Реймского собора, изготовленная с величайшим мастерством и точностью — и две высокие башни, и стрельчатые арки, и статуи в нишах, и мельчайшие скульптурные украшения — если память ему не изменяла, их было более тысячи. Только на месте большого круглого окна-розы теперь был циферблат. Часы щелкали — мягко, благородно, почти царственно, как им и полагалось — ведь именно в Реймском соборе короновали французских королей.

Лифман осторожно, почти не дыша, прикоснулся к ажурной бронзе. Его пальцы слегка дрожали. Он улыбнулся, потом опустился в вишневое полукресло, не сводя взгляда с маленького собора. Тогда они ему не достались. Борис не помнил, почему… кажется, он поехал за деньгами, просили за часы не так уж много, всего восемь тысяч долларов, но в тот раз у него с собой столько не оказалось… да, конечно же, он поехал за деньгами — и опоздал. Часы купил кто-то другой, и теперь он знает, кто.

Борис откинулся на спинку и скрестил руки на груди. В его взгляде появилось ожидание. Тогда ему так и не удалось услышать, как они отбивают наступление часа. На что похож их звон? Похож ли он на звон реймских колоколов, возвещавших о пришествии нового монарха? Так или иначе, теперь он это узнает. Телефон подождет, «Дилия» тоже. Все подождут.

* * *

Нежась в горячей ванне, Марина потеряла счет времени. Она лежала с закрытыми глазами и слушала, как тихо шелестят, постепенно оседая, пухлые пенные сугробы. Звук был приятным, расслабляющим, и от него, как и от тепла, неудержимо клонило в сон. Ее волосы лениво колыхались в воде, словно диковинные водоросли, и даже и они, казалось, дремали, как дремало, отдыхая, все ее тело.

Постепенно дремота начала переходить в сон. Одна рука Марины, заброшенная на бортик ванны, соскользнула и шлепнула по воде, обдав ее лицо мыльными брызгами. Это разбудило Рощину, и она недовольно приподнялась, осторожно снимая пальцами с лица хлопья пены. Потом выдернула затычку из сливного отверстия ванны и включила душ.

Изгибаясь под теплыми струями воды и старательно смывая с себя пену, она начала тихонько мурлыкать какой-то незамысловатый мотивчик, то и дело поглядывая — не отклеился ли страз с какого-нибудь из ногтей. Это было божественно — ощущать себя вновь чистой — почти так же божественно, как ощущать себя красивой, потому что…

На мгновение перестав напевать, Марина недоуменно моргнула. Ей показалось, что она упустила нечто очень важное, только что всполошенно промелькнувшее среди ее расслабленных, неспешных мыслей. Впрочем, возможно, ей это только показалось. Важным сейчас было только то, что «Геба» останется без ее присмотра на целые сутки. Кошекто подруга накормит, но вот с салоном никто, кроме нее, не управится.

Критично нахмурившись, Марина провела ладонью по своему плоскому животу, потом, извернувшись, попыталась заглянуть себе за спину. Ванная комната, конечно, была идеальной — именно такой, как должна быть, но здесь не хватало большого зеркала — прямо над самой ванной, чтобы можно было себя осмотреть с ног до головы. Во-первых, это было необходимо, чтобы увидеть малейшие дефекты — раньше, чем они превратятся во что-то серьезное и гораздо более заметное, а во-вторых… это было просто приятно. Она не считала подобное признаком нарциссизма — ничего ужасного в том, чтобы любоваться собой, нет — так делает большинство женщин. Вот если тебе не нравится смотреть на себя в зеркало, это уже плохой признак. В особенности, если смотреть не на что.

Только сейчас Марина вдруг осознала, насколько же раздражают ее остальные попутчицы. Конечно, ни одна из них ей и в подметки не годилась, но все же они были хороши. Каждая была посвоему привлекательна и совершенно не похожа на других, будь то рыжеволосая и зеленоглазая Алина, живая и яркая, Ольга с ее точеным профилем, строгой прической и той холодностью, которую можно было бы счесть аристократической, держи она рот закрытым, экзотическая Кристина, несмотря на всю вульгарность своего облика, выглядевшая весьма аппетитно, и Света — ладная, подтянутая и просто хорошенькая, без изысков. Последняя была единственной, к кому Марина испытывала некоторую симпатию — наивная, явно закомплексованная, несмотря на внешнюю привлекательность, и нуждающаяся в помощи. Кроме того, она с простодушной искренностью восхищалась Мариной, и той не могло это не льстить.

Выключив воду, Марина подтянула к себе полотенце, вытерлась — очень аккуратно, чтобы, не дай бог, не раздражать кожу. Небрежно бросила мокрое полотенце в угол, взяла другое и завязала на голове тюрбаном, спрятав под ним влажные волосы. Перешагнула через бортик ванны и осторожно спустилась по мокрым ступенькам. Надела халат, потом подошла к зеркалу и недовольно поморщилась, не увидев за плотной дымкой своего отражения. Она протянула к зеркалу руку, но потом убрала — ей не хотелось дотрагиваться до мокрого и холодного стекла. Оглянувшись, Марина подобрала брошенное полотенце и вернулась к зеркалу. Ее рука прижала махровую ткань к запотевшей поверхности и повела в сторону, прорисовывая в дымке блестящую полосу, и из этой полосы на нее пристально глянули чужие водянисто-голубые глаза, тусклые и воспаленные, обрамленные редкими ресницами и окруженные сеточкой морщин — глянули и их тут же проглотила вновь расползшаяся дымка.

Взвизгнув, Марина отскочила назад, ее всполошенно взметнувшаяся рука смела со столика флакончики и бутылочки, и они с веселым звоном посыпались на пол и раскатились во все стороны. Поскользнувшись, она упала на бок, снова взвизгнув, на этот раз от боли в ушибленном бедре и затихла на гладком полу, тупо глядя, как в нескольких сантиметрах от ее лица вращается соскочившая с какого-то флакона розовая пластмассовая крышечка. Та крутилась все медленнее и медленнее, пока не остановилась совсем.

Застонав, Марина приподнялась, потом села, прижимая ладонь к ноющему бедру. Полотенце свалилось с ее головы, и по спине и груди рассыпались влажные пряди. От их прикосновения она вздрогнула, потом подтянула полотенце к себе и встала — медленно-медленно, словно столетняя старуха. Ее губы дрожали. Так же медленно она пошла обратно к зеркалу, вытянув перед собой руку со скомканным полотенцем, словно та, кому принадлежали эти страшные больные глаза, могла выскочить из зеркала и наброситься на нее.

Зеркало-обманка? Там с другой стороны — окно, там кто-то прячется…

Махровый комок ткнулся в стекло, прокатился по нему, оставляя за собой чистую сверкающую поверхность, и единственным, что увидела Марина в блестящей неровной полосе, были ее собственные глаза, испуганные, с длинными мокрыми ресницами. Почти сразу же они исчезли, и ее рука с полотенцем снова проехалась по зеркалу, и снова, и снова… Почти минуту Марина внимательно смотрела, как в зеркале появляется и исчезает ее лицо, потом уронила полотенце и отошла к ванне, по дороге зло пнув один из флакончиков, который со звоном откатился к унитазу. Она опустилась на одну из ведших к ванне ступенек и окунула мокрое лицо в сложенные ковшиком ладони.

Господи, неужели у меня начались галлюцинации?

Нет, не может быть!..

Марина резко отняла ладони от лица и взглянула в сторону зеркала — ей почудился чужой взгляд, скользящий по ее сомкнутым пальцам. Она была почти готова вновь увидеть наблюдающие за ней из зеркала чужие водянисто-голубые глаза, взгляд которых был и несчастным, и озлобленным, какой бывает у глубоких неудачников, возненавидевших всех и вся. Но запотевшее зеркало слепо смотрело мимо нее в светящуюся зеленовато-голубым стену. Она встала и почти подбежала к нему. Протерла ладонью, нажимая так сильно, что стекло протестующе застонало под ней, и удовлетворенно взглянула на свое лицо, и в испуге и растерянности не утратившее ни капли красоты.

Возможно, ее разморило сильнее, чем она думала, — сказались и усталость, и стресс, и горячая ванна. Ведь бывает же такое, что человек может задремать даже на ходу, когда сильно выматывается. Вот и она задремала и увидела крошечный, глупый сон.

Облегченно вздохнув, Марина подобрала полотенце и тщательно протерла зеркало целиком, потом пододвинула к нему креслице, села и начала старательно расчесывать мокрые волосы. Прикосновение расчески, расслабляющее ощущение того, как зубья прокатываются сквозь пряди, успокаивало. В детстве мать, гордившаяся ее волосами, могла причесывать ее часами, и пока она изобретала все новые сложные прически, маленькая Марина почти растворялась под пальцами и расческами, снова и снова, бесконечно перебирающими ее волосы. Как это чудесно, когда вся жизнь так же приятно-расслабляюща, как это ощущение, когда все идет своим чередом, когда все бури где-то далеко и где-то далеко разбиваются и тонут чужие корабли, когда изо дня в день зеркало рассказывает тебе прекрасную историю…

…из него не смотрят чужие больные глаза, от вида которых сердце в странном обреченном ужасе падает куда-то вниз…

То, что внешность не имеет никакого значения, — глупости, так говорят толь-ко некрасивые женщины.

Протянув руку за феном, Марина машинально взглянула на потолок. Она делала это уже не в первый раз, памятуя что именно на потолках ванных очень любят пристраиваться длиннолапые пауки-сенокосцы. Даже их, безобидных и неуклюжих она боялась панически, не говоря уже о прочих, и всякий раз, когда в ее доме каким-то образом оказывалось нечто, имеющее более четырех ног, звала на помощь очередного приятеля или соседей, а сама боязливо следила за их действиями с безопасного расстояния. Но если прочих насекомых она просто боялась, то пауки вызывали у нее дикий ужас, и Марина не сомневалась, что упади ей на руку хотя бы крохотный безобидный сенокосец, у нее случится сердечный приступ. Разумеется, посвящены в это были очень и очень немногие, своего страха она очень стыдилась. Конечно же, это был глупый страх. Но что поделать?

Разумеется, здесь, в этой ухоженной ванной никаких насекомых не было, да и быть не могло. Марина усмехнулась самой себе и, склонив голову набок, так что густая масса волос ссыпалась вниз, почти коснувшись пола, включила фен.

* * *

— Как вы думаете, здесь есть камин? — спросил Жора, ополаскивая чашку под струей горячей воды и рассеивая вокруг брызги. — Я бы сейчас с удовольствием посидел возле огонька.

— Наличие телефона тебя уже не волнует? — лениво осведомилась Ольга, расслабленно откинувшись на спинку стула. Олег, стоявший в дверном проеме с сигаретой, насмешливо хмыкнул.

— Вас это, похоже, тоже уже не волнует. А кто совсем недавно кричал: «Вперед, вперед!» Мы ведь осмотрели только один этаж в этом дворянском гнезде.

— Мне расхотелось, — Ольга отодвинула от себя чашку с недопитым кофе. — Хозяев в доме нет, это очевидно — грохот, который мы подняли на кухне, разбудил бы и мертвого. Из-за дождя они могли бы не слышать, как разбилось стекло, но это… особенно кастрюля, которую наш Кинг-Конг сшиб головой…

— Ну, а на хрена вешать кастрюли прямо над столом?! — сердито отозвался Жора, отходя от раковины. Его место тотчас заняла Света, которая извлекла из шкафчика уже примеченную раньше упаковку разноцветных губок, достала одну и начала деловито вытирать мокрые бортики раковины. Ольга, наблюдавшая за ней, недоуменно-насмешливо приподняла брови, потом добавила:

— Кроме того, Лифман все равно уже отправился на поиски, как самый деятельный. И пока мы поднимемся наверх, он уже будет знать, есть здесь телефон или нет. Так что, какой смысл?

— Конечно, проще, когда все делают другие, — тихо пробормотала Света. Ольга раздраженно взглянула в ее сторону и хотела было ответить, но Кривцов предостерегающе поднял указательный палец и сказал почти умоляюще.

— Девчонки, девчонки!.. Не надо! В шестьдесят восьмой раз напоминаю, что мы договорились хотя бы час провести без грызни. Все ж в одном корыте, елки!.. Да, Петь?

— Я бы выпил чего-нибудь… согревающего, — заметил водитель в ответ. — Чайком после такого не согреться. Очень просто насморк можно схватить. Может, все-таки накатим все вместе по двести?

Олег посмотрел на него крайне задумчиво, потом мотнул головой, но в этом жесте проскользнуло явное сожаление.

— Не, вот дождемся остальных, тогда и…

— Тогда и что? — негромко спросили сзади. Олег отшатнулся от двери, чуть не уронив сигарету и еле успев придержать уже почти вырвавшееся ругательство.

— Е, я ж тебя просил!.. Ты что, специально так подкрадываешься?

— А чего ты такой нервный? — раздраженно произнес Виталий, заходя на кухню и вытирая ладонью мокрое лицо. Следом ввалился Алексей, промокший и злой. На его лбу пламенела свежая ссадина, увидев которую сердобольная и чувствительная Светлана в ужасе всплеснула руками.

— Господи, что случилось?!

— Да ерунда… — Евсигнеев осторожно потрогал лоб. — На дерево налетел в темноте… Дурацкий лес… не видно ни хрена!..

— Нашли? — спросила Ольга, выжидающе глядя на тихо затворившуюся дверь.

— А разве похоже?! — Виталий стащил с себя мокрую куртку и швырнул ее прямо на пол. Вода лила с него ручьями, точно Воробьеву вздумалось принять ванну прямо в одежде, футболка прилипла к телу, из белой став грязно-серой, в ботинках хлюпало. Он вытащил из кармана пачку сигарет и, держа ее перед собой в вытянутой руке, несколько секунд наблюдал, как из той капает вода, потом зло сжал в пальцах, и из пачки уже потекло вовсю. Ругнувшись, он швырнул бесформенный комок на стол, где его тут же подхватила Светлана и переправила в мусорное ведро.

— Я сделаю вам чаю, — сказала она, отходя к плите. — Сколько сахара?

— Приятно иметь дело с разумными людьми, — Виталий устало рухнул на стул. — Мне без сахара.

— Мне три ложки, пожалуйста, — пробормотал Алексей, ежась в мокром костюме и с наслаждением слушая успокаивающий, домашний звон посуды. Виталий благодарно кивнул Олегу, протянувшему ему сигареты, закурил и откинулся на спинку стула. Вода продолжала стекать с его одежды, с тихим стуком ударяясь о плиты пола и собираясь в крошечные лужицы.

— Значит, смылся пацан? — осторожно констатировал Кривцов. Виталий фыркнул.

— В прямом смысле слова! Вот придурок!.. Ну, будет теперь под дождем ночевать, схватит воспаление легких… Непохоже, чтобы в округе кто-нибудь жил. И кому понадобилось строить дом на таком отшибе?.. Кстати, кто фонари включил?

— Фонари? — недоуменно переспросил Олег и подошел к окну. Вокруг дома и вдоль дорожек празднично сияли цепочки огней, отчего стена леса, охватывавшая особняк, казалась еще более темной и зловещей. Трудно было представить, что только что там кто-то бродил и вернулся невредимым. Прямые, тугие струи дождя холодно серебрились в электрическом свете, превратившись в чуть колеблющиеся нити, крепко связавшие небо и землю, и глядя на них, Олег почувствовал себя на теплой, наполненной людьми кухне еще более уютно, чем раньше.

— Никто, они, наверное, на фотоэлементе, — сказал он отворачиваясь, — и…

Олег неожиданно осекся и метнул подозрительный взгляд на Жору. Гигант немного смущенно пожал плечами.

— Ну, я включил, — пробурчал он. — Ну, а что такого-то?

— Хорошо сделал, — произнес Виталий прежде, чем Олег успел что-то сказать. — Иначе мы бы еще долго по этим зарослям лазили. Не видно ничего, все кругами ходили, никак не могли к дороге выйти. И вроде ж отошли недалеко… Спасибо, солнышко, — последнее относилось к Свете, поставившей перед ним большую чашку чая, исходящую паром, и тарелку с толстым ломтем хлеба, где поверх масла были аккуратно уложены колбасные кружочки. Без раздумий Виталий бросил недокуренную сигарету в пепельницу и откусил большой кусок бутерброда. Алексей, нежно, точно неоперившегося птенца, держа горячую чашку между ладоней, устало опустился на стул, который Петр, отставив в сторону недавние раздоры, услужливо принес ему из столовой. С приходом еще двоих людей на, казалось бы, довольно просторной кухне уже стало немного тесновато, но перейти в столовую никому и в голову не пришло.

— Судя по тому, как вы тут вольготно разложились, хозяев в доме нет, — заметил Виталий, стремительно расправляясь с бутербродом. — А не боитесь, что они по возвращении вам шею намылят? Между прочим, совершили уголовно наказуемое деяние.

— Мы совершили! — Вершинин насмешливо фыркнул. — Разве это не ты сказал мне: «Жорик, возьми-ка вон ту каменюку и зафигачька ее вон в то окошко» — а?! Как вдохновитель и главарь банды пойдешь по полной!

— Телефон хоть нашли?

— Пока нет, — отозвалась Кристина. — Но зато тут такой бассейн!..

Алексей скрипуче засмеялся, оставляя пустую чашку. Смех был безжизненным и монотонным и больше походил на какой-то механический звук, словно Евсигнеев был плохо сделанным роботом.

— Бассейн!.. как раз то, что мне сейчас нужно!.. Елки, бассейн!.. Как это не нашли телефона?! А вы его вообще искали?! Вы, небось, сразу на кухню… душевно, смотрю, расположились! А чего уж тогда в столовой не устроились?! Салфеточки там, сервизы, бокальчики!.. Там ведь столовая?!

— Да, — почти весело сказала Кристина — казалось, она вовсе утратила способность обижаться. — Но туда лучше не ходить. Там плохая энергия.

— Господи, ну и компания подобралась! — Ольга рассмеялась и посмотрела на часы. — Один другого лучше!

Виталий нахмурился и обвел всех внимательным взглядом, точно увидев впервые.

— Кстати, о компании. Где еще трое?

— Ювелир пошел искать телефон, — Олег открыл шкаф и с любопытством уставился на тускло поблескивающие бутылки. — А Аля пошла за блондинкой… ты разве их не видел в холле?

— Нет.

Олег пожал плечами и извлек из шкафа бутылку водки. Водитель следил за его действиями загоревшимися глазами, Алексей тоже оживился, и его тело чуть расслабилось, приняв естественную позу — до того он сидел на стуле строго, прямо и так напряженно, точно боялся рассыпаться.

— Значит, пошли дом осматривать. Может даже к этому Борису присоединились. Вернутся — из дома-то они куда денутся?

— Я, ребята, поражаюсь вашей беспечности, — Виталий со звоном поставил чашку на стол. — Заехали черт знает куда и черт знает каким образом, залезли в чужой дом, жратву нашли — сели и расслабились! Все! Красота!

— А что мы должны были делать?! — Олег начал раздражаться.

— Держаться вместе, в первую очередь! — Виталий встал, потирая запястье правой руки. — Пока ни в чем не уверены, держаться вместе! А эти… да и вы хороши, тоже!.. Одного уже отпустили — фиг знает, где теперь искать этого урода!..

— Ну, уж эти-то в лес не пойдут, не беспокойтесь! — заметила Ольга, рассеянно наблюдая за Жорой, который украдкой то и дело поглядывал на ее ноги. — Погуляют по дому и вернутся. Что тут такого, в конце концов?

— Погуляют… А вы знаете, чей это дом? Что это за дом?

— Уж не замок с привидениями, во всяком случае! — Олег поставил бутылку обратно в шкаф, и Петр проводил ее сожалеющим взглядом. — Дом как дом! Вполне обитаемый! Генератор пашет, котлы работают, газ есть, жратвы навалом…

— Это-то и странно, — сказал Виталий и направился к двери. — Все есть, а хозяев нет. Прямо не дом, а «Мария Селеста»! Чудеса!

— Да брось ты! — поспешно произнес Олег. Он бы с удовольствием подискутировал на эту тему, но заметил, как резко побледнела Светлана, испуганно расширив глаза. — Это всего лишь значит, что хозяева скоро вернутся. Отъехали на чуток — и все! Ну, влепят нам, конечно, но мы же с ними расплатимся. Разберемся в ситуации и утром уедем. А Леха этот, наверное, уже давно сидит в какой-нибудь избушке, чай пьет! Чего ты из мухи слона делаешь?!

Виталий обернулся в дверях и усмехнулся кривой усмешкой, в которой не было ничего веселого.

— Забавные вы люди, — произнес он и тихо прикрыл за собой дверь.

* * *

Стоя на площадке второго этажа, Виталий удивленно прислушивался, чуть поеживаясь от прикосновения к телу мокрой одежды. Если даже здесь он слышал, как разговаривают оставшиеся на первом этаже, то на втором и на третьем царила абсолютная тишина, и ничто не указывало на то, что где-то по дому бродят еще трое людей, словно они затаились, стараясь не издавать ни звука. Это было странно. Любопытные так себя не ведут, так ведут себя виноватые или боящиеся, но последние не стали бы ходить в одиночку.

Он глянул на лестницу, ведущую на третий этаж, раздумывая, не начать ли с него, но его размышления прервал отдаленный вскрик, долетевший из-за изгиба коридора — слабый, больше похожий на вздох, но испуг в нем прозвучал достаточно отчетливо.

Виталий развернулся и метнулся по коридору, и навстречу ему стремительно понеслись двери — все до одной плотно закрытые. Ближайшую комнату он миновал, не заглянув в нее — крик явно раздался из какой-то более дальней.

Две следующих комнаты были пусты. В одной из них горел свет, дверь была распахнута настежь, на мокром полу блестели осколки стекла, а в окне зияла огромная дыра. Один из ящиков шкафа был выдвинут.

Виталий обернулся, напряженно вслушиваясь — не повторится ли вскрик, не раздастся ли хоть какой-то шум. Возможно, он ошибся, и беда произошла вовсе не на этом этаже. Все же он повернулся и быстро пошел дальше, и сразу же его усилия были вознаграждены — за следующей закрытой дверью, под которой лежала узкая полоска света, вдруг что-то механически зажужжало, словно кто-то включил какой-то прибор.

Он ударил кулаком в дверь. Та оказалась заперта, и, не долго думая, он уже приготовился вынести ее плечом, когда дверь вдруг открылась сама и в коридор выглянула Марина в розовом халате и босиком. Ее влажные растрепанные волосы были небрежно разбросаны по плечам, аметистовые глаза смотрели настороженно, и, когда она увидела, кто стучал, их выражение не изменилось. Это немного удивило Виталия — раньше она смотрела на него иначе.

— В чем дело?

Тон ее голоса тоже изменился, он был почти враждебным, точно пришедший посягнул на ее собственность. Жужжащий фен в ее руке окатил его волной теплого воздуха, и только теперь Виталий ощутил, насколько он промок.

— Вы кричали?

— Да. Просто поскользнулась и упала. Немного ударилась, но ничего серьезного. А что?

— Да ничего. Просто…

— Вы сейчас были в соседней комнате?! — резко оборвала она его и махнула рукой с феном вправо. — В той! Были там?!

— Я даже не знаю, есть ли там комната, — ответил Виталий, уже сам начиная раздражаться. — Я только поднялся. Чего вы так вопите?!

— Ах, да… — рука Марины опустилась. — Нет, я просто… Да вы же насквозь мокрый, — ее голос немного смягчился. — Переоденьтесь, в комнатах полно одежды — нераспакованной, только что из магазина… Извините, я хочу высушить волосы.

Она отступила в ванную и потянула на себя дверь. Виталий еле успел всунуть ногу между дверью и косяком.

— Вы видели Алину и…

— Я никого не видела! Уберите ногу!

Совершенно сбитый с толку, Виталий отступил, и дверь тотчас захлопнулась. Он недоуменно посмотрел на нее.

Марина вела себя очень странно, и в чем-то эта странность объяснялась плохо скрытым за резкостью уходящим испугом, но что такого могло произойти в ванной? Поверх плеча Рощиной он не увидел там ничего необычного, ничего такого, что могло бы испугать взрослую женщину. С другой стороны, откуда такая враждебность, словно Виталий собирался что-то у нее отобрать? И она даже не спросила о Лешке, не спросила, нашел ли он его.

Просто поскользнулась и упала.

Почему ты врешь, Марина? Что тебя могло так напугать?

Виталий хмуро посмотрел на свою правую руку, вдруг вспомнив уже далекий и нелепый разговор в автобусе.

…у вас не было такого странного ощущения… словно вы — вовсе и не вы?

Такого, конечно, не было, но что-то не так с его рукой… то и дело ему кажется, что что-то не так с его правой рукой… но ведь рука может быть толь-ко рукой и ничем иным — разве нет? Другое дело…

Не знаю, почему, но вы мне врете.

Да, он соврал. И Марина тоже. С другой стороны, что в этом такого?

Или у нее тоже возникло какое-нибудь странное ощущение?

Внезапно он почувствовал, что ему совершенно необходимо поговорить с Сухановой. Но где она?

Виталий толкнул следующую дверь и сразу же увидел Алину. Она стояла посередине комнаты, боком к нему, пристально глядя на что-то, лицо ее было рассеянным и мечтательным, как у человека, думающего о чем-то добром и очень хорошем; руки расслабленно повисли вдоль тела, и ремешок сумочки, съехав, елееле держался на плече — еще одно мгновение, и он соскользнет. Девушка никак не отреагировала на его приход, даже не повернула головы, и на какой-то момент Виталию показалось, что она спит, хотя ее глаза были широко открыты.

— Алина!

Вздрогнув, она резко развернулась, отчего сумочка таки шлепнулась на пол, и по ее лицу, стремительно сменяя друг друга, промелькнули испуг, узнавание, а затем яростное негодование, словно Виталий, произнеся ее имя, что-то непоправимо испортил или уничтожил. И только потом его выражение стало немного виноватым и гораздо более осознанным. Она как-то искательно улыбнулась и наклонилась за сумочкой.

«С ума тут все что ли посходили, пока я по лесу лазил?! — изумленно подумал он. — И я в том числе!»

Только сейчас Виталий увидел, на что она смотрела — и не только увидел, но и услышал. С потолка свисала подвеска — немыслимо ажурное сооружение из латуни и тонкого цветного стекла — сюрреалистические, не существующие в природе цветы и стебли, переплетенные друг с другом и в то же время словно находящиеся отдельно, настолько изящные и тонкие, что до них было страшно дотронуться — казалось, одно-единственное легчайшее прикосновение превратит это чудо в пыль. Все стебли выходили из одной точки — небольшой сферы из матового зеленого стекла, охваченной мелкой золотистой сеткой, и, сплетаясь, устремлялись вниз и немного в стороны, и все это, сияя в свете лампы, медленно кружилось и раскачивалось, издавая призрачный серебристый звон. Окно было закрыто, преграждая дорогу ветру, — скорее всего, матовая сфера скрывала в себе электромоторчик, который и приводил подвеску в действие.

Виталий мысленно пожал плечами. Он никогда не считал себя особым эстетом, но даже и будь он таковым, подвеска бы его не заворожила — красивая игрушка, ничего больше.

— Вы меня напугали, — произнесла Алина, возвращая ремешок сумочки на плечо. — Что вам надо?

И снова эта враждебность в голосе — не такая явная, как у Марины, но все же вполне отчетливая. Впрочем, здесь-то это как раз и не удивительно — Алина с самого начала восприняла в штыки, похоже, даже сам факт его существования, и ее неприязнь к нему была почти осязаемой…

Нет, не то. Я ей помешал. Помешал смотреть на эту дурацкую бренчалку, помешал слушать ее…

Виталий неожиданно рассвирепел. Все это бред и какого черта он вообще должен в этом разбираться?! У него хватает других проблем, кроме того, он устал и насквозь вымок. Простудиться, конечно, не простудится, здоровье у него отменное, но все равно неприятно — хорошо бы переодеться и выпить еще горячего чая, а может и чего-нибудь покрепче…

— Мне надо, чтобы вы пошли со мной! — резко сказал он, схватил Алину за запястье и потянул прочь из комнаты. Она поддалась — слишком удивленная, чтобы сопротивляться, и только в коридоре, когда дверь комнаты захлопнулась, вырвала руку и отшатнулась к стене, глядя на него с испуганной злостью.

— Вы что, упали на голову?!

— Как самочувствие?

— Нормально. А что? — ее ладонь поднялась, легко тронула висок, потом проехалась по шее и легла на ремешок сумочки. Алина нахмурилась, но теперь ее голос звучал как обычно. — Вы нашли его? Лешку? Вы его догнали?

— Почему вы не спросили об этом сразу?

Алина удивленно захлопала ресницами.

— Я… что?

— Наверное, вас это не очень-то волновало?

— Ошибаетесь! — резко ответила она. — Меня это очень волновало! Мы неизвестно где… ночь и такая погода, в этом лесу… а он совсем мальчишка. Я волновалась даже за вас, хоть вы этого и не заслуживаете.

— Тогда почему вы не спросили об этом сразу, когда я зашел в комнату?!

— Вы сами-то здоровы? — осторожно спросила Алина, бочком делая шаг в сторону лестницы, но Виталий поймал ее за плечо.

— Честно говоря, не знаю.

— Что?.. — теперь в ее голосе появилось настоящее беспокойство. — Вы бы переоделись, с вас прямо течет!.. У вас есть с собой другая одежда?

— Да, в автобусе… Почему вы так смотрели на эту штучку? — Виталий обвел в воздухе круг указательным пальцем. — Когда я вошел, то даже подумал, что вы в трансе.

— И всего-то?! — Алина облегченно рассмеялась. — Господи, я-то подумала!.. Нет, просто эта подвеска очень похожа на ту, о которой я мечтала в детстве… вернее, на ту, которую я придумала. Я нарисовала ее… я немного рисую… и дед обещал мне ее сделать, когда у него будет свободное время, но так и не сделал. У нее внутри такой электромоторчик, знаете… чтобы она звенела даже тогда, когда нет ветра. Я придумала ее… а эта так на нее похожа, только она еще красивее… я ведь была совсем девчонкой, когда ее рисовала. Наверное, сейчас я бы нарисовала ее именно такой… Впрочем, — ее голос похолодел, — вряд ли вам это интересно. Вы нашли Лешку?

Виталий покачал головой, глядя на свою правую руку. Лицо Алины стало мрачным.

— Это очень плохо.

— Почему?

Она посмотрела на него, как на идиота.

— Но погода… и ночь…

— И все?

— А разве этого мало? — отозвалась Алина, чуть помедлив.

Виталий неопределенно пожал плечами, прислонился к противоположной стене и вздохнул.

— В автобусе вы спросили — не было ли у меня каких-то странных ощущений… будто я — вовсе и не я. Почему вы это спросили?

— Не помню, чтобы я спрашивала такое, — рассеянно произнесла она. — Впрочем, если это так — извините за дурацкий вопрос. Странно, что вы запомнили то, что я спросила.

— У вас были такие странные ощущения? — настойчиво спросил Виталий, пропустив ее слова мимо ушей.

— Если и были, вас это не касается.

— Послушайте, — сказал он, стараясь сдерживать тон, — мы попали в дурацкую и странную историю, приехали в странное место… неужели вы не пытались в этом разобраться?! Вы что-нибудь заметили? Здесь? За другими? За собой?

— Нет.

— А вот теперь вы мне врете, — заметил Виталий, глядя на нее в упор. Алина вздернула подбородок.

— А с чего я вообще должна перед вами откровенничать?! Я вас не знаю, кроме того, никаких симпатий к вам не испытываю!

Виталий улыбнулся.

— Но это ведь уже откровенность.

Алина посмотрела на него сердито, потом по ее губам против ее воли скользнула ответная улыбка, и они тут же снова сжались в узкую полоску. Раздраженно глядя в стену поверх его плеча, она молчала до тех пор, пока Виталий не сказал:

— Ладно, но мы еще вернемся к этому разговору.

— Это вряд ли! — буркнула Алина и поправила кепку, получив в награду насмешливый взгляд — конечно же, Виталий узнал кепку, и она была почти уверена, что сейчас он что-нибудь съязвит на этот счет, но вместо этого он махнул рукой в сторону приоткрытой двери в конце коридора.

— Вы включили там свет?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, я не ходила туда, я… Наверное, Марина включила. Или кто-то из наших… пока я была в комнате.

— Скорее всего, это ювелир, его тоже нет внизу. Посмотрю… Вы пойдете? Или хотите вернуться туда? — он махнул рукой в сторону комнаты, из которой только что ее вытащил, и Алина посмотрела на него почти возмущенно.

— Не говорите ерунды! Это же всего лишь безделушка!

— Мне показалось, что минуту назад вы так не считали.

— Вы опять за свое! — Алина отвернулась и резко зашагала в сторону освещенной комнаты. Виталий в несколько шагов легко нагнал ее и молча пошел рядом, засунув руки в карманы темно-коричневых брюк, от дождевой воды ставших почти черными.

Идя, Алина украдкой бросала на него изучающие взгляды. Виталий неспроста завел этот разговор, он явно успел что-то подметить, возможно, даже что-то узнать

И ты, и Виталий — вы оба у меня на примете… и ей отчаянно хотелось поделиться с ним своими наблюдениями и ощущениями, но недавние слова Марины останавливали ее.

Ты ведь не знаешь никого из этих людей, и этот дом может принадлежать кому угодно из них…

Так почему этот дом не может принадлежать хотя бы ему? Может, это он все устроил? Может, он какой-нибудь маньяк и сейчас придушит ее где-нибудь в темном уголке, и она ничего не сможет сделать, потому что он выше ее головы на полторы и намного сильнее — она прекрасно помнила, как легко Виталий справился с Евсигнеевым, хотя разъяренный бизнесмен был и покрупнее его, и явно не слабак…

— Вы меня подозреваете?

Алина дернула головой — вопрос застал ее врасплох.

— Я подозреваю всех, — резко ответила она. — Почему бы и не вас в том числе? Вы ведь меня, наверное, тоже подозреваете?

— Вас? Нет.

— Почему? — Алина удивленно посмотрела на него.

— Потому что вам страшно, — просто ответил Виталий, не глядя на нее. — Жаль, что вы не хотите говорить, почему. Впрочем, как вы сами заявили, это ваше дело.

— А вы, случайно, не юрист по образованию?

— Нет, — он усмехнулся, — я далеко не юрист.

— А чем же вы занимаетесь?

— Просто живу, — Виталий распахнул полузакрытую дверь, и Алина, рассчитывавшая на хорошие манеры, хотела было проскользнуть вперед, но он почти грубо отодвинул ее в сторону и вошел первым.

— Вас не учили пропускать женщин вперед?! — возмущенно воскликнула она.

— Не в этом доме.

Пожав плечами, Алина вошла следом и сразу же остановилась.

— Вот это да-а! — протянула она, оглядывая гостиную с детским восхищением. — Какая красота! И до чего ж оригинально! Они наняли хорошего дизайнера! О, да здесь и камин есть!

— А у вас дома нет камина? — поинтересовался Виталий, прищуренными глазами вглядываясь в распахнутую дверь в конце комнаты.

— Нет, зачем он мне? Мне такие навороты ни к че…

Он легко похлопал ее по плечу, заставив оборвать фразу, потом прижал указательный палец к губам и кивнул в сторону двери, потом пошел вперед, бесшумно перекатывая ногу с пятки на носок. Алина удивленно посмотрела в указанном направлении, приподняла брови, потом наклонилась, быстро сняла туфли и на цыпочках засеменила за Виталием.

Вначале она не заметила Лифмана — он каким-то изумительным образом слился с великолепным убранством залы — а увидев, удивилась, что не заметила его сразу. Ювелир сидел за одним из столиков возле стены, расслабленно откинувшись на спинку вишневого полукресла и скрестив руки на груди, и вначале Алине показалось, что он спит. И только потом она заметила, что его глаза открыты, и неподвижный взгляд устремлен на стоящие на полке красивые бронзовые часы, сделанные в виде дворца.

— Ощущения «дежа вю» не возникает? — прошептал Виталий, склонившись к ее уху. — Ну-ка, а сейчас? — он вдруг резко перешел с шепота на казарменный окрик. — Что вы делаете?!

Встрепенувшись, Борис повернул голову, и Алина против воли дернулась за спину Виталия — из глаз утонченного и интеллигентного Лифмана на них глянула такая свирепая ярость, что ей показалось — еще мгновение, и ювелир набросится на них. Но ярость в его глазах почти сразу же сменилась почти обыденным раздражением.

— Что вам?

— Ничего, — Виталий переводил изучающий взгляд с часов на лицо Бориса и обратно. — Просто осматриваем дом, как и вы. Нашли телефон?

— Телефон? — Борис нахмурился, точно не мог понять, о чем его спросили, потом снова приковался взглядом к часам. — А-а… Нет, телефон я не нашел. Поищите на третьем этаже.

— А вам что — уже надоело искать?

— Да! Черт, двадцать секунд осталось — вы можете, бога ради, помолчать?!

Виталий бросил быстрый взгляд на Алину, и та, прижав ладонь к губам, отвела глаза, потом начала было говорить:

— Два…

В ответ Лифман зло грохнул кулаком по столешнице, и Алина испуганно замолчала и посмотрела на Виталия. Тот указал ей глазами на часы, потом указательным пальцем повторил то самое вращательное движение, каким недавно обозначил ее подвеску. Алина скорчила презрительную гримасу и одними губами беззвучно произнесла: «Бред!», после чего собственным указательным пальцем сделала такое же вращательное движение возле виска. Виталий укоризненно покачал головой, и в тот же момент часы на полке начали бить, торжественно и протяжно возвещая о наступлении следующего часа. Борис, приоткрыв рот, подался вперед, напрягшись, жадно ловя каждый удар и не сводя глаз с часов. На его лице застыло выражение абсолютного блаженства. И только когда последний звук растворился где-то под сияющей хрустальной люстрой, он обмяк в своем полукресле и, опершись локтем о стол, взглянул на Виталия и Алину так, словно увидел их впервые, и им обоим в этот момент он отчего-то напомнил старого скрягу, охраняющего свое добро.

— Слышали? — спросил он так горделиво, словно часы были его собственностью. Потом его взгляд скользнул вниз и стал возмущенным. — У вас мокрая обувь — вы же испортите паркет! Здесь…

Виталий так посмотрел на него, что Лифман осекся, а потом недоуменно потер лоб. Лицо Алины стало испуганным. Ее рука поднялась и медленно стащила кепку с головы, уронив на глаза несколько медных локонов.

— Что здесь происходит? — прошептала она.

— Ничего, — в голосе Бориса проскользнули извиняющиеся нотки. — Я искал телефон, а нашел… Это те самые часы, которые я когда-то хотел купить. В точности те самые! Представляете?! А я никогда не слышал, как они звонят… вы уж простите, что я… Вы слышали? Это прекрасно!.. Эти часы — точная копия Реймского собора…

Он остановился, подумав, что пришедшие вряд ли слышали о существовании Реймского собора, так что нет смысла им об этом говорить, и его восхищения они, конечно, не поймут. Бисер перед свиньями.

— Собор в Амьене мне нравится больше, — с усмешкой заметил Виталий, без труда отгадав причину паузы, — но я, смотрю, часы и мокрый паркет вам куда интересней людей.

— Людей? — ошеломленно переспросил Борис, нехотя поднимаясь с полукресла. — Но ведь парнишку вы, конечно, нашли?

— Нет, не нашел, — ответил Виталий, внимательно глядя на Алину, которая старательно разглядывала залу, делая вид, что этот разговор ее совершенно не интересует. Ее пальцы нервно комкали кепку Кривцова.

Он не сразу спросил про Лешку, и я тоже… Я так разозлилась, когда меня окликнули в той комнате, так разозлилась… потому что он помешал мне слушать эту воздушную музыку, я ведь в детстве буквально бредила этой подвеской… я так испугалась, что он захочет посмотреть на нее поближе и сломает, разобьет… Почему эта подвеска здесь? Почему здесь часы Лифмана?

Почему здесь цветут гиацинты?

— Это плохо, — лицо Бориса наконец-то приняло соответствующую обстоятельствам мрачность. — В такой ливень!..

— Ливень! — иронично произнес Виталий и отвернулся от него. — Алина, вы не надумали мне чего-нибудь сказать?

— Нет! — отрезала Алина, потом кивнула на дальнюю стену залы. — Если Борис удивительным образом нашел здесь свои часы, то это, наверное, специально для вас!

Виталий усмехнулся и прошел мимо нее. Подойдя к стене, он некоторое время заинтересованно смотрел на сверкающую коллекцию холодного оружия, потом протянул руку и аккуратно снял странную саблю с коротким изогнутым, сужающимся клинком и стержнем в виде петли вместо черена.

— Дюсак, — сказал он, показывая оружие Алине. — Венгерская разновидность сабли, крестьяне здорово им орудовали. Век шестнадцатый, кажется. Ну надо же! А вот это, — Виталий небрежно махнул дюсаком в сторону жутковатого вида циллиндрической булавы с длинными острыми шипами, — моргенштерн, в переводе с немецкого — «утренняя звезда». Арбалетик здесь неплохой, мощный, кажется, французский… Но должен вас разочаровать — я не люблю холодного оружия. Я вообще никакого оружия не люблю.

Он осторожно повесил саблю на место, отвернулся от металла, перелитого в бесчисленные острия и лезвия и вышел из залы. Алина задумчиво посмотрела ему вслед, потом глянула на Бориса.

— Человек черт знает сколько шлялся по лесу под дождем, а вы на него наехали из-за паркета?! И чего вы так разорались из-за своих часов… кстати, они ведь даже не ваши!

Борис виновато пожал плечами, и золотой крокодил на его мизинце, которым он постукивал по запястью другой руки, как-то сразу потускнел и стал выглядеть очень печально.

— Не знаю, честно говоря. Накатило что-то. Наверное, устал, даже… — он замолчал, превратив дальнейшую часть фразы в очередное пожатие плечами.

— Даже что? — спросила Алина резче, чем хотела, и Борис глянул на нее удивленно.

— Да ничего, — ответил он уже спокойно и довольно холодно. — А по какому праву вы разговариваете со мной таким тоном? Я вообще не обязан вам что-либо объяснять.

— Да уж, здесь никто никому и ничем не обязан.

— Приятно было пообщаться! — произнес Борис еще холоднее и быстро вышел, оставив ее в одиночестве.

Алина немного побродила по зале, разглядывая ее с чисто детским восхищением. Откинула крышку рояля, постучала указательными пальцами по нескольким клавишам. Звук у инструмента был чистый, сильный, и впервые в жизни Алина пожалела, что не умеет на нем играть — даже весьма посредственный пианист, верно, мог бы извлечь из него чудесную музыку — рояль был великолепно настроен и находился в прекрасном состоянии.

Она еще раз посмотрела на коллекцию оружия. Конечно, ей его было не оценить — для нее это были только красивая чеканка, причудливые узоры, сверкающие драгоценные камни и металл, больше ничего. Красив был серебристый арбалет, но ручка механизма натяжения насмешила ее, напомнив ручку самой обычной мясорубки. Немецкая же булава вызывала отвращение. Моргенштерн. Почему такое уродливое оружие назвали таким красивым именем?

И взойдет звезда утренняя, лилия небес с ароматом рассветного ветра — над радостью одних, над горем других, над обыденностью иных, но кто взглянет на звезду утреннюю, и останется ли кто, на кого взглянет она…

Алина усмехнулась невесело. Фраза из ее книги, тщательно продуманной, давным-давно созданной в голове от начала и до конца, — книги, которая никогда не будет написана. Но зато у нее есть ресторан — ее замечательный ресторан.

Она вышла в гостиную. Виталий сидел в плетеном диванчике-качалке спиной к ней и неторопливо раскачивался, и качалка уютно поскрипывала.

— Я хочу поискать телефон на третьем этаже, — сказала Алина, с легкой улыбкой глядя ему в затылок. — Вы пойдете или вернетесь к остальным?

Откровенно говоря, она бы предпочла второе, но Виталий, коротко сказав «Пойду», встал, и Алина разочарованно отвернулась и не увидела, как его пальцы ласково пробежали по подлокотнику диванчика и как неохотно они от него оторвались, и как, выходя из гостиной, он обернулся — и не один раз.

* * *

К одиннадцати часам вечера хозяева дома так и не вернулись, и уже всерьез встревоженные недавние пассажиры собрались в гостиной. За это время они уже успели облазить особняк вдоль и поперек и убедиться, что в нем нет ни малейших признаков телефонной линии. Затерявшийся в лесу дом был полностью отрезан от внешнего мира, в нем даже не было радио и телевидения, и огромный телевизор годился лишь для просмотра видеофильмов, а стоявший в одной из комнат мощный компьютер подключался только лишь к электрической розетке и замыкался на самого себя. Имевшиеся у некоторых сотовые телефоны по-прежнему не работали.

На третьем этаже оказалось еще семь жилых комнат — заботливо приготовленных, с забитыми одеждой шкафами, и небольшой тренажерный зал. К удивлению Алины, ожидавшей, что в первую очередь последний вызовет восторг у Жоры, гигант, ввалившийся в тренажерную вместе со всеми, посмотрел на станки для изготовления торсов с абсолютным равнодушием. За-то искренний восторг у него вызвал обнаруженный в одной из комнат третьего этажа компьютер, отчего Вершинина пришлось выволакивать из комнаты чуть ли не силой. К еще большему ее удивлению страстным поклонником холодного оружия оказался Кривцов — при виде коллекции в зале его глаза засияли, как лампочки новогодней гирлянды и руки потянулись к ней сами собой. Алина и Виталий моментально переглянулись, хотя не имели ни малейшего намерения это делать.

В конце концов, перетащив из автобуса свои вещи и использовав все запасы горячей воды, они собрались обсудить создавшуюся ситуацию. Светлана по собственной инициативе приготовила чай, кофе и бутерброды и с помощью кухонного лифта переправила их в гостиную, в полной мере оценив все удобства такой доставки.

— Горяченькое перед сном после всего — самое то! — глубокомысленно изрек Олег, вальяжно раскинувшийся в кресле и прихлебывавший дымящийся чай. Кепка снова вернулась к нему и теперь лежала рядом на подлокотнике — он не оставил ее в одной из комнат, куда перетащил свои вещи, — точно боялся, что в его отсутствие ее кто-нибудь стащит. В пальцах он вертел длинный тонкий трехгранный стилет, который, не удержавшись, снял со стены в зале, ответив на раздраженно-укоризненный взгляд Бориса: «Я только подержать», — Хотя и без того буду спать как убитый.

Никто не стал возражать ни по какой из частей высказывания — горяченькое действительно было самым тем, а то, что в особняке придется заночевать, ясно стало уже довольно давно. Все только лениво переглянулись, а Марина, забравшаяся с ногами в одно из кресел, как бы между прочим стянула на груди халат — ей показалось, что Виталий слишком уж настойчиво заглядывает ей в вырез. Впрочем, нельзя было назвать ощущение неприятным — просто это было неприлично, а так… Рощина мысленно пожала плечами — возможно, она была бы и не против, чтобы он не ограничился только лишь взглядами.

Кроме нее в найденные в комнатах купальные халаты переоделись лишь Ольга и Кристина. Светлана накинула собственный легкий халатик, разрисованный извивающимися драконами, Алина же, по причине короткой поездки не взявшая с собой никакой одежды, принципиально сидела в своем слегка влажном костюме. У Олега, Бориса и Алексея с собой было достаточно вещей, чтобы переодеться полностью, Жора сменил только рубашку, а Виталий, которому переодеваться было не во что, повел себя менее застенчиво, чем Алина, и в гостиную явился, замотавшись в длинное полотенце и теперь, сидя на плетеном диванчике и чуть раскачиваясь, походил на римского консула, размышляющего о состоявшихся накануне комициях. К нераспакованной одежде в шкафах комнат никто из мужчин не притронулся.

В портале камина танцевал огонь, разведенный совместными усилиями Виталия и Олега, и перед ним полукругом на относительно безопасном расстоянии выстроилась промокшая обувь. Все сидели босиком — в отличие от изобилия одежды в особняке не нашлось ни одной пары обуви — даже домашних тапочек. Под потолком плавали рваные полотнища сигаретного дыма, неспешно выматываясь в чуть приоткрытую дверь, ведущую на веранду.

Большинство взглядов было направлено в экран огромного телевизора, и изредка раздавались смешки. С единодушного решения поставить что-нибудь «легкое и веселенькое» из гостиной видеотеки извлекли «Великолепного» с Бельмондо — первую же комедию, попавшуюся на глаза. Робкое предложение Жоры посмотреть что-нибудь типа «Властелина колец» было дружно оставлено без внимания, и он, надувшись, некоторое время принципиально смотрел в сторону, но вскоре начал поглядывать на экран — с каждым разом все более заинтересованно. Этого фильма он раньше не видел. Но не менее часто, чем на экран, Вершинин поглядывал на картины, висевшие на стенах гостиной, и каждый из этих взглядов отражался на его лице выражением недоумения и раздражения.

Виталий фильм почти не смотрел. Его левая ладонь лежала на подлокотнике диванчика, большой палец любовно поглаживал сплетенную лозу. Взгляд то рассеянно устремлялся куда-то в сторону камина, то и вовсе бесцельно блуждал в пространстве. Лишь иногда он украдкой пробегал по лицам остальных, и тогда в нем появлялись ясность и легкая тревога, а ныряя в декольте Марины, замасливался, и тогда в нем проступала обыденная, довольная ухмылка — там и в самом деле было на что посмотреть.

Алина не отрывала глаз от телевизора, иногда смеялась, но на самом деле почти не следила за разворачивавшимся на экране действием. Одна ее часть ждала, когда кто-нибудь скажет что-либо существенное, — ждала и наблюдала. Другая же рвалась прочь из гостиной — в комнатку неподалеку, уютную комнатку… впрочем не так важна была комнатка, как наполнявший ее серебристый звон… как кружащаяся под потолком хрупкая ажурная подвеска… Крошечная, трогательная в своей наивности детская мечта, о которой она почти забыла и которую кто-то другой воплотил в жизнь. Она, возможно, была не так уж важна, но она была из хорошей части детства. Из той, которая до. Потом было только после, и мечты стали более практичны, но куда как менее красивы, да и детство, практически, кончилось… Поэтому на нее хотелось еще раз посмотреть. Или просто смотреть.

Проследить, чтобы никто не сломал ненароком.

Алина сердито тряхнула головой. Наваждение! Так ли уж не прав был Виталий? Виталий, который, кажется, уже перестал о чем-либо беспокоиться — только и делает, что глазеет на Марину и покачивается на диванчике-качалке, который при этом издает монотонный и довольно таки раздражающий скрип. И выглядит на редкость довольным.

Она замечала, что некоторые взгляды, устремленные в экран телевизора, были не менее рассеянными и задумчивыми, чем у нее самой, но не знала, о чем думают ее случайные попутчики и не знала, насколько тонки нити, удерживавшие их всех вместе в этой гостиной.

Света хотела вернуться на кухню — вернуться одна, несмотря на позднее время.

Борис с трудом сдерживал себя, чтобы не метнуться обратно в залу — к изысканной роскоши и к часам, чей бой был так величественно прекрасен.

Олегу тоже хотелось оказаться в зале, но на роскошь ему было наплевать — он видел только сверкающую сталь, обращенную в такую совершенную форму — стилет в его руках был лишь малым, и так странно, что коллекция принадлежала не ему…

Марина незаметно для окружающих сжимала в кулаки свои тонкие ухоженные пальцы. Зеркальная галлюцинация была не так уж важна — куда важней было другое — очень многие заходили в ее… в эту ванную после. Они могли что-то испортить. Могли… да мало ли что? Так или иначе ей хотелось обратно. Может быть, еще раз принять ванну — она ведь так расслабляет после долгой утомительной дороги…

Жора хотел вернуться в свою комнату с компьютером — он уже четко определил ее своей. Ему так и не дали толком разобраться, что сложено на винте — выволокли из комнаты, как ребенка… Пусть компьютер слепой, пусть, но в нем наверняка должно быт что-то интересное.

Виталий никуда не хотел идти. Наоборот, он бы предпочел, чтобы ушли все остальные — в свои комнаты, на кухню, на улицу, в лес — к черту, куда угодно! Он устал и ему хотелось отдохнуть, а сидеть, чуть покачиваясь, в этом диванчике-качалке было так приятно — особенно потому, что…

Остальные смотрели фильм.

* * *

Олег со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы, нечаянно проколов острием стилета, который вертел и так и этак, подушечку указательного пальца. Досадливо дернув губами, Олег быстро слизнул выступившую капельку крови — движение почти неуловимое, но, тем не менее, не оставшееся незамеченным. Брезгливая Марина поморщилась, глаза Ольги чуть блеснули, словно у предвкушающего сытную трапезу подуставшего вампира, а Борис укоризненно произнес:

— Доигрались таки! Поздравляю! Положили б ножик на место, пока еще не…

— Ножик?! — зеленовато-карие глаза Олега сверкнули презрительно и насмешливо. — «Ножики», как вы изволили выразиться, на кухне — для хлеба и колбасы!.. ножик! Это мизерикордия, кинжал милосердия. Таким когда-то добивали на турнирах раненых рыцарей… и…

Он осекся, спрятав начавшую было зарождаться ухмылку, и наблюдавшая за ним Алина подумала, что не ошибется, предположив, что недосказанная часть фразы звучит как: «… и ювелиров, которые лезли не в свое дело».

— Но ведь это же не ваша вещь, — не отставал Лифман, стараясь одновременно смотреть и на Олега, и в сторону залы, и на экран телевизора.

— И что с того? — неожиданно сказал Виталий, неторопливо раскачиваясь на диванчике взад и вперед. — Она и не ваша. И часы в зале, из-за которых вы недавно так раскричались, тоже не ваши…

Лицо Бориса дернулось, точно от сильной боли, потом он криво улыбнулся, но болезненное выражение в его глазах осталось.

— Речь не об этом, я просто пытаюсь…

— …и кресло, в котором вы сидите, не ваше, и чай, который вы пили, и сигареты, которые вы курите, — все это тоже не ваше. Но это мелочи, а мы здесь собрались не для того, чтобы их обсуждать, и уж не для того, чтобы киношку посмотреть! Есть вещи посерьезнее…

— Я вас умоляю! — вскинулась Харченко — единственная, кто с неподдельным интересом следил за действием на экране. — Только не надо на сон грядущий опять разворачивать эту бодягу про автобус! Приехали куда-то — и довольно на сегодня!

— Вопрос в том, куда.

— Господи! — Ольга раздраженно передернула плечами. — Вы решили до победного конца нас запугивать?! Или вам не доводилось раньше бывать в больших домах?

— Доводилось, но не таким образом… — Виталий подхватил начавший сползать край полотенца, наблюдая за Алиной, которая в этот момент очень внимательно разглядывала валявшиеся на журнальном столике вскрытые сигаретные пачки, извлеченные заблудившимися пассажирами из прозрачного шкафчика гостиной, где многочисленные и разнообразные сигаретные блоки были сложены аккуратной поленницей. Во взгляде девушки отчетливо читались интерес и легкое недоумение.

— Серьезность только в том, что мальчишка потерялся, а так… — в голосе Петра проскользнули почти умоляющие нотки. — Крыша над головой есть, еда есть…

— И комнаты, — сказала Алина — негромко, почти шепотом, но интонация, с которой была произнесена фраза, заставила все головы повернуться к ней. Жора потянулся к пульту и уменьшил звук телевизора. — Ведь все успели найти себе комнаты? И ведь всем хватило, не так ли?

— Ну да, — пробормотала Кристина и оглянулась, ища подтверждение своим словам. — Да, хватило. И что такого? Это же хорошо — каждый будет спать в нормальной постели.

— Одиннадцать комнат, — произнесла Суханова с некоторой долей юмора, крутя в тонких пальцах ей же самой открытую пачку «Честерфилда». — В доме одиннадцать жилых комнат — вы заметили это? И нас тоже одиннадцать. Какое удивительно забавное совпадение, а?!

Ольга переглянулась с Кристиной и недвусмысленно постучала себя указательным пальцем по виску. Та пожала плечами.

— Двенадцать, — заметил Олег. Мизерикордия мелькала в его черных от масла пальцах хищной молнией. — Ты забыла про Лешку, который…

— Лешки здесь нет, — Алина потянула к себе другую пачку, затылком чувствуя испытывающий взгляд Виталия. — В дом вошли одиннадцать человек. И ночь в нем проведут одиннадцать человек… мне так кажется.

— Почему ты так решила? — Ольга подобралась, словно готовящаяся к прыжку кошка. — Ты что-то знаешь?

— Ничего я не знаю! — огрызнулась Алина, постукивая сигаретными пачками друг о друга. — «Кажется» от «знаю» отличается очень сильно. Я же сказала — забавное совпадение. Но мне другое интересно — как вы выбрали свои комнаты. И было ли такое, чтобы одна и та же комната приглянулась сразу двоим?

Все начали переглядываться — кто недоуменно, кто вопросительно. После несколькоминутного молчания и пожимания плечами, Олег сказал:

— Да что значит как — от балды выбирали, какая свободна…

— Нет, ну я сразу выбрал ту, в которой комп стоял, понятно, — перебил его Жора. Алина метнула быстрый взгляд на Марину.

— А ты меня насчет своей комнаты сразу предупредила, помнишь? Большая вишневая спальня.

— Да, — отозвалась та с легким вызовом, в очередной раз подбирая полы халата, не желающие быть затянутыми поясом и беззастенчиво расползающиеся в стороны. — Там кровать с балдахином. И что?!

— А я выбрала самую светлую, — тихонько сказала Светлана, прихлебывая остывающий чай. — Вернее… ну, мне кажется, днем она должна быть самой светлой. Там такие красивые обои — розовые с золотыми птицами… и лампа во весь потолок… под витражом.

Алина кивнула каким-то своим догадкам и взглянула на Алексея. Евсигнеев пожал плечами.

— Да я-то, в принципе, первую попавшуюся свободную взял. Ну, разве что, мебель там… люблю скандинавский стиль… а так…

— Секундочку! — Жора потянулся и взял свою чашку, почти потерявшуюся в его огромной руке. — А как же комната, в которой я стекло выбил? Уж в ней-то…

— Я взял ее, — скромно сказал Борис и слегка улыбнулся удивленным взглядам. — Вернее, я оставил в ней свои вещи. Вполне могу переночевать и в гостиной, у огонька. Мне много не надо.

— Как мило, — протянула Ольга и, чуть передвинувшись, поджала под себя ноги, не без умысла позволив халату на какое-то мгновение высоко поддернуться на загорелом бедре. Взгляд Жоры тут же скользнул по нему, но с какой-то небрежностью и почти сразу же перепрыгнул на стену, где висели картины. Ольга поправила халат, недоуменно приподняв брови. Совсем недавно Вершинин явно проявлял к ней интерес — что же тогда такого может быть в этих картинах, что смотреть на них интересней, чем на ее ноги?! — Ладно, вернемся к нашим баранам. К чему ты завела разговор про комнаты? Что с того, что их одиннадцать и каждый нашел свою?

В камине негромко треснуло полено, и Алина чуть дернула плечами, чувствуя нарастающее глухое раздражение. Она не могла объяснить того, чего пока не поняла сама — это было слишком бесформенным, слишком неясным и основанным не только на наблюдениях, но и на эмоциях. Ей не нравилось все, что произошло до сих пор, и то, что происходило сейчас, не нравилось то, как они попали в этот пустой дом и сам дом ей не нравился тоже. Но если ситуация с автобусом действительно выглядела очень нехорошо, то остальное, вероятнее всего, объяснится очень просто. Утром взойдет солнце, вернутся припоздавшие хозяева особняка, устроят им головомойку, объяснят дорогу, они как-нибудь разберутся с автобусом или найдут способ сообщить о себе миру… и уедут — каждый в свой город. Хоть бы было именно так!

— Может, и ничего, — хмуро произнесла она. — Ты ведь заглядывала в шкаф в своей комнате? В тот, где одежда?

Ольга красноречиво махнула в воздухе кончиком пояса от своего халата, и Алина кивнула. Кивок получился странно огорченным.

— Это была женская одежда, ведь верно? И в моем шкафу тоже женская. И у Марины…

— И у меня, — пробормотала Кристина, туго натягивая халат на коленях. Олег осторожно положил стилет на ручку кресла и почесал затылок.

— Ну, у меня явно не женская. А… — он развернулся в сторону Жоры, и тот, без труда уловив невысказанный вопрос, оторвался от созерцания картин, с каждой минутой приобретавшего все более свирепый характер, и недовольно буркнул:

— Да.

— А размер не заметил? — вдруг спросил Виталий, в очередной раз скрипнув диванчиком. Жора скептически посмотрел на него, шевеля пальцами босых ног.

— Я примерял что ли?! Ну, уж явно не на карлика. Светик, а можно еще кофейку, если не трудно?

— Конечно, — Бережная приняла у него чашку, стараясь при этом стоять от Вершинина как можно дальше, отчего ей пришлось слегка наклониться вперед и даже вытянуться, балансируя на носках. Она сделала это прежде, чем успела сообразить, насколько явно выказывает свою опаску, и ей стало стыдно, но было уже поздно. Искреннее огорчение и обида, появившиеся на смуглом лице гиганта, устыдили ее еще больше, и Светлана, покраснев как рак, вылетела из гостиной, по дороге чуть не стукнувшись о дверной косяк. Алексей криво улыбнулся и потер пальцем царапину на лбу.

— У меня тоже вроде бы там бабских тряпок нету, — сказал он, и тут же пожалел об этом — как-то уж слишком быстро и неестественно прозвучали слова — вон, рыжая как сразу покосилась! А вдруг они захотят проверить?! Вдруг найдут то, что он принес с собой из леса?! Еще подумают, что это он пацана… с них станется…

А вдруг и вправду он?.. Ведь были же у него в лесу галлюцинации…

— Я же сказал закрыть пасть!.. я же сказал не орать!..

…и то жуткое, вызванное яростью видение. Евсигнеев вздрогнул, вновь почти наяву ощутив ладонью удар дубинки, податливо вминающейся в чужой затылок, а ноздрями — запах мокрых палых листьев и свежей крови. Он метнул вороватый взгляд на Виталия, но тот, полузакрыв глаза, все так же неторопливо покачивался на плетеном диванчике и казался на редкость умиротворенным. Алексей обмахнул взглядом остальных — ничего.

Провалы в памяти… Они бывали, но только по пьяни, и, по рассказам корешей, именно в эти моменты, которых он не помнил, Алексей зверел до невозможного. Может, это в чем-то и соответствовало истине, но сейчас-то он не пил! Он вообще сегодня не пил! Хотя накатил бы с удовольствием!

Алексей потер слегка вспотевшие ладони и попытался придать лицу выражение интереса. Вернется в комнату — обязательно перепрячет чертов плеер!

— …значит, и у тебя тоже? — спросил тем временем Олег. — Эй, Петь!

Водитель, который к тому времени уже покинул свое место и теперь стоял возле горки, разглядывая фигурные бокалы, кивнул.

— Да, удачно комнаты выбрали? — заметила Ольга с легким недоумением. — Ни единого промаха. Действительно занятно.

— Что-то я сегодня слишком часто слышу это слово, — Олег удрученно вздохнул. — И чем чаще я его слышу, тем меньше мне все это нравится. Что еще, Аля? Какое еще занятное совпадение есть у вас в запасе?

Суханова нахмурилась. Неожиданно ей захотелось вывалить все-все, и пусть сами разбираются… если только не знать почти наверняка, что уж с этим-то разбираться не будут, а сочтут всего-навсего паникующей идиоткой.

— Ну… может быть, сигареты.

— Господи, а сигаретыто тут при чем? — Ольга усмехнулась, затянулась сигаретой и выпустила изо рта изящную струйку дыма. Алина не улыбнулась в ответ.

— Курят все, кроме Марины, Светы и… (Лифман поднял указательный палец) и Бориса. А ты какие сигареты предпочитаешь?

— «Мальборо» легкие, иногда «Слимс» — Ольга быстрым движением стряхнула в пепельницу короткий столбик пепла. — А что?

— А ты, Олег? — спросила Алина, не обращая больше на нее внимания. Тот постучал по столу вскрытой пачкой.

— Старую добрую «Яву».

— А я верблюда, — Жора кивнул на пачку крепкого «Кэмэла» и вопросительно глянул на Алексея, передавая ему эстафету. Тот вытянул из пачки длинную темную сигарету и покачал ею в воздухе.

— «Капитан Блэк».

— «Беломор», — отозвался Петр от горки, с осторожным любопытством крутя в пальцах особо причудливый бокал. Виталий приоткрыл один глаз и лениво сказал:

— Я тоже.

— Обычно «Давидоф» — сказала Кристина, глядя на свою пачку с таким подозрением, словно из нее вот-вот должна была выползти некая омерзительная многоногая тварь. Алина молча бросила на журнальный столик пачку «Честерфилда», которую держала в руке все это время.

— Мы ведь взяли здесь эти сигареты. Вон в том шкафчике. Удивительное разнообразие, в точности соответствующее нашим вкусам. С чего бы…

— Если это гостиница, как мы решили, — перебил ее Жора, — то не удивительно, что тут такой ассортимент.

— Изумительно точный ассортимент! — иронично заметила Алина, и ее ладонь снова начала тереть шею. — А вы нашли там еще какие-нибудь другие сигареты?

Олег вскочил, быстро подошел, почти подбежал к шкафчику и распахнул дверцу. Вытащил один блок, потом другой, затем решительно вывалил все содержимое шкафчика прямо на серебристый ковер. Несколько минут он старательно рылся в груде сигаретных блоков, потом поднял голову навстречу остальным вопросительным взглядам и с чувством сказал:

— … мать! А здесь-то в натуре только наши марки!

— И что это доказывает? — подала голос до сих пор молчавшая Рощина и перекинула через плечо волосы, заплетенные в свободную косу. Ольга взглянула на недокуренную сигарету и зло ткнула ее в пепельницу, да так, что пепел полетел в разные стороны. Алина, перед мысленным взором которой опять всплыла ее уютная комнатка

Ее?!.. и кружащаяся под потолком хрупкая подвеска, неожиданно вспылила.

— Откуда я знаю?! Меня спросили — я ответила! Сами выводы делайте!

— Тихо, Аля, тихо, — успокаивающе пробормотал Олег, как попало сваливая блоки обратно в шкафчик. — И без того молодец! Мне самому вся эта ситуевина не нравилась, а теперь и тем более.

— А что случилось? — осведомилась вернувшаяся Светлана, которая, на этот раз подойдя к Вершинину вплотную, аккуратно и стараясь не расплескать, подавала ему чашку кофе. Алина раздраженно махнула рукой, встала, подошла к одному из шкафов и начала с преувеличенным интересом перебирать пластинки. Жора пожал плечами и снова принялся разглядывать картины на стенах. Виталий потянулся за пультом дистанционного управления, потом резко поднялся и очень внимательно посмотрел на диванчик, на котором только что сидел. Его брови сошлись на переносице, точно он пытался решить чрезвычайно трудную задачу. Потом он вытянул руку и выключил видеомагнитофон.

— Эй! — возмущенно воскликнула Ольга. Виталий бросил пульт на стол.

— Все равно никто не смотрит. Алина, вы не психуйте. Если еще что-то подметили — поделитесь с нами, не стесняйтесь. Возможно, это важно.

— А может вам есть чем поделиться? — ядовито произнесла Алина, не отрывая взгляда от пластинки «Саймона и Гарфункеля» и так же подчеркнуто «выкая», хотя все уже давно отбросили формальности и перешли на «ты».

— Может, — Виталий неторопливо отошел к окну и, отодвинув занавеску, посмотрел на залитый светом мокрый двор. Дождь так и не прекратился, капли звучно шлепали по крыше, плиткам дорожек и желтеющей листве — шепчущие, холодные звуки. Ни луны, ни звезд, темное небо сливалось с лесом почти без наметки границы, и казалось, словно кто-то огромный ради потехи спрятал особняк вместе с садом в свой просторный черный мешок — подальше от чужих глаз. — Вернее, не столько поделиться, сколько спросить. Вы состоятельные люди?

— К чему этот вопрос? — в голосе Ольги послышалась настороженность и неприкрытая враждебность. Виталий, не поворачиваясь, усмехнулся, но веселья в его смешке не было.

— Уж поверь мне, не для общего развития. Мне повторить вопрос? Может, не все услышали?

Хорошенькое личико Светы смялось в испуганной дрожащей гримасе, мгновенно утратив большую часть своей привлекательности. Она опустилась в кресло так резко, словно ей подрубили ноги, и обвела всех жалобным взглядом.

— Господи, я так и знала! Это все из-за выкупа! Я так и знала! Когда-нибудь этим должно было кончиться! Это чеченцы!

— Да какие на хрен чеченцы?! — Алексей, не выдержав, стукнул кулаком по подлокотнику. — Опять начинается?!

— Это он нас завез! — Бережная махнула подрагивающей рукой в сторону Петра, и тот, ошеломленный, чуть не уронил хрупкий бокал. — Смотрите, как у него глаза бегают. Он с ними заодно!

— Я не чеченец! — громко возмутился Петр и взмахнул бокалом, чуть не расколотив его о горку. — Я русский, я из Воронежа!

— С улицы Лизюкова, — негромко пробормотал Олег, захлопывая дверцу шкафа. — Ты, кстати, единственный, кто полностью не представился. Как ваше фамилие, воронежец?

— Сливка.

— Что «сливка»?

— Не что, а кто! Я это! Фамилия такая! И нечего ржать! Я, между прочим…

— Ладно, ладно, — Олег, проходя мимо, успокаивающе похлопал его по плечу, — расслабься. Нормальная фамилия.

Водитель, все еще ворча, поставил бокал на место и отправился разглядывать шкаф с видеокассетами. Борис сел на подлокотник кресла Светы и начал ее успокаивать, раздраженно поглядывая в полуприкрытую полотенцем спину Воробьева, который все так же смотрел в окно.

— Так ты к чему про бабки спросил? — Олег присел на корточки возле камина и, прищурившись, уставился на огонь. Гибкие тени и красноватые отсветы запрыгали по его лицу, придав ему иллюзию несвойственного угрюмого выражения. — Ну, я состоятельный. Не так, чтобы очень, конечно, — атолл или, там, замок прикупить не смогу, но на жизнь очень даже хватает.

— Мне тоже, — в голосе Виталия послышалось легкое сожаление. — И я не сомневаюсь, что все прочие, кроме нашего уважаемого шофера, так же не испытывают недостатка в средствах. Владелец автосервиса, владелец сети «Интернет-кафе», владелица пекарни и пиццерии…сплошь бизнесмены и бизнесвумены. И удачливые, к тому же, а? Какая интересная подобралась компания!

— К чему ты клонишь? — холодно спросила Ольга, вздергивая брови-усики. — Может, это ты все организовал? Так учти, что выбить из меня…

— Чушь! — неожиданно сказал Алексей, снова закуривая. — Никакой логики! Сам затеял, сам переполошил? Да, я удачливый! И я могу позволить себе не один такой особняк. Это достаточное свидетельство моей состоятельности?

— Вполне, — Виталий повернулся и очень внимательно посмотрел на него. — Тогда объясни мне, состоятельный человек, какого ты из Питера в Валдай едешь в какой-то древней консервной банке? Ни самолетом, ни комфортным поездом, а автобусом… да еще каким?! Почему? Привычка самоограничения с молодости? Излишняя экономия? Или шифруешься?

— Да я!.. — Алексей осекся, потом сощурился, и в его глазах появилась тяжелая работа мысли. Ольга выпрямилась, нервно заглаживая за уши угольно-черные пряди. Жора оторвал раздраженный взгляд от картин и устремил его на Виталия — теперь в нем читалось недоумение, но адресовано оно было не Воробьеву, а самому себе. Олег не повернул головы, но теперь смотрел в пылающий камин так внимательно, точно пытался предсказать будущее по танцующим огненным лепесткам. Виталий, опершись спиной о подоконник, ждал ответа — ждал терпеливо, и, казалось, он может ждать его вечность; его лицо было спокойным и немного сожалеющим, точно он обладал жизненно важным знанием, поведать которое не в силах.

— Я не знаю, — наконец произнес Евсигнеев, и все впервые услышали в его голосе беспомощную растерянность. — Бл… черт!.. я не знаю! Действительно! Конечно, я должен был самолетом или… а если уж автобусом, то… Ничего не понимаю! Я бы никогда… какой смысл… Но я проснулся в нем, и это было нормально. Это было абсолютно нормально! Почему? Меня ведь ничего не беспокоило, потому что я сам!..

— Ты помнишь, как садился в автобус?

— Смутно, — Алексей потер переносицу. — У меня были неприятности, и я не особенно… но я хорошо помню, что садился сам! Да, помню, что сам садился в автобус! Вот как он выглядел, не особенно… но я садился сам, никто меня силком не тащил! Какого хрена я сел в этот автобус?!

— Вот! — в голосе Виталия прозвучало мрачноватое удовлетворение. — Вот теперь мы начинаем говорить о чем-то конкретном. А ты, Кристина? Говоришь, ты певица? Популярная?

Логвинова посмотрела на него так, словно ее оскорбили в лучших чувствах.

— Представь себе! — отрезала она. — И если ты обо мне не слышал, то это не значит, что меня не слышал никто! Я очень популярная! У меня сейчас столько работы, что на личную жизнь времени не остается!.. Да я…

— Кристина? А ты не родственница Кристины Орбакайте? — весело осведомился Олег. Логвинова недоуменно посмотрела на него.

— Чего?

— Кристина… — задумчиво протянул Жора, с сомнением глядя на нее. — Ты не обижайся, но я о тебе тоже что-то не слышал. Хотя я вообще мало… — он махнул рукой и замолчал.

— «Тень моей любви» сейчас на первых строчках всех отечественных хит-парадов! — надменно произнесла Кристина тоном аристократки, у которой замурзанный бомж попросил закурить. Виталий хмыкнул.

— Откровенно говоря, мне на это наплевать! Меня другое интересует — если ты популярна, значит должна быть при деньгах и вполне можешь позволить себе полететь в Москву на самолете, а не тащиться почти сутки в какой-то развалюхе. Разве популярные певицы путешествуют с таким дискомфортом?

Аристократическая надменность слетела с лица Кристины, и оно стало по-детски жалобным. Действительно, почему она не полетела самолетом? Особенно, если торопилась — ведь она бы уже давным-давно была бы в Москве. Почему, вместо того, чтобы ехать в аэропорт, она поехала на вокзал, взяла билет и спокойно села в автобус? Вернее, как в него садилась, Кристина не помнила, но очень хорошо помнила как шла по салону, как села в кресло и почти сразу же задремала и проснулась лишь когда автобус тряхнуло на повороте. Во всяком случае, она действовала совершенно самостоятельно.

— Да, ты прав, я бы… Значит, это было внушение! — ее пальцы нырнули в вырез халата и вцепились в заговоренную жемчужину. — Мне внушили, что-бы я поехала на автобусе. Загипнотизировали! Нас всех загипнотизировали, и поэтому…

— Лично меня никто не гипнотизировал! — резко сказала Алина, ставя пластинку обратно в шкаф. — Для меня поехать на автобусе — дело совершенно обычное. Я далеко не богата, особняков у меня нет, машин тоже! И какой был автобус, на таком и поехала, тем более, что Волгоград от Волжанска не так уж далеко! Совершенно самостоятельно поехала! Правда, как выглядел этот автобус, внимания не обращала, но уверяю, что никто мне ничего не внушал — ни взглядами, ни пассами! Чушь какая!

— Ты можешь просто не помнить! — Кристина с почти сценической трагичностью сцепила пальцы — жест был несколько испорчен многочисленными массивными кольцами, не давшими проделать его с естественной, подходящей к обстоятельствам скоростью. — Они ведь могли стереть память! Просто…

— Хватит этого бреда! — Харченко вскочила и резко развернулась к Алине, отчего полы ее халата на мгновение разошлись до самого пояса, явив ярко-алый кружевной намек на трусики. — Меня другое интересует! Если это похищение, то ты-то им зачем сдалась?! Без денег?! Ты либо врешь насчет своего финансового положения, либо заодно с ними!

— Да неужели?! — взвилась та, начиная терять над собой контроль. — Значит, я на подозрении, потому что езжу, как большинство, на общественном транспорте, а не раскатываю в личном вертолете?!

От злости и волнения ее голос начал прерываться — Алина не привыкла к длительным словесным перепалкам и чувствовала, что скоро попросту либо сорвется на бессвязный истеричный визг, либо выскочит из гостиной, и она видела, что Ольга это понимает — это было ясно по ее кривой улыбке, уже начавшей расползаться по губам.

— По крайней мере, из нашего большинства ты выбиваешься, — процедила Харченко, чуть сощурившись. — Ты с самого начала дергалась, с самого начала тебе что-то чудилось… все вокруг мрачное, странное!.. Обстановку нагнетала?! Психологическая атака?! Пока водитель…

— Что водитель?!! — громко и мощно рявкнул временно позабытый всеми Петр, и Светлана, сосредоточившаяся на собственных переживаниях, подпрыгнула на кресле, сбросив руку Бориса, заботливо притулившуюся на ее плече. Сидевший на корточках Олег чуть покачнулся, потерял равновесие и с размаху сел на серебристый ковер. Высоко под потолком испуганно звякнула хрустальная люстра. — Хватит меня сюда приплетать! Я всех вас вообще первый раз в жизни вижу!.. а лучше бы и не видел никогда — за что вы только свалились на мою голову?! Я могу виниться за то, что дорогу потерял… тут, может, и я виноват! Но что — я вас из разных автобусов вытаскивал и в этот складывал?! Мне что — заняться больше нечем?! Да и где бы я взял эти рейсы — трассы фиг знает где от моей?!! Что я, получается, катался туда-сюда и пассажиров из чужих автобусов тырил, кто глянется?! Чтоб я таким… да пошли вы все на хрен! Еще, блядь, в международные террористы запишите! У меня выходной завтра, я с сыном на рыбалку собирался! Я вам тут не пацан, чтоб меня… Да пошли вы все!..

На мгновение он замолчал, чтобы глотнуть воздуха, после чего детально и отчетливо сообщил своим бывшим пассажирам направление и способ перемещения в этом направлении, заставившие бы содрогнуться человека с воображением. Олег скорчил гримасу, в которой удивление смешалось с уважением.

— Однако! Ты флотский что ли?

Петр, взъерошенный, как вынырнувший из самой гущи драки воробей, и являвший собой воплощение справедливого негодования, открыл было рот для новой порции возмущенных воплей, но тут Виталий вне себя шарахнул ладонью по подоконнику, прихватив при этом роскошную занавесь и чуть не оборвав ее.

— Хватит! Все визги и детсадовские разборки потом! Я задал конкретный вопрос, так что отвечайте, как господин Евсигнеев, по существу, коротко и ясно. Это потом уже будете делать выводы и выяснять, кто тут самый главный дурак! А ты, — он холодно взглянул на Ольгу, — обычная тактика — лучший способ защиты — нападение?

— Мне защищаться ни к чему! — отрезала Харченко и, повернувшись, направилась к двери. — Я иду спать! И сразу предупреждаю всех, — оглянувшись, она обвела пальцем в воздухе полукруг, начав с Алины и закончив стоявшим возле окна Виталием. — Я приложу все усилия, чтобы без моего согласия в мою комнату никто не вошел, ясно?! Даже не суйтесь!

Она обмахнула всех откровенно враждебным взглядом, потом снова отвернулась, но прежде, чем еще слегка влажные волосы, взметнувшиеся от движения, успели ссыпаться ей на плечо, раздался голос Алины, чуть прерывающийся и совершенно равнодушный — несмотря на вопросительную интонацию, она не спрашивала, а лишь озвучивала свои размышления.

— Интересно — ты больше боишься нас или того, что тебе придется отвечать на вопрос — и не только нам, но и самой себе?..

— Что?! — Ольга резко развернулась, и ее брови взметнулись почти вертикально. — Боюсь?!

Подбоченившись, она вызывающе застыла на перехлесте десяти внимательных, изучающих взглядов, видя при этом только один — взгляд зеленых глаз Сухановой, к ее изумлению смотревшей на нее не только со злостью, но и с чем-то, очень похожим на сочувствие.

…почему ты не полетела самолетом… почему ты не помнишь, как села в автобус? Это не беспокоит тебя?

— Боишься, — подтвердила Алина, и ее ладонь скользнула по шее — по тому месту, которое и без того растерла уже до красноты. — Потому что ты не можешь на него ответить. Ты не знаешь ответа. Или не помнишь его и думаешь, что у тебя что-то с памятью. Возможно даже, что ты заболела. А ведь такие, как ты, не могут признать какую-то свою слабость или болезнь. И уж тем более признаться в ней.

Ольга несколько секунд смотрела на нее, нервно покусывая губы, потом резко дернула головой, взметнув веер угольно-черных прядей и широкими шагами пошла к своему креслу. С размаху плюхнувшись в него, она закинула ногу на ногу, выдернула из пачки сигарету, разодрав при этом пачку почти напополам, щелкнула зажигалкой и сказала:

— Хрен с вами! Я была на свадьбе у сестры, в Архангельске. Туда прилетела на самолете, а почему решила возвращаться автобусом — понятия не имею! Я просто вышла из дома, села в такси и поехала на автовокзал, и это было нормально. Я не знаю, почему так сделала. Или не помню… Как садилась в автобус — тоже не помню. Но когда я проснулась в нем, все было в порядке, и я знала, что скоро должна приехать… вернее, уже должна была… автобус сильно опаздывал. Все.

— И тебя ничего не насторожило? — спросил Виталий, поглядывая то на нее, то на свою правую руку. Ольга неопределенно пожала плечами.

— Да нет.

— От Архангельска до Волжанска, даже если брать очень грубо, не меньше двух тысяч километров… даже двух с четвертью, — негромко произнес Олег, не отрывая глаз от камина. Его пальцы неслышно постукивали по ковру, почти полностью утопая в нем. — И если брать так же грубо, ехать уж никак не меньше суток. Вернее, около двух. Хочешь сказать, все это время ты проспала?

Ольга снова пожала плечами, но на этот раз ничего не ответила. Ее губы плотно сжались, и в их очертании появилось что-то обреченное, как и в линии чуть сгорбившейся спины. Марина зябко согнула пальцы ног и плотнее закуталась в свой халат. Между ее бровями образовалась морщинка, в аметистовых глазах медленно, но верно расползалось испуганное ошеломление человека, наткнувшегося в темноте на фонарный столб. Вся ее жизнь не была настолько богата непонятными и пугающими происшествиями, как этот один-единственный вечер, и, судорожно роясь в своей памяти, Марина, пусть все же еще на уровне инстинкта, ощущала, что бури, всегда бушевавшие вдали, на этот раз подбираются и к ее кораблю, и крепчающий ветер уже начинает безжалостно рвать в клочья шелковые паруса.

— А ведь я думал об этом, — медленно и как-то сонно произнес Олег и встал. Его волосы так и остались торчать смешным ежиком, но сам Кривцов сейчас не выглядел ни смешным, ни насмешливым. Серьезность старила его, но в то же время каким-то образом словно увеличивала, и теперь Олег выглядел намного внушительней, чем какой-то десяток минут назад, и куда как больше походил на солидного хозяина автосервиса. — Вернее, если честно, конкретно думать я начал только сейчас, а так… проскакивали мысли… И даже не в состоятельности тут дело… просто я понять не могу — какого я поперся из Смоленска в Брянск не на своей машине. Я никогда не езжу ни на чем другом! Кто-нибудь сможет мне объяснить, какого хрена я приехал к корешу на своей блондиночке, а обратно двинул на каком-то общественном сарае?

— Так, наверное, сломалась твоя блондиночка, — с улыбкой предположил Борис, старавшийся не упустить ни единого слова и одновременно, словно заклинание, повторявший про себя имя жены, боясь снова забыть — ведь он уже забыл многое…

Например, забыл, как обычно, сесть на аэрорейс «Волжанск — Киев»… и в первые несколько минут после вопроса Виталия, после того, как он все это осознал, Лифману стало страшно. Но теперь, когда он понял, что эти странные провалы в памяти и нелепость поступков не только его привилегия, страх начал отступать. — Или принял слишком много, чтобы за руль садиться.

— С моей девочкой все в порядке, — произнес Олег тоном заботливого папаши, — а пил я вчера… ну, почти вчера. Сын у кореша родился… Но дело не в этом! Просто я тупо оставил свою машину в Смоленске! Кажется, поручил кому-то перегнать ее в Брянск… А за каким хреном, спрашивается?!

— А какая у тебя машина? — спросил Борис — скорее для того, чтобы вообще что-то сказать. Олег хмыкнул и почесал ухо.

— Для города — «ягуар «Соверен», а так — «Нива», цвет — белая лилия. Надеюсь, этот олух никуда на ней не въедет.

Алина удивленно приподняла брови — о «Ниве» Кривцов говорил с явной любовью и беспокойством, тогда как о машине, стоившей, наверное, под сто тысяч зелени, упомянул походя, небрежно и довольно равнодушно. Хотя, черт их разберет этих автомобилистов, особенно состоятельных, — мало ли, какие у них причуды! Она перевела взгляд на Светлану, и та, нервничавшая больше других, тотчас отреагировала.

— Что ты на меня так смотришь?! Уж я тут совершенно не при чем, и нет у меня никаких провалов… и вообще!.. Я к друзьям в Краснодар ехала! У Люды сегодня должна была быть презентация ресторана!.. И ехала я нормально!.. Самолетами я никогда не летаю и машины у меня нет…зачем машина, когда такси… да и я вообще машин боюсь!.. Поэтому я и поехала автобусом… Правда, я не думала, что он будет таким старым, но… — Бережная подавилась словами и замолчала. Борис снова ободряюще погладил ее по узкому плечу.

— Успокойся, милая, никто ведь тебя ни в чем не обвиняет. Ну, успокойся. Все образуется.

Светлана вывернулась из-под его ладони, словно ожегшись, и на мгновение ее облик изменился — глаза широко распахнулись, и из них выглянули изумление, подозрение и даже что-то похожее на страх, густо сдобренные тем блеском, каким отличаются только зарождающиеся слезы; голова ушла в плечи, и сама Светлана как-то съежилась, словно безуспешно пыталась спрятаться в своей одежде, и на это крошечное мгновение сам Борис почувствовал не только недоумение, но и стыд, хотя на самом деле пытался успокоить девушку и ничего дурного у него и в мыслях не было.

Если говорить уж совсем откровенно, пытался успокоить очень симпатичную девушку, которая его очень и очень привлекает — и внешностью, и кротостью, и этакой наивностью…

Но все тут же исчезло, словно чья-то тень промелькнула, не оставив след, и Светлана юркнула обратно под его ладонь и даже прижалась плечом к его боку, что было приятно, и он почувствовал, как расслабляются ее напрягшиеся мышцы. Она выпрямилась и вздернула подбородок, что порадовало Бориса еще больше — у Светланы была очень красивая шея… в чем-то, даже, пожалуй, красивей, чем у Инги. Нервы, конечно же, — девочка и так напугана, а тут еще… с такими вопросами.

Он посмотрел по сторонам, но, казалось, никто не заметил происшедшего, только Суханова, прикусив губу, хмуро смотрела на Светлану, сведя брови. Почти сразу же она отвернулась.

— Значит, ты обычно ездишь автобусами, так получается? — осведомился Виталий. Светлана взглянула на него, чуть улыбнувшись, и Борис неожиданно почувствовал легкий укол ревности — какими бы страшными не казались девушке эти вопросы, они не пугали ее, если их задавал Виталий, более того, она была совсем не против на них отвечать. Похоже, что после того маленького инцидента в автобусе она начала относиться к Воробьеву с тем восхищением, которое испытывает маленький ребенок к сильному взрослому, за которого можно надежно спрятаться, в случае чего.

— Нет, обычно как раз нет. Я… — ее улыбка стала немного смущенной, — обычно… ну, я правда мало где бываю, но обычно… я люблю ездить на кораблях… на лайнерах, пароходах, это гораздо интересней… кроме того, это бывает так… — она запнулась.

— Романтично? — Виталий тоже улыбнулся, и в этой улыбке не было ни следа иронии. Светлана коротко кивнула, чуть покраснев. — А почему ты не сделала так в этот раз? Ты могла бы добраться до Новороссийска или Туапсе, да и напрямую — Кубань вполне судоходна.

Вот теперь в ее улыбке появилась растерянность.

— Я не знаю. Ох, я правда не знаю. Меня давно пригласили… я бы могла… Я не думала об этом… Странно.

Олег негромко произнес некое слово, которое услышала только Марина и возмущенно покраснела.

— Не выражайтесь! Терпеть этого не могу!

— Ох, вырвалось, — сокрушенно сказал Олег, снова превратившись в того Олега, к которому они привыкли еще в автобусе. — Звините, мадмазель! Позвольте замереть в глубоком пардоне.

— Клоун! — пробормотала Ольга, почти не покидая своих растерянных мыслей. — А ты сама-то, принцесса? Тебя-то как сюда занесло?

— «Не знаю» будет достаточно? — Марина с ленивой кошачьей грацией переменила позу и положила голову на согнутую руку, отчего ее полурасплетшаяся коса соскользнула с ручки кресла. Она подхватила ее и перебросила за спину. — А если вас интересует мое благосостояние, то я владею процветающим салоном красоты. В Волжанске, — в ее голосе проскользнули горделивые нотки.

— Вы так просто об этом говорите, — заметил Петр, разглядывая видеокассеты. — А вдруг мы все бандиты?

— Один из вас уж точно, — отозвалась Марина, — и раз я и без того здесь, то не думаю, что сказала что-то, чего они не знают. Я была в Ростове, на конкурсе исторических причесок. Мы взяли первый приз… Потом мастера… они куда-то поехали. А я отправилась домой. Не знаю, почему я выбрала автобус. Предпочитаю самолеты, в них хоть чище.

— Что значит — один из нас уж точно?! — вскинулся Борис.

— А то и значит. Я вас не знаю. И то, что вы говорите… сказать можно все, что угодно, — Марина отвернулась и начала разглядывать ноготь указательного пальца. Алина обменялась с Олегом насмешливым взглядом, потом посмотрела на Бориса.

— Ждете моих признаний, надо понимать? — недовольно произнес ювелир. Его ладонь так и не покинула плеча Светланы, которая, прислонившись к нему, растерянно смотрела в сторону двери. — А мне нечего сказать. В злате не купаюсь, на лимузинах не путешествую! Для меня автобус — вполне нор…

— Вранье! — резко бросила Ольга, поднимая голову и глядя на Лифмана сквозь пряди спутавшихся волос. — Расскажи эти сказки вон, Свете — она у нас наивная! Уж что-что, а в состоятельных мужиках я разбираюсь, как бы они не шифровались! Нищие в мой клуб не ходят! И если ты — обыватель со средним достатком, то я — папа римский!

— Мама, — негромко, почти шепотом произнес Олег, не удержавшись, и Ольга вонзила в него переполненный холодом взгляд.

— Сейчас кому-то в табло как прилетит!

— Боже, что за жаргон! — воскликнул Кривцов с притворным возмущением. — Лексика вершин российского дна!..

— Она права, между прочим, господин Лифман, — Виталий подошел к плетеному диванчику и остановился в задумчивости, словно решал — стоит на него садиться или лучше отойти подальше — даже дальше, чем позволит комната. — Вы не рядовой ювелир. Раньше, конечно, были им — но не сейчас. У нас сегодня вечер откровенности — не выбивайтесь из общей картины, не фальшивьте. Вы говорили, что хотели купить часы — те, в зале. И говорили не как человек, у которого не было денег, а как человек, у которого эти часы увели из-под носа. Я не знаю, сколько они стоят, но явно не одну штуку зелени. Модельный цех, говорите? Воск и серебро?

— Да! — с вызовом ответил Борис. — Много вы понимаете в ювелирном бизнесе! Я работаю в очень престижной мастерской!..

— Ну, — Виталий сокрушенно пожал плечами, — тогда у нас тут и вправду филиал Ватикана.

Борис вскочил, развернувшись в его сторону. Его худое смуглое лицо еще больше потемнело от негодования, изумрудные глаза золотого крокодила на пальце яростно блеснули, когда Лифман взмахнул рукой — жест получился величественным, почти царственным, словно Борис давно и тщательно его продумал.

— Кем ты себя возомнил — господом богом?! Какое право ты имеешь нас оскорблять и допрашивать?!

— Бог не допрашивает, к богу идут добровольно и с открытым сердцем, — устало сказал Виталий. Алина ошеломленно взглянула на него — эта фраза из уст Виталия была для нее такой же неожиданностью, как если бы Петр, который сейчас с простодушным любопытством наблюдал за происходящим, вдруг разразился гомеровскими гекзаметрами или начал рассказывать об основных чертах эпохи Ренессанса. — Кроме того, я атеист. Мы всего лишь пытаемся разобраться в происходящем. Ты мешаешь. И то, что ты так упорно запираешься, наводит на определенные мысли.

— Все высказались — чем ты лучше нас?! — зло процедил Алексей, развлекавшийся тем, что вытягивал пальцы на руках, слушая, как похрустывают суставы. — Или может…

— Никаких «или может»! — отрезал Борис. — Я в этом деле не замешан. Ладно, допустим, я давно не работаю в цехе! Я директор волжанского ювелирного филиала «Дилии» с представительством в Киеве! Да, у меня имеются средства! И вполне естественно, что у меня не возникало желания сообщать об этом каждому встречному и поперечному! Что же касается моего пребывания в этом проклятом автобусе, я его объяснить не могу! В Киев я всегда отправляюсь самолетом! Почему я не сделал так в этот раз, я не знаю! Вы довольны?!!

— Вполне, — спокойно ответил Виталий, ероша свои светлые волосы. — Видите, совсем не больно.

Олег, открывший было рот, возмутился.

— Нахал! Я собирался это сказать!

— Вам бы все шуточки! — ядовито произнес Борис, опускаясь на свое место. Его ладонь снова вернулась на плечо Светланы. Та не возражала, более того, охотно пододвинулась под нее. Ей до сих пор казалось дикостью, что она так отшатнулась от Бориса. Как ей только могло прийти в голову, что…

Но это было — был тот момент, когда жила уверенность, что ласковый или восхищенный взгляд — не более, чем насмешка, издевка… что успокаивающий голос сейчас начнет выкрикивать хриплые ругательства… и ладонь на плече может в любой момент отяжелеть, стать чужой и ненавидящей и начать бить — снова и снова… потому что она, Света, всего лишь…

Бережная мотнула головой, отгоняя страшные и непонятные мысли, и крепче прижалась к Борису, который посмотрел на нее удивленно и в то же время удовлетворенно. Уж что-что, а, во всяком случае, один союзник у него был, и когда он снова заговорил, голос его звучал спокойней и гораздо уверенней.

— А ты сам, Виталий? Раз уж ты так здорово спрашиваешь, почему бы тебе для разнообразия самому не ответить?

— Да пожалуйста, — Виталий облокотился на спинку кресла, глядя на Марину, и та немедленно беспокойно заерзала. — Я ездил в Саратов, к сестре. Мог бы поехать на своей машине — у меня старый «лендровер», кому интересно — но тут как раз знакомый на своей тачке собрался по тому же маршруту, и я поехал с ним, это было удобней, потому что мне нужно было отвезти сестре щенка. Вернее, своей племяннице.

— А какого щенка? — немедленно спросила Светлана.

— Чау-чау, — Виталий усмехнулся, глянув на свои исцарапанные и искусанные пальцы. Светлана с детским восторгом воскликнула.

— Ой, они такие хорошенькие!..

— Иногда ты меня пугаешь, — пробормотала Ольга, покосившись в ее сторону. Алина поспешно прижала ладонь к губам, поймав уже готовый вырваться смешок.

— А почему сел в автобус, — Виталий пожал плечами. — Это как раз таки нормально. Другое дело, почему я сел в такой раздолбанный автобус… скорее, почему я не заметил изначально, на чем поеду. А если и была какая-то причина, по которой я не взял машину до Самары, то я ее не знаю.

— Ну, у тебя ситуация, все-таки, намного лучше, чем у большинства, — Олег потянулся за сигаретой, потом передумал и просто рухнул в свое кресло. — А что касается доходов? Тоже мен бизнеса?

— Ну, небольшой бизнес имеется, но большей частью я рантье.

— А что это значит? — поинтересовалась Светлана. Олег хмыкнул, снова крутя в пальцах мизерикордию.

— Это значит, Светик, что можно вообще ни черта не делать и все равно регулярно получать неплохие деньги — с земельного участка, ссуды, с ценных бумаг. Красота! А главное можно спокойно заниматься любимым делом, ни на что не оглядываясь! Можешь, конечно, меня поправить, Виталя, но, по-моему, ты вряд ли целый день только и делаешь, что греешься на солнышке и пьешь портвейн.

— У меня есть кое-какие дела, — уклончиво ответил Виталий. — Кроме того, у меня школа женской самообороны, где я сам и преподаю.

— Класс! — восхитился Кривцов, чуть не уронив стилет. — Слушай, возьми ассистентом! Хоть уборщицей! Я ради такого хоть навечно в Самару перееду вместе со всей мастерской.

— Женской… — едва слышно пробормотал Алексей, потирая все еще ноющую шею. — Ну-ну.

Женщины не должны уметь драться. Женщины должны быть уступчивы и благодарны… особенно рыжая… Почему она так его беспокоит… только ли из-за того, что ее отчаянно хочется разложить?.. Почему ее лицо словно ссадина на внутренней стороне губы, которую все время тянет пощупать языком? Видел ли он ее раньше? И если да, то где? Почему иногда, когда он смотрит на нее, его охватывает такое странное ощущение… такое воровское ощущение… как отдаленная угроза наказания за что-то?..

Мысленно Евсигнеев отсутствовал в комнате лишь долю секунды, а, вернувшись, услышал почти дружный смех и немедленно присоединил к нему свой, поняв, что смеются над словами Олега.

Ничего, ничего… я пойму, с какой стороны к тебе подойти, я уже почти понял, я единственный, кто это понял… и ты узнаешь, что никто не смеет унижать Евсигнеева, никто не смеет совать его мордой в говно, никто!.. только бы скорей закончился этот проклятый дождь…

— Ладно, здесь все ясно, — сказал Олег, глядя на ноги Кристины, нервно докуривавшей сигарету. — А ты, Петро?..

— Все, что мне известно, я уже сказал, — отозвался водитель, который, стоя у шкафа с видеокассетами, распространял вокруг себя удушающие клубы «Беломора». — А что насчет того, что… так я водила простой. Живу практически на зарплату, чем за меня выкуп брать?.. Бензином или старыми покрышками?

— А может ты тоже скрытый миллионер? — Алина, чуть поежившись, провела ладонями по пиджаку — не высох ли. Может, плюнуть на принципиальность и тоже переодеться в новенький чужой халат — ведь так недолго и простуду схватить? — А? Не счесть алмазов пламенных в лабазах каменных!..

— Ага, конечно! — буркнул Петр, снова начиная раздражаться. Ольга засмеялась.

— Нет, даже близко не валялся, это же очевидно!

— Ладно, поверим нашему финансовому детектору, — покладисто сказал Виталий. — Остался последний… Жора! Эй, Жора!

— Чего? — гигант оторвался от созерцания картин и воззрился на него немного затуманенным взглядом. — Это насчет чего? А-а… Ну, тут все просто. Я на похороны ехал. А тут… — он огорченно прищелкнул языком.

Оживление в гостиной как рукой сняло — фраза, мрачная сама по себе, при нынешних обстоятельствах прозвучала особенно зловеще, и гулкий бас Вершинина представился чуть ли не гласом вестника смерти. Только Виталий, для которого это не было новостью, рассеянно почесал свое изгрызенное щенком запястье, да Алина отвернулась, чтобы никто не видел ее лица — ей казалось, что его выражение сейчас должно быть довольно глупым, потому что в памяти отчего-то всплыл старый детский фильм «Гостья из будущего», и огорченная интонация Жоры вдруг до жуткости напомнила высказывание одного из персонажей.

Ты понимаешь, я за кефиром пошел. А тут пираты…

Я на похороны поехал. А тут такая хрень…

Ой, ждут тебя в психушке, Аля, после этой поездочки! Ждут с оркестром!

Жора несколько секунд просидел в окружившем его гробовом и явно неловком молчании, кинул быстрый взгляд на одну из картин, словно это помогало ходу его мыслей, после чего на его лицо набежала тень.

— Я бы не поехал, если б не мать… мы с братом не очень-то, вернее сказать, совсем не… Словом… — Жора насупился — воспоминания о брате, своей смертью втравившем его в эту поездку, отнюдь не улучшили его настроения. Потом он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Ладно, как говаривали латиняне, de mortuis aut bene, aut nihil, поэтому…

— Поэтому неплохо было бы ин вино веритас — так, кажется, тоже они говаривали? — негромко произнес Кривцов, тут же заработав раздраженно- пре-зрительный взгляд Ольги, нисколько, его, впрочем, не смутивший. — Или немного аква витэ — воды жизни, точнее, водки. Иногда сижу и думаю — такой мудрый народ были эти римляне… А в каком должны были… в какой город ты ехал?

— В Пятигорск, — Жора заглянул в свою пустую кружку — не осталось ли чего?

— Самолетом бы проще было, — заметил Виталий, пристально глядя на Марину, и та машинально кивнула. — Тебе не кажется?

— Смысл мне объяснять то, что ты и сам знаешь? — Жора удрученно вздохнул. — Амнезией не страдаю — ни ретроградной, ни парамнезией… а вот объяснить, почему поехал так, а не этак, не могу, как и вы все. Сел и поехал. Возможно, еще и отсутствие опыта сказалось — я, откровенно говоря, толком из города и не выезжал никуда.

— А откуда ты таких терминов нахватался? — поинтересовался Олег. — Врач что ли?

Жора хмыкнул.

— У меня мама профессор.

— Профессор чего?

— Педиатрии. В волжанской медакадемии преподает… Мы обсуждаем ситуацию или мою маму?

— Ах, да, ситуация… — Олег снова посерьезнел. — Ситуация, мягко говоря… не, при девушках нельзя. Ну, в общем эта ситуация наводит меня на мысли о кухне.

— При чем тут кухня? — встрепенулась Светлана, отодвигаясь от Бориса.

— При том, что без ста грамм тут никак не разобраться, — Олег извлек из пачки очередную сигарету и посмотрел на нее с подозрением. — Толпа состоятельных людей неизвестно почему и неизвестно как садится в раздолбанный автобус и едет в нем в разные города. Откровенно говоря, вот так вот сразу версий у меня нет. Кстати, есть у нас еще что-нибудь общее, кроме состоятельности и того, что мы не можем объяснить кое-какие свои действия?

— Я, конечно, человек, в пределах разумного, скромный, кроме того, никому не хочу польстить, — медленно произнесла Алина, обводя взглядом остальных. — Мы все не только молоды, но и привлекательны… думаю, большинство из нас это заметили? Или я ошибаюсь?

Ольга презрительно фыркнула из своего кресла, а Рощина наградила Алину взглядом, в котором отчетливо читалось недовольство. Олег, Виталий и Жора обменялись удивленными и в то же время оценивающими взглядами. Алексей усмехнулся, разглядывая свои сцепленные на коленях пальцы.

— Ну, что касается вас, милые дамы, — Борис улыбнулся, — тут действительно нареканий быть не может.

— Да уж, — Олег подмигнул Кристине, — все как на подбор — такой цветник!.. А вы нам комплимент не вернете? Жорке можете ничего не говорить — с ним и так все ясно — Геракл с твердой буквы «г». Ну, а мы? Светик, ну скажи ты что-нибудь. Можно на нас смотреть при ярком свете и не зажмуриваясь?

— Вполне, — едва слышно ответила Света и порозовела, зябко обхватив себя руками. Петр добродушно рассмеялся.

— Ну, я-то не претендую, я — человек простой…

— Брось, Петро, не жеманься! — Олег чуть нахмурился, явно думая о чем-то другом. Потом встал, подошел к шкафу с видеокассетами и начал что-то выискивать. Борис, поджав губы, взглянул сначала в сторону залы, пытаясь уловить тиканье часов, потом перевел взгляд на дверь в коридор.

— Интересно, зачем здесь столько замков? — произнес он в пространство, никому конкретно вопрос не адресуя. — На каждой двери замки.

— Ну понятно — хозяева за имущество беспокоятся, — Алексей зевнул и встал.

— Да? А почему замки только изнутри? — Борис встал, подошел к двери и указательным пальцем постучал по ней. — Я обратил внимание… везде, где ходил. Замки всюду, но только внутренние, наружных нет, разве что на морозильной камере. Я еще понимаю в жилых комнатах, в ванных… а в кухне зачем? В комнате отдыха? В узле управления? Беспокоиться за имущество — значит запирать его, а не запираться с ним, разве нет? Да и кому придет в голову запираться в подвале? Зачем?

Виталий резко выпрямился.

— Везде? Ты хорошо смотрел?

— Если б я смотрел плохо, то не высказывался бы, — язвительно отозвался Лифман. — Странно, что ты при своей наблюдательности этого не заметил!

Воробьев взглянул на него со снисходительной улыбкой — так смотрит умудренный жизнью человек на капризничающего ребенка, и Борис невольно отвел глаза. Не то, чтобы этот светловолосый парень был ему неприятен, не то, чтобы он пугал его, но в его присутствии у Бориса то и дело появлялось странное чувство неловкости и неуверенности в себе. Виталий наверняка младше и жизненного опыта у него поменьше, но что-то в его взгляде смущало и заставляло прислушиваться к тому, что он говорил. Более того, заставляло подчиняться, а вот это уже раздражало.

— Нет, — негромко произнес Олег, отходя от шкафа с видеокассетами. — Мелькнуло что-то, а ухватить не успел… Ничего, вспомню. Ну, какие будут предложения?

— Лично я иду спать, — Марина с ленивой грацией соскользнула с кресла и одернула халат. — Уже первый час… я не привыкла ложиться так поздно. Можете сколько угодно сидеть здесь и строить свои теории… Лично мне разумными кажутся только две версии — либо это чей-то дурацкий розыгрыш, типа какого-нибудь телешоу, либо все дело действительно в деньгах. Так или иначе, все уже произошло, и никакие разговоры этого не изменят.

Она быстро вышла из комнаты. Ольга встала и, ничего не говоря, тоже покинула гостиную.

— Девчонки, вы заприте комнаты-то — на всякий пожарный! — крикнул вслед Олег, и из коридора долетел удаляющий голос Ольги.

— Без тебя в жизни бы не догадались!

— Вот стервозная баба! — Кривцов рассмеялся. — Радует, что такая здесь в единственном экземпляре, а то плохо бы нам пришлось! Ну что, будем еще заседать или отправимся на боковую?

— Я, пожалуй, сделаю себе еще бутерброд и пойду спать, — извиняющимся тоном сказала Светлана и начала собирать грязную посуду. — Хоть и плохая привычка есть на ночь, но… От нервов, обычно, очень есть хочется.

— Мы все сегодня перенервничали, — заметил Борис, помогая ей. — Я, наверное, бы тоже еще чего-нибудь перехватил. Нет-нет, ставь все сюда, на поднос, я заберу.

Подхватив поднос с посудой, Лифман вышел из комнаты, пропустив Светлану вперед, следом, отчаянно зевая и поеживаясь, ушла Кристина. Алексей недоуменно посмотрел на качнувшуюся за ними дверь, потом на лифт, с помощью которого они не так давно поднимали еду из кухни, снова на дверь, пожал плечами, потом коротко кивнул оставшимся в комнате.

— Надеюсь, завтра увидимся.

— Оптимистично, — отозвался Олег, подхватывая с кресла стилет и свою кепку. — Ладно, пойду восстановлю статус-кво, — он весело помахал в воздухе мизерикордией, потом огляделся. — Аля тоже ушла? Эх, и эта не попрощалась… а я даже и не заметил. Тихо ходит, как мышка.

— Я тоже не заметил, — рассеянно отозвался Виталий, думая о чем-то другом.

Алина, которая, воспользовавшись отсутствием внимания к своей персоне, тихо выскользнула на веранду, криво улыбнулась, скрытая узорчатой занавесью, потом подошла к перилам и глянула вниз. Здесь почти вплотную к дому, ярко освещенные светом фонарей, росли пышные розовые кусты, параллельной линией протянувшиеся вдоль стены, и капли дождя нещадно били по нежным лепесткам, стойко выдерживавшим эти удары. Кусты были огорожены прочным железным забором метровой высоты. Заборчик был причудливо-ажурным и производил бы довольно симпатичное впечатление, если бы не заканчивался острыми прутьями, хищно торчащими вверх и сразу же наводившими на мысли о том, что нечаянно свалиться на них сверху было бы очень неприятно и крайне вредно для здоровья. Алина удрученно вздохнула, безуспешно накручивая на палец короткий непослушный локон, — ну не приходила в голову ни одна положительная мысль. Такой уж настрой — везде мерещится что-то зловещее. Почти сразу же в голову заглянула еще менее положительная, но куда более глупая мысль — не попроситься ли на ночь к кому-нибудь в комнату, а то в своей в одиночестве еще начнет видеться что-нибудь жуткое? Все-таки, хорошо, что ее комната запирается только изнутри, так что снаружи не откроешь.

Конечно хорошо, потому что ты с малолетства труслива, как мышь, хорошо, хоть, темноты не боишься.

С другой стороны, ты с малолетства имеешь на это право.

Она поежилась — мокрая ночь, оказавшаяся на редкость холодной, настойчиво запускала стылые пальцы под пиджак, норовила забраться чуть ли не под кожу. Стукнув зубами, Алина повернулась, тихонько подошла к колышущейся в проеме приоткрытой двери занавеси и через щелку осторожно заглянула в комнату. В пределах ее видимости никого не было, и решив, что все уже разошлись по комнатам, она хотела было выйти — ее ладонь уже поплыла к занавеси, но тут же отдернулась, спугнутая негромким голосом Олега.

— Слушай, ты чего с этим Евсигнеевым в лесу сделал?

— Ничего, — отозвался Виталий, и она услышала, как что-то брякнуло. Раздалось ворчание, источником которого, как определила Алина, был Жора.

— Полотенце свое подбирай, когда ходишь, квирит, блин!..

— Чего?!..

— Жора, сгинь, не вали интеллектом!.. А чего тогда этот мэн бизнеса из лесу сам не свой пришел? Какой-то очень уж странный. То ли перепуганный, то ли…

— Физическое воздействие я к нему не применял, если ты об этом.

— А моральное?

— А смысл?.. — Виталий помолчал, потом добавил: — Он, правда, долго по лесу один ходил, без меня. Может, видел чего… Не знаю.

Раздалось легкое поскрипывание, и Алина поняла, что Виталий снова уселся на плетеный диванчик-качалку. И чего он так к ней прицепился?! По ее мнению, качалка и Виталий друг другу не подходили совершенно.

А может наоборот — слишком подходили?

Возможно, она ему тоже что-то напоминает… Ведь и она, Алина, нашла вещь, которая очень напоминает… а Борис нашел свои желанные часы… а Олег — коллекцию холодного оружия, которую, дай волю, так и сгреб бы всю в охапку… Возможно, каждый найдет в этом доме какую-то свою вещь…

«Тихое помешательство уж точно!» — мелькнула сердитая и в то же время издевательская мысль.

— …анекдот, — ворвался в ее сознание голос невидимого Олега. — Четверо друзей встречаются, ну, один и говорит: «Слушайте, а я знаю классных девчонок!» Второй отвечает: «А я знаю их телефоны». Третий говорит: «А я знаю, где они живут». А четвертый: «А я знаю отличного врача!»…

— Гы-гы-гы!.. — отреагировал Жора. Виталий усмехнулся.

— Где-то я уже это слышал.

— Да я на авторство и не претендую, — отозвался Олег. — Просто пытаюсь вас развеселить, а то вы с наступлением темноты стали совсем какие-то замшелые и заплесневелые, аж скулы сводит!.. Один так вообще… Жора!.. Тебя мама в детстве хорошим манерам не учила?! Когда с тобой разговаривают, фасадом надо поворачиваться! Чего ты все время таращишься на эти картины?! Настолько глянулись или настолько хреновые?!

— Смотря что ты имеешь в виду! — в голосе Жоры неожиданно зазвучало предельное раздражение, готовое в любую секунду уступить место злости. — Технику?! Удачно ли перенесен на полотно мир во всех его иллюзорно-объемных характеристиках?! Может идею?! Или выигрышна ли борьба света с изначальной аморфностью безмолвной плоскости листа?! Уж это не Борис Валеджо, во всяком случае!

Алина, от волнения прикусившая губу, услышала звук удаляющихся шагов, потом недоуменный голос Кривцова.

— Ничего не сделал, да? Только спросил… Какие-то нервные все сегодня! Уж от него… аморфность, тоже мне!.. Я тоже много длинных слов знаю. Этиленгликоль… или там… рециркуляция. И чего распсиховался — я ведь его не о конструкции промежуточного вала спросил, а о прекрасном… хм-м, хотя, карданная передача тоже прекрасна в своем роде… А картинки и вправду ничего. Прикольно, когда у девушек из одежды только мечи и луки, только такие картинки лучше вешать в спальне, а в такой комнате надо бы какие-нибудь живенькие натюрморты.

— Между прочим «натюрморт» в переводе с французского означает «мертвая природа», — рассеянно заметил Виталий. Олег огорченно фыркнул.

— Сговорились, да?! А, ну вас всех! Пойду забудусь сном. Или может найти зонтик и двинуть под окошко Кристинки петь серенады?

— Почему именно Кристинки?

— А у нее ноги самые длинные. — После этих слов Алина раздраженно покраснела. — Для легкого флирта важна исключительно внешность. Чего ей спеть, а? «Я здесь, Инезилья, стою под окном?»

Алина не разобрала ответ Виталия, но он явно пришелся Олегу не по душе, потому что голос Кривцова прозвучал весьма раздраженно.

— А ну вас!.. разумничались к ночи — что ты, что Жорка!.. Пойду-ка занырну в свою холодную кроватку, раз вы все такие нудные!

Алина услышала смешок Виталия, потом диванчик снова скрипнул, словно с него встали, послышались удаляющиеся шаги и все стихло. С минуту она постояла, прислушиваясь, потом снова протянула руку к занавеси, но когда ее пальцы снова почти коснулись ткани, занавеска в резком рывке отлетела в сторону, явив в дверном проеме неслышно подошедшего Виталия. Ахнув от неожиданности, девушка отшатнулась назад, стукнулась спиной о перила и тут же дернулась обратно — память услужливо подсунула ей мокрые острия железных прутьев внизу.

— Мама в детстве не учила вас, что подслушивать невежливо? — язвительно осведомился Виталий и сделал шаг в сторону, чтобы она могла пройти, но Алина осталась стоять на месте и только сердито дернула плечом.

— Я не подслушивала. Просто вышла покурить. Я не знала, что должна всех оповещать о своих действиях! А разве вы говорили о чем-то, чего не следует слышать другим?

Виталий сухо улыбнулся.

— Дело не в содержании. Вы прекрасно сами все понимаете… Знаете, Алина, вы милая девушка, с головой, но иногда здорово действуете на нервы. Вы, часом, раньше не в ЖЭКе работали? Или где-нибудь в исполкоме?.. Заходите или будете ночевать на балконе? Дело, в сущности, ваше, если желаете схватить воспаление легких.

— Ты единственный, кто еще до сих пор обращается ко мне на «вы», — вдруг заметила Алина, глядя через его плечо на плетеный диванчик. Виталий хмыкнул.

— Уже и вежливость не по душе?!

— Вряд ли это вежливость. Скорее отчуждение. Подчеркивание того, что я не могу иметь с тобой ничего общего и должна держаться подальше. Или желание постоянно ставить меня на место. Ты ведь тоже ко мне симпатий не испытываешь, верно?

— Ты угадала.

Алина удовлетворенно кивнула и шагнула в комнату. Виталий закрыл балконную дверь, подхватил снова начавшую сползать простыню, закинул ее на плечо и, обернувшись, недовольно взглянул на Алину, выжидающе остановившуюся посередине комнаты.

— Разве вы не идете спать, — в его голосе прозвучали раздраженные нотки. Алина улыбнулась, точно он произнес именно то, что она ожидала услышать.

— А вы? Или хотите еще посидеть на диванчике?

Голова Виталия, уже начавшая было отворачиваться от нее, резко дернулась обратно, а когда Алина протянула руку и скользнула ладонью по плетеной лозе, на ощупь оказавшейся чуть теплой, он бессознательно сделал шаг вперед и тут же остановился.

— У вас сейчас лицо, как тогда у Бориса… или у меня, наверное… — тихо произнесла Алина, убрав руку. — Вы знаете об этом?

— Разве? — Виталий посмотрел на диванчик — на этот раз почти с ненавистью. — Нет, вам померещилось. С чего… это просто мебель, к тому же не моя… Борис-то ладно… может, это действительно те самые часы, а люди, подобные ему, больше любят красивые вещи, чем чью-то жизнь… к тому же, эти часы стоят бешеных денег, а это… — он пожал плечами. — … это просто мебель…

— Подвеска в моей комнате тоже ничего не стоит… но вы же знаете — есть вещи, которые ценны иным — не деньгами. Вещи, которые напоминают о чем-то, — Алина опустила глаза и слегка улыбнулась. Улыбка была туманной, мечтательной. — О чем-то светлом. На какие-то мгновения мне даже показалось, что я перенеслась в прошлое… поэтому я так разозлилась, когда вы мне помешали. Вам этот диван тоже о чем-то напоминает?

Виталий, не отвечая, прошел мимо нее и остановился возле двери в залу. Прислонился к косяку и прищурился, глядя на дальнюю стену, где в полу-мраке угрожающе поблескивало оружие.

— Во дает Кривцов — так спать, что ли, и пошел со своей мизерикордией?!.. Статус-кво, статус кво!.. Черт подери!.. — он обернулся и пристально взглянул на Алину. — Да, напоминает. Глупо, конечно… — в его голосе мелькнуло раздражение. — У нас был такой, пока мы не переехали в город… В саду росла кривая яблоня — очень старая, ветви свешивались почти до земли… вот под ней было наше местечко — мое и младшей сестры, когда мы были совсем мелкие… и летом он стоял там, его отдавали нам на все лето. Стоял на досках, чтоб мог качаться. Хорошее было время… А потом дом продали, а диван при переезде куда-то делся. А этот точь в точь такой, даже узор, — Виталий хмыкнул, — даже качается и скрипит так же…словно стоит на досках. Только этот совсем новый.

Взгляд Алины чуть потеплел.

— И вам не кажется это странным?

— Нет. В доме, наполненном вещами, хоть одна да может напомнить о чем-нибудь каждому. Мне кажется странным наше отношение к этим вещам. Они кажутся слишком важными.

— Они кажутся слишком своими.

— Но они не наши! — Виталий резко оттолкнулся от косяка и быстро пересек гостиную. Остановившись у двери он, не оборачиваясь, сказал: — Я знаю, о чем вы думаете. Подстроить такое невозможно. Подобное обычно не знает никто, кроме тебя самого, а до определенного момента и сам об этом забываешь… Спокойной ночи и не забудьте запереть дверь. И советую не бродить по дому в одиночестве. Это ведь все-таки очень большой дом, — последняя фраза прозвучала достаточно зловеще — случайно или специально, и Алина невольно поежилась.

— Хватит вам! Мне и без того не по себе.

— Это и к лучшему, — заметил Воробьев, выходя. — Чем страшнее вам будет, тем осмотрительней станете себя вести.

— А вы жестокий человек, оказывается, Виталий.

— Такая жестокость только на пользу, — отозвался он уже из коридора.

Алина немного постояла, слушая его быстрые удаляющиеся шаги, и чем тише они становились, тем более длинными и темными казались ей тени в гостиной и тем ближе подступало странно зловещее чувство полуодиночества, будто где-то в комнате присутствовал кто-то невидимый, наблюдающий за ней с неким злым удовлетворением. Выражение ее лица стало горестным. Разговор не получился — и виноват в этом был не только Виталий, но и она сама. А ведь из всех пассажиров… уже не пассажиров, а, скорее, постояльцев приглашенных только Виталий и Олег пытались что-то понять, в чем-то разобраться, как и она, — пытались, пока…

Пока не нашли в этом доме что-то свое?

Чего ты все время таращишься на эти картины?! Настолько глянулись или настолько хреновые?!

Вспомнив возглас Олега, Алина с любопытством взглянула на одну из ближайших висевших на стене картин и недоуменно пожала плечами. Рисунок в стиле фентези — незаурядный, но отнюдь не гениальный, — пышногрудая дамочка с осиной талией, обряженная в железное полированное бикини, лихо отмахивалась мечом от некого чудища с обилием крыльев, зубов и когтей, причем у чудища был совершенно человеческий, тоскливо-похмельный взгляд, и казалось, что хочется чудищу вовсе не свежей девичьей плоти, а холодного пива. Не вызывало сомнений, что Жора в этой картине видел нечто большее, чем она, Алина, что она для него наверняка что-то значила, как и другие висящие здесь картины, но, судя по его реакции, никаких светлых воспоминаний в нем не будила. Скорее наоборот.

Чертовщина какая-то!

Вздохнув, Алина нажала на выключатель и поспешно вышла, словно спасаясь бегством от обрадованно плеснувшейся в комнату тьмы.

* * *

Тишина и полумрак наполнили дом, растеклись по длинным извилистым коридорам неспешно, но уверенно, по-хозяйски, словно царили здесь извечно — с тех самых пор, как была окончена стройка, поставлен на свое место последний предмет, в последний раз колыхнулась заполнившая бассейн вода и закрылась входная дверь, отрезав от особняка последнего вышедшего из него человека, и до того момента, когда тяжелая дверь отворилась вновь, дом знал лишь тишину и полумрак и этого ему более чем хватало. Промокшая ночь кружила вокруг него, заискивающе терлась о стены, требовательно скреблась в стекла холодными дождевыми каплями, но ни одно окно, ни одна форточка не остались открытыми, и даже дыра в стекле была надежно заткнута подушкой, — дом был равнодушен и неумолим к ее просьбам. У него была своя ночь, в которой дремали вещи и сонно тикали часы, на ощупь считая секунды, — своя ночь, сухая, теплая и уютная, и только одно мешало обрести ей глубину и размах — негаснущие полоски яркого света под одиннадцатью дверями, за каждой из которых, несмотря на поздний час, были открыты чьи-то глаза.

* * *

Жора Вершинин и не помышлял о сне, находясь на своем самом любимом в мире месте — перед компьютером, и сейчас для него не имели значения ни обстоятельства, ни тот факт, что и компьютер, и собственно дом, в котором он находился, принадлежали неизвестно кому, а сам Жора, мягко говоря, пребывал здесь незаконно.

Собственно, в комнате было только его тело, обряженное в одни лишь трусы, а сам Жора ушел очень далеко и был очень занят. Люди, подобные ему, имели живой гибкий ум и не менее живую фантазию, но не имели возраста, и могли с абсолютной серьезностью работать над важными компьютерными делами и резаться в компьютерные игры, чем Жора сейчас и занимался, полностью погрузившись в четвертую версию «Героев». Сейчас он был отнюдь не Жора, а маг Хаоса двадцать шестого уровня Козусс и его грозная многочисленная армия безостановочно катилась вперед, методично захватывая вражеские замки и изничтожая всех неприятельских «хиросов» на своем пути. В войске Жоры-Козусса грозно потрясали бряцающими молниями титаны, сурово пыхтели черные и сказочные драконы, а костяные алчно пощелкивали лишенными плоти челюстями, по перьям буревестников змеились молнии, словно у птиц было короткое замыкание, а ангелы воодушевленно вздымали к компьютерному небу длинные мечи. Все предвещало скорую победу.

Козусс удовлетворенно хмыкнул, скрипнул вращающимся полукреслом, из которого командовал наступлением, воткнул сигарету в пепельницу, дожидаясь, пока ссыпется песок в часах, извещая о наступлении следующего хода, завел войско за очередную гору и потер руки, когда из тени выступил очередной вражеский герой, который в одиночестве раздумывал над чем-то возле серной шахты.

Маг Хаоса щелкнул на герое правой кнопкой «мыши», дабы узнать его имя и состав войска, презрительно фыркнул, после чего его войско с торжествующим воплем «Вот ты и попался, Салдрин!», в полном составе накатило на врага.

Дальше произошла катастрофа. Салдрин, на беду оказавшийся магом теней тридцатого уровня, устроил Козуссу самый настоящий Ватерлоо. Благодаря своей повышенной удаче он отхватил себе право первого хода, тут же напрочь заморозив злополучного мага, после чего, лишив вражеское войско магической поддержки, тут же принялся за его истребление, призвав на подмогу орду злых волшебниц, рыцарей-гоблинов, джиннов, ядовитых отродий, черных чемпионов и ледяных чудищ. Козуссу оставалось только бессильно скрежетать зубами, глядя, как гибнет его отборное войско, — заклятие было слишком сильным, а второго мага он по самоуверенности с собой не прихватил. Первыми с печальным лязгом обвалились титаны, за ними кучкой сияющих перьев ссыпались ангелы, тяжело рухнули черные и сказочные драконы, осыпались костяные. Дольше всех продержались буревестники, но вскоре и они легли на поле боя черным пеплом, после чего схлопотал молнию и сам полководец-маг двадцать шестого уровня и, произнеся Жориными устами историческую фразу: «Вот это свалка, вашу мать!!!» — упал бездыханный. Под мрачную музыку на экран выплыла уведомляющая табличка «Печально, но вы стали жертвой более сильного врага».

— Сильного, как же! Да он же нечестно дрался! — проворчал маг Хаоса, закурил новую сигарету и вышел из игры, после чего встал с полукресла — уже Георгием Вершининым, широко зевнул и огляделся. Его взгляд упал на одну из стен комнаты, после чего настроение у бывшего мага испортилось окончательно. Похоже, хозяева специально поразвешали фентезийные картины по всему дому именно в тех местах, на которые ему случалось посмотреть — да-же в эту комнату не поленились.

— Уроды! — хмуро произнес Жора и подошел вплотную к стене, почти уткнувшись в нее носом. Его спутникам пришлось бы задирать голову, чтобы рассмотреть картину, но для Жоры она была как раз на уровне глаз. Возможно, это было и к лучшему, иначе неудобство разозлило бы его еще больше.

Картина превосходила размером все прочие, им виденные, и казалась особенно яркой и живой — неизменная пышногрудая и тонкоталийная красавица, наряженная в браслеты и сапоги а-ля Кристина Логвинова, слившаяся в страстных объятиях с симпатичным драконом, немногим больше ее, на фоне пылающего полуразрушенного города.

Жора хмыкнул, после чего цинично выдохнул прямо в центр картины густой клуб дыма.

— Вот и говорите про идеи, которые витают в воздухе… — буркнул он, отвернулся от картины и снова подошел к столу. Взял пачку ксероксной бумаги, содрал с нее обертку, достал упаковку карандашей, открыл ее, извлек один, аккуратно заточенный и, прихватив и то, и другое, направился к кровати — воистину гигантской, словно сделанной специально для него. С размаху повалился на покрывало, хлопнул пачку листов перед собой, прикрыл веки и задумчиво закусил кончик карандаша. Спустя минуту его глаза резко распахнулись и рука затанцевала над чистой поверхностью листа, проворно покрывая ее серыми штрихами.

— Вот так! — с вызовом сказал Жора через полчаса и запустил карандаш через всю комнату. Тот стукнулся о стенку, отскочил и приземлился на клавиатуру, застряв в пространстве между клавишами. Вершинин перевернулся на спину и поднял над собой свежий рисунок, удовлетворенно разглядывая свое творение — трех голых красоток с мечами в руках, стоящих на вершине горы и глядящих на зрителя с выражением: «Мы грозны и независимы, но, в принципе, не против». Одной из девушек Жора нарисовал голову Ольги, второй — Марины, в третьей без труда угадывалась Кристина. На заднем плане из-за горы, заслоняя собой солнце, поднимался, расправляя крылья, гигантский ящер с задумчивостью на шипастой морде. По мастерству исполнения карандашный рисунок был ничуть не хуже висевшей на стене картины.

Жора встал и пристроил свой рисунок на раму картины, потом отошел чуть подальше, любуясь.

— Я еще проверю… — пробормотал он, взмахнул рукой и повалил стоящий рядом стул. — Елки, какой кретин поставил сю…

Жора осекся, вспомнив, что сам поставил стул поближе к батарее, развесив на нем влажную одежду. Наклонившись, он поднял стул и сгреб свалившиеся с него рубашку и брюки. Что-то выпало из вороха влажной одежды и легко шлепнулось на пол. Жора опустил глаза, потом свалил одежду на сиденье стула и поднял упавший предмет.

Это был ремень — неширокий черный кожаный плетеный ремень, сделанный на совесть, но уже изрядно пообтрепавшийся, особенно посередине. Еще бы он не пообтрепался, потому что…

Жора нахмурился и опустился на кровать, держа ремень в руках и водя большим пальцам по сплетеным кожаным полоскам — осторожно, точно ремень был спящей смертельно ядовитой змеей. Возможно, со стороны это смотрелось забавно — ремень терялся в его больших крепких ладонях, казался маленьким и несуразным и совершенно не вязался с настороженным выражением лица Жоры, но сейчас ничего забавного ему в голову не приходило.

Воспоминания Жоры об отце были довольно смутными, ясно и четко он помнил только его большие, всегда грязные ботинки, смешанный запах одеколона «Русский лес» и табака «Золотой пляж» и ремень в мозолистой руке, с вытатуированными на пальцах буквами «КОЛЯ». Отец любовно именовал ремень «черным доктором», и не было дня, чтобы он не врачевал им Жору или его брата, какими бы мелкими не были их проступки, следуя девизу «Побивай чадо с малолетства, дабы укрепить его». Бил он очень больно и умело, почти не оставляя синяков, а на постоянные полуистеричные высказывания матери о том, что бить детей негуманно, хмуро отвечал, что из сыновей должны вырасти настоящие мужики, а не сопливые мямли, поэтому пусть она не вмешивается и не мешает ему воспитывать детей так, как он считает нужным. В конце каждого спора он неизменно добавлял: «… иначе я однажды не приду» и мать сразу же испуганно замолкала. Впрочем, несмотря ни на что, однажды он действительно не пришел, сгинув бесследно, и шестилетний Жора был рад этому. Ремень он забрал с собой…

…но этот был настолько пугающе похож… не точная копия, конечно… но так похож, как будто это он и есть, словно отец бросил его тут, выйдя на минутку…

…чтобы найти его, Жору, чтобы полечить его «доктором»…

Вершинин резко повернул голову, на неуловимое мгновение почти уверовав, что сейчас дверь откроется и в комнату ввалится отец в облаке «Русского леса» и «Золотого пляжа» и, многообещающе прищурившись, скажет:

— Ну, что, попался, сучонок?! Хорониться вздумал?! От доктора не спрячешься! Ну, иди сюда, будь мужиком, что ты, как девка, сопли распустил! Мне девки не нужны!..

Жора зло скрежетнул зубами, бессознательно скатывая ремень в рулончик, потом неожиданно рассмеялся. Какого черта?! Посмотрел бы он на своего папашу сейчас! Он бы поломал его пополам, несмотря на всю свою пацифистскую натуру. Небось дражайшему отцу поплохело бы, увидь он, как вымахал тот, кого он все время называл «сопливым хлюпиком»!

А ведь в свое время этот сопливый хлюпик этим ремнем…

Он с размаху швырнул скатанный ремень на шкаф. Вероятно, с большим удовольствием он швырнул бы его в окно, но для этого требовалось встать, подойти к окну, открыть его — слишком много действий для одного яростного порыва. Как только ремень исчез с его глаз, Жора почувствовал себя намного уютней, но осталась неприятная растерянность и какой-то полудетский страх, и злость… и виной тому был не столько сам ремень, не столько выползшие со дна памяти неприятные воспоминания, сколько своя собственная реакция. Почти паника. Верно, такую мог бы испытывать на его месте какой-нибудь тощий замурзанный очкастый неудачник, но никак не он. Жора согнул руку в локте и удовлетворенно взглянул на вздувшиеся под кожей бугры мускулов, постучал по ним кончиками пальцев. Ощущение своего сильного тела сейчас приносило особое успокоение. Конечно, главное мозги, но во что они упакованы — тоже немаловажно.

Все это время ремень наверняка висел на спинке стула — хозяйский или гостя какого-нибудь. Странно, что он его сразу не заметил — единственная не новая вещь в безликой комнате, единственная вещь, хранившая крошечный отпечаток чьей-то индивидуальности. Изначально он должен был сразу броситься в глаза на фоне новехонькой, с иголочки, обстановки комнаты и порядка — уж не теперь, когда включен компьютер, на столе бардак и кровать разворошена…

Жора хмыкнул, расправил плечи и, играя мускулами, продекламировал, глядя на темно-зеленую, затканную летящими журавлями портьеру:

Умеет так воображенье

Влиять на духа вещество,

Что даже наше униженье

Преобразует в торжество.

Только вот торжества он почему-то не ощущал.

* * *

Ольга Харченко сидела на большой двуспальной кровати, поджав ноги, и курила. В комнате было очень тепло, работал кондиционер, и открывать окно не было нужды — напротив, она тщательно задернула шторы — вид мокрого сада, размытого света фонарей, которые так никто и не выключил, и темной стены леса ей опротивел, кроме того, куда как более, чем сам дом, напоминал о том, в насколько дурацкой и даже пугающей ситуации она оказалась.

Пять минут назад она вернулась с кухни, чувствуя себя довольно глупо, — кралась босиком по темным коридорам, вздрагивая, как школьница, в первый раз удирающая с уроков. На кухне Ольга прихватила парочку апельсинов, распихав их по карманам халата, и бутылку любимого «Шабли», рассудив, что хозяева не обеднеют, а возвращаясь обратно, на лестнице, как назло, столкнулась со Светланой, которая наверняка тоже направлялась на кухню. Она, конечно, успела спрятать бутылку под полу халата, правда недостаточно быстро, и Бережная наверняка заметила. Ольга уже приготовилась к тому, что та сейчас что-нибудь сказанет, но Светлана только скользнула по ней рассеянным взглядом и прошла мимо, унося с собой круг света от маленькой аккумуляторной лампы, которую несла перед собой, выставив руку так, словно собиралась этой лампой от кого-то отбиваться. На ее лице было недоуменно-растерянное выражение. С пальцев свободной руки свисала цепочка с каким-то кулончиком, который Ольга не разглядела, да и не старалась, а пулей взлетела вверх по лестнице и нырнула в свою комнату.

Уже там она обнаружила, что не взяла ни бокал, ни штопор, но возвращаться на кухню и искать их под осуждающим взглядом Светланы не было никакого желания, а выходить из комнаты еще раз — тем более. В конце концов можно было вспомнить отрочество и пить из горла, благо она одна, а пробка… Ольга извлекла из сумки ключи и с помощью одного из них с трудом, но таки пропихнула пробку в бутылку.

Теперь она восседала на кровати в кружевном черном белье и с удовольствием пила вино, сопровождая каждый глоток сигаретной затяжкой и с каждой минутой приходя во все более благодушное состояние. Из динамиков маленького сиди-проигрывателя, стоявшего на тумбочке возле стены, пел Рой Орбисон — Ольга приглядела компакт в шкафу гостиной и, уходя, незаметно стянула его. Надо было стянуть заодно и бокал, но вот это-то вряд ли удалось бы сделать незаметно.

Прихлебывая из бутылки, Ольга лениво разглядывала комнату. Комната ей нравилась. Овальной формы, просторная, ничего лишнего — Ольга не любила мещанской захламленности, всяких там диванчиков-подушечек, салфеточек, вазочек, бесчисленной зелени в горшках. Только на полу у стены стояла большая ваза в китайском стиле, но она казалась тут вполне на месте, как и торчащие из нее сухие камышины — специально обработанные, а не сорванные где-то на ближайшей речке. А помимо нее — только кровать, большое зеркало с полочкой, стул, многоугольный журнальный столик, телевизор и видеомагнитофон на тумбочке и шкаф. Все — да ей больше ничего и не надо.

Ольга слегка потянулась и растянуто произнесла:

— Дурак ты, Лифман, это все-таки сладкое вино! Специалист хренов! И ты, Жора, дурак, иначе бы уже давно постучал в эту дверь! Разве мало дала намеков?! Кретин!

Она подумала о «Вавилоне» — впервые подумала без беспокойства, но с легкой тоской. Сейчас бы в одну из «секретных» комнат — вот уж отвела бы и душу, и тело. Воображение нарисовало ей весьма притягательную картину, под сахарный голос Орбисона она смотрелась довольно занятно, и Ольга едва слышно хихикнула. Иногда собственная любовь к старым сладким песням казалась ей странной — она ведь была отнюдь не сентиментальна и не романтична, и никому из тех, кто общался с ней больше минуты, и в голову бы не пришло, что Ольга увлекается Орбисоном, Бенсоном и Элвисом Пресли, а, кроме того, иногда не прочь послушать и классическую музыку.

Она растрепала волосы, потом спрыгнула с кровати и закружилась по комнате, напевая и держа в одной руке бутылку, а в другой сигарету. Ей было почти весело и, несмотря на усталость и издерганные нервы, спать не хотелось совершенно.

Ольга поставила бутылку на призеркальную полку, изогнулась и внимательно и придирчиво оглядела себя в зеркало, потом приспустила с плеч лямки лифчика, обнажила груди и слегка приподняла их на ладонях.

— Что, скучно вам, мои малышки? — произнесла она, после чего вернула лифчик на место, взяла бутылку и с любопытством посмотрела на шкаф. Она уже заглядывала в него раньше, но не особенно рассматривала вещи, приметив лишь обернутые целлофаном несколько женских деловых костюмов на вешалках и махровый халат, который сейчас был небрежно переброшен через золотистую спинку кровати.

Роя Орбисона сменил Арт Гарфункель. Ольга кивнула, точно приветствуя его, наклонилась и потерла обожженное колено. В чем она завтра поедет — не в дырявых же колготках? Если в шкафу нашелся халат, то, вполне возможно, там есть и колготки.

Она толкнула одну из дверец шкафа, и та легко откатилась в сторону, сложившись гармошкой, открыв свету костюмы и платья, бережно укутанные целлофаном. Ольга поставила бутылку на пол и, чуть наклонившись, потянулась к одежде. Целлофан зашуршал-захрустел под ее пальцами — чарующий магазинный звук, звук отражений в зеркалах, придирчивых взглядов, улетающих денег и удовольствия от очередной обновки.

Кто бы ни была та, которой принадлежала или для которой была приготовлена эта одежда, она явно предпочитала деловой стиль и однотонность. Были и вечерние наряды — немногочисленные, роскошные и очень дорогие. Не удержавшись, Ольга вытащила один из них, сняла целлофан и, шлепая босыми ногами по паркету, подбежала к зеркалу. Приложила платье к себе, и глаза ее засияли — ярче, чем камни, шедшие по краю декольте, и женский инстинкт подсказал ей, что это отнюдь не стразы и не цирконий. Платье было великолепным — черное и белый блеск, строгость и в то же время длинный разрез, который бы выгодно демонстрировал ее стройные ноги… Сколько же оно стоит?

Ольга с трудом устояла, чтобы не надеть платье и вернула его в шкаф с огромным сожалением. Потрогала целлофан, скрывший сияющие камни и обратила свой взор на ящики. Потянула один на себя, и в нос ей пахнуло чем-то приятным, какими-то легкими духами. Снова захрустел целлофан. Шелк и кружева, тонкие, невесомые, изящные — белье, какие-то пеньюарчики, кофточки… Они открывала ящики один за другим, доставала вещи, смотрела, вскрывала упаковки, бросала обратно. А вот и колготки. Ольга удовлетворенно улыбнулась и начала ворошить аккуратную стопку, ища черные. Ее пальцы коснулись чего-то холодного, и она, испуганно выдохнув, отдернула руку. Потом выдвинула ящик подальше и небрежно откинула в сторону упаковки с колготками.

Вещь, стоявшая в углу ящика, выглядела здесь совершенно нелепо, ей тут было совсем не место. Небольшая стеклянная банка с ярко-синей пластмассовой крышкой, опоясанная полустершейся наклейкой с надписью «Огурчики маринованные». Надпись не соответствовала действительности — никаких огурчиков в банке не наблюдалось, и она была до половины наполнена какой-то желтоватой жидкостью.

Баночка из-под маринованных огурчиков в ящике с бельем. Не пустая баночка.

Ты свою тоже прятала в ящике с бельем, не так ли? И ты помнишь, что было в твоей? Интересно, что в этой. Тебе интересно, Оля? Тогда это была самая большая порция адреналина в твоей жизни.

Широко раскрыв глаза, Ольга отшатнулась от шкафа так резко, что потеряла равновесие. Ее нога подвернулась, и она с размаху села прямо на пол, тупо глядя, как в полуметре от нее из опрокинутой бутылки с легким бульканьем вытекает вино, расползаясь по паркету прозрачной лужицей.

Огурчики маринованные.

Один лишь взгляд, длиной в долю секунды, взгляд вскользь, уже на развороте, уже почти на бегу все же может вместить в себя очень многое — и чужой ужас, и чужую боль, и раззявленный в крике на глазах обезображивающийся рот, но самое главное — то, как расплавляется, изъязвляется, словно выворачиваясь наизнанку, кожа, буреет, вздувается, обвисает лохмотьями… и смесь страха, паники, возбуждения и восторга едва не разрывает сердце — ощущение ни с чем не сравнимое… особенно когда так долго решаешься, думаешь, глядя на эту банку, даже выцарапываешь на крышке зубцом вилки первую букву чужого имени…

Рука Ольги потянулась и подняла бутылку, потом она нервно рассмеялась и поднялась на ноги. Пряди волос упали ей на лицо, и Ольга дернула головой, отбрасывая их назад.

Надо же, столько лет прошло, а она до сих пор такая нервная. Чуть ли в истерику не впала только из-за того, что в шкафу кто-то спрятал обыкновенную банку, так похожую… Оля, Оля, что с тобой, ты ведь никогда не боялась своего глупого и хилого демона, которого некоторые почему-то называют совестью.

Решительно закусив губу, она шагнула к шкафу и схватила банку так, словно это было живое существо, могущее в любой момент вырвать и сбежать. Но тотчас же выражение ее лица вновь стало испуганным и жалким, и Ольга, пошатываясь, добрела до стула и осторожно опустилась на него. Поставила банку на журнальный столик, не отрывая взгляда от крышки, на которой косо и криво была выцарапана небольшая буква «Т».

— Как это?.. — почти беззвучно прошептали ее губы. Дернулись и повторили: — Как это?..

Руки действовали сами — трясущиеся, словно лапки агонизирующего насекомого, пальцы отвинтили ярко-синюю крышку и уронили ее на столик. Та дважды крутанулась и улеглась неподвижно. Плотно сжав губы, так что они почти исчезли, превратив рот в узкий рубец, Ольга чуть наклонила банку над столиком, и вниз упали несколько капель, и полировка в том месте мгновенно вспухла пузырями, которые тотчас лопнули и почернели. Вверх потянулся тонкий едкий дымок.

Ольга, отодвинувшись, резким движением плотно прижалась к спинке стула, суженными глазами глядя на испорченный столик. Пальцы правой руки вцепились в запястье левой, безжалостно сминая его, и суставы едва слышно похрустывали. Нижняя губа обвисла, обнажив зубы в растерянном и злом оскале, ласкающий голос Джорджа Бенсона в ушах превратился в зловещий рев.

— Кто? — хрипло прошептала Харченко. — Кто мог?.. кто?

Она ведь разбилась, она должна была разбиться… но это ведь она, и именно ее руки выцарапали эту букву… такие вещи выжигаются в памяти навсегда, и ошибиться невозможно. Значит не разбилась, кто-то поднял ее, кто-то принес сюда, кто-то обо всем знает…

На нее накатила паника, и Ольга вскочила, но тут же, сжав зубы, опустилась обратно на стул. «Вавилон» никогда бы не достался ей, не умей она держать себя в руках. Нет, она не позволит. Теперь, когда она получила практически все, что хотела, она никому не позволит это отнять!

— Убью, — прошептала Ольга и отвернулась, отыскивая взглядом бутылку, словно свет маяка в кромешной тьме. Нашла и потянулась к ней, глухо повторив:

— Убью!

* * *

Светлана сидела на кухне одна — маленькая съежившаяся фигурка в черном халатике, по которому летели куда-то, извиваясь, расписные драконы. Лампа под кружевным абажуром ярко освещала огромную кухню, отчего фигурка на табурете казалась еще более маленькой и еще более одинокой.

Ольга напрасно беспокоилась — Светлана даже не узнала ее на лестнице, лишь машинально отметив, что поднимается кто-то из своих. Харченко для нее прошла мимо бледным призраком, тут же исчезнувшим из памяти. Сейчас вообще ничего не имело значения, кроме медальона, свисавшего с ее пальцев на короткой серебряной цепочке плотного плетения. Он неторопливо раскачивался перед ее лицом, и Светлана смотрела на него завороженным взглядом пациента, наблюдающего за движением кристалла гипнотизера.

— Помогите! Откройте! Бога ради, откройте!.. Помогите!

Дверь сотрясается от ударов в отчаянье бухающих в нее кулаков, и щекой она чувствует эту тряску. Щека горит — от стыда, страха и возбуждения — дикое и в чем-то приятное ощущение, и железный ободок дверного глазка холодит плотно прижавшиеся к нему раскрытые веки. Она смотрит и знает, что из глазков дверей напротив так же смотрят соседи. Ее пальцы не тянутся к дверному замку, и она знает, что соседи тоже не откроют. Она не оборачивается к телефону, и знает, что соседи тоже не позвонят — страшно — и за себя, и за драгоценнные потерянные секунды редкого зрелища. А свет на площадке, как назло, так ярко горит, и так хорошо все видно, что оторваться невозможно. Во всем этом было что-то чарующее, какая-то сковывающая, замораживающая магия, но магия темная, на краткий промежуток времени заморозившая не только тело, но и душу.

— Помогите!..

В ее дверь она почему-то стучала особенно долго — последняя дверь последнего третьего этажа. Кто она была, откуда и почему вбежала именно в этот подъезд в тот поздний час, Светлана так никогда и не узнала, как и не узнала, что с ней стало потом. Она хорошо рассмотрела ее немолодое лицо, даже пудру, слежавшуюся в углублениях морщин… а потом они ударили ее по голове, и от удара ее швырнуло прямо на Светланину дверь. Глазок у нее был расположен низко, и после удара Светлана уже не видела ее лица, но медальон увидела — крошечное мгновение, но он отпечатался в памяти навечно, а потом она боком свалилась на площадку, и больше Светлана уже не видела ни лица, ни медальона, а только согнутые спины тех, кто торопливо выдирал сумочку из ее пальцев и сдирал украшения… в том числе и медальон. Они ничего не боялись, они знали, что на них смотрят, но им было все равно. Может быть, они знали, что им нечего бояться.

Позже она ничего не сказала, и знала, что соседи тоже ничего толком не сказали. Скорее всего, потому, что знали, что другие тоже не откроют для них свою дверь.

Молоденький паренек из милиции, уже уходя, тогда на площадке презрительно и нарочито громко бросил в их адрес: «Ботва!» Светлана не поняла смысла, но поняла интонацию, ощущение от которой было как от плевка.

Она знала, что это был гнусный поступок, и знала, что повернись время вспять, все равно не открыла бы дверь, и от этого ей становилось еще хуже. Отвратительная гниющая язва на ее безупречном прошлом. Прошло уже несколько лет, все уже начало подергиваться милостивым туманом забытья, и только медальон еще долго безжалостно сверкал сквозь него. Но вскоре и он начал меркнуть… до той минуты, пока Светлана не нашла его, расстилая кровать в своей комнате — чудесной комнате розовых и золотых тонов, наполненной лампами и цветами — пусть и те, и другие выглядели так, словно их только что привезли из магазина, но эта безупречная магазинная ухоженность не мешала им создавать атмосферу того аккуратного уюта, который она так ценила.

И медальон оказался там — висел на серебряной цепочке, захлестнутой за один из шаров розового дерева на спинке кровати, и увидеть его для Светы было равносильно жестокому пинку в живот, от испуганной неожиданности у нее в первый момент даже закружилась голова. Кто-то забыл его там, хотя сейчас ей уже начинало казаться, что этот кто-то оставил его там специально, рассчитывая на то, что именно она найдет его. Предположение, разумеется, было нелепым, но тотчас же в ее ушах, словно наяву зазвучал глуховатый голос рыжеволосой Алины:

— …интересно — как вы выбрали свои комнаты?

— А я выбрала самую светлую. Вернее… ну, мне кажется, днем она должна быть самой светлой. Там такие красивые обои — розовые с золотыми птицами… и лампа во весь потолок…

Лампа во весь потолок…

Светлана запрокинула голову и, сощурившись, глянула на нарядный абажур над головой. Ее рука с цепочкой упала, и холодный медальон уютно улегся на колене.

Самая светлая комната — светлая не только днем, но и ночью, потому что в ней лампа во весь потолок, потому что она наполнена лампами… это первая причина, по которой она ее выбрала, а вовсе не из-за красивых обоев… Конечно, у нее нет никакой нюктофобии, но все же намного спокойней, когда вокруг столько ламп… и кто-то знал об этом и оставил подарок для ее совести…

Бред, конечно же бред! Конечно, Алина была ей симпатична и казалась милой и доброй, но все же была явно не в себе. Их похитили, и все это устроил водитель. Возможно, у похитителей какой-то особый план насчет них, но, так или иначе, этот план не может быть настолько особым.

Она взглянула на медальон, холодивший ее колено сквозь ткань халата. Сантиметров шести в диаметре, серебряный с черневым рисунком — четыре выложенных по кругу длинных широких листа, попарно соприкасающихся черешками, а между ними — скопище цветов, похожих на ландыши, — такие же аккуратные маленькие цветки-колокольчики, но они не свисали, а смотрели вверх, будто каждый лежал отдельно, — выпуклый, изящный, почти живой. Мастерски сделанный медальон казался старинным и очень дорогим. Редкость, но даже редкости не обязательно быть в единичном экземпляре… Вот только у медальона был дефект — небольшая, но довольно заметная щербинка на одном из листьев, возможно, след грубого удара обо что-то, и от этого дефекта Бережной хотелось плакать. Иногда память бывает очень жестока в своей безупречности. Это был тот самый медальон.

Вряд ли дом принадлежал кому-то из тех грабителей, скорее всего, они сразу же продали украшение, и хозяин дома, приобретший его, был очень далек от того позднего вечернего часа на лестничной площадке старого трехэтажного дома. Но на всякий случай Светлана извлекла из памяти полустершиеся от времени лица грабителей и примерила их на всех своих спутников мужского рода. Ни одно не подходило. Впрочем, это пока тоже ни о чем не говорило…

Внезапно Светлану охватило глубокое растерянное отчаяние — мысли у нее в голове настолько смешались и переплелись, что выстроить из них хоть что-нибудь, что принесло бы ей хоть какое-то успокоение, не представлялось возможным. Самым лучшим решением было бы постучаться в чью-нибудь дверь, вывалить все, как есть, и послушать, что он скажет.

Он? Ты ведь думаешь о двери в комнату Лифмана, не так ли?

Ах нет, он же собирался переночевать в гостиной, верно, туда он и пошел, проводив Светлану до ее комнаты. Впрочем, ведь и в гостиной есть дверь, не так ли?

Ей показалось, что желая спокойной ночи, Борис немного замялся — возможно, он ждал, что она пригласит его зайти… но ведь Светлана не из тех, кто приглашает мужчину в свою спальню сразу после знакомства — Лифман должен был это понять. А раз не стал напрашиваться, значит, он порядочный человек. И не в равнодушии дело, она ведь нравится ему — это очевидно.

Мимолетно она удивилась тому, что ей настолько польстило внимание Бориса. На нее часто обращали внимание красивые мужчины. В ее жизни было много красивых мужчин — красивых, порядочных и страстных, и было много красивых романов. Сейчас, правда, ее сердце свободно, но это временно… а у Бориса нет обручального кольца. Светлана мечтательно улыбнулась, но ее улыбка тут же увяла.

— Обычно я люблю ездить на лайнерах…

— А почему ты не сделала так в этот раз?

Застонав, Светлана прижала ладони к вискам. От движения медальон съехал с ее колена и негромко звякнул о пол. Она поспешно схватила его и воровато огляделась, потом подсунула медальон под красивую плетеную хлебницу, стоявшую на столе, и, облегченно вздохнув, огляделась.

Ее взгляд потеплел. Вот это было ее место, ее мир, где ничто не могло ее побеспокоить и нарушить ее душевное равновесие. Не зря она сбежала сюда из своей комнаты и даже прошла по темным коридорам с одной-единственной лампой в руке, и сейчас, когда медальон исчез с ее глаз, уже все было почти в порядке. Кое-кто из ее спутников, будь он здесь, мог бы съязвить, что для Светланы кухня все равно, что земля для мифического великана Антея, хотя она вряд ли поняла бы иронию, поскольку ее библиотеку составляли исключительно любовные романы.

Ее желудок сжался в легкой судороге, и Светлана встала. Еда — лучшее лекарство для расстроенных нервов, но сейчас ей не подходили простые бутербродики или какие-нибудь консервы. Еще раньше успев изучить содержимое кухонных шкафов, она прикинула кое-что в уме и улыбнулась отрешенной полуулыбкой художника, приступающего к новой картине. В морозильной камере она видела отличных рыбин — одну из них недолго разморозить в микроволновке. А еще ей понадобятся консервированные шампиньоны, сыр, лук, майонез и кое-какие специи. Все это здесь было.

Светлана, бросив косой взгляд на хлебницу, так удачно прикрывшую злосчастный медальон, направилась к морозилке. На мгновение она задумалась — не запереть ли дверь? — но тут же отказалась от этой мысли. А если кому-то здесь что-нибудь понадобится? Мало ли, что подумает человек, наткнувшись на закрытую кухонную дверь. С другой стороны, увидев, чем она занимается тут глубокой ночью, тот же человек сочтет ее сумасшедшей. А, наплевать!

Повернувшись спиной к двери, она не заметила, как та беззвучно отворилась, и в щели мелькнули чьи-то внимательные глаза.

* * *

Олег лежал на кровати, закинув ногу на ногу и шевеля босыми пальцами. Футболку он снял, а снимать джинсы было лень. Довольно часто, особенно в прохладное время года он так и засыпал в одежде — так ему было удобней, и он не очень понимал, почему каждая из живших с ним подруг из кожи вон лезла, чтобы отучить его от этой привычки. В конце концов, носки же он снимал, а остальное — какая разница, голый он спит, в джинсах или ночной рубашке с оборками?!

Он любовно разглядывал стилет, крутя его между пальцами. Оружие было в идеальном состоянии, о нем явно заботились — честь и хвала хозяину коллекции. Эх, Олегу бы такую! У него тоже была коллекция, но далеко не такая большая, а в этой были такие славные штучки!.. Хорошо бы пообщаться с тем, кому она принадлежала, может, удастся и прикупить у него что-нибудь. Холодное оружие было второй страстью Кривцова после машин, и он считал себя неплохим специалистом в этой области.

Олег положил мизерикордию рядом с собой на покрывало, рассеянно подумав — заметил ли Виталий, что он не вернул стилет на место? Он действительно собирался это сделать, но как-то задумался и обнаружил, что все еще держит оружие в руках, только закрыв за собой дверь комнаты. Возвращаться уже не стал, рассудив, что положит его на место утром. Он же не вор, в конце концов!

Потом Олег подумал, что мог бы прихватить и еще что-нибудь для профессионального изучения и восхищения. Там висел такой великолепный каратати, что глазам больно становилось, а ведь он даже не успел взять его в руки!.. И алебарды толком не разглядел, заметил только немецкую и нидерландскую, а ведь их там несколько. Кажется ведь у нидерландской самый длинный и узкий наконечник… перо… А квандао — у него-то квандао не было! И арбалетик неплохой — стрельнуть бы из него разок…

В ягодицу Ольги, например!..

И ведь видно, что оружие старинное, настоящее, а не сделанное под заказ. Бешеных денег стоит! Впрочем, что там деньги, когда речь идет о такой красоте!

Олег сел и зевнул, почесав голый живот. Недавний разговор в гостиной встревожил его не на шутку. Наверное, он бы меньше встревожился, если бы ему четко сказали, что он есть похищен или что-нибудь в таком же духе — жутко, но четко. А вот такие непонятки куда как хуже — уж не знаешь, что и думать. Да и думать уже не получается. А когда думать не получается, то лучше всего лечь спать. Чего-чего там волосодлинная блондиночка говорила? Возможность наличия скрытых камер. Олег хмыкнул и — просто так, на всякий случай — повернулся вокруг себя, показав всем стенам высоко поднятый кулак с торчащим средним пальцем.

— Ну, суки, если смотрите, имейте в виду — найду и жопой на выхлопную трубу того самого автобуса насажу! — сообщил Кривцов, сделав зверское лицо.

Ему никто не ответил, да он и не ждал ответа. Сочтя устрашающее обещание вполне достаточным, Олег опустил руку и, еще раз зевнув, огляделся. Ничего комнатка, простенько, но со вкусом. Он лишь слегка покривил душой, заявив друзьям по несчастью, что выбирал комнату от балды. Комнату слева сразу же занял Жора, заявив, что помещение с компьютером предназначено исключительно для него, в комнате справа захотела ночевать Светлана, поэтому Олег сунулся в оставшуюся между ними свободной и остался вполне удовлетворен отсутствием балдахинов, лиан, трюмо и прочей дребедени и присутствием большой и очень мягкой кровати. Кроме того, ему понравились обои — забавные обои — белые в оранжевую полоску. Должно же быть в комнате хоть что-нибудь забавное! «Тюряга!» — заметил тогда Олег с усмешкой и оставил комнату себе.

Переложив стилет на тумбочку, он откинул одеяло, поразмыслил — не закурить ли? — и не закурил. В голову в очередной раз полезли тревожные мысли о мастерской — как там фура и не обнаружит ли он, вернувшись домой, что молодые оставили от нее одни колеса? Эх, если б и в самом деле Серегин первенец хоть пару деньков продрых бы еще в Катюшке… Хоть денек бы! И не оказался бы тогда Кривцов в этом дурацком автобусе в странной компании и у черта на рогах! Одно утешало — девочки подобрались вкусные — все как на подбор! Так всех бы сразу и…

Интересные мысли в этом направлении вдруг пресеклись другой, совершенно неожиданной и, по мнению Олега, слишком ранней для его нежного двадцатисемилетнего возраста. Наверное, так повлияло пребывание в Серегином доме, лицезрение самого друга, исходящего радостью, Катьки высоко в окне, что-то счастливо и неразборчиво кричащей в форточку, церемония торжественной встречи у роддома, сам первенец, весь какой-то складчато-сморщенный и неизвестно на что похожий, но произведший в душе прожженного автослесаря довольно приятный, немного отдающий завистью трепет. Может, и вправду пора завести семью и каждый вечер приходить домой, а не в свою квартиру? Денег хватает, жена даже может и не работать, лишь бы дом в порядке держала. Сам Олег обычно предпочитал девушек евростандарт, чтобы ноги были видны издалека, но женился бы, наверное, на такой, как Серегина Катька — пухленькая симпатяшка, веселая, милая, домашняя. К такой приятно возвращаться после работы — и доглядит, и накормит вкусно, и в постели заснуть не даст. Может и вправду попробовать?

Ты только вернись вначале домой, Кривцов?

Почему ты не поехал на своей машине, а? Ты ведь всегда ездишь на своей машине.

Олег раздраженно фыркнул и принялся кружить по комнате. Он ведь никогда не жаловался на плохую память, на какие-то провалы… да ведь и не было проваловто. Он просто почему-то тупо сел на автобус, да еще и любимую машину доверил чужим рукам!

— Значит, это было внушение! Нас всех загипнотизировали! — крикнула из прошлого невидимая Кристина.

— Да идите вы, загипнотизировали! — пробурчал Олег, довольно часто выражавший свои мысли вслух, вне зависимости от наличия слушателей. — Меня и пиво не выпить никто не загипнотизирует, так тем более машину оставить!

Алину надо продолжать трясти — девчонка явно что-то знает или подозревает, постоянно наблюдает за всеми… Ух и глазищи у нее! а ноги и подавно… Стоп, стоп, Кривцов, отмотай обратно, сейчас не до того! Наблюдает. И небезуспешно, между прочим! Деревья, комнаты, возраст, сигареты… Странно, очень странно. У Виталия тоже мысли работают в нужном направлении… а то так бы каждый сидел тихонько, размышляя о предстоящем визите к психиатру — и он сам в том числе. А так другое дело! Дружным коллективом с ума не сходят, это вам не ОРВИ! Не, Виталия надо держаться — хоть и со своими тараканами мужик, но нужный. Лихо он мэна бизнеса заломал, хотя тот здоровый!

Интересно, все же, чего этот мэн бизнеса из лесу такой пришибленный явился, словно его там кто-то уестествил неестественным способом?!

— Он долго по лесу один ходил. Может, видел чего…

И чего ж такого мог там увидеть этот придурок? Остывающий Лешкин труп, присыпанный листочками? Или может встретил там Лешку, опять психанул из-за чего-то и сам его камешком по кумполу?

Не, Кривцов, это уж перебор!

И все-таки, что-то тут не так. В автобусе все были еще ничего, а к вечеру стали какие-то дерганые, странные. Только ли из-за страха? Жорка, вон, тоже из-за каких-то картин раскричался — подумаешь, спросил!..

Кого же он мне напоминает?

Да и сам он хорош — чего так носится с этими железками? Это ведь всего лишь вещи.

Да, зато какие!..

Раздосадованный и сбитый с толку, Олег зло стукнул кулаком по дверце шкафа, мимо которого проходил. Удар со злости получился чересчур сильным — шкаф покачнулся, и наверху что-то со стуком упало и гулко покатилось к краю. Олег вскинул голову, потом руки и едва успел поймать обрушившуюся сверху вазу.

— Ну, чисто NBA! — весело сказал он и слегка подбросил увесистую вазу в ладонях, разглядывая ее.

Ваза была необычной, из цветного стекла с разводами — зеленый кувшинковый лист-донышко, на нем сам полый розовый цветок кувшинки, из которого вырастала, собственно, сама ваза, круглая, пузатая, с широким горлом. И ручки в виде прыгающих лягушек. Сооружение, по мнению Олега, аляповатое и довольно дикое. Именно такие больше всего нравятся женщинам, особенно когда…

Ручки в виде прыгающих лягушек… Это было очень плохо.

Олег медленно перевернул вазу вверх ногами. Он был почти готов к тому, что увидит на донышке. Конечно, это было невозможно, но он был почти готов. И все же, когда он увидел надпись, сердце у него в груди болезненно и растерянно дернулось.

Аккуратные витиеватые буквы, сплетающиеся в одно-единственное слово.

Любочке.

Он чуть не уронил вазу, потом осторожно поставил ее на журнальный столик. Отошел и опустился на кровать, глядя на одну из лягушачьих морд. Казалось, лягушка смотрит на него, раздвинув губы в издевательской ухмылке.

Думал, нас больше нет? А мы здесь! Помнишь нас?

Олег потер подбородок и потянулся за сигаретами. Закурил, прищуренными глазами сквозь дым продолжая рассматривать лягушачью морду.

Спокойно, Кривцов! Чего ты так задергался?! Ну ваза, ну надпись. Мало ли на свете Любочек?! Мало ли на свете ваз?! Ну бывают в жизни такие совпадения! А чудес как раз не бывает. Та ваза разбилась вдребезги, ты же помнишь. Ты же сам дотаптывал осколки — почти в пыль, чтобы склеить нельзя было.

Вот только другой такой быть не может. На поток их не ставили, ее сделали одну-единственную, под накатом чувств. Глупую аляповатую вазу для любимой женщины…

— Олежа, зачем ты это сделал?

— Чего сделал?

— Ты это специально сделал, да?

— Она сама упала…

— Ну зачем ты это сделал?! Зачем?!

— Да зацепилась она!

— Так сама упала или зацепилась?! Что ты врешь?! Как она могла так разбиться?!

Грохот захлопнувшейся двери в большую комнату. Отца нет, он придет вечером. Олег стоит в маленькой комнате, глядя на осколки вазы, потом подкрадывается к закрытой двери и слушает. За дверью — мать и бабушка. Бабушка старается говорить тихо, мать почти кричит, и в ее голосе слезы. Слышать их странно больно, хотя он хотел, чтобы в ее голосе были слезы, потому что она виновата — и перед ним, и перед отцом.

— Мама, он сделал это специально!

— Люба, ну что ты говоришь! Как это специально?!

— Я знаю, что специально! Да у него это на лице написано! Ты видела осколки?! Как можно было так разбить нечаянно?!

— Люб, ну зачем ему это?!

— Он знает. Наверное он слышал наш разговор. Он все понял и сделал это мне назло!

— Люба, ну что ты говоришь — Олежка же еще ребенок!

— Мама, ему одиннадцать лет! Он уже очень многое понимает!

— В конце концов, это всего лишь ваза.

— Это все, что мне осталось от Кости! Теперь ничего больше нет! И Кости нет!.. Жить не хочу!!!

— Люба, так нельзя! У тебя семья…

— Видеть их обоих не могу!

— Тише, Люба. Он услышит. Сама же говоришь, что он все пони…

— Мне теперь все равно! Господи, почему это не Костин ребенок?!..

Олег в две затяжки докурил сигарету, поискал глазами пепельницу, потом встал, открыл форточку и вышвырнул окурок в дождь. Подошел к вазе, внимательно посмотрел на нее, потом снова перевернул и вгляделся в надпись.

— Нет, — произнес он неуверенно. — Конечно нет. И почерк не его.

Он поставил вазу на место, поднял голову и суженными глазами уставился туда, где стена сходилась с потолком.

Он смотрел очень долго.

* * *

Холода в комнате не ощущалось, сырости тоже, но Борис все же подошел к окну и проверил, плотно ли сидит в пробитом стекле подушка. Та оказалась чуть влажной, и когда Борис дотронулся до нее, его вдруг захлестнула отрезвляющая волна и только сейчас он осознал, что собирается идти ночевать в гостиную — идти исключительно потому, что в зале стоят часы, о которых он мечтал. Ну стоят, ну и что? Не проводить же ночь, разглядывая их?

Это не твои часы.

Но они должны были быть моими.

Ничего. Когда вернутся хозяева, он поговорит с ними. Предложит хорошую цену. Может быть, даже двойную цену.

Если они вернутся…

Почему ты не полетел самолетом?

Почему ты забыл имя своей жены?

— Инга, — с нажимом произнес Борис, сосредоточенно глядя перед собой, словно прилежный ученик, повторяющий урок. — Инга. Я скоро приеду. И в этот раз мы отправимся на Мальдивы вместе. Тебе ведь тогда на острове Курамати понравилось? — поедем туда.

За стеной кто-то перебирал струны гитары — минорная дождливая музыка. Кажется, там была комната Виталия. Борис отвернулся от окна и оглядел комнату, которая ему досталась. Лужа дождевой воды на полу уже почти высохла, останки стеклянного столика он собрал и аккуратно сложил в углу, и в целом сейчас комната выглядела вполне прилично и уютно. Красивая мебель темного дерева, черный с белыми узорами ковер на полу и покрывало на кровати в тон ему. Большая настольная лампа с абажуром из цветного стекла, очень похожая на знаменитые лампы Тиффани. Несколько бронзовых статуэток, преимущественно женских. Борис взял одну из них в руки, чтобы получше рассмотреть. Девушка с распущенными вьющимися волосами, окутывавшими ее стройную обнаженную фигуру, словно плащ, стояла, чуть наклонившись вперед, и приглашающе протягивала правую руку, на ладони которой стояла узорчатая чаша, словно предлагая отведать из нее. Ладонь левой руки покоилась на бедре, а саму руку обвивало чешуйчатое змеиное тело. Голова змеи поднималась над левым плечом девушки, выглядывая из тяжелой массы ее волос. Казалось, и змея, и девушка пристально смотрели в одну точку, и взгляд их пересекся точно на его переносице. На губах девушки навечно застыла чуть кривоватая, недобрая улыбка, а лицо было совсем детским — вряд ли ей было больше пятнадцати. Статуэтка, несмотря на красоту, произвела на него удручающее впечатление, показавшееся странно знакомым, и Борис даже передернул плечами, хотя тут, скорее всего, был виноват неприятно холодящий кожу металл. Он вернул статуэтку на место, после чего несколько минут с интересом разглядывал висящий на стене большой моржовый клык, покрытый искусной резьбой, изображавшей охоту на полярных медведей.

И в самом деле — зачем ему идти ночевать в гостиную, тем более, что она ему совершенно не нравится? Не спать же ему в зале на игрушечном ампировском диванчике с шелковой обивкой? Он прекрасно переночует и здесь. Правда, он бы еще более прекрасно переночевал в комнате Светланы, если б она его пригласила. Когда Борис провожал ее, у него мелькнула мысль напроситься в гости, но он тут же отбросил ее — Светлана казалась девушкой робкой и стеснительной, излишнее мужское внимание ее пугало, и напором он бы только оттолкнул ее. Уж во всяком случае, ничего толкового бы из этого не вышло. Здесь нужна деликатность, и как жаль, что на это нет времени! Она очень красивая девушка — мастер-природа создала чарующее изделие. Своего рода, маленький шедевр.

Борис легонько, сожалеюще вздохнул, отвернулся от стены, сделал шаг к кровати, и едва его правая нога коснулась пола, как ее тотчас пронзила острая боль, огнем прокатилась по позвоночнику и растеклась по правому боку, вгрызаясь все глубже и глубже…

Если вы настолько больны, Борис Анатольевич, так уходите с этой работы. Мне ваши опоздания и ваша микроскопическая выработка…

— …руку ему держи!..

Вскрикнув, Лифман покачнулся, вцепившись скрюченными пальцами в бок, словно пытаясь выдрать из себя боль, чуть не упал, потом кое-как доковылял до кровати и повалился на нее лицом вниз…

И ничего не было.

Лежа на животе, он тупо моргал, чувствуя щекой прохладную ткань покрывала. Боли не было — она исчезла так же неожиданно, как и появилась, словно ее и не было никогда, словно она приснилась ему — так же, как и эти голоса и странные слова, которые они произносили. Первый был незнакомым, хотя вызвал у него необъяснимую ненависть, почти такую же сильную, как и боль. Второй Борис, кажется, уже слышал раньше. Да, во сне. В том страшном сне, в автобусе. В том сне, который он никак не может вспомнить. Только…

Глаза. Разноцветные глаза.

Борис шумно выдохнул в покрывало и приподнял голову, потом осторожно перевернулся на спину. Боль не появилась. Голоса тоже.

Приснилось?

Он взглянул на моржовый клык, потом на статуэтку, которую недавно во сне? держал на ладони. Девушка все так же призывно протягивала ему чашу, но в ее улыбке теперь чудилась некая издевка жестокой юности, презрительно наблюдающей за чьей-то немощью.

— Сука! — прошептал Борис хрипло и тут же сам себе удивился — обычно он не употреблял подобных выражений, даже оставаясь наедине с самим собой, всегда стараясь заменять их не менее эмоциональными, но более литературными. А тут слово выскочило само, дав понять, насколько он напуган.

Он сел и ощупал правый бок непослушными, дрожащими пальцами. Потом вытащил смявшуюся рубашку из-за пояса брюк, задрал ее и снова ощупал бок, внимательно его разглядывая. Ничего. Борис наклонился вправо, потом влево, после чего осторожно встал и сделал туловищем несколько вращательных движений. Боль не возвращалась. Если она вообще была.

Он пойдет к врачу. Как только приедет, сразу же пойдет к врачу. Сразу же, с автобуса — позвонит и пойдет. К этому… как его… Юрию Семеновичу.

Или Семену Юрьевичу?

Да нет, Николаю Ивановичу!

Почему ты не полетел самолетом?

Борис застонал, сжав голову вспотевшими ладонями. Внезапно ему показалось, что он рассыпается на части — вся его память, вся его жизнь. Проклятое место, ненормальные попутчики! Часы… бой колоколов Реймского собора… Замки на дверях — вот это было мудро, по настоящему мудро.

Тяжело дыша, Борис начал расстегивать рубашку. Волосы прилипли к вспотевшему лбу и щекам, в темных, почти черных глазах застыла волчья тоска. Он хотел домой. Он хотел в свой особняк в немецком стиле с зимним садом и бассейном, хотел к своей жене, которая похожа на испанскую цыганку и любит соленый миндаль. Он хотел в свою «Дилию». Больше всего он хотел в свою мастерскую. «Дилию», дары приносящую. Никто не знал, почему он именно так назвал мастерскую — красиво — и ладно. Узнали бы — наверное посмеялись. Он назвал ее именем одной из героинь О'Генри — Дилии из рассказа «Дары волхвов». Женщины, отрезавшей свои роскошные волосы, чтобы продать их и купить подарок мужу на Рождество. Этот рассказ нравился ему еще с детства.

Он хотел в свою мастерскую.

Он хотел в свое княжество.

Лифман содрал с себя рубашку и швырнул ее на стул. Та косо повисла на спинке, свесив рукава почти до пола. Он отвернулся от нее, начав расстегивать брюки, рассеянно мазнул взглядом по стоявшей возле кровати тумбочке, накрытой изящной кружевной салфеткой, и его рука застыла. Широко раскрыв глаза, Борис сделал несколько шагов и остановился.

С тумбочки на него тоже смотрели. Глупыми стеклянными голубыми глазами — внимательно смотрели из-под нейлоновых ресниц и улыбались бледно-розовыми губами. Кукла сидела, чуть наклонившись вперед и раскинув босые ноги — красивая кукла — старая, но все же красивая с капризным выражением на хорошеньком, чуть поцарапанном личике, обрамленном короткими каштановыми кудрями. В те времена таких кукол было не достать. Немецкое качество, резко выделявшееся на фоне совдеповских Машек и Дашек с жесткими пластмассовыми руками, жидкими блеклыми волосами и жутковатыми лицами.

На кукле была белая блузка и короткая серая юбка. Левой руки по запястье не было — казалось, ее кто-то отгрыз. На одной из раскинутых ног тоже виднелись следы зубов и не хватало большого пальца.

Он даже знал, как ее звали.

— Аена.

— Нет, не Алена… Баба Лена сказала, что ее зовут Жанна, потому что она немка!

— Ет! Аена!

— Вот дура!

Дальше как всегда рев и крики:

— Ама! Бойка дуой зывается! Он Аену абыал!

Вскоре он возненавидел эту куклу почти также, как и ее. Она везде таскала ее с собой — даже в туалет, и когда он, сажая сестру на унитаз, пытался забрать куклу, чтобы она ее не уронила, Наташка всегда поднимала рев. Смотреть на нее, когда она ревела, было невыносимо — ее скошенное вправо лицо начинало дергаться больше обычного, и казалось, что каждая мышца сокращается отдельно и посвоему, из перекошенного рта выплескивалась слюна, из носа начинали ползти сопли. Пару раз она все же уронила свою Аену в унитаз, и ему пришлось доставать ее и отмывать от сестринских какашек. После второго раза он все же не выдержал и влепил ей подзатыльник. В тот день он получил, наверное, самую большую порку в своей жизни. А когда Наташке исполнилось двенадцать, он не доглядел за своим щенком, которого ему только-только подарили — смешным длинноухим спаниелем. Тот стащил у Наташки куклу, пока та спала, и отъел ей руку. Страшно вспомнить, что тогда было, — сестре даже врача вызывали. А щенка родители отдали каким-то своим друзьям. Боря был счастлив, когда ей не исполнилось тринадцать.

Лифман медленно протянул руку и взял куклу. От толчка ее ресницы хлопнули по щекам, словно приветствуя его — старого знакомого.

Аена.

Он словно наяву увидел сестру — увидел, как она медленно тащится по комнате, осторожно ступая на правую, вывернутую внутрь ногу и прижимая к боку правую руку со сжатым кулачком. Ноги при ходьбе у нее странно перекрещивались, отчего сестра напоминала маленького лебедя из балета «Лебединое озеро» — дряхлого, больного лебедя, которого так и хочется пристрелить, чтоб не мучился.

Аена.

Сморщившись от ужаса и отвращения, Борис отшвырнул от себя куклу. Та, отлетев, ударилась о стенку и упала на спину, задрав к потолку босые ноги и уставившись в него стеклянными глазами. Со своего места он видел, как колышутся каштановые нейлоновые ресницы. Это сводило его с ума.

Борис подбежал к окну и с грохотом распахнул его. В комнату ворвался мокрый холодный ветер, швырнув ему в лицо пригоршню ледяных дождевых капель. Задохнувшись, он обмахнул ладонью мокрое лицо и дикими глазами посмотрел на пустынный двор, разрисованный кругами призрачного бледного света фонарей. Потом повернулся и кинулся к кукле. Схватив ее за изгрызенную ногу, он бросился к окну и, размахнувшись, швырнул ее вниз. Потом вытер руку о брюки и выглянул на улицу. Кукла косо висела на прутьях ограды, окружавшей цветущие розовые кусты — бросок был так силен, что железные острия пронзили мягкое резиновое тельце насквозь. По открытым стеклянным глазам барабанил дождь.

— Господи! — прошептал Борис и отшатнулся от окна. — Господи!

Утром куклу непременно увидят, начнутся вопросы. Нужно спуститься и снять ее, забросить куда-нибудь, но никакие силы не смогли бы заставить его сейчас выйти на улицу.

Он закрыл окно и, отвернувшись, прижался спиной к подоконнику, глядя на тумбочку, где раньше сидела эта страшная, отвратительная кукла.

Ее не могло быть здесь! Ее не могло и не должно было быть здесь! Через несколько дней после похорон кукла куда-то исчезла вместе с остальными Наташкиными вещами, и он никогда не интересовался, куда. Он был только рад этому.

Как она могла появиться здесь?!

Борис судорожно сглотнул и зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на пустую тумбочку. Обернулся и взглянул в мокрое стекло. Потом плотно закрыл шторы, схватил со стула рубашку и, надевая ее на ходу, быстрыми шагами вышел из комнаты, ни разу больше не оглянувшись. Дверь громко хлопнула за его спиной.

* * *

Ей казалось, что в доме достаточно хорошая звукоизоляция, но когда в комнате под ней кто-то со всей силы хлопнул дверью, звук получился такой силы, будто дверь хрястнула о косяк в миллиметре от ее уха. Кристина от неожиданности и испуга подпрыгнула на креслице, мазнув рукой по зеркальной крышке стола и смахнув на пол только что тщательно приготовленные кокаиновые полоски.

— Вот блядь! — зло сказала она, глядя на припудренный порошком пол. Потом повернула руку и лизнула предплечье там, где прилипли белые крупинки, с усилием дотянувшись до них языком.

Будь этот кокаин ее личной собственностью, Кристина не поленилась бы спуститься этажом ниже и устроить грандиозный скандал. Но кокаин был чужим — она нашла его на полке в своей комнате в золоченой китайской шкатулочке — чудный пластиковый мешочек и чудная серебряная трубочка. И порошка в этом мешочке оставалось еще прилично.

Брать его было очень неосмотрительно, даже опасно — это не сигареты и не вино, но Кристина ничего не смогла с собой поделать. Едва она открыла шкатулку, как руки сами потянулись и объяснять им что-либо было бесполезно. Они знали, что нужно ее телу и что нужно ее бедному усталому мозгу. И они знали, что в пакетике еще до того, как открыли его. Вообще-то Кристина редко баловалась кокаином, обычно предпочитая в качестве допинга смешной табак, но в этот раз, как назло, с собой ничего не было. А тут такой подарок!

Кристина деловито приготовила новые полоски и склонилась над ними, откинув на спину мешающие черно-красные пряди волос. Через несколько секунд она выпрямилась, несколько раз шмыгнула носом, потерла его большим и указательным пальцами и откинулась на спинку кресла, прислушиваясь к ощущениям. Потом бросила серебряную трубочку, и та легко звякнула о зеркальную столешницу, в которой отражался резной потолок из темного дерева. Звук получился удивительно значительным и наводящим на размышления. Кристина оттолкнулась ногой от пола, и кресло, в котором она сидела, несколько раз повернулось вокруг своей оси, и круглый потолок над ней медленно поплыл — от начала к концу и снова к началу. Кристина легко улыбнулась, подумав, что комната похожа на колодец — огромный колодец, в котором она — как отражение невидимой осенней луны.

Полки тоже плыли по кругу — множество полок на стенах, полок длинных и темных, полок, заполненных статуэтками и шкатулками, цветными свечами причудливых форм и связками ароматных благовонных палочек, металлическими кувшинчиками, чайничками и чашками, сверкающими кристаллами и расписными раковинами, и по все комнате — занавеси из стеклянных шариков, крошечных золотистых фигурок, ракушек — ажурные, блестящие, изящные, таинственные… Комната-загадка. Комната для нее.

Вращаясь в кресле, она слушала, как барабанят за окном дождевые капли. Звуки были разными, и Кристина сейчас могла бы безошибочно сказать, какая капля ударяется о землю, какая об асфальт, какая о цветок, а какая — о ветку дерева. Она слышала, как над особняком и бесконечным лесом неторопливо ползут сонные тучи. Она слышала шаги спускающейся к утру ночи. И она слышала, как горит свет — противный сверлящий звук, от которого у нее постепенно начинала болеть голова.

Кристина резко встала, отчего четки и цепочки с крестами и заговоренной жемчужиной коротко колыхнулись в вырезе ее халата. Раскинув руки, она несколько раз повернулась вокруг себя, запрокинув голову, полузакрыв глаза и тихо напевая, почти не шевеля губами:

Ты в замок мой войдешь однажды,

В волшебный час хмельной луны.

Дверь распахнешь и блеском шпажным

Прогонишь вековые сны.

Ты тьму сожжешь веселым взором,

Объявишь призракам войну,

Гитары чутким перебором

Ты приласкаешь тишину.

Пологи древней паутины

Сорвешь недрогнувшей рукой

И превратишь в пыль и руины

Мою тоску и мой покой.

Быть может, ты меня погубишь,

Быть может, к звездам вознесешь —

Мне все едино, если любишь,

Я все отдам, когда придешь…

Но не течет в мой кубок ласка —

Я вновь обманута весной.

Ну, где же ты — где сон, где сказка —

Где мой придуманный герой?!

Кристина улыбнулась и открыла глаза. Было так хорошо, не хватало толь-ко музыки и свет горел слишком громко. Она подошла к музыкальному центру и включила его. Поставила диск Оливера Шанти, за которым совсем недавно ходила в гостиную, и, нажимая на кнопку воспроизведения, усмехнулась, вспомнив дверь в комнату Ольги, захлопнувшуюся сразу, как только она открыла свою. Та тоже за чем-то бегала, и Кристина была почти уверена, что Ольга ходила на кухню. Она всегда безошибочно ощущала чью-то потребность в алкоголе или наркотиках.

Кристина погасила свет, щелкнула зажигалкой и пошла вдоль круглой стены, и вслед за ней одна за другой расцветали бесчисленные свечи и, закручиваясь спиралью, начинали тянуться вверх ароматные дымки благовоний. Вскоре комната наполнилась танцующими огоньками и прыгающими тенями.

Она взяла с одной из полочек очередную, еще не осмотренную шкатулочку — золотистую, расписанную павлинами — и снова опустилась в кресло.

Потолок, теперь казавшийся более низким, снова плыл над ней. Ее лицо то выступало из темноты, то вновь пропадало в ней, словно растворяясь, красно-черные волосы разметались по плечам острыми хищными прядями, на губах застыла отрешенная улыбка; поджав под себя ноги, она кружилась в самом центре мистической индейской музыки, постигая тонкости каждой проходящей мимо секунды, в то время как ее пальцы постигали содержимое шкатулки. Постепенно кресло кружилось все медленнее и медленнее, потом Кристина резко выпрямилась и, уперевшись в пол босой ногой, остановила его вращение. Встала, подбежала к выключателю, и тьма проворно разбежалась по углам, прихватив с собой и мистику. Обнаженные свечи приобрели нелепый вид, но Кристине сейчас было не до этого. Она снова плюхнулась в кресло, перевернула шкатулку вверх дном и высыпала ее содержимое себе на колени. При этом крышка выскользнула у нее из рук и со звоном ударилась о пол.

Ее пальцы, перебиравшие горку вещей на коленях, заметно дрожали. Она брала каждую и подносила близко к лицу, потом роняла и брала следующую.

Простенькое посеребренное колечко с пятью красными камешками. Два детских переливных календарика со сценками из старых мультфильмов. Красивая пестрая лакированная ракушка. Серебряная монета 1913 года, достоинством в двадцать копеек. Гашеные вьетнамские марки со змеями и цветами. Значок с головой ахалтехинской лошади. Несколько старых купюр по десять и двадцать пять рублей с профилем Ленина. Вкладыши-наклейки от жевательных резинок. Пластмассовые сережки-гвоздики в виде розовых бантиков. Ярко разрисованный маленький пупсик-ангелочек. И еще одни серьги — большие красивые серьги-подвески — янтарь, оправленный в серебро.

Нелепый бестолковый набор вещей, которому место в какой-нибудь детской шкатулке среди игрушек. Они и были в детской шкатулке. Когда-то.

Начальная школа, друзья, неизменные веселые и визгливые посиделки у кого-нибудь в гостях, пока родители на работе. Чего они только не собирали тогда — и монеты, и значки, и марки, и календарики… Разглядывали, хвастались, обменивались. Но не всем. Некоторые вещи владельцы наотрез отказывались менять на что-либо, считая их перлами своей коллекции. На них можно было только смотреть и завидовать. Она завидовать не желала.

Может кто-то и догадывался, что именно Кристина виной тому, что у кого-нибудь из их компании то и дело пропадают вещи, но впрямую никто вопросов ей не задавал. Только одна…

Кристина взяла янтарные серьги за серебряные крючки и подняла их высоко вверх, глядя, как раскачиваются пластинки темно-желтого полупро-зрачного янтаря.

— Да не брала я твои дурацкие серьги! Это ты их куда-то засунула!

— Брехло ты, Криська! Они на кровати лежали, когда я из комнаты вышла! Там только ты была! Где они!

— Не знаю!

— Ты украла! Покажи, что у тебя в карманах!

— Разбежалась!

Она была сильнее, поэтому вырвалась и убежала. А вечером в дом к родителям уже бывшей подруги заявилась разъяренная Логвинова-старшая и потребовала объяснений — как это так, ее Кристину назвали воровкой! Сама Кристина скромно топталась у матери за спиной, и Танькина оранжевая куртка висела так близко.

— … она сама их и украла, а на мою дочь сваливает! Вы поищете хорошенько! Мы никуда не уйдем, пока я все не выясню!

Провели обыск, и вот поди ж ты — в кармане Таниной куртки обнаружилась одна из пропавших янтарных сережек. А также несколько монеток и календариков, в которых Кристина с негодованием опознала вещи, похищенные у ее друзей. (Кто бы знал, каких трудов ей стоило с ними расстаться, хоть она и старательно выбрала те, которые представляли наименьшую ценность).

На следующий день о случившемся знал весь класс, а также все четыре окрестных двора. Жизнь Тани превратилась в ад, и в конце концов она, елееле дотянув до конца третьего класса, не выдержала и перевелась в другую школу.

Это было так давно, что почти стерлось из памяти, превратившись в некий смутный сгусток, натыкаться на который, мысленно блуждая по своему прошлому, было неприятно. Но Кристина давно выросла, выросла и Таня, у которой сейчас уже была своя семья. Все украденные вещички Кристина давно растеряла, и все это уже не имело никакого значения. Но оказывается имело. Все почти стерлось из памяти… все, кроме тех вещей. Кристина уже не помнила ничего из того, что было в ее коллекциях, но хорошо помнила вещи, которые украла.

И они каким-то непостижимым образом оказались здесь. Все оказались здесь. Кто-то знал о ее прошлом. Кто-то залез к ней в голову и все узнал, а потом заманил ее в этот дом. Она была права, когда говорила о гипнотизере. А может это был и не гипнотизер. Может это был кто-то похуже.

Столовая… эта столовая с лицами богов, недобрые взгляды деревянных глаз, она здесь совсем неспроста… а может, это напротив лучшее место во всем доме… спрятаться среди богов — кто посмеет тронуть тебя среди богов, кто осмелится посягнуть на ужинающего с богами?..

Кристина вскочила, и безделушки градом посыпались на пол, раскатившись по всей комнате. Она подбежала к двери и проверила, хорошо ли та заперта, потом проделала то же самое с окном, после чего извлекла из своей сумочки небольшую коробочку, открыла ее, и сине-зеленый аквамарин сверкнул под электрическим светом. Она крепко, до боли сжала его в пальцах и зажмурилась. Камень молчал. Если здесь и была опасность, он ее не чувствовал. Не исключено, что все это затеяли настоящие искусники, которые вполне могли нейтрализовать или даже напрочь испортить ее талисманы. Кристина торопливо сунула под язык свое изумрудное кольцо, но и это не принесло никакой пользы — будущее по-прежнему оставалось темным и неизвестным. Она прижала ладонью свои кресты и заговоренную жемчужину, потом вывалила из сумки все талисманы и обереги, перебирая их прыгающими от страха пальцами. Халат сполз с ее плеч, и на свет выглянула голова вытатуированного дракона на изогнутой шее и одна когтистая лапа. Схватив пузырек с заговоренной водой, она брызнула ее на тонкую щель между дверью и косяком и немного на замок. Потом подошла к окну и обрызгала стекла. Несколько секунд Кристина внимательно смотрела, как ползут вниз, к подоконнику, прозрачные капли, словно пыталась предсказать будущее по их следам.

Достав сухие травы, она растерла их в ладонях, измельчив почти в порошок, которым насыпала вокруг кровати круг. Он получился немного неровным, но Кристина не стала его поправлять — переделывать было нельзя, и как легла крупинка, так и должна остаться. После этого она сгребла все свои амулеты и талисманы и уселась на кровати, озираясь по сторонам. За окном лил дождь, и в стуке капель теперь чудилось нечто темное, зловещее. Свечи, чуть слышно потрескивая, исходили каплями цветного стеарина, застывающего на канделябрах и шандалах причудливыми фестонами. Она сидела, бесшумно дыша ртом и слушая, как бьется ее собственное сердце.

Почему они не узнали тебя? Тебя ведь знает вся страна, но почему ОНИ не узнали тебя? Почему они смотрят на тебя, как на обычную девчонку?

Ты ведь известная певица, Кристина.

Ты известная певица, Кристина?

Ты певица?

Ты Кристина?

Логвинова мотнула головой и сжалась в комок. Кольца сияли на ее пальцах, безмолвные камни-стражники слепо смотрели на догорающие свечи.

Конечно, она певица! Ее первый альбом «Ночные поля» принес ей бешеный успех, второй — «Тень моей любви» пользовался не меньшей популярностью. Почти на все песни сняты клипы. Она — одна из почетнейших гостей на богемных тусовках. Она тесно знакома со всеми звездами, с некоторыми да-же дружит — настолько, насколько вообще можно дружить со звездами. У нее шикарная квартира в Москве. Что с того, что она решила съездить в родной город инкогнито — ведь журналисты так достают!.. И если уж кого и похитили ради выкупа, так это ее. А может, похитили и с другой целью — ведь кругом завистники…

— …если ты популярна, значит должна быть при деньгах и вполне можешь позволить себе полететь в Москву на самолете, а не тащиться почти сутки в какой-то развалюхе. Разве популярные певицы путешествуют с таким дискомфортом?

Как здесь оказались эти вещи?

Кто бы мог подумать, что детский грешок, с течением жизни утративший и значимость, и четкость, и объем, может оказаться сильнее удара кувалдой, если его вдруг подсунут тебе под нос в своей первозданной свежести?!

Кристина закусила губу, потом решительно спрыгнула с кровати, осторожно перешагнула очерченный искрошенными травами круг и направилась к зеркальному столику, где лежала чудесная серебряная палочка, а вместе с ней — покой и забвение, и безболезненное решение всех вопросов.

* * *

— Чеченец! — шипел Петр, нервно расхаживая по комнате. — Меня чеченцем обозвать! Козлы!

Он сел на кровать, но тут же снова вскочил, не находя себе места. Сборище уродов! Ему сказали ехать прямо, он и поехал, и не его вина, что дорога привела к этому чертовому особняку! Как теперь из этой ситуации выкручиваться?! Окно вынесли, стол разбили, черт знает сколько всего сожрали и еще, может, и свистнули чего-нибудь, а кто за это платить будет?! А если на него все повесят?! Мол, ты завез — ты и плати! Но ведь он же не виноват! Он же тут ровным счетом ни в чем не виноват! На тульском автовокзале наверное все уже на ушах стоят — целый автобус пропал! А может и к лучшему, что стоят. Может, найдут их? Хотя как их отыщут в этой глуши? Они ехали сюда несколько часов — и ни одной машины, ни одной!

Петр подошел к окну и вытянул шею, пытаясь разглядеть за стеной дождя свой автобус, но тот стоял слишком далеко. Надо было бы подкатить его поближе к дому, но, с другой стороны, что с ним может случиться? Да и кому он сдался бы без бензина? Разве что испортить могут, стекла побить… он же за него в ответе.

За какой именно автобус ты в ответе? Ты отвечал за другой автобус. Совсем за другой. А этот не твой.

Сливка стукнул кулаком по подоконнику. Как он мог так влипнуть — он, шофер со стажем, знающий трассу, как свои пять пальцев?! Он мог бы проехать по ней с закрытыми глазами! Кто с ним сотворил это и зачем? Денег с него не возьмешь… А вдруг они узнали про серебро? Петр побледнел, мысленно понося последними словами своего кореша Гришку, недавно втянувшего его в авантюру с торговлей краденным серебром из старых разобранных агрегатов. Елки, ведь не хотел же соглашаться, слишком стремно — в старые времена расстрельной статьей пахло… да слишком деньги нужны. Честным путем много ли заработаешь? А со всех сторон только и слышно — дай, дай! Сыну на школу, жене на шмотки, машине — на запчасти, да и самому — и есть хочется сладко, и спать мягко. Эти вот, в автобусе — белые и пушистые что ли? Тоже ведь накрали, а теперь строят из себя! Эта вон, Харченко, сучка гонорейная — с работы, видишь ли, вылетишь! Владелица клуба — знаем мы, каким местом ты себе этот клуб заработала! Вылечу я с работы — да ты доедь до моей работы вначале!

Он вернулся к кровати, сел и налил себе еще «Русского стандарта», искренне надеясь, что хозяева особняка не заметят пропажи — бутылок-то валом! Водку Петр стянул на кухне еще тогда, когда все бродили по дому перед вечерней сходкой в гостиной, охая и ахая каким-то там очередным выпендрежам хозяев. Ему в доме понравились только диваны, бассейн и телевизор. Да еще бильярд и витражи на лампах, пожалуй, хотя это уже излишество.

Петр закинул голову и комком вышвырнул содержимое стакана в рот. Потянул носом, потом шумно выдохнул и сказал стакану:

— Эх, хорошо! Словно ангел по сердцу погладил!

Черт с ней, с язвой! Бывают в жизни моменты, когда выпить надо даже непьющему, так чего уж говорить о том, кто это дело полюбляет?! А ему выпить было надо. Очень надо.

Наверное, он будет помнить этот момент до конца жизни. Тот момент, когда он, задремав всего лишь на секунду… даже меньше, чем на секунду, открыл глаза и увидел, что сидит за баранкой своего старого симферопольского автобуса, на котором в свое время отъездил года три. Он увидел желтую бахрому, которую прилепил к стеклу его сменщик. Увидел болтающиеся игрушки, которые прилепил сам когда-то. И нарисованных красоток — и плакатных, и с наклейки от жевательной резинки, которых лепили все, кому не лень. Он почувствовал под ладонью знакомое прикосновение руля в зеленом вязаном чехле, а под ягодицами — знакомое, продавленное с краю кресло. Он услышал знакомый звук двигателя. Все это одновременно обрушилось на него со всех сторон, Петр задохнулся, руль дернулся в его руках, и автобус подпрыгнул на повороте, встряхнув дремлющих пассажиров. Петр до сих пор удивлялся тому, что автобус не перевернулся — он был очень близок к этому. Кто знает, может так было бы и лучше.

После этого Сливка наверное около часа ехал на автопилоте, пытаясь понять, что с ним произошло, — дорога стала занимать его намного позже — где-то минут за пятнадцать до того, как Виталий прицепился к нему со своими вопросами. Он держал ладони на руле и пытался понять, не сошел ли он с ума. Ведь он водил этот автобус только до девяносто третьего, а потом уволился и вернулся на родину, в Воронеж. Он никогда больше не садился в этот автобус, он водил новенький… но это был тот самый. Он не мог ошибиться. Водитель всегда узнает свою машину. Особенно ту, на которой сбил человека.

Он не был виноват. Скользкая зимняя дорога, парень пьяный в хлам вздумал проскочить перед колесами — прямо возле гостиницы… только до колес и проскочил. А одно из колес ему в аккурат по голове пришлось. Была у парня голова, стала лепешка кровавая. Но Петр не был виноват, так ему и сказали… и все же на той работе оставаться больше не мог. Уехал, закрутился, забыл…

И вот здрассьте! И как это понимать? Сидел в одном автобусе, оказался в другом. Да еще в том, на котором человека убил! Всю дорогу до особняка он вел автобус, стискивая зубы, чтобы не сорваться в истерике, а тут еще эти уроды сзади — только масла в огонь… Знали бы они, каково ему! Им плохо… а ему?!

Петр махнул еще водки и закрыл глаза, вспоминая разговор в гостиной. Дом, дом, странный дом… Да сиренево ему, что это за дом! У него автобус пропал! А вместо него эта вот хрень появилась, за которую еще и отвечать приходится! Он поймал себя на мысли, что сейчас бы с удовольствием спустился вниз с чем-нибудь поувесистей и разнес бы эту колымагу вдребезги пополам!

— Я — Петр Алексеевич Сливка, родился в 1968 году в городе Воронеже… — сонно пробормотал Петр, открыл глаза и хмуро посмотрел на кровоподтек под ногтем большого пальца. Потом встал и снова подошел к окну, пристально вгляделся туда, где за деревьями скрывалась подъездная дорожка, словно за это время автобус подкатился поближе к дому. Может, спуститься вниз проверить?..

Может, это все-таки не тот автобус?

Не дури, Петя! Ты же знаешь, что тот. Ты ведь знаешь его наизусть — и изнутри, и снаружи.

— Петр Алексеевич, скажите… вы нас помните?

Нет! Он не помнил никого из них! Ни единого! Ни великана Жору, ни да-же Ольгу Харченко, на которой, казалось, кроме френча ничего больше и не было. И вот это-то и странно. Ладно, он мог сесть за руль, когда Вершинин уже был в салоне, а вот Ольга сидела как раз за его спиной. Он должен был ее запомнить! На смазливых баб невольно обращаешь внимание, особенно когда они голоногие.

Но он не помнил.

— Это он нас завез! Смотрите, как у него глаза бегают. Он с ними заодно!

Вспомнив возглас Светланы, Петр не выдержал и зло шарахнул кулаком по стене, из-за которой его тотчас же голосом Ольги внятно послали.

— Уже иду! — процедил он свозь зубы, потом не выдержал и пожелал Харченко всяческого здоровья, заключавшегося в разнообразных половых извращениях со всеми представителями фауны, включая и бактерий, а также приятного путешествия «в» и «на». Услышала Ольга или нет, но из-за стены больше не донеслось ни звука. Петр отвернулся и мрачно посмотрел на себя в большое зеркало, потер уже заросший светлой щетиной подбородок.

— И ничего у меня глаза не бегают! — заметил он вслух почти с детской обидой, потом взглянул на противоположную стену. Кто бы ни был хозяин этой комнаты, он явно очень беспокоился о своей внешности — зеркала на каждой стене. Хорошо хоть потолок не зеркальный! Он видел такой в каком-то фильме. Кажется, в «Половом инстинкте»… тьфу-ты, в «Основном инстинкте»! Впрочем, какая разница?

Петр подошел к кровати, взял бутылку и обнаружил, что употребил без закуски уже ровно половину. Надо выпить все — все равно спать ложиться — а бутылку потом спрятать в автобусе, чтоб не нашли. Да, ага — а если утром вместо этого автобуса появится какой-нибудь другой? Что там говорили — какая-нибудь передача снимается шуточная? Камеры везде?

Из любопытства он осмотрел комнату в поисках камер. Если они там и были, он их не нашел. Зато нашел нечто другое, заставившее его сесть на кровать и крепко призадуматься, глядя на вещь, покоившуюся на его темных мозолистых ладонях.

Это был шар размером с крупный апельсин — прозрачный стеклянный шар, наполненный водой, шар, в котором сидела золоточешуйная русалка с зелеными глазами, и дно вокруг нее было усыпано золотыми блестками. Петр несколько раз встряхнул шар, и в нем поднялась золотая метель, в которой лениво заколыхались длинные русалочьи волосы.

— А откуда это тут? — тупо спросил он у пустой комнаты. Потом перевернул шар и уставился на выцарапанные на подставке буквы. — МОЕ!

Да уж, еще бы не его, жена подарила год назад специально для автобуса. Мол, так веселее. Он взял, хотя после того случая не любил игрушечек… обзор заслоняют.

Он отхлебнул «Столичного стандарта» прямо из горла и сфокусировал взгляд на безделушке. Шар из автобуса, его шар из его автобуса. Только по-чему этот шар в чьем-то особняке, а автобус и вовсе пропал?!

Во всяком случае, теперь понятно что хозяева особняка причастны ко всему этому бардаку! Появятся — живыми не уйдут!

Петр повернул голову и взглянул на закрытую дверь.

* * *

— Сейчас! — рявкнул Алексей в ответ на очередной вежливый стук в дверь ванной. — Уже иду!

Его пальцы быстро двигались, смывая под струей воды уже подсохшую кровь с наушников и останков плеера. По голубой эмали раковины в сток тянулись бледно-розовые нити. Он работал сосредоточенно, нахмурившись и закусив губу.

Мысль пришла в голову, когда он собирался перепрятать пакет с Лешкиным барахлом. А вдруг все равно найдут? Заметят кровь и что тогда? Как он будет выкручиваться? Выбросить где-нибудь в саду, закопать, булькнуть в пруд? А как он выйдет из дома незаметно? Даже глубокой ночью — где гарантия, что кто-нибудь не спит? Услышит, как он отпирает входную дверь и прибежит — а куда это вы собрались? а что это у вас такое? Нет, нельзя.

А если найдут без крови?

«Перестраховаться! — думал он, закручивая кран. — А как подсохнет, либо перепрячу, либо выброшу утром где-нибудь. В других комнатах прятать нельзя пока — наткнутся — кто-нибудь да и узнает Лешкин плеер. Лешки в доме не появлялось, как эти вещи сюда попали? Кто принес? Хозяев не было. А в лес за Лешкой кто ходил? Он и Виталий. А кому больше поверят, а? Уж явно не тебе!»

Евсигнеев сложил отмытое в полотенце, которое прихватил тут же в ванной, проверил — не вывалится ли — придал лицу равнодушно-сонное выражение, открыл дверь и столкнулся нос к носу с Алиной. На ней все еще был серый костюм, с согнутой руки свисал длинный бледно-зеленый халат. Она обмахнула его удивленно-настороженным взглядом. Алексей повернулся и, посторонившись, сделал широкий жест в сторону ванной.

— Прошу! По-дурацки дом устроили — комнат куча, а ванная только одна. Извините, что заставил вас ждать.

— Ничего, — отозвалась девушка, проскользнула мимо него и тихо прикрыла за собой дверь. Она показалась ему какой-то подавленной, зеленые глаза словно смотрели куда-то внутрь себя, будто пытались отыскать нечто очень важное. А, к черту, не до нее сейчас!

…объясни мне, состоятельный человек, какого ты из Питера в Валдай едешь в какой-то древней консервной банке?

Может, это конкуренты устроили ему аттракцион? Или эти… как их… свидетели, что на мамашкину квартиру позарились — решили покрупному срубить?.. да нет, не похоже.

Да, Гамара, влетел ты капитально! Сдергивать надо отсюда — хрен его знает, а вдруг загасят, как Леху? Тут уж не до девочек девяносто шестой пробы!

Алексей резко остановился, недоуменно заморгав, потом обернулся. Дверь в комнату Виталия была чуть приоткрыта — правда, что с того — он же не мог услышать его мыслей.

Почему он назвал себя Гамарой? Это что еще значит?

Внезапно у него возникло ощущение, что он забыл что-то очень важное. Но тут же пропало.

Опустив голову, Евсигнеев быстро зашагал вперед, крепко зажав в руке полотенце. На лестнице он прибавил скорости, а в свою комнату почти вбежал и, уже закрывая ее, услышал, как где-то внизу громко хлопнула дверь. Интересно, чья?

Проверив, надежно ли закрыт замок, Алексей окинул взглядом комнату. Где спрятать? Только не в шкафу! Из разговора в гостиной он уже понял, что в шкафу прятать нельзя. Он задумчиво взглянул на кровать, застеленную кремовым покрывалом и подошел к ней. Его рука уже протянулась, чтобы сдернуть покрывало, но тут в комнате за стеной что-то грохнуло, а потом он услышал приглушенный голос Петра, выговаривающий в чей-то адрес затейливые ругательства. Алексей хотел было постучать в стенку, но тут же передумал — черт его знает этого дебильного водителя — а вдруг побежит жаловаться Виталию, и тот сюда вломится? Нет, не стоит. А с козлом этим белобрысым он еще разберется, дайте срок!..

…сырой звук ударов… теплое, стекающее по щекам и подбородку… резкий медный запах крови…

Алексей скрежетнул зубами. Не было этого. И Виталий жив-здоров, сука! И пацана он не убивал! Он его не видел даже!

Правда?

Господи, когда же кончится дождь?!

— Твою мать!.. — прошептал он и сдернул с кровати покрывало.

В следующее мгновение Алексей отшатнулся от кровати, словно спорхнувшая с нее легкая материя обнажила скопище мохноногих пауков. Его лицо исказилось судорогой, полотенце с остатками плеера выпало из обмякших пальцев.

Одеяло, лежавшее на кровати, совершенно не подходило к комнате, обставленной и отделанной красиво и со вкусом, и смотрелось нелепо — старое лоскутное одеяло, пестрое и потрепанное. От его пестроты рябило в глазах. От его присутствия сердце выворачивалось наизнанку.

Голос матери, вошедшей в комнату, звучит приглушенно. Он не видит ее — перед глазами пыльная темнота, в которой намного уютней, чем там, снаружи. Он не видит очередной молнии, но кожей чувствует ее и сжимается в комок в ожидании нового, жуткого раската грома.

— Лешенька, я же тебя попросила пол пропылесосить… Лешенька, ты где?.. Лешенька!

Одеяло, его одеяло ползет вверх, и он судорожно вцепляется в него. Одеяло продолжают тянуть, и тогда Леша кричит:

— Не тронь! Уйди! Не лезь ко мне!

— Лешенька, опять?.. Ну ты же уже взрослый мальчик, тебе ведь девять лет уже! Ну это же просто гром, — мать, не особо сведущая в предмете, на мгновение замолкает. — Тучки сталкиваются…

— Пока не кончится — не выйду!

Мать вздыхает, потом покладисто говорит:

— Ладно, сиди… Как кончится — я тебе скажу.

— Только когда совсем кончится!

— Хорошо, Лешенька, хорошо. Только смотри, скоро Настя из школы придет — смеяться начнет, нехорошо…

— Будет ржать — в ухо получит!

— Ох, дети, дети… Лешенька, а покушать? Картошечки горяченькой будешь?

— Сюда принесешь.

— Так ведь темно там…

— У меня фонарик есть.

Мать уходит. Она всегда соглашается. Леша знает, что она не станет делать того, чего он не хочет, потому что любит его гораздо больше, чем дуру-Настьку. А он сидит под одеялом, пока не кончается гроза — сидит долго, то и дело зажигая фонарик на короткие промежутки времени — экономит батарейки — и при его свете смотрит на цветные лоскутки, вспоминая, какой от чего отрезан. Мать сама сшила это одеяло для него несколько лет назад — большое плотное ватное одеяло, и, прячась под ним от грозы, Лешка выучил его наизусть — каждый лоскуток, каждый рисунок.

Потом страх как-то сам собой сошел на нет, превратившись в терпимую хандру, а одеяло, чтоб не напоминало о былом позоре, он велел матери выбросить. Значит не выбросила, глупая старуха! Отдала кому-то… ведь не на свалке же эти богатеи его подобрали! Потому что это было то самое одеяло, которое он раз за разом изучал, водя по нему тонким лучом фонарика. Вот этот оранжево-зеленый лоскуток от старого матушкиного фартука. Этот голубой с черными разводами — от халата. А этот белый с глупыми утятами — от старой сеструхиной пижамы. Он мог назвать любой из этих лоскутков. Любой!

Порыв ветра швырнул в оконное стекло тяжелые дождевые капли, и Алексей вздрогнул. Его рука непроизвольно дернулась к одеялу, потом он резко развернулся, сдернул одеяло с кровати и швырнул его в угол, сметя с тумбочки какие-то безделушки. Бросился к своим вещам, вытащил сотовый телефон, нажал на кнопки и приложил трубку к уху.

Тишина.

Он выругался и швырнул телефон на кровать. Его руки дрожали.

— Значит, раскопали! — прошептал Алексей, уставившись в мокрое окно в щели тяжелых кремовых занавесей. — Раскопали, суки! Удавлю!

Он поднял пакет и торопливо запихнул его в наволочку. Пристроил подушку на кровати, косо бросил сверху покрывало и направился к двери.

* * *

Ее пальцы двигались с той особой плавностью, которая была присуща всем ее движениям, и золотистые пряди послушно скользили между ними, сплетаясь в толстую косу, тяжелую и блестящую. Она делала так каждый вечер — привычка, выработанная еще с детства. Бабушка, ложась спать, всегда заплетала свои волосы в косу, приговаривая: «Волосам в косе спать слаще». Волосы у нее были длинные и густые — до глубокой старости и так и не поседели.

Марина перебросила косу через плечо, сняла халат и подошла к большому, во весь рост зеркалу. Вытянулась, поднявшись на носки, потом изогнулась, чуть повернувшись в сторону, и медленно провела ладонью по своей идеальной формы ягодице. Улыбнулась зеркалу, и отражение вернуло ей мягкую довольную улыбку.

— Свет мой, зеркальце… — пробормотала Рощина и зевнула, показав мелкие аккуратные зубы. Ее аметистовые глаза были сонными, но где-то в глубине мерцало легкое беспокойство и какая-то неустроенность, которой она не могла понять.

Пожав плечами, Марина подошла к шкафу, открыла его и зашуршала целлофаном. Вытащив нужный сверток, она распаковала его и, держа за бретельки, легко встряхнула короткую ночную рубашку из тончайшего темно-синего кружева. Бросив целлофан в шкаф, она быстро надела ее и снова подбежала к зеркалу.

Богиня! Настоящая богиня. Жаль, оценить некому.

В памяти вдруг, как назло, всплыли те чужие, жуткие глаза взглянувшие на нее из зеркала ванной — глаза, медленно затягивающиеся влажной дымкой.

Не было никаких глаз! Никаких глаз не было!

Отойдя от зеркала, Марина проверила — надежно ли заперта дверь, а потом, мягко ступая босыми ногами по пушистому ковру, подошла к кровати, отвела ладонью тонкую ткань балдахина и скользнула под пухлое одеяло, чуть поежившись от прикосновения к телу холодной простыни. Взглянула на расписной потолок, потом перевернулась на живот и блаженно вздохнула, уткнувшись лицом в мягкую подушку, приятно пахнущую какими-то цветами. Усталое тело возликовало долгожданному комфорту, ресницы неумолимо потянуло вниз, и, уже засыпая, Марина протянула руку, чтобы выключить ночник. Другая ее рука скользнула под подушку и вздрогнула, наткнувшись на что-то холодное, ребристое и чуть звякнувшее от ее прикосновения. Марина убрала руку, уже почти коснувшуюся выключателя, и удивленно открыла глаза. Ее пальцы сжались на странном предмете и вытянули его из-под подушки.

Это были ключи — один медный с длинной и сложной острой бородкой — от квартиры, другой маленький, чуть погнутый и совсем простой — от почтового ящика. На железном кольце вместе с ключами висели несколько брелоков — цветочек, куколка, круглая пластинка с нарисованными на ней горами, розой ветров и надписью «Кавказ», матовый светло-коричневый округлый камушек и босая подошва человеческой ноги, на которой зеленой ручкой было нарисовано немного кривое сердечко, заключавшее в себе буквы С и Н.

Марина судорожно сглотнула. Ее рука дернулась, и связка ключей и брелоков соскользнула с ладони и со звяканьем закачалась в воздухе, удерживаемая лишь за розовый цветочек, зажатый между пальцами.

— Это тюльпан!

— Нет, колокольчик!

— Розовых колокольчиков не бывает!

— Нет бывают!.. И вообще, это, скорее всего, роза!

— Вообще не похоже!..

Марина закрыла глаза. Ее пальцы, словно у слепой, ощупывали ключи и брелоки, скользя по каждому зубцу и каждой выемке — снова и снова — так, как делали это когда-то почти два десятка лет назад.

Подруги не разлей вода еще с подготовительной группы — она, Марина Рощина с заплетенными в толстую золотую косу волосами, и Норматова Дилярам, Диля, с резкими неправильными чертами лица, темноглазая и темно-волосая с неизменным веселым коротким хвостиком почти на макушке. Диля наполовину узбечка, несколько лет назад она вместе с родителями и престарелой теткой переехала в Волжанск из города со смешным названием Ахун-бабаев. Мать Марины не одобряла их дружбу, считая Дилю некультурной и какой-то чумазой, но мнение матери Марину мало волновало. Семья Норматовых была бедновата, и Марина с самого начала окружила Дилю дружеской обволакивающей опекой, приглашая ее на обеды, отдавая ей старые или надоевшие вещи и игрушки и охотно принимая взамен ее обожание. Самой лучшей забавой у них было наряжаться в платья Марининой мамы, когда той не было дома, обвешиваться ее украшениями и танцевать в гостиной под музыку Поля Мориа или Франка Пурселя. Плохо, что это бывало так редко.

Утро солнечное, теплое. Они идут, обмахиваясь веерами из опавших кленовых листьев — цветных, ярких — от светлой зелени до глубокого бордо. На Маришке пушистый белый беретик, на Диле — вязанная желтая полоска, закрывающая уши, а вокруг шеи — длинный тонкий шарф, красивый, хоть и немного потертый. Маришке приятно видеть на Диле этот шарф. Раньше он принадлежал ей.

— … сегодня не раньше семи придет. Так что после…

— Нет, говорю же — не могу! Мама сказала сегодня сразу домой, с тетей Шахнозой посидеть, потому что никого не будет.

Рощина надувает губы. Шахноза Норматова ей не нравится, даже пугает — тощая, морщинистая, похожая на высушенную рыбу, и все время с папиросой. И глаза у нее, как у мертвой рыбы — тусклые и выпученные.

— А она сама не может посидеть что ли?

— Не-а. Заболела. Лежит и все время вот так делает — хрхр! — Диля дергает губами, закатывает глаза и смеется, потом сморщивает нос. — От нее так воняет, фу-у-у!

— Ну чего она не может сама полежать?

Диля мотает головой.

— Ну Дилька! Мама неизвестно когда в следующий раз уйдет так надолго!

Черноволосая головка снова отрицательно качается. Маришка понижает голос.

— Дилька, она такое платье новое купила! Бархатное! До пола!

Выражение лица Норматовой становится жалобным, но решимость остается.

— И браслет купила, Дилька! Большой такой! А я нашла, куда она шнур от магнитофона спрятала!

— Не могу! — с отчаяньем говорит Диля. — Влетит! Пожалуйста, Маришка, давай в другой раз, а?

Маришка смотрит на подругу почти зло. Как Дилька может ей отказывать?! Как после всего, что она для нее сделала?!

— Ну и пожалуйста! — она швыряет кленовый букет в лужу и быстро уходит вперед.

Конечно они помирились — на первой же перемене. Но Диля так и не согласилась идти в гости. И тогда Маришка решила проблему самым простым способом — на большой перемене отправила подружку за булочками, а сама стащила ее ключи из кармашка старенького ранца, и всю дорогу домой перебирала их пальцами в кармане пальто, чувствуя удовлетворение и легкое чувство страха — она впервые в жизни что-то украла. Они распрощались, как ни в чем не бывало, а буквально через пять минут Диля позвонила в дверь ее квартиры.

— Я ключи потеряла, представляешь?! Дашь позвонить? А то тетка не открывает.

Маришка, как-то очень взросло улыбаясь про себя, проводит ее в гостиную, и конечно же там на кресле лежит новое материно платье, и Диля вспоминает о телефоне только спустя два часа, не ведая, что ключи уже давным-давно снова лежат в кармашке ее коричневого ранца…

О том, что было потом, вспоминать не хотелось. Всю жизнь не хотелось. А сейчас и подавно.

Ее пальцы снова сжали связку ключей и брелоков — почти двадцать лет спустя. Это было дико — снова держать их в руке. Это было невозможно. Но ключи действительно Дилькины. Это ее брелки. И буквы «СН» на резиновой босой подошве… Сашка Нестеров, Дилькина любовь. Марина всегда считала его дебилом…

Откуда здесь Дилькины ключи?!

— Господи! — прошептала Марина. Ключи выскользнули из ее пальцев и, звякнув, упали на одеяло.

Получается, это Дилькин дом? Марина много лет назад потеряла ее из вида и ничего не знала о судьбе бывшей подруги. А что, если та сделала удачную партию или еще каким-нибудь способом разбогатела?.. А что, если она догадалась про ключи и хочет с ней поквитаться?..

Марина мотнула головой и вскочила. Нет! Она хорошо помнила, что из себя представляла Норматова. Такое ей не по силам. Нет!

Она разгладила на бедрах синее кружево и впервые в жизни пожалела, что не курит. Взглянула на кровать — ключи лежали там, где она их бросила. Они никуда не исчезли. Они были настоящими.

Марина подняла ключи, держа их двумя пальцами, словно хвост дохлой крысы, открыла ящик тумбочки, бросила туда связку и с грохотом задвинула ящик. Схватила со стула халат и надела его, путаясь в рукавах.

Ей нужно в ванную. Ей нужно немедленно попасть в ванную… туда, где по коже скользят светящиеся зеленоголубые волны, где большое зеркало отражает ее всю, где так приятно лежать среди теплой ароматной пушистой пены и чувствовать, как все проблемы и дурные мысли тают, тают…

Марина вышла из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь, — как раз вовремя, чтобы увидеть спину уходящего за угол человека, державшего в руке полотенце. Она узнала Алексея. И тут же забыла про него.

Запахнувшись в халат, Марина подошла к двери в ванную и толкнула ее. Дверь была заперта. Она нетерпеливо постучала, прислушиваясь к удалявшимся шагам на лестнице.

— Секундочку! — ответил из-за двери голос Сухановой. Марина раздраженно скривила губы и прислонилась к стене, рассеянно разглядывая полутемный округлый коридор. Она услышала, как где-то наверху захлопнулась дверь, потом еще одна открылась и закрылась. Похоже, в эту ночь многие не спали…

— Представляешь, я ключи потеряла!..

Почему ты поехала одна? Почему ты поехала в автобусе?

Больные злые глаза за зеркальной гладью…

В дом вошли одиннадцать человек. И ночь в нем проведут одиннадцать человек… мне так кажется.

Марина резко развернулась и, неожиданно для себя самой, грохнула кулаком в дверь ванной прокричав:

— Да ты там что — утонула?!!

— Я же сказала — сейчас! — голос Алины сразу же похолодел. — Оставь дверь в покое!

Марина, слегка покраснев, опустила руку, не понимая, что на нее нашло. Портить отношения с Алиной ей не хотелось, она была ей относительно симпатична — менее чем Светлана, но, несомненно, более, чем Ольга или Кристина.

Она неторопливо пошла вперед, в сторону гостиной, сунув руки в карманы халата и бесшумно ступая босыми ногами. Незавязанный, он колыхался, при каждом шаге открывая коротенькую ночную рубашку, но Марину это не волновало — в коридоре все равно никого не было.

Одна из дверей оказалась приоткрытой, словно приглашая войти. Марина хотела было пройти мимо, но, не удержавшись, все же заглянула в щель и остановилась. Ее обдало жаром, она облизнула губы и улыбнулась, и в комнате поняли эту улыбку и приняли то, что обещала она и обещали распахнутые полы халата, к которым так и не протянулась рука Рощиной в смущенном порыве.

— Иди сюда! — повелительно сказали ей из комнаты.

В этот раз Марина не возмутилась и не смутилась, хотя и обращенный к ней повелительный тон, и протянутая навстречу рука были совершенно недвусмысленны. Не раздумывая и не оглядевшись по сторонам, она шагнула в комнату, и дверь за ней захлопнулась.

* * *

Виталий проверил развешанную на стульях одежду — та даже и не думала начинать сохнуть. Можно было, конечно, взять из ванной фен и попробовать просушить им, но заниматься этим было неохота. В комнате тепло, скоро он ляжет спать — к чему вся эта возня? Ночью одежда ни к чему, а одеяло вряд ли смутится, если он залезет под него в одних трусах. Виталий покосился на шкаф и хмыкнул. В крайнем случае… Нет, брать чужие тряпки не хотелось. Ничего, не сахарный — не растает и во влажной одежде. Вот Суханова — дурочка, со своими принципами может запросто схватить воспаление легких и тем самым еще больше осложнит ситуацию. Хотя… еще не известно, какие из ее принципов доживут до приезда хозяев.

Если они приедут.

Виталий подошел к окну и надолго остановился возле него, до боли в глазах вглядываясь в лес за стеной дождя. Отрезаны от мира. Напрочь отрезаны. Сколько им придется провести здесь — сутки, неделю, месяц? Если сложить вместе все, о чем говорилось в гостиной, и отнять понятия «случайность» и «совпадения», то получится, что долго. Утром уйти пешком? И далеко они уйдут? Да и куда? А если погода не улучшится? А девчонки сколько выдержат? Да еще и на каблучках? Не босиком же им идти, а лишней обуви в доме нет. Интересно, почему одежды навалом, но нет даже тапочек?

Может, выслать вперед кого-то одного? А где гарантия, что он не пропадет так же, как и Лешка?

…чего тогда этот мэн бизнеса из лесу сам не свой пришел? Какой-то очень уж странный…

Виталий прижал к холодному стеклу кулак и оперся на него лбом. Да, Евсигнеев и ему показался каким-то пришибленным, но тогда он решил, что тот просто перетрусил. Алексей не производил впечатления смельчака, он был истериком — из тех, которые много кричат, а потом быстро прячутся под стол. В запале может наворотить дел, но если ему вовремя дать по морде, то сразу присмиреет.

А все-таки, может он действительно что-то видел, пока ходил один?

Виталий прокрутил в памяти тот момент, когда раздвинул мокрые ветви кустов и увидел бизнесмена, роющегося за полой своего пиджака…и потом, весь тот короткий промежуток времени, когда они разговаривали, Алексей постоянно прижимал руку к груди. Тогда Виталий подумал, что у него нелады с сердцем или прокуренные легкие барахлят после долгой прогулки…

Роющегося за полой пиджака? Или что-то прячущего за нее?

Хотя возможно, все это ему только показалось.

Зато не показалось, что у большинства пассажиров ближе к вечеру начала ехать крыша. Включая и его самого.

Тебе ведь хотелось бы, чтоб этот диванчик-качалка стоял не в гостиной, а в этой комнате… потому что тогда было лучшее время, тогда было все просто и спокойно, и был еще сад, и старая яблоня с ветвями до земли, и Дашка с тощей косичкой, которой можно было наврать с три короба, а она слушала с открытым ртом, но…

Лицо Виталия вдруг болезненно сморщилось, в глазах появилась растерянность и он, пошатнувшись, схватился левой рукой за подоконник. Он ведь не мог, никак не мог…

Не мог что?

Ощущение исчезло, едва появившись, а понимание так и не успело прийти. Словно ему, подзадремавшему на секунду, плеснули в лицо ледяной водой.

Не мог что?

Я не знаю.

А что с твоей правой рукой? Что с ней?

Даша… Даша…

…хотите еще посидеть на диванчике?

Виталий скрежетнул зубами. Он не был напуган, но, что гораздо хуже, был сбит с толку. Ему снова вспомнилось лицо Алины, наблюдающей за кружением стеклянной подвески — лицо лунатика, гуляющего по самому крепчайшему из своих снов. А глаза Бориса?! Интеллигентный, деликатный, но глаза у него в тот момент были, как у обезумевшего от голода пса, защищающего кус мяса… только вот вместо мяса были часы.

У вас сейчас лицо, как тогда у Бориса… или у меня, наверное… Вы знаете об этом?

Нет-нет, Аля, ты ошибаешься. Тебе показалось. Не могло быть такого… ведь это всего лишь мебель…

Только вот когда она дотронулась до диванчика, ее захотелось оттолкнуть — и подальше, потому что это ему не понравилось.

Виталий бросил короткий взгляд на один из горящих фонарей. Хорошо, что не выключили, — вдруг, все-таки выйдет пацан…

В дом вошли одиннадцать человек. И ночь в нем проведут одиннадцать человек…

Виталий выругался и отвернулся от окна. Снял висевшую на стене новенькую гитару, опустился на стул и начал рассеянно перебирать струны — сначала неопределенно, потом из-под пальцев полилась неуверенная фантазия на тему «Nothing else matter» «Металлики». Постепенно она обрела жизнь и силу, после чего совершенно незаметно превратилась в тальковский «Летний дождь». Взгляд Виталия скучающе скользил по стенам, смотреть на струны нужды не было — пальцы и так знали, что им делать. Гитара грустила в его руках, и сонная ночная музыка бродила по комнате струящимися шагами. И вдруг запнулась — фальшиво и пронзительно дернулась, чуть не оборвавшись, струна. Виталий с грохотом отставил гитару к стене, встал и пошел в дальний конец комнаты. По дороге простыня, развязавшись, свалилась с него и осталась лежать на полу. Он этого не заметил.

Руки у него вспотели, и поэтому, сняв ошейник со стены, Виталий уронил его. Ошеломленный, он нагнулся, чтобы поднять его. Он не мог припомнить случая, чтобы когда-нибудь что-нибудь ронял.

Коричневый собачий ошейник был старым, самодельным, переделанным из широкого кожаного ремня, вручную неумело прошитого толстыми черными нитками. На ремне темно-синей пастой крупными шатающимися детскими буквами было написано имя — БЭК.

То было время, когда тянуло на приключения — время закопанных кладов и таинственных заброшенных домов, время робин гудов и чингачгуков, время луков с тетивой из лески и стрел с голубиными или чаячьими перьями, время, когда дрались на деревянных мечах и шпагах, время, когда девчонки даже иногда были принцессами…или, уж во всяком случае, леди Марианнами и Констанциями Буаносье. Это сейчас играют в авторитетов, Терминаторов и Нео, принцессы превратились в Мадонн и Бритни Спирс, а главные рыцарские девизы — «Астоло виста, бэби» или «У нас, реальных пацанов, не забалуешь»… хотя, это уже, вроде как, отходит, и недавно он даже видел стайку мальчишек и девчонок, игравших в старые добрые «казаки-разбойники»… А тогда все было именно так…В то время он зачитывался Дюма, Фенимором Купером, Луи Буссенаром и Джеком Лондоном. И когда появился щенок — причудливая смесь водолаза, овчарки и ирландского сеттера, пятнистая, задиристая и вислоухая, приведшая бы в священный ужас любого знатного кинолога — появился, невзирая на негодование отца и запреты матери, Виталий назвал щенка Бэком, с презрением отметя в сторону Дашкиных «Пушков» и «Кузек». Он был уверен, что щенок вырастет точно таким же, как Бэк из лондоновского «Зова предков» — смелым, преданным и мудрым. Наверное, так и случилось бы…

Виталий судорожно сжал ошейник в пальцах. Пряжка больно врезалась в кожу, но он сжал кулак еще крепче, словно болью пытался прогнать дурной сон. Потом раскрыл ладонь и снова посмотрел на ошейник. Осторожно вытащил несколько застрявших за пряжкой длинных черных с рыжиной волосков.

Бэк был лохматым. Очень лохматым.

— Эй, Бэк! Ко мне!

Вислоухий песподросток летит через двор, как стрела, в пасти зажат индейский лук, длинный пушистый хвост стелется по ветру…

— Хороший пес, хороший…

Бэк ухмыляется, вывалив розовый язык, в глазах сияет такой же мальчишеский восторг, как и у его хозяина… много позже их до краев наполнят мука и ужас… и тяжесть камня в руке нельзя будет сравнить с тяжестью всего земного шара…

Мрачновато-независимые и преданные до кончиков коротких ушей Цезарь и Мэй появились у него лишь несколько лет назад, а до той поры он больше ни разу не заводил собаку. Такое не забудешь, и даже сейчас, пусть и редко, те глаза нет-нет, да и взглянут на него из-под груды прожитых лет — взглянут без ненависти, но укоризненно, что иногда гораздо хуже ненависти.

Ошейник пропал спустя несколько недель после происшедшего — Виталий подозревал, что мать выбросила его, чтобы он не напоминал сыну о том, что случилось. Он долго искал его, обвинял Дашку, что это она его куда-то засунула, более того, влепил ей подзатыльник — и сестра, обычно ударявшаяся в слезы даже, если ее дергали за косичку, в этот раз не заплакала…

В вещах, которые делаешь своими руками, не ошибаешься. А вещах, которые, к тому же, связаны с болью, не ошибаешься вдвойне. Это был ошейник Бэка. Его ошейник. Как он здесь оказался?

Виталий встал и взглянул на свою ладонь. На ней остался глубокий отпечаток пряжки. Он был настоящим. Как и ошейник.

Воробьев бережно, словно тот мог в любую секунду рассыпаться в пыль, положил ошейник на тумбочку, вытянул из пачки папиросу, примял ее двумя пальцами и сунул в рот. Закурил, наполняя комнату густым сизым дымом.

Спокойно. Будь реалистом. Это не может быть тот же самый ошейник — хотя бы потому, что прошло почти двадцать лет, а этот, хоть и старый, выглядит так, будто он его сделал только вчера. Он должен был уже рассыпаться в пыль, выцвести… да мало ли что… Но эта вещь — точная копия и явно предназначенная исключительно для тебя. Не существует идеально одинаковых воспоминаний, как не существует одинаковых отпечатков пальцев. Кто-то пронюхал о том, что ты тогда сделал, смастерил этот ошейник и подбросил в комнату… Но, во-первых, зачем? А, во-вторых, как можно было узнать, что ты выберешь именно эту комнату?..

…как вы выбрали свои комнаты?

Ты права, рыжик, тысячу раз права! Мы выбрали именно свои комнаты. Мы оказались здесь совсем не случайно. Кто-то позаботился о том, чтобы мы очнулись в одном автобусе, на дороге, ведущей в один конец. Кто-то изучил все наши привычки и пристрастия. Кто-то приготовил для нас этот дом. Кто-то ждал нашего приезда. И этот кто-то сейчас внимательно наблюдает за нами.

Зачем?

И есть одно «но». Нельзя узнать о том, чего никто не видел, чего ты никому не рассказывал, о том, что ты спрятал на самое дно своих воспоминаний, потому что вспоминать об этом больно и погано… нельзя.

Но кто-то смог это сделать.

Виталий с силой воткнул недокуренную папиросу в пепельницу и встал. В голове была только одна мысль — нашли ли что-нибудь остальные, или в эту игру играют только с ним? Он взглянул на часы — время позднее, но ничего — не до деликатности. Нужно поговорить с Алиной или Олегом. Прошло довольно много времени с тех пор, как они покинули гостиную — кто знает, может и они что-нибудь нашли в своих комнатах? Может так же сидят сейчас, ошеломленно хлопая глазами и уговаривая себя, что все это совпадение, что вещь всего лишь похожа, что этого не может быть…

Виталий приоткрыл дверь, но тут же вернулся в глубь комнаты за простыней. Кривцову-то все равно, а перед девчонкой все же лучше малость соблюсти приличия, а то еще решит, что он, интеллигентно выражаясь, явился к ней с «нехорошими намерениями».

Он поднял простыню и тут же застыл, услышав, как где-то рядом отворилась дверь, и приглушенный голос Евсигнеева с отчетливо натянутой любезностью произнес:

— Прошу! По-дурацки дом устроили — комнат куча, а ванная только одна. Извините, что заставил вас ждать.

Ему неразборчиво что-то ответили, и послышался стук закрывшейся двери и легкий звук удаляющихся шагов. Виталий хмуро взглянул на свою дверь, раздумывая, не догнать ли бизнесмена и не попробовать ли вытрясти из него правду (если, конечно, она существует)? Потом отвернулся, посмотрел на простыню в своей руке и швырнул ее на кровать. Нет, если и говорить с ними, то не сейчас. К тому же, нет никакой гарантии, что тот, кто все это затеял, или, по крайней мере, его помощник, не находится среди них. Наибольшая вероятность, что это Петр, хотя с тем же успехом этим человеком может оказаться и балагур Кривцов, и чрезмерно наблюдательная Суханова. Да, он сказал ей, что не подозревает ее. Но это было тогда. Сейчас Виталий уже ни в чем не был уверен. Может, девчонка — на редкость талантливая актриса? Правда, тогда ее наблюдательность нелогична… а может, в этом есть своя логика, соответствующая некому плану?

Виталий чертыхнулся, чувствуя, что все его мысли начинают сплетаться в совершенно невообразимый и нелепый узор, какое-то кружево, выходящее из-под пальцев в усмерть пьяной вязальщицы.

Не смотри на ошейник. Пока не смотри. Хоть какое-то время не смотри. Не надо…

Он вздернул голову — кто-то со всей силы грохнул кулаком в дверь ванной. Потом без труда узнаваемый голос Марины прокричал:

— Ты там что — утонула?!

Ей что-то ответили. Виталий не разобрал слов, но вряд ли Марине сказали что-то лестное. Он усмехнулся — как бы не сцепились кошечки! Кто там — Ольга что ли? Визгу тогда будет до утра.

Виталий, все еще улыбаясь, потянулся было за новой папиросой, но его рука застыла в воздухе, а улыбка превратилась в ухмылку, недобрую и циничную. Спиной он почувствовал взгляд — скользящий, оценивающий, горячий. Он знал, чей это взгляд.

Виталий неторопливо обернулся. В коридоре перед полуоткрытой дверью стояла Марина босиком и в распахнутом халате. Ее грудь вызывающе просвечивала сквозь тонкое синее кружево, полурасплетшаяся коса, перекинутая через плечо, отливала золотом, аметистовые глаза горели. Когда он взглянул на нее, ее лицо чуть порозовело. Она улыбнулась и облизнула пересохшие губы. Виталий видел, как в такт ее сердцу пульсирует жилка на шее под сливочной кожей.

Слова были не нужны, все здесь было просто и понятно — и ее улыбка, и взгляд, и язык, нарочито медленно облизавший губы, и даже подрагивание тонкой кожи над жилкой были достаточно откровенными. Это было очень кстати. Сейчас ему это особенно нужно.

— Иди сюда! — приказал Виталий и протянул руку. Он не собирался с ней церемониться. Кошка. Он хорошо знал таких. Он с самого начала понял, что она из себя представляет.

Марина стремительно вошла в комнату и захлопнула за собой дверь, и Виталий в тот же момент оказался возле нее и сразу же, не тратя время на поцелуи и прочую лирику, одной рукой дернул с ее плеч халат, а другой потянул вверх коротенькую воздушную рубашку. Ткань затрещала, Марина что-то пискнула ради приличия, затрепыхалась, на лицо ему ссыпались пышные пряди волос, одурманивающе пахнущие какими-то цветами.

— Тихо! — прошипел Виталий. Потом слегка встряхнул ее, только один раз взглянув в два провала, наполненные пылающей аметистовой лавой. — Чего дергаешься? Хочешь ведь?!

Она сглотнула, потом крепко обхватила его, вонзив жестко расставленные пальцы в его напряженную спину и прижавшись всем телом.

— Да!

* * *

Алина отвернулась от кружащейся под потолком подвески, задумчиво напевавшей свою воздушную хрустальную песню. Сделать это было непросто — взгляд тянулся обратно, поворачивая голову, словно привязывая ее к сверкающим стеклянным цветам упругими, какими-то сладостно-ноющими нитями. Смотреть на нее было так приятно, так спокойно, что она почти забывала, где находится. Ни о чем не хотелось думать, хотелось просто сидеть и смотреть, смотреть и чувствовать, как сквозь нее снова и снова проходит этот чистый волшебный перезвон.

Сонно глядя перед собой, она начала расстегивать пиджак, но на третьей пуговице остановилась, зевнула и принялась стаскивать с пальцев кольца. Потом сняла с запястья часы и, держа все в ладони, подошла к тумбочке. Звон колыхающейся подвески ласково оглаживал ее по голове — казалось, та поет ей колыбельную, стараясь, чтобы до самого утра и мысли, и сны ее были такими же волшебными и воздушными.

Тебе пора спать, Аля, маленькой девочке пора спать… Как ни крути, ты все равно маленькая девочка, маленькая взрослая девочка, у которой есть ресторан, у которой сбылась ее главная мечта… но ты все равно маленькая девочка, тебе сейчас самое время быть такой, потому что у тебя жизнь идет в обратную сторону, потому что в пять лет ты стала старухой… Тебе ведь пять было, Аля? Пять?

Алина ссыпала украшения на тумбочку и подошла к окну. Ресторан… А ведь сколько уже времени прошло, как она не вспоминала о своем ресторане?.. Внезапно думать о нем ей показалось очень важным.

На столах лампы под маленькими абажурами…легкий плеск сбегающей в «пруд» воды… черные плитки пола…

Мысли путались… Они должны были быть совсем не такими, в них не было беспокойства, не было восторга долгожданного обладания. Они были тягучими и скучными.

Она облокотилась на подоконник, разглядывая двор. Ее окно располагалось почти над парадной лестнице, и, хотя большая ель слегка заслоняла обзор, Алина могла видеть одного из мокнущих под дождем мраморных львов и дорожку, по которой они сюда пришли, исчезавшую за стеной деревьев. Там, невидимый, стоял их автобус, и она подумала, что ночь под дождем вряд ли пойдет ему на пользу. Бледный свет фонарей заливал двор, но всюду свернулись чуть колыхающиеся от ветра тени, на дорожке их было и вовсе целое скопище, почти сливавшееся с деревьями, и на какое-то мгновение ей почудилось, что одна из этих теней колыхнулась как-то отдельно от остальных, как-то очень уж самостоятельно и осознанно, как это присуще живому существу.

Выпрямившись, она долго, до боли в глазах всматривалась в деревья возле дорожки, но теперь это были деревья, как деревья, и тени жили лишь в такт порывам ветра… но все же был тот момент, когда Алина была почти уверена, что из-за деревьев выглянул и тут же скрылся какой-то человек.

Может, кто-то вышел на улицу? Но она не слышала, чтобы открывали входную дверь. Может, Лешка выбрелтаки из леса… но он не стал бы вести себя так странно. Хозяин? Наблюдает за ворами, проникшими в его дом?

Наибольшей вероятностью было, что ей просто померещилось.

Сходи, проверь.

От этой мысли Алину даже передернуло. Ей и в доме-то находиться было страшновато, а выйти сейчас, одной… Нет, уж нет!

— Показалось, — пробормотала она и резким рывком задернула шторы обеими руками, отчего нервно вздрогнули листья стоявших на подоконнике пышных ухоженных растений.

Да. Это было проще всего.

Алина отвернулась от окна, зябко ежась в непросохшем костюме и стараясь не смотреть на подвеску, снова подошла к тумбочке и задумчиво взглянула на свои часы и кольца, потом выдвинула ящик, чтобы переложить их туда и слабо улыбнулась. Кто бы не подготавливал эту комнату, он явно был со странностями — зачем-то насыпал в ящик цветов. И даже без стеблей — одни головки. Одуванчики… Зачем?

Она взяла один из цветков в руки, и улыбка медленно сползла с ее лица.

Одуванчик был совсем свежим, точно его только что сорвали, — большой, пышный ярко-желтый цветок. Он был насквозь проткнут спичкой, выходившей точно из основания стебля, словно из длинной юбки, и на ее верхушку был надет небольшой одуванчиковый бутон, имитируя женскую головку с прической. Куколка из цветка, какие делали, наверное, очень многие маленькие девочки.

И она тоже.

Аля пошла в садик, когда ей было чуть больше пяти с половиной, а до той поры мать ежедневно отводила ее к бабушке с дедушкой до шести вечера. Они жили в старом тихом районе, в длинном, окруженном акациями, доме, и иногда Але казалось, что родители со всего города приводят сюда детей к их бабушкам и дедушкам — скамеечки во дворе всегда были заняты стариками, а вокруг под их присмотром возились Алины сверстники. С ними было весело, но часто этого казалось мало, потому что кроме двора существовали и другие места — например, пустырь через дорогу, за маленьким гастрономом, где стоял заброшенный полуразрушившийся дом, густо заплетенный ежевикой, где были несколько холмов, по весне покрывавшихся буйной зеленью, где был овраг, в стенках которого кто-то неизвестно когда и неизвестно зачем вырыл неглубокие пещерки, и где было так интересно играть. А еще интересней там казалось потому, что ходить через дорогу было запрещено. Всех их, выпуская на улицу, строго предупреждали: «Через дорогу не ходить — выпорю!» И большинство не ходило никогда. Аля бегала туда регулярно. Иногда удавалось зазвать с собой кого-то из друзей, но большей частью она играла на пустыре одна — чаще всего, в одной из тех самых пещерок, где мастерила кукол из цветов и спичек и строила для них дворцы. Одиночество не мешало играм — как правило, она его просто не замечала. Весной было столько цветов и какие только из них можно было смастерить платья!..

А в пять с половиной она пошла в детский сад — маленькая старая девочка, которой часто снились кошмары, которая не любила играть в куклы и которая всегда очень берегла свою шею…

Но это было очень давно, время насыпалось сверху толстым слоем, воспоминания редки и блеклы и больше похожи на полузабытый плохой сон… и только иногда…

Как сейчас.

Алина уронила куколку в ящик и взяла другую. У этой юбка и голова были сделаны из полураспустившихся одуванчиков, в которых желтое уже сменилось белыми пушками, почти готовыми вылететь. Были здесь куколки и с фиолетовыми юбками из просвирника, и с красными из мака, и с голубыми из васильков… но больше всего было из одуванчиков…

Хрипло выдохнув, она резко захлопнула ящик. В воздух взлетели несколько белых пушинок и медленно стали парить, постепенно снижаясь. Алина смотрела на них, как завороженная, беззвучно шевеля губами. Ее рука потянулась к шее, потом снова схватилась за ручку ящика и очень осторожно выдвинула. Конечно же, цветы никуда не делись.

Она отвернулась и медленно опустилась на кровать, тупо глядя на свои голые колени. Цветочные куклы. Цветочный бал в ящике тумбочки ее комнаты.

Это не твоя комната!

Но я ее выбрала. Она словно была приготовлена для меня. Словно ждала меня. Ведь именно это я сказала остальным. И я не собираюсь отказываться от своих слов.

Ты сумасшедшая. Это просто цветы. Наверное в этой комнате жила какая-нибудь маленькая девочка, и это ее цветы.

Тогда куда делась эта маленькая девочка? Цветы совсем свежие. И нигде поблизости я не видела ни одуванчиков, ни просвирника, не, тем более, мака. Вокруг дома столько красивых цветов — какой резон выискивать какие-то там одуванчики, когда можно делать кукол из роз, гиацинтов и тюльпанов?

Ты ведь не знаешь никого из этих людей, и этот дом может принадлежать кому угодно из них.

Может быть, это даже твой дом?

Алина застонала и обхватила голову руками. В любом случае это совпадение — жуткое совпадение, потому что никто не знал про то, что тогда случилось. Ни единая живая душа, кроме нее самой. Одно дело — как появились здесь эти цветы, и другое — для кого они были предназначены.

Это не твое дело. Не твое дело.

Подвеска кружилась под потолком, хрустально напевая.

А может тебе? Все здесь предназначено для тебя, как и я — ведь ты наша маленькая девочка, да? Наша? Может, хочешь поиграть? Поиграй, а я буду петь для тебя, ведь ты наша маленькая девочка…

Алина вскинула голову и взглянула на подвеску почти с ненавистью. Потом встала и подошла к шкафу. Открыла одну из створок и застыла, прислушиваясь.

Дом не спал, несмотря на поздний час. Где-то едва слышно играли на гитаре, за стеной с грохотом отворили окно. Сверху долетела ругань, кто-то хлопнул дверью, что-то упало на пол. У кого-то на третьем этаже громко играла музыка — странные мистические мотивы.

Кто-нибудь из них нашел здесь еще что-то свое?

Алина решительно вытащила из шкафа упакованный бледно-зеленый халат и разорвала обертку. Если уж кто-то решил сыграть с ними в какую-то игру, то ей церемониться совершенно ни к чему. Горячий душ, халат, постель. Именно в такой последовательности.

Она посмотрела на свои туфли, вздохнула, потом снова начала рыться в шкафу. Ее усилия были вознаграждены довольно быстро — Алина вытащила пару толстых шерстяных носков серого цвета, перекусила скреплявшую их леску и натянула их на ноги. Вполне заменят тапочки.

Прихватив халат, она подошла к двери и некоторое время стояла возле нее, нерешительно положив чуть подрагивающие пальцы на ручку, потом повернула замок и осторожно приоткрыла дверь.

Слабоосвещенный коридор был пуст. Алина вышла закрыв за собой дверь и направилась было в сторону ванной, но тут же резко развернулась — внизу кто-то отпирал входную дверь.

На мгновение она бестолково затопталась на месте, нерешительно поглядывая на закрытые комнаты, потом, так и не стукнув ни в одну из них, побежала к лестнице. Стараясь ступать как можно тише, Алина быстро спустилась вниз и замерла на последней ступеньке.

Лампы в холле горели только на колонне — еще перед тем, как они отправились в гостиную, Олег, манипулируя кнопками пульта, сам отрегулировал свет, оставив в холле несколько включенных светильников «на всякий случай», и сейчас Алина мысленно поблагодарила его. Если бы холл был темным, она бы испугалась гораздо больше, но сейчас возившийся у входной двери человек был ярко освещен и вполне узнаваем.

— Куда ты собрался! — громко спросила она, не скрывая враждебности. Был бы это кто-то другой, то, возможно, ее голос прозвучал бы иначе, но у двери, согнувшись над засовом, стоял человек, бывший одним из первых на подозрении.

Петр, вздрогнув, обернулся, уронив что-то, и это что-то со стуком покатилось по полу.

— Е-мое, чего пугаешь?! Думать же надо! Так недолго и инфаркт поймать!

— Куда ты собрался! — повторила Алина, быстро идя через холл. Петр наклонился и поднял странный предмет, повернул его, глядя на свет — не треснул ли где. Алина увидела, что это была игрушка — стеклянный шар, наполненный какой-то жидкостью, в которой, взметнувшись от сотрясения, бушевала золотая вьюга.

— Куда собрался? Автобус хочу проверить, — от Петра ощутимо пахнуло перегаром — похоже, он таки не удержался и приложился к хозяйской водочке.

— Ночью?

— Вот именно ночью с ним и может случиться какая-нибудь фигня! — в голосе водителя появилось раздражение. — Мало ли, кто здесь может шляться! И вообще, чего я перед тобой отчитываться должен?! Ах, ну да!.. Сливка вас завез, Сливка во всем виноват, он же чеченский террорист и похититель!.. а я, блин, забыл про это! Мне походить по комнатам, разрешения спросить выйти?! Может мне и на толчок сходить разрешения спрашивать?!

— Чего ты психуешь? — Алина пристально взглянула на его лицо, хранившее выражение справедливого негодования, и нервно проехалась зубами по нижней губе. — Нормальный, вполне естественный вопрос… Чего ты так дергаешься?!

Петр, фыркнув, открыл замок и потянул тяжелую дверь на себя. Та с легким скрипом отворилась, впустив в холл дождевые брызги и порыв осеннего ветра, взметнувшего волосы девушки и переброшенный через ее руку халат.

— А, идите вы все… надоели мне до… Че хочу, то и делаю!.. Я за этот автобус в ответе! Я…

Не договорив, он отвернулся и открыл дверь пошире.

— Этот шар… он твой? Или ты нашел его в своей комнате? — вдруг вырвалось у Алины. Петр повернул голову, непонимающе глядя на нее.

— А что? Ну, нашел. А что? Я… я ведь не собираюсь… я его… А что тебе-то?!

— Ты собираешься с его помощью проверять автобус, что ли?

Сливка взглянул на нее с такой свирепостью, что Алина даже невольно сделала шаг назад.

— Тебе че от меня надо, а?! Так взял, для… ну, короче… Да могу и тебе оставить, чтоб не цеплялась! — он поднял руку с шаром, потом крепче сжал пальцы. — Нет, не оставлю. Шла бы ты спать, девочка, достала уже!

— Он что-то для тебя значит?

Лицо Петра внезапно стало очень несчастным. Он резко отвернулся и шагнул за порог.

— Смотри там, поосторожней, мне показалось, я кого-то видела из окна, на дорожке…

Дверь закрылась, слегка стукнув о косяк и отрезав от водителя ее слова. Алина несколько секунд смотрела на нее, потом отвернулась и начала подниматься по лестнице.

Петр врал или просто что-то не договаривал, но очевидным было только одно — ему так же не по себе, как и остальным. Пожалуй, даже страшно. Действительно ли он пошел проверять автобус (и чего там проверять, хотя фиг их разберет, этих водителей!) или это отговорка. Что он хочет делать там в темноте, под дождем? А шар? Как он в него вцепился! Он наверняка что-то…

Алина вдруг вспомнила, как несколько часов назад, еще в автобусе, Петр, запинаясь от волнения, пытался объяснить им, что автобус этот на самом деле вовсе не его.

…барахло это на ветровом не болтается… я этого не люблю!.. у меня только на приборке русалка стояла… русалка в шаре…там вода и в ней блестки… они на ходу все время кружатся вокруг нее… но ее нет…ее нет…

Она даже остановилась на одной из ступенек, потом снова быстро начала подниматься. «Что это значит?! — монотонно стучало у нее в голове. — Что это значит, чтоэтозначит, чтоэтозна…»

Дверь в ванную оказалась заперта, и из-за нее несся шум воды. Алина несколько раз дернула ее, с минуту погуляла от стены к стене, вспоминая несчастное лицо водителя, потом решительно постучала. Из-за двери что-то недовольно буркнули. Алина, прислонившись к стене, подождала еще минуту.

Цветочные куколки в ящике тумбочки… полный ящик цветочных куколок…

Тебе ведь пять было, Аля? Пять?

Достаточно было закричать, Аля. Просто закричать. У тебя ведь был сильный голос. Тебя могли бы услышать… но ты струсила, хотя тебе уже было пять, Аля… и теперь за это ты сполна наша девочка…

Закусив губу, она развернулась и снова постучала.

— Сейчас! — раздраженно ответила дверь евсигнеевским голосом. — Уже иду!

Настроение у Алины испортилось еще больше, и она тоскливо взглянула туда, где за поворотом коридора скрывалась дверь в ее комнату, размышляя — не отступить ли туда, пока бизнесмен не покинет ванную. Пусть Алексей не так давно и расшаркивался перед ней и выставлял себя воплощением любезности и кротости, он не стал от этого более приятен. И пугать ее не перестал.

Где-то дальше по коридору отворилась дверь, и Алина повернула голову и вытянула шею, словно таким образом могла из-за округлой стены увидеть, чья эта комната. В тот же момент щелкнул замок, и из ванной вышел Алексей, сжимая в мокрых руках сложенное полотенце. На его лице блестели капли воды, влажные черные волосы были небрежно откинуты назад.

— Прошу! По-дурацки дом устроили — комнат куча, а ванная только одна. Извините, что заставил вас ждать, — сказал он и улыбнулся. Улыбка была с налетом искусственности, как и приветливо-вежливый голос, словно Евсигнеев пытался за ними что-то спрятать — что-то, чего показывать ей, Алине, было никак нельзя. Говоря, он не смотрел ей в глаза, но украдкой разглядывал ее лицо, и она почувствовала во всем его облике некую старательно скрываемую тревогу, даже испуг, словно его только что застукали на месте преступления.

— Ничего, — пробормотала Алина и проворно скользнула мимо него в ванную. Закрыв дверь и защелкнув замок, она прижалась к двери ухом и несколько секунд вслушивалась в удаляющиеся шаги. Потом вздохнула и направилась к ванной. Наверное, до тех пор, пока не наступит утро, ей во всех, даже в кажущейся совершенно безобидной и пугливой Светлане, будет мерещиться нечто зловещее.

Она подошла к ванне, открыла кран, отрегулировала воду и переключила на душ. Ванная начала заполняться паром, пронизанным колеблющимся зеленовато-голубым светом. Алина быстро разделась, небрежно побросав одежду на стул, и шагнула в ванную.

Поворачиваясь под щекочущими горячими струями, она пыталась ни о чем не думать, но получалось плохо. Алина бы дорого дала, чтобы узнать — нашли ли что-нибудь остальные… и вообще, что они сейчас делают в своих комнатах?

Цветы в ящике стола… для чего они… для кого они… почему они свежие, если в доме никого нет?.. ведь они уже больше четырех часов здесь и никого не видели… за это время цветы должны были завять…

А в доме действительно никого нет?

Или, может, цветы не завяли потому, что здесь в открытом грунте цветут гиацинты?..

Зачем водитель на самом деле пошел на улицу?.. и эта игрушка… эта игрушка…

В дверь постучали — громко, требовательно и настолько уверенно, словно постучавший был здесь хозяином.

— Секундочку! — крикнула Алина, выключила воду и потянула к себе большое махровое полотенце. Вытираясь, она перешагнула через бортик ванной и спустилась по ступенькам. Повесила влажное полотенце на крючок и, надевая халат, подошла к раковине, полочка над которой была уставлена флаконами духов. Вскользь глянув на нее, Алина ухмыльнулась с неожиданной циничностью.

— «Клема», — негромко произнесла она, потом посмотрела на полку более внимательно. Протянула руку и сняла с нее один из флаконов, на котором черными витиеватыми буковками было написано: «Cliema».

Ей захотелось выругаться. Или разбить что-нибудь. Те же духи, например. С размаху об стену. Или об лампу, что еще лучше. Наверное, она бы так и сделала, если бы ее взгляд не упал на раковину.

На голубом фаянсе еще блестели прозрачные капельки воды, а на самом верху раковины, в ложбинке возле обвода, как живые, свернулись две совсем другие капельки густого красного цвета, похожие на свежую эмаль.

Она поставила духи на место и схватила со столика упаковку ватных палочек. Открыла ее, достала одну и осторожно дотронулась до одной из капелек, и по вате поползло вверх ярко-красное. Алина покрутила палочку перед глазами, разглядывая так и этак.

Дверь вздрогнула от сильного, злого удара.

— Ты там что — утонула?! — прокричал голос Рощиной. Алина повернула голову и посмотрела на дверь сужеными глазами. Так-так, их высочество снова решила посетить свою ванную?

— Я же сказала — сейчас! — процедила она сквозь зубы. — Оставь дверь в покое!

Снова взглянула на палочку, потом осторожно понюхала пропитанную красным вату. Та ничем особым не пахла. Но, скорее всего, кровь. И что удивительного — у Евсигнеева ссадина на лбу, промывал, наверное. Лицо же у него было мокрое…

А вот на ссадине подсохшая корка, уже потемневшая — ведь если кровь, то хотя бы часть этой корки должны были содрать? Разве нет?

А может он еще где-то поранился? Аля, шла бы ты спать, пока совсем умом не поехала!

Алина швырнула палочку в ведерко, открыла кран и плеснула водой на капли, которые тотчас же тонкими ярко-алыми ниточками стекли в сливное отверстие.

Открывая дверь, она уже приготовилась к стычке с Мариной, но коридор оказался пустым. Алина недоуменно покрутила головой по сторонам, потом прошла вперед по коридору и почти сразу увидела Рощину — как раз в тот момент, когда она шагнула в комнату Виталия — так стремительно, что Алине показалось, будто Марину рывком вдернула в комнату некая невидимая сила. Дверь за ней захлопнулась, спустя секунду щелкнул замок, а еще спустя секунду из-за двери донеслись весьма характерные звуки. Алина, порозовев, отвернулась и быстро пошла прочь.

«Ничего себе! — ошеломленно-раздраженно крутилось у нее в голове. — Быстро, однако! Конечно, этого следовало ожидать… Вот козел!..»

К тому моменту, когда Алина закрыла дверь своей комнаты, все непонятки как-то сами собой отступили на второй план, выпустив на первый глухую, какую-то оскорбленную и совершенно непонятную злость. Она держала цепко и не отпускала ее до тех пор, пока Алина не выдвинула снова ящик тумбочки — на этот раз до конца, и не вытащила из груды пронзенных спичками цветов предмет, который не заметила раньше.

После этого она еще почти час сидела, тупо глядя на до конца выдвинутый ящик. Ее правая ладонь нервно скользила по шее взад и вперед, до красноты растирая тонкую кожу, а подвеска продолжала напевать свой мотив, и серебристая музыка была тоскливой и холодной, как бьющие в оконное стекло дождевые капли.

* * *

Где-то неподалеку хрустнула ветка, и он, очнувшись, испуганно вскинул голову. Глянул в лобовое стекло, потом в боковое, затем включил фары. На дорогу легли два бледных круга света, и некоторое время Петр очень внимательно смотрел на колыхающуюся серебристую занавесь дождевых капель перед автобусом. Потом оглядел лишь слегка осветившиеся заросли с обеих сторон дороги. Там, куда проникал свет, были только мокрые стволы деревьев, в глубине же леса свернулась непроглядная тьма, но она казалась неподвижной. Водитель хмыкнул, потом взглянул на часы и удивленно вздернул светлые брови. Он просидел в автобусе черт знает сколько и даже не заметил, как прошло время.

Петр взглянул на приборную доску, где стоял шар с русалкой, протянул руку и встряхнул его. В шаре закружилась золотая метель. Он удовлетворенно кивнул и встал, держа игрушку в руке. Оглянулся на пустой темный салон, потом прошелся по нему, проверяя, тщательно ли закрыты форточки, после чего вернулся к своему месту и хмуро взглянул на висящие перед ветровым стеклом цветные игрушки. Щелкнул по одной из них, негромко сказав:

— Пам!

Резиновая обезьянка закачалась, вращаясь вокруг своей оси. Петр скривился и отвернулся от нее, внезапно ощутив в груди странную пустоту. Все было неправильно, все было как-то очень неправильно, как-то не так… словно его провели, но он не мог понять, в чем именно. И пассажиры… нужно было думать о пассажирах — о каждом в отдельности, сейчас это показалось очень важным, потому что на самом…

Все исчезло.

Петр неуверенно улыбнулся и потер грудь под тонким влажным свитером, потом застегнул «молнию» куртки. Он устал. Да, наверное, все это потому, что он устал. В конце концов, он всего лишь шофер. Он не обязан что-то выяснять. И он не обязан брать на себя столько ответственности. Он отвечал за автобус, но тот автобус исчез. Он отвечал за людей, но только пока они были в автобусе. Теперь они из него вышли и, следовательно, сами по себе, а он — сам по себе. Они больше не пассажиры. И они ничем не лучше его.

Петр резко отвернулся от руля. Господи, да что он делает в этом кошмарном автобусе. Он проверил его, он убедился, что это действительно его автобус, а теперь он пойдет и ляжет спать! Хватит с него на сегодня!

Сливка закурил, потом спустился по ступенькам, закрыл за собой дверь и, прищурившись, посмотрел сквозь дождь на особняк, пряча папиросу под согнутыми пальцами — туда, где на втором и третьем этажах ярко горели несколько окон — кто-то, несмотря на глубокую ночь, тоже не спал. На этот раз ему показалось, что особняк находится гораздо дальше, чем раньше, словно пока Петр сидел в автобусе, дом неслышно отступил подальше к лесу. Он не сразу сообразил, в чем дело, и только, когда сделала несколько шагов, понял.

Кто-то выключил все фонари.

Где-то рядом раздался едва слышный шелест, почти заглушенный стуком капель, словно кто-то раздвинул мокрые ветки. Петр испуганно оглянулся, крепко сжав шар в мокрых пальцах, но ничего не увидел и быстро зашагал к дому.

* * *

Она резко села на кровати, судорожно прижимая к груди одеяло и широко раскрытыми глазами глядя в темноту. Дыхание с сухим свистом вырывалось из легких короткими, болезненными толчками, тело била крупная дрожь, белье прилипло к коже, мгновенно покрывшейся испариной.

Ее рука бестолково запрыгала по стене, ища выключатель бра и не находя его. На мгновение мелькнула испуганная мысль, что он вообще пропал — что-то в этом доме появляется, а что-то исчезает… но тут ее палец нашарил невидимую кнопку и ткнул в нее, с легким треском сломав ноготь. Неяркий свет обнажил комнату, на полу которой кружились тени от беспрерывно вращающейся подвески.

Алина негромко всхлипнула, обхватив руками себя вместе с одеялом, потом обтерла ладонью мокрое лицо и задышала немного ровнее.

Это был сон, даже не сон, а мгновение сна, наполненное не видениями, а болью — такой сильной, словно чья-то рука в железной перчатке сжала ее сердце и раздавила его, и такой реальной, что ей показалось, что она умирает. Но, несмотря ни на что, это был всего лишь сон.

Она подождала немного, сидя на кровати очень прямо. Боль не возвращалась. Да и не могла вернуться, если это был сон. Она ведь здоровая женщина, отнюдь не сердечница. Это был сон.

Алина отбросила одеяло и подтянула ноги к груди. Ее взгляд упал на часы, показывавшие начало третьего. До утра оставалось всего лишь несколько часов, но этого вполне хватит, чтобы поспать.

Вместо того, чтобы выключить свет и нырнуть обратно под одеяло, она слезла с кровати и подошла к зашторенному окну. Недавний сон уже начинал казаться далеким, как и страх, их сменила тревога, непонятная, смутная и тягостная — то ли случилось что-то, то ли случится, то ли случается сейчас… Алина тряхнула разлохматившейся головой, пальцами раздвинула шторы и глянула в щелку. Единственное, что она увидела, были барабанящие по стеклу капли и смутные очертания ели возле дома. Фонари, раньше заливавшие двор размытым призрачным светом, были выключены.

Нахмурившись, Алина отвернулась от окна и задумчиво посмотрела на дверь. Подошла к тумбочке и выдвинула ящик. Ни жуткий предмет, ни цветы никуда не пропали, но уже в полном соответствии с законами природы начали вянуть, и когда она дернула ящик, из него выпорхнуло целое облако белых пушинок и слегка пахнуло залежавшимися лепестками. Она снова взглянула на дверь, запустив пальцы в рыжие кудри, потом решительно сдернула со стула халат и, надевая его, подошла и повернула замок. Потом осторожно отворила дверь и выглянула в полутемный коридор. И сразу же увидела Виталия — он в одних трусах стоял неподалеку, глядя куда-то в пространство и потирая ладонью голую грудь. Отчего-то Алине показалось, что он остановился внезапно, и даже в полумраке было видно, какое белое у него лицо.

— Почему не спите? — негромко спросил он, не повернув головы.

— А вы? — Алина вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. — Вам плохо?

— Нет, отчего же, хорошо, — Виталий опустил руку. Его кожа снова приобрела нормальный цвет. — Хорошо и даже очень.

— Ну, еще бы?! — Алина невольно усмехнулась, кутаясь в халат. — Если так затейливо проводить время…

— Вы не только подслушиваете, но и подглядываете? — осведомился он не менее иронично.

— Было бы за кем. Случайно увидела, — она повернулась, глядя туда, где закруглялся коридор, уводя к лестнице.

— Да ну? Моя комната находится очень далеко и от вашей, и от ванной. Что вы там делали? Совершали ночной моцион?

Алина раздраженно скривила губы — ей было не до пререканий.

— Думайте, что хотите! Не знаете — Петр вернулся?

Виталий резко повернулся к ней.

— А он выходил?

— Да, в начале первого, — Алина едва удержалась от еще одного язвительного замечания. — Он сказал, что хочет проверить автобус. Он показался мне немного странным…

— И вы мне не сказали!

— Простите, я забыла, что вы здесь главный.

Виталий открыл рот и тут же закрыл его. Только хмыкнул.

— Может, и надо было, но… и вы были заняты, и мне не хотелось панику наводить. Думаете, он пошел пошептаться со сподвижниками? Кстати, это, наверное, он фонари вокруг дома выключил.

— Фонари выключены?!

Виталий тут же пожалел о вырвавшихся словах — на губах Алины появилась ухмылка такой концентрированной ехидности, какой при разумной экономии хватило бы на год использования.

— Ладно. Знаешь, где его комната?

Алина кивнула, отбрасывая с глаз медные пряди.

— Сходи, посмотри — там ли он. А я спущусь, проверю дверь и включу фонари.

— Только смотри — вдруг там засада, — почти серьезно предупредила она, тоже поменяв местоимения. Ей тут же вспомнилась мелькнувшая в зарослях тень… да нет, вероятно, померещилось.

— Так я ее сразу увижу — по зонтикам, — отозвался Виталий и проворно метнулся по направлению к своей комнате. Передвигался он бесшумно и так стремительно, что Алина едва успела уловить его движения — казалось, он только что стоял тут и вдруг таинственным образом исчез. Почти сразу же за поворотом открылась дверь его комнаты.

Интересно, Марина там или уже ушла?

Это нездоровый интерес, Суханова. Так что катись наверх выполнять приказание! А вдруг водитель с топором выскочит? Или с гаечным ключом? Он нервный. Может, пойти в зал и прихватить что-нибудь из коллекции. Тот же моргенштерн, например, если поднимешь. Такая утренняя звезда если взойдет над чьей-нибудь головой, так…

Конечно, ты можешь взять и то, что лежит в ящике твоей тумбочки. Ты ведь знаешь, как с этим обращаются?

Это не тот же самый! Это ошибка! Этого быть не может!

Тебе ведь пять было?..

Так, ладонь прочь от шеи, лицо побезмятежней… ты идешь выполнять реальные действия… а не размышлять, что да почему и откуда взялось!..

Поднявшись до середины лестничного пролета, Алина застыла, изумленная увиденным. На площадке третьего этажа, возле стены, стоял Жора, чья одежда так же, как и у Виталия, не отличалась разнообразием, отчего он теперь выглядел еще более внушительным — огромный, загорелый, с мощными буграми мускулов, с крепким торсом, который, наверное, мог бы без особого ущерба для себя выдержать удар джиповского бампера. Вершинин походил на скульптуру молодого Геракла, в процессе подвигов пристрастившегося к табаку и живописи, поскольку в пальцах его одной руки торчала дымящаяся сигарета, а в пальцах другой был зажат какой-то слегка помятый рисунок. Жора переводил взгляд с этого рисунка на висевшую перед ним на стене фэнтезийную картину, которых, как успела заметить Алина, в доме было довольно много. Выражение лица Жоры было растерянным и свирепым. Появления Алины он даже не заметил.

— Что ты делаешь? — поинтересовалась она, поднимаясь на площадку. Жора неприветливо покосился на нее.

— Господи, ты здесь откуда?! Впрочем… — он отвернулся. Судя по всему, вопрос он задал машинально и ответ был ему неинтересен.

— А не поздновато ли для…

— Черт подери! — неожиданно рявкнул Жора и дернул головой, отчего его длинные, стянутые в хвост волосы слегка колыхнулись. — Неужели в таком большом доме человек даже ночью не может побыть в гордом одиночестве?!

Алина, пожав плечами, осторожно обошла его и пошла по коридору. Она не стала возмущаться, а уж тем более скандалить. Наверное, мало кто захотел бы скандалить, находясь от Вершинина в непосредственной близости.

Да чего он так злобствует из-за этих картин? Что они для него?

Она помнила, что дверь в комнату водителя была второй от лестницы. Запомнить это было несложно, поскольку его соседями были Ольга и Алексей, которые, размещаясь в своих комнатах, успели сцепиться и втянуть в свою свару и Петра, почти сразу же ставшего третьей стороной, чье участие заключалось в изрекании разнообразных и красочных пожеланий и высказываний в адрес двух других сторон.

Алина постучала, но ответа не получила. Решив, что Петр, возможно, спит (представляешь, ночью — и спит — до чего ж удивительно!), она постучала снова — на этот раз громче. От последнего удара дверь вдруг податливо качнулась внутрь, и Алина, от неожиданности потеряв равновесие, чуть не ввалилась в комнату.

Здесь было темно. Она несколько секунд послушала тишину, потом нашарила на стене выключатель и решительно нажала, прищурившись навстречу вспыхнувшему свету.

В комнате сильно пахло холодным табачным дымом. Застеленная кровать была лишь чуть-чуть смята, и в целом комната бы выглядела совершенно нежилой, если бы не придвинутый к кровати низкий столик, на котором стояли стакан, на две трети пустая бутылка водки и пепельница с несколькими окурками.

Похоже, что, выйдя отсюда в начале первого, Петр так и не возвращался. Может, заснул в автобусе спьяну, если эти две трети бутылки сам употребил, а не в компании того же, например, Кривцова?

Или сидит в кустах и совещается со сподвижниками.

Чего-то не очень он похож на человека, у которого могут быть такие сподвижники. Если он и способен на что-то криминальное, то так — стянуть по мелочи…

Психолог ты хренов!..

Алина погасила свет, вышла из комнаты и некоторое время стояла в коридоре, задумчиво глядя на двери соседних комнат, на порогах которых лежали узкие полоски света — и там и там не спали. Кто хуже?

В конце концов, она постучала в дверь комнаты Алексея, но и там ей не ответили. Она осторожно приоткрыла дверь. В пустой комнате царил кавардак — шкаф распахнут, покрывало косо свисает с разворошенной кровати, на подушке брошен сотовый телефон, возле кроватной ножки — скомканное полотенце, одеяло валяется на полу, тут же разбросаны какие-то безделушки, словно их одним махом смели с тумбочки, одежда кое-как свалена на пол. На драку не похоже, скорее всего, нынче ночью у бизнесмена было очень плохое настроение.

Только где он сам?

Алина развернулась, вышла и уже без всяких церемоний и раздумий толкнула дверь в комнату Ольги. Та тоже была пуста. Разобранная кровать лишь слегка смята, и кажется что с нее встали очень давно, одна из створок шкафа открыта, на спинке стула висит темно-красное Ольгино платье, возле журнального столика валяется пустая бутылка вина, в воздухе стоит табачный и едва уловимый винный запах… и какой-то еще, наводящий на мысли о почти забытых уроках химии. Алина подошла к журнальному столику, подняла бутылку и, прочтя название, криво ухмыльнулась, потом рассеянно скользнула взглядом по круглой столешнице. В одном месте полировка почернела и пошла пузырями, словно от ожога. Стоявший рядом стул был перевернут, словно кто-то вскочил с него в очень большой спешке.

Алина выбежала из комнаты, всполошенно обмахнула взглядом в обе стороны пустой коридор, быстро дошла до следующей комнаты и распахнула дверь. Ее взгляд сразу же упал на компьютер, стоявший на угловом столе, и, вздохнув с некоторой долей облегчения, Алина дверь закрыла — в комнате с компьютером жил Жора, а где он находился, ей было известно. А вот кто разместился в остальных комнатах? Вместе с ней на втором этаже остановились Виталий, Марина и Борис… значит тут еще должны быть комнаты Кристины, Олега и Светы.

Дверь следующей комнаты оказалась чуть приоткрыта. Алина заглянула в щель, но дальше открывать дверь не стала — и так было видно, что комната пуста, а черная кепка, надетая на один из набалдашников кровати, указывала на Кривцова, который так же, как и обитатели предыдущих комнат, испарился неведомо куда.

— И что это мы делаем?!

Вздрогнув от неожиданности, она дернулась, несильно стукнувшись виском о косяк, обернулась и, увидев того, кто задал вопрос, ойкнула и снова дернулась, снова стукнувшись — на этот раз спиной об дверь, отчего та захлопнулась.

— Так что это мы делаем? — повторил Олег. В его голосе не было ни подозрительности, ни справедливого негодования человека, в комнату которого пытаются влезть без его разрешения — только простодушный, почти детский интерес.

— А вы что делаем? — в свою очередь спросила Алина, считая что в данной ситуации имеет больше прав на такой вопрос.

Если бы не добродушное выражение лица и смеющийся, чуть затуманенный то ли сном, то ли какими-то размышлениями взгляд карих глаз, Олег бы сейчас имел довольно угрожающий вид. За кожаным ремнем джинсов были рассованы квилон, несколько кинжалов в ножнах и дага, за плечом болталась, сверкая золотой насечкой, азербайджанская сабля. В левой руке он держал роскошный каратати, а в правой тащил полутораручный меч, оперев его для удобства клинком на плечо.

— Мы идем спать, — Олег опустил меч — очень осторожно, но тот стукнултаки об пол. — И кому другому мы бы сказали много нехороших слов по поводу подглядывания в чужую комнату без разрешения хозяина, но вам мы можем лишь смущенно улыбнуться и проследовать своим курсом.

— Извини… я просто проверяла… Олег, все куда-то делись… на этом этаже. Никого нет в своей комнате…

— Ну, вот я сейчас буду в своей комнате, — утешительно сообщил Кривцов и сделал попытку снова водрузить меч на плечо, отчего чуть его не уронил. — Если хочешь, то и ты можешь быть в моей комнате. Могу даже прочесть тебе познавательную лекцию. Вот, например, этот кинжал, слева, — Олег шевельнул локтем в нужную сторону, — европейский, века, по-моему, шестнадцатого, его называли «ушастый кинжал» и он…

— Ты собрался на войну? — перебила его Алина, немало изумленная и видом Олега, и равнодушием, с каким он отнесся к пропаже остальных. Кривцов чуть поморщился.

— Да нет, просто хотел оружие поизучать… спокойно. Я верну, не беспокойся.

— А на месте нельзя было изучить?

Олег снова поморщился, но на этот раз так, словно откусил от чего-то гнилого.

— Да ну, там ювелир сидит — с таким видом, будто его месяц в уксусе вымачивали. Какое там изучение!..

— Борис?

— Ну да, — Олег бочком пробирался мимо нее к двери своей комнаты. — Сидит там, как…

— А больше ты никого не видел?

Олег пожал плечами, вернее попытался это сделать.

— Ну, меня никто не окликал, во всяком случае. Да я и ювелира бы не заметил, если б о его ногу не споткнулся. В зале всего одна лампочка и горит.

Он ногой открыл дверь, вошел, аккуратно ссыпал оружие на кровать и вернулся обратно к двери.

— А… Жорку видел возле лестницы. А в чем дело-то.

— Да водитель пару часов назад вышел автобус проверить, и, похоже, до сих пор не вернулся.

Олег расплылся в добродушной улыбке.

— Не удивительно, он же водитель… небось, и бутылочку с собой туда прихватил, — он прижал руку к сердцу. — Аля, все это не удивительно, в этом чертовом доме никто не может заснуть, вот и разбрелись все кто куда.

Он толкнул дверь, но Алина успела всунуть ногу между створкой двери и косяком.

— Ого, Аля, ну не так же открове…

— Разве не ты говорил мне о наблюдательности?!

— О наблюдательности, но не о панике.

— Но вы же все недавно слушали то, что я говорила! Анализировали и слушали! И ты слушал!

— Слушал. И буду слушать. Но не сейчас… я же уже сказал тебе… Аля, мне чертовски нравится твоя нога, но я хочу закрыть дверь!

— Ты нашел в своей комнате что-то знакомое?

Глаза Олега внезапно потемнели, а лицо окаменело, став совершенно незнакомым.

— Убери ногу! — произнес он свистящим злым шепотом.

Алина отскочила назад, и дверь хлопнула перед ее лицом.

Реакция была красноречивей слов. Он тоже что-то нашел, и это явно не хорошие воспоминания.

Ты тоже нашел свой старый грех? А сколько тебе было лет?..

Паника…

Зачем она, дура, спросила? А вдруг он захочет узнать, что же нашла она? И с чем это связано? Она ведь не может об этом рассказать — и не скажет… никто этого не знает.

Стучать в комнату Светы она не стала — просто зло пихнула дверь ногой. Светлана не возразила по причине отсутствия. В комнате действительно было много света и розовые обои с золотыми птицами. Сумка Бережной стояла в углу, на стуле висела аккуратно сложенная одежда, на журнальном столике валялся пустой пакетик из-под жареной картошки. Застеленная кровать была идеально гладкой, на нее даже не присаживались.

Последняя жилая комната — Кристины — тоже оказалась пустой. В ней витал смешанный и густой запах благовоний, жженых свечей и каких-то трав. Везде валялись, раскатившись, дешевые безделушки, едва слышно жужжал диск в музыкальном центре, но звук был выключен. Вокруг кровати на полу каким-то коричнево-зеленым порошком был очерчен круг. Алина пожала плечами. Это как раз было не очень удивительно — Кристина, похоже, малость повернута на этом деле. Удивительно, где сама Кристина, а вот это…

А может она настолько повернута, что сама все это и организовала? Люди, порой, сходят с ума весьма оригинально…

Алина проверила балкон, тоже оказавшийся пустым, и быстро вышла из комнаты. Направилась было в сторону лестницы, но тут же остановилась и повернула голову.

Единственным помещением на третьем этаже, куда она не заглянула, была тренажерная комната, находившаяся за округлым поворотом, и приглушенные монотонные механические звуки долетели именно оттуда.

Она быстро пошла вперед, и по мере ее приближения звук нарастал, к нему прибавился механический лязг и чье-то хриплое дыхание. В тренажерной явно кто-то занимался, невзирая на глубокую ночь, — и чем это изумительней Олега, с бряцаньем волокущего в свою комнату груду холодного оружия?

Дверь была плотно закрыта. Алина, наклонившись, несколько секунд слушала, чувствуя себя при этом ужасно глупо. Что она здесь делает? В конце концов, ей нужно было всего лишь проверить комнату Петра. Она это сделала, а остальным пусть занимается Виталий, с самого начала возложивший на себя обязанности главнокомандующего! Ну разбрелись все — ну и что?! Она, между прочим, тоже сейчас не в своей комнате. Может, и в нее сейчас кто-нибудь заглядывает и, поводя очами, бормочет: «А Алины-то здесь нет, это очень подозрительно, может, в ней-то все и дело?» Лучше вернуться к себе, лежать на кровати и слушать, как…

Алина мотнула головой, стиснула зубы и осторожно приоткрыла дверь, возблагодарив того, кто ее ставил, — петли не скрипнули.

Евсигнеев сидел на тренажере в дальнем углу затылком к двери, методично сводя и разводя руки, громко вдыхая и выдыхая. Его спина блестела от пота, под мокрой кожей ритмично перекатывались мускулы.

Алина подалась назад, и в тот же момент Алексей резко замер. Поняв, что это означает, она метнулась прочь — как раз тогда, когда голова Евсигнеева уже поворачивалась к двери.

Скользнув за поворот, Алина услышала, как Алексей вышел в коридор и его негромкий голос произнес:

— Кто тут шляется?!..

Ее взгляд упал на дверь в комнату Кристины. Она открыла ее и беззвучно закрыла за собой. Погасила свет и прижалась к стене за дверью, бесшумно дыша в удушливой от благовоний темноте.

Шаги приблизились, потом затихли неподалеку от двери. Алина услышала, как Алексей озадаченно хмыкнул, прошел чуть подальше, потом остановился, и негромко, почти шепотом произнес:

— Лешка?..

В голосе были странная отчаянная надежда и страх, словно Алексей с нетерпением ждал отклика, собираясь, услышав его, тут же убежать и запереться покрепче. Наступило молчание, потом Алексей уже прежним своим резким и раздраженным голосом буркнул:

— Узнаю — матку выверну!

Громко хлопнула дверь тренажерной. Алина вздрогнула, зажмурившись, потом осторожно открыла свою дверь и выглянула в пустой коридор. Потом вышла из комнаты, тихо притворила дверь и мелкими шажками побежала по коридору.

Почему Евсигнеев позвал мальчишку? Почему именно его? Он не похож на человека, беспокоящегося за чью-то жизнь, но почему же казалось, что он действительно надеялся, что это был именно Лешка?

А тренажеры среди ночи?

Господи, сумасшедший дом!

Жора так и стоял на лестничной площадке. Теперь он изучал висевшую на стене картину, чуть ли не уткнувшись в нее носом. Алина осторожно обошла его и побежала вниз по лестнице. С размаху проскочив второй этаж и уже перепрыгнув через ступеньку лестницы, спускающейся к первому, она резко развернулась на одной ноге, взмахнув полами халата, и метнулась в коридор. Добежав до двери ванной, она ударила в нее кулаком и громко сказала в щель:

— Марина!

— Что надо?! — после короткого молчания зло ответил голос Рощиной сквозь шум воды. Алина покачала головой и тихо произнесла:

— Ничего. Теперь ничего.

Паника. Ничего значительного. Просто никто не может уснуть в этот проклятом доме.

Куда ты уйдешь от вещи, окатившей тебя плохими воспоминаниями? Туда, где эти воспоминания можно смыть воспоминаниями хорошими. Или где просто очень приятно, где ожила какая-то твоя мечта — пусть это тоже всего лишь вещь… Как долго после того, как открыла ящик до конца, ты наблюдала, как кружатся стеклянные цветы, слушала, как они поют?..

Нет, это бред, почему ты решила, что другие тоже что-то нашли? Бред, бредбредбред… Иди спать!

Дверь гостиной оказалась заперта, хотя света за ней не было. Удивленная Алина прижала к ней ухо, но ничего не услышала. Тогда она негромко постучала, и почти сразу же за дверью раздался легкий щелчок, а потом приближающиеся шаги. Дверь распахнулась, и в полуосвещенный коридор выглянула Ольга — растрепанная, с диковатым огоньком в глазах и странно сытой, медленно исчезающей с влажных губ улыбкой. Одной рукой она придерживала на груди распахивающийся халат с болтающимся поясом.

— Что на этот раз? — неприветливо спросила она, убирая с глаз волосы. От нее слегка пахло вином. — Новая теория?

— Водитель сюда не заходил?

Брови-усики Харченко встали почти вертикально.

— А за каким х… нет, не заходил. А в чем дело?

— Два часа назад он пошел проверить автобус и, похоже, еще не вернулся. Я немного беспокоюсь. Виталий пошел на улицу, а я смотрю здесь, но пока его не видела. У себя в комнате его нет.

Ольга прикусила губу и посмотрела на Алину с неожиданной задумчивостью.

— Сейчас, — сказала она и скользнула в гостиную, прикрыв за собой дверь. Из-за нее донесся какой-то шорох. Рука Алины потянулась было к ручке, но дверь тут же распахнулась, и Ольга вышла в коридор, пальцами заправляя растрепанные волосы за уши. Теперь пояс ее халата был тщательно завязан. Закрывать за собой дверь она не стала.

— Этот урод мне с самого начала не нравился! Завез нас неизвестно куда, а теперь, значит, автобус по ночам проверяет! Как же!..

— Подожди! — опешила Алина, идя рядом с ней. — Почему сразу такие выводы?! Может с ним что-то случилось.

— Это с нами что-то случилось, а с ним, можешь быть спокойна, все в порядке, — Ольга подозрительно покосилась на нее. — А ты что же, все это время сидела его ждала?!

— Да нет. Кошмар приснился, вышла проветриться и проверить заодно. А его так и нет. А ты что делала в гостиной?

— Кино смотрела, — Ольга сделала паузу, а когда снова заговорила, ее голос показался Алине слегка надтреснутым, но она не обратила на это внимания, глядя за скользящие мимо перила вниз, на освещенную лестницу — в холле включили свет. — Там актриса одна, Татьяна Дердюк… Слыхала?

— Нет, — рассеянно ответила Алина, кутаясь в халат.

— А ты, случайно, к модельному бизнесу отношения не имеешь?

— Я?! — Алина фыркнула — не без нотки презрения. — Бог миловал!.. А по-чему ты спрашиваешь?

— Да так, — Ольга слегка расслабилась, постукивая ногтями по перилам в такт шагам. — Да, ну и движуха здесь ночью! Клоун этот, Кривцов совсем недавно заходил, из залы груду железок уволок, псих! Похоже, он на них совсем повернутый — меня даже не заметил. А ювелир в зале заперся — давно уже. Пришел сам не свой и заперся. Олег чуть дверь не вынес, пока тот ему не открыл. Похоже, сегодня никто не спит.

— Да, — отозвалась Алина упавшим голосом, — похоже.

На этот раз холл заливал яркий свет. Они остановились неподалеку от колонны, настороженно оглядываясь, и в тот же момент входная дверь распахнулась, и в холл вместе с брызгами и ветром ворвался Виталий. Он запер за собой дверь, после чего стащил с себя мокрую куртку, надетую прямо на голое тело, и швырнул ее на вешалку. С куртки тут же интенсивно потекло — прямо на сверкающий паркет, но Виталий, не обращая на это внимания, вытер ладонью мокрое лицо, увидел две безмолвные и испуганные фигуры, застывшие возле колонны и подошел к ним, постукивая себя по бедру выключенным фонариком. Серебряная цепь на его голой груди сейчас сверкала особенно ярко.

— А, пополнение. Еще одна неспящая, — поприветствовал он Ольгу и перевел вопросительный взгляд на Алину. — Ну что, проверила этаж?

— Да, его там нет. И на втором тоже. Посмотреть здесь?

— А ты еще не посмотрела?! — Виталий удивленно вздернул брови, и брови Алины тоже взметнулись вверх, но возмущенно.

— Я что — метеор?!

— Ясно, девочки заболтались… Короче, входная дверь была незаперта, мокрых следов в коридоре я не видел. В автобусе пусто, вокруг дома тоже никого. Ты не заметила, когда Петр выходил, фонари были выключены?

— Включены. Наверное, он их выключил позже, если вернулся в дом. Если нет следов, значит он вернулся давно.

— Он или кто-то другой.

— А может они сами? — Ольга посмотрела в сторону кухни. — Какое-нибудь реле или фотоэлемент.

Виталий покачал головой.

— Их отключили из подвала — я проверил. Кстати, в автобусе с нескольких кресел пропали чехлы.

— Чехлы? — переспросила Алина. Ольга хмыкнула и направилась туда, где на крючке, среди прочих, висел ее френч. Виталий кивнул.

— Да, кто-то снял чехлы с пяти кресел. Наверное, Петр, но зачем…

Говоря, он, сдвинув брови, пристально разглядывал Алину, скользя взглядом по полам ее халата, и этот взгляд показался ей таким странным, что она сделала шаг назад и спросила:

— Ты чего?

— Да нет, ничего, — Виталий дернул головой. — Показалось. А она…

— А водила с зонтиком на улицу выходил? — крикнула Ольга от вешалки.

— Нет, — сказала Алина, подходя к ней. Ольга небрежным жестом указала ей на зонт Марины. Он все так же стоял раскрытый, каким его оставила хозяйка, но на прозрачном куполе блестели капли воды, и на паркете, куда упирались спицы, уже образовалось несколько лужиц.

— Значит, он за ним вернулся, — задумчиво произнесла Ольга.

— Это нелепо. Он бы взял его сразу, — заметил Виталий, разглядывая висящие пальто и куртки, потом протянул руку и начал ощупывать каждую по очереди. На пальто Алины его пальцы почти неуловимо задержались, потом перескочили на следующее.

— Мне показалось, что он был не в том настроении, чтобы возвращаться, — сказала Алина, наблюдая за его действиями. — Одежда и так не успела высохнуть, зачем ты…

— Чей это плащ? — резко, почти грубо перебил ее Виталий, дергая за рукав темно-серого плаща, висевшего посередине. Ольга прищурилась.

— По-моему, этого дебила, Евсигнеева.

— Он насквозь свежемокрый.

Алина пощупала ткань плаща и убедилась, что Виталий прав.

— Значит, он тоже выходил на улицу. Получается, совсем недавно. Но я только что видела его в тренажерной, — она задумалась. Волосы Алексея казались влажными, но они могли быть влажными и от пота. — Мне показалось, он там уже давно.

— В его плаще мог выходить кто-то другой…

Все трое резко развернулись в сторону лестницы, навстречу раздавшимся шагам. Алине бы очень хотелось, чтобы это оказался Петр, но по лестнице спускался Жора. Его наряд не изменился, но рисунка в руках уже не было. Ольга скользнула по его торсу таким откровенно оценивающимся взглядом, что Вершинин слегка поежился.

— Что, опять всеобщее собрание?! — громко вопросил он еще со ступенек. — Слушайте, ну вы просто неугомонные! Аля, твоя небось затея?! А я думаю — чего ты по ступенькам носишься вверх-вниз!

— Да всего-то один раз… — возмутилась Алина, но Виталий махнул на нее рукой, останавливая и к чему-то прислушиваясь, потом развернулся и быстрыми шагами направился в сторону бассейна. Все, не сговариваясь, двинулись следом, даже Жора, которого на ходу быстро ввели в курс дела.

— И что с того? — искренне изумился тот. — Здесь же, по-моему, вообще сегодня никто не спит, все шляются туда-сюда, словно в полдень на привозе. Кто-то еще захотел погулять…

— Погода в самый раз! — ехидно произнесла Алина, потом вытянула шею, глядя в конец коридора, на приоткрытую дверь подвала.

— Во всяком случае, я в бизнесменский плащ бы не влез.

— Это уж точно, — голос Ольги был похож на кипящий мед. Жора снова поежился, покосившись на Харченко. Отчего-то рядом с ней он сейчас чувствовал себя совращаемой малолеткой, хотя, конечно, был совсем не против совращения.

Виталий распахнул дверь, ведшую в «бассейную» и они сразу же увидели пропавшего водителя. Петр преспокойно стоял у бортика, вытирая полотенцем мокрые волосы, и вид имел довольно безмятежный — ни следа той нервозности и испуганности, которые Алина заметила в нем два часа назад, словно прогулка к автобусу совершенно его успокоила. Вода в бассейне еще колыхалась — очевидно, Петр только что из него вылез. В полуметре от водителя стоял один из легких пластмассовых стульев, на котором была свалена его одежда в совершенно невыразимом беспорядке, больше похожая на единый тугой ком, чем на отдельные вещи. Жора ухмыльнулся — точно также обращался со своей одеждой и его брат, ныне (и, наверное, слава богу!) покойный…

Жора напрягся — у него вдруг возникло странное ощущение искусственности, нереальности — оно исчезло почти мгновенно, и Вершинин так и не понял, в связи с чем оно появилось. В его сознание ворвался голос Петра, и он вскинул глаза — водитель и Виталий уже препирались.

— … уже говорил, что я ни перед кем не обязан отчитываться! Я что — в тюрьме?! Выйти не могу?! Помешал я вам чем-то?! Чего вы все прискакали?! А, это все ты постаралась!.. — он ткнул в Алину пальцем, качнувшись вперед. Его правая нога вильнулась по скользкому полу, Петр взмахнул руками, стараясь удержать равновесие, но у него ничего не вышло, и он, вскрикнув, упал спиной вперед, с размаху ударившись ягодицами о бортик бассейна. Его дернувшаяся нога зацепила стул с одеждой, и тот кувыркнулся в воду, а следом кувыркнулся и сам Петр. Отфыркиваясь, он тут же вынырнул, охая и оглашая гулкое пространство разнообразными указаниями в адрес скользкого пола, бассейного бортика и бассейна вообще, которые эти указания выполнить не могли физически, поскольку являлись предметами неодушевленными, перемещаться не умели и приписываемых им водителем органов и родственников не имели. Ольга вскинула брови, а Алина деликатно уставилась на заросли в дальнем углу бассейна.

— Отдохни, здесь все-таки дамы, — дружелюбно сказал Жора, присаживаясь на корточки рядом с бортиком и наблюдая, как Петр собирает свои расплывшиеся вещи. — Ничего не сломал?

— Нормально! — буркнул водитель и вылез, ухватившись за протянутую ему руку Вершинина. Виталий не сделал попытки ему помочь — он стоял, скрестив руки на груди и задумчиво глядя перед собой.

— И давно ты здесь плещешься?

— Не знаю! — раздраженно буркнул Петр, машинально поглаживая пострадавшие ягодицы, обтянутые ярко-красными плавками. — Может час, может больше. Здесь здорово, я никогда в таком не… А в чем дело-то?

— Да ни в чем, — Виталий мрачно взглянул на груду вещей на бортике бассейна, вокруг которой быстро расползалась лужа. Теперь никак нельзя было понять, действительно ли Петр пробыл здесь час или забежал за несколько минут до них, хотя… пол в холле ведь был сухим. Его взгляд упал на одну из рук водителя, массирующую ушибленное место, и на долю секунды в нем появилось недоумение, но тут же исчезло. — Ты пришел сюда прямо в куртке?

— Я не знал, что в куртке сюда нельзя! — отрезал водитель, растерянно глядя на свои мокрые вещи. — Черт, какая неприятность, я принес сюда и ботинки, чтобы потом помыть… правда, не в бассейне, как получилось. Меня теперь расстреляют?!

— А чего ты так всполошился? — Виталий криво улыбнулся и глянул на стул, задумчиво плывущий в дальний угол бассейна, воздев к стеклянному потолку все четыре ножки. Доставать его из воды, судя по всему, никто не собирался. — Нервный?

— Да! — Петр обвел всех мрачным, не лишенным враждебности взглядом. — Хотелось бы знать, у кого такое дурацкое чувство юмора?! Кто забрал чехлы с кресел моего автобуса?! И кто выключил фонари? Я шел обратно — чуть шею не сломал! Мы же договаривались, что фонари будут гореть всю ночь!

— А разве это сделал не ты? — осведомилась Ольга. Петр фыркнул и открыл рот — очевидно для того, чтобы выдать очередной шедевр неформальной лексики, но тут же закрыл его и направился к шкафчику, сердито отпихивая со своего пути зеленые побеги и пышные соцветия.

— Конечно же я! Кто же еще?! Мне в кайф заниматься по ночам подобной фигней! Я всего лишь пошел проверить автобус! Я беспокоюсь за автобус! А потом, раз не спится, решил поплавать! Я никогда не был в таком крутом бассейне! Что в этом такого?! Нет, вы точно все шизанутые! Не забудьте утром вернуть чехлы на место! Пусть это и не тот автобус, на котором я выезжал, но это казенное имущество, и за него могут взыскать!

— А ты никого не видел, когда выходил? — в голосе Виталия послышались примирительные нотки, хотя выражение лица по-прежнему оставалось хмурым.

— Я и себя-то не видел! — рявкнул Петр, открывая дверцу шкафа. Виталий покачал головой и отвернулся.

— Пойду, отнесу фонарь. Все это полный идиотизм!

Он вышел в коридор. Жора весело посмотрел на плавающий в бассейне стул и последовал за Виталием. Водитель вытащил из шкафа пакет и вытряхнул из него короткий белый махровый халат.

— Как вы думаете — если я его надену, потом не будет заметно… я ведь не буду снимать этикетки. Он наверняка жутко дорогой.

— Какая тебе разница — ты ведь уже надел плавки и купался в них, — с усмешкой сказала Алина отворачиваясь. Петр небрежно качнул головой.

— Ну, если что, уж за такую мелочь я могу заплатить.

— Подобная вещь может стоить не меньше двухсот долларов, — заметила Ольга. — Вряд ли в таком доме держат барахло. Так что не обольщайся.

— Ты ведь шутишь? — спросил Петр с такой жалобной надеждой, что Ольга и Алина, не выдержав, расхохотались и тут же отрицательно покачали головами.

Тем временем Виталий и Жора стояли в подвале и озадаченно смотрели на шкафчик с бытовой химией.

— Вот это уже совсем плохо, — Воробьев вопросительно взглянул на Жору. — Я-то не обратил внимания, когда заходил, но ты уверен, что они тут стояли?

— Конечно уверен! Олег еще этикетки вслух читал… Две здоровые такие бутыли, — Жора почесал затылок. — На хрена кому-то понадобилась соляная кислота?! Да еще ночью. Кто ее взял?!

— Думаю, тот, кто выключил фонари и свистнул чехлы. Только зачем? — Виталий отвернулся от шкафчика и принялся методично обшаривать подвал. Жора снова почесал затылок, потом последовал его примеру.

— Наверное, вернулись хозяева и решили с нами поиграть.

— Ты забыл, о чем мы говорили вечером?! — раздраженно спросил Виталий, заглядывая за гудящий генератор. — С нами играют с самого начала, с тех пор, как запихнули в этот чертов автобус! Эти суки скорее всего за нами наблюдают… и где гарантия, что одной из этих сук не является один из нас?! Другое дело, что до этого момента игра была относительно безобидной, но кислота, старик, это уже серьезно.

— Здесь ее нет, — Жора выпрямился и потер голую грудь. — Скажем остальным?

— Пока не стоит, запаникуют… дождемся утра… — Виталий вцепился себе в волосы и зажмурился. — Столько непоняток… от всего этого может поехать крыша!

Он открыл глаза и покосился на Жору. Ему безумно хотелось спросить, нашел ли он что-нибудь в своей комнате. Что-нибудь особенное…

Эй, Бэк! Ко мне!..

— Так или иначе, мне в этой хижине очень не по себе. Слушай, — голос Жоры чуть надломился, — как ты думаешь, два человека могут себе представлять что-то совершенно одинаково.

— Одинаковые фантазии? — рассеянно спросил Виталий, с трудом вырываясь из своих мыслей. — Не знаю, возможно. Зачем тебе?

Жора нервно облизнул губы, потом сказал:

— Да так. Как говаривал Пифагор: «Никогда не давай полной воли своему воображению: оно произведет чудовищ»! Пошли обратно.

В «бассейной» уже никого не оказалось, свет был выключен, и в полумраке серебристо поблескивала чуть волнующаяся водная поверхность, и стул в углу бассейна колыхался вместе с ней. Всех бодрствующих они нашли в холле, и к их удивлению, людей прибавилось — теперь здесь стояли Светлана и Кристина, которые о чем-то жарко препирались с Алиной. Глаза Кристины горели диковатым весельем, щека Светланы была испачкана чем-то белым, очень похожим на муку, а в вырезе ее халата покачивался занятный серебряный медальон, которого раньше на ней не было.

— … мне лучше знать, где я была и когда!

— У меня еще пока нет галлюцинаций! Да и Кристина тебя тоже видела!

— Это правда! Когда Светка запищала, я из столовой сразу выскочила!.. ну, почти сразу. Я видела, как ты в дверь вылетела! Так что это все твои штучки!

— Бред!..

— … не думала, что ты такая! Это же жестоко… ты же видела, что я бо… не люблю, когда темно, да еще так внезапно! — Бережная почти рыдала.

— Света, ты что-то путаешь, я спала в это время!

— А кто это может подтвердить?!

Алина, приоткрыв рот — явно для того, чтобы сказать что-то обидное, качнулась к Светлане, взъерошенной, как воробей, но тут между ними вклинился Жора и развел девушек в разные стороны, придерживая за плечи.

— Девчонки, что еще случилось?

— Не трогай меня! — пискнула Бережная, отшатываясь назад. Алина же молча дернула плечом, сбрасывая Жорину ладонь.

— Спроси эту сказочницу, что случилось!

— Тихо! — с досадой сказал Виталий, засовывая руки в карманы насквозь мокрых брюк. — Перестаньте кудахтать! Объясните толком, в чем дело!

Светлана и Кристина начали объяснять, перебивая друг друга и то и дело переходя на крик, чтобы заглушить Алину, которая почти через каждое слово пыталась вставить возмущенные реплики. В результате снова поднялся малоразборчивый гвалт, из которого Жора и Виталий с трудом поняли, что около часа назад, когда Светлана была на кухне, кто-то выключил свет, тем самым насмерть перепугав ее. На крик Светланы из столовой выскочила Кристина, и вместе они видели, как Алина выбежала из кухни, захлопнув за собой дверь. Когда же они выглянули в коридор, там уже никого не было.

— Вранье! — подытожила Алина и крепко сжала губы. Виталий мрачно посмотрел на нее, потом на Светлану.

— А что ты делала на кухне?

— Готовила, — ответила она, покраснев. Ольга и Жора изумленно переглянулись, а на губах Алины появилась тонкая многозначительная усмешка, адресованная самой себе. — Просто я… А я не обязана объяснять. Пусть она объяснит, зачем так по-дурацки шутить! Я спиной к двери стояла, у плиты, а тут вдруг раз — и темно! Дверь за моей спиной хлопнула, что-то упало, потом щелкнуло, я закричала… Хорошо, Кристина из столовой прибежала, — Светлана ткнула пальцем в Алину. — В столовойто свет был! Кристина как дверь открыла, я тебя сразу увидела! Вот в этом халате ты и была!

Алина опустила растерянный взгляд на подол своего халата. Виталий потер подбородок, задумчиво глядя на Светлану.

— Ты ее со спины видела?

— Да в профиль! — Светлана переплела чуть подергивающиеся пальцы.

— Я тоже, — поддержала ее Кристина. — Я прекрасно тебя рассмотрела! Ты, наверное, сразу из душа сюда пришла. Или с улицы.

— Почему? — быстро спросил Виталий.

— У нее волосы были влажные, — Кристина сдвинула брови. — Нет, точно с улицы. От нее дождем пахло. И холодом.

— Так значит, это ты в евсигнеевском плаще выходила? — Ольга резко развернулась в ее сторону. — Может, и фонари ты выключила?

— А чехлы?! — поспешно подключился водитель. — Зачем ты их взяла?

— Да что за бред?! — вскинулась Алина, зло сверкая глазами. — Час назад я была в своей постели! Я сюда первый раз сейчас спустилась, вот с ней, — она кивнула на Ольгу. Виталий чуть вздернул брови. — Либо у вас обеих большие проблемы с головой, либо вы обе сговорились.

— Зачем? — поинтересовалась Кристина полупрезрительным тоном.

— А зачем тут вообще все это?! — рука Алины обмахнула пространство по кругу. — Может, все это ваша затея?! Сами и были на улице, а теперь пытаетесь свалить все на меня! Если б я все это сделала — стала бы сейчас спускаться, да еще и Ольгу с собой тащить?!

— Возможно, стала бы, — негромко произнесла Харченко, и Алина осеклась, ошеломленно задохнувшись. — По двум причинам. Первая — если все затеяла ты и теперь решила проверить, как все идет, а заодно перевести все стрелки на Петра. Или на Евсигнеева, если ты в сговоре с водителем (Петр презрительно фыркнул и возвел глаза к потолку). Проделка со светом только по одной причине — тебе что-то срочно понадобилось на кухне, но Светлана не должна была это что-то увидеть. А вторая причина — те провалы в памяти, которые были у каждого из нас. Возможно, у тебя они снова появились. Вот ты и спустилась — ты ведь считаешь, что ничего не делала, а на самом деле сделала. Кто-то заставил тебя это сделать — так же, как нас заставили сесть в автобус.

— Что-то очень уж мудрено, — пробормотал Жора. Алина нервно потерла ладонью шею.

— А может, это у вас провалы в памяти?! Может, это вы вдвоем все сделали, а теперь не помните?! Или вообще…

— Я знаю одно, — жестко произнесла Ольга, обводя всех холодным взглядом. — Я никому из вас не верю! До утра никто не вздумайте стучать в мою дверь!

Она повернулась и быстро взбежала вверх по лестнице. Светлана и Кристина снова устремили раздраженные взгляды на Алину, дожидаясь объяснений.

— Я не была на кухне! — отрезала Алина. — Так что нечего на меня так таращиться! Я не буду извиняться за то, чего не делала!

— А почему вы только сейчас разборки устроили? — осведомился вдруг Петр, до сих пор в разговоре не участвовавший. Скомканная одежда в его руке обильно исходила водой. — Почему тогда не побежали выяснять отношения — сразу?

Кристина пробормотала что-то неразборчивое. Светлана слегка недоуменно пожала плечами.

— Ну просто… было очень поздно…

— А сейчас очень рано! — раздраженно сказал Виталий. — А может потому, что вам не хотелось уходить оттуда, где вы находились?

Светлана посмотрела на него жалобно, как провинившийся ребенок на грозного отца, и стянула на груди халат, пряча медальон от его внимательного изучающего взгляда. Алина отвернулась и негодующе замотала головой, запустив пальцы в медные кудри.

— Короче, никто ни черта не может объяснить, — подытожил Виталий и кивнул головой в сторону лестницы. — Отправляйтесь спать, посмотрим, что принесет нам утро. Петя, Жорик — проводите девушек?

— А… — начал было Петр, осторожно кутавшийся в свой короткий халат, но Жора легко подтолкнул его вперед.

— Конечно, с удовольствием. Всем спокойной ночи. Девушки, позвольте сопроводить вас в будуар.

Не дожидаясь соглашения, он вдруг сгреб в охапку взвизгнувшую Кристину и понесся вверх по лестнице. Светлана с криком «Подождите!» кинулась за ними, следом, рявкнув: «Да что ж это такое?!» — кинулся Петр. Виталий медленно пошел к лестнице, косясь на идущую рядом Алину. На ходу он протянул руку и осторожно коснулся ее растрепанных волос. Алина зло отдернула голову.

— Да сухие, сухие, не была я на улице и на кухню не заходила! Впрочем, тебе-то уж точно бесполезно доказывать!

— Отчего же? — поинтересовался Виталий, снова пряча руку в карман. — Я настолько бестолков или настолько пристрастен? Отсутствие симпатий отнюдь не должно граничить с отсутствием логики, рыжик. Если все, что я сейчас услышал и увидел, твой спектакль, то он очень глуп, а ты мне глупой не кажешься.

— Да неужели?! Такое признание — большая честь для меня! — Алина зябко обхватила себя руками. Виталий хмыкнул.

— Я бы допустил, что ты привиделась Кристине — она под хорошим кайфом, — Алина повернула к нему изумленное лицо, и Виталий спокойно кивнул. — Да, да, можешь мне поверить. Но Светка… Ладно, при определенных теориях и Светку можно сбросить со счетов. Но почему ты сказала, что впервые спустилась сюда сейчас, с Ольгой? Ведь это же не так.

— Почему не так?

— Потому что я не могу сбросить со счетов самого себя. Я ведь видел тебя здесь, на первом этаже, возле комнаты отдыха, когда вернулся из подвала с фонарем. Я даже говорил с тобой. Чего ты думаешь, я так удивился, что ты еще не проверила этаж? У тебя было полно времени.

— Значит, и ты тоже… — прошептала Алина, медленно поднимаясь по ступенькам. — Господи, ну что за бред… ну не была я здесь!

— Нескладушки-неладушки! Я верю своим глазам, — заметил Воробьев. — Что, спишем на провалы в памяти? А выход на улицу — тоже?

Алина молчала, пока они не подошли к двери ее комнаты, потом, остановившись, резко развернулась и взглянула прямо ему в глаза.

— Я не была на улице! Не была! Я все прекрасно помню! И нет у меня никаких провалов!

Виталий вздохнул — почти сожалеюще.

— Твое пальто ведь тоже было мокрым. Мокрым насквозь.

Лицо Алины окаменело. Она несколько раз беззвучно шевельнула губами, потом прижала ладонь ко рту и произнесла сквозь пальцы.

— Неправда.

— Спустись и проверь, — Виталий улыбнулся уголком рта. — Это не придумаешь.

— Почему же ты никому не сказал?

— Потому что, — Виталий неопределенно пожал плечами. — Может, у тебя и была причина соврать насчет того, когда ты спустилась… но на улице ты не была.

— Почему ты так решил? — Алина выдавила из себя усмешку, но та получилась довольно жалкой. — Потому что мне страшно?

— Да не столько поэтому, сыграть можно все что угодно, если ты хорошая актриса… Но ты бы тогда не пошла вниз со мной. Вполне возможно, что кто-то пытается тебя подставить, чтобы мы перестали тебя слушать… И возможно, это кто-то из нас. Ты слишком много думаешь, рыжик, и слишком часто смотришь по сторонам.

— Но Светка меня видела!

— Свет горел в столовой, а не в кухне. Это почти полумрак… она могла видеть кого-то похожего на тебя, с твоим цветом волос… Если все заранее подготовили, почему они не могли подготовить и парики?

— Значит, теперь ты окончательно веришь, что все подстроено? — с надеждой спросила Алина.

— Верю, — голос Виталия чуть дрогнул, и она вцепилась встревоженным взглядом в его лицо.

— Что-то случилось?

— Случилось, — глухо ответил он. — Только вот я еще не разобрался… Ладно, идите спать, девушка, а то уж утро скоро. Напоминать про замок, думаю, нет смысла.

Алина молча отвернулась и открыла дверь, слушая его удаляющиеся шаги, но тут же повернула голову.

— Из-за того, что я много думаю?! Но ведь и ты тоже! И тебя тоже слушают!

Виталий остановился, но не повернулся.

— В том-то и проблема, — произнес он так тихо, что она с трудом разобрала его слова. — Моя куртка тоже была мокрой, когда я ее взял. Спокойной ночи.

* * *

Дом ждал утра в тишине и темноте, и в разные минуты разных часов по коридорам бродили темные фигуры, бесшумно спускаясь по ступеням и беззвучно ступая по плиткам, прячась друг от друга, проверяя, выискивая, наблюдая, пытаясь понять, слушая стук дождя за стенами, и всюду за ними следовал страх — тот страх, который приносят неизвестность и непонимание, который заставляет снова и снова проверять дверной замок и заглядывать за задернутые шторы и смотреть на стрелки часов, кажущиеся неподвижными… И только один из них был спокоен, только один не ждал приближения утра, и только на одних губах была улыбка, не лишенная снисходительности.

* * *

— Ай! — воскликнула Светлана, когда ее рука с чайником дрогнула, и на кожу из очередной чашки выпрыгнули несколько обжигающих капелек. Она поставила чайник на стол и подула на обожженное место, чувствуя затылком несколько взглядов, которые почти сразу же исчезли. Рука продолжала подрагивать, и Светлана чуть нахмурилась. Верно, это из-за того, что она переволновалась и слишком мало спала — ведь обычно она никогда ничего не проливала.

Остальные продолжали деловито стучать вилками, поглощая приготовленную ею яичницу с ветчиной, сыром и грибами — кто с аппетитом, кто вяло, лишь принужденный необходимостью хоть чем-то наполнить желудок. Весь разговор сводился к просьбам передать что-либо, а так жевали молча, исподтишка изучая друг друга и прислушиваясь к собственным ощущениям. Даже Олег не балагурил, а лишь тоскливо поглядывал то в расшторенное окно столовой, за которым все так же лил дождь, то на хмурые лица деревянных идолов, подпиравших потолок, которые вовсе не улучшали ни его аппетита, ни его настроения. Он бы предпочел позавтракать в гостиной или на кухне, но Светлана, добровольно взявшая на себя роль хозяйки, накрыла в столовой, сдвинув на дальний угол длинного стола весь сервиз, хрусталь и канделябры. Кисленького утреннего света, сеявшегося в окно, было маловато, поэтому она зажгла одну из больших круглых люстр, но электрический свет отчего-то сделал столовую еще более мрачной.

— Светка, да перестань ты, сядь сама поешь, что мы — безрукие, чай себе не нальем?! — буркнул Жора, отправляя в рот очередной кусок хлеба. — И так уже постаралась!

— Да все равно последняя… — едва слышно пробормотала Бережная, долила чашку, поставила чайник на стол и села рядом с Борисом, который, как и все, выглядел осунувшимся и невыспавшимся. В его глазах застыла какая-то животная тоска, и изумрудные глаза крокодила на его пальце смотрели на недоеденную яичницу так же тоскливо. Жора расправлялся с едой с активностью здорового человека, но был невесел. Виталий, облачившийся-таки в брюки из шкафа в своей комнате, но оставивший свою белую футболку, жевал с деловитостью опаздывающего на надоевшую работу, равнодушно глядя перед собой и не реагируя на деликатные попытки сидевшей рядом Марины привлечь его внимание к своей особе. Сама же Марина ела сонно, ее аметистовые глаза были тусклыми, а в подглазьях залегли легкие тени. Алина уткнулась взглядом в тарелку, чуть втянув голову в плечи, отчего вся ее фигура казалась надломленной и испуганной. Петр, имевший похмельный вид, пил уже третью кружку чая, болезненно морщась. Он бы предпочел есть стоя — ушибленные при падении ягодицы ныли, не желая, чтобы на них сидели. Мрачный, как туча, Алексей вычищал пустую тарелку кусочком хлеба. Ссадина на его лбу затянулась темной коркой, придав Евсигнееву слегка бандитский вид, глаза смотрели с холодной подозрительностью. Ольга нарочито громко скребла вилкой по дну тарелки, сама же поеживаясь от этого звука, ее тонкое лицо было откровенно злым. Кристина ела рассеянно, казалось, совершенно не замечая того, что делает. Движения же самой Светланы были огорченными — даже при данных обстоятельствах и в компании малознакомых людей за ее завтраками должна быть совсем не такая обстановка. Скупые похвалы и благодарность казались ей фальшивыми и даже оскорбительными.

Жора допил чай и вопросительно посмотрел на Виталия, и тот, поняв его взгляд, отрицательно покачал головой. Вершинин пожал плечами и сказал:

— Спасибо, Светик, очень вкусно было. Почти как у мамы.

— Это ценный комплимент, Света, — тут же вскинулся Олег, — потому что мама у него профессор! А профессора — они, сама понимаешь!..

Прежде, чем Светлана успела что-то ответить, Ольга со звоном бросила вилку на тарелку, отчего сидевшая рядом Кристина вздрогнула и пролила чай в недоеденную яичницу.

— Может, хватит уже ломать комедию?! Такая идиллия, прямо семейный завтрак! Дождь так и льет! Хозяева не приехали! Или приехали, да мы не заметили?! А, Алина?! Тебе есть, что сказать?! Ты же тут самая наблюдательная!

Алина промолчала, с преувеличенным тщанием отрезая ребром вилки кусок яичницы. Виталий коротко глянул на нее, и в его взгляде ей почудилось презрение.

Испугалась?!

Да, испугалась. И дело тут не только в мокром пальто и провалах памяти. Ты не знаешь, что я нашла в ящике тумбочки в своей комнате. Ты не понимаешь, насколько это серьезно.

Виталий отвернулся и спросил у Алексея:

— Ты ночью не выходил на улицу?

Евсигнеев взглянул на него с хмурым удивлением.

— Какого лешего я там забыл?!

— Ну вот, — Ольга усмехнулась, — значит это она надела…

— Заткнись, — спокойно сказал Виталий. — С таким же успехом это могла быть и ты, и Олег… проверить это нельзя.

— Что такое? Я что-то пропустил? — осведомился Олег. Борис поднял голову от тарелки и посмотрел на Виталия. Тот пожал плечами и, попивая чай, кратко рассказал все, что произошло с того момента, как Алина наткнулась на него в коридоре, умолчав только об их последнем разговоре и об открытии, которое он и Жора сделали в подвале.

К концу его рассказа брови Алины удивленно поднялись, у Ольги на узких скулах заходили желваки, а рот Светланы возмущенно округлился. Вроде бы Виталий передал все в точности, но при этом рассказал все так, что теперь все участники события выглядели довольно глуповато и безобидно, да и само событие казалось каким-то небрежным и не заслуживающим внимания. Алина представлялась полусонной и оттого мало что соображающей, кроме того одержимой манией подозрительности, Светлана и Кристина истеричками, Петр — подвыпившим неврастеником, а Жора, Ольга и он сам — страдающими бессонницей генераторами нелепых теорий.

Реакция Олега была естественной.

— И чего такого? — недоуменно спросил он. — Кто-то погулял и не хочет признаваться, кто-то глупо пошутил, кто-то накатил, кто-то со светом поиграл… И чего? На чужом месте всегда не спится, тем более, когда оно такое странное и на него таким странным образом попадаешь. Тоже мне, событие! Я сам почти всю ночь не спал. Мрачно тут.

Лицо Светланы разгладилось и она взглянула на Алину почти извиняющеся. Ольга что-то проворчала, но уже скорее сварливо, чем обвиняюще. Теперь, когда обо всем рассказали со стороны, это действительно не казалось таким уж значительным. На какой-то момент Алина и сама поверила, что это так, потому что верить очень хотелось, но тут же осеклась.

— Что-то случилось?

— Случилось…

Все было плохо, и Виталий придал рассказу такую незначительность вовсе не из-за того, что происшедшее действительно было незначительным, и уж конечно не для того, чтобы защитить ее персону. Он сделал это на тот случай, если массовик-затейник действительно один из них, и сейчас он должен успокоиться, решив, что все прошло гладко, и никто ничего не понял.

Да ведь действительно никто ничего не понял!

Только и Виталию верить нельзя. Он мог все это придумать, наговорить на себя, чтобы войти к ней в доверие и быть подозреваемым наравне… Но зачем, господи, зачем все это надо?!

— Уж конечно ты не спал! — язвительно произнес Борис. — Всю ночь оружие таскал в свою комнату! Для чего? И когда ты собираешься вернуть его на место?

— Прямо уж всю ночь — одну только ходку и сделал! — Олег вздернул подбородок. — Я-то верну, я не вор… Уж помолчал бы — сам всю ночь сидел в зале с часами в обнимку! — он повернул голову и пояснил хмуро-вопросительно смотревшему на него Воробьеву. — Просто хотел изучить при нормальном освещении и без посторонних. Я ведь тоже коллекционер.

— После завтрака не забудь вернуть, — Виталий положил вилку и потянул к себе исходящую паром чашку. — Оружие все-таки не шуточки!

— Я-то верну, — Олег криво улыбнулся. — Только и ты диванчик тот плетеный верни на место. Я ведь видел, как ты его ночью к себе в комнату пер!

Все головы повернулись к Виталию. Его лицо чуть дрогнуло, но он, прихлебывая чай, спокойно сказал.

— Верну, можешь не беспокоиться.

Олег извиняющеся развел руками.

— Просто все должно быть по справедливости.

Виталий неопределенно пожал плечами. На губах Алексея, размешивавшего сахар в своей чашке, появилась легкая, призрачная улыбка. Тем временем Светлана встала и начала деловито собирать грязные тарелки.

— Так, наверное, мы и сегодня никуда не поедем? — тихо спросила она, остановившись возле Виталия, и ее рука с тарелкой повисла в воздухе. Он повернул голову и устало взглянул на нее. Хотелось сказать что-то ободряющее, ласковое — слишком уныло и расстроенно прозвучал вопрос, кроме того, почему-то казалось, что Светлана всю жизнь получала одни щелчки и нормального обращения в глаза не видела. Но ничего ободряющего и ласкового на ум не шло, хотелось только выругаться, накатить грамм двести и пойти к себе в комнату и посидеть на диванчике, который так не хочется возвращать в гостиную… так не хочется, чтобы на нем сидел еще кто-то… подумать, что делать дальше.

— Посмотрим. Что-нибудь придумаем, — сказал он, поспешно уводя взгляд от ее жалобных глаз. Марина покосилась на него, потом на Светлану.

— Светочка, нальешь мне еще чаю? — она протянула ей свою полупустую чашку. Бережная кивнула и, забрав чашку, поспешно пошла к дальнему концу стола, далеко обходя сидящих. Алина встала и подошла к окну. Часть цветов полегла, побитая дождем, земля совсем раскисла, и мокрый сад встряхивал листьями уже как-то обреченно, словно устав бороться с непрекращающимся ливнем, зато стена леса вокруг, казалось, стала еще плотнее и несокрушимее.

— Генератор, — вдруг сказал водитель, до сих пор не проронивший ни слова и, казалось, целиком поглощенный своей головной болью. Выпрямившись, он уставился перед собой невидящими глазами, а уголки его губ начали медленно подниматься вверх. — Черт подери, генератор!

Хотя его голос прозвучал очень тихо, все взгляды тотчас перехлестнулись на нем. Рука Светы застыла на ручке чайника, Виталий, уже отодвигавший стул и привставший, резко опустился обратно.

— Что генератор? — раздраженно спросила Ольга. Петр засмеялся.

— Вот я лоханулся, а?! Дизельный генератор, он же у них на соляре работает! Елки!

Он вскочил, чуть не опрокинув стул и дернув стол, так что задребезжала посуда, а два хрустальных бокала, стоявшие рядом, соприкоснулись краями, издав парадный звон. Женская половина, разбиравшаяся в устройстве генератора так же, как сам Петр в искусстве накладывания макияжа, непонимающе смотрела на него. Лицо Виталия прояснилось и он, откинувшись назад, стукнулся затылком о высокую спинку стула, потом ехидно посмотрел на Кривцова.

— Автосервис, говоришь?

Олег хлопнул ладонью по лбу и обозвал себя идиотом, потом тоже выскочил из-за стола.

— Ну конечно! Там же большие запасы, там же… Только бы твоя колымага выдержала! У тебя есть канистры?

Петр посмотрел на него оскорбленно.

— Сейчас принесу, — сказал он и быстро вышел из столовой. Олег счастливо улыбался. Казалось, сейчас он начнет подпрыгивать и хлопать в ладоши, как маленькая девочка в ожидании шоколадки.

— Мы что — сможем уехать? — спросила Кристина. Светлана сжала ручку чайника так, что побелели суставы.

— Если автобус съест то, что мы ему предложим, то да, — Виталий встал. — Сюда мы ехали часов пять — с того момента, как начали что-то соображать. Если у них достаточный запас топлива, то мы сможем вернуться на то место, где свернули… — он нахмурился. — В общем, сможем уехать отсюда. Заберем все топливо — и из бака скачаем. Черт с ними, с хозяевами!

— Неужели вы не могли додуматься до этого вчера?! — Ольга хлопнула ладонью по столешнице.

— Заглохни, а то удавлю! — весело сказал Олег и стукнул себя ребром ладони по шее. — Ты у меня вот уже где! Короче, мы сейчас займемся автобусом, а вы, девчонки, пожалуйста, постарайтесь придать дому первозданный вид и соберите вещи. Погостили и буде!

Громко хлопнула входная дверь. Виталий улыбнулся, на ходу доставая из пачки папиросу, но улыбка его была странной и в ней промелькнуло что-то, похожее на сожаление.

— Да, — сказал он. — Погостили.

* * *

Двигатель чихнул, потом закашлялся, как астматик, и заглох. Взревел, икнул и снова начал кашлять. Автобус трясся, как в ознобе, угрожающе дребезжа всеми составными частями. Казалось, он сейчас рассыплется. Раскрытый капот, возле которого стоял Виталий, высоко подняв Маринин зонтик, походил на разинутый в судорожном хрипе рот.

— Давай! — заклинающе бормотал мокрый насквозь Олег, любовно поглаживая помятый борт автобуса. — Давай, родной, давай! Заводись! Дядя Олег хочет домой! Дядя Олег хочет убраться отсюда к едрене фене!

Виталий, закинув голову, курил, пряча огонек в ладонь, и наблюдал за Петром сквозь лобовое стекло. Алексей, Борис и Ольга жались под большим кленом недалеко от обочины. Они ничего не говорили, но их взгляды были красноречивей слов.

Двигатель опять заглох, и Олег, забывшись, в сердцах пнул колесо. Из открытой двери донеслась ругань, потом глухой удар. Двигатель хрюкнул, зашелся в кашле, издал агонизирующий звук жертвы, умирающей в объятиях гигантского питона, возмущенно ахнул и заработал, похрипывая и покрякивая.

— Петька, ты гений! — завопил Олег и одним гигантским прыжком заскочил в автобус. — Я тя щас расцелую!

Виталий захлопнул крышку капота, с усмешкой слушая доносившийся сверху смущенный голос водителя, уверявший, что без поцелуев вполне можно обойтись. Он отошел в сторону и махнул рукой. Автобус дрогнул и, урча, начал разворачиваться, выбрасывая из-под колес водяные фонтанчики. Игрушки на ветровом стекле отчаянно мотались, словно протестуя против отъезда. Олег в сдвинутой на затылок кепке, высунувшись из дверей, сунул два пальца в рот и пронзительно засвистел.

— Не услышат, — сказал Виталий, но вопреки его словам почти сразу из-за поворота выскочила Светлана и закричала, заглушая шум дождя:

— Едем?!

— Да. Зови остальных.

Она кивнула и умчалась, стуча каблуками по асфальту. Борис, уже вышедший из-под дерева, восхищенно посмотрел ей вслед.

— Что, господин ювелир, хороша девка?! — весело спросил Олег, который висел в дверном проеме, уцепившись только одной рукой, да и та, казалось, вот-вот соскользнет, и спец по транспорту рухнет прямо в жидкую грязь. — Спортивная. Она вроде говорила, что профессионально бальными танцами занимается. Эх, упустили мы все свои шансы! А у меня, кстати, бальных танцовщиц никогда не было…

— Говорила… — рассеянно сказал Борис, протискиваясь мимо него в салон, предварительно пропустив Ольгу, мокрую и пребывавшую в удивительном состоянии зла и веселья одновременно. — Только выдумывает все зачем-то. Я с ней пытался о фигурах поговорить, так она ни одного термина не знает — ни лонгстепа, ни алиманы, ни клюшки — ничего. Даже ритмов не знает. Зачем выдумывать?..

Олег изумленно посмотрел на него.

— Ты занимался танцами?!

— А что в этом удивительного?! Может, и сейчас бы занимался, да партнерша много лет назад во Францию уехала, а с другими станцеваться не получилось.

— Ну надо же! — Олег отвернулся и снова засвистел.

* * *

Три острых прута ограды пронзили куклу насквозь, один прошел сквозь резиновую голову и теперь торчал из того места, где раньше был нос. Голубые глаза по обе стороны синевато-серого острия монотонно моргали от ударявшихся в них капель, и от этого смотреть на куклу было еще более жутко. Когда она первый раз увидела ее, то даже чуть не вскрикнула — на почти неуловимое мгновение ей показалось, что на прутьях висит ребенок. Но это была всего лишь кукла — старая кукла с отгрызенной рукой, которую кто-то насадил на прутья или с силой вышвырнул из окна. Вчера ее здесь не было — это Алина помнила очень хорошо.

Дождевые капли стучали по ее плотно надвинутому на лоб берету, а она стояла и смотрела на куклу, как загипнотизированная. Отчего-то вдруг всплыли вчерашние мрачные мысли, ворочавшиеся в голове, когда она смотрела на эту ограду с балкона гостиной. Кукла была совершенной моделью этих мыслей.

Алина подняла голову и внимательно посмотрела на зашторенные окна. В комнате на втором этаже ночевал Борис, а окно третьего этажа, кажется, выходило из комнаты Светланы. Работа кого-то из них. Впрочем, какая разница, если они уедут.

Если уедут.

После всего, что было, после всех наблюдений и догадок — неужели им дадут вот так просто уехать? Автобус не заведется. Это было бы нелогично. Он просто не может завестись.

— …ля!

Вздрогнув, она повернулась и увидела Светлану, бегущую к ней по цементной дорожке со своей объемистой сумкой в руке, при каждом шаге колотившей ее по бедру. Ее черные брюки были забрызганы грязью, а мокрое лицо красноречиво сияло. «Завелся!» — изумленно поняла Алина.

— Ищу тебя везде, ищу, кричу… Ты чего не отзываешься?!.. Пошли — уезжаем! Ой, что это?! — она остановилась, удивленно глядя на куклу.

— Похоже, кто-то сильно разозлился, — Алина поправила на плече ремень сумочки. — Что, автобус завелся?! Правда?!

Светлана счастливо тряхнула головой, отчего короткие мокрые пряди хлопнули ее по щекам.

— Олег сказал, что топлива хватит на много часов. Я забрала кое-какую еду, — она покачала своей сумкой, — как ты думаешь — это ничего?.. Мы ведь тут и так… похозяйничали.

— Ничего, — сказала Алина, смутившись, потому что сама о еде как-то не подумала. — Давай, помогу.

Она взялась за одну из ручек, и они побежали по дорожке, взбудораженно болтая, как две школьницы, опаздывающие на урок. От ночной стычки не осталось и следа. Светлана бежала легко и свободно, и Алина удивилась тому, что не так давно Бережная казалась ей неуклюжей.

— Знаешь, а мне даже немного жалко уезжать. Тут такая замечательная кухня… конечно, у меня дома не хуже, но все-таки… А тебе?

— Чуть-чуть, — отозвалась Алина, помедлив. «Чуть-чуть» относилось только к подвеске, оставшейся напевать свои хрустальные песни там, за кремовыми шторами — ее нельзя было взять с собой, и сейчас Алине казалось, что в маленькой комнате остается часть ее прошлого — та часть, с которой очень не хотелось расставаться. Но еще в комнате остался ящик, наполненный увядающими цветами, среди которых лежала вещь, которая нагоняла на нее липкий ужас, и Алина была рада-радешенька, что уберется отсюда. — Красивый дом. И цветник красивый, и прудик — мне всегда хотелось такие, но как-то… ни времени, ни возможности…

— Цветник очень красивый! — Светлана оглянулась через плечо — туда, где перед парадным входом мокли яркие цветные клумбы. — Особенно тюльпаны и гиацинты! И еще вот те… такие пышные, разноцветные, похожие на гвоздички…

— Тагетесы… — машинально сказала Алина, думая о другом. Светлана кивнула на бегу.

— Да. Мои любимые цветы — никогда не могла выбрать из этих трех самый любимый. Мне тоже всегда безумно хотелось такой цветник, и чтобы они там цвели круглый год!

Алина споткнулась, чуть не уронив сумку, и посмотрела на нее.

— Что ты сказала?

— Чтобы они цвели круглый год! А что? Разве это невозможно? Есть ведь там всякие сорта…

— А ты знаешь, когда цветут гиацинты? Тюльпаны?

Бережная пожала одним плечом — второе было отягощено сумкой.

— Весной, до лета. Некоторые, по-моему, и осенью. Вот я хочу найти такие сорта… когда у меня, наконец, будет время, чтобы заняться… Ведь тут же цветут… Может выкопать?..

Алина промолчала, сдвинув брови. Светлана продолжала что-то говорить, но она ее больше не слушала, неотрывно глядя на приближающийся автобус, возле которого стоял Олег и курил. Петр, наклонившись, закрывал багажную дверцу.

— Эй! — крикнул Олег и быстро пошел им навстречу. — Девчонки, вы чего с сундуком бегаете?! Сказали бы!.. Ну народ… — он легко выхватил у них сумку и понес к автобусу, ворча: — Как можно быть о нас, мужиках, такого плохого мнения?!

— Будто ты забыл, что у нее сумка?! — сердито сказала Алина, потирая ладонь, на которой остался вдавленный след от ручки. — Мы ж из нее ели всю дорогу сюда!

Она одернула пальто — слишком резко, и одна из пуговиц, отскочив, весело запрыгала по асфальту прямиком под автобус. Алина, сказав: «Ну здрассьте!» — присела на корточки, пытаясь ее достать.

— Ах, память моя девичья!.. — пропел Кривцов и, наклонившись, протянул было руку к багажной крышке, но Петр тут же отнял у него сумку, раздраженно буркнув, что водитель тут пока еще он. Олег успокаивающе поднял руки.

— Ну ладно, ладно, не претендую… Давайте, девчонки, прыгпрыг в автобус, очень домой хочу!

Он галантно подал руку Светлане, помогая ей подняться, потом обернулся, но Алины рядом с ним уже не было, и Олег недоуменно закрутил головой по сторонам.

— Да что ж это, не Алина, а прямо какая-то Гюльчатай — все время куда-то девается! Аля!

— Чего? — отозвалась Алина выходя с другой стороны автобуса. В одной руке у нее была пуговица, в другой — забрызганный грязью стеклянный шар, в котором кружились золотые блестки.

— Чего вы там копаетесь?! — недовольно спросил Виталий, выглядывая из дверей. — Алина, пошевеливайся!.. Что это?

— Под автобусом валялось, — Алина повернулась к Петру, который, закрыв багажник, шел к двери, вытирая ладонью мокрое лицо, и протянула ему шар. Водитель остановился, глядя на него. — Что, уже разонравился?! Или не подошел для проверки автобуса.

— Смешно, — водитель сердитым движением отнял у нее игрушку. — Уронил я его… не ползать же мне в темноте под автобусом! Спасибо! А теперь залезайте!

— Пить надо меньше! — громко сказал кто-то в салоне голосом, очень похожим на Ольгин.

Алина поднялась в автобус и вздохнула. В который раз она уже поднимается в этот автобус и смотрит на обращенные к ней лица пассажиров — уже снова пассажиров? Третий? Четвертый? А может, она и не выходила никуда, может все это был сон — дурной сон? Она взглянула на особняк, дробившийся в каплях, стекающих по заднему стеклу, потом прошла по салону и села одна, возле окна. Кто-то посмотрел на нее удивленно — ей было наплевать. Сейчас Алине не хотелось ничьего общества, пусть даже и молчаливого. В голове у нее все перемешалось, и больше всего на свете ей сейчас хотелось закрыть глаза и ни о чем не думать. Зачем думать — ведь уезжают. Все!

Ее веки опустились, но под ними тут же возникло видение — выдвинутый до конца ящик тумбочки, и витающая над ним в воздухе одинокая одуванчиковая пушинка. Алина поспешно открыла глаза и увидела, как закрывается дверь. Петр уже сидел на своем месте, Виталий стоял за его спиной, но смотрел не на дорогу, а на нее, и когда она, отворачиваясь, скользнула по нему взглядом, Воробьев вопросительно дернул головой. Алина сделала рукой вялый неопределенный жест и отвернулась к окну. Автобус дернулся, и мокрые деревья поплыли назад — сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Алина вжала затылок в спинку кресла и слабо улыбнулась, хотя без чехла кресло казалось более шершавым и не очень-то приятным. С кресла перед ней чехол тоже был снят. Кому и на кой черт понадобились эти чехлы?!

Кто-то облегченно вздохнул, голос Кристины восторженно произнес:

— Едем!

Автобус постепенно ускорял ход, слегка кренясь вправо. Двигатель хрипло ревел, и этот грубый звук сейчас всем казался райской музыкой. Виталий сел на свое старое место, но теперь уже у окна сидел Олег, ласково поглядывая сквозь мокрое стекло.

— Вы не расслабляйтесь, следите кто-нибудь за дорогой, — сказал Петр, не оборачиваясь. — А то потом опять все на меня свалите!

— Да уж следим, следим, — добродушно прогудел Жора со своего места. — Да дорога тут все равно одна, до развилки еще не меньше пяти часов, так что едь себе спокойно!

— Если б вы вчера сообразили про генератор, так мы бы уже давно до той развилки доехали! Может быть, уже бы дома были! — раздраженно сказала Харченко, роясь в сумочке в поисках сигарет.

— Девушка, — нежно сказал Олег, продолжая смотреть в окно, — вам бы очень пошло вскрытие.

Ольга задохнулась, чуть не уронив сумочку. Водитель фыркнул, и автобус резко дернулся, чуть не слетев с дороги.

— Эй, полегче! — крикнул Жора, потом укоризненно сказал. — Олег, зачем же так?!..

— Да достала! — сонно отозвался Кривцов.

— Урод! — холодно сказала Ольга и захлопнула сумочку. Олег пожал плечами.

— Ну, это очень спорный вопрос.

Алина, чуть прикрыв глаза, наблюдала, как убегают из поворота в поворот деревья — такие же разные, как и прежде. Какие из них она видела раньше? Разве вспомнишь — их ведь так много… Она зевнула. Дорога все кружила, разматываясь — право, право… лево, лево… Отчаянно хотелось спать. Когда приедет домой, будет спать сутки без перерыва — к черту ресторан, к черту все! Автобусная качка начинала убаюкивать… все качало и качало — влево, влево… дед качал ее на руках лучше всех… маленькую, над цветами… качай, я буду спать… ну, почему же ты перестал… почему?..

— …значит?!

…почему?..

— …огло слу… смотрел…

…почему остановился?..

— …твою!..

… почему остановились?!

Она, наконец, осознала, что автобус остановился, открыла заспанные глаза и недовольно привстала, чтобы выглянуть из-за спинок кресел.

И увидела особняк.

Потрясенно шевельнув губами, Алина упала обратно на сиденье. Заглушающая пелена сна испарилась, и на нее обрушился целый водопад громких полуистеричных криков.

— Тебе же говорили внимательно смотреть!..

— Я смотрел! Я никуда не сворачивал!

— Если не сворачивал, то почему этот чертов дом снова здесь?!..

— Он прав, мы никуда не сворачивали! Никаких поворотов не было!

— Как мы могли приехать обратно?!..

— Получается, мы ехали по кругу…

— Тогда дорога должна была пересечь сама себя. Но такого не было. Я следил за дорогой все время!..

— Я тоже!..

— Тогда как мы могли приехать обратно?!..

— Я не видел никаких поворотов! Я ни хрена не понимаю!

— Спокойно. Как-то ведь мы сюда попали! Вчера же как-то приехали. Раз приехали, то сможем и уехать.

— Не могли шестеро проглядеть один поворот!

— Значит смогли! Пусти, я поведу! Пусти, сказал!

— Мы никогда теперь отсюда не уедем! Этот дом нас не отпустит!

— Заткнись! Еще паранормального бреда не хватало!

— Сама заткнись!

— Перестаньте орать, без вас тошно!

— А ты мне рот не затыкай! Че хочу, то и говорю!.. А ты сейчас!..

Послышался шум борьбы, что-то упало, потом раздался звонкий звук пощечины. Светлана ахнула, затем голос водителя отчетливо произнес:

— Ах ты, сукина подлюка!..

Алина снова вскочила и, выпрыгнув в проход, сделала несколько быстрых шагов и остановилась. Жора насильно усаживал в кресло Ольгу, вернее, пытался это сделать — та извивалась в его руках и шипела, как кошка. На ее левой щеке горело алое пятно. Алексей стоял сзади него, расставив руки, хотя протиснуться мимо Жоры было уже решительно невозможно — казалось, он ждет, что Ольга, вывернувшись, действительно по-кошачьи перемахнет либо через голову Вершинина, либо через спинку кресла. Светлана смотрела на них, привстав на своем месте и трагическим жестом прижав ладони к груди, Борис же стоял возле водительского сиденья, в позе почти идентичной евсигнеевской, только ловить он, очевидно, собирался Олега, который, сжав губы и сузив глаза, уже крутил руль, разворачивая автобус. Его щека и шея были расцарапаны в кровь. Петр, устало прислонившись к креслу, дул на мозолистую ладонь — похоже, что именно она и припечатала Ольгино лицо. Виталий, судя по всему, совершенно не заинтересованный происшедшим, повернув голову, смотрел на уплывающий назад особняк. Алина тоже посмотрела на него, и ее лицо стало испуганно-жалобным.

— Может, нам ее связать? — спросил Евсигнеев. Ольга что-то сказала, но Алина не разобрала ее ответа, потому что в тот же момент Виталий чуть севшим голосом произнес.

— Мы нигде не сворачивали. Я все время следил за дорогой. Сначала ехали так, — его рука описала в воздухе дугу, — потом так, — пальцы прочертили в воздухе обратную дугу. — Мы никак не могли ехать по кольцу, иначе бы увидели место пересечения, а его не было. Мы вернулись в точности туда, откуда приехали. Другого пути здесь нет, там ведь тупик, там лес…

— И все же мы сделали круг, — тихо сказала Алина, держась за спинку кресла. Виталий повернул голову и пристально взглянул на нее.

— Но ведь это же невозможно!

— Тогда значит, что-то все-таки пропустили, — Алина покосилась на Олега, который, ругаясь вполголоса, одной рукой вытирал кровь с щеки, потом еще тише произнесла: — А ты ведь ждал чего-то подобного, да?

— Слегка, — Виталий чуть пригнулся, не отрывая пристального взгляда от ложащегося под колеса асфальта. — Слишком уж вдруг все стало гладко… Смотри на лес, смотри внимательно, вдруг что-нибудь заметишь. Может, статься, мы действительно прозевали развилку.

— Другого объяснения быть не может, разве что если мы, незаметно для себя, развернулись вокруг своей оси.

Олег вел автобус очень медленно, так что тот тащился со скоростью никуда не торопящегося пешехода. Почти лежа грудью на руле, он сосредоточенно смотрел вперед, на дорогу, и туда же впились взгляды еще десяти пар глаз, и в некоторых из них уже начало появляться что-то обреченное. Дворники ритмично скользили по стеклу, смахивая разбивающиеся дождевые капли. Ольга прижимая к щеке связку ключей, курила, и ее рука подрагивала, непослушные пальцы все время норовили выпустить сигарету. Сидевший рядом Жора извлек свою «Энциклопедию мировых сенсаций ХХ века», но не открывал ее, а нервно похлопывал книгой по колену, мысленно проклиная ту минуту, когда поддался на уговоры матери и согласился поехать на похороны злополучного брата.

Спустя полчаса автобус снова остановился. Светлана окунула сморщившееся лицо в сложенные ковшиком ладони и разразилась слезами. Жора в сердцах стукнул книгой по спинке переднего кресла и выругался.

— Убедились?! — голос Петра прозвучал не без язвительности. — Теперь убедились?! Так что нечего на меня всех собак вешать!

— Но ведь мы же ехали правильно! — Олег в отчаянье колотил ладонью по рулю. — Мы никак не могли повернуть обратно! Что за бред?! Мы же вчера как-то сюда попали?! Не могли же мы и вчера пять часов ездить по кольцу, иначе мы бы все время натыкались на этот чертов дом! И ведь, в конце концов, мы же как-то должны были попасть на это кольцо?! Не через лес же мы перелетели?!

— Ну а как же?!.. — Марина, придерживаясь одной рукой за спинку кресла, снова и снова тыкала пальцем в направлении лобового стекла. — Как же вот это?!.. Как?!..

Окна особняка насмешливо взирали на них из-за мокрых деревьев. Он не собирался отвечать «как», но, казалось, был готов согласиться с любой их теорией, в том числе и с полетами над лесом — лишь бы они перестали сопротивляться неизбежному и вернулись, и он милостиво простит дезертиров и гостеприимно закроет за ними свои двери. И думая об этом, Алина внезапно поняла, что вернуться действительно придется, что это действительно неизбежно, что так должно было быть с самого начала. Ведь особняк предназначен для них, а они — для особняка.

Но никто не имел права предназначать их для особняка!

Олег яростно дернул рычаг переключения скоростей и крутанул руль, явно не собираясь сдаваться так просто, и автобус, провизжав шинами по мокрому асфальту, заложил такой крутой вираж, что чуть не улетел в придорожные деревья. Жора с размаху повалился Ольге на колени, сунувшись лицом прямо между разошедшимися полами френча, и тут же поднялся, зардевшись и бормоча извинения. Алексей, примостившийся на ручке кресла, кувыркнулся спиной назад и стукнулся затылком об стекло.

— Эй, полегче! — заорал он. — Ты же нас угробишь!

— В самом деле, Олег, не психуй! — поддержал его Виталий, чуть не вылетевший в закрытую дверь. — Трупам будет все равно — заблудились они или нет!

— Я никогда не ошибался на дороге! — сквозь зубы произнес Олег, так вцепившись в руль, что казалось — еще немного, и он вывернет его с мясом. — Если я проехал по ней один раз, то проеду сотни!.. Дорога, по которой мы сюда приехали, не может начинаться и заканчиваться в одном и том же месте! Я ее помню! Отлично помню! Она шла серпантином только под конец, последние полчаса, а до этого она была почти прямая! Прямая!

Он саданул кулаком по рулю, отчего автобус снова дернулся. Алину швырнуло на Виталия, и она больно ушибла нос об его плечо.

— Я же тебе сказал — полегче! — в голосе Виталия зазвенел металл. Он задрал подбородок Сухановой и взглянул на ее нос, потом раздраженным жестом приказал ей сесть в кресло. Жест она проигнорировала, напряженно глядя вперед и вытирая выступившие слезы. Олег шумно вздохнул, и его руки, сжимавшие руль, слегка расслабились. Светлана, не скрываясь, уже ревела в голос. Борис вернулся на свое место рядом с ней, утешающе приобнял за плечи, и она с готовностью уткнулась лицом ему в грудь, орошая слезами его и без того мокрое пальто. Марина, прижав ладонь к губам, тупо смотрела в окно, влажные спутавшиеся волосы, закрывавшие ее лицо, небрежно мотались в такт движению автобуса. Петр, усевшийся за спиной Олега, стискивал в ладонях грязный стеклянный шар и, качая головой, что-то бормотал.

На этот раз Кривцов не стал доводить автобус до конца дороги — деревья тут росли невысокие, и кирпично-красная крыша дома была видна еще из-за последнего заворота асфальтовой ленты. Он косо развернул машину поперек дороги, поставил локти на руль и уткнулся подбородком в сжатые кулаки. Кепка съехала ему на нос, скрыв сверкающие злостью глаза.

— Есть еще желающие? — просипел Олег. Его голова тряслась в такт урчанию двигателя. Алина закусила губу. Ей отчаянно хотелось последовать примеру Светланы — и даже не столько потому, что ей хотелось домой, сколько потому, что не хотелось возвращаться в особняк. «А придется! — пел где-то в глубине сознания гаденький злорадствующий голосок. — Придется! Тебе ведь пять было?! Пять?»

— Что же за чертовщина такая?! — Алексей стукнул по ручке кресла. — А может, есть смысл посмотреть с какой-нибудь высокой точки, может сверху будет ясно, где мы ошиблись?

— Разве что с дерева, но здесь очень много высоких деревьев, — пробормотала Алина. — Они все равно заслонят обзор. Да и кто сможет залезть на самую верхушку того же, например, кедра? На самую?

— Если кто и сможет, то никто не полезет! — резко сказал Виталий. — Еще не хватало свернутых шей!

— Ну, а что — сидеть здесь и ждать?! — Марина с отвращением посмотрела на деревья за окном.

— В этом нет никакого смысла, — Олег хмуро рисовал пальцем какие-то узоры на запотевшем стекле. — Если это кольцо, то как мы оказались здесь?! Как даже дом оказался здесь?! Привезли на вертолете?!

— А может, это другой особняк? — предположила Кристина. — Такой же самый, но другой. Может, их здесь много. И тогда мы ездим вовсе не по кольцу, а от одного особняка к другому!

Ольга что-то пробормотала, не отводя глаз от окна, но Петр посмотрел на Кристину с внезапно прояснившимся лицом.

— А что?! Это мысль! Чего себе голову ломать, может это просто уже третий дом, только очень похож! А мы-то…

— Как будто я не отличу один дом от другого! — возмущенно завопил Олег. Марина замотала головой и зажала уши ладонями. — А уж дорогу тем более! Вон те же самые деревья! Вон две вишни рядом! Вон фонарь видно! А вон торчит проклятая елка!

— Раз так, то я пойду проверю! — Кристина вскочила. — Открой дверь!

Олег скептически посмотрел на нее, потом дернул рычаг, и дверь зашипела, складываясь. Логвинова поежилась от холодного воздуха, сняла джангл, набросила его на голову, выскочила из автобуса и, пригнувшись, побежала по дороге.

— Я тоже пойду, — заявил Жора. — Нужен независимый свидетель!

Перепрыгнув через ступеньки, он помчался за Кристиной. Виталий покачал головой и тоже направился к двери.

— А ты куда? — окликнул его Олег.

— Если каждый проверяет свою теорию, то почему мне не сделать то же самое? — отозвался Виталий, не оборачиваясь. Он обошел автобус и быстро пошел по дороге в ту сторону, откуда они приехали. Олег сдернул с себя кепку и хлопнул ею по рулю.

— Опять мокнуть, да?! Как мне это надоело! Прямо такие все героические… Виталя, подожди!

Он вылетел из автобуса и, сразу же взяв хороший разбег, в несколько секунд догнал Воробьева и вскоре исчез вместе с ним за поворотом. Алина посмотрела им вслед, потом села на свободное сиденье рядом с Ольгой, осторожно трогая указательным пальцем ушибленный нос.

— Дашь сигарету? Я свои в доме забыла.

— Свои? — с кривой усмешкой переспросила Ольга, но пачку «Слимса» протянула. Алина взяла непривычно тонкую сигарету и закурила, щурясь от дыма и продолжая осторожно трогать нос — не распухает ли?

— Мужики расползаются, как тараканы, — с усмешкой заметила Харченко и протянула ей ключи, которые недавно прижимала к щеке. Кивком показала на нос.

— Спасибо, — Алина взяла ключи и прижала их к носу, прикрыв глаза. Мелочь, но все же… Характер у Ольги премерзкий, но, возможно, не так уж она плоха. В конце концов, всем им страшно, чего уж тут, и приступы страха у всех выражаются по-разному. Кто-то ревет, а кто-то норовит вцепиться ногтями в чужую физиономию. Люди…

— Что он пытается доказать? — недоуменно спросил Алексей. — Думает, так он лучше найдет дорогу?

— Но дороги же не исчезают просто так! — Петр вытащил папиросу и начал мять ее в пальцах. — Не мог же кто-то, пока мы спали, взять и перестелить ее, а?!

— К тому же, мы практически и не спали, — пробормотала Алина, наблюдая за передвижением стрелок своих часов. Секундная двигалась со страшной неохотой, минутная, казалось, и вовсе застыла навечно. — Кстати, когда я обходила дом перед отъездом… — она запнулась — слово прозвучало довольно издевательски, — то видела одну странную вещь. Света тоже ее видела.

— Когда это? — всхлипывающе пробормотала Светлана в лифмановское пальто, потом чуть приподняла голову. — А-а, ты про куклу что ли?

— Какую еще куклу? — спросил Алексей без особого интереса, глядя на свои ладони.

— Кто-то насадил куклу на прутья ограды возле дома, под окнами, — Алина, встав, потянулась и стряхнула пепел в форточку. — Ограды вокруг роз. Вчера ее там не было. Возможно это…

— Это сделал я, — чуть хрипловато сказал Борис и посмотрел на нее вызывающе. — Да, я. Уронил из окна.

— Уронил или вышвырнул? — с усмешкой поинтересовалась Ольга.

— Вышвырнул, — уже равнодушно произнес Лифман. — После всех вчерашних разговоров я был на взводе, и мне неприятно было смотреть на эту уродливую игрушку… по некоторым причинам. Вы удовлетворены? Вы обе?

Ольга, фыркнув, ответила, что обычно предпочитает удовлетворяться другими способами. Алина не ответила ничего, глядя на стеклянный шар, который Петр положил на приборную доску. Потом она покосилась на Лифмана. На лице ювелира было плохо скрываемое сожаление.

— Я только не понимаю — если дорога… черт с ним, уж не знаю как… кольцевая, то почему же пацан не вернулся? — пробормотал Петр, стоявший на ступеньках и выпускавший дым в открытую дверь.

— Так ведь он не по дороге шел, а через лес, — отозвался Алексей, безуспешно нажимавший кнопки своего сотового. Украдкой он покосился на остальных — не дрогнул ли его голос, не заметили ли они чего? Но на него никто не смотрел, даже Алина. Знает ли она, что пока ночью ждала за дверью ванной, он отмывал наушники и останки плеера от засохшей Лешкиной крови? Вряд ли, откуда ей это знать?! А он знает и лучше будет сидеть до бесконечности в этом автобусе или в особняке, чем пойдет через лес. Что-то есть в этом лесу, и он не намерен идти к этому в распростертые объятия.

А может это что-то — ты? Все говорят о провалах в памяти. У всех они были. Может, они начали повторяться… у него? Ты помнишь то видение? А что если это было не видение? Что, если это было на самом деле, только вместо Виталия был мальчишка? Что, если все что угодно может случиться под этим бесконечным дождем, от которого так болит голова?

— Если он пошел через лес, то, может, и нам есть смысл сделать то же самое? — задумчиво сказал Борис.

— Через лес?! Ну уж нет! — Марина изящно передернула плечами и оглянулась на пустую дорогу, убегающую за стену деревьев. — Здесь должен быть нормальный выход… а через лес, под дождем, да еще на каблуках…

— Каблуки можно обрубить, — весело заметил Петр. — Как в том кино! А не найдем мы выход — будешь вечно тут сидеть?!

— Значит буду!

— Но ведь Лешка-то куда-то вышел. Раз не вернулся.

— А почему ты так уверен, что он куда-то вышел?! — Марина отбросила волосы за спину и посмотрела на него с неким чопорным превосходством. — Может, он до сих пор там где-то бродит. Или еще хуже…

Лицо водителя гневно-испуганно сморщилось.

— Типун тебе на язык!.. хуже!.. — он обернулся на едва слышный звук шагов. — О, народ идет! Судя по Кристинкиному лицу, ее теория не оправдалась.

Спустя минуту в салон ввалились насквозь мокрые Жора и Кристина, с которых на пол немедленно натекла лужа воды, и, взглянув на нее, Петр сокрушенно покачал головой.

— Что, Кристина, хреновый из тебя Шерлок Холмс?! — поприветствовала ее Ольга. Логвинова, не глядя на нее, стащила джангл и начала его встряхивать.

— Тот самый дом, без дураков, — сказал Жора, отжимая на ступеньки свои промокшие роскошные волосы. — И стул в бассейне так и плавает. Я даже взял доказательство, что это тот же дом, если тут уж сильно неверующие сидят.

— Стул что ли? — спросил Борис не без издевки. Жора фыркнул.

— Какой на фиг стул?! Вот, — он вытащил из-за пазухи смятый листок и протянул тому, кто оказался ближе всех, — Петру. Тот взял, развернул его и вопросительно посмотрел на Вершинина.

— Это я вчера нарисовал. Ну и забыл в комнате.

— Я видела, как он его забирал! — подтвердила Кристина, упредив уже готовое прозвучать предположение, что Жора носил рисунок с собой и, будучи в сговоре с Кристиной, теперь попросту валяет дурака. В любом случае, это было бы нелепо, потому что каждый мог пойти и проверить.

— Ого! — уважительно сказал Петр, с интересом разглядывая рисунок. — Да у тебя талант!

Он с ухмылкой взглянул на Кристину, потом сунул рисунок в протянувшуюся руку Алины прежде, чем Жора успел его остановить. Алина посмотрела на рисунок и тоже ухмыльнулась. Ольга чуть вздернула брови.

— У меня не совсем такие формы, — спокойно отметила она. — И вряд ли бы я смогла удержать такой меч.

— Это художественная вольность! — заявил Жора, покраснев, как рак, и отнял у нее рисунок, быстро сложил и сунул за пазуху. — И не в этом дело… А где Олег и Виталий?

— Ушли проверять другую теорию, — Алексей потянулся. — Думают, что если не нашли выход с автобусом, то найдут без автобуса.

— А это мысль, — заметил Жора, опустился на кресло, и оно жалобно вздохнуло. — Я вот читал один роман Саймака «Все живое», так там вокруг города неожиданно появился барьер, не пропускавший ничего живого. А пустые машины могли проехать. Может, тут наоборот?

— Но ведь не было никакого барьера! — сердито сказал Лифман. — Что за ерунда?! Просто…

— А в другом рассказе — тоже Саймака, люди пытались уехать из деревни на машине, но все время каким-то образом в нее возвращались. Вроде ехали правильно, как обычно, но потом — бац! — вдруг ехали уже наоборот! Вот это еще больше похоже! Только там это были проделки инопланетян, правда положительных.

— Ну и кто тут главный инопланетянин?! — Ольга засмеялась и выкинула окурок в форточку. Светлана, уже переставшая плакать и промакивавшая платком мокрое лицо, задумчиво произнесла:

— А я как-то смотрела один фильм, так там…

— Хватит! — неожиданно крикнула Марина, ударив ладонью по ручке кресла. — Хватит бредовых теорий! Вы рассуждаете, как дети! Фантастика… Ничего фантастического здесь нет! Какие-то уроды привезли нас сюда с определенной целью, но при чем тут фантастика?! Я могу допустить гипноз — это научно доказанный факт, насколько мне известно… но никакой фантастики! Ищите реальные объяснения! — она вскочила и ткнула пальцем в сторону Петра. — У тебя руки пахнут соляркой и грязь под ногтями… все мужчины уже заросли щетиной, мерзкий сигаретный дым, дождь на улице, и земля под ним раскисла, автобус совдеповский с совдеповскими креслами!.. вон грязная тряпка валяется, водитель об нее руки вытирает, а еще я видела, как он туда сморкался!.. Суханова наверняка бывшая официантка, разносившая пиво в летнем баре и вытряхивавшая пепел из жестяных пепельниц, сделанных из кофейных банок!.. Ты, Харченко, вчера прожгла себе колготки, а сегодня получила по морде по своей же инициативе!.. У тебя мерзкие духи! Как быстро ты взлетела до владелицы ночного клуба?! В каком подъезде раньше ты жила — грязном, зассанном, с похабными надписями на стенах?! Кто из вас недавно был студентом, кто грел воду кипятильником?!.. Переходили дорогу на красный-желтый-зеленый?! Помните грязные ступеньки, вонь на улице?! Пьяные уроды, шатающиеся по улице по вечерам, троллейбусные талоны, старые газеты, глупые митинги, ржавые трубы, свалки, вонь жарящейся рыбы, бесконечная реклама по телевизору, ругань про политику, цена на мясо!.. Слушайте, как звучит, вспоминайте!.. Вот он, реализм, насквозь реализм! Он был и будет! Нет здесь места фантастике, нет и быть не может! Нелепо даже думать об этом! Никогда не любила и не понимала ваших глупых Саймаков и кто там еще!.. Деньги и грязь, больше ничего! Вот из них и лепите свои теории! Вы взрослые люди! А это все — сказки для сопливых детсадников! И если вы собираетесь продолжать в таком же духе, то я это слушать не намерена!

Схватив свой зонтик, она быстро прошла между креслами, спустилась по ступенькам, зацепив при этом не успевшего посторониться ошарашенного Жору и вышла на улицу. Некоторое время в автобусе все молчали, потом Петр рассудительно произнес:

— Не, ну у меня тоже иногда бывает… Но не так.

— Сорвалась, — кислым голосом сказала Кристина. — Не удивительно, после всего… В чем-то она, конечно, права, только вот…

— Что? — быстро спросила Алина. Ей показалось, что Кристина вот-вот скажет нечто важное, но та только неопределенно покачала головой.

— Во всяком случае, если и есть среди нас тот, кто все это затеял, то это не она, — Ольга через стекло взглянула на Марину, которая нервно прохаживалась вдоль автобуса под раскрытым зонтом. — Она для этого слишком глупа, — Харченко повернулась к Алине. — А ты и вправду была официанткой? Слишком уж книжно ты выглядишь и замашки не те.

Алина усмехнулась.

— Какой-то классик сказал, что в жизни каждой женщине приходится хотя бы раз быть и проституткой, и официанткой… А я действительно какое-то время работала в дешевом летнем баре. А пепельницы были из банок из-под «Нескафе».

— Ну, я тебе скажу, что вот ты бы могла все это придумать, — Ольга повела рукой вокруг себя. Алина чуть наклонила голову набок.

— Ты тоже.

Они тонко улыбнулись друг другу и отвернулись в разные стороны. Жора взглянул на часы, потом опустился на пустующее водительское сидение.

— Может, попробовать еще раз?

— Что толку?! — буркнул Борис. — Лучше подождем, пока они вернутся, а то так все топливо и проездим!

— Классно давать советы, ни фига не делая! — вскипел Жора. Борис аристократически закатил глаза и отвернулся к окну, а Светлана одарила Вершинина осуждающим взглядом.

— Скоро у всех крыша поедет, — подвел итоги Петр и рассеянно почесал заросшую светлой щетиной щеку. Потом откинулся на спинку кресла и запел вполголоса:

В королевстве, где все тихо и складно,

Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь,

Появился дикий зверь огромадный —

То ли буйвол, то ли бык, то ли тур!

Сам король страдал желудком и астмой,

Только кашлем сильный страх наводил.

А тем временем зверюга ужасный

Коих ел, а коих в лес волочил.

Борис, не поворачивая головы, удивленно вздернул брови. Светлана по-детски засмеялась, улыбнулась даже Ольга, и в этой улыбке было что-то расслабленно-облегченное. В стуке дождя по стеклам появился ритм. Водитель пел уже громче — без застольной задушевности, но вполне жизнерадостно.

И король тотчас издал три декрета:

Надо зверя победить, говорит, наконец.

Вот кто отважится на это, на это,

Тот принцессу поведет под венец!

А в отчаявшемся том государстве,

Как войдешь, так прямо наискосок

В бесшабашной жил тоске и гусарстве

Бывший лучший, но опальный стрелок.

— Что же вы?! Подпевайте! — предложил Петр, оборвав песню. — Эх, вы, позорища, Высоцкого не знаете! Небось, слушаете лабуду всякую, — он запищал каким-то кроличьим голосом: — Я тебя люблю, ты меня, в общем, то-же…муси-пуси!.. тьфу!

Кристина криво улыбнулась. Жора развернулся с оскорбленным видом и вдруг заорал на весь автобус так, что задребезжали стекла.

На полу лежали люди и шкуры,

Пели песни, пили меды и тут

Протрубили во дворце трубадуры,

Хвать стрелка — и во дворец волокут.

И король ему прокашлял: «Не буду

Я читать тебе моралей, юнец,

Вот, если завтра победишь чуду-юду,

То принцессу поведешь под венец».

Петр, одобрительно кивнув, присоединил свой голос к его. Бережная, продолжая смеяться, несильно прижала ладони к ушам и замотала головой. Марина, прохаживавшаяся под дождем, остановилась и удивленно взглянула на открытую дверь, из которой вырывался мощный бас Жоры, в котором голос Петра почти растворился.

А стрелок: «Да это что за награда?

Мне бы выкатить портвейна бадью.

А принцессу мне и даром не надо.

Чуду-юду я и так победю».

Алина, улыбаясь, слушала и думала о том, что если за ними сейчас наблюдает тот, по чьей вине они здесь, то, наверное, он сейчас очень расстроен. Пока люди поют, они на многое способны. Даже если песни — вопли ужаса, переложенные на мажорный лад. Петр молодец, она его недооценила. Лучше так, чем как Марина, как Света, как даже она сама. Лучше так.

Может тогда и победят чуду-юду.

Знать бы ее в лицо.

Если оно есть.

* * *

Виталий и Олег вышли из-за изгиба дороги сорок минут спустя, и Алина увидела их первой. Марина прогуливалась где-то за деревьями, изредка был виден мелькавший неподалеку от особняка ее поблескивающий зонт и ярко-синее пальто. В автобусе отчаянно травили анекдоты, изо всех сил стараясь не касаться никаких теорий, и Алина, немного подустав от смеха, вышла на улицу. Светлана отдала ей свою кожаную куртку в качестве зонтика, сказав, что сверху она все равно не мокнет, а изнутри вряд ли уже промокнет сильнее, и Алина, накрывшись ею, стояла у левой обочины и раздраженно разглядывала деревья, когда появились две знакомые фигуры. Едва она увидела их, как Виталий и Олег остановились, как вкопанные. Судя по их жестам и едва долетавшим возгласам, они мерзко сквернословили, и нетрудно было догадаться, что никакой развилки они не нашли. Алина окликнула остальных, и все высыпали на улицу — кто прикрываясь куртками, а кто, уже плюнув на все, просто так, воспринимая ливень, как нечто неизбежное, прятаться от которого совершенно бессмысленно. Увидев их, две мокрые фигуры перестали размахивать руками и двинулись навстречу.

— Торжественный комитет по встрече? — проворчал Олег, оказавшись в пределах досягаемости звука. Он был мрачный, как туча. — А где воздушные шары и транспаранты? Чего это вы так раскраснелись, господин водитель? Печку что ли включили?

— Песни пели, — отозвался Петр, вытирая вспотевший лоб. Олег покивал.

— Ну, конечно, они песни поют, а мы…

— Перестань, правильно делают люди, — оборвал его Виталий. — Надо же им как-то взбадриваться. Что они должны были делать — посыпать главу пеплом?

— Почему сразу пеплом? — примирительно осведомился Кривцов и сплюнул на асфальт. — Да и откуда тут пепел — одна плесень! Может, я тоже попеть хотел… Проклятый ливень! Я скоро колоситься начну!

— Что вы видели?! — не выдержал Борис. — Перестаньте же нервы мотать! Вы нашли дорогу?!

— А что, по нам похоже, что мы нашли дорогу? — скептически осведомился Олег. — Нет, господин ювелир, дорога тут одна — вот эта! — он стукнул ногой по асфальту, подняв тучу брызг. — И другой мы не нашли! Если говорить откровенно, мы вообще ни хрена не нашли! А если еще откровенней, то я чувствую себя полным идиотом, чего было в моей жизни всего-то раза два!

— Но как же… ведь должна быть дорога! — непонимающе сказал Алексей. Олег хлопнул в ладоши.

— А вот нету! Блин, вот нету дороги! Есть только вот эта, — он посмотрел на асфальт почти с ненавистью, — но можете меня по ней размазать в миллиметр, если я понимаю, как она устроена!

— Я не знаю, как это объяснить, но… — Виталий покачал головой, невидяще глядя перед собой. — Когда мы шли, то оставляли знаки. Обламывали ветки, клали на асфальт крест-накрест или…ну, повсякому… А, когда мы, по нашим расчетам, прошли примерно половину пути, дорога, все время загибавшаяся влево, изогнулась вправо… и зайдя за поворот, мы увидели один из наших знаков. Я не знаю, как это получилось.

— Но это же невозможно! — выразила Кристина мнение остальных. — Я совсем не сильна в геометрии, но для этого вам надо было повернуть назад! Может, это были чьи-нибудь другие отметки?!

Виталий хмыкнул.

— Во-первых, Олег — человек с избытком чувства юмора, и его отметки ни с чем не спутаешь. А во-вторых, вы в конце пути — тоже чьи-нибудь другие? Нет, не ошиблись мы и назад не поворачивали. Вернее, повернули, но как — не знаю. Очень похоже на эпизод из «Алисы в Зазеркалье», кто читал. Когда Алиса шла от дома к саду, но почему-то все время приходила к дому. Вот мы с Олегом сейчас были, как две такие Алисы.

Олег прислонился к его плечу и, улыбнувшись, приветственно помахал ладонью. Виталий отпихнул его. Марина, тихонько подошедшая сзади к остальным, криво улыбнулась.

— Там, насколько я помню, она все же попала в сад, — задумчиво сказал Жора. — Она пошла не к саду, а от него.

— Боюсь, тут этот номер не прокатит, — заметил Виталий. Ольга заметила Марину и, легко толкнув Алину в бок, негромко сказала:

— Если она опять заикнется про нелепость наших теорий, я разобью ей голову об дерево!

— Значит, тебе эти теории тоже не кажутся нелепыми? — так же шепотом спросила Алина. Ольга пожала плечами.

— Мне уже ничто не кажется нелепым. Только теорий-то еще четких и не было пока.

— А кроме того, что вы вдруг обнаружили, что идете по своим же собственным следам, вы не заметили ничего необычного? — деловито спросил Жора. — Особенно там, на переломной точке. Может, изменение давления, силы тяжести, колебания воздуха? Может, было какое-нибудь странное ощущение?

— Ничего такого мы не заметили, — сказал Олег голосом простуженного гнома. — Только так… пару летающих тарелок.

— Заканчивай балаган! — Виталий резким движением надвинул кепку Кривцову на глаза. — Нет, ничего такого мы не заметили. Только было ощущение… что дорога, как спираль, раскручивающаяся и тут же закручивающаяся сама в себя. Объяснить не могу — ну никак! Кто хочет — может проверить, но уверяю — пустая трата времени.

— Что же вы намерены делать? — спросил Борис, повыше приподнимая над головой пальто. Олег взглянул на него из-под козырька кепки с внезапной свирепостью.

— А что ВЫ намерены делать?! Замени одно слово в своем вопросе, Боря! Поменяй «вы» на «я» и задай его самому себе! Как критиковать, так ты орел!..

— Попробуем пройти через лес, — сказал Виталий, толкнув Олега в бок, после чего показал ему мокрый кулак. — Только сначала проверим кое-что, — он взглянул на Алексея. — Ты помнишь, как мы тогда в лесу разошлись, а потом встретились очень странным образом. А дорогу не пересекали…

— Ну, наверное мы действительно ходили по кругу, сквозь лес вокруг дома, — задумчиво ответил Евсигнеев, сжимая в кармане плаща в кулак подрагивающие пальцы. — Но ведь темно уже было, не понятно ни хрена, вот и забрали в сторону. А сейчас…

— А сейчас светло, так что будет более понятно, — Виталий потер ладонью мокрый затылок. — Надеюсь, мои опасения не подтвердятся. Вещи пока не берите. Пойдем все, но не толпой, а как я скажу. Будет что-то вроде разведки. Хорошо бы, конечно, веревку, но такой длинной нет… та, в подвале — от силы метров сорок…

— Да и мы не Ариадны, — вставил Олег и вовремя увернулся от его руки. Жора кивнул.

— Понял я твою мысль. Командуй.

— Начнем там, — Виталий махнул рукой туда, откуда они с Олегом недавно вышли. Жора снова кивнул и, не говоря больше не слова, решительно зашагал к указанной точке. Олег двинулся следом, сгорбившись, засунув руки в карманы и что-то жалобно напевая себе под нос, остальные, после переглядывания, перешептывания и пожимания плечами, последовали их примеру. Только Марина отвернулась и направилась к открытой двери автобуса, на ходу складывая зонтик. Она уже занесла ногу на первую ступеньку, но тут ее схватили за плечо и бесцеремонно дернули назад.

— Ты не слышала, что я сказал? — осведомился Виталий, отпуская ее плечо. Марина возмущенно посмотрела на него.

— Я не пойду через лес! Это глупо, это дико! Я…

— Ты будешь сидеть в автобусе, пока не состаришься?

Марина скривила губы.

— Во всяком случае, я пойду, когда точно буду знать, куда идти!

Виталий улыбнулся, но его улыбка была холодной.

— То есть, пока остальные не сделают всю работу? Не выйдет, милая, нас и так мало, каждый человек на счету. Так что давай-ка вместе со всеми. А зонтик можешь не брать — в лесу он тебе без пользы.

— Но я же могу простудиться! — запротестовала Рощина, с ужасом думая о том количестве дождевой воды, которая прольется на ее драгоценные волосы. — Виталик, ну пожалуйста, можно я останусь? Неужели без меня нельзя?! — чуть изогнувшись, она улыбнулась и скользнула ладонью по его плечу. — Где же твое уважение к девушке?

Взгляд Виталия неожиданно стал скучающим, совсем не похожим на те взгляды, которыми он окидывал ее вчера.

— Марин, красивое тело и относительное проворство в постели — еще отнюдь не повод для уважения.

— Относительное проворство?! — Марина резко, словно ожегшись, отдернула руку и отступила назад, сверля Воробьева ненавидящими глазами, потом размахнулась, но он ловко увернулся. Теперь скучающим было и его лицо.

— Если нам случится снова здесь заночевать, не надейся, что тебе еще что-нибудь обломится! — прошипела Марина. Виталий усмехнулся.

— Поглядим. Надеюсь, не случится. Пойдем, Марина, не в моих привычках таскать девушек за волосы.

* * *

Проламываться сквозь заросли становилось все труднее, и, увернувшись от очередной ветки, попытавшейся хлестнуть ее по лицу, Алина подумала, что, наверное, никогда не видела такого густого леса.

— Придерживай ветки! — сердито крикнула она шедшей впереди Кристине. — Ты меня без глаз оставишь!

— Я стараюсь! — ответила Кристина так же сердито, отцепляя свои волосы, намертво запутавшиеся в молодом побеге кустарникового дуба. — Дурацкий лес! Почему тут все так вперемешку?! Мы только что прошли куст сирени!

— Откровенно говоря, мне уже наплевать! — мрачно отозвалась Ольга, шедшая впереди и чуть сбоку. — Мне главное отсюда выбраться. У меня уже все руки исхлестаны!

— Стойте! — крикнул Виталий, шедший первым, и остановился сам, дожидаясь пока остальные подтянутся к нему. Посмотрел по сторонам, потом оценил взглядом оставленную ими прореху в зарослях и, смахнув с лица дождевые капли, посмотрел туда, где, едва видное, маячило что-то темное.

— Олег! — громко крикнул он. На несколько секунд наступила тишина, нарушаемая лишь сбитым дыханием людей, потом далекий загробный голос Кривцова ответил:

— Здесь я!

— Светку видишь?!

Олег что-то закричал, подождал немного, потом ответил:

— Почти не вижу, но слышу, как она вопит! Вроде прямо идете! Еще метров десять — и оставляйте следующего!

— Хорошо! Все, пошли дальше.

Кристина вздохнула, сожалеюще взглянула туда, где на ветке остались висеть несколько ее черно-красных волос, потом снова начала продираться вперед.

— А что будет, когда мы кончимся? — резонно спросила Ольга. — Вместе с тобой нас осталось всего четыре штуки.

— Посмотрим, — коротко сказал Виталий.

Через десять метров они оставили Кристину, и та, прислонившись к мокрому стволу старой акации, сиротливо провожала их вглядом, пока они не скрылись среди деревьев. Ушедшим же красное пятно ее джангла было видно довольно долго, и Алина выразила сожаление, что не все они настолько ярко одеты, на что Ольга презрительно заметила, что даже обещание смертной казни не заставило бы ее одеться так, как Кристина. Слушавший их Виталий фыркнул.

Через какое-то время и Ольга осталась позади, и теперь они шли вдвоем, ежась, когда очередная ветка обдавала их водой, хотя за эти два дня воды на их головы пролилось столько, что они уже должны были перестать ее замечать. Алина молчала, напряженно думая, и поняла, что Виталий ее о чем-то спрашивает только, когда он повторил вопрос дважды.

— Что?

— У тебя шея болит?

— Да нет.

— А почему ты все время за нее держишься?

Со смущением Алина обнаружила, что пока размышляла, ее правая ладонь снова прилипла к шее, решив самостоятельно защищать ее, раз уж сама владелица об этом позабыла. Она сунула провинившуюся руку в карман пальто и сжала в кулак.

— Просто привычка. Бывает. Иногда.

— Ага, — с легкой усмешкой сказал Виталий, поглядывая на нее, как добрый дядюшка на зашуганную племянницу. — Бывает. Странная ты, рыжик.

— Мы все тут странные, — отозвалась Алина, продираясь сквозь заросли и поправляя берет, который одна из строптивых веток надвинула ей на нос. — Почему ты все время называешь меня рыжиком? Я поняла бы — рыжая, но рыжик?! Я ведь не гриб!

— А похожа, — Виталий оглянулся назад, выискивая черное пятно Ольгиного френча. — У нас их знаешь сколько было?! И всегда — ищешь какие-то определенные грибы, но почему-то все время натыкаешься на рыжики. Они везде! Куда ни глянь — всюду рыжик!

— Я поняла намек, — помрачневшим голосом сказала Суханова. Виталий хмыкнул.

— Ни фига ты не поняла! — он прищурился. — Олька! Видишь ее?

— Я вас вижу! — долетел до них приглушенный дождем крик Харченко. — Можете еще пройти!

— Я ее тоже вижу. Вон маячит, — Алина отвернулась. — Я стану маяком — что ты тогда будешь делать? Сдвигать нас по прямой?

Виталий кивнул, делая перочинным ножом отметку на стволе серебристого тополя.

— Да. От зарубки к зарубке.

— Но ведь это же может продолжаться… А как же наши вещи? Ну, ладно, у меня-то их нет, но у Жорки, у Алексея…

— Светкина сумка с едой у Жорки, а тряпки сейчас значения не имеют.

— Но ты же должен был сказать остальным, что к автобусу мы уже не вернемся! А ты сказал, что это всего лишь разведка!

— Да, сказал. Чтоб никто не начал ныть лишний раз и устраивать долгие сборы. Кроме того, если мы не вернемся к автобусу, это не так уж плохо — тебе не кажется? Я сегодня слишком часто возвращался туда, откуда дорога начиналась.

— Слушай, а почему ты этим занимаешься? — Алина поежилась и подняла воротник мокрого пальто, но это не помогло — за шиворот все равно продолжали стекать струйки дождя. — Почему ты взял на себя инициативу всеми руководить?

— А почему ты взяла на себя инициативу всюду совать свой нос? — саркастически спросил Воробьев. — Инициативу помочь не только себе, но и остальным понять, что происходит, хотя за это тебя уже не раз макнули физиономией в грязь?! Благодарности ждала?! Ты ведь у них теперь почти на таком же подозрении, как и водитель. Нравится благодарность?! Ладно, хватит! Не время и не место для социальных споров! Стой здесь, дальше я пойду один. Видишь Ольгу — вон там?

— Вижу, — хмуро ответила Алина, глядя на мокрые прелые листья у себя под ногами. Виталий шагнул вперед, но тут же повернулся.

— Ну, чего ты сразу скисла? Из-за того, что я сказал?

— Ты? Ха, тоже мне, авторитет! Холодно просто. Никогда еще я не чувствовала себя такой мокрой.

— Лет-то тебе сколько? — снисходительно спросил Виталий, расстегивая «молнию» куртки.

— Двадцать три, — машинально ответила она прежде, чем на ум пришли обычные кокетливые женские отговорки. Виталий кивнул, снимая куртку.

— Ну, тогда понятно, еще не иссяк юношеский максимализм. Надевай, живо! А то пальтишко у тебя, как из рыбьей кожи.

— А… — ошеломленно начала Алина, глядя на его тонкую белую футболку и голые руки, но Виталий резким движением накинул куртку ей на плечи и ткнул указательным пальцем ей чуть ли не прямо в нос.

— Не говори ни слова! И не накручивай себе никаких фильмов! Как инициативный наблюдатель, ты ценна, но мне нужен живой наблюдатель и желательно без воспаления легких!

Прежде чем Алина успела что-то сказать, он повернулся и быстро зашагал вперед. Алина озадаченно посмотрела, как он пробирается сквозь заросли, потом с трудом просунула руки в рукава и застегнула замок «молнии». В пальто и куртке было тесновато, но все же потеплее. Она повернулась и изо всех сил крикнула:

— Оля!!! Как там?!!

Харченко какое-то время молчала, потом до Алины долетел ее крик.

— Все на месте! Стоишь?!

— Стою!

— А этот ушел?!

— Ушел!

— Все это бред, по-моему! — прокричала Ольга. — Но уж лучше так, чем вообще ни фига не делать! Хочу есть и горячую ванну, можно одновременно!

— А я домой хочу!

— Мое желание более выполнимо! — отозвалась Харченко, потом крикнула еще что-то — неразборчиво, но, судя по интонации, это были ругательства. Алина вздохнула. Ей тоже хотелось выругаться. Хотелось курить. Пореветь, пока никто не видит. Она обхватила себя руками, чувствуя под пальцами непривычную гладкость чужой куртки. Здоровый наблюдатель? А то, что его пассия стоит почти в самом начале их пути, мокрая, как мышь, его не волнует?! Мужики есть мужики!

Она повернулась пристально наблюдая, как далеко впереди, среди деревьев мелькает белое пятно футболки. Иногда оно замирало, и тогда ее сердце замирало вместе с ним, но когда пятно снова начинало двигаться, сердце радостно бухало. Пока все было в порядке. То и дело Алина оглядывалась вокруг — лес, сплошняком лес и ничего больше.

Но ведь Лешка же куда-то вышел?!

А вдруг не вышел.

И, хотя беспокоиться сейчас следовало бы о другом, ей не давало покоя заявление Виталия, что ночью он видел ее на первом этаже. В этой выдумке не было абсолютно никакого смысла. Почему он это сказал? Для чего? И ведь он вел себя, как человек, искренне верящий в то, что говорит, и возмущался ее отговорками вполне натурально.

Выдумал ли он?

Неужели у нее действительно провалы в памяти, как предположила Ольга?! Неужели действительно перед тем, как постучать в дверь гостиной, она спускалась вниз и говорила там с Виталием? А вдруг она выходила из своей комнаты и раньше? Что она делала во время этих выходов? Где была? На улице? Но мокрые волосы… хотя ведь есть фен.

Если не вру я, тогда врет он!

Тогда почему я ему верю?

Ты ведь у них теперь почти на таком же подозрении, как и водитель.

У них?!

Значит, он меня не подозревает? Значит, и он мне верит?

Ничего не понимаю!

Она подняла глаза — белое пятно исчезло. Некоторое время Алина напряженно вглядывалась в чащу сквозь стену дождя, потом закричала во всю силу своих легких:

— Эй!!! Виталий!!! Виталий!!! Я тебя уже не вижу!!! Эй!!!

Ответа не было. Она крикнула еще раз, немного подождала, дернулась вперед, но тут же шагнула обратно, прижимаясь спиной к стволу дерева. Нерешительно обернулась. Виталий сказал не уходить, пока он не разрешит. Но где же он? Почему не отвечает?

Алина быстро заморгала, чувствуя, как холод, до сих пор терпимый, начал резко усиливаться, почти превращаясь в судорожную боль. Он сказал не уходить… А вдруг что-то случалось? Надо проверить — ведь он делал отметки, ведь она сможет вернуться назад, если что.

А если случилось — тебе-то что? Это не твое дело. Правильно тебе сказали — инициатива наказуема! Стой, где поставили, и жди!

Алина сжала стукнувшие друг о дружку зубы и огляделась по сторонам. Ей на глаза попался обломок толстой ветки, полузасыпанный листьями. Она схватила его, чуть поморщившись, — обломок оказался склизким и неприятным на ощупь — потом крепко сжала пальцы, взяв обломок наперевес, и решительно двинулась вперед, то и дело оглядываясь.

— …на!

Возглас был далеким, призрачным, и на мгновение Алина решила, что ей почудилось, но тут крик повторился — уже ближе, и в нем она отчетливо разобрала свое имя и обрадованно остановилась. Вскоре вдалеке мелькнуло белое пятно, пропало, появилось снова, а через какое-то время уже приобрело четкие очертания пробирающейся к ней сквозь заросли человеческой фигуры. Алина опустила руки, стараясь дышать ровно.

Когда Виталий выломился из зарослей, лицо его было спокойным — настолько спокойным, что это пугало, и Алина невольно сделала шаг назад.

— Разве я здесь сказал тебе стоять?! — ворчливо осведомился он, потом удивленно посмотрел на импровизированное оружие в ее руках. — Зачем тебе это дубье?

— Почему ты не отвечал? — сердито спросила Алина, проигнорировав оба вопроса. — И почему ты вернулся? Что-то увидел?

— Увидел… — мрачно ответил Виталий, еще раз взглянул на дубинку, и на мгновение по его губам вдруг скользнула странная, почти умиленная улыбка, которая тут же пропала, и лицо Воробьева стало еще более спокойным, даже уже скорее безжизненным. — Увидел я рыжик, чертову дорогу, а еще дальше, в пятнадцати метрах от нее увидел затылок Евсигнеева, которого оставил первым маяком.

— Как? — ошарашенно произнесла Алина.

— Так. Случилось то, чего я и опасался. Мы сделали круг. Мы шли по прямой, но сделали круг. Ничего не вышло. И, не хотелось бы, конечно тебя пугать, скорее всего не выйдет. Похоже, мы застряли тут, рыжик. И застряли надолго.

* * *

Все повторялось, все вращалось по кругу, как не видимое за низкими тучами солнце, спускающееся навстречу вечеру, как стрелки часов, небрежно сбрасывающие в прошлое минуту за минутой, как стеклянные цветы в одной из пустых комнат, бросающие на стены и потолок призрачные колыхающиеся тени, — все повторялось, и опять в подвале гудел возвращенный к жизни генератор, и они опять сидели в гостиной среди извивающихся спиралей сигаретного дыма, и снова на них была чужая одежда, и волосы их были влажными, а лица хмурыми и сосредоточенными на том, что каждый старательно скрывал за рассеянностью глаз и полоской сжатых губ, но теперь в гостиной, невзирая на жарко пылающий камин, витал холод, и в изгибах тел сидящих чувствовались растерянность и страх.

Жора, положив перед собой лист бумаги, что-то чертил на нем, бормотал: «Нет, так не получается…» — зачеркивал и снова принимался чертить. Олег, сидевший рядом, заглядывал ему через плечо, вкусно похрустывая маринованными огурчиками, которые извлекал пальцами прямо из банки. Банка уже была наполовину пустой, когда он, спохватившись, спросил:

— Кто-нибудь хочет?

Никто не хотел. Только Марина осуждающе сказала:

— Как можно вот так есть, когда…

— Очень просто можно есть! — буркнул Олег, уничтожая очередной огурчик. — От голодания ситуация не улучшится, кроме того, на сытый желудок думается гораздо… — он глубокомысленно покрутил в воздухе огрызком и засунул его в рот. Марину передернуло.

— Такое впечатление, что ты получаешь удовольствие от того, что происходит.

— Во-первых, я не мазохист, — кротко заметил Кривцов. — А во-вторых, что происходит? Ты можешь объяснить конкретно, что происходит? Я не могу. Но я знаю одно, что пока я жив-здоров, поэтому не собираюсь сидеть, как на собственных похоронах.

— Я не понимаю, — задумчиво пробормотал Жора, выводя на листке очередную закорючку. — Почему, идя прямо, мы все время делаем круг. Где бы мы не начинали идти, делаем круг и возвращаемся точнехонько туда, откуда начинали?! Ну один раз, ну два, но не все же время! Может, все-таки, попробовать еще раз?

— Мы и так убили на это целый день, — мрачно сказал Алексей, сминая в пальцах сигарету. — Кроме того, уже темнеет. И дождь не кончается. Мы все простудимся, а девчонки и подавно.

— Я лучше простужусь, чем останусь тут навечно! — подала голос Ольга, забравшаяся с ногами на диван. — Я не понимаю, почему у нас не получалось идти через лес прямо. Кто заставляет нас поворачивать и как такое вообще возможно сделать?! Только не надо мне снова впаривать про гипноз!

— Возможно, этот дом… — тихонько начала Кристина, но Харченко сердито махнула на нее рукой.

— Только не ты! У тебя в голове одна мистика!

— А у вас уже одна фантастика! — Марина поежилась и натянула на голые колени подол халата.

— Лучше уж фантастика, — заявила Алина, чья голова была замотана полотенцем. — Фантастика, все же, ближе к реальности, чем мистика! Между прочим, самолеты тоже когда-то были фантастикой.

— Неудачный пример! — заметил Виталий. — То машины, а это пространство.

— А если кто-то научился мутить с пространством? — Жора оторвал длинную полоску от своего листка и теперь задумчиво крутил его в пальцах. — Поставил нам ловушку, мы в нее приехали, и он ее захлопнул. И сидим мы теперь в отдельном мирке, где есть только лес, дорога и этот дом!

— Это невозможно! — тут же отреагировала Марина. Жора хмыкнул.

— С недавних пор слово «невозможно» мне начинает казаться довольно смешным. Я могу тебе сказать, что действительно невозможно. Невозможно нарисовать эту дорогу в плоскости. Такой фигуры не существует. Это не круг, не кривая, пересекающая сама себя. У нее нет пересечений. Это спираль, у которой конец совершенно непонятным образом вдруг становится началом. И мы так и не поняли, где у нее середина. Но конца у нее нет вообще.

— Куда же он девался?! — спросил Петр обвиняющим тоном, словно это были проделки самого Жоры. — Если это не круг, то должен быть конец! У всего он есть!

Вершинин невесело усмехнулся, потом взял полоску бумаги, повернул один ее конец на сто восемьдесят градусов, после чего прижал его к другому концу.

— Так же можно сказать, что все имеет не меньше, чем две стороны. Но вот это, — он покачал в воздухе странной бумажной фигурой, — называется кольцом Мебиуса. И если ты посмотришь внимательно, даже нет — проведешь пальцем для большей наглядности, то обнаружишь, что у него только одна сторона.

Петр подошел к нему и, примостившись рядом на ручке кресла, выполнил указание, после чего глубокомысленно сказал:

— М-да.

— И черт его знает, — вдохновенно продолжил Жора, — возможно конец нашей дороги делся туда же, куда и пропавшая сторона полоски Мебиуса.

— Ты хочешь сказать, что она имеет вот такую же закорючистую форму? — спросил Петр, мучительно морща лоб. Жора покачал головой.

— Нет, вот с точки зрения формы пример не совсем удачен, ведь это кольцо. Хотя, кто знает…

— Жора, я не знаю, кто был этот твой Мебиус, но у него бы тут точно крыша поехала — и без всяких колец!.. — перебил его Олег, внимательно разглядывая исчерканный лист бумаги. Виталий, рассеянно сминавший в руке пустую папиросную пачку, размахнулся и запустил бумажным комком Олегу в висок. Кривцов ойкнул и укоризненно посмотрел на него.

— Пусть вещает — не мешай. Потом выскажешься. Жор, если это не кольцевая дорога, то где же она поворачивает так, что…

— Я не сказал окончательно, что она не кольцо, — Жора поднял указательный палец. — Где-то она поворачивает и где-то пересекается… только мы этого не видим. Возможно, идя по ней, мы поворачиваем не только в пространстве, но и во времени.

— Приехали! — сказал Алексей и откинулся на спинку кресла. Виталий поднял брови.

— Я тебя правильно понял? Твоя теория заключается в том, что дорога проходит через два измерения? Наше и…

— Я ничего не утверждаю! — Жора тут же занял оборонительную позицию. — Но это бы могло все объяснить. Раньше эти измерения накладывались одно на другое, теперь они разошлись… Поэтому мы сюда смогли приехать вчера и не можем уехать сегодня. Такая вот природная аномалия!

— Ни хрена себе аномалия! — возмутился Олег. — У меня сейчас мозги закипят! Погоди, — он поспешно сунул в рот огурчик и, хрустя им, продолжил говорить. — А то, что этот дом оказался настолько занятным, тоже природная аномалия?! Ведь здесь есть такие вещи…

Олег запоздало замолчал, но было поздно — он мгновенно оказался на перехлесте пристальных, обжигающих своим вниманием взглядов, и в некоторых из них был страх.

— Какие вещи? — негромко спросил Виталий. Олег облизнул губы и бросил короткий взгляд на Алину.

— Какие?.. Которые нам нравятся… которые мы бы хотели, которые должны были быть нашими! Ну, чего не признаетесь?! Чего, думаете совпадения, у всех совпадения?! Я нашел эту коллекцию, ювелир — часы, Аля — подвеску, ты — этот чудной диванчик!.. Светка, почему именно ты была ночью на кухне?! Готовила?! Ты именно такую кухню всегда хотела?!

Прежде, чем ошеломленная Светлана успела что-то ответить, он отвернулся от нее и снова уставился на Жору.

— А ты?! А ты, Кристина?! Леха?! Ну, никто не хочет признаться?! Ну и черт с вами!

Алина внимательно посмотрела на него. Она заметила тот короткий взгляд, который Олег бросил в ее сторону, наверняка вспомнив вопрос, который она задала ему тогда ночью. Может, сейчас он ждал, что она повторит этот вопрос. Но она этого делать не собиралась. Ведь тогда и ей придется отвечать на такой же вопрос.

А ведь он нашел. И нашел он отнюдь не коллекцию оружия. И другие то-же нашли, иначе почему тогда на лицах многих такое явное облегчение? Потому что Олег только коснулся опасной темы, но не развил ее. Найти вещь, которую тебе бы хотелось, ерунда, по сравнению с вещью, которую тебе никогда не хотелось бы найти.

— Чудесно, — сказал Алексей. — Значит, Жора, мы попали в пространственно-временную ловушку — я тебя правильно понял?! Чудно! Ну, знаешь… кольцо Мобиуса!..

— Мебиуса, — деликатно поправил его Жора. Алексей отмахнулся.

— Да один хрен! А ты откуда… Ты это специально изучал? Геометрию? Или тоже у кого-то вычитал?! Тоже у Саймака?!

— У Гаррисона, — немного смущенно ответил Вершинин. — Правда, там речь шла о другом… А что касается свертывания пространства… «День свершений». Там в ходе эксперимента сотни километров пространства свернули в бесконечно малую точку…

— Что за глупости, никто не сворачивал нас в бесконечно малую точку! — раздраженно произнес Олег, ставя на пол пустую банку. — Теории у вас!.. Скорее всего, все это объясняется гораздо проще!

— Как? — поинтересовался Вершинин.

— Не знаю.

— Ну вы и наворотили, — Ольга потянулась и воткнула недокуренную сигарету в пепельницу. — Если уж теоретизируете, так придумайте что-нибудь не такое страшное и более понятное. Светка сейчас опять разревется.

— Неправда! — буркнула Светлана, губы у которой уже подозрительно подрагивали. — Просто я устала. Целый день по лесу… под дождем…

Виталий никак не отреагировал на ее укоризненный взгляд — он о чем-то напряженно думал, пристально разглядывая свою правую руку.

— Между прочим, если бы не это, то мы бы сейчас ничего не знали, — заметила Алина. Светлана криво улыбнулась.

— Уж лучше бы не знали.

— Послушайте, — вдруг вскинулся Жора, швыряя бумажную полоску на столик, — я могу и не рассуждать вслух, если вам это не надо. Не хотите думать — на здоровье! Если вам гораздо проще сидеть и уныло бубнить: «Этого не может быть!» — пожалуйста! Реалисты хреновы! Я так не могу! Я хочу понять!

— А зачем? — негромко спросил Борис, потирая бровь. — Зачем пытаться понять? Все уже произошло. Для чего тебе это — для общего развития? Ты все равно ничего не сможешь сделать. Остается только ждать.

— Ну вы уж вообще!.. — возмущенно начала было Алина, но Виталий резко махнул рукой, останавливая ее.

— Что касается реализма, то тут все дело лишь в том, под каким углом на него посмотреть. Может, под каким углом заставляют смотреть нас… А тупо сидеть и ждать — это, извините, для коров! Другое дело, что ты, Жора, пытаешься найти ответ не совсем на тот вопрос. Вернее, ты пытаешься найти ответ только на один из главных вопросов. На вопрос «как?». А как насчет вопроса «зачем?» Возможно, узнав, зачем, мы сможем понять как.

Петр, пытавшийся сложить бумажную полоску так, как это делал Жора, глубокомысленно хмыкнул.

— Значит, ты все же считаешь, что этот дом ждал именно нас? — Алексей закурил, не сразу попав концом сигареты в пламя зажигалки. Виталий кивнул.

— Во всяком случае, я могу сказать это в отношении себя. И, думаю, каждый из вас тоже может это сказать… по некой причине. По той причине, из-за которой вам не спалось этой ночью. Я не сомневаюсь, что никто из вас не признается, потому что о таком, обычно, никому не рассказывают. Но все вы кое-что узнали, и возможно, кое-кто из вас до сих пор не может в это поверить, и считает это ошибкой…

Олег решительно вздохнул, словно перед прыжком с большой высоты, потом негромко сказал:

— Ты прав. Я не могу сказать за остальных, но я… я кое-что нашел. Я не могу сказать, что — это очень личное… кроме того…

— Ну же, говори, не стесняйся, — приободрила его Марина. — Говори: я никого из вас не знаю и никому из вас не верю. Я говорила это еще вчера!

— Знаешь, Маринка, ты красивая баба, но я в тебя сейчас чем-нибудь брошу! — раздраженно буркнул Олег и отвернулся. Виталий рассеянно посмотрел в окно, за которым все так же лил дождь.

— Короче, я не спрашиваю вас об этом очень личном. Но у кого-то из вас могли появиться предположения о принадлежности этого дома. Подозрения. Фамилии. Конкретные люди, которые, по вашему, могут иметь к этому отношение. Подумайте.

Неописуемое молчание. Алина вычитала эту фразу в какой-то книге и все время пыталась представить себе, что же такое неописуемое молчание. Не получалось. Но сейчас она ощутила, что молчание, воцарившееся в комнате, было действительно неописуемым. Светлана вжалась в спинку кресла, словно пыталась спрятаться в ней, рука Алексея с зажатой в пальцах сигаретой застыла в воздухе, и дым серпантином выматывался из быстро растущего столбика пепла. Жора, уставился в пол, очень тщательно рассматривая ворсинки ковра. Маринин взгляд бегал по комнате, как спугнутый паучок, всполошенно ищущий щелку, где мог бы укрыться. Ольга, сжав губы, рассматривала свои ногти.

Алексей вдруг расхохотался. Его рука с сигаретой дрогнула, и столбик пепла упал на серебристый ковер. Молчание разбилось вдребезги, но осколки его были длинными и острыми.

— Да брось ты! Что за ерунда?! Какие фамилии?! Какие люди?! Что за…

Продолжая хохотать, он затянулся сигаретой и закашлялся. Остальные продолжали молчать, терпеливо дожидаясь, когда он замолчит. Откашлявшись, Алексей вытер губы тыльной стороной ладони и прошептал:

— Проклятая погода!

— Я не знаю… — задумчиво пробормотал Жора. — Люди… Я могу подумать на одного человека… Конечно, ко всему происходящему он не имеет отношения, просто… ну, во всяком случае… он мог кое-что обо мне рассказать. Это сойдет?

Виталий кивнул.

— Даже это.

Алина, чей взгляд бегал от лица к лицу, заметила, как некоторые слегка расслабились, но это ее почему-то напугало. Что — все они подсознательно ждут наказания за что-то? Их всех подбирали по их грехам, что ли?

— Тогда это Николай Степанович Вершинин, — мрачно сказал Жора и тут же добавил, упредив чей-то вопрос: — Мой дражайший папашка.

Судя по тону, особой сыновней любви к Николаю Степановичу Вершинину Жора не питал. Алексей криво улыбнулся, похрустывая суставами пальцев. Ольга внимательно посмотрела на него, потом вскинула голову навстречу вопросительному взгляду Виталия.

— Татьяна Дердюк! Либо все, кто имеет к ней отношение — родственники или друзья.

— Только как рассказчики, или…

— Или! — холодно ответила Ольга и отвернулась. Светлана облизнула губы и неуверенно пробормотала:

— Я, конечно, не знаю… имеет ли значение… это всего лишь…

— Все имеет значение, если ты об этом здесь вспомнила. Говори, — подбодрил ее Виталий. Светлана поежилась и стянула на груди халат. Виталий заметил, что на ней по-прежнему тот же занятный серебряный медальон.

— Женщина. Я не знаю ее фамилии… Ей, наверное, лет пятьдесят… Или мужчины. Двое… лет, наверное, по двадцать семь… где-то… Не знаю.

— Что, Светик, прикокнула какую-то старушку?! — весело спросила Ольга. Светлану передернуло.

— С ума сошла?! Да я… Это вот ты, наверное, прикокнула эту Дердюк!

— А условие было — о личном не спрашивать! — Ольга вытянула ноги и откинулась на спинку дивана. В ее глазах, вопреки веселому тону, была настороженность.

— Я уверена, что это проделки Норматовой! — зло сказала Марина. — Вернее, она имеет к этому отношение. Сама она слишком глупа, чтобы такое делать!

Выпалив это, она тут же съежилась в кресле, запоздало жалея о сказанном. Кристина потянулась за сигаретой, вырез ее халата провис, отчего выражение лица сидевшего напротив Олега стало еще более задумчивым.

— Мне на ум приходит только Танька Алексеева, — пробормотала она, — но это было бы слишком нелепо. Мы тогда совсем малые были… начальная школа. Конечно, учитывая мое нынешнее положение, она бы, наверное совсем не против с меня бабок срубить… — дальнейшие слова Кристины утонули в бессвязном бормотании. Олег еще раз взглянул на ее декольте, потом тихо произнес:

— Моя мать. Любовь Андреевна Кривцова.

— Господи! — вырвалось у Светланы. Олег раздраженно взглянул на нее.

— Что «господи»?! Я, между прочим, не говорю, что она имеет отношение ко всему этому дурдому! Просто, о том, что случилось, никто кроме нее не знает. Бабка знала, но она давно умерла.

— У меня есть одно предположение, но я об этом человеке ничего сказать не могу, — с несчастным видом сказал Петр. — Я не знаю, кто он был. Я даже не знаю, как его звали.

Глагол прошедшего времени заставил Алину поежиться. Неужели… да нет, Петр не выглядел, как человек, способный кого-то убить. Он даже не выглядел, как человек, способный дать пинка надоедливой кошке. Изумительно, что он решился дать по физиономии Харченко — это, уже наверное, в беспредельном состоянии аффекта. Но потом она вспомнила, кто он.

Водитель.

— А ты? — Ольга повернулась к ней. Вопрос застал ее врасплох, и Алина вздрогнула, чуть не уронив сигарету. — Подозреваешь кого-нибудь? Кто на ум приходит?

Кто-то приходит. Но у них нет ни фамилий, ни лиц, ни возраста… Только голоса и смех… а еще запах… этот не похожий ни на что запах…

Тебе ведь пять было, Аля? Пять?

— Мне некого подозревать, кроме себя самой, — ответила она, натянуто улыбаясь, и заметила, как Виталий покачал головой, и на его лице появилась досада. Кончики Ольгиных бровей-усиков взлетели ко лбу.

— Вот это, я понимаю, откровенность! Алька, ну признайся, ведь это ты все устроила, а? Ну признайся!..

— Фиг тебе! Можете приступать к пыткам. Но я вам ничего не скажу! Как Коля Герасимов!

Олег фыркнул, и после этого наступила пауза, тянувшаяся до тех пор, пока Алексей не заметил ехидно:

— Ну, что, теперь список весь зачитан?! И чего вы добились? Только забили себе головы еще больше! Подозреваемые… Прямо «Десять негритят»! Ждете расплаты за что-то? Мести? Грешки старые мучат?! Кого-нибудь замочили втихую?! А певичка вообще еще в школе начала, так получается?! Бросьте! Не стоят ваши грешки такого представления! Что касается меня, так я вас разочарну! Никого я не подозреваю! Потому что не в чем! Да, я кое-что нашел, но это к грехам вообще никакого отношения не имеет!

— Это смотря для кого, — возразил до сих пор молчавший Борис. — Ты, может, и значения этого слова не знаешь. Кто вчера чуть девушку не прибил только за то, что она на его несчастный телефон водичкой брызнула?!

— А это вообще не твое дело! — Алексей вскочил. — Мы с Алиной уже все это выяснили. Все срываются…

— Все. Только ты это делаешь чаще, чем остальные! Водителя кто пытался избить?! И вообще на всех кидался постоянно! Я таких, как ты, знаю! Убьете — и не заметите! — Борис неожиданно тоже взвился с кресла, выпрямляясь перед бизнесменом во весь рост. Рядом с плотным Евсигнеевым он казался хрупким и аристократически изящным.

— А ты сам-то кто, чтобы меня совестить?! — Алексей чуть не задохнулся от злости. — Тихоня! Ждет, пока другие все сделают, а потом на их горбу… Тащишь, небось к себе все без разбора, жируешь, а ювелиры твои гроши получают! Небось для них даже на воздухе экономишь! Да вся ваша нация такая — тишком, на чужих спинах!..

— Расист! — вдруг тонко взвизгнула Кристина. Алексей, побагровев, повернулся к ней.

— Что ты сказала?!

— Хватит! — рявкнул Виталий, тоже вскакивая. — Сейчас всем по морде надаю, если не заткнетесь! Будете все одинаковые!

— Вы будете бить женщину?! — с благородным негодованием сверкнул глазами Борис и Виталий яростно посмотрел на него.

— Тебе первому в ухо дам! Нашли время и место для разборок! Хотите выставлять себя кретинами — валите на улицу, там и хлопайте крыльями! Неу-жели так сложно хотя бы иногда не думать исключительно о своей персоне?!

— Что за народ — им уже член отрезают, а они все о Гондурасе! — высказался Петр с видом маститого философа, изрекающего очередной афоризм. Ольга засмеялась, качая головой с легкой укоризной, а Олег поморщился, словно от зубной боли, очевидно, представив себе этот процесс.

В процессе перепалки ни участники, ни зрители не обратили внимания на Жору, который встал одновременно с Виталием, — не обратили даже невзирая на его внушительные габариты. Жора не производил никаких действий и ничего не говорил, поэтому превратился в карлика-невидимку. Его лицо было подернуто легкой умудренной печалью, словно у мудреца, размышляющего о тщете всего сущего. Он терпеливо ждал, пока свара сойдет на нет. Казалось, он может ждать вечность.

Ворча и погромыхивая, как передумавший извергаться вулкан, сел на свое место Алексей, тут же потянувшийся за новой сигаретой. Борис, уничтожающе посмотрев на Виталия, отошел к окну и принялся с нарочитым вниманием изучать дождевые капли на стекле. Утихла Кристина, бросая то на Алексея, то на Виталия инфернальные взгляды, сел и сам Виталий, устало сгорбившись и свесив кисти рук между коленями, и тут Жора неожиданно перестал быть невидимкой, и все вздрогнули, внезапно обнаружив его стоящим. Жора убедился, что теперь внимание остальных приковано к нему, поднял указательный палец и направил его на то место, где только что стояли Борис, Алексей и Виталий. Направил так, словно нажал некую невидимую кнопку.

— Вот, — значительно сказал он. Указательный палец поднялся вверх и глубокомысленно покачался из стороны в сторону.

В обращенных на него взглядах появился вопрос, который Петр не замедлил озвучить.

— Чего вот?

— Вот, — повторил Жора. Его палец снова покачался, но теперь в этом жесте было нечто угрожающее. — Вам интересно, зачем мы здесь? Вот для этого, — указательный палец опять нажал невидимую кнопку. Борис отвернулся от окна и хмуро посмотрел на Вершинина.

— Жора, не тот момент, чтобы играть в шарады, — мрачно сказал Виталий. — Ты или говори или…

— У нас в детстве была одна забава… — Жора задумчиво посмотрел вдаль, на видимое только одному ему прошлое. — Мы ловили тарантулов на пластилин. Наверное знаете… пластилин на ниточке опускаешь в норку, потом вытаскиваешь, а на пластилине висит такой волосатый… Очень занятно было выловить несколько штук, а потом посадить их всех в одну банку. Там такое начинало твориться, у-у! Как они сцеплялись!.. А мы смотрели, смотрели… и ждали, чем все закончится. Очень интересное было зрелище.

— Ты хочешь сказать… — медленно произнесла Алина и замолчала. Жора кивнул.

— Я не знаю, как. Я не знаю, кто. Я не знаю, по какому принципу нас выбирали. Я знаю только одно — вот этот чудесный особняк и есть банка. А мы — тарантулы. Лес и путанная дорога, и этот ливень — это крышка, чтобы тарантулы не разбежались из банки. А кто-то с интересом смотрит в эту банку и ждет, когда тарантулы сцепятся. И он дождется. Они уже начали сцепляться. Я думаю, он уже очень доволен, что ему попались такие резвые экземпляры.

Светлана хрипло выдохнула и сжалась в комок. Алексей смял сигарету в пальцах и швырнул ее на стол.

— Твою мать! — негромко сказал он.

— Хочешь сказать, что с нами проводят некий психологический эксперимент?! — насмешливо спросил Олег, но улыбки в его глазах не было. Жора кивнул.

— Да. Я так думаю. Для того и эти вещи… вещи в комнатах, сами комнаты… Это нас уже подкосило. Люди ведь все разные и могут весьма оригинально сходить с ума. И так интересно наблюдать за этим процессом. Что они будут делать? И что они сделают друг с другом? — помолчав, Жора очень тихо добавил. — В наших банках тарантулы друг друга убивали.

— Это какое-то телешоу, — слабо произнесла Марина. — Их сейчас так много…

Виталий покачал головой.

— Боюсь, это не телешоу. Это нечто гораздо худшее.

— Отчего же, название-то можно оставить, — возразила Ольга. — Только это не те шоу, которые показывают по телевизору. Подожди, но если все подготовлено для нас… — она взглянула на Алину. — Помнишь, ты ведь говорила об этом. Одиннадцать комнат. Получается, на Лешку здесь действительно не рассчитывали. Он здесь оказался случайно. Куда же он…

Она замолчала. Молчали и остальные, и Светлана, уловив в этом молчании худший ответ, испуганно спросила:

— Господи, вы думаете, они его…

— Зачем же так сразу?! — Олег покачал головой. — Они его просто убрали… то есть, забрали… Черт! Но, Жорка, это… черт!.. Блин, да какой на мне психологический эксперимент?! Я простой автослесарь?! Я ничего такого из себя не представляю, психических отклонений не имею! На мне кандидатскую не защитить.

— Не бывают люди простыми, Олег, — хмуро сказала Алина. — Не бывают. И поведенческая психология — вещь настолько…

— Я не собираюсь быть подопытной крысой! — рявкнул Алексей и вскочил, но тут же сел обратно. Жора ласково посмотрел на него.

— А что ты сделаешь? Что? Мы ведь, между прочим, когда тарантулов ловили, их мнение не спрашивали.

— Как они посмели?! — прошептала Кристина. — Да меня вся страна знает! Да их…

— Только вот я, в отличие от страны, почему-то не знаю, — заметила Ольга насмешливо. — И они тоже не знают.

— Это не имеет значения! — в голосе Кристины начали появляться истеричные нотки. Жора усмехнулся, глядя на нее. Усмешка была мертвенной и бессмысленной, как глаза сумасшедшего.

— Я же говорю — тарантулы, — так же ласково сказал он и сел на свое место. Светлана, склонившись, закрыла лицо ладонями. Алексей, закусив губу, ерошил свои волосы. Виталий сгорбился еще больше, его глаза зловеще поблескивали из-под полузакрытых век. Алина застыла, сидя очень прямо. Петр схватил со стола изрисованный закорючками лист и принялся методично сминать его в комок.

— Я хочу домой, — жалобно произнесла Бережная сквозь пальцы. — Я не хочу участвовать ни в каких дурацких экспериментах. Я обычная. Я скучная. Объясните им кто-нибудь… Пусть меня отпустят домой.

Ольга открыла было рот, но Олег показал ей кулак, потом быстро пересел на диван к Светлане, приобнял ее за плечи и встряхнул.

— Спокуха, Светка, все будет в шоколаде! Не разводи сырость, этого добра и на улице хватает! Прорвемся!

Пальцы Светланы сползли вниз, приоткрыв жалобно-испуганное лицо.

— Как?

— А вот так! — Олег вскочил и вызывающе посмотрел на остальных. — Вот так! Прорвемся! И знаете, что в первую очередь для этого надо?!

Виталий поднял голову и спокойно посмотрел на него.

— Не быть тарантулами.

— Во! — Олег подскочил к нему, схватил за правую ладонь и восторженно ее затряс. — Я всегда говорил, что с башкой у тебя полный порядок! Мы сделаем все наоборот!

— Это как понимать? — Борис прислонился спиной к подоконнику. Олег ухмыльнулся.

— А так! Раз этот дом — банка, то нечего больше оглядываться на якобы хозяев! Все в этом доме — наше! Никакой экономии, никакой осторожности — хватит! Будем делать, что хотим. И в первую очередь, гулять! Светик, ты ведь, кажется, спец по готовке?

Светлана кивнула, и ее лицо начало постепенно озаряться.

— Вот и отлично. Продуктов на кухне навалом! Закатим шикарный ужин, с музыкой, с танцами! Елки! Девчонки, выберите в своих комнатах самые отпадные платья! Мы им покажем эксперимент!

Алина покачала головой, но этого никто не заметил. Кристина улыбнулась.

— Правильно! Они увидят, что мы, вместо того, чтобы грызться, отлично проводим время! Им надоест, и они нас отпустят!

— А это мысль, — пробормотал Петр. — А что, давайте. Обживем этот шалашик как следует!

Олег смотрел на всех сияющими глазами.

— Ну! Давайте, вставайте, шевелитесь! Посмотрите на все другими глазами! Такая шикарная халаява обламывается! Чего плесневеть?! Срубим им бюджет! Виталя, скажи.

Но Виталий, задумчиво наблюдавший за всеобщим оживлением, так ничего и не сказал.

* * *

Они были приставлены к Светлане в качестве ассистенток по готовке, вернее приставились почти добровольно, но все их участие в этом процессе заключалось в изумленных возгласах, задавании вопросов, розыске требуемых ингредиентов и переправлении блюд в столовую. Участвовать же в процессе наравне со Светланой было невозможно. Пока они очищали по одной картофелине, Светлана успевала очистить десять. Пока они отмеряли муку, Светлана уже месила тесто. Пока они размышляли над составом блюда, Светлана уже заканчивала его готовить. Она передвигалась по кухне стремительно и ловко, ни одно движение не было лишним, ничего не падало на пол и не летело мимо мисок, и угнаться за ней было совершенно невозможно. Быстро поняв это, Кристина и Алина скромно довольствовались четверостепенными ролями — после продуктов и посуды, и старались находиться там, где Светлана не натыкалась бы на них ежеминутно. Кухня была наполнена аппетитными запахами, стуком ножа, серебристым звоном посуды, шипением масла и девичьими голосами.

— Не понимаю, почему когда я тру свеклу, она всегда летит в разные стороны, а у тебя нет!..

— Разве в курицу кладут ананасы?..

— Как можно жарить мороженое?!..

— А как это ты так быстро режешь?!..

— Зачем ты кипятишь пиво?! Господи, а сырто туда зачем?!..

— Что это ты вытворяешь с апельсинами?!..

— А это туда или сюда?!

Светлана поглядывала на них не очень-то довольно. Откровенно говоря, она бы предпочла, чтобы их здесь вообще не было. Она привыкла находиться на кухне одна, а от Кристины и Алины было слишком много шума — и вообще они путались под ногами и всячески мешали ей создавать свои неповторимые кулинарные шедевры. Но, с другой стороны, ей бы было не по себе здесь одной. И они захотели помочь — пусть их, только бы не мешали. Нельзя с ними ссориться. Ни с кем нельзя ссориться.

Нельзя быть тарантулом.

То и дело дверь в кухню приоткрывалась и в щель просовывалась чья-то голова. Чаще всего она принадлежала Олегу. За головой в щель просовывался и ее обладатель и предпринимал попытки тишком прокрасться к столу и стянуть что-нибудь съестное, но каждый раз бывал атакован кухонной утварью и возмущенными воплями, развернут на сто восемьдесят градусов и в четыре ассистентских руки вытолкан за дверь.

— Извергши! — возмущался изгнанный. — Дайте же человеку поесть! Я не могу ждать так долго!

— Иди в столовую. Туда можно пройти и через коридор.

— Там еще хуже! Столько вкуснятины стоит, а взять нельзя! Что вы Жорке пообещали, что он ее так охраняет?!

— Иди отсюда! Или будешь нашинкован и запассирован!

— Демоны!

Но в конце концов все было приготовлено и расставлено, как надо, и снова вспыхнули две большие люстры, и заиграл гранями умытый хрусталь, и засияло столовое серебро, и заблестел тонкий расписной фарфор — и все торжественно, празднично, почти царственно, и мрачные лица резных идолов словно поблекли, отступили назад, как будто сочтя свое присутствие здесь неуместным. Сейчас в столовой не было ничего таинственного и зловещего, здесь были превкусные и совершенно земные запахи, и свежесть ярких овощей и фруктов, и подрумяненное мясо, и разноцветные салаты, и бесчисленные закуски, и огромная супница, водруженная на стол усилиями Жоры, из которой валил сытный пар, и скворчащие горшочки с пышными шапками из печеного теста и сыра, маленькие водки и легкое вино, и нетерпеливо исходящая пузырьками вода, и радуга сока в высоких графинах…

Сели не сразу, несколько секунд просто молча стояли и созерцали накрытый стол.

— Ну, Светка!.. — восхищенно сказал Виталий и покрутил головой. — Ну ты…

Слова неожиданно кончились, и тогда он просто воздел к потолку руки, будто пытался поднять над головой невидимый поднос.

— Точно! — произнес Олег и поволчьи щелкнул зубами, пытаясь смотреть одновременно на все, что стояло на столе.

Суетливо задвигали стульями, рассаживаясь и приглушенно переговариваясь. Светлана, уютно постукивая половником, с видом хозяйки разливала по тарелкам густой суп, в котором кувыркались маленькие куриные фрикадельки.

— Зря сразу горячее поставили — остынет, — заметила Ольга, похрустывая освеженным в микроволновке хлебом.

— Не успеет, — заверил ее Кривцов, смолотивший свою порцию буквально за несколько секунд. — Светик, а можно мне еще половничек… два, три?..

— Да ладно тебе — вон сколько всего на столе!..

— Чур, я разделываю индейку!

— А разве программисты это умеют?

— Все прочь от моего жульена! Лифман, куда ты лезешь со своей вилкой?!

— Да там еще есть! Ты еще обними его!..

— Аля, передай мне тот салат! И вон тот тоже! И вон ту штучку!

— Да у тебя все это на тарелке не поместится!

— Да передай — жалко что ли?!

— Я думал, тут только тесто, а там, оказывается, пельмешки плавают!

— Света, а что там внутри?

— Не надо тебе знать!

— Так и это мясо, и то тоже. А в чем разница?

— Сам не видишь? Одно с сыром и грибами, а другое лысое!

— Одно по-французски, а другое — по-бургундски.

— Так все равно же Франция!..

— Второе с коньяком.

— А вот это что за штука?

— Это фондю. Берешь вот так…

— А соусто из чего?!..

— Я видела, что она в кипящее пиво сыр…

— А вот это в апельсиновой шкуре тоже салат?!

— Да, флоридский.

— Прикольно!..

— Отберите кто-нибудь нож у Жоры, пока он не…

— Кому еще вина?

— Олег, не будь свиньей — все салаты к себе утянул!..

— А ты все мясо!..

— Петя, вредно есть столько икры!

— Уж чья бы корова…

— Кому водочки?..

— Колбаски еще передайте…

— Хорошо бы пива…

— Прожуй сначала!..

— Марина, блондинкам вредно есть столько креветок!

— Автослесарям тоже.

— Леха, это надо есть, а не нюхать! Ты ее покури еще!..

— Рабы желудка!..

— А сам-то!..

— Эх, хорошо!..

— Светка, удочери меня!..

Они смеялись, на какое-то время даже забыв обо всех необъяснимых загадках и предполагаемых опасностях и не обращая внимания на назойливо стучащий в оконное стекло дождь. Беззаботно звенели бокалы, глаза сияли чуть подмасленно, а лица становились все более сытыми и добродушными. Олег пытался жевать, говорить и смеяться одновременно, отчего то и дело заходился в кашле, и сидящий рядом Жора услужливо хлопал его по спине, отчего Олег чуть не вылетал из-за стола. Даже Ольга выглядела умиротворенно, и когда Петр, накладывая себе мясо, уронил кусок в тарелку и окатил жирными брызгами рукав ее серебристой блузки, всего лишь дружелюбно сказала:

— Поосторожней, криворукий!

И Петр, не менее умиротворенный, всего лишь бормотнул:

— Прощения просим.

— Теперь понимаю, почему вы так простенько оделись, девушки, — заметил Алексей, чьи поглощательные движения из жадных уже давно перешли в расслабленно-задумчивые. — А я-то вначале думал, что вы выйдете в чем-нибудь этаком!..

— Мы же сказали — что-нибудь этакое будет после ужина, в зале, — сказала Алина, накручивая на вилку целый пучок тонких кальмаровых полосок, облитых майонезом. — И основное распитие алкоголя будет там же, так что не налегай так на водку.

— А вы уже выбрали это что-нибудь? — поинтересовался Петр в перерыве между прожевыванием мяса.

— Выбратьто выбрали, а вот влезем ли мы в это что-нибудь после такого… — Кристина тоскливо обвела взглядом стол. — Столько калорий — ужас! Бедная моя фигура.

Перегнувшись, она подтянула к себе большую салатницу, тоскливо перевалила в тарелку три, с горкой, ложки оливье и так же тоскливо положила рядом парочку куриных рулетиков. С тоскливой жадностью принялась жевать. Борис усмехнулся, с аристократической изящностью разрезая мясо на маленькие кусочки.

Когда на столе не осталось практически ничего, кроме грязной посуды, и все, дожевывая и допивая, отблагодарили Светлану уже не один раз, и она, улыбаясь и кивая, встала и потянулась к одной из грязных тарелок с явным намерением заняться уборкой, сидевшая рядом Марина оттолкнула ее руку и, тоже встав, произнесла, приобняв Бережную за плечи.

— А теперь небольшой перерыв. Мы пойдем переодеваться, а вы, мальчики, пока приберите все и вымойте посуду.

— И переместите в залу десерт и алкоголь, — добавила Ольга, промакивая губы салфеткой.

— Э, а почему мы?! — тут же вскинулся Олег. — Так нечестно! Мыть посуду — это не мужское дело!

— Не беспокойся — мы никому про это не расскажем! — пропела Кристина, выпархивая из столовой. Следом вышли и остальные девушки, не слушая больше никаких протестов, и те пропали впустую. Петр сыто потянулся и оглядел длинный стол. Борис отставил тарелку и смял салфетку в пальцах. Он чувствовал себя на редкость хорошо. Светлана теперь казалась ему еще более привлекательной. Конечно, он любил Ингу, но Инга совершенно не умела готовить. В этот момент Лифман почти пожалел, что отечественный закон не предусматривает полигамию.

— Мыть посуду!.. — все еще ворчал Олег. — Здрассьте-пожалуйста!

— Да я вымою! — добродушно сказал Жора, с трудом вылезая из-за стола. — А чего такого?!

— Ну, тебе-то ничего, у тебя мама профессор.

— Я объелся! — объявил Петр, попытавшийся было встать, но тут же плюхнувшийся обратно. — Ох-х, и зачем я столько съел?!

— Мизим — для желудка незаменим! — грамофонным голосом проскрипел Олег.

— Ничего, сейчас пробежишься по лестницам — растрясешься! — обнадежил Петра Виталий, уже собиравший тарелки. — Олег, хорош прятаться за канделябрами, вылезай и работай!

— Я лучше буду осуществлять моральную поддержку! — предложил Кривцов. Виталий хмыкнул, задумчиво взвешивая стопку тарелок на ладони.

— А в ухо?

— Ладно, ладно, у тебя все одно на уме! — Олег вскочил и начал собирать длинноногие бокалы, составляя из них некий диковинный букет. — Незатейливый ты, Воробьев, как грабли! Чуть что — сразу в ухо! А поговорить?! Между прочим, насчет моральной поддержки ты зря!.. Я бы спел какие-нибудь патриотически-героические песни… хм-м… — он остановился, — типа… «Кто тебе в постели нужен — это секшн-революшен!»

— А в оба уха?

— Ладно, ладно…

* * *

Петр и Алексей, взявшие на себя обязанность «алкогольного обеспечения», отнеслись к ней, на взгляд остальных, чересчур серьезно, уставив бутылками все столики и в зале, и в гостиной. Узрев эту композицию, даже Виталий, которого уже, казалось, мало чем можно удивить, приподнял брови и произнес:

— Как сказал бы известный ведущий Михаил Леонтьев: «Однако здравствуйте!» Вы чего, народ?! Куда столько?!

— Но нас же одиннадцать, — резонно возразил Петр, задумчиволюбовно взвешивая на ладони бутылку «Джека Дэниэлса», потом задумчиво поглядел на этикетку. — Интересно, что за штука?..

— Ладно тебе, Виталя, гулять так гулять! — заметил Олег, сам слегка ошарашенный количеством бутылок. Остальные переглянулись, без труда уловив невысказанное: «Если уж экспериментировать, так на полную катушку!» — А что это за тетенька поет, Жора? Это ведь ты музончик поставил?

Жора, манипулировавший бесчисленными закусками, посмотрел на него осуждающе.

— Это Милен Фармер!.. тетенька… Французская певица. Клипы у нее совершенно обалденные, особенно исторические… а шоу какие!.. — он вздохнул — немного мечтательно. — Мне нравятся француженки.

— Француженки в любви самые специалистки, — заметил Борис, расставлявший канделябры. Петр фыркнул.

— А мне они не нравятся. Видел я их — за шваброй спрятать можно! У женщины должно быть что-то спереди и что-то сзади! Кому охота уколоться об бабу, которую обнимаешь?!

— То есть девушки евростандарт не в твоем вкусе, — сказал Олег, двумя пальцами наигрывая на «Беккере» собачий вальс. — А где же наши красотки?

Виталий, притащивший из своей комнаты гитару и бренчавший ему в такт, неопределенно пожал плечами.

— Будто не знаешь, как долго женщины собираются!.. Как ты думаешь, Кристинка нам споет? Раз утверждает, что певица…

— У нас денег не хватит, — Алексей провел ладонью по золотистой занавеске, закрывавшей нишу, и ее нити сухо шелестнули. — Странно, она утверждает, что знаменита чуть ли не в пугачевских масштабах, а вот я ее не знаю.

— Никто ее не знает. Врет, наверное! — подытожил Петр. Борис усмехнулся, зажигая свечи, потом приподнял голову, скользнув рассеянным взглядом по дверному проему, рядом с которым стоял Петр, и застыл. Пламя зажигалки тихо колыхалось в его повисшей в воздухе руке. Остальные, уловив перемену, повернули головы и на некоторое время превратились в каменные изваяния.

Музыка и ковер приглушили стук каблуков, а может они специально шли на цыпочках. Так или иначе, только что в гостиной никого не было, но теперь они стояли перед дверным проемом — все пятеро — и смотрели на них, улыбаясь немного настороженно, и в глазах их была тайна, и тепло, и отблеск того восхищения, с каким они не так давно разглядывали себя в зеркало.

— Елки! — сказало одно из каменных изваяний с некой печалью, превратившись на секунду в Олега и сразу же вернувшись в прежнее состояние.

Они входили в залу по очереди — не суетясь и не толкаясь, идя почти в такт музыке, словно демонстрируя наряды на подиуме, с поднятой головой и в ореоле абсолютного осознавания своей красоты. Этот ореол окутывал даже робкую Светлану, совершенно изменив ее, — на шахматный паркет залы ступила незнакомка с горделивой осанкой и сияющими глазами, одетая, словно исполнительница латиноамериканских танцев — черное с золотом сверкающее платье с косой юбкой, сильно открывающей правое бедро, а с левой стороны спускающееся почти до колена, с тонкими витыми бретельками из золотых нитей и золотыми шнурками, пересекавшими тонкую загорелую спину. Золотистые серьги-подвески в ушах Светланы задорно позвякивали при каждом ее шаге.

Марина выступала с величавой томностью. Ее атласное платье цвета кофе с молоком с длинной пышной юбкой и глубоким декольте придавало ей вид скучающей принцессы. Роскошные волосы, зачесанные набок, золотистыми локонами падали на обнаженное плечо и спину, чуть колыхаясь при ходьбе. В вырезе округло сияло жемчужное ожерелье из трех нитей, в ушах покачивались аметистовые серьги, и камни, по сравнению с глазами Рощиной, казались тусклыми и безжизненными.

Если Марина казалась вальяжной принцессой, то Ольга скорее была принцессой ледяной, дочерью и наследницей Снежной Королевы. Ее глаза смотрели холодно и надменно, и в походке тоже чувствовалась надменность. Черное с серебром длинное платье облегало ее фигуру, как перчатка, по талии в три ряда шли сверкающие белые камни. Высоко зачесанные волосы были сколоты серебристыми заколками, спускаясь из пучка острыми прядями, запястья охватывали несколько узорчатых серебряных браслетов, губы, покрытые светло-сиреневой, с блеском, помадой, казались замерзшими, и в стуке каблуков по паркету мерещился хруст снега.

Волосы Алины тоже были подняты наверх, но в прическу пышную, из которой спускалась одна-единственная медная прядь, лежавшая на щеке полукруглым завитком. Длинное полупрозрачное платье из темно-зеленой органзы, расшитое бисером, спадало легкими мягкими складками и словно струилось вокруг ее фигуры. Через локти был переброшен широкий шарф в тон платью. На указательном пальце сверкал золотой с зелеными камнями цветок, а длинные ажурные золотые серьги с изумрудами спускались почти до плеч. В ее походке слышался не хруст снега, а шелест сминаемой травы, присыпанное веснушками лицо казалось немного печальным, и Суханова походила на заблудившуюся юную лесную фею.

А вот облик Кристины был абсолютно земным, хотя и не менее притягательным. Ее шелковое ярко-красное платье, несмотря на свою длину, оставляло открытым для обзора довольно значительные детали телосложения. Глубокое декольте со шнуровкой на спине шло до основания ягодиц, и из него весело выглядывал вытатуированный дракон. Декольте спереди спускалось почти до пупка, и, казалось, груди вот-вот вырвутся из него на волю. Юбка была сильно раскрыта на бедрах, и Кристина казалась скорее раздетой, чем одетой. На пальцах сверкали неизменные кольца, открытая высокая шея блистала золотыми цепочками, черно-красные волосы разметались по плечам и свисали вдоль щек хищными прядями. Выражение лица походило на игривый манящий жест указательным пальцем, но в глазах этой игривости не было, и их взгляд наводил на мысль, что все не так просто, как кажется.

Они вошли в залу и встали почти правильным полукругом — разные девушки с разными взглядами, но улыбки их очень быстро стали почти одинаковыми, отличаясь лишь только степенью насмешливости.

— Отомрите! — язвительно сказала Ольга, чуть поведя головой.

Олег отмер первым. Олег печально вздохнул. Олег встал из-за рояля и загробным голосом произнес:

— Все, хана нам, мужики! Лучше б они посуду мыть остались! Лучше б я уже был в стельку пьян и беспробудно дрых! Эх!..

Он горестно махнул на них рукой и, сгорбившись, отвернулся. Виталий усмехнулся и перевел его жест:

— Мы в восхищении!

* * *

Вначале компания как-то сама собой разделилась на две группы. Девушки облюбовали себе диванчик в нише за золотистой занавесью, уставили столик фруктами, бутылками шампанского и вина и беззаботно болтали о разных пустяках, изредка поглядывая в сторону мужчин, которые, слегка ошарашенные столь парадным и величественным выходом, пока не предпринимали никаких действий. Только Петр, прихватив с собой бутылку распробованного виски сразу же присоединился к девической компании, без труда подключившись к разговору и чувствуя себя совершенно свободно — скорее всего потому, что в данный момент выпивка волновала его несравненно больше, чем женские прелести. Разговор был легким, сидеть тут было приятно, поглядывать вокруг тоже, остальное было неважно. С мужиками следовало бы поговорить о работе, о чем-то серьезном или о женщинах, а этого ему не хотелось. Ему хотелось отдыхать.

Олег, собрав вокруг себя остальных возле оружейной стены, травил скабрезные анекдоты, и вся компания то и дело разражалась оглушительным хохотом, отчего звякало оружие и бутылки на столе. То и дело кто-нибудь поглядывал в сторону ниши, завидуя Петру, расположившемуся там с такой непринужденностью, но пока никак не решаясь последовать его примеру. Только Алексей с бокалом в одной руке и дымящейся сигаретой в другой бродил из одной компании в другую, курсируя между нишей и дальним концом залы, как рейсовый катер. И там и там было занятно, поэтому он нигде не оставался насовсем, но не только поэтому, а еще потому, что ему казалось, что через какое-то время все начинают на него неприязненно поглядывать и сбавлять голос, чтобы он ничего не услышал. И чем больше он пил, тем острее становилось это чувство.

Алексей скромно пристраивался возле стеночки в нише и слушал, не пытаясь вставлять какие-то фразы в разговор.

— … на «Роман с камнем» я ходила раз четырнадцать, на обе части «Крокодила Данди» — раз двадцать, а уж на «Человека из Рио» с Бельмондо…даже не могу сказать, сколько… Начальная школа…

— А деньги-то где брала?

— Так бутылки сдавали. Молочные — молоко, кефир… Сметанные баночки, опять же…

— Молоко сорок две копейки тогда стоило…

— … а кефир был с зеленой крышечкой. А нежирный — с полосатой зеленой. А ряженка — с малиновой.

— … молоко с белой. И сметана…

— …хлеб двадцать копеек стоил…

— Такие очереди были за молоком. С утра становились. А яиц было не достать. И мяса. Вечно приходишь, а на витрине только какие-то жуткие кости вековой давности…

— …проезд — пять копеек. Во были времена!..

— …ступенька подломилась, и я с высоты третьего этажа прямо в куст ежевики и порхнула…

— Мамочки!.. Это ж как…

— …ерунда, ежевичные колючки хоть видно хорошо — удобно вытаскивать. А я вот в пионерлагере раз в заросли опунции упала. Вот это было…

— …чего тебя туда понесло?..

— … нет, из польских актеров мне больше всего Богуслав Линда нравится…

— …насчет спецэффектов я не спорю, а вот в остальном… редко какой фильм… а батальные сцены — смотришь на ихних мертвецов и так и видишь, что сейчас скажут — на сегодня хватит, они встанут и пойдут обедать…

— … не помню как называлась, в общем, сводка происшествий за сутки. Вот она и говорит: «Бомжа спасли из горящего дома, но он все-таки погиб в машине «Скорой». Типа там, в машине «Скорой» на него напали врачи со скальпелями, он мужественно отбивался, но все же…

— … я там на гастролях была, так трое из той группы всю ночь там просидели, все Белого Монаха караулили…

— …и сколько же они выпили?..

— …между прочим, зря смеешься. Привидения — это доказанное…

Часть 3

ПРИНЦИП ТАРАНТУЛА

Они снова сидели в гостиной, но теперь совсем не так, как час назад — все-го лишь час, который теперь походил на огромную пропасть, разделявшую два совершенно разных мира. Жевали, исподтишка следили друг за другом, то и дело кто-нибудь выглядывал в окно или напряженно прислушивался. По телевизору шел фильм «Прогулки с динозаврами». Звук был выключен. Жора мерил шагами комнату, иногда останавливаясь и поглядывая то в окно, то на часы.

— Слушай, перестань ты мельтешить! — раздраженно сказала, наконец, Ольга. — Уже голова кружится!

— Мне так лучше думается, — пояснил Вершинин, потом взглянул на открытую дверь залы. Там, за столиком сидел Борис, согнувшись и уронив голову на руки. Часы-собор, деловито отсчитывавшие время, теперь стояли не на полке, а на столе, перед ним. — Зря ты так с ним, Олег. Он совсем сломался.

— Ничего не зря! — упрямо возразил специалист по транспорту, старательно пережевывавший кусок колбасы. — Ему полезно!

— Из тебя психолог, как из навоза пуля! — заметила Марина. Олег глянул на нее свирепо.

— Зато из тебя офигенный! Чудно сидим — все друг за другом следят!

— Целее будем!

— Ладно вам, дом закрыт, бизнесмен заперт! Можно хоть чуть-чуть расслабиться, — Петр потянулся к бутылке с водкой, чтобы налить себе очередную порцию, но сидевший рядом Виталий вдруг выхватил у него бутылку.

— Мы решили, что можно выпить, а не напиваться! — рявкнул он и с размаху шваркнул бутылку о стену и та разлетелась в брызгах осколков, оставив на обоях большое мокрое пятно. В комнате резко запахло спиртом. Кристина ахнула.

— Ты что — офонарел?! — взвился Петр.

— Что со Светкой случилось — видел?! Хочешь стать таким же?!

— Да не психуй ты, — устало сказал Олег. — Тебя ведь никто не заставлял брать на себя ответственность за нас.

— Но я взял! — Виталий воткнул сигарету в пепельницу так, что полетели искры. — Мне следовало… — он повернулся к Алине. — Ты правильно тогда сказала! Мне следовало поразмыслить, чем все это может закончиться. Ты говорила, что мы не придаем происходящему особого значения. А может, это твой способ заставить нас осознать, насколько все это важно?! Тебя ведь не устраивало, что все только и делают, что жрут, пьют и трахаются, разве ты не это говорила, моралистка?!

Алина, расширив глаза, начала медленно вырастать из кресла, но Олег дернул ее за руку, и она плюхнулась обратно.

— Тихо, тихо, Аля! Он не подумав брякнул!

— Как раз очень даже подумав!

Виталий откинулся на спинку плетеного диванчика и поднял в воздух раскрытые ладони.

— Прости. У меня уже крыша едет.

— Мы это заметили! — язвительно сказал Петр и Кривцов тотчас же показал ему кулак.

— А ты заткнись, алкоголик!

— Дурдом! — прошептала Кристина и, потянувшись, налила себе немного томатного сока, потом откинулась обратно на спинку дивана. При этом ее распущенные волосы задели голую руку Марины, и та, ахнув, передернулась, словно от электрического разряда, и все тотчас вздрогнули, и взгляды метнулись в ее сторону.

— Ты чего? — испуганно спросила Логвинова. Марина раздраженнооблегченно дернула рукой.

— Это ты… Мне показалось, паук ползает.

— Да откуда тут пауки?! — Олег иронически пожал плечами. — Да и лучше уж пауки, чем…

— Я их боюсь до ужаса!..

— Глаза, — негромко произнесла Ольга, задумчиво щурясь на тлеющий кончик своей сигареты. — Он завязал ей глаза… Зачем? Это что-то символизирует?

— А то, что он ее подвесил, тоже что-то символизирует? — Олег смял в кулаке пустую пачку из-под сигарет и бросил ее на стол. — Жорка! Может ты и по прикладной маньякологии что-нибудь читал?

— Нет, — буркнул Жора, продолжая бесшумно бродить по комнате, словно очень большое привидение.

— Может, это какая-то загадка? Как в разных триллерах, помните? — предположила Кристина. — Маньяки любят всякие загадки загадывать, иногда да-же из подсознательного желания быть пойманными…

— Вот, кто-то и насмотрелся разных триллеров! — зло сказал Жора. — Так, что башня капитально покосилась!

Виталий, уставившись в потолок, произнес:

— Ее убили на кухне, отнесли в коридор, а на кухне тщательно убрали. По-чему?

— Чтобы мы не поняли, где ее убили, — отозвался Жора, останавливаясь.

— Да. Но почему? Он ведь не пытался ее спрятать, наоборот — вывесил напоказ!

— Знаешь, у него ведь мог быть насчет нее какой-то план… Может, он хотел убить ее как раз в холле, а пришлось на кухне. Это плану не соответствовало… Может она не вовремя туда зашла?

— И увидела что-то.

— Или кого-то.

— Или кого-то, делающего что-то, — вмешался Олег. — Может, даже, кого-то знакомого. Кого-то из нас.

— Блин! — негодующе сказала Кристина и, резко откинувшись, стукнулась затылком о спинку кресла. Виталий рассеянно посмотрел на нее.

— Возможно, он и не собирался убивать именно ее. Может, он вообще не собирался убивать…

— Тогда бы он ее постарался спрятать, — возразил Жора. — Нет, мне кажется, он все хорошо продумал… просто с местом убийства вышла осечка.

— Но мы хорошо осмотрели кухню и не нашли там ничего необычного, — Виталий нахмурился. — Почему было важно не привлекать к ней наше внимание.

— А может все как раз наоборот? Как с разбросанными уликами? — Жора почесал нос. — Обратная логика. Думайте то, что нужно думать о том, чего не нужно думать.

— Ну ты загнул! — в голосе Петра, старательно протиравшего циферблат своих наручных часов, послышалось уважение. — На кухне убрали, потому что хотели, чтоб мы знали, что там убрали? Так что ли?

— Она боялась темноты, — Алина уткнулась подбородком в переплетенные пальцы. — Помните, как она закричала, когда Ольга выключила свет. И в ее комнате… я видела очень много ламп… Она мне говорила, что именно поэтому ей так нравится эта комната. Она боялась темноты… и он завязал ей глаза.

— А может, он просто не хотел, чтобы она смотрела на него? — Жора пожал плечами. — У маньяков столько разных бзиков!

— Она боялась темноты и в этом была ее слабость, — Алина взглянула в сторону залы, на безмолвную фигуру Бориса. — И ей очень нравилось готовить. Нравилась эта кухня. Она была без ума от нее. Она мне сама говорила.

— Слабость и пристрастие… — задумчиво произнес Жора. — В этом что-то есть. А как же наши вещи? Твое платье, мой ремень, его игрушка?.. — его лицо вдруг исказилось судорогой. — Хотя, насчет ремня… мне кажется, я кое-что понимаю!

— Так скажи! — потребовала Ольга, выпрямляясь. Вершинин посмотрел на нее с неожиданной злостью.

— Я скажу, если и остальные скажут!

— Что? — притворно-непонимающе спросила она. Виталий улыбнулся, но улыбка была холодной.

— Брось дурака валять! Ты понимаешь, о чем речь! Все понимают! Ведь каждый из нас нашел в своей комнате какую-то часть своего прошлого. Какую-то очень нехорошую его часть!

— Я ничего не находила!

— Врешь! — отрезал Олег. — Все нашли! Это совершенно отчетливо видно по вашим физиономиям!

— Почему бы нам не принести сюда эти вещички и не поговорить по душам?! — Виталий встал, заметив как при его словах сжалась в кресле Алина. Какие же страшные тайны могут быть у нее? Он ведь не думал на самом деле того, что сказал о ней недавно. Просто вырвалось… А может, он не так уж неправ?

— Ничего я нести не собираюсь! — зло сказала Ольга. Виталий пристально посмотрел на нее и открыл рот, явно собираясь сказать нечто, не слишком приятное для ее ушей, но Олег опередил его.

— Глупая, может, это даст нам возможность выжить! Если мы поймем, что к чему!

Ольга резко вскинула на него глаза.

— Считаешь, мы тут все смертники?!

— Так чего вы — дом же заперт! — удивленно сказал Петр, но от него отмахнулись, как от назойливой мухи, и тогда он обиженно добавил: — Ну, мнето нечего нести, вы ее видели. Игрушка, которую вы на кухне сами и бросили. Впрочем, — он неохотно встал, — лучшека я ее заберу. Хоть что-то… Жена когда-то подарила… — Петр осекся и замолчал.

— Моя вещь на улице, но я за ней не пойду.

Все обернулись — Борис стоял в дверях залы, глядя на остальных потухшими глазами. Весь лоск, вся элегантность слетели с него, и он выглядел совершенно больным и разбитым.

— Кукла! — вырвалось у Алины. Борис кивнул, криво улыбнувшись.

— Ты умная, — равнодушно сказал он. — Если убивает кто-то из нас, то он должен был начать с тебя, а не со Светы. Можешь поломать ему все. Если только не ты это делаешь…

— Что за кукла? — нетерпеливо спросила Марина.

— Моей младшей сестры, — Борис устремил невидящий взгляд в окно. — Наташки. У нее был церебральный паралич… с рождения. Спастическая диплегия. Она была умственно отсталой. Она была кошмарной. Я ее ненавидел. Меня никуда не пускали из-за нее, я все время должен был за ней присматривать… мыть… Наши в футбол играли, в кино шли… а я должен был… Толь-ко на бальные танцы без разговоров отпускали… может потому я так хорошо научился танцевать… потому что ее там не было… Она умерла, когда ей было двенадцать, — он слабо улыбнулся. — Иногда я думаю — уж не потому ли она умерла, что я так ее ненавидел? Когда ее похоронили, я, наверное, был самым счастливым человеком в мире… Странно, что она оказалась именно здесь. Будто ждала меня. Знала, что я приеду.

— Ты уверен, что это именно та кукла? — негромко произнес Жора. Борис вяло кивнул.

— Я знаю это. Аена — так она ее называла. Я выбросил ее на улицу. Но я не пойду за ней. Не пойду, — взгляд Бориса переместился от окна на Ольгу, и теперь в нем был странный призрачный укор. — А шабли сухое вино. Сухое.

Он повернулся и старческой шаркающей походкой направился обратно к столику.

— По-моему, он спятил, — с опаской прошептала Ольга и выразительно посмотрела на Олега. Тот чуть покраснел и отвел глаза.

— По крайней мере, во всей этой ситуации теперь появилась хоть какая-то ясность, — мрачно бросил Виталий, направляясь к двери. — Мы все здесь точно не из-за выкупа.

— Приятно, когда вокруг такие оптимисты, — кисло ответил Олег.

Борис тем временем опустился на стул, и снова уронил голову на руки, слушая успокаивающее тиканье часов. Разговоры в гостиной долетали до него словно сквозь вату, и вата эта становилась все толще. Кто-то вошел в зал, потом кто-то еще, его о чем-то спросили, но Борис не услышал. Он пытался думать об Инге, представлять ее, но вместо ее хорошенького личика все время выплывало распухшее мертвое лицо Бережной, ее кожа, покрытая темными пятнами, вывалившийся язык. Словно наяву он ощущал запах, и пальцы снова и снова чувствовали ледяное прикосновение. Совсем недавно такая красивая, разгоряченная, смущающаяся, пахнущая ландышем… а теперь мертвое мясо. Холодное мертвое мясо. Его пустой желудок то и дело содрогался в бесполезных рвотных спазмах. Больше всего на свете Лифману сейчас хотелось заснуть, но спать было страшно. Он чувствовал себя очень старым. Старым и совсем больным. Больным стариком, которого никто нигде не ждет.

Но ведь это было не так! Его ждала Инга, ждала «Дилия», ждало прекрасное обеспеченное будущее. Жизнь сложилась именно так, как он хотел, именно так, как он всегда мечтал… так почему же теперь все кажется таким далеким, призрачным и чужим?

Не открывая глаз, Борис наощупь потрогал золотого крокодила на своем пальце и вяло улыбнулся. Все было хорошо. Только из гостиной очень уж сильно тянуло сигаретным дымом. Отвратительный запах! Внезапно ему пришло в голову, что когда вернется, обязательно введет для сотрудников «Дилии» новый штраф — за курение на территории предприятия. Давно было пора, а то продымили все стены и во дворе вечно не продохнуть!

Часы продолжали тикать, и он слушал их, словно голос доброго друга, негромко бормоча в столешницу.

Не возвращайся в эту тьму,

В пещеры, в душные леса,

Где смерть вонзит тебе в лицо

Свои бессонные глаза…

* * *

Потирая нос, Кристина откинулась на спинку кресла, глубоко вздохнула, потом оттолкнулась от пола босыми ногами, и комната поплыла вокруг нее. Она закрыла глаза, чувствуя, как постепенно приходит в себя. Теперь все казалось правильным, даже необходимым, и правильнее всего была эта комната, и этот замок на двери, который она заперла за собой. Здесь было безопасно — намного безопасней, чем внизу, намного безопасней, чем с остальными. Правильнее всего было бы вообще не открывать эту дверь, пока не появится хоть какая-то определенность. Камням в ее кольцах было неспокойно, они чувствовали опасность, особенно сине-зеленый аквамарин — он прямотаки сходил с ума. Но в комнате было безопасно — она ведь так тщательно ее защитила, и круг был нетронут.

Она кружилась с закрытыми глазами и думала. Гипнотизеры? Нет, пожалуй. Уж точно не люди. Люди такого не сделают. В ком-то здесь поселился демон, в ком-то здесь поселилась тьма… а может, тьма поселилась и во всем доме. Свету принесли в жертву, это же очевидно… ее убили рядом со столовой — той самой столовой, в которой так недобро смотрят деревянные идолы… А может, ее наказали. Это ведь она приготовила и завтрак, и ужин и накрыла их в столовой. Это она нарушила покой злых богов, особенно Чернобога — повелителя безумия и смерти!

Кристина открыла глаза, рассеянно глядя перед собой. Мимо нее пронеслось большое настенное зеркало, ее взгляд скользнул по серебристой поверхности, и Логвинова вдруг слабо пискнула и ногой остановила кресло так резко, что оно едва не опрокинулось. Выскочила из него, кинулась к зеркалу и застыла перед ним, глядя в свои испуганные глаза. Потом попятилась к креслу и опустилась в него, продолжая смотреть на свое отражение. Ее рука протянулась к столику с остатками кокаина и яростно смахнула пакетик на пол. Следом, жалобно звякнув, слетела серебряная трубочка.

Больше нет! Во всяком случае, в ближайшем будущем! Подобные галлюцинации ей совсем не нужны.

Ее взгляд скользил по зеркалу, постепенно теряя напряжение. Возможность видеть собственное отражение сейчас успокаивало намного лучше любого наркотика. Потому что она готова была поклясться, что несколько мгновений назад увидела, как в зеркале стремительно провернулось пустое кресло, словно она была невидимкой. Пустое кресло. Кресло без нее.

* * *

Ольга сидела на стуле, уперев локти в столешницу и уткнув подбородок в сжатые кулаки, и пристально смотрела на стоявшую на столике баночку, до половины наполненную желтоватой жидкостью.

Огурчики маринованные.

Кривая буква «Т» на синем пластике.

Чужой вопль, бьющий в уши, — вопль, вместе с ужасом принесший неописуемое наслаждение. Вопль, который, возможно, теперь стал для нее смертным приговором. Что это — месть? Никто не станет мстить так масштабно.

Неужели ей придется отнести это и показать остальным? Неужели ей придется обо всем рассказать? Нет, ни за что! Ведь тогда ее могут посадить. Они сами по себе ничего не докажут… но что если все их разговоры в этом доме записываются?

…может, это даст нам возможность выжить!

Тюрьма лучше смерти. Но это если знать наверняка. А если это способ заставить ее признаться? И ее, и остальных, которые, наверное, тоже что-то натворили?

Никто не станет расследовать так масштабно. И уж точно в этой стране! Здесь всем на все наплевать.

Но есть версия получше. Как секретные комнаты в «Вавилоне». Весь этот дом — чья-то огромная секретная комната. И все дело только в деньгах и в чьем-то извращенном способе получать удовольствие. Кому-то нравится принимать участие, кому-то нравится просто смотреть… Давно известно, что миром управляют деньги, жажда власти и оргазм.

Тогда выхода нет. Потому что если она права, то счастливой концовки здесь не будет. В секретных комнатах «Вавилона» никогда не было счастливой концовки.

Покрывающийся инеем простынный сверток в морозильной камере говорил об этом достаточно красноречиво.

— …ты всего лишь тупая дешевая блядь! Не забывай об этом! Не забывай свое место! Я в любой момент могу вернуть тебя в лужу, из которой подобрал или вообще, на хрен, прибить! Так что не выкобенивайся! Я буду ссать тебе в рот, если захочу!..

Дернув головой, Ольга вскочила, опрокинув стул. Стол дернулся, банка наклонилась, и она едва успела подхватить ее. Зубы Харченко несколько раз дробно стукнули, по лицу пробежала судорога, потом она заметалась по комнате, слепо натыкаясь на мебель. Толкнувшись в дверь, она дернула ее, потом ее пальцы запрыгали по замку, пытаясь открыть его. С треском сломался один ноготь, потом другой, из-под остатка ногтя брызнула кровь, и Ольга, отскочив от двери, прижалась к стене, глядя на вишневую каплю на своем пальце. На ее лице всполошенно метались ужас и злость. Ее правая ладонь взлетела в воздух и со всей силы звонко впечаталась в щеку. Лицо Ольги разгладилось, зубы стукнули в последний раз, и дрожь прекратилась.

Слов не существовало. Голоса не существовало. Но она слышала его. Глубоко внутри головы. И он был ей знаком… на какое-то мгновение он стал ей знаком… но не сейчас.

Сейчас она его не знала.

Игры. Игры владельца секретной комнаты.

Ольга пристально смотрела на яркую блестящую каплю на своем пальце. Вот о чем надо было беспокоиться. Вот что было по-настоящему важно.

* * *

Алина снова выдвинула ящик тумбочки и, зажмурившись, погрузила пальцы в ворох увядших цветов. Тяжелый запах ударил ей в нос. Цветы были прохладными, податливыми, неприятными на ощупь, но ее пальцы продолжали рыться в них, комкать мертвые лепестки, и запах становился все сильнее и тяжелее. Наконец, она с треском выдернула ящик из тумбочки, вывалила его содержимое на пол и, надрывно, со слезами, дыша, отбросила ящик в сторону, глядя, как в воздухе кружатся и оседают мятые одуванчиковые пушинки.

Кто это сделал?

Может, это сделала ты?

Может, ты свихнулась?

Мало ли, что ты еще сделала…

Подвеска хрустально пела под потолком, и сейчас в ее пересыпающейся хрупкой мелодии Алине совершенно отчетливо послышалось издевательство. С трудом подавив в себе желание запустить в подвеску стулом, она до хруста сжала зубы и с отчаянной злостью пнула ногой груду проткнутых спичками цветов.

Проклятые мертвые разлагающиеся куклы!

Тебе ведь пять было, Аля? Да? Пять?

Ее ладони проехались по щекам, туго натягивая кожу, потом одна переместилась к шее, да там и осталась.

Нужно было думать. Ответы шныряли где-то совсем рядом… иногда она даже видела их тени… но ей совсем не хотелось гоняться ни за ответами, ни за их тенями. Лучше всего запереться в этой комнате и ни о чем не думать.

…Ты умная. Если убивает кто-то из нас, то он должен был начать с тебя, а не со Светы. Можешь поломать ему все… Ты умная…

Но я не хочу быть умной! Я хочу просто быть! Я добилась того, чего хотела! Моя мечта сбылась! Не отбирайте у меня мою прекрасную жизнь!

Вот, Аля. В этом вся твоя натура. Этим ты все о себе сказала. Не отбирайте у меня! Другая бы сказала: не отдам!

— … я люблю ездить на кораблях… на лайнерах, пароходах, это гораздо интересней… кроме того, это бывает так… романтично…

Голос Светланы из прошлого прозвучал так отчетливо, словно ничего не случилось, и она сидела рядом, со своей обычной, так не шедшей ей смущенной улыбкой и постоянно розовеющими щеками.

Алина сглотнула и окунула лицо в сложенные ковшиком ладони. Светы нет, и это реальность — это такая же реальность, как розовые цветочки на холодной простыне. И тот, кто творит эту реальность, возможно сейчас смотрит и на нее, наслаждаясь ее слабостью и паникой, как хорошим вином. Тот, кто украл ее книгу. Тот, кто украл ее мысли. Тот, кто обращается с людьми, как с куклами.

Если только этот кто-то — один и тот же.

Алина, наклонившись, подхватила с пола горсть цветов и сунула ее в карман джинсов, потом вышла из комнаты, оставив дверь распахнутой настежь.

Закрывать ее все равно не было смысла.

* * *

— Если я закрываю дверь, то в нее следует стучать, — спокойно заметил Виталий. Марина, стоявшая в проеме приоткрытой двери, небрежно улыбнулась, давая понять, что эти слова не имеют для нее никакого значения. — Чего тебе?

— Это и есть твоя вещь? — Марина кивнула на его руку. — Собачий ошейник? Мило. Ты им кого-то придушил?

— Я же не спрашиваю, кому ты выколола глаза этими ключами, — Виталий отвернулся от нее, потирая правую руку. Марина встряхнула запястьем, и связка ключей с множеством брелоков тяжело звякнула.

— Мне не нравится твой тон.

— А мне наплевать, что тебе нравится! — отрезал Виталий, не поворачивая головы и глядя в окно. Его лицо было усталым, осунувшимся. — Хочу тебе напомнить, что погиб человек, и если тебе наплевать на сам факт, то на собственную жизнь точно нет, так что не занимайся ерундой. Кто знает, может для тебя придумают что-то особенное, и после смерти ты будешь выглядеть гораздо хуже, чем она.

— А может, это ты ее убил? — вкрадчиво поинтересовалась Марина. Виталий обернулся. Улыбка на его губах была нехорошей.

— А что если так? Что ты сделаешь?

Рощина пожала плечами.

— Возможно, ничего. Видишь ли, мне редко попадались мужчины, которые мне физически настолько подходили. А тебе такие как я, думаю, вообще не попадались.

— Это точно, — отозвался он не без издевки. Марина изогнулась в дверном проеме, положив одну руку на косяк, и полы ее халата слегка разъехались в разные стороны.

— Не боишься стоять спиной к коридору?

— Нет. Меня не убьют.

Непреодолимая убежденность в ее голосе и удивила его, и позабавила.

— Чем же ты хуже других?

— Эксперимент, — она улыбнулась, и ее аметистовые глаза полыхнули. — Они убрали тех, кто был неинтересен. Мальчишка и Света. Убирают жалких, слабых — тех, за кем не интересно наблюдать.

— А оставляют таких, как ты?

— Таких, как мы! — отрезала Марина. Виталий усмехнулся.

— Да-а, девочка. Значит, ты сильная? А я ведь заметил, как ты бедную Светку своим вниманием окружала. Прямо по матерински опекала… Как бедную дурочку. Тебя ведь тянет к слабым, да, Мариш? Ты ведь только рядом со слабыми чувствуешь себя чем-то значительным? Этакий вампирчик. Ты поэтому так остальных девчонок невзлюбила. И Кристинку, и Ольку, и Альку? А? Они не нуждаются в опеке. Они не слабые. А вот ты рядом с ними кажешься себе слабой.

Губы Марины зло дернулись, и аметистовый блеск глаз из теплого стал ледяным. Она выпрямилась и, звякнув ключами, произнесла:

— А вот это ты сейчас напрасно сказал!

Значимость своих слов она подчеркнула громким хлопком двери, от которого звякнули оконные стекла.

* * *

Тихо отворив дверь комнаты, она осторожно вошла и остановилась, обводя взглядом комнату. Бесчисленные лампы слепо смотрели на нее со стен и потолка — огромный плафон во весь потолок, бра, торшеры, крошечные ночники, теперь бесполезные, потому что больше некому включать их все сразу.

Сумка Светланы стояла возле разворошенной кровати — именно с нее Алексей содрал простыню. Алина, сама не зная, зачем поправила одеяло, потом посмотрела на сумку Светланы, на сложенные на стуле вещи, на комнатные растения в горшках, аккуратно расставленных на подоконнике и на полочках. Провела ладонью по одному из шаров из розового дерева на спинке кровати.

— Что же ты нашла? — прошептала она. — Что же ты здесь нашла?

Склонившись над сумкой, Алина расстегнула ее и растерянно посмотрела на сложенные вещи, потом еще раз обвела взглядом комнату. Как ей понять, на какой именно из этих предметов сутки назад смотрела Бережная, не веря своим глазам и снова и снова повторяя себе, что этого не может быть? На этот цветок с пестрыми листьями в красивом горшке? На фарфорового котенка? На платье? На лампу? На что?

Она порылась в сумке, потом, зло сдув с глаз упавшие волосы, перевернула сумку и вывалила ее содержимое на пол.

— Что?! — бормотала Алина, хватая то одну вещь, то другую. Зубная щетка, белье, мыло, колготки, тоник для лица, косметика, полотенце, несколько книг в мягких обложках — все любовные романы. Что из этого? Как понять? Светлана не сможет ей помочь… ее подвесили, как куклу… как куклу…

Пол этой комнаты был потолком комнаты Бориса.

Алина уронила блузку, которую держала в руках, и повернула голову к окну. Потом встала, подошла к окну и попыталась взглянуть вниз, прижавшись носом к холодному стеклу, но увидела только клумбы и дальнюю часть ограды, ограда же под самой стеной дома была недоступна для обзора.

Она дернула одну из задвижек, взяла один из горшков с цветком, стоявшим на подоконнике, и переставила его на пол, отчего длинные листья возмущенно колыхнулись. Но на подоконнике остались еще пять горшков. Алина окинула их нетерпеливым взглядом, потом быстро распахнула окно, впустив в комнату ветер и дождь. Горшки с громким дребезгом посыпались на пол, один свалился ей на ногу, но она этого не заметила. Высунувшись в окно, она уставилась на острые прутья ограды, окружавшей мокрые розы — на то самое место, где вчера утром висела кукла, которую она с перепуга приняла за ребенка.

Теперь ее там не было.

Испуганно округлив рот, Алина подалась назад, и тут кто-то крепко схватил ее сзади за бедра и, приподняв в воздух, толкнул вперед, в пустоту.

Испустив душераздирающий вопль, она успела изогнуться и вцепиться пальцами в подоконник, но по пальцам правой руки тотчас же ударили кулаком. Пальцы разжались. Дернувшаяся нога Алины врезалась каблуком в стекло, и оно со звоном посыпалось вниз, ударившись о землю где-то очень далеко отсюда.

Она кричала — кричала все время, которое ей осталось и которое вдруг стало тянуться странно медленно, и все движения тоже были пугающе медленнными, и медленно отступал в глубь комнаты человек, и она медленно смотрела на его лицо, так же медленно боком вываливаясь из окна в дождь.

* * *

Этажом ниже, в тот самый момент, когда Алина подходила к окну, в зале громко и торжественно начали бить часы. Реймский собор величественно звонил в свои колокола, возвещая миру о приходе нового часа.

Борис, вжимавший лицо в собственный, лежащий на столе локоть, блаженно улыбнулся в рукав рубашки. Какая же все-таки красота — и на взгляд, и на слух! Как это прекрасно, что на свете существует такая красота, не подвластная ни времени, ни смерти.

Удар, другой, третий… Наверное двенадцать… странно, ему казалось, что уже должно быть не меньше часа. Но это и лучше, что двенадцать — можно будет дольше слушать этот чудесный звук, слушать и смотреть на миниатюрные бронзовые статуи, и стрельчатые окна, и башни… слушать и смотреть…

Он поднял голову, взглянул на часы, его взгляд скользнул чуть над ними, и Борис не особо удивился, увидев Аену.

Кукла, раскинув ноги, сидела на опущенной крышке рояля, у дальней стены залы. Ее мокрые волосы прилипли к голове бесформенным комом. На месте носа, там, где голову пробил острый прут ограды, зияла дыра, превратившая глупое резиновое лицо в кошмарную сифилитичную маску, и даже с такого расстояния Лифман видел, что ее стеклянные кукольные глаза смотрят точно на него — смотрят насмешливо и обвиняюще. Ему показалось, что нейлоновые ресницы приветственно колыхнулись.

А вот и я! Посмотри, что ты со мной сделал! Наташке это не понравится! Думал, избавишься от меня? Неправильно ты думал!

— Вернулась, сука?! — негромко произнес он и встал. Часы продолжали бить, но теперь их бой походил на тревожный звук набата, грохотом отдававшийся в его голове. — Опять ты здесь?!

Конечно, это было глупо. Кукла не могла вернуться сама. Это ведь кукла. Всего лишь отштампованная резина!

Борис вздрогнул, вдруг совершенно отчетливо представив себе, как Аена слезает с ограды, забирается в дом и поднимается по ступенькам, припадая на изгрызенную ногу и укоризненно качая продырявленной головой. У него вырвался тонкий агонизирующий хрип, и он сорвался с места и бросился к роялю. На этот раз он не станет выбрасывать ее в окно, на этот раз он спалит ее в камине, превратит в дурно пахнущую черную лужицу, и кто бы ни принес в дом эту проклятую игрушку, он не получит его безумия, на которое так рассчитывает!

…Люди ведь все разные и могут весьма оригинально сходить с ума. И так интересно наблюдать за этим процессом…

За спиной продолжали бить часы. Звон густел, обретая мощь и размах, и казалось, что в зале уже звонят в настоящие колокола, которые, рассекая воздух, тяжело раскачиваются взад и вперед. Рояль с сидящей на ней куклой был совсем близко, и Борис уже протянул вперед руку с хищно скрюченными пальцами, когда что-то подсекло его чуть выше талии — что-то тонкое, тотчас же порвавшееся под тяжестью с силой налетевшего тела.

Он успел сделать еще один шаг — нога едва-едва коснулась подошвой узорчатого паркета, когда сзади раздался странный нарастающий звук, похожий на свист. Что-то с силой ударило его в спину, он услышал сочный, отчего-то показавшийся очень забавным хруст и тотчас же почувствовал внутри обжигающий холод. Вдруг куда-то исчез воздух из легких, что-то горячее и густое заполнило горло, поднимаясь к губам, хлынуло из них, потекло по подбородку, и весь мир превратился в боль и недоумение, еще более сильное, чем боль. Ноги подкосились, его потянуло к полу, но почему-то он не смог упасть, а потом наползла густая удушающая тьма, в которой Борис все же еще успел услышать последний и самый громкий прощальный удар часов.

* * *

Она перестала кричать и теперь только тонко скулила, извиваясь высоко над землей. Нет, не над землей. Слишком хорошо она помнила, что там, под ней. Высокая железная ограда, хищно торчащие острые прутья, которые прошьют ее тело, словно масло. Игрушка, висевшая на них, была моделью ее собственной смерти. Она успеет почувствовать боль или умрет сразу, когда прутья пробьют ее тело, а один войдет в затылок и выйдет между глазами? Услышит ли она это.

Кричать было нельзя — с каждым криком тело словно бы становилось еще тяжелее. Пальцы, намертво вцепившиеся в узкий резной деревянный карниз, сводило судорогой, они были готовы разжаться в любую секунду. В темном проеме окна над ней никого не было. Алина снова попыталась подтянуться, упираясь ногами в мокрую стену, и они снова соскользнули, и от толчка она чуть не полетела вниз. Майка задралась, и порывы ветра полосовали мокрую спину. Дождь хлестал ей в лицо, ослепляя, стекал в раскрытый рот, и, задыхаясь, она снова попробовала подтянуться, чтобы забросить хотя бы одну руку на подоконник, когда в окне вдруг появилась Харченко — она подбежала так стремительно, что налетела на подоконник, и перегнулась далеко вперед, испуганно вытаращив глаза, и на какое-то мгновение Алине казалось, что сейчас Ольга перекувыркнется через подоконник, и они вместе полетят вниз. Она выбросила обе руки и поймала Алину за правое запястье в тот самый момент, когда ее пальцы с обломанными ногтями, разжавшись, соскользнули с карниза, и Суханова повисла на одной руке, отчаянно размахивая второй в воздухе, точно призывая кого-то. Окно под ней с грохотом отворилось.

— Хватайся второй!.. — прохрипела Ольга, уперевшись коленями в батарею и судорожными рывками пытаясь втащить Алину на подоконник. Мокрая рука упорно выворачивалась из ее пальцев. — Быстрее! Уцепись за что-нибудь! Я не могу!..

— Не получается! — с яростным ужасом прокричала Алина, безуспешно пытаясь схватить Ольгу другой рукой. Харченко с перекошенным лицом сползала все дальше и дальше, из ее прикушенной губы по подбородку тонкой струйкой текла кровь, на висках вздулись вены. — Тяни! Тяни! Не отпускай! Пожжалуйста!

— Ты выскальзываешь! — пальцы Ольги комкали ее запястье, неумолимо продвигаясь к ладони… уже были на ладони… уже скоро должны были проехаться по кончикам Алининых пальцев. — Перестань скользить!

В окне рядом с Ольгой бесшумно появилось бледное, как луна, лицо Олега. Он качнулся вперед, и тотчас мокрые пальцы Алины выскользнули из пальцев Ольги, оставив на ее ногтях клочки кожи. С криком она полетела вниз, продолжая тянуть к удаляющимся Ольге и Олегу бесполезные уже руки и крепко зажмурившись. Тело обреченно сжалось в ожидании удара…

Но удара не последовало. Что-то вдруг крепко, словно клещами, сдавило ее запястье, рука хрустнула от рывка, выходя из сустава, внутри плеча точно растекся жидкий огонь, и Алина пронзительно завизжала, дергаясь всем телом. Открыв глаза, она увидела Виталия, который, высунувшись из окна, крепко держал ее за руку, и снова закричала, на этот раз от ужаса, и на лице Воробьева, кроме напряжения и сосредоточенности появилось недоумение.

— Не дергайся! — сказал он громко и почти спокойно. — Я не отпущу. Толь-ко не дергайся.

Его голос был гипнотизирующе-властным, и Алина, подчинившись, безвольно повисла в воздухе, глядя на него широко раскрытыми глазами и машинально глотая дождевые капли.

— Дай другую руку.

Она послушно подняла руку, и он, наклонившись еще дальше, схватил ее и, оскалившись от напряжения, потянул вверх, постепенно, по очереди перехватывая каждую руку все ближе к плечу. Алина отвела взгляд от его лица и посмотрела на стену дома, которая медленно, но верно начала уползать вниз. Она больно стукнулась носом о карниз, а потом ее голова вдруг оказалась на подоконнике. Ее перехватили под мышками, подтянули и перевалили с подоконника на пол, словно груду тряпья, и она замерла, уткнувшись лбом в холодный пол, все еще не веря, что жива.

В комнату влетел Жора и остановился, глядя на Виталия, который сидел, привалившись к стене и, морщась, потирал плечо, и Алину, которая застыла в собачьей позе, содрогаясь всем телом и издавая мычаще-плачущие звуки.

— Господи! — он подбежал к ней, осторожно перевернул, и на него глянули два испуганных глаза. — Алька! Живая?!

— Ты б еще дольше сюда шел! — иронически произнес Виталий, попытался приподнять руку и зашипел от боли. Вошла Марина и аккуратно села на стул с выражением бесконечного терпения на лице.

— Жо-жо…а-а! — насквозь мокрая Алина, завыв, повалилась Вершинину на грудь, щедро поливая ее слезами. Жора автоматически обнял ее, потом повернулся, когда в комнату ввалились Ольга, Олег, Кристина и Петр. Пытаясь войти одновременно, они застряли в проходе и секунду яростно дергались, вминая друг друга в косяки, потом Ольга вывернулась, подскочила к Алине и Жоре и с размаху упала рядом с ними на колени.

— Я держала! — с непривычной жалобностью проговорила она, цепляясь пальцами за руку и плечо Алины и истерично встряхивая ее. Пальцы другой руки бережно сжимали стеклянную банку, в которой плескалась какая-то жидкость. — Я ведь держала!.. я думала, все… Я ведь…

Ее рука мазнула Алину по другому плечу, и та дернулась в сторону, взвизгнув:

— Больно!

— У нее вывих, — сказал Виталий, продолжая потирать плечо. — Вправь, Жорка. У тебя же мама профессор.

— Что вы прицепились… с мамой! — проворчал Жора, приваливая Алину к стене и осторожно обхватывая руку, которая почти исчезла в его огромных ладонях. — Петь, подержи ее.

— Она выпала из окна? — спросил Петр, выполняя указание. Алина яростно сверкнула на него глазами, в которых еще дрожал животный ужас.

— Меня выбросили!

— Будет больно! — весело сообщил Жора рядом с ее ухом и, прежде чем она успела повернуть голову, рванул. Кость противно хрустнула, становясь на место, у Алины вырвался вопль, и ее свободная рука, взлетев в воздух, влепила Вершинину звонкую пощечину.

— Ой, прости, Жора, — она тут же виновато заморгала. — Я не хотела. Но ты так дернул!..

— Хорошо, что я не пошел в мединститут! — с усмешкой ответил Жора, прижимая ладонь к горящей щеке. Ольга вопросительно посмотрела на остальных.

— Выбросили? Но ведь дверь завалена… а бизнесмен…

— Это не он! — хрипло сказала Алина, нежно растирая плечо. — Я видела, кто.

Все взгляды тотчас пересеклись на ее лице.

— Видела? — переспросил Олег. Голова Алины прыгнула вверх-вниз. Виталий встал и сделал несколько шагов к ней, но Алина вдруг проворно метнулась в угол и вжалась в него спиной, глядя на Воробьева со страхом и ненавистью, и наткнувшись на этот взгляд, он застыл, потрясенно приоткрыв рот.

— Не подходи!

— Что?! — изумленно спросил Виталий, не веря своим ушам.

— Великолепно! — процедила Алина сквозь зубы. — Какая игра! А я-то, дура!..

— Алька, ты чего?! — Ольга поднялась. — Он же тебе жизнь спас!

— Жизнь спас?! Это он меня выбросил! Из окна Светкиной комнаты! Я видела его! — Алина ткнула здоровой рукой Виталию чуть ли не в глаза. — Я тебя видела!

— Что за бред?! — потрясение в голосе Виталия смешалось со злостью. — Выбросил и побежал на второй этаж, чтобы тут же поймать?!

— Не знаю! Ты псих — вот и все!

— Нет, Аля, подожди. Ты что-то путаешь! — Олег покачал головой. — Я был на лестнице третьего этажа, когда услышал твой крик, побежал наверх, и никого мне навстречу не попадалось! Особенно его. Я вообще никого не видел, кроме Ольги!

— Я ее не выбрасывала! — тут же огрызнулась Харченко, почуяв в словах Кривцова скрытое обвинение. Жора схватился за голову, переводя взгляд с нее на Виталия и обратно.

— А ты видела кого-то?

— Нет! Я была в своей комнате… когда услышала. И я никого не видела!

— Ты сразу выбежала?

Губы Ольги чуть дернулись.

— Почти. Но я ее не выбрасывала…

— Да никто не говорит…

— Он мог спрятаться под кровать! — Алина продолжала сверлить Виталия ненавидящим взглядом. — А потом побежать к Олегу в комнату, она рядом! Он же в этот момент был на лестнице — он сам сказал! Пока он там поднялся… а Олька, когда меня тянула, себе за спину не смотрела!

Лицо Ольги побелело от внезапной догадки.

— Так он мог и меня выбросить!..

— Да не выбрасывал я никого! — рявкнул Виталий, чувствуя, как в обращенных на него взглядах нарастает враждебность. — Я был здесь, когда она закричала! Увидел, как она наверху ногами болтает, открыл окно… я знал, что не успею добежать, поэтому решил… — он резко повернулся к Марине. — Ну, скажи же!

— Сказать что? — спокойно осведомилась Марина, крутя в воздухе связку ключей и брелоков.

— Ты же видела меня здесь! Ты вышла за секунду до того, как все случилось!

— Неужели? — Рощина улыбнулась ему одними глазами. — Ты меня сюда не приплетай, Виталик! Я в своей комнате была и тебя в глаза не видела.

— Гнилье ты, Маришка! — сказал Виталий с кривой усмешкой. — Вот так, значит, решила посчитаться?!

— А может все-таки Лешка!.. — пробормотал Олег, но Петр покачал головой.

— Он заперт. У него молоток так в двери и торчит! И он был в комнате. Я слышал, как он смеется за дверью.

— Значит, они на пару работают! — заявила Кристина. — Два маньяка! А разыграли-то целый спектакль!

— Алина, подумай, — произнес Виталий, не обратив внимания на ее слова. Его руки бессильно повисли вдоль бедер, глаза в упор смотрели на Алину, и под их взглядом она вдруг слегка расслабилась, вместо ужаса теперь чувствуя мучительную растерянность. — Ты не могла меня там видеть. Меня там не было.

— Но я видела твое лицо, — прошептала Алина одними губами. — Я видела твое лицо… Только ты был без майки. И ты улыбался… Я еще ни разу не видела, чтоб ты так улыбался.

— Но ведь он же не мог телепортироваться! — в отчаянье вскричал Олег. — Не мог он прибежать сюда так быстро! Я как только влетел, так она сразу… И зачем все это?! Никакого смысла нет!

— А здесь ни в чем нет смысла! — сказала Ольга, растирая запястье. — Это игра, понимаешь? Игра!

— Давайте запрем их обоих — и дело с концом! — предложила Кристина, нервно теребя в руках маленькую шкатулку, и Петр тотчас бросил на нее косой взгляд.

— А сама ты где была, звезда? Ведь твоя комната тоже рядом. Через стенку.

— В комнате и была! — отрезала Кристина, чуть покраснев. Ольга метнула на нее яростный взгляд.

— Так какого же хрена ты мне не помогла?! А?! Ну же, признайся! Струсила, да?! Знаменитость недоношенная! Так бы и просидела за дверью, пока всех нас не перебили!

— Заткнись! — взвизгнула Логвинова и вскинула перед собой руку, явно собираясь вцепиться Ольге в лицо. Алина, тяжело дыша и все еще стуча зубами от пережитого ужаса, продолжала смотреть на Виталия. Нет, она не могла ошибиться. Это было его лицо. Только…

Да нет, его. Только… странно чужое… словно…

Она мотнула головой, совершенно сбитая с толку, и Виталий тотчас сказал:

— Ты ведь сомневаешься. Я же вижу. Ну скажи! — он протянул к ней руку. — Я не был там. Я бы никогда…

Она отшатнулась от протянутой руки, словно в ней был нож, и Виталий отвернулся, глядя в распахнутое окно потухшими глазами. Его рука протянулась, сняла со спинки стула собачий ошейник, свернула его и начала засовывать в карман брюк.

— … увидел, как Петька бежит по лестнице… потом в комнату, — тем временем говорил Жора, — а там уже вы…ну, я развернулся — и вниз…

— Нет! — вдруг рявкнул Олег и, словно для того, чтобы подчеркнуть значимость этого возгласа, схватил подвернувшуюся под руку пепельницу и запустил ею в стену. Пепельница, не разбившись, с грохотом упала на пол и гулко укатилась под кровать. — Ну не верю я в это! И тебе не верю! — он ткнул указательным пальцем в сторону Марины. — Зачем ему это надо! Это ведь слишком опасно для него! На третьем этаже было полно народу — любой мог его увидеть! Это, в конце концов, не по плану!

Последнее слово выдернуло Алину из угла, в который она вжималась. Оцепенение спало с ее памяти, и тотчас Ольга, словно угадав ее мысли, задала ей вопрос, который до сих пор никто задать не удосужился.

— А что ты делала в Светкиной комнате? И окно ты открыла? Зачем?

— Кукла, — тихо сказала она. — Борис говорил про куклу, помните? Вещь, которую он нашел в этом доме. Он выбросил ее позавчера, и кукла застряла на ограде, там, внизу… Я вспомнила об этом, когда была в Светкиной комнате… искала ее вещь… Ее окно над окном ювелира, поэтому я выглянула… Но куклы там нет. А ведь Борис говорил, что не забирал ее.

— А-а! — Олег хлопнул в ладоши, и его глаза хищно вспыхнули. — Вот вам и план! Тебя вышвырнули на ограду, как Лифман вышвырнул свою куклу!

— Он и вышвырнул! — Ольга огляделась. — Видите, он единственный, кто не пришел, а ведь Алька орала так, что…

— … я на первом этаже отлично услышал, а он ведь был на втором! — подхватил Жора и кинулся к двери, но Олег, опередив его, выскочил раньше и понесся по коридору к гостиной. Остальные нестройной толпой помчались за ним.

— Но ведь я не его видела! — в отчаянье выкрикнула Алина на бегу, и Ольга, обернувшаяся к ней, чуть не врезалась в стену.

— Тебе со страху померещилось. Это ювелир, точно! Я же говорила, он спятил! И Светку придушил — наверное, не заладилось у них что-то!

Алина, вбежав в гостиную, хотела было возразить, что никак не могла перепутать Бориса и Виталия — они ведь так непохожи, но в этот момент Олег влетел в распахнутую дверь залы и вдруг резко крутанулся, схватившись за голову, и подломился в коленях, будто неожиданно собрался пуститься вприсядку.

— Твою мать! — взвыл он, дергая себя за волосы, словно пытаясь снять скальп. — Ах ты ж… твою… в…

У Кристины вырвался громкий вздох, и она вжалась в стену, остальные бестолково столпились возле двери. Виталий сделал несколько шагов вперед и остановился.

Лифман стоял на коленях в дальнем углу залы, словно молился, свесив голову на грудь и чуть склонившись вперед. Упасть ему не давала алебарда, косо свисавшая с потолка на двух веревках. «Перо» алебарды насквозь пробило тело Бориса чуть левее позвоночника и торчало из черного шелка рубашки, словно нелепый блестящий, запятнанный темно-красным росток. Пальцы правой руки ювелира намертво вцепились в него, точно в отчаянной попытке протолкнуть острие обратно, и золотой крокодил был забрызган кровью, словно только что сытно пообедал. Тело медленно, тихо покачивалось, поворачиваясь то боком, то спиной, и подогнутые ноги елозили туда-сюда, размазывая по паркету небольшую темную атласную лужу крови.

— Господи… — прошептала Ольга, прижимая ладони к щекам. — Боже мой…

Виталий осторожно подошел ближе, потом поднял голову и посмотрел на веревку, тянущуюся через весь потолок к балке над дверью, на косо свисавшую сорванную вишневую драпировку, потом снова посмотрел на Бориса.

— Он мертв? — спросил Петр, хотя и так уже это понял. Он задал вопрос исключительно для того, чтобы услышать хотя бы свой голос. Мертвая тишина была невыносима.

— Смотрите — кукла! — шепнула Алина, вытягивая в сторону рояля дрожащую руку. — Та самая.

— Ее не было, когда мы уходили, — сказал Жора и шагнул внутрь комнаты, наблюдая, как Виталий, склонившись, рассматривает что-то на полу. — И этой штуки тоже не было, — он кивнул на торчащее из спины ювелира длинное древко.

— Была, — Виталий разогнулся, держа в руках нитяной обрывок. — Она была прикреплена вон там, над дверным проемом, среди драпировок и насторожена. Видите эту нитку. Очевидно, бедняга налетел на нее, она порвалась, тем самым сорвав сторожок и крепления, и алебарда, — он очертил ладонью в воздухе дугу. — Места для размаха навалом, и сила удара была очень приличной. Кто-то поставил Борису ловушку, и он в нее попался. Наверное, бросился к этой проклятой кукле!

— Кто-то! — хрипло воскликнула Марина, цепляясь за косяк дрожащими пальцами, и ее ключи испуганно звякнули. — Хочешь сказать, это не ты?! А ведь только что с таким знанием дела все рассказал!

— Это ни о чем не говорит! — отрезал Олег и обошел висящее тело кругом, стараясь, все же держаться от него подальше. — Элементарный принцип, тут любой догадается, тем более, что сейчас все отлично видно. Бедный Борька, а мы-то на него валили!..

— Меня не устраивает такой способ оправдания, — Ольга не сводила глаз с тела, покачивающегося все реже и реже. — Он точно умер?

— Думаю, почти сразу, — Олег не выдержав, отвернулся. — Это нидерландская алебарда — у нее самое длинное «перо». Страшная штука.

Он горестно покачал головой, и тут же настороженно обвел взглядом остальных, уловив перемену в их молчании.

— А чего вы на меня так смотрите?!

— Это ведь ты фанатик оружия, — Петр сделал шаг назад, но Жора поймал его и толкнул обратно. — Это ведь ты классно в нем разбираешься!

— И что с того?! — вскинулся Олег. — Для того, чтобы проткнуть кого-то ножом или алебардой, совершенно необязательно в них разбираться! Берешь и протыкаешь — и всего делов!.. господи… — он поспешно отошел подальше от убитого, считая кощунственным вести рядом с ним такие разговоры — на его взгляд это было слишком уж цинично. Виталий, продолжавший осторожно бродить по зале, все осматривая, покосился на него. — К тому же, она не такая уж и легенькая… а потолки здесь видали какие высокие. Чтобы ее правильно поставить… нужна сила и хороший рост, а я, если говорить откровенно, не особенно…

Марина медленно повернула голову и взглянула на Жору, потом попятилась, скользя спиной по стене.

— Обалдела?! — воскликнул Жора. Теперь обвиняющие взгляды были направлены на него, и ему сразу же стало отчаянно не по себе, насколько это было еще возможно после лицезрения Бориса, безжалостно насаженного на полуметровое острие, точно бабочка на булавку. А ведь не более пятнадцати минут назад ювелир был живым и здоровым, сидел за столом, возле своих обожаемых часов. — Да вы что же — на меня думаете?! Да я…я бы такого…

— Это мог сделать кто угодно, — произнес Виталий, снова разглядывая веревки. — Если правильно применять силу, ее вовсе не должно быть много. Это могла бы сделать даже женщина. Мебели здесь достаточно. Другое дело, что мне с трудом представляется женщина, которая могла бы такое придумать.

— Нет, отчего же, зачем же ущемлять женский пол! — поспешно сказал Олег, и Ольга метнула на него яростный взгляд. — Другое дело, что мы отсутствовали от силы минут пятнадцать-двадцать. Разве можно было соорудить такое за это время… тем более, что мы так или иначе друг друга видели…

— Нет, — Виталий покачал головой, растирая растянутую руку. — Ее поставили ночью. Этой ночью, иначе ловушка бы сработала во время танцев прошлым вечером. Но она уже была здесь, когда мы оставили Бориса в гостиной, — его голос дрогнул. Алина, внимательно слушавшая его, вдруг побелела и отвернулась. — К сожалению, мы не так уж часто смотрим на потолки… Олег, ты не заметил, алебарда была на месте вечером?

Кривцов судорожно дернул головой.

— Да. А сегодня я не смотрел… по понятным причинам. Не до того было. Слушай, но тогда получается… Евсигнеев вполне мог ее поставить? До того, как Алина треснула его по башке.

— Я пойду посмотрю, действительно ли он заперт, — пробормотала Марина и попятилась к выходу, но Жора загородил ей дорогу, и она отскочила назад, словно увидела змею.

— Он действительно заперт! — зло сказал Вершинин и с грохотом захлопнул дверь залы. Алина, почувствовав внезапную слабость, опустилась на стул, на котором недавно сидел Лифман. — Никто не выйдет из этой комнаты, пока мы со всем не разберемся!

— Я не хочу здесь сидеть… я не буду здесь сидеть, пока он тут… — Кристина села на пол и, закрыв лицо руками, разрыдалась. — Уберите же его! Снимите!

Стоявшая рядом Ольга пихнула ее ногой в бок. Кристина отползла в сторону и прижалась боком к стене, продолжая плакать отчаянными испуганными слезами.

— То, что ты сейчас сделал, было очень глупо, Жора, — сказал Виталий. Тот непонимающе посмотрел на него.

— Почему?

— Тебе интересно мое мнение? Значит, ты больше не считаешь, что я выбрасываю девушек из окон?

— Аля?…

— Отстаньте от меня! — глухо ответила Алина, внимательно глядя то на часы, то на пустующую теперь полку и стараясь не смотреть туда, где все так же нелепо и жутко стоял на коленях мертвый Лифман. — Я видела то, что видела! Если вы думаете, что у меня со страху приключились видения, то пожалуйста! Перестань на меня смотреть! — истерично крикнула она Виталию. — Я бы не стала придумывать такого про тебя после того, что ты…

— Кроме алебарды и того, что ты забирал, можешь сказать чего еще не хватает? — спросил Виталий у Олега, отвернувшись от Алины. Тот пробежал глазами по нестройным сверкающим сталью рядам и покачал головой.

— Я всего не запомнил… прорех много, но не только по моей вине… точно не скажу… Ясное дело, одна из алебард, — он, не поворачиваясь, махнул в сторону торчащего древка, — и точно не хватает моргенштерна и французского арбалета. Кэна нет — японского меча… Остального не знаю.

— Ну, вот ты и ответил на его вопрос.

— Черт! — вскрикнул Жора и, отшатнувшись от двери, уставился на нее дикими глазами. — Хочешь сказать, есть еще ловушки?!

Остальные закрутили головами, Ольга резко развернулась, подняв руки с растопыренными пальцами, точно собралась сдаваться в плен. Кристина, сидевшая на полу, сжалась, закрыв голову руками, словно на нее вот-вот должен был обрушиться потолок.

— Здесь, похоже, нет, — сказал Виталий, выглядывая из ниши и раздвигая золотистую занавесь, — но они могут быть где-то в доме… в том месте, где вы не были сегодня… хотя, кто-то из вас, возможно, был, но знает, как там нужно ходить.

Марина отодвинулась от остальных в угол и села в полукресло, но тотчас вскочила и испуганно посмотрела по сторонам. Виталий подошел к роялю и наклонился, разглядывая куклу.

— Не трогай ее! — вскрикнул Петр. Алина дернулась, стукнувшись локтями о стол.

— Ловушки два раза не срабатывают! — мрачно сказал Олег, глядя на оружейную стену и мучительно пытаясь вспомнить, чего еще не хватает. Слава богу, то, что он забрал, целехонько, лежит себе спокойно в его комнате. Хорошо, что он забрал полутораручный меч. Получить таким в живот было бы очень неприятно.

— Кто-то оставил ее, когда мы разошлись по комнатам. Ловушка уже была насторожена, оставалось только оставить приманку, — сказал Виталий, выпрямляясь. — Кто последним уходил из гостиной?

— Ну я! — с вызовом ответил Жора. — Только это ни о чем не говорит! Кто угодно мог вернуться! Мы же не видели друг друга!

— Ну, так ему это и было проще всего — он же был на втором этаже! — Марина ткнула пальцем в сторону Виталия, и Олег вдруг рассмеялся дребезжащим старческим смехом.

— Тебе это тоже было несложно, дорогуша!

— Но вы же знаете, что он вышвырнул Альку из окна! — лицо Марины стало ошеломленным — она не ожидала, что обвиняющий перст может указать и в ее сторону.

— Тогда не успел бы. В зале идти надо было тихо-тихо, медленно-медленно, чтоб расстроенный ювелир головы случайно не поднял, — Кривцов нехорошо ухмыльнулся. — А так… Тебя ведь тоже никто не видел.

— Но мнето зачем… если…

— Ты же сама сказала, — Олег снова ухмыльнулся, хотя в этот раз ухмылка получилась довольно жалкой. — Мы не знаем друг друга. Убийца вовсе не обязательно должен быть один. Может, мы тут все ненормальные!

— Нет! Меня видели! — Марина прикусила губу, потом зло глянула на Виталия. — Он меня видел!

— Значит, он сказал правду?

— Да! — рявкнула Марина и отвернулась. Алина закрыла лицо ладонями и затрясла головой. Виталий засмеялся.

— Убийца один человек. Иначе не было бы смысла ставить ловушку. В тот момент, когда Борис должен был умереть, убийце позарез надо было быть в другом месте, — он взглянул на Алину. — С другой стороны, откуда ему было знать, что ее понесет в Светкину комнату? Это, как раз, не выглядит продуманно.

— Господи, да снимите же вы его! — воскликнула Кристина, убирая руки с головы и вскакивая. — Вы так все это обсуждаете… как будто ничего…а он тут… Да как вы можете?!.. Да вы все психи! Или снимите его, или выйдите хотя бы в гостиную! Рассуждаете тут!.. Вы бы видели свои лица!.. — ее голос надломился, и она ударила вывернутыми ладонями о стену. — Видели бы свои лица!.. лица!.. детективы хреновы… вы ничего не понимаете!.. это деревянные боги в столовой… это они… а вы тут про ловушки!..

Закинув голову, она захохотала, глядя на сорванную драпировку, громко и с придыханием, оскалив зубы и продолжая методично хлопать ладонями по стене, словно аккомпанируя своему хохоту. Стоявший ближе всех Жора наотмашь ударил ее по лицу, Кристина стукнулась затылком о стену и затихла, изумленно раскрыв глаза и округлив рот.

— Я всегда считал, что все эти звезды шизанутые! — буркнул Кривцов и отвернулся. — Между прочим, мы как-то про нее забыли, а если…

— Перестань, — Виталий посмотрел на тело, уже висевшее неподвижно. — Она, между прочим, права. Надо его снять…

— А если это тоже ловушка? — Петр со страхом посмотрел на тянущиеся вверх веревки. — Тронете его, она и сработает. Помните, как чеченцы наших убитых минировали? Тронет кто-нибудь тело и… — он выразительно взмахнул рукой.

Виталий застыл, глядя на него остекленевшими глазами. Его левая рука судорожно комкала запястье правой, лицо окаменело, а мозг словно разрывался на части.

…как чеченцы… тронет кто-нибудь тело…

…мертвые лежат иначе…Он точно это знал.

…опасность он всегда чувствовал так же безошибочно, как и смерть, этому быстро учились… где?! где?!

…руки в крови… мои руки в крови…

…ничего, пацан, с первым всегда тяжело… нака, глотни лучше…

… да что ж вы, суки, по своим…

… мертвые лежат иначе…

Что с твоей рукой?! Что с ней?!

Он резко развернулся и направился к оружейной стене. Олег недоуменно посмотрел ему вслед. Петр покачал головой, потом выразительно крутанул пальцем у виска.

— А ведь это он сказал, чтобы все разошлись за своими вещами, — негромко заметил он. Жора ответил ему мрачным взглядом.

— Это ни о чем не говорит. Если бы он не сказал, это бы сделал я!

— Часы остановились, — вдруг раздался тихий голос Алины, и все обернулись к ней. — Борис умер и часы остановились… — она прижала ладонь к губам.

— Они шли, когда я заходил сюда, — Жора наклонился, глядя на миниатюрный Реймский собор. — Двенадцать… Странно, — он взглянул на свои наручные часы. — Сейчас начало второго. Но вчера они шли правильно. Сломались, наверное…

— Это Борис переставил их с полки? — спросила Алина сквозь пальцы, пристально вглядываясь в циферблат.

— Когда мы пришли, часы, кажется, уже стояли на столе… хотя я не уверен… — Жора выпрямился и посмотрел на безносую куклу на рояле. — А Борис ведь сегодня встал очень поздно… позже всех…

— Это часть ловушки, — Алина запустила пальцы здоровой руки в свои мокрые волосы. Ей было плохо, очень плохо. Перед глазами до сих пор стояли мокрые железные острия, так и не дождавшиеся ее внизу, среди роз… Сработала ли ловушка именно в тот момент, когда она падала… или несколькими минутами позже? Возможно, если бы ее не выбросили из окна, она бы успела добежать до залы и увидеть куклу… и Лифман был бы жив. Она подняла голову и наткнулась на взгляд Виталия. К ее удивлению, в нем было сочувствие. Он кивнул ей, и внезапно она поняла, что он догадался о ее мыслях. Потом он отвернулся к развешанному на стене оружию. — Вы же помните, как он млел от этих часов. Одна из его вещей. Ему ведь так нравилось слушать их — смотреть и слушать… Ему было плохо, и он пришел к часам… Если бы они отбили час, возможно, он бы только слушал, но они били долго, и он не мог не посмотреть… — она вытянула руку поверх часов, и ее пальцы указали точно на сидящую на рояле игрушку. — Он не мог ее не увидеть. А увидев, не мог не… — Алина замолчала, кусая губы. Олег вздрогнул.

— Господи, какая извращенная фантазия! Но ведь он мог и не посмотреть. Или не пойти.

— Нет, — она слабо улыбнулась. — Не мог. Убийца нас уже хорошо изучил. У него было много времени. Важно понять другое — знал ли он о наших вещах то, что знаем мы, или он сам по себе, а эксперимент с домом сам по себе.

— По мне лучший подозреваемый — это Евсигнеев, но он был заперт, когда тебя… — Олег запустил указательный палец за вырез футболки и оттянул ее, точно ему стало душно. — Значит, кто-то все-таки в дом забрался… может, кто-то похожий на Виталия.

— Мы вывернули дом наизнанку! — заявил Петр, почесывая заросшую светлой щетиной щеку. — Мы не нашли никаких потайных дверей! Где он спрятался, интересно?! В кастрюле?!

— А окна?!

— Тогда бы где-нибудь были мокрые следы! Видал, как поливает?! Или он с зонтиком и в галошах лез?!

— Я вижу, тебе очень хочется, чтобы убийца был кто-то из нас! Интересно, почему?

— Ты на что намекаешь?! — Петр с исказившимся лицом шагнул вперед, но Жора оттолкнул его обратно.

— Нашли место!

Виталий тем временем подошел к висящему Борису и остановился. В руке у него была турецкая сабля. Он попробовал пальцем лезвие, потом посмотрел на остальных.

— Мне нужна помощь. Кто-нибудь подержите его.

— Нет. Это может быть ловушка, — Петр замотал головой. — Пусть лучше висит. Закроем сюда дверь — и все. Ее ведь все равно придется закрыть. Здесь оружие.

— Не дури, Виталя. Вдруг он прав, — поддержал его Вершинин. Виталий постоял немного в наступившей тишине, разглядывая обращенные к нему лица, потом криво улыбнулся.

— Ну, тогда это будет первое убийство, которое пойдет не по плану. Если очередность уже установлена.

Крепко сжав обеими руками черен сабли, он резко развернулся, клинок веселой ожившей молнией сверкнул в воздухе и прошел сквозь натянутые веревки, и они безжизненно повисли. Лифман со стуком повалился на пол лицом вниз, и древко алебарды, торчавшее из его спины, чуть качнувшись, уставилось в потолок. Теперь ювелир походил на воина, павшего на средне-вековом поле сражения.

— А я наорал на него, — вдруг прошептал Олег в полной тишине и медленно повел ладонь от лба к затылку, надавливая с такой силой, будто хотел вдавить волосы прямо в мозг. Казалось, он только сейчас окончательно понял, что Борис мертв. — И раньше орал. Он так меня бесил… так бесил…

— Из-за тебя он остался тут один! — прошипела Ольга. — Если б ты не заставил его Светку заворачивать, он бы не дошел до такого состояния.

— Да, надо было заставить тебя! — зло ответил Кривцов. — Жаль я…

— Тарантулы, — жестко произнес Виталий, и Олег осекся. — Ты был прав, Жора. Тарантулы из нас получились что надо!

Отвернувшись, он положил саблю, крепко взялся за древко алебарды и рванул, но тело приподнялось вместе с острием, точно Борис, спохватившись, пытался встать. Тогда, закусив губу, Виталий прижал ногой плечо Лифмана, снова рванул, и «перо» вынырнуло с сырым чавкающим звуком. Все невольно вздрогнули, а потом в испуганной тишине вдруг громко и безнадежно заплакала Алина, уронив голову на стол и вцепившись пальцами в волосы. Виталий взглянул на длинное, испачканное темной кровью «перо», а потом вдруг размахнулся и с силой всадил его в узорчатый паркет. В разные стороны полетели щепки, одна плитка выскочила и Воробьев ногой отшвырнул ее. Сейчас ярость была даже в блеске его серебряной цепи. Он с улыбкой посмотрел на остальных, но улыбка была темной, и каждый зрачок был как дно глубочайшего колодца, до которого можно падать вечность.

— Не плачь по нему, глупая, — размеренно сказал он. — Плачь по себе. Они вряд ли это для тебя сделают. Мало ли — вдруг от слез тоже сработает какая-нибудь ловушка.

Развернувшись, он направился к двери, оставив алебарду торчать в полу. Сейчас указывающее в потолок древко почему-то изумительно напоминало оскорбительно отогнутый средний палец.

Никто не загородил ему дорогу, никто не двинулся с места — все безмолвно смотрели мимо него, на торчащую алебарду и на мертвое тело рядом с ней. И только Алина так и не подняла головы, продолжая взахлеб рыдать перед умолкшими часами, стрелки которых застыли на двенадцати, словно время в этой комнате остановилось навсегда.

* * *

В остальных комнатах время подходило к четырем часам.

Второй длинный простынный сверток лег на пол морозильной камеры рядом с первым, и в этом было что-то жутковато-привычное, обыденное, как будто под аккуратно завернутой тканью были вовсе не люди, которые не так давно сидели с ними за одним столом и смеялись чьим-то шуткам. Это почувствовали все без исключения, и на этот раз, опустив тело на пол, вылетели из морозильной камеры так стремительно, словно за ними гналась стая волков. Когда дверь камеры захлопнулась, у Кристины снова началась истерика, но на этот раз куда более масштабная. Она глубоко, со слезами, задышала, попятившись прочь от остальных к раковине, потом вцепилась себе с горло, точно у нее был приступ удушья, страшно вытаращив налившиеся кровью глаза, потом вдруг заверещала на удивительно высокой ноте и ее руки замелькали, одну за другой хватая стоявшие рядом с раковиной грязные тарелки и чашки и с силой швыряя их куда придется — на пол, в стены, в проем полуоткрытой двери, подняв на кухне целую метель осколков.

— Не хочу!.. — визжала Кристина с каждым броском, перемежая крики с каким-то совиным уханьем. — Не хочу!..

Жора попытался поймать ее, но Логвинова с изумительным проворством проскочила у него под локтем, запустила в Вершинина кружкой и попала, отчего на лбу у Жоры начала зловеще наливаться здоровенная шишка.

Они поймали ее в столовой, где Кристина, повалившись на колени перед выкрашенным в черный цвет деревянным идолом, держащим жезл и топорик, яростно сдирала с пальцев кольца и швыряла в него.

— На! — вопила она. — Подавись! Мало тебе?!.. Мало?!.. Ах-ха-ха!..

Жора схватил ее сзади за руки и, пока держал, Виталий сбегал на кухню, вернулся с большой кастрюлей ледяной воды, и когда Жора поспешно отскочил, выплеснул ее на певицу. Кристина на несколько секунд застыла с раскрытым ртом и нелепо моргающими глазами, потом с размаху села на пол и залилась слезами, отчаянно хлюпая носом.

— Мне страшно, — всхлипывала она. — Я хочу домой. Мне нужно на гастроли. Я все отдам, только отпустите меня домой. У меня этих бабок как грязи! Меня вся Москва знает!

Успокоить ее стоило огромного труда.

Потом они, разбившись на две группы, снова прочесали дом, и долгое время по особняку разлетались громкие удары захлопывающихся дверей. Везде, невзирая на день, ярко горел свет, и они запирали комнату за комнатой, уменьшая и уменьшая неконтролируемое пространство дома. Жора, спустившийся проверить подвал, позвал снизу Виталия и молча показал ему на бутыли с кислотой, снова мирно стоявшие на прежнем месте. Осторожно проверив их, они убедились, что там действительно кислота.

— Ничего не понимаю, — растерянно сказал Виталий. — А уровень ты не запомнил?

— Да вроде бы такой же, — неуверенно пробормотал Жора. — Но все равно надо сказать остальным.

Чердак обыскивали все, кроме Марины, наблюдавшей за их действиями с безопасного расстояния, стоя возле люка. Свое нежелание принять участие в поисках она объяснила боязнью пауков, которыми, как правило, чердаки кишмя кишат. Но обыскивать, собственно, здесь было нечего — огромное пустое пространство и больше ничего. Никакого хлама, никаких старых вещей, никакой паутины. Здесь не было даже пыли.

— Хотел бы я познакомится с их уборщицей, — почти мечтательно произнес Олег, стоя посереди чердака. — Будто языком вылизано! Ну что — дом кончился — ни маньяков, ни ловушек! — он прижал ладонь к груди и тяжело вздохнул. — Господи, мне это стоило нескольких лет жизни! Ну, так что, ребята, может кто-то из нас хочет чистосердечно раскаяться?

— Твой юмор, Кривцов, переходит всякие границы, — Ольга тряхнула головой, отчего ее черные волосы, завязанные в высокий хвост, мотнулись из стороны в сторону. Брови-усики неодобрительно съехались над переносицей. — Нездоровый, прямо сказать, юмор. Очень близкий к психическому расстройству.

— Мы тут все очень близки к психическому расстройству, — мрачно заметил Жора и скрестил руки на груди, отчего под его бронзовой кожей перекатились крепкие мускулы.

— Главное, чтоб это был не ты, — Олег посмотрел на него с наигранной надеждой. — В роли маньяка ты будешь просто ужасен.

— Я смотрю, вам до сих пор весело, — Алексей, временно выпущенный, но отнюдь не прощенный, извлек из кармана пачку «Капитана Блэка» и щелчком выбил из нее сигарету. — Может еще не дошло, что кто-то решил поиграть с нами в «Десять негритят»?! Что кто-то из стоящих здесь прямо сейчас только что замочил ювелира и разглядывает свою следующую жертву! Ну, народ, вы оптимисты!

— Думаю, нам лучше вернуться в гостиную, — сказал Петр, делая вид, что не слышал слов Алексея. — Или еще куда-нибудь… Здесь холодно. Посторонних мы не нашли, ловушек не нашли…

— То, что мы не нашли ловушек, еще не значит что их нет!

Олег несколько раз попрыгал, проверяя пол на прочность. Марина презрительно фыркнула, заглянула в люк, потом начала заплетать в косу свои роскошные волосы. Она переоделась, и теперь на ней был элегантный кремовый брючный костюм, на чердаке смотревшийся достаточно нелепо.

— Кто-нибудь мог бы ко мне подойти? — вдруг раздался тихий голос Алины. Она уже несколько минут стояла у одного из слуховых окон и внимательно смотрела на что-то внизу. Прочесть что-то по ее лицу было невозможно. Пальцы левой руки бережно поглаживали холодный компресс на пострадавшем плече, высохшие рыжие кудри торчали в совершенном беспорядке, веснушки побледнели и, казалось, вот-вот совсем исчезнут — бледная тень той девушки, которая смотрела сквозь мокрое автобусное стекло на летящие мимо деревья. И обернувшемуся на ее голос Жоре на мгновение показалось, что никто не спас Суханову несколько часов назад — на самом деле она упала вниз, на ограду, погибла, а здесь рядом с ними на чердаке стоит привидение.

— Что случилось, Аля? Что-то нашла?

— Ничего страшного. Просто хочу, чтобы еще кто-нибудь это увидел.

Ольга, засунув руки в карманы брюк, подошла к ней и вопросительно дернула головой. Алина отвернулась и пальцем показала нужное направление.

— Вон там. Что ты видишь?

Ольга нахмурилась, пристально вглядываясь в ярко-зеленый ковер газона, мокрые кирпично-красные дорожки, аккуратно постриженные кусты вейгелы и барбариса, усыпанного красными, едва различимыми отсюда точками ягод.

— Да ничего.

— Кусты, — подсказала Алина странно обреченным голосом. — Посмотри на кусты. Ты видишь то же, что и я? Или у меня снова видения?

— Кусты? — недоуменно переспросила Ольга и чуть прищурилась. — Фигурные кусты и что… как будто буквы, — она немного повернула голову, пытаясь смотреть одновременно и на Алину, и на улицу. — Аля. Кустами написано «АЛЯ». Твое имя.

— Хорошо, — в голосе Алины появилось вялое облегчение. — А то я уж подумала — померещилось. Жаль, я ни разу не посмотрела в ту сторону раньше… с высоты. Я ведь гуляла среди них и ничего не заметила.

— Что это значит? — подошедший сзади Олег вытянул шею, пытаясь заглянуть Ольге через плечо. — Хм, действительно «АЛЯ». Елки, как подпись… под этим чертовым домом!

Пальцы Марины, заплетавшие косу, застыли, зарывшись в волосы.

— Почему здесь твое имя?

— Мой дед всегда много возился на своей даче, — Алина потерла висок здоровой рукой, и ее глаза чуть затуманились. — Он души не чаял во всяких растениях… так любил деревья, цветы, живые изгороди… Он много раз говорил мне, что когда-нибудь подберет какие-нибудь кустарники и высадит их так, чтобы они образовывали мое имя. Никто не знал об этом, только мы двое — я и дед. Но он умер много лет назад… он так и не успел посадить для меня мое имя… — она отвернулась от окна и взглянула на остальных. — Похоже, я толь-ко что нашла еще один кусок самой себя. Если бы это случилось хотя бы на день раньше!

— Почему? — спросила Ольга. Алина неопределенно покачала головой.

— Тогда бы, возможно, я смогла оценить эту находку. Могла бы даже почувствовать и радость. А сейчас мне просто страшно.

— Как такое возможно? — прошептала Кристина. — Если никто не знал, это ведь невозможно! Какое-то колдовство…

— Хватит! — рявкнул Виталий почти рядом с ее ухом, и Кристина, ахнув, отпрыгнула от него. — Не валите все в одну кучу. Спустимся и поговорим спокойно. Никакого колдовства здесь нет! Есть только люди, которые каким-то образом про нас все узнали! И убивают нас люди!

— Хорошо, Аля, что твой дедушка обещал тебе всего лишь красивый цветничок, а не, например, танк или ракетную установку, — хмуро пошутил Кривцов, все еще глядя в слуховое окошко. — Кусты — это совсем не больно.

* * *

Если они снова начнут рассуждать обо всем, я сойду с ума… если уже не сошла. Я ведь могла умереть сегодня… я ведь могла умереть сегодня дважды…Совсем недавно в этом доме для меня было особенное очарование, а теперь он наполнен кошмаром… может и сам он — кошмар, бесконечный кошмар, от которого не суждено пробудиться… Кто из нас встретит наступление новой ночи, чьи шаги уже слышны сквозь дождь, а кто совершит последнее путешествие на наших руках, завернутый в простыню с собственной кровати. Я не хочу умирать! Господи, как я не хочу умирать!

Алина обнаружила, что снова держится за собственную шею, поспешно убрала руку и взяла сигарету, чтобы хоть чем-то ее занять, и сразу же почувствовала, как несколько взглядов проследили ее движение от начала и до конца. За ней наблюдали — столь же оскорбительно неприкрыто, сколь она наблюдала за остальными: как Ольга, устроившаяся на диване, наливает себе в стакан минеральную воду, как Алексей поглядывает в убывающий день за окном и похрустывает пальцами, как Виталий, прислонившись к балконной двери, курит папиросу за папиросой, как Жора осторожно разводит огонь в камине, садится рядом и принимается рассеянно смотреть на танцующие языки пламени, как Кристина, сидя в кресле и закинув ноги на подлокотник, разглядывает свои оставшиеся кольца и что-то бормочет, как Олег роется в шкафу с видеокассетами, как Марина, морща нос от дыма, бродит от стены к стене, очерчивая шагами странный волнистый периметр комнаты, и звенит надетым на палец кольцом с ключами и брелоками, как Петр листает какой-то найденный в библиотеке детективчик, явно пытаясь использовать его в качестве учебника. Дверь в залу была плотно закрыта и забаррикадирована креслами, после того как Олег весьма неохотно вошел в нее и пристроил обратно на стену все оружие, которое унес к себе в комнату позапрошлой ночью. Алебарда так и осталась торчать в полу рядом с небольшой размазанной по паркету лужей подсохшей крови, и Алине иногда казалось, что она видит ее даже сквозь закрытую дверь.

Плачь по себе. Они вряд ли это для тебя сделают.

Бросьте. Во-первых, девушка извинилась…

Глупо, конечно, спрашивать, но никто не везет с собой лед?

Люди ушли, и я даже ничего не успела о них узнать. Слабые? Истеричные? Пусть так. Но люди — и люди неплохие. Я могла бы узнать о них больше хорошего. А на их грехи мне наплевать.

Кто из вас? Господи, кто из вас… из нас?!

У тебя были странные ощущения?..

Лицо в зеркале… что с лицом в зеркале?..

Я ведь видел тебя здесь, на первом этаже, возле комнаты отдыха, когда вернулся из подвала с фонарем. Я даже говорил с тобой. Я верю своим глазам…

Ты слишком много думаешь, рыжик, и слишком часто смотришь по сторонам…

…вот ты бы могла все это придумать…

Если убивает кто-то из нас, то он должен был начать с тебя…

Я выживу, если не буду смотреть по сторонам, если не буду думать…

— …вяжется, — ворвался в ее сознание голос Олега, и она подняла голову. Кривцов разглядывал какую-то видеокассету, как-то обиженно сдвинув брови. — Почему Лифман? Кто угодно мог попасть в ловушку! Прошел бы до конца залы — и!.. Ольке могло бы вздуматься на рояле поиграть, чтобы отвлечься! Она ведь говорила, что всегда о таком мечтала! Разве нет? Разве это не одна из твоих вещей?

— Да, — Ольга заметно побледнела. Судя по всему, такая мысль у нее действительно возникала. — Но ведь часы переставили на стол до того, как мы сюда пришли! А оружие?! Узнав об убийстве, мы могли бы начать хватать оружие… мы и начали, если б не ты!.. — она сверкнула глазами в сторону Виталия, тут же сделавшего вид, что речь идет вовсе не о нем.

— В дальней части залы только мечи и алебарды, никто бы за ними не сунулся, а ножи, кинжалы — все это в начале стены, — резонно заметил он. — Думаю, ловушку поставили на кого-то из них двоих, ждали подходящего момента. Ольга ушла, и тогда принесли куклу и перевели часы. Борис-то сидел головы не поднимая, а часы переводятся совершенно бесшумно. Я проверил.

Дрожащая рука Харченко потянула из пачки сигарету. Олег вытащил кассету из коробки и присел на корточки возле видеомагнитофона, задумчиво покачивая кассетой в воздухе.

— А как же кукла? — спросил он. — Ее должны были принести ночью… или утром. Потом-то мы дверь закрыли. А Лифман нам только недавно про нее… значит, эта сука действительно все про нас знает, как и те, кто затеял эту штуку с домом и дорогой.

В глазах Жоры, который в связи с последними событиями напрочь забыл свою замечательную теорию о пространственно-временных поворотах, появилось оживление, но он ничего не сказал.

— Вовсе не обязательно! — буркнул Алексей. — Ювелир еще в автобусе сказал про куклу, просто не так определенно. Алька спросила — что, мол, за кукла висит на заборе… он и заявил, что это он выкинул. Так что можно было сориентироваться.

— Черт знает что! — подытожил Олег, вставил кассету в видеомагнитофон, включил его и начал перематывать фильм вперед на воспроизведении. В его сторону никто не смотрел, только Марина негодующе скривила губы — ничего не скажешь, самое подходящее время для фильмов!

— Чего делать-то будем? — поинтересовался Алексей не без иронии, поправляя повязку на голове. — Там дождь, тут маньяк со своими ловушками! Откроешь какой-нибудь шкафчик, а тебе стрела в глаз…

— А ты не открывай, — с такой же иронией посоветовал Виталий. — Кроме того, может он теперь снова тактику поменяет. Светку-то убили руками. Плохо, что не понять, какими принципами этот козел руководствуется! Есть очередность или нет? Может он убивает по парам…

— Нам с тобой повезло, — тут же сказал Петр Алексею, и тот скривил губы в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку.

— … может по алфавиту, по цвету волос, по росту, по порядку автобусных кресел, по личной симпатии… Может убивает тех, кто что-то узнает. Может тех, кто остается один. Может тех, — он бросил на Марину короткий взгляд, — кто ломается. Может он убивает по времени. Может он убивает, когда ему вздумается.

— Я смотрю, ты в этом вопросе большой специалист, — ехидно сказала Марина. — И в оружии разбираешься, и в ловушках, и в медицине, и в психологии, и дерешься хорошо. Кто ты вообще такой? Секретный агент?

— Я уже говорил, кто я такой. Я рантье, — Виталий даже не повернул головы в ее сторону. — Просто очень разносторонний…

— Неужели никто не знает про этот дом? — прошептала Кристина. — Ведь должен же кто-то знать.

— Свинчивать надо из этого дома, — прервала его Ольга, держа сигарету прыгающими пальцами и глядя на свои сломанные ногти. Кристина повернула к ней покрасневшее и распухшее от слез лицо.

— Куда?!

— А может дорога уже появилась. Может, — Ольга со слабой надеждой посмотрела на Жору, — как ты там говорил… может измерения снова наложились одно на другое?

— Неужели ты веришь в эту лабуду? — Алексей фыркнул Жора пессимистично пожал плечами.

— Вряд ли. К тому же, это только теория.

— Но проверить-то можно!

— Намокнем опять — только и всего! — Петр захлопнул книгу. — А потом вернемся в дом, а тут еще пара сюрпризов. Не, я никуда отсюда не пойду. Тут, по крайней мере, тепло и еда есть.

— Еда обладает свойством заканчиваться — не знал?

— Да ее тут месяцев на пять! Нет, я думаю, надо подождать. К тому же, может в лесу теперь тоже везде ловушки.

— Но мы ведь можем хотя бы проехать по… — начала было Марина, но тут Петр плюнул на ладонь, после чего продемонстрировал Рощиной большую мозолистую фигу.

— Во! проехать… Пешочком, лапуля! Думаешь, я после всего залезу в этот автобус?! Как же! Заведу, а он шарахнет! А может даже всего-навсего дверь открою, а он как хер…

— Мы поняли! — поспешно перебил его Виталий. — Не продолжай. А дороги мы не найдем, — он обвел остальных выразительным взглядом. — Неужели вы сами этого не чувствуете? Не дадут нам ее найти. Не выпустят нас отсюда! Что-то должно произойти, чтобы мы могли уйти. И, мне кажется, это зависит только от нас.

— Но что? — Ольга воткнула сигарету в пепельницу и снова налила в стакан воды. — Что мы должны сделать?!

— Откуда мне знать?! — Виталий невесело усмехнулся. — Это ведь тоже только теория. Алина, а ты чего замолчала? Не отошла еще? Несмотря на то, что ты теперь считаешь главным мочильщиком меня, я бы с удовольствием послушал и твои версии. Или наблюдения. Они бывают весьма любопытны.

— Не отошла, — деревянным голосом ответила Алина и отвернулась. Ольга, держа стакан в ладонях, спросила с отдаленным сочувствием:

— Сильно болит?

— Угу. Ничего, жить пока буду.

— А! — вдруг торжествующе воскликнул пристроившийся на полу Олег, и все мгновенно повернулись к нему, а Кристина, не уловившая в крике торжества, испуганно вскочила, решив, что Олег угодил в очередную ловушку и уже бьется в агонии. — Я же говорил, что вспомню!

— Олег!.. ну ты!.. ну твою!.. — задыхаясь, выговорил Петр, держась за сердце. — Ты че орешь…так… я уж подумал…

— Нашел любимую порнуху? — поинтересовался Алексей, вытягивая шею, чтобы увидеть, что творится на экране, и, к своему изумлению, увидел Жору. Вершинин в черном плаще с капюшоном стоял среди допотопно одетых и вооруженных людей, рассевшихся вокруг костра, и со зверским выражением лица выяснял отношения с каким-то негром могучего телосложения.

— О, Жорка! — изумленно воскликнул Петр, вскакивая. — Откуда он там взялся?!

Они подошли к телевизору, наблюдая как Жора, уже без плаща, в каких-то кожаных доспехах, щедро увешанный оружием эпохи луков и мечей, все с таким же зверским лицом взбирается на белого верблюда.

— О, а я знаю этот фильм! — воскликнул Алексей. — Это же «Царь скорпионов».

Олег выбрал особо крупный план лица и нажал на паузу, довольно блестя глазами. Казалось он от восторга сейчас обнимет самого себя.

— Ты что — актер? — недоуменно спросила Кристина, несмотря на обстоятельства задетая за живое. Жора раздраженно мотнул головой. — Как же?! Вон же ты…

— Да не он это! — Виталий подошел поближе, внимательно глядя на экран. — Это Рок или… как его там еще… кажется Дуайт Джонсон — звезда американского реслинга, по совместительству актер… а может наоборот. Но похож офигенно! Елки, а я все пытался вспомнить — кого он мне так напоминает. Даже прическа такая же… Только Жорка посветлее будет.

— Но как похож! — Ольга недоуменно переводила глаза с лица Жоры на экран телевизора и обратно. — Прямо одно лицо… и одно телосложение. Бывает же!..

— И что с того?! — взвился Жора. — Разве это запрещено законом — быть на кого-то похожим?! Меня и так уже по жизни задолбали этой схожестью! Так надеялся, что никто из вас об этом не скажет… Спасибо, Олежа! — он отнял у Кривцова пульт и выключил видеомагнитофон. Лицо Жориного двойника исчезло с экрана, отчего Вершинин сразу же почувствовал себя гораздо спокойней — исчезло и охватившее его странное чувство растерянности и непонятного детского страха. Странное и очень знакомое. Такое было…

Такое было, когда он нашел ремень…

Жора сжал пальцы и удовлетворенно посмотрел на свой большой смуглый кулак. Все в порядке.

Олег, истолковавший жест в свой адрес, перешел из восторженного состояния в задумчиво-опасливое и, продолжая сидеть на корточках, по-лягушачьи перебрался в сторонку.

— Тебе заняться нечем, да?! Дитя-переросток! Лучше б думал, что нам делать! Два трупа уже в холодильнике! — Жора швырнул пульт на диван. — Так нет!.. Смотлите, на кого Жола похож!

— Чего ты взвился? — недоуменно спросил Олег и взял с пола коробку от кассеты с лицом то ли американского актера, то ли человека, который бушевал в нескольких шагах от него. — Я просто… хоть как-то отвлечься.

— Отвлекся! — буркнул, начиная остывать, Вершинин и отвернулся. Олег пожал плечами.

— Я думал, тебе приятно будет. Ладно тебе, Жорка. Ты лучше! Что тот штатовец — тьфу! Ты у нас фигура! Мне б такую!.. Тяжело небось по полдня в тренажерных залах торчать.

— Я не торчу в тренажерных залах! — сердито ответил Жора. — Мне некогда заниматься всякими глупостями!

Алина, уже вернувшаяся в кресло, удивленно посмотрела на него.

— Ты совсем не занимаешься спортом?

— Ну да. В детстве немного занимался… а так… — он пожал плечами. — Не люблю я. Да и некогда.

— Тогда как тебе удается оставаться в такой великолепной форме? — Виталий окинул могучую Жорину фигуру недоуменным взглядом.

— Ну, не знаю. Я всегда такой был.

— И ничего для этого не делал?

— Ну да, — сказал Жора недоуменно. — А что такого? Что вы прицепились?! На Рока похож, спортом не занимаюсь — значит убийца?!

— Никто не говорит, что ты убийца. Просто это… немного странно. А чего ты так психуешь из-за пустяков? — Алина сощурилась, испытывая огромное желание зажать себе рот, но рука была занята — баюкала пострадавшее плечо. — Или для тебя это не пустяк? Может, ты что-то почувствовал, Жора? Может, ты что-то понял? Скажи нам.

— Мне. Нечего. Сказать, — размеренно произнес Жора и сел на диван рядом с полулежащей Ольгой, которая подобрала ноги, давая ему место. — И хватит об этом! Я не Рок, не актер и не виноват в том, что получился немелким мальчиком!

— Это ты нарисовал картины, которые развешаны по всему дому? — вдруг неожиданно спросил Виталий.

Момент был выбран самый удачный. Потрясенный гигант повернулся к нему, разинув рот. Его обычно смуглое лицо побелело, глаза широко раскрылись. Он выглядел, как человек, который пнул собаку и услышал от нее в ответ отборную порцию мата.

— Откуда… — Жора осекся и замолчал. Впрочем, ему уже можно было и не отвечать. Виталий удовлетворенно кивнул и покосился на Алину. Та сидела, съежившись, и на ее лице было особое тонкое раздраженное напряжение, какое бывает у женщин, когда они долго что-то наощупь ищут в своих сумочках.

— Здесь висят твои картины? — полушепотом спросила Кристина. Жора ткнул в ее сторону указательным пальцем, и она дернулась назад, будто на нее глянул зрачок пистолетного дула.

— Только вот не надо опять делать свои дурацкие выводы! Я не имею ни-какого отношения ни к этому треклятому дому, ни к тому, что здесь происходит. Вы ведь уже говорили, что все нашли здесь свои, особенные вещи! Забыла?!

— Но мы их не делали!

— Нет, делали, — неохотно произнесла Алина. — Я, например, нашла в библиотеке свою книгу. Книгу, которую я придумала, но никогда не писала. Книгу, которая до сих пор существовала только в моей голове.

— Я читал ее, — небрежно добавил Виталий.

— Правда? — на лице Жоры появилась неподдельная радость. — Слава богу!

— Это как? — Кристина приняла предельно непонимающий вид.

— А так! — рявкнул Жора. — Кто-то залез к нам в головы и украл наши мысли! Здесь есть картины, которые я рисовал, но никому и никогда не показывал, они спрятаны у меня дома. Но здесь есть и картины, которые я до сих пор не нарисовал! Я их придумал, но еще не нарисовал! Понимаешь?! А они нарисованы! В точности так, как это собирался сделать я!

— Но это невозможно! — Кристина посмотрела на одну из картин на стене, на которой обнаженная девушка, стоявшая на заваленной трупами площади перед каким-то дворцом, отбивалась здоровенным мечом от летающей помеси ящерицы и человека с лицом, подозрительно похожим на Максима Галкина. — Я тебе не верю. Все это только слова, вы не сможете этого доказать! Вы не сможете доказать, что не создавали этого!

— Не сможем, — покладисто согласилась Алина. — Значит, мы с ним сообщники, да?

— Да!

— Блин, какие мы дурные сообщники — взяли и все рассказали! — ехидно сказал Жора, с лица которого еще не сошло потрясенное выражение. — Виталя, ты, кстати, не расслабляйся — ты тоже сообщник!

— А может это колдовство, — предположил Олег, все еще сидевший на корточках и покачивавшийся вперед-назад. Кристина метнула на него яростный взгляд.

— Тебе смешно?!!

— Очень.

— Прекратите балаган, — сонно сказала Ольга и потянула к себе одеяло Алексея, заматываясь в него. — Я им верю. Вещь, которую я нашла… об этом не знал никто, кроме меня.

— Та баночка? — Алексей хмыкнул, глядя на банку из-под маринованных огурчиков, стоящую на столе в отдалении от них. — Что в ней — твои анализы?

Он привстал, и Ольга тотчас предупредила.

— Не вздумай совать в нее пальцы, кретин! Там кислота.

Виталий и Жора переглянулись, потом Жора осторожно спросил:

— Серная?

— Азотная. А теперь отстаньте от меня — больше ничего не скажу. Вы хотели увидеть вещь — я ее принесла, но рассказывать о ней не обязана.

— А придется, — мрачно сказал Олег и поднялся. — Эти вещи… Нас ловят на них. Их как-то используют. Расписываются ими. Нам нужно все знать!

— Да, конечно. Вот сейчас ты убийце все и расскажешь, чтоб ему было легче все устроить!

— Наоборот, больше никто не попадется!

— А может, нас для этого и собрали? — Марина задумчиво посмотрела на свои ключи. — Чтобы мы признались в чем-то? Разве вы не нашли что-то, что связано для вас с каким-то неприятным воспоминанием? С каким-то вашим преступлением?

— Это не то преступление, которое карается законом, — заметил Олег, глядя на Алину, которая, отвернувшись, смотрела в пол. — С некоторой точки зрения это вообще не преступление.

— Ну точно прям как в «Десяти негритятах»! — с пугающей веселостью произнес Алексей и посмотрел на свое одеяло. — Только вот неувязочка — вещь, которую я нашел, никакого отношения не имеет даже к подобию преступления. Это всего лишь одеяло.

— И одеялом можно придушить, — Жора встал и подошел к двери гостиной. Подергал за ручку, проверяя, надежно ли заперто.

— Никого я им не душил! — огрызнулся Евсигнеев и украдкой глянул на Алину. Девчонка беспокоила его. И не потому, что, как она заявила, он ночью пытался ее изнасиловать. Врет, конечно! Не было такого!

Отпусти ее!.. Что ж ты делаешь, гад?!! Пусти ее, сейчас же пусти!!!..

А ты сидел что ли?..

Провалы памяти… провалы…

Окровавленный светлый затылок…

Да, Гамара, влетел ты капитально!..

Алексей нервно потер вспотевшие ладони и тоскливо взглянул в окно.

— Лучше расколись, Леха! — ласково посоветовал Олег. — Больше признаний — меньше подозрений. Или тебе снова бутылкой заехать?! Ты учти — я сам не буду, я дядю Жору попрошу — дядя Жора сейчас очень злой. И точно не на твоей стороне.

Вершинин улыбнулся уголком рта, потом мрачно, тяжело посмотрел на Алексея, давая понять, что он человек крайне отзывчивый.

— Да вы!.. — Алексей глубоко вздохнул, потом неожиданно жалобным голосом произнес: — А вы никому не скажете?

— Честное пионерское. Валяй, думаешь, одному тебе трудно рассказывать?!

— Ладно, — бизнесмен чуть покраснел. — Мне это одеяло мамка сшила. Я под ним от грозы прятался. Я грозы в детстве боялся жутко. Часами мог сидеть под этим проклятым одеялом. У меня фонарик был и я… — он сглотнул. — Вот. Это то самое одеяло. Думал, она его выкинула, а она… Я каждый лоскуток на нем знаю.

Олег хотел было что-то сказануть, но Жора показал ему кулак.

— Ты уверен?

— Да, — Алексей затравленно посмотрел в окно. — Я до сих пор иногда… нет, не боюсь, конечно, но… Я ненавижу дождь! А он никак не кончается! Как специально!

Алина еще больше съежилась в кресле. Она не будет говорить! Они ее не заставят!

— Ну, это вовсе не так уж страшно, — Олег отошел к столику, на котором стояла массивная пузатая ваза из цветного стекла с ручками в виде прыгающих лягушек. Протянул к ней руку, потом передумал и убрал руку в карман. — Смотрите, вот такая хреновина могла или может свалиться вам на голову. Единственный недостаток этой милой моему сердцу хреновины в том, что ее здесь быть не может.

— Это как с моими картинами? — спросил Жора, внимательно разглядывая вазу. Олег покачал головой.

— Нет, это как раз наоборот. Я не делал эту вазу. Я ее разбил. А вот же ж, стоит целехонькая, — он вздохнул, потом осторожно наклонил вазу, демонстрируя донышко. — Надпись видите?

Сидевший ближе всех Петр встал, подошел к нему и наклонился над вазой.

— Любочке, — громко прочитал он, потом вопросительно взглянул на Олега. Тот удрученно кивнул.

— Во-во. Любочка — это моя мама, — Олег вздохнул, помолчал. Видно было, что говорить ему очень неприятно. — В общем, эту вазу ей ее любовник подарил, дядя Костя, одноклассник отцовский… одноклассник и корефан. Он в стеклодувной мастерской работал. Сам сделал… для нее. Я не знал, вначале, что у них… через месяц узнал… отец до всего докопался, закатил… я слышал, как они друг на друга орали. Мне одиннадцать было. Ну… я взял и разбил ее. А потом узнал, что дядя Костя погиб… авария…У матери только эта ваза и оставалась от него… Очень сильно она его любила… — Олег исподлобья взглянул на одну из прыгающих лягушек. — Она все поняла… я слышал, как она бабке жаловалась… Она осталась с отцом, но… с тех пор она словно потухла… и, по-моему, была рада, когда я вырос и уехал от них. Мне кажется, она так меня и не простила.

Кривцов отвернулся от вазы и со злым вызовом посмотрел на остальных, пытаясь разглядеть, что сейчас скрывается за тихим блеском глаз каждого.

— Предупреждаю — кто станет комментировать, сразу в морду дам!

— Тогда, значит, не обидишься, если и ты получишь в морду за какой-то из своих комментариев? — чуть хрипловато произнес Виталий, и Олег взглянул на него с изумленной обидой. — Не бери к сердцу, это я на всякий случай. Ты не услышишь комментариев.

— А ты себя простил? — Алина внимательно смотрела на вазу, словно Феникс, возродившуюся из небытия. — Ты сам?

Олег пожал плечами.

— Это было давно, я был всего лишь глупым пацаном. Не знаю. Я давно не думал об этом. Понимаешь… это такое, о чем… о чем помнишь всегда, но никогда не вспоминаешь. Поэтому, когда я увидел ее… меня словно по голове шарахнули.

— Как и всех, — пробормотала Марина. Ключи сорвались с ее пальца и, тяжело звякнув, упали на пол. Она наклонилась было за ними, но передумала и откинулась обратно на спинку кресла.

— Ключи, — произнес Жора. Он не спрашивал — просто констатировал факт их существования. Марина покосилась на него, потом на ключи, и ее пальцы нервно заскользили среди волос, в который раз заплетая все время расплетающуюся косу. Она специально не закрепляла ее никаким шнурком, чтобы заплетать снова и снова — ощущение гладкости собственных волос, послушно подчиняющихся ее рукам, успокаивало.

— Не мои, — сказала она и закинула ногу за ногу. — Моей подруги по начальной школе… Дилярам… Дильки.

— Таджичка что ли? — поинтересовался Жора. Марина покачала головой.

— Узбечка.

— Начальная школа?.. — Олег хмыкнул и потер переносицу. — Так и вижу, как Маришка с косичками и портфельчиком, в белых гольфиках спешит на урок чтения…

— Заткнись! — отрезал Виталий. Олег чуть виновато кивнул.

— Ага. Это я так. На лирику просто потянуло.

— Но я ничего такого не сделала, — недовольно пробормотала Марина и ногой оттолкнула ключи подальше от себя. — Я всего-навсего…

— Мы же договорились! — Жора посмотрел на нее не без угрозы. — От твоего «всего-навсего» может многое зависеть — не забывай об этом.

— Ладно! — почти выкрикнула Рощина и забросила полузаплетенную косу за спину. — Я позвала ее в гости… мы всегда играли вместе после школы, но в этот раз она отказалась, потому что мать велела ей посидеть с больной теткой. А я очень хотела, чтобы она пошла ко мне… ну и украла у нее ключи. Она пошла ко мне позвонить… но мы заигрались, и она позвонила только через два часа. К тому времени я ей ключи уже обратно подбросила… ну, и в общем, дома ей никто не поверил… ей такое было!.. потому что в ее отсутствие тетке приспичило поесть, она потащилась на кухню… а по дороге с ней случился какой-то приступ… ну и она… умерла.

Олег открыл было рот, но тут же закрыл его и посмотрел на Алину, но та на этот раз ничего не спросила.

— А что же эта… Диля? — Ольга зевнула. Марина пожала плечами.

— Да ничего. Вряд ли она о чем-то догадалась. Да и, к тому же, после этого случая мы больше не дружили. Мать мне запретила. Сказала, что нельзя дружить с человеком, для которого наряжаться в чужие платья важнее, чем приглядывать за больными родственниками.

— И ты ничего не сказала?

— Разумеется, нет, — Марина взглянула на нее со снисходительным презрением. — Как и ты, как и все остальные. Чего? Мы ведь договаривались, что нравоучений не будет. Соблюдайте уговор! А ты сама?! Что ты сделала?!

— Ничего, — Ольга закрыла глаза. Ее губы чуть подрагивали.

— Что ты сделала этой кислотой?

— Ничего, — ее глаза открылись и насмешливо оглядели потенциальных слушателей. Брови-усики чуть приподнялись, придавая лицу выражение милого, бесхитростного недоумения. — Будете пытать?

— Возможно, — ответил Виталий без тени насмешки в голосе. Кривцов задумчиво сказал.

— Я в подвале видел пассатижи. Э, да чего там далеко ходить, когда в соседней комнате полно оружия! Знатоки средневековых пыток утверждали, что медленное и вдумчивое потрошение и шинкование делало людей необыкновенно разговорчивыми.

На этот раз брови-усики встали почти вертикально.

— Вы офонарели?!

— Если понадобится, я сама этим займусь! — прошипела Кристина из своего кресла. — Я не хочу, чтоб меня из-за тебя убили!

— Если мы отсюда выберемся, я позабочусь, чтобы ты, звезда херова, до конца жизни сортиры на вокзалах скребла! — Ольга, приподнявшись, выглянула из-за спинки дивана. — До конца жизни!

— Это мы еще поглядим! Ты не знаешь, какие у меня связи! Даже не представляешь!

— Скрести сортиры всяко лучше, чем лежать в холодильнике, — ободряюще заметил Олег. Жора неожиданно припечатал столешницу широкой ладонью, отчего подпрыгнула стоявшая на ней посуда, потом со столь же неожиданным для такого проявления эмоций спокойствием произнес, глядя на Ольгу.

— Продолжай.

— Ладно, — Ольга скривила губы. — Мне было восемнадцать, я работала в модельном бизнесе… Дальше надо объяснять? Или сами сообразите?

— Плеснула в личико красотке-конкурентке? — негромко спросил Виталий, глядя на баночку с кажущейся совершенно безобидной жидкостью. Лицо Харченко исказила гримаса то ли отвращения, то ли страха.

— Да. Таньке Дердюк. Редкостная была стерва… и мужика у меня увела денежного и перспективного… Постервозней меня была, даже…

— И что с ней стало? — потрясенно спросил Петр, ошеломленный что такое страшное происшествие обсуждают таким непринужденным тоном. Ольга покосилась на него с сонной иронией.

— Как что? Инвалидом она стала. Без зрения, речь потеряла, да и внешний вид ее значительно ухудшился. Моделью, понятно, она быть перестала… — Ольга криво улыбнулась, потом прикусила губу, и глаза ее вдруг стали невероятно старыми. — Вы не представляете, как быстро разбегаются все мужики, если женщина теряет привлекательность, более того, становится инвалидом. Любить из жалости умеют только бабы. Ну… — Ольга потянула к себе сигареты, — по крайней мере, она осталась жива. Одно время я даже хотела послать ей денег, но не знаю, где она сейчас и что с ней.

— То есть, хочешь сказать, ты раскаялась? — Жора хмуро посмотрел на нее.

— Я? С чего вдруг?! Если б я не сделала этого с ней, она сделала бы то же самое со мной. Но за любое удовольствие надо платить? Ты романтик, Жора, ты не поймешь.

— Удовольствие?!

Его передернуло. Сейчас он не понимал, как мог переспать с этой женщиной, из глаз которой во всей своей уродливости выглядывал редкостный и расчетливый цинизм. Несмотря на привлекательную внешность, Ольга теперь казалась омерзительной, словно кусок гниющего, нашпигованного опарышами мяса, небрежно завернутый в красивейший нежного цвета гипюр. Жора отвернулся и, глядя на разбивающиеся о стекло дождевые капли, с облегчением подумал — как хорошо, что он не имел глупости влюбиться в Ольгу, чья изобретательность в сексе его просто ошеломила. Как хорошо, что это осталось всего-навсего затейливым пьяным перепихоном!

— Да ты просто психопатка! — заявила Кристина, резко вскидывая голову, отчего черно-красные волосы веером взметнулись над ее плечами. — Это ты всех поубивала! Маньячка!

Ольга искренне расхохоталась, откинув голову на спинку дивана.

— Да уж лучше быть психопаткой, чем такой дурой, как ты! Ох!.. — она ладонью вытерла выступившие слезы. — Представляю себя подвешивающей алебарду к потолку! Господи! Весь «Вавилон» помер бы от смеха. А Альку я выкинула из окна и тут же кинулась втаскивать обратно для улучшения собственной репутации?! Или совесть во мне взыграла! — Ольга щелкнула зажигалкой, посмотрела на крошечный лепесток пламени и задула его. — А ты у нас, значит, прямо дева Мария! В незапятнанных белых одеждах! Тебе рассказать, какие интересные штуки народ под кайфом иногда вытворяет?! Думаешь, я не заметила, что ты вечно подпудренная?! Да и сейчас тоже!

— Ты принимаешь наркотики?! — воскликнул Петр с негодованием человека, ведущего предельно здоровый образ жизни. Алина, со страхом дожидавшаяся, когда очередь дойдет до нее, зажала себе рот ладонью, поймав уже готовый вырваться наружу истерический хохот, потом посмотрела на запертую дверь. Она уже заметила, что кто-нибудь смотрел на дверь постоянно.

Голова Логвиновой дернулась, будто ей влепили хорошую пощечину.

— Да я!.. Да это вообще не считается! Это ерунда! И я, между прочим, — она ткнула в Ольгу пальцем, — никого не уродовала. И то, что я в комнате нашла, — это вообще!.. Мелочь, всего навсего — безделушки, которые я у одноклассников воровала! Календарики, монетки, дешевые колечки… Из-за этого никто не пострадал!.. разве что девчонка, на которую я все это свалила, когда попалась, и ее из школы выжили… Но это все! Я никогда никого не убивала… и здесь все остальные, кроме тебя, нормальные и никого… — она замолчала, чтобы набрать воздуха, и Петр тут же простодушно сказал:

— Почему? Я убил.

Кристина так резко захлопнула рот, что прикусила себе язык и ойкнула. Глаза Виталия блеснули, но он ничего не сказал, сминая в пальцах папиросу. Жора бросил на водителя изумленный взгляд.

— Что?!

— Не, ну… не то, чтобы прям убил, — тут же поправился Петр, сообразив, что слова прозвучали неправильно и слишком не в его пользу. — Сбил. Несчастный случай. Синяк один прямо под колеса выскочил, да еще зимой. Насмерть, понятное дело… Но меня абсолютно оправдали, я виноват не был. Жалко конечно, мудака, молодой совсем… теперь постоянно по жизни в голову лезет… как… — Сливка загнул короткое сочувственное ругательство в адрес погибшего, после чего горестно вздохнул. — А я-то, между прочим, свою вещьто самым первым нашел. И совсем не в доме этом, чтоб ему…

Алина перебила его, не дав родиться новому шедевру неформальной лексики.

— Автобус?

— А ты и вправду быстро соображаешь, — Петр посмотрел на нее, как ей показалось, неодобрительно. — Да, он самый. Не просто похожий автобус, а тот самый. Поверьте, шофер свою машину ни с какой другой не спутает и сразу узнает — хоть бы с закрытыми глазами. Так что мне вполне простительно, что я так растерялся.

— А шар?

— Игрушка-то? — водитель улыбнулся. — Жена подарила. На приборной доске всегда стояла — на удачу.

— Светке от нее не посчастливилось, — заметила Ольга слегка заплетающимся языком и налила себе еще минеральной воды. Жора потянулся было к бутылке, но Харченко быстро отодвинула ее в сторону.

— Сам себе принеси!

— Тебе воды жалко?! — удивленно-обиженно спросил Жора, но руку убрал. Виталий, обернувшийся на его возглас, внимательно посмотрел на Ольгу, потом вдруг быстро подошел к дивану сзади, перегнулся через спинку и ловким движением схватил бутылку со стола прежде, чем Ольга успела ему помешать. Отвинтил крышку, понюхал содержимое и зло посмотрел на Харченко.

— Дура! Ты же вырубишься!

— Да я плеснула всего ничего, — Ольга величественным жестом протянула руку. — Отдай.

— Ничего?! Водка с газировкой… да тебя так накроет!

— Не накроет! Ты же сам сказал, что мы никуда не пойдем, так… — ее кисть повелительно дернулась. — Отдай! Раз уж приходится тут сидеть, то мне это нужно. Иначе у меня крыша поедет!

— А кто-то только что говорил о наркотиках! — ехидно заметила Кристина. Ольга посмотрела на нее с сонной снисходительностью.

— Наркотики — это одно, а маленький подогрев — совсем другое. К тому же, чего мне бояться в такой милой компании. Вы же все в один голос утверждаете, что такие белые и пушистые!..

— Ты можешь спокойно пить лишь в том случае, если знаешь, что убийца — ты сама, — сказал Алексей, осторожно трогая свой сломанный нос. Ольга фыркнула.

— Кто это говорит?! Тот, кто притащил из леса окровавленный плеер и спрятал его?! Впрочем, если хотите думать, что убийца я — думайте на здоровье! Может, еще и линчуете?! Отдай бутылку!

Виталий отвернулся, подошел к балконной двери, открыл ее и вышвырнул бутылку за перила. Через секунду снизу долетел глухой удар. Рот Ольги возмущенно приоткрылся.

— Ловко, — Олег несколько раз хлопнул в ладоши. — Если кто-то сидел там внизу, строя свои коварные планы, ему сейчас не поздоровилось! Я вот сейчас тоже кое-что сделаю.

Он схватил с другого стола баночку с кислотой, выбежал на балкон, осторожно отвинтил крышку и опрокинул баночку вниз, потом осторожно выглянул. Даже сквозь дождь было видно, что несколько прутьев ограды начали слабо дымиться.

— Гляди-ка — не соврала, — сказал Олег, отправил баночку вслед за ее содержимым и бегом вернулся в гостиную, точно за ним кто-то гнался. — Вот так. Теперь мне гораздо спокойней, когда я знаю, что никто не окатит меня этой дрянью!

— Этой дряни, — сказал Жора, вставая, — в подвале еще две бутыли здоровенных. И, между прочим, позапрошлой ночью они оттуда пропадали.

— Как так? — улыбка сползла с лица Олега.

— А вот так! Их забрали, а сегодня ночью поставили на место! И плохо, что мы не знаем — отлили оттуда кислоты или нет.

— Приятно слышать, — пробурчал Петр и с опаской посмотрел на потолок. — Это что теперь — заденешь что-нибудь или, — он передернул плечами, — не дай бог, глотнешь…

— А ты нюхай, прежде чем глотать, — посоветовал Жора. — У серной кислоты очень специфический запах.

— А почему вы нам ничего не сказали?

— А что бы от этого изменилось? — Виталий закрыл балконную дверь и прислонился к ней спиной. — К тому же, позавчера никому и в голову не приходило…

— Это она! — заявил Алексей, вытягивая руку в направлении Ольги и та захохотала совершенно искренне.

— Ну конечно! Стала бы я тогда вам все рассказывать! Господи, никогда мне еще не доводилось попадать на такое редкостное сборище кретинов! Как вы мне все надоели! Так и будете до следующего рассвета тыкать друг в друга пальцами и перетряхивать свое грязное белье! Разбудите, когда закончите!

Она замоталась в одеяло и, отвернувшись к спинке дивана, закрыла глаза. Алина уперла локоть в ручку кресла и уткнулась подбородком в согнутые пальцы. Она бы и сама с удовольствием поспала, если б знала, что это безопасно. Ольга была права. Позволить себе хоть немного расслабиться здесь теперь можно было только напившись.

— Я все хотел спросить, Жорка, — Олег плюхнулся на пол перед камином, вытянул вперед руки и пошевелил пальцами. — У тебя было такое выражение лица, когда ты увидел… свой ремень на Светке. Ты в усмерть перепугался. И мне кажется, не только потому, что это был ремень из твоей комнаты и все стрелки могли перевести на тебя.

Жора резко расправил плечи, и одна из пуговиц его рубашки, не выдержав такого напряжения, отскочила и покатилась по полу.

— Ты прав.

— Странно, — Виталий задумчиво посмотрел на него. — Несмотря на твою устрашающую внешность буйного гладиатора, ты кажешься на редкость добродушным парнем. Мне даже странно подумать, что и у тебя есть свой скелет в шкафу.

— У него, скорее, черепушка в тумбочке, — не преминул вклиниться в разговор Олег. Петр захохотал, потом сказал:

— Ну ты…

— Знаю, — Кривцов удрученно махнул рукой. — У меня нездоровое чувство юмора.

— По крайней мере, это лучше, чем напиваться или закатывать истерики, — сказала Алина. — И хоть как-то отвлекает остальных.

Олег послал ей воздушный поцелуй.

— Лапуля, я всегда говорил, что ты — женщина моей мечты! Искренне надеюсь, что маньяк — не ты, если, конечно, ты не развлекаешься тем, что периодически вываливаешься из окон! Глаза… боже мой, какие глаза!

— Жора хотел что-то сказать, — деликатно напомнила Алина — не столько для того, чтобы услышать Жорино признание в чем-то, сколько, чтобы отвлечь общее внимание от своей персоны, особенно Маринино, которая смотрела на нее с такой открытой неприязнью, что по коже бегали мурашки. — Ты говорил, Жора, что это ремень твоего отца?

— Да, — Вершинин мрачно кивнул, — моего отца. Он был козел, — выдав это, Жора тотчас же ткнул пальцем навстречу уже шевельнувшимся губам Олега. — Даже рта не открывай, понял?! Иначе я сделаю с тобой что-нибудь ужасное!

— Я родился, — отозвался Олег. — Вряд ли ты сможешь сделать со мной что-то еще более ужасное. Говори спокойно — семейные проблемы для меня не повод для шуток.

Жора засунул руки в карманы брюк и мрачно уставился в стену, на которой висели его картины. Алина вздрогнула — после кадров из фильма она никак не могла отделаться от мысли, что сейчас посередине гостиной стоит сам Рок, а вовсе не владелец волжанских Интернет-кафе.

— Нас было двое в семье — я и старший брат Колька. Наверное, если б я был единственным ребенком, мне бы пришлось гораздо хуже, а так мне доставалась только половина папашкиного воспитания. Макаренко хренов!.. — Жора покачал головой. — Как он нас полосовал! Тем самым ремнем. Я кроме этого ремня ничего и не помню о нем, точно моим отцом был ремень, а не человек… Он называл его «черный доктор». Каждый день лечил — за малейший проступок. Бить он умел… со стороны и не видно… Мать пыталась вступаться за нас… но бестолку! Он говорил, что так воспитает из нас настоящих мужиков, — Жора невесело усмехнулся. — Что ж, Кольку он действительно воспитал настоящим мужиком — копия получилась прямо. И прибили его по-мужски — в пьяной драке. А ремень… Ремнем этим я как-то папашку своего педагогического придушить пытался… пока он дрых… после очередного урока. Но не смог. Бросил и убежал. Малой был, глупый. Иначе…

— Иначе бы что? — быстро спросила Марина, уловив, что пауза грозит превратиться в конец рассказа.

— Иначе бы придушил, — спокойно ответил Жора. — Сучара был мой папашка. Никогда не мог понять, зачем мать за него вышла. Она — тонкая интеллигентная женщина, а он… козел!.. Зла любовь, но не настолько же!..

— Не представляю, чтобы кто-то мог тебя бить, — Марина встала и принялась прохаживаться по комнате, разминая затекшие ноги и разглядывая шкафы. Жора посмотрел на нее не без иронии.

— Я развивался согласно всем биологическим законам и тоже был ребенком. Или ты думаешь, что я сразу родился здоровым мускулистым дядей, дал по морде акушеру и пошел покупать себе компьютер?!

— Не понимаю, как вы можете шутить, когда…

— А так! — вдруг взорвался Вершинин. — Мы шутим, Олька и Петя напиваются, ты косы плетешь и задаешь идиотские вопросы! Каждый реагирует, как может!

— Чего ты на меня орешь?! — изумилась Марина, потом склонила голову набок, разглядывая Жору так, словно увидела его впервые. — Знаешь, Жора, а ты ведь начал сдавать. Несмотря на твои… м-м… габариты, ты становишься слабым. Продолжай орать. Хуже от этого только тебе.

— Это соответствует твоей теории? — холодно осведомился Виталий. Жора посмотрел на него.

— Какой еще теории?

— Теории не по моей части, — Марина махнула рукой в сторону Алины, повышая голос, и лежавшая на диване Ольга съежилась и натянула одеяло на голову, так что теперь были видны только кончики ее угольно-черных волос. — Это вон она теоретик. Только теорий вы от нее больше не дождетесь, потому что ей страшно!

— У меня есть имя! — отрезала Алина осипшим от бесчисленных выкуренных сигарет голосом. — Чего ты на меня взъелась?! Трахнули-то тебя!

Глаза Рощиной яростно сверкнули. Олег хохотнул, продолжая смотреть на огонь, а Жора укоризненно сказал:

— Дамы, дамы!.. А вот ты, Аля, сейчас была не на высоте.

— А вот мне плевать! — Алина вытянула из пачки очередную сигарету и начала мять ее в пальцах, роняя золотистые табачные завитушки и в душе ставя себя к стенке за этот выпад. Тарантулы, говорил Жора. Вот это было самое настоящее тарантульское поведение. А то и каракуртское.

— А вот мне бы хотелось узнать, что нашел в своей комнате наш классный руководитель, — Петр снова посмотрел на потолок, потом на стены, обшаривая глазами каждый предмет. Очевидно, он боялся скрытой ловушки с таймером.

— Я нашел это, — Виталий вытянул из кармана сложенный собачий ошейник и покачал им в воздухе.

— Что это — ошейник? — недоуменно спросила Кристина, приподнимаясь в кресле. Марина остановилась возле горки с хрустальной посудой, открыла ее и начала разглядывать разнообразные по форме бокалы и вазочки. Ярость была даже в протянувшейся от ее ног тени.

— Да, ошейник. Моего пса, Бэка, — Виталий еще раз посмотрел на ошейник, потом бережно спрятал его в карман, и его взгляд устремился куда-то сквозь Кристину — туда, где он сам, еще мальчишка, зашвыривает палку далеко-далеко, и пятнистый вислоухий песподросток с готовностью мчится за ней, вывалив розовый язык из смеющейся пасти. — Я сам для него сделал.

— Что же ужасного может быть в ошейнике? — в голосе Петра послышалось недоумение. Виталий вздернул одну бровь, лицо его стало холодным и отстраненным.

— Ничего. Это всего лишь ошейник. А Бэк, когда ему был год, попал под машину… его буквально разорвало пополам… Но он был еще жив… долго был жив… и он так кричал… от боли… — Виталий сощурился и облизнул губы. — Я понимал, что ничего уже нельзя сделать… хотя был еще совсем пацаном… Но часто такие вещи начинаешь понимать очень рано.

Жора внимательно посмотрел на него, потом мягко спросил:

— Ты… добил его?

Виталий как-то механически кивнул.

— Камнем. Старался, чтоб… сразу. С одного удара. Так и вышло. Но я сделал это, потому что было больно ему! А не потому, что мне было больно слушать его крик и видеть, как он мучается! Это разные вещи!

— Жалко конечно, — сочувственно произнес Петр. — Но это, все же, была собака…

— Это был мой друг! — в голосе Воробьева прозвучал вызов. — Даже среди людей подобных друзей находишь редко! Тогда я был мальчишкой, сейчас мне почти тридцать, но мое мнение на этот счет не изменилось! Я убил своего друга, пусть и для того, чтобы он не мучился. Неважно, в какой он был шкуре. Но этого никто не видел. Никто об этом не знал.

— Все это очень печально, — Петр придал своему лицу соответствующее печальное выражение, — но ума не приложу, как все это может нам помочь?

— По крайней мере, теперь мы знаем, от каких вещей лучше держаться подальше… ну и друг о друге кое-что, — подытожил Олег, который, пригорюнившись, смотрел на огонь. — Лично я за то, чтобы валить из этого дома. Перещелкают нас здесь, как блох!

— Нам не дадут уйти, — Алексей поскреб щетинистую щеку, глядя на уютно свернувшуюся под одеялом Ольгу. Ему не нравилось, что она накрылась его одеялом, а его взгляд выжидающе бродил по задумчивым лицам друзей по несчастью. Ему казалось, что теперь, когда они все знают, то вот-вот начнут потешаться над его страхами. — Таков закон жанра. Запертый дом, в котором все погибают один за одним и остается только убийца, причем это, как правило, человек, которого меньше всего подозреваешь.

— Мегрэ хренов! — буркнул Жора. — Между прочим, довольно часто убийцей оказывается именно тот, кого больше всего подозреваешь, а больше все-го я подозреваю тебя… хоть ты и был заперт.

— А мне кажется, что это какой-то ритуал, — прошептала Кристина, нервно теребя свои черно-красные пряди. — Нас здесь приносят в жертву. Может, этот дом проклят!

— Господи, вокруг меня одни ненормальные! — Петр трагично обхватил голову руками. — Галька, наверное, с ума сходит, по моргам звонит…

— У всех есть родственники, не ты один такой!.. — Марина закатила свои аметистовые глаза, потом снова повернулась к открытой горке, в глубине которой стояла совершенно изумительная хрустальная вазочка, на дне которой что-то темнело. Выпуклые узоры лишали предмет четкости, и понять, что это такое, было совершенно невозможно

А кто ждет тебя? Кто сходит с ума от того, что ты пропала?

Марина нахмурилась, внезапно осознав, что ответа на этот вопрос у нее нет. Родители давно умерли, друзья… нет, ну у нее есть, конечно, подруги, но… вся дружба заключалась в совместных вечеринках, обсуждении платьев, причесок и симпатичных мужиков. Разумеется, она помогала им — она помогала многим, но в ее отношении к ним не было глубины, так почему бы не допустить, что и в их тоже? Что если узнав о ее пропаже или, тьфу-тьфу, смерти, они всего лишь скажут: «Как жалко» — и забудут об этом через пару дней? Сотрудники «Гебы»? Подчиненные никогда не любят начальников и владельцев, и в их сияющих улыбках, комплиментах и дружеском щебетании не может быть искренности. А мужчины… отношения с ними, как правило, носили чисто физиологический характер, и о том, чтобы привязаться к кому-то, речи никогда не шло. Они были удобны друг другу — и все. Ее это устраивало, мужчин тоже. Но, тогда, получается, что единственными существами, кто мог ее ждать, были две ее персидские кошки? Да и те сейчас у Анжелы, которая их кормит…

Разве я одна?

Тебя ведь тянет к слабым, да, Мариш? Ты ведь только рядом со слабыми чувствуешь себя чем-то значительным?

Марина тряхнула головой. Это было неправдой! Всего лишь слова, брошенные в обиду — как пощечина, как шлепок грязи. Ничтожное от ничтожества! Нам на это нечего смотреть!

Сжав пухлые губы, она потянула к себе вазу, чуть наклонив ее, потом отвернулась к остальным.

— Минутку! Одного человека мы так и не выслушали, — она с ехидным торжеством взглянула на Алину. — Что нашла ты?

Алина сжалась в кресле, чувствуя, как на ней, словно лучи прожекторов, мгновенно пересеклись вопросительные взгляды. Ее рука блуждала в недрах кармана, сминая вялые дряблые цветы. Язык неожиданно присох к гортани. В комнате повисло тяжелое молчание, и враждебность в обращенных на Алину взглядах возрастало с каждой секундой тишины.

— Я? — она облизнула губы. Прикосновение языка к ним было неприятным, словно вместо губ вдруг оказалась бугристая и шершавая древесная кора.

Тебе ведь пять было, Аля? Пять? Ты ведь была достаточно взрослой для того, чтобы крикнуть? Разве нет?

Ее рука, сжавшая в кулаке пронзенные спичками цветы, очень медленно поползла из кармана, пока в голове лихорадочно формировалась легенда, которую можно было бы выдать за правду. Но легенда отчего-то получалась жалкой и корявой — вся ее фантазия, раньше помогавшая создавать удивительные образы и увлекательные ситуации, которые должны были воплотиться воплотились на страницах ее книги, вдруг улетучилась, словно ее никогда и не было.

Спасла ее неожиданно для самой себя Марина. И будь она постарше и послабей здоровьем, это спасение стоило бы ей сердечного приступа.

Буравя полным выжидания и злого ехидства взглядом поникшую фигурку Сухановой, Марина вдруг почувствовала, как что-то легко коснулось ее пальцев, все еще тянущих вазочку из горки. Ощущение было мягким, щекочущим, словно до пальцев дотронулись кисточкой из беличьего волоса, а потом провели ею выше, к запястью.

Она резко повернула голову, одновременно выдергивая руку из горки и выпуская из пальцев край вазочки, и оцепенела от ужаса.

По ее руке неторопливо и даже как-то задумчиво шествовал лохматый, темно-коричневого цвета паук, величиной с чайную чашку, одну за другой величественно поднимая и опуская длинные волосатые лапки и поблескивая яркими янтарными глазами. Казалось, он весь состоит из одних только топырящихся лап — кошмарное многоногое лохматое чудовище, ожившее порождение ее кошмарных снов.

Вазочка со звоном опрокинулась, и оцепенение слетело с Рощиной, сменившись бурной реакцией. Она испустила мощный низкий рев, которому мог бы позавидовать любой уважающий себя медведь, и судорожно застрясла рукой. Паук сорвался с нее и, возмущенно размахивая лапками, шлепнулся на ковер. Теперь его увидела и Кристина и, пронзительно завизжав, вспрыгнула в кресло с ногами. Остальные повскакивали со своих мест.

— Уберите его! — визжала Кристина. — Уберите!

Жора, наклонившись, пытался содрать с ноги ботинок, но тот застрял и не поддавался. Марина, продолжая реветь и мало чего соображая, одним прыжком взвилась на один из многочисленных столиков, сметя с него блюдо с остатками фруктов, и, словно кошка, полезла на шкаф с пластинками.

Паук тем временем быстро разобрался в ситуации и проворно засеменил в сторону оказавшегося поблизости Петра, и тот, испуганно выругавшись, совершил гигантский прыжок и оказался возле забаррикадированной двери в залу. Олег швырнул в паука прихваченным от камина поленом, но паук вдруг резко сменил направление, а полено угодило в ногу Виталию, который взвыл от боли.

— Убейте его! — запищала Алина, как и большинство женщин, тоже нервничавшая при виде всего, что имеет больше четырех ног, и паук, словно услышав, развернулся и, суматошно перебирая ногами, стремительно покатился к ней, проигнорировав прижавшегося к стене Алексея. Это было его роковой ошибкой, потому что бизнесмен, тут же отмерев, схватил с журнального столика большую тяжелую хрустальную пепельницу и прицельно метнул пауку вслед, веером рассыпая пепел и окурки. Пепельница со смачным звуком впечатала паука в ковер, и из-под нее на серебристый ворс выплеснулась бурая слизь.

— Есть! — воскликнул Алексей, торжествующе вскинув руки над головой. — Попал! В блин!

Кристина облегченно выдохнула и оползла в кресле, точно из нее вдруг вынули все кости. Марина, сидевшая на шкафу, точно на дереве, крепко вцепившись в него пальцами, вытянула шею, напряженно глядя на место происшествия. Все, что случилось до этого, резко отступило на задний план, на какое-то время утратив свою значительность.

— Точно? — боязливо спросила Алина, осторожно спускаясь на пол. Подбежавший Олег склонился над раздавленным пауком, потом бесстрашно поднял пепельницу, за которой потянулись липкие бурые нити. Одна из лапок насекомого судорожно дернулась и застыла.

— Лепешка! — констатировал Олег и поставил пепельницу на столик. — Браво, господин бизнесмен! Не ожидал!

Алексей самодовольно ухмыльнулся. Остальные сгрудились вокруг изуродованного тельца. Марина, только сейчас обнаружившая, где находится, жалобно протянула:

— Снимите меня отсюда!

— А как ты туда забралась?! — изумился Жора, подошел к шкафу, протянул руки вверх, и Марина скользнула в них и застыла, дрожа от пережитого ужаса. Ее зубы выбивали замысловатую дробь.

— Откуда тут взялась эта крокозябла? — Олег взял со столика ложку и ткнул ею в паука, сразу же отдернул руку, потом ткнул снова — уже смелее. — Надо же, какой здоровый! Я таких только по телеку видел!

— Из шкафа, — выстукнула зубами Рощина. — Он сидел в вавава…з-з-зочке! Какой страстрашный!

Кристина панически огляделась.

— А вдруг где-то есть еще?!

Марина икнула и предприняла попытку снова взобраться на шкаф, но Жора вовремя ухватил ее за талию.

— Не дури!

— Он ядовитый? — спросил Виталий, потирая ушибленную ногу. Олег пожал плечами.

— Фиг его знает! Я в них не разбираюсь! Возможно. Все здоровые пауки ядовитые.

— Сенокосцы не ядовитые, — заметил Жора, присаживаясь рядом с ними на корточки и разглядывая мертвого паука. Олег презрительно фыркнул.

— Сенокосцев я вообще за пауков не считаю! А этот… видал, какой?! Прям как из фильма ужасов! Домашний любимец?! Не, хозяева дома совершенно ненормальные!

— Ты серьезно все еще представляешь себе хозяев дома?!

— Он точно дохлый? — спросила Алина со страхом и отвращением. — А вдруг прыгнет?

— Ва! — вдруг рявкнул Кривцов, резко разворачиваясь и тыкая ей в лицо растопыренными пальцами. Алина, взвизгнув, отшатнулась, потом ударила его по плечу.

— Дурак!

— Прекратите возню! — Виталий выпрямился. — Если эта тварь ядовитая, то это может быть была еще одна ловушка?

— Ерунда! — возразил Жора. — Откуда было знать, что кто-то вообще полезет в шкаф?!

— Может, ловушка наудачу? Вдруг кто-нибудь да попадется?

— А вчера кто бокалы из шкафа доставал? — спросила Алина. Сидевшая в кресле Кристина передернула плечами.

— Я. Но я не обратила внимания…

— Глупости! Он бы удрал. Его посадили ночью! — сказал Алексей.

— А чего он с ночи не удрал? — Олег бросил ложечку на стол, но ее тут же схватила Алина и осторожно начала ворочать раздавленного паука, замирая от каждого движения. — Сидел себе тихонечко так?

— А может, его усыпили, — предположил Жора. — Например, подержали какое-то время в холодильнике. От холода пауки впадают в состояние близкое к анабиозу.

— От холода и я впаду в состояние, близкое к анабиозу!

— Что?! — возопила Кристина. — Мы же оттуда… и там… а он был в это время набит пауками?!

Алина поспешно задрала голову и испуганно посмотрела на потолок, почти уверенная, что за время их разговора он полностью покрылся огромными длиннолапыми пауками, которые вот-вот свалятся им на головы.

— Чудно, — с испуганным раздражением буркнул Петр. — Мало того, что нас здесь мочат, ловушки кругом, так теперь еще что — отовсюду тарантулы будут вываливаться?!

— Это не тарантул.

— Да какая разница!

— Господи, ну почему это случилось именно со мной! — простонала Марина, яростно растирая полой кремового пиджака руку, которой касались паучьи лапки. — Почему со мной?! Я их до ужаса боюсь! У меня практически арахнофобия! У меня чуть инфаркт не случился! Господи!

Жора задумчиво посмотрел в ее сторону.

— А ведь действительно странно. Как будто специально для нее… но предугадать такое невозможно.

— Может, это еще одна твоя вещь? — негромко спросил Виталий.

Марина застыла, изумленно-испуганно хлопая ресницами. Алина вздрогнула, продолжая разглядывать паука. Его брюхо лопнуло, практически вывернувшись наизнанку, но остальные части тела были в относительной сохранности. Закусив губу, она наклонилась ниже, снова повернув паука, и вдруг застыла.

— Народ, — произнесла Алина странно изменившимся голосом, и все головы тотчас повернулись к ней. — А у него четыре глаза.

— Ну и что? — недоуменно спросила Кристина.

— Как так? — Жора резко наклонился, чуть ли не уткнувшись носом в паучьи останки. — Черт возьми, точно! Это что за штуки?! Что — новый вид что ли?

— У пауков восемь глаз, — удивленно произнес Виталий. — Это всем известно.

— Но у этого-то четыре! — плачуще ответила Алина. Казалось, она переживает этот факт гораздо болезненней, чем все, что происходило до этого.

Все, кроме Марины, все еще баюкавшей недавний испуг, стремительно посмотрели друг на друга, потом так же стремительно наклонились над раздавленным насекомым, чуть не уткнувшись в него носом. Жора отобрал у Алины ложку и повернул паука так, чтобы лучше его разглядеть. Брюшко паука было раздавлено совершенно, но головогрудь почти не пострадала, и четыре больших тусклых янтарных глаза, располагавшихся в два ряда, были видны совершенно отчетливо.

— А куда же подевались еще четыре? — спросил Олег таким тоном, словно обвинял остальных в этом страшном злодеянии. — Может, он инвалид?

— Тогда бы были видны шра… тьфу ты! — Жора вытянул губы, словно собирался кого-то чмокнуть. — В общем, видно бы было, где эти глаза были раньше. Тварюка-то немелкая. Нет, скорее всего, какой-то мутант.

— И именно в этом доме! — язвительно заметила Кристина, которая стояла напрягшись, готовая отскочить на другой конец комнаты, если паук подаст хоть малейшие признаки жизни. — Сколько ног у него — ужас!

— Сколько ног… — повторил Виталий, сел на корточки и наклонился, пристально разглядывая насекомое. Его серебряная цепь, раскачиваясь, почти касалась изуродованных, неприятно пахнущих останков. Не выпрямляясь, он согнул руки в локтях и поднял их, растопырив пальцы, потом сжал один кулак, оставив торчащим только указательный палец. Другая ладонь так и осталась раскрытой.

— Сколько?! Шестнадцать?! — Олег плюхнулся рядом с пауком на колени и, беззвучно шевеля губами, начал пальцем ткать в воздухе над пауком замысловатые узоры. Остальные уже давно посчитали и теперь ошеломленно наблюдали за его манипуляциями.

— Шестнадцать! — убито подтвердил он, поднимаясь. — Вашу маму, шестнадцать! Это что еще за хреновина?! Радиация, что ли?!

— А вдруг? — Кристина принялась пристально разглядывать свою руку. — Я смотрела один фильм, так там люди под воздействием дикой радиации начали стремительно превращаться в такое…

— Да хватит уже!.. — зло рявкнул Петр, по-старчески потирая поясницу. — Дикая радиация, ручная… Какая разница, сколько у него чего?! Нас тут мочат, а вы всякой монтологией занимаетесь!

— Энтомологией, — автоматически поправил его Жора, снова и снова пересчитывая паучьи лапы. Петр кивнул.

— Во-во! Главное — ядовитый он или нет. Надо весь дом дихлофосом полить!

— Здесь нет дихлофоса.

— Надо поискать.

— Сам ищи! Откроешь шкафчик, а оттуда еще что-нибудь выскочит! Или выстрелит!

— Значит, надо в лес валить!

— Я в лес не пойду ни за что! — вскинулся Алексей, тут же забыв про паукообразного мутанта. — Там еще хуже! Там…

— Что там?! — резко спросил Виталий, и Евсигнеев сразу же сник.

— Не знаю.

Алина, под шумок снова отобравшая ложку у Жоры, опять перевернула дохлое насекомое, нахмурилась, потом обернулась и зашарила взглядом вокруг. Стоявшие рядом люди ее не интересовали.

— Что ты делаешь с насекомым? — недоуменно спросил Олег. — Уже препарируешь? Зачем ты тычешь ложкой ему в физиономию? Мы уже все увидели, а ему от этого лучше не станет… надеюсь.

— Это не паук.

— Из-за того, что у него столько…

— У него зубы.

— Чего?! — голос Олега сорвался на писк, он откашлялся и повторил уже более мужественно, одновременно бухаясь на колени. — Чего?!

— И что в этом такого?! — пискнула Марина из-за кресла, так и не решившись подойти поближе. — Чем-то же они кусаются!

— Посмотри сам! — Алина ручкой ложки осторожно приподняла небольшую складку кожицы у паука под глазами, густо покрытую коричневыми волосками, и все увидели два длинных желтоватых клыка, поразительно напоминающих кошачьи, между которыми виднелись два маленьких треугольных зуба.

Жора схватился за голову, точно боялся, что она вот-вот свалится с плеч и улетит неведомо куда.

— Но это невозможно! У насекомых не бывает никаких зубов! У пауков хелицеры… но не зубы!

— А это что?! — завопил Олег, тыча пальцем в паука. — Что это?! Объясни! Ты же тут в науке самый продвинутый! Это мутант такой, с тигриными клыками?! Или мы на другой планете?!

— «Невское» пьют по всей Галактике? — поинтересовался Виталий не без язвительности, недоуменно разглядывая паучьи клыки и восемь пар волосатых лапок, переворачивающие с ног на голову все его немногочисленные знания о насекомых. Кристина раздраженно посмотрела на одеяло на диване, которое даже не шевельнулось, — похоже безмятежно спавшей под ним Ольге все происходящее нисколько не мешало.

— А вот в другом фильме… — начала было она, но Олег внезапно вскочил, дал пинка ни в чем не повинному креслу и заорал — и от злости, и от боли в ушибленной ноге:

— Хватит! Хватит про фильмы! То колдовство, то фильмы!

— А может, он ненастоящий? — несмело предположил Алексей. Олег яростно посмотрел на него.

— Да?! Конечно! Игрушечный! Куда у него ключик вставляется?! Или «Энерджайзер»?! Не подскажешь?!

— Перестаньте орать! — взвизгнула Марина, со звоном теребя в пальцах подобранные ключи. — Вы уберете с пола эту пакость или нет?!

— Тебе надо — ты и убирай!

— Слушайте, ну хватит уже! Паук — и паук! Лично мне наплевать! У нас покойники в холодильнике — забыли?!

— Вот кто-то смотрит и потешается!..

— Еще раз про эксперимент напомнишь — убью!

— Ты и до этого так решал свои проблемы?

— Скорее всего, это насекомое — продукт генной инженерии, вот что!

Алина, до этого момента сидевшая на корточках, до боли вжав ладони в щеки и сморщившись в мучительном раздумье, вдруг захохотала, хлопнула себя по коленям и повалилась на пол, словно смех был лезвием, перерезавшим те непрочные ниточки, на которых пока еще держались ее самообладание и напряженные мышцы. Хохот походил то на рыдание, то на задыхающийся кашель. Из уголков рта выплескивалась слюна, ноздри бешено раздувались, рыжие кудри прыгали по серебристому ворсу ковра. Корчась на полу, Алина сучила ногами и хохотала, то и дело взвизгивая — то ли от изнеможения, то ли от избытка эмоций.

— Алька, ты чего? — испуганно спросил Олег, наклоняясь над ней.

— Готова, — констатировал Алексей, опасливо поглядывая в ее сторону. — Башня обрушилась. Запереть ее надо! А то она…

— У нее просто истерика! — перебила его Марина, бросая косые взгляды на шкаф. — Как у Кристинки. Дайте ей по морде или воды плесните.

Виталий наклонился над Алиной, но прежде, чем он успел что-то сделать, девушка одним прыжком вскочила на ноги и, продолжая смеяться, но уже тише, посмотрела на остальных, качая головой, и в этом жесте было что-то безнадежное и одновременно снисходительное.

— Галактика! — протянула она и облизнула губы, словно слово обожгло их. — И в одном-единственном человеке нельзя до конца разобраться, а вы уже говорите о Галактике!

— Ты это к чему? — голос Олега дрогнул. В глазах Алины мерцал тот странный полубезумный огонек, который предшествует ревущему пламени истины, могущему пожрать без остатка все представления, устои и правила, а, возможно, и тебя самого, и внезапно ему очень захотелось последовать предложению Алексея.

— А вы еще не поняли? — теперь в ее голосе было что-то плачущее, по-детски беспомощное. — Мы ведь здесь три дня и за это время успели ведь кое-что узнать друг о друге… заметить, понять… Обрывки фраз, поступки, желания, страхи, все эти вещи… А здесь паук с зубами млекопитающего и шестнадцатью лапами! Вы не поняли?!

Сунув руки в задние карманы джинсов, она неторопливо пересекла комнату и подошла к окну. Стразы на ее широком ремне холодно поблескивали, пытаясь соперничать с ледяным блеском огромной люстры.

— Лично я не понял! — с вызовом заявил Вершинин и тоже сунул руки в карманы, в которых его широченные ладони едва поместились. — Паук вполне настоящий и нам он…

— Ты уверен? — спросила Алина, глядя сквозь мокрое оконное стекло, потом повернулась, прислонившись спиной к подоконнику. — А ты знаешь, что гиацинты завяли?

— Какие еще гиацинты? — осторожно спросил Жора, всем своим видом давая понять, что начинает сомневаться в Алинином психическом здоровье.

— Гиацинты, там, на клумбе, возле входа. Из окна моей комнаты они очень хорошо видны… Когда я ходила к себе, то видела их… Они цвели все время…но сегодня днем они завяли.

— Гиацинты, которые цветут только весной… — медленно произнес Виталий и взъерошил свои волосы. — Да?

— Харченко дрыхнет, как из пушки… — пробормотал Олег. Его пальцы извлекли из кармана зажигалку и теперь нервно снова и снова выщелкивали из нее яркий лепесток пламени. — Мне бы ее нервы… или ее порцию! И ведь фиг разбудишь… заразу! Пауки, гиацинты…

— Светка вчера сказала мне, что всегда мечтала о цветнике, в котором бы росли гиацинты, тюльпаны и тагетесы. Росли и цвели бы круглый год. Но это весенние цветы… и тем не менее, они цвели здесь осенью, в открытом грунте…

— Но Света умерла, и цветы завяли… — Виталий потер плечо. — Словно это она давала им жизнь.

— Ребята, вас куда занесло? — Олег потянулся за сигаретой, рассеянно сунул ее в рот не тем концом, но тут же спохватился и исправил положение. — Вы сами хоть понимаете? Звучит красиво, но человек жизнь цветам давать не может, если только они не на нем растут!

— В таком случае, не подскажешь, какое это по счету совпадение?! — Виталий повысил голос. Олег скептически пожал плечами, давая понять, что не собирается ему ничего доказывать, поскольку считает это совершенно бессмысленным, потом обвел взглядом остальных, как бы приглашая и их поучаствовать в разговоре, а не скромно стоять в сторонке.

— Марин, а ты хорошо училась в школе? — вдруг спросила Алина, и Рощина, меньше всего ожидавшая подобного вопроса, ошеломленно вытаращилась на нее.

— Чего?

— Я спрашиваю, в школе ты хорошо училась? Что у тебя было по биологии?

— А тебе какое дело?! — довольно грубо произнесла Марина, разглаживая свои измявшиеся брюки.

— Ну, ответь же на вопрос? — предложил Виталий. В его глазах прыгали смешинки, но в голосе чувствовалось плохо скрываемое нетерпение. — Или у тебя настолько уж темное прошлое?

Алина перестала сверлить Марину взглядом, отвернулась и бегло оглядела гостиную, потом вдруг подбежала к двери в библиотеку и рванула ее на себя прежде, чем кто-нибудь успел ее остановить. Вбежав внутрь, она буквально через несколько секунд выскочила обратно. В ее руке была ручка и лист белой бумаги. Не останавливаясь, Алина быстрыми уверенными шагами направилась к Марине, и та, увидев мрачную решимость на ее лице, попятилась и вжалась спиной в стену, выставив перед собой ключи, словно они были крестом, а приближающаяся Алина — изголодавшимся вампиром.

— Не подходи!

Алина посмотрела на ключи с тем снисходительным презрением, с каким, очевидно, смотрят на кресты изголодавшиеся вампиры, потом решительно выдрала ключи из ее вяло сопротивляющихся пальцев, а вместо них сунула между пальцами Марины ручку, а на ладонь другой руки хлопнула лист бумаги.

— Нарисуй мне паука!

Марина ничего не ответила и, глядя на нее широко раскрытыми глазами, сейчас похожих на два эмалевых блюдца, попыталась сделать еще один шаг назад, но стена помешала. У Кристины вырвался звук, наводящий на мысль о раздавленной чьим-то тяжелым ботинком лягушке.

— Аля, — растерянно сказал Олег, — ты… это…

— Заткнись! — отрезала Алина, резко утратившая хорошее воспитание. Она толкнула Марину к креслу и зло повторила: — Нарисуй паука! Нарисуй или я тебя убью!

Жора и Алексей осторожно двинулись в ее сторону, но Виталий неожиданно преградил им дорогу и покачал головой.

— Не трогайте ее. Пусть продолжает.

— Да она с ума сошла! — Алексей попытался обойти Виталия с правой стороны, но там вдруг возник Олег.

— Не знаю, какой хреновиной она занимается, но я, кажется… Короче, пошли все вон… то есть, подальше отсюда, а ты, Маринка, рисуй!

— Не буду я ничего рисовать! — Марина отшвырнула от себя бумагу и ручку и оттолкнула Алину с такой силой, что та чуть не упала. — Психопатка! Уберите ее от меня! Чего вы смотрите?! Жора!

— Виталий! — сказал Жора, точно передавая эстафету. Тот не сдвинулся с места, словно и не услышал. Алина порывисто наклонилась, подобрала бумагу и ручку, потом посмотрела на Марину.

— Ты не хочешь узнать, что происходит?

— Я и так знаю, что…

— Что у тебя было по зоологии?

— Какая ра…

— Сколько глаз у паука?

— Что?

— Сколько глаз у паука?

— Отце…

— Сколько глаз у паука?! — вдруг заорала Алина так громко, что хрустальная люстра испуганно звякнула. Марина, не ожидавшая такого громкой и яростной зоологической любознательности, дернулась назад, кресло подсекло ей ноги, и она с размаху плюхнулась в него. Верхняя пуговица ее легкого пиджака выскочила из петли, декольте распахнулось, открыв край кружевного лифчика и просвечивающие сквозь него полушария грудей, но сейчас туда не посмотрел даже Олег.

— Вы же сейчас сами говорили.

— Сколько?!

— Да не помню я! Я их боюсь до ужаса! Мне наплевать, сколько у них глаз! Я их никогда не считала! Ну… кажется, больше двух… кажется, четыре.

Виталий и Олег переглянулись, и по их лицам начало расползаться очень отдаленное подобие понимания.

— А ног сколько?!

— Много.

— Сколько?!

— Да уж десятка полтора точно! А может, больше! Длинные, волосатые…

Жора резко сел на ручку кресла, и Петр, чья ладонь в этот момент лежала на подлокотнике, взвыл и выдернул руку.

— Нарисуй паука, — размеренно сказала Алина и снова протянула ей бумагу и ручку, и на этот раз Марина приняла их, но лицо ее было взбешенным.

— Черт с тобой! Но с такого расстояния я его не увижу, а ближе…

— Не срисовывай. Рисуй из головы. Рисуй так, как ты его себе представляешь.

— Я не умею рисовать.

— Ничего, мы поймем.

Марина поджала губы, примостила лист бумаги на журнальном столике, запустила пальцы одной руки в свои растрепавшиеся волосы и, нахмурившись, начала старательно водить по бумаге ручкой. Олег отошел к балконной двери и прижался лицом к стеклу, стукнувшись об него лбом.

— Дурдом! — сказал он своему отражению.

Несколько минут прошли в молчании. Кристина села на плетеный диванчик и раскачивалась на нем, тупо глядя на темный экран телевизора. Жора подобрал с пола коробку с видеокассетой и мрачно разглядывал грозное лицо своего двойника. Олег снова и снова обозревал пейзаж, который уже успел возненавидеть. Остальные наблюдали за Мариной.

— Вот! — наконец сказала она, швырнула ручку на стол и протянула рисунок Алине, хлопнув им в воздухе. — Подавись!

Алина взяла лист, посмотрела на него, и ее лицо стало таким, будто она сейчас расплачется.

— Покажи! — потребовал Виталий, вытягивая шею. Алина отвернулась и медленно пошла туда, где лежал паук. Села на корточки и положила рисунок рядом с ним, остальные сгрудились у нее за спиной.

Если не считать плохого качества исполнения рисунка и подпорченности оригинала, настоящий и нарисованный пауки были совершенно идентичны.

— Что это значит? — прошептала Кристина. — Это же невозможно.

— Она срисовала его, — пробормотал Алексей. Его голос был почти умоляющим. — Она ведь его просто срисовала. Чего вы на измену подсели сразу?!

Алина встала и развернулась в сторону двери, ведущей в зал, и одновременно с этим туда посмотрел Виталий.

— Гиацинты завяли, а часы остановились, — негромко сказал он.

— Дело не только в этом! — Алина подбежала к креслу, подпиравшему дверь залы, вцепилась в обе ручки и дернула, сдвинув тяжелое кресло на несколько сантиметров. — Не только в этом!

— Что ты делаешь, мы же специально закрыли эту комнату, там же оружие, — воскликнула Кристина, — там же…

— Мне нужно увидеть часы! — кресло отъехало еще на несколько сантиметров.

— Зачем?

Подошедший Жора одним легким движением отодвинул, почти отбросил кресло в сторону, потом внимательно посмотрел на Алину.

— Паук пауком, но ведь каждый знает, как выглядят часы.

— Да? А ты в них разбираешься? Мог бы их починить?

— Не знаю, смотря какие. Смотря, какая неисправность, опять же. Я, все-таки, не часовщик. Может, и смог бы.

— Я бы смог, — подал голос Олег, не отводя глаз от рисунка Марины. — Если б механические, то смог. Уж что-то, а в шестеренках…

— Тогда иди сюда! — Алина резко распахнула двери и вошла в залу. Взглянула на засохшее пятно крови на паркете, на свисающую с потолка веревку, на торчащую из пола алебарду и, сглотнув, отвернулась и направилась к столику, на котором стояли замершие часы. Олег и Жора вошли следом за ней, остальные остались в гостиной. Виталий обошел кресло и прислонился к дверному косяку, сжимая в пальцах дымящуюся папиросу.

— Что ты ищешь? — осведомился Жора, глядя, как Алина водит пальцами по задней стороне часов.

— Крышка как открывается?

— Пусти, — Олег отодвинул ее и наклонился над часами. — Так, так… ага!

Он отошел к оружейной стене и с величайшими предосторожностями снял с нее офицерский кинжал, вернулся к столику и начал сосредоточенно ковыряться в часах.

— Ты бы смог их починить, Жорка бы смог их починить… — пробормотала Алина, наблюдая за его действиями. — А Борис смог бы их починть?

— Шутишь?! — Олег фыркнул. — Он же художник, а не… то есть, он был художник…

— Но он ведь был ювелиром, — Жора устало опустился на стул.

— Ювелиру вовсе не обязательно разбираться в часах, — заметил Виталий от дверей, выпуская в залу густое облако дыма. — Ему главное разбираться во внешнем виде изде…

Он замер с приоткрытым ртом, и в тот же момент Олег справился с крышкой и, осторожно сняв ее, заглянул внутрь и присвистнул.

— Елки! А как же они работали-то?!

Он растерянно потрогал пальцем несколько больших зубчатых колес, вставленных внутрь часов. На часовой механизм это не походило совершенно, казалось, шестеренки здесь находятся исключительно для того, чтобы хоть как-то заполнить пустое пространство. Каждая стояла отдельно, не касаясь других и единственное их достоинство заключалось в том, что они были очень красивыми, сияя благородным золотым. Олег дернул одну из шестеренок, она снялась легко и осталась у него в пальцах.

— Это просто футляр без начинки, — сказал он недоуменно, разглядывая шестеренку. — Все равно, что машина без двигателя. Здесь ничего нет. Это не часы, это… — Олег покачал головой. — Я бы мог, конечно, сказать, что кто-то выковырял из них механизм, но не могу, потому что здесь никогда не было механизма. Здесь нет и намека на его присутствие.

— Но они же шли! — Жора встал и тоже заглянул внутрь, а следом за ним и Алина с Виталием. — Мы же все видели! А может, их подменили…

— Они же тяжеленные — довольно затруднительно бегать с ними по дому. Да и к тому же, когда так мало времени на все. Ведь они шли, когда Борис… иначе все наши версии летят к черту! — Виталий прищурился. — Может, где-нибудь тут была батарейка?

— Не-а, — протянул Олег, придирчиво оглядывая и простукивая копию Реймского собора со всех сторон. — Ни хрена тут не было. Но как же они могли идти… без механизма?! Как?!

— А ты не понял?! — Алина ударила ладонью по столешнице — беспомощ-ный и бессмысленный жест. — Они шли, потому что Борис этого хотел! Он понятия не имел, как выглядит часовой механизм — просто знал, что там крутятся какие-то колесики — и все. Они выглядят именно так, как он себе представлял — и представлял он их себе идущими. Обязательно. Тикающими. Звонящими с наступлением нового часа. Понимаете?!

— Подожди, но ведь мы-то знаем, как устроен меха… — начал было Жора, но Алина тут же перебила его:

— А мы тут, Жора, не при чем! Это вещь Бориса. Это он хотел эти часы. Он о них мечтал! Он их себе представлял! И именно такими они и получились! Это его часы! Но Борис умер, поэтому часы больше не могут работать. Они тоже умерли. И вы даже не представляете себе, как это ужасно!

— Почему? — спросил Виталий, не донеся папиросу до рта. Олег скривил губы и покачал головой, глядя на шестеренку в своих пальцах.

— Ничего не понимаю. Что ты тут сейчас навертела? Что значит, представлял часы? Они тут были. Он же не волшебник, чтобы сотворить их силой мысли?!

— Он — нет, но кто-то другой — определенно да, — Алина закинула голову и посмотрела на потолок, на большую хрустальную люстру. — Знаете, а ведь я совершенно не разбираюсь в электромоторчиках.

— А это-то тут при чем? — спросил совершенно сбитый с толку Кривцов. Виталий смял папиросу в пальцах, просыпав пепел на паркет, и тоже посмотрел на люстру, потом на Алину.

— Подвеска? Твоя заветная вещь?

— Надо убедиться! Ведь ты-то разбираешься в электромоторчиках?! — она схватила Олега за руку, и тот автоматически согласно кивнул, но тут же с нервной деликатностью попытался высвободиться.

— Какие моторчики?! Какая связь между этими дурацкими часами и электромоторчиками?! Цветы еще приплела какие-то! Ты мне объясни, что это за тварь сейчас по гостиной бегала, а уж моторчики…

— Не что за тварь, — перебила его Алина и снова ухватила Олега за запястье, словно боялась, что он сейчас даст деру. — Ты неправильно задаешь вопрос. Не что, а почему.

Виталий прекратил дебаты самым простым способом, обхватив обоих за плечи и выпихнув из гостиной. Обернувшись, бросил Жоре, все еще разглядывавшему открытые часы.

— Закрой залу! Сделай все, как было. И проследи, чтобы никто ничего не стащил.

Он взглянул на остальных, которые собравшись в кучку неподалеку от двери, опасливо наблюдали за происходящим в зале с выражением предельного непонимания на застывших лицах. Хотел было сказать, чтобы и они следили, чтобы сам Вершинин чего-нибудь не свистнул, поскольку доверия нет никому, но тут же отказался от этой мысли. В ней не было нужды. Все и так следили друг за другом.

Алина уже открыла замок, осторожно отворила дверь и одновременно с этим отскочила в сторону. В тот же момент Олег, чьи мысли шли в идентичном направлении, вжался в стену, стукнувшись об нее затылком.

Ничего не произошло.

Алина издала нервный смешок и хотела было выйти, но Виталий довольно грубо придержал ее за плечо, отодвинул в сторону и вышел первым.

— Я уже говорил, что в этом доме не пропускаю женщин вперед, — ответил он на ее безмолвное негодование.

В коридоре Алина внезапно остановилась, чуть повела головой из стороны в сторону, словно хищник, пытающийся поймать летящий с ветром запах добычи, потом медленно очертила взглядом стены и потолок.

— Теперь все прямо бросается в глаза, — сказала она все так же тоскливо. — Если б не этот мерзкий паук, мне бы и в голову не пришло… принять это за версию.

— Аля, сейчас не время играть в шарады! — Олег огляделся, пытаясь понять, что именно бросается ей в глаза, но ничего не увидел.

— Мы ведь включили весь свет, когда запирали двери?

— Ну да. Я сам это делал.

— Тогда я не обратила на это особого внимания, а вот сейчас… Ничего не замечаешь?

— Замечаю! Что у одного из нас…

— Свет, — негромко сказал Виталий и прислонился к стене, глядя на потолок. — Света стало меньше. Примерно раза в два. Половина ламп не горит.

Взгляд Олега повторил прежний маршрут, и Кривцов сердито удивился тому, что сам не заметил, что свет, некогда затоплявший все коридоры особняка, словно полноводная река, стал жиденьким и чахлым… Олег нахмурился. Нет, свет просто стал… обычным — не предельно ярким интенсивным потоком, а обычным, домашним — теперь его было именно то стандартное количество, которое озаряет стандартные коридоры стандартных домов, просто по сравнению с тем, что было раньше — с той ослепительной рекой, это едва-едва тянуло на ручеек.

— Я же включил все лампы! — Олег хлопнул ладонью по стене, словно ставя печать на собственные слова. — Кто-то вырубил половину! Наверное именно тогда, когда Борьку…

— Нет, так было с самого утра, — Алина поежилась. — Не когда Бориса, а когда…

Но Олег, не слушая ее, уже рванул по коридору к лестнице, на бегу бормоча изобретательные проклятия в адрес того, кто «устроил всю эту хренотень».

— С выключателем осторожно! — крикнул Виталий, устремляясь следом.

— Помню, не дурак!

Алина побежала за ними, но, миновав дверь своей комнаты, резко развернулась и кинулась обратно. С трудом, сломав последний из оставшихся ногтей, она выдернула стул, намертво вбитый под ручку двери, не дававший открыть ее, плечом толкнулась в створку и влетела в комнату.

Подвеска все так же безмятежно пела свою хрустальную песню — такую мирную и уютную, словно все было покойно и ничего не случилось, и не было в доме ни паники, ни крови, ни смерти, ни кучки растерянных перепуганных людей, пожирающих друг друга подозревающими взглядами. Если все это и происходило, то где-то очень далеко отсюда, и в это отчаянно хотелось верить… потому что так было намного проще.

Она включила свет, и покачивающиеся стеклянные цветы ожили, заиграли, кокетливо отражая электрический поток, и в их перезвоне появилось что-то приветливое. Алина взглянула на подвеску и внезапно зажмурилась, почувствовав, как дернулось и защемило сердце. Она мечтала об этой вещице в глубоком детстве, она всегда так хотела ее иметь… Возможно, это единственная вещь, которой ей не хватало для полного счастья — все остальное было… вроде бы было — ресторанчик, обеспеченная жизнь, славный симпатичный парень, который ждет ее дома… Костя… или Леша.

Так Костя или Леша? Тебя не удивляет, что ты не вспоминала о нем раньше? Есть ли он у тебя на самом деле? Есть ли на самом деле все твое счастье? Все так идеально складывается… как эта подвеска, но не бывает ничего идеального!.. Как бы тебе хотелось.

Но так было бы намного проще.

Тряхнув головой, она подбежала к стулу и потащила его, царапая ножками паркет, туда, где пела подвеска. По щекам ползли злые слезы. Сердце теперь колотилось испуганно и почти умоляюще, словно упрашивая ее ничего больше не делать.

Это самоубийство, самоубийство… и убьешь ты не только себя и их — ты убьешь нечто большее, чего не простить… и не исправить.

Алина поставила стул и уже собралась было влезть на него, когда дверь в ее комнату распахнулась, и ввалились Олег с Виталием.

— Представляешь, половина ламп перегорела! — сообщил Олег прямо с порога. Его голос был таким же взъерошенным, как и его волосы. — Черт знает что творится в этом поганом доме!

— Они не перегорели, — Алина влезла на стул. — Они просто перестали работать. Их больше некому представлять. Я не сомневаюсь, Олег, что если ты разберешь те лампы, которые не работают, то очень удивишься. Бедная Света вряд ли разбиралась в проводке.

— При чем тут Света? Разве она вешала здесь эти лампы и тянула проводку?! — Олег зло хлопнул ладонью по дверце шкафа так, что тот пошатнулся. — Алька, да объясни ты толком, что происходит! У меня голова разламывается от твоих заморочек!

— Не понимаешь пока, — кисло констатировала Алина, сама еще до конца не понимая. — Тогда насчет ламп я объясню тебе, когда мы придем в комнату Светы, но пока что вы в моей комнате, поэтому объяснять буду про себя.

— Какая симпатичная штучка! — сказал Олег со злым восхищением, оглядывая подвеску. Алина, стоя на стуле, кивнула.

— Я тоже так думаю. Я так хотела себе в детстве именно такую. Я желала получить ее, наверное, так же, как Борис желал получить свои часы, свой маленький Реймский собор.

Она отвернулась, встала на цыпочки, схватила подвеску чуть выше сферы, сделанной из матового зеленого стекла, за цепочку и дернула изо всех сил. Ошеломленный Виталий сделал шаг вперед, а Олег воскликнул:

— Да ты что творишь?!

Цепочка лопнула с печальным звоном, и суматошно задребезжавшая, чуть не рассыпавшаяся на отдельные цветочки и стебельки подвеска осталась у Алины в руке. Судорожно дергаясь, она пыталась продолжать вращаться, но диаметр ее был слишком большим, тело Алины мешало ей, и движения подвески напоминали судорожно бьющуюся в сетях яркую птичку. Мелодия утратила свою воздушную красоту — звон цветов звучал резко и сварливо.

— Автономка, — машинально сказал Олег. — Батарейка или аккумулятор… а я думал, что она к сети подключена… Аля, что ты натворила?! Испортила такую красивую штучку.

Виталий ничего не сказал, но смотрел на Алину так, словно та была священником, вдруг ни с того, ни с сего разнесшим собственную церковь. Он слишком хорошо помнил, как в первый раз увидел эту подвеску и саму Алину рядом с ней — зачарованную, укутанную сковывающими ностальгическими воспоминаниями, равнодушную ко всему, что происходит у нее за спиной.

— Посмотри, как она работает! — приказала Алина, протягивая подвеску Олегу. Тот взял ее, и на его лице появилась деловитость. Пальцы, черные от машинного масла, проворно пробежались по зеленому стеклянному шару.

— Так, так… здесь, наверное… как он, интересно, открывается…

Алина резким движением отняла у него подвеску и с размаху стукнула шар об стенку, и шар треснул. На пол, звякнув, выпало несколько длинных осколков.

— Вот так, — сказала она, возвращая подвеску Олегу. Потом упала на стул и, умостив сложенные руки на округлой спинке, заплакала, как ребенок, нечаянно сломавший любимую игрушку. Но слезы прошли так же быстро, как и появились, она обмахнула ладонью лицо и вопросительно посмотрела на Кривцова, копошащегося во внутренностях разбитого шара, выражение лица которого от легкого недоумения стремительно перешло к глубокомысленной мрачности.

— Виталя, подика сюда, — попросил он. Виталий подошел и посмотрел туда, куда указывал палец Олега, потом осторожно отсоединил от клемм маленький продолговатый предмет.

— Аккумулятор, — сказал он, показывая его Алине издалека. — Фирмы «Сони». Ну, ты ведь знаешь, как выглядят аккумуляторы.

— Только снаружи, — ответила Алина.

— Разбирать я его не стану, — Виталий заглянул внутрь шара. — И без этого ясно, что она не могла работать. Он подсоединен к проводкам, которые замыкаются на двух концах стержня внутри этого шара. А на стержень надет крошечный вентилятор. Вот и все. Но это никак не могло заставить подвеску вращаться. Никак.

— Дикое сооружение, — подтвердил Олег. — Здесь нет никакого механизма, который бы мог приводить подвеску в действие. И причем тут вентилятор? Тут должен быть моторчик…

— Но это и есть моторчик, — заявила Алина. — Я его так себе представляю. И он, как видишь, работает.

— Да, я это видел, — убито произнес Олег. — Но это невозможно.

Виталий осторожно поставил аккумулятор на место, и подвеска тотчас вздрогнула, звякнула. Виталий вытянул руку, и стеклянные цветы с перезвоном снова поплыли по кругу.

— Господи! — Олег попятился. — Мистика какая-то! Она не должна работать!

— Но она работает! — крикнула Алина. — А вот если я умру, она перестанет работать! Как часы Бориса! Как лампы Светланы! Начинаешь понимать, — Алина мотнула головой. — Выключи ее!

Виталий снова извлек аккумулятор и очень осторожно положил подвеску на кровать. Его пальцы слегка дрожали.

Даша… как ты мог ездить к Даше, как ты мог дарить щенка ее дочери, ведь она… ведь она… Даша…

— … мама, что случилось?.. мама?!.. мама?!..

— … с первым всегда тяжело…

Что с твоей рукой? Что с ней?

Почему все время тянет прикасаться к людям — просто прикасаться, чувствуя живое тепло? Этого нельзя делать, потому что людям тут же лезут в голову всякие глупости сексуального характера… но так хочется все время чувствовать под пальцами теплую жизнь, а не смерть, не холод, которые…

Где?!

Мотнув головой, Виталий сделал шаг назад, его качнуло и крепко приложило спиной о стену. Олег испуганно посмотрел на него, Алина слетела со стула.

— Что с тобой?!

— Не знаю, — Виталий потер лоб. — Но такое уже было раньше. Не могу объяснить, что это… не понимаю… но это было еще в автобусе…

— А до автобуса?

Он вскинул на нее глаза. Вопрос неожиданно напугал его до полусмерти, хотя он не понимал почему — ведь вопрос был простенький, почти невинный. Нет, не было. Конечно не было. И не могло быть, потому что…

И снова глухая стена.

— А у тебя были какие-нибудь странные ощущения? — Виталий повернулся к Олегу. Тот покачал головой.

— Ощущения?

— Что с тобой что-то не так?

— Нет, — Олег невесело усмехнулся. — Пока не было. Может, потому, что жизнь у меня попроще, чем у вас, а? И требования тоже. Ладно, что там насчет Светкиной комнаты?

— Проверь, — Алина похлопала себя по карманам, потом покосилась на торчащую из кармана брюк Виталия пачку «Беломора» и уголки ее рта скорбно опустились. — Зайди в комнату Светки и включи в ней свет.

— И он не загорится, — иронично сказал Олег. Алина кивнула.

— Скорее всего.

— Жаль, невозможно проверить ни твою вазу, ни оружие, ни мой диван, ни собачий ошейник — это слишком обычные вещи. Разве что разбирать их на молекулярном уровне, — пробормотал Виталий, похлопывая ладонью по стене и глядя на лежащую на кровати подвеску. Перед глазами до сих пор стояла распотрошенная зеленая сфера. Эта подвеска не могла кружиться и распевать свои хрустальные песни. Никак не могла.

Но она это делала.

Алина быстро взглянула в его сторону — взгляд ее был обрадованным и в нем было некое прояснение.

— Ты понимаешь?

— Начинаю понимать, — он в который раз взглянул на свою правую руку. — Но, если честно, мне совсем не хочется этого делать.

* * *

В гостиной ничего не изменилось, разве что дверь в залу была снова закрыта и задвинута тяжелым креслом, в котором восседал Жора, сверля задумчивым взглядом то дохлого паука на полу, то рисунок Марины, который он держал в руках. А в остальном не изменилось ничего — ни выражения лиц, ни направления взглядов, ни позы, словно они и не покидали гостиной, и не прошло этих пятнадцати минут, или люди просто застыли, и только сейчас, когда дверь гостиной распахнулась, их губы раскрылись для следующего вдоха. Ольга все так же лежала на диване, с головой закутавшись в толстое лоскутное одеяло Евсигнеева, и Марина все так же заплетала и расплетала свои волосы, казалось, даже не замечая того, что делает.

Говорить они предоставили Олегу, и пока тот излагал свои наблюдения, стараясь быть как можно более беспристрастным и серьезным, прислушивались не только к его словам, произносимым непривычно отстраненным, чужим голосом, но и к себе, пытаясь укрепиться или, напротив, разубедиться в своих подозрениях, кажущихся совершенно невероятными.

— Так вы не нашли новых ловушек? — спросила Кристина, катая между пальцев висящую на шее на цепочке жемчужину.

— Нет, как видишь, раз мы вернулись в прежнем составе, — Кривцов снова перешел на свой обычный тон. — И кстати, мы до сих пор отражаемся в зеркалах и тень отбрасываем, так что можешь не смотреть на нас такими круглыми глазами. Может, осениться крестным знамением?

— В таком разе, чего тогда об этом тереть?! — Алексей небрежно махнул рукой. — Только паук такой непонятно откуда взялся, а так… ну, подумаешь, часы остановились, лампочка пере…

— Идиот!

Голос был тихим, но жестким, хлестнувшим, словно смоченный в соленой воде кнут, и все не сразу поняли, что принадлежал он Алине. Она медленными шагами вышла на середину гостиной — так тихо и невесомо, словно ноги ее не касались серебристого коврового ворса. Сейчас она казалась маленькой, но гораздо более значительной.

— Неужели вы до сих пор не понимаете?! — в ее голосе прозвучало искреннее изумление, и она обвела взглядом остальных. Никто не смотрел на нее с одинаковым выражением — она видела и интерес, и страх, и опаску, и раздражение, и злость, и недоумение, и даже легкое подобие понимания, пытающееся пробиться сквозь привычно-уверенное «не может быть». — Все эти вещи, наши вещи, особые вещи, которых тут не может быть по двум причинам — во-первых, о них никто не знает, во-вторых, их не может существовать!

— Я говорил, что способ вытаскивания информации… — начал было Жора, но его перебил тихий смех Виталия. Он прислонился к стене под одной из Вершининских картин и, глядя перед собой невидящими глазами, смеялся, не открывая рта. Смех был монотонным и совершенно бездушным. Лицо Кристины жалобно сморщилось, и она резко взвизгнула:

— Прекрати!

Виталий перестал смеяться, но взгляд его не изменился. Казалось, он смотрит куда-то внутрь себя. И смеялся над тем, что там увидел.

— Информация! — Алина опустилась на ручку дивана, спиной к Ольге. — А вы уверены, что кто-то вытащил ее из нас?! Может, мы сделали это сами, просто кто-то нам в этом посодействовал?! Это место слишком особое. Наши потребности, наши желания, наши страхи… Комнаты, обставленные именно так, как мы любим. Сигареты, которые мы курим. Одежда нашего стиля и размера. Еда… Олег нашел здесь «Невское», а Борис — «Ай-Серез». Жора, скажи, какой фильм ты любишь, и я найду его в этом шкафу! Кристина, какие духи тебе нравятся?! Я уверена, что ты нашла их либо в своей комнате, либо в ванной. Кто любит архитектурный стиль «а-ля избушка»?! Резные наличники, деревянные кружева… Весь третий этаж такой!

Жора резко передвинулся в кресле, и Алина, уловив это движение, кивнула.

— А пруд возле дома, который я так хотела заиметь?! А бассейн с зимним садом — кто хотел такой — Света?! Или, может, ты, Кристина?!

— Я, — мрачно сказал Петр, постукивая пальцами одной руки по запястью другой.

— Вы можете — уже в который раз — сказать мне, что это совпадение, что такие вещи вполне могут быть в богатом особняке… но в нем не может быть моей книги, которая существует лишь в моей голове! В нем не может быть Жоркиных картин, которые никогда не были им нарисованы в реальности — они пока что написаны лишь на полотне его мозга! Об этом можно узнать… но создать это можем только мы!

— Подожди, — Олег откашлялся. — Ты хочешь сказать… что…

— Мы, — повторила Алина и чуть развела перед собой раскрытые ладони, словно удерживая в них большой шар. — Но каждый из нас устроен индивидуально. У нас свои представления и понятия, свое видение чего-либо и свои знания. Вспомните тот давний спор между Ольгой и Борисом по поводу вина! Борис утверждал, что шабли — сухое вино, тогда как Олька с пеной у рта доказывала, что оно сладкое! Вспомните, как он удивился вчера, когда попробовал это вино. Ведь он был уверен в своей правоте — так же, как и Ольга. Он был настолько потрясен, что не забыл об этом даже после того, как нашли Свету. Помните, что он сказал, когда мы видели его в последний раз? Когда он уходил в гостиную?

— А шабли — сухое вино, — пробормотал Жора, сжимая и разжимая свои огромные кулаки. — Но я-то подумал, что у бедняги просто крыша поехала… после того, как… — он украдкой взглянул на Олега, но Кривцов сделал вид, что взгляда не заметил.

— И что в этом такого? — с легким презрением спросила Марина. — Кто-то из них ошибся…

— Нет. Никто из них не ошибся. Они оба были правы. Борис был прав, по-тому что разбирался в винах — это же очевидно. А Ольга была права, потому что в этом доме шабли было сладким вином. Она считала, что шабли — это сладкое вино, и оно здесь оказалось именно таким, каким она его считала, потому что это была ее вещь! Она хотела ее здесь видеть. Если бы это вино хотел бы здесь видеть и Лифман, то тогда, скорее всего, на кухне оказалось бы два вида шабли. Сухое и сладкое.

— Подожди, но ведь это ее любимое вино! — Жора недоуменно посмотрел на одеяльный сверток на диване. — Уж всяко разбираешься в том, что любишь и постоянно употребляешь!

Алина покачала головой, и в этом жесте была безнадежность. Она со-скользнула с подлокотника и села на диван рядом с Ольгой, опершись одной рукой на сиденье.

— Шабли… Красивое название. Довольно известное. Благородство, шик… если хотите, понты.

— Думаешь, на самом деле она никогда не пробовала этого вина? — медленно произнес Виталий — так же медленно, как медленно поворачивалась его голова в сторону Алины одновременно со словами.

Он не спрашивал и не утверждал — интонация была совершенно индифферентной, словно Виталий вслух читал неинтересную книгу, но во взгляде вопрос был — столь же явный, сколь и нежелание услышать на него утвердительный ответ. Взгляд был страшным, и внезапно Алине отчего-то подумалось, что именно такие глаза бывают у смертельно больного человека, который спрашивает у врача, правда ли, что он умирает. Она поежилась, чуть передвинув руку, ладонь проехалась по мягкой обивке дивана, скользнула под одеяло, которое Ольга натянула себе на голову, и внезапно угодила во что-то теплое и влажное. Вздрогнув и сморщившись, Алина выдернула руку, и свет люстры лег на ладонь и пальцы, густо измазанные неестественно ярко-красным. У основания указательного пальца почти сразу же набухла тяжелая капля и с невесомым звуком шлепнулась ей на бедро, оставив на джинсовой ткани темное пятнышко.

Она вскочила, одновременно разворачиваясь и судорожно тряся испачканной рукой в воздухе. Попыталась крикнуть, но вместо крика получился лишь задыхающийся сиплый звук. С пальцев слетели еще несколько капель, потерявшись в серебристом ковровом ворсе. В следующий момент нога у Алины подвернулась, и она села на ковер, глядя, как остальные подходят к дивану. Ей казалось, что они делают это страшно медленно, словно считали, что в этом все равно уже нет никакого смысла, что уже и так все ясно.

Виталий резким движением откинул одеяло, и Жора, зажав рот ладонью, отвернулся. Кристина глубоко, с подвыванием вздохнула и попятилась, дергая головой.

Ольга лежала на боку, отвернувшись к спинке дивана и уютно свернувшись калачиком, положив одну руку под голову. Другая была переброшена через бедро на живот. Тонкая кофточка чуть сбилась наверх, обнажив полоску загорелой кожи. Брови-усики расслабленно разъехались к вискам, глаза были плотно закрыты, и могло бы показаться, что Ольга мирно спит, если бы не нож, всаженный в левую сторону шеи почти по рукоять, — зеленую треснувшую рукоять, наполовину обмотанную изолентой, с нацарапанной на ней тигриной мордой. Нижняя губа Ольги чуть отвисла, так что видны были испачканные кровью ровные зубы. Сиденье дивана и часть одеяла промокли от крови, приобретя густой темно-бордовый цвет, и пятно все еще продолжало расползаться по светлой кожаной обивке, хотя сердце, выталкивавшее кровь из тела, уже остановилось, смуглое лицо Ольги из золотистого стало бело-серым, странно прозрачным, и по словно резко истончившейся в подглазьях коже стремительно растекались сизые тени. Щель между спинкой и сиденьем была очень узкой, и здесь кровь застоялась жутким густеющим озерцом.

Им понадобилась секунда, чтобы осознать и принять происшедшее, а потом все восьмеро резко отскочили от дивана в разные стороны, и каждый теперь стоял один, и за спиной у него была безопасная стена, и взгляд испытывающе впивался в остальные лица, теперь кажущиеся незнакомыми, и во взгляде был страх, и мышцы напряглись до предела. Но если все отскочили куда придется — лишь бы подальше от остальных, то один человек стоял именно там, где ему было нужно оказаться, — возле окна, недалеко от балконной двери, где до самого пола спускались тяжелые белые шторы и стояло очередное кожаное кресло.

— Ну, что, суки! — заорал Алексей. — Колитесь — кто?! Или будете дальше втирать, что кто-то шастает по дому?! Про потайные двери будете втирать?! Мы все здесь были! Никто сюда не входил! Никакой ловушки не было! Здесь нет никого, кроме нас, никого! Нет и не было! Кто, суки?!

— Кто сделал, тот первым всегда и орет! — дрожащим голосом сказала Марина, прижимая к стене вывернутые ладони. Петр в отчаянье ударил кулаком по раскрытой ладони.

— Но когда?! Как?! Мы же все были друг у друга на виду! Все время! И ее видели! И когда вы трое уходили, мы друг с друга глаз не спускали! Это же невозможно! Никто не подходил к дивану! Только ты! — он бросил на Алину тяжелый взгляд, стукнувший ее, точно булыжник. — Но ведь ты была на виду… все бы заметили… все!

— Ловушка… — прошептала Кристина. — Снова ловушка…

— Нет, это сделали руками, — дрожащим голосом произнес Жора, не сводя глаз с Харченко. Полоска кожи под задравшейся кофточкой отчего-то притягивала его взгляд, как магнит. Хотелось прикоснуться к ней — теплая ли она или уже начинает холодеть. Он вспомнил, как совсем недавно в бассейне Ольга жадно прижималась губами к его губам… сейчас они были в крови и уже остывали. Желудок его судорожно сжался, и Жора подумал, что теперь он очень хорошо понимает тот истерический приступ, накрывший Бориса в холле. Жаль, что ювелир мертв, и он не может сказать ему об этом. Вершинин сглотнул и снова заговорил — большей частью для того, чтобы отвлечь собственный желудок: — Воткнули точно в сонную артерию и сразу же повернули, чтобы рана не закрылась — это видно. Я думаю, она умерла очень быстро. Наверное, даже не проснулась… даже не поняла, что умирает.

— Она много выпила, — глухо сказал Виталий, глядя на рукоятку ножа. — Она просто вырубилась.

— Но мы же должны были заметить! — взвыл Олег. — Мы же должны были что-то услышать хотя бы…

— Мы были очень заняты, — Виталий повернул голову в сторону Марины и в упор посмотрел на нее. — Тут же паук бегал — забыли, какой был переполох. Все носились, орали… что тут можно было услышать?!

Марина втянула голову в плечи.

— А чего ты на меня так смотришь?! Думаешь, это я?! Спрятала это чудовище, а потом посадила себе на руку?! А потом…

— Она сразу же залезла на шкаф, — неожиданно пришла ей на помощь Алина. — Все это видели. У нее просто не было бы времени.

— Зато оно было у всех остальных! — зло сказал Жора. — Смотрели-то на насекомое, а не друг на друга. Кто-то просто, пробегая мимо дивана, воткнул нож ей в горло, и подключился к общему бедламу, как ни в чем не бывало! Господи, мы паука убивали, а она там… умирала…

Алина сжала губы и потерла ладонью щеку. Щека почему-то оказалась мокрой, и это было странно — жалко теперь было только себя.

— Хватайся второй!.. Быстрее! Уцепись за что-нибудь! Я не могу!..

Она взглянула на белое лицо Ольги, на тонкую бровь, теперь кажущуюся особенно черной, и отвернулась.

По комнате растеклась тишина — тяжелая, страшная. Все застыли — никто, казалось, даже не дышал. Рваные взгляды, лихорадочные мысли, стук собственного сердца, как никогда громкий и как никогда родной, холод, бегущий по изгибу позвоночника, прижатого к твердой стене. У кого-то дрогнул палец, у кого-то дернулась на виске жилка. Раздувающиеся ноздри, подрагивание ресниц, язык, скользнувший по губе, чуть повернувшаяся голова, чуть изменившийся отблеск света в глазах — все замечалось, все заносилось в реестр, — мельчайшие штрихи сливались в единое целое. Антология подозрений. Антология опасности. Антология страха, очерченная восьмиугольником, в каждой из вершин которого был человек. Воздух в комнате словно утратил прозрачность и легкость, вставал комом в легких, будто вместо воздуха комната вдруг наполнилась мутной студенистой жидкостью, в которой сгущалось что-то жуткое. Они смотрели друг на друга, и за чьими-то глазами притаилась смерть с ухмылкой, лишенной плоти, — большая шутница, чьи шутки понять способны лишь те, кто открывают для нее дверь и приглашают войти.

Начали раздаваться монотонные, едва слышные звуки — со сдвинутого, промокшего одеяла очень медленно зашлепали на ковер тяжелые густые капли. В пепельнице на столике рядом дотлевала чья-то сигарета, и тонкая струйка дыма по прямой выматывалась к потолку, постепенно становясь все тоньше и тоньше, пока сигарета не погасла, превратившись в хрупкий столбик пепла. Тишина стала невыносимой, взгляды прыгали все быстрее и быстрее, сталкивались, летели по кругу — безостановочная, безумная карусель. Вздернувшаяся бровь, капля пота на лбу, вдох, выдох, удар сердца, дрогнувший кадык, сжавшиеся пальцы… кто?! кто?! кто?!..

— Кто?! — взвыла вдруг Кристина, расколов тишину. Ее взгляд продолжал прыгать по лицам остальных, но теперь в нем было очень мало осмысленности и очень много беспредельной животной мольбы. — Не убивайте меня! Я все вам отдам! Если вы меня убьете, то ничего не сможете получить! Кто ты?! Я все сделаю!.. только пожалуйста не убивайте меня!.. Да, я воровала, но это было давно! Я больше ничего не делала! Я не хотела обедать в твоей столовой! Это все Светка! Светка! Мамочкаа-а!

По ее лицу текли слезы, капая с подбородка, пальцы судорожно сжимали болтающиеся на шее кресты и амулеты. Черно-красные волосы Кристины как-то сразу потускнели, поникшая фигура казалась сломленной, жалкой, и каждый брошенный на нее взгляд словно добивал ее, пригибая все ниже и ниже к полу, и смотреть на нее перестали — сейчас Кристина была зеркалом, в котором, мог отразиться кто угодно из них.

— Ты принесла что-нибудь с собой? То, о чем хотела рассказать?

Виталий уже не стоял возле стены, а медленно шел на середину комнаты, чуть пригнувшись. Движения его были плавными, осторожными, словно у хищника, подкрадывающегося к добыче. Он смотрел в пол, и остальные не сразу поняли, кому он задал этот вопрос, — они поняли это только тогда, когда в гостиной прозвучал другой голос.

— Сейчас это не важно.

— Что ты принесла с собой? — повторил Виталий, остановившись на пересечении взглядов и по-прежнему не поднимая глаз от пола, словно ему было больно двигать шеей.

Алина вытащила руку из кармана, и на ковер просыпались увядшие цветы, пронзенные спичками, — жалкие, поникшие, побуревшие, еще на лету теряющие свои лепестки, — словно маленькие мертвые человечки, так и не попавшие на свой великий цветочный бал. Скомканный парашютик одуванчика зацепился за ее ноготь, словно не желая с ней расставаться. Она тряхнула рукой, потом сжала пальцы в кулак.

— Господи, что это? — прошептала Марина, царапнув стену длинными ногтями. — Что это за гадость?

Ей никто не ответил. Алина облокотилась на кресло, глядя на увядшие цветы, потом улыбнулась, если можно было назвать улыбкой механически поддернувшиеся вверх уголки рта.

— Завяли. Они были свежими, когда я увидела их в первый раз, хотя пролежали там почти весь день. А потом начали вянуть… Что ж, они хотя бы пытаются соблюдать законы природы.

— Какие законы? — Жора украдкой посмотрел на Ольгу. Ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь подошел и закрыл ее одеялом, чтобы не было видно ни обнажившейся полоски живота, ни окровавленных губ. Сам он сделать это не решался. — Аля, что ты несешь?! Нас убивают — какая, черт подери, теперь разница, где да почему?!

— Да она просто спятила! — Алексей, очень внимательно и слегка растерянно смотревший на ручку ножа, потрогал засохшую корку на переносице. — Я давно это…

— У тебя один диагноз! — перебил его Олег, засунув руки в карманы и перекатываясь с пятки на носок и обратно. — Между прочим, теперь, когда очевидно, что пацан тут ни при чем и что его, скорее всего, тоже… ты на главном подозрении!

— Он тоже, — указательный палец Евсигнеева распрямился в сторону Виталия. Но тот не заметил этого жеста — он даже не услышал разговора, он смотрел на склоненную голову Алины, на медный локон, свесившийся ей на глаза.

— Но ведь это не все, не так ли?

Алина резко вскинула голову.

— Что значит, не все?!

— Минутку! — Марина качнулась вперед, но тут же снова прижалась к стене, будто та давала ей силы, как земля — титану Антею. — Ты ведь единственная, кто ничего не рассказал! Что ты сделала?!

— Действительно, — поддержал ее Олег, хотя по выражению его лица было ясно, что находиться с Мариной по одну сторону ему было вовсе не по душе. Потом он осторожно подошел к дивану и остановился на расстоянии полутора метров от него, внимательно разглядывая рукоять ножа. — Кстати, этой дряни на оружейной стене не было. Уж это я точно знаю.

— Так что? — Виталий сделал еще один шаг и остановился возле лампычаши на длинной тонкой серебристой ножке. — В этом ящике с цветами было что-то еще? Не так ли? Ты принесла это тоже? Или сегодня там этой вещи уже не было?

Глаза Алины сузились, превратившись в две щелочки, в которых опасно поблескивал холодный изумрудный огонь.

— Ты рылся в моих вещах?!

— Значит, ты признаешь, что…

— Ты рылся в моих вещах!

— Это вышло случайно, но сейчас…

— Как ты посмел лазить по моим ящикам?!

— Да не важно, как!!! — заорал Виталий, и стоявший неподалеку Петр отскочил за телевизор. — Важно то, что это твой нож торчит у нее из горла, и я хочу знать, когда он пропал и пропадал ли вообще?!!

Алина застыла. Сейчас на ее лице жили только глаза, затравленные, злые, в которых билось что-то агонизирующее, тонущее — то ли остатки самообладания, то ли останки разума.

— Что?! — изумленно переспросил Жора и двинулся вперед. — Аля, это правда?

— Это она! — Марина вытянула вперед руку с растопыренными пальцами. — Я знала, что это она! Видно же, что она сумасшедшая!

— Не может быть! — неуверенно произнес Олег, переводя взгляд с ножа на окаменевшее лицо Алины и обратно. — Она же нам все объясняла, она же нам во многом помогла! Ее же саму чуть не убили!

Марина жестко, не по-женски хохотнула.

— Не убили?! Спектакль! Что стоит самой сигануть из окна в нужный момент?!

— Если бы я ее не поймал, она бы насадилась на прутья, как бабочка на иглу, — ровным голосом сказал Виталий. — Хорош спектакль! Откуда ей было знать, что я там буду?! Откуда ей было знать, что я ее поймаю?! Такое обеление своей персоны в глазах остальных равноценно самоубийству!

— Подожди, — на лице Марины появилось огорченное недоумение, — но ведь ты только что…

Виталий отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи.

— Ты ответишь на мой вопрос?

Алина молча, холодно смотрела на него.

— Аля, пойми, ты себе только хуже делаешь!

Смешок.

— Это твой нож?

— Нет.

— Но это твоя вещь?

— Допустим.

— Когда она пропала?

— Сегодня днем.

— Да врет она все! — Алексей ударил кулаком по стенке шкафчика с видеокассетами. — Сама принесла его сюда, сама и зарезала эту!..

— Антилогика, — с улыбкой напомнила Марина. — Забыли? Что с того, что она вам помогала?! Ты такой наивный, Олег. Лучше признайся, что веришь ей только потому, что тебе приглянулась ее мордашка!

— Да уж поболе, чем твоя! — вспылил Кривцов. — Да она еще черт знает когда про деревья нам сказала… Она… Нет, я не верю! Кто угодно мог свистнуть у нее этот нож! И она ничего нам не рассказала про него просто потому, что не успела! Ты ж тогда заорала, когда на тебя паук прыгнул, потом и вовсе бардак был!

— Тогда пусть расскажет сейчас, — аметистовый и изумрудный взгляды сшиблись друг с другом, точно тяжелые клинки, и казалось удивительным, что в воздухе не брызнули искры. — Кого ты зарезала этим ножичком?!

— Заткнись! — Жора зло посмотрел на нее. — Хватит! Аля, может, и в самом деле все расскажешь по быстрому, чтобы между нами уже никаких непоняток не было? А?

— Я ничего не буду рассказывать! — отрезала Алина. Жора огорченно покачал головой.

— Аля, тебе придется. Уж не знаю, что ты там натворила в своем прошлом… нож и цветы… хм-м… но мы-то все вывалили, и, как видишь, ангелов здесь нет. Ольга так вообще… хотя о покойниках плохо нельзя…

— Я ничего не буду рассказывать!

— Аля, это не только нечестно, но и подозрительно. Ты ведь этим прямо подписываешься под убийствами!

Снова смешок — жесткий, стылый, словно удар железа по железу на сильном морозе.

— Ну так заприте меня! Вы уже запирали одного! Сильно вам это помогло?!

— А-а, значит уже «вам»? — протянул Виталий, внимательно глядя, как ее правая рука медленно, почти неуловимо плывет вниз. Зарождалось какое-то движение, мысленно он уже почти видел, как она разворачивает бедра вправо, в чуть опустившихся плечах и легкой сгорбленности угадывался будущий наклон вниз — скорее всего с сильным сгибанием коленей. Зарождался какой-то поступок. Что она хочет сделать? — Себя уже отграничиваешь?

— Разумеется. Потому что я-то точно знаю, что убийца кто-то из вас!

— Тебе лучше все рассказать.

— Нет!

— Так мы тебе поможем! — рявкнул Алексей, устремляясь вперед, следом неуверенно, точно оживший баобаб, качнулся Жора, потом кинулись остальные.

Дальше все произошло очень быстро и суматошно.

Алина стремительно наклонилась, и ее рука скользнула под ковер за креслом. Виталий, вроде бы бросившийся к ней вместе со всеми, вдруг слегка развернулся, и теперь было непонятно, хочет ли он схватить Алину или Алексея.

Рука Алины вынырнула из-под ковра, и следом за ней серебристой лентой вытянулся пропавший кэн. Клинок со свистом рассек воздух перед самым лицом Евсигнеева, уже тянувшего к ней свои руки, и Алексей тотчас же дернулся назад и заорал, прижимая окровавленную ладонь к носу, с кончика которого лезвие с хирургической точностью срезало кожу. В тот же момент подоспели все остальные, кроме Кристины, которая с неожиданным проворством метнулась в угол.

Алина стремительно и легко, словно ртутная капля, проскользнула сквозь набежавших товарищей по несчастью. Движения ее были воздушными, почти неуловимыми, отмеченными лишь серебристыми вспышками меча, полосующего воздух, то взлетая, то ныряя куда-то вниз, послушно подчиняясь держащей его руке. Все заняло не больше десяти секунд — десять секунд мелькающих тел, серебристых взблесков, свиста воздуха, треска ткани, удивленных вздохов и болезненных возгласов.

На середине комнаты она остановилась, крутанувшись назад, и теперь стояла боком к двери, дорогу к которой преграждал неизвестно откуда там взявшийся Воробьев, державший наперевес тонкую стальную ножку торшера с обрывком провода. Острие меча в вытянутой и чуть приподнятой руке Алины указывало на балконную дверь, левая, согнутая в локте рука чуть подрагивала в воздухе. На лице дрожали напряжение и хищный азарт.

Все замерли, потрясенные и толком не понявшие, что произошло, и толь-ко Алексей выл, прижимая ладонь к лицу.

— Нос!.. эта сука отрезала мне нос!

— Если б я хотела тебе отрезать нос, то отрезала бы, кретин! Твой нос на месте! А если что и стоит тебе отрезать, так совсем другую часть тела! — хрипло сказала Алина, потом, не поворачивая головы, произнесла: — Отойди от двери!

— Ни хрена себе?! — Жора потянул вниз футболку, ошеломленно глядя на аккуратный разрез поперек груди, совершенно не задевший кожу. — Вот вам и тихие омуты!

— Что ты делаешь, психопатка?!! — закричала Марина, глядя на лежащую на ковре прядь собственных волос. Петр, испуганно хлопавший себя по груди, не досчитался трех пуговиц на рубашке, кроме того, у него был вспорот рукав. Укоризненней же всех смотрел на Алину Олег, лишившийся пуговицы на ширинке.

— Положи железку! — негромко сказал Виталий. — Что ты творишь?!

— Вот, значит, кто меч украл, — печально произнес Олег. — Аля, значит, и все остальное тоже ты?

— Нет. Остальное ищите у себя! Я взяла только меч!

— Мне следовало догадаться, — в голосе Виталия послышалась досада и он шагнул было вперед, но острие меча качнулось в его сторону, и он снова застыл. — Любимое оружие писателей-фэнтазистов. А я-то думал, чего ты так побледнела, когда мы о ловушке с алебардой рассуждали. Значит в три часа ночи ловушки еще не было, так?

— Значит… — начал было Жора, но Алина тут же перебила его.

— Я не ставила никаких ловушек! В третьем часу я просто зашла в залу, взяла меч и ушла. Вот и все! Впрочем, теперь вам бесполезно что-то доказывать!

— Что же ты хочешь после такого представления?! Слушай, перестань валять дурака! — Жора качнулся вперед, и Алина тотчас же ловко прокрутила «мельницу», после чего меч легко и даже как-то игриво скользнул в сторону Вершинина, и гигант поспешно отступил назад.

— Никому не подходить! — меч очертил в воздухе полувосьмерку, и Виталий, пойманный на начале движения, снова остановился. — Отрежу руку каждому, кто ко мне ее протянет! Играйте дальше в свои паучьи игры без меня! Хватит! Дай мне пройти!

Виталий покачал головой.

— Положи меч. Зачем ты все портишь?

— Порчу?! Я защищаю свою жизнь! — Алина начала отступать к стене, в то же время боком плавно продвигаясь к двери, водя глазами по сторонам. — Один из вас — маньяк, а может и не один! Вы затыкаете мне рот, не даете сказать то, что надо сказать, но требуете рассказать вам то, что к делу совершенно не относится. Я ничего вам не скажу! Я не сказала этого даже единственному человеку, которому доверяю безгранично — я не сказала этого своей матери! Вы пытались применить ко мне силу, так теперь не жалуйтесь!

— Аля, мы просто… — начал было Олег, но Алина, чуть оскалившись, повела рукой, и меч с издевательским свистом полоснул воздух.

— Назад! Вместо того, чтобы выбивать из меня признания, вам следовало бы довести все размышления до конца! То, о чем мы говорили, пока не… Есть кое-что… ничуть не лучше убийств… может, и хуже…

— Что может быть хуже?! — пальцы Марины торопливо ощупывали голову, перебирали волосы — не срезаны ли еще пряди? — Гадюка! В этом доме…

— Вы сами создали этот дом, идиоты! — рявкнула Алина и, развернувшись, прыгнула к двери, Виталий метнулся ей наперерез, и взлетевший меч со звоном выбил искры из подставленного стального стержня торшера. Кристина, сжавшаяся в углу, завизжала и закрыла лицо ладонями, Алексей же, напротив, убрал руку от лица. Его нос и подбородок были залиты кровью. Жора кинулся было к дерущимся, но Виталий, краем глаза уловив движение, заорал:

— Не подходите!

Жора остановился, недоуменно моргая и пытаясь понять смысл брошенных Алиной слов. Алексей тоже рванулся вперед, жаждая отомстить за в очередной раз испорченную внешность, но Жора поймал его за плечо и толкнул назад.

— Не надо. Елки, и где она только так научилась?! Никогда бы не подумал…

Алина пыталась пробиться к двери с почти маниакальным упорством. Левое плечо болезненно пульсировало, глаза застилала алая пелена, но правая рука хорошо знала, что ей делать, ее движения опережали секунды, острие меча ткало в воздухе немыслимые узоры, и Виталий едва успевал отбивать выпады, а времени, чтобы придумать что-то свое, замысловатое, и вовсе не оставалось. В какой-то момент она даже начала теснить его, он вжался спиной в косяк, но тут же метнулся в сторону, а меч полоснул по дереву, выбив щепки, в том месте, где за доли секунды до того была его голова. По лицу Виталия растеклось неподдельное изумление.

— Испугался? — Алина усмехнулась — вроде бы снисходительно, но в усмешке было что-то жалкое, почти умоляющее, а пальцы левой руки уже проворно крутили ручку замка. — Я же сказала — не лезть ко мне!

Она рванула на себя дверь и выскочила в коридор. Виталий отшвырнул торшер, с грохотом ударившийся о шкаф, и метнулся следом, прокричав на ходу:

— Из комнаты никому не выходить!

— Как же! Я этой бляди матку вырежу!.. сука драная!.. — Алексей бросился через комнату к креслу, загораживавшему дверь в залу, схватил его за подлокотники и дернул, ножки жалобно скрежетнули по полу, а потом вдруг какая-то неведомая сила приподняла его в воздух, развернула и отшвырнула назад. Алексей покатился по ковру и въехал головой в диван, от сотрясения лежащее на нем тело Ольги дернулось, переброшенная через бедро рука упала и, свесившись вниз, мазнула холодными пальцами Алексея по лицу. Заорав, он отшвырнул от себя руку, хлопнувшую по кожаной обивке, оттолкнулся от пола ногами, повернулся и шлепнулся на пол, почти уткнувшись лицом в останки им же самим раздавленного паука, заорал снова, вскочил на ноги и, тяжело дыша, прижался к стене.

— Тебе же сказали — не выходить из комнаты, — лицо Жоры было почти ласковым, но пальцы правой руки угрожающе сжались в кулак, размером почти с голову Евсигнеева. Он посмотрел на остальных. — Пусть сами разбираются. Им, похоже, виднее.

— Шестеришь, сука?! — прошипел Алексей, пригнувшись. — Думаешь, испугал?!

— Думаю, да, — Вершинин улыбнулся, по-акульи показав все зубы. Зубы у него были отличные — эталон для рекламы зубной пасты и чудес стоматологии. — Дернешься еще раз — я тебе твою башку в твою же жопу запихну, по личной инициативе! Убийца ты или нет, но ты мне, мерзоид, с самого начала не нравился!

— При чем тут он — убийца эта психованная официантка, — Марина судорожно заплетала свои волосы, почти со слезами глядя на срезанную прядь, кольцом свернувшуюся на серебристом ворсе. — Господи, она нас чуть не убила!

— Хотела бы — убила, судя по тому, как лихо она с мечом управляется, — Олег покачал головой — на его лице было откровенное восхищение. — Черт, знал бы раньше — взял бы пару уроков. Эх, не ту я бабу выбрал! Эй, звезда, подымайся, а то, не ровен час, попку простудишь, а из лекарств в доме толь-ко водка.

Кристина мрачно посмотрела на него из угла и начала медленно подниматься, опираясь ладонями о стены. Ее глаза и лицо покраснели от слез, нос слегка припух.

— А вдруг они друг друга убьют?

— Это решит многие проблемы, — заметила Марина. Логвинова посмотрела на приоткрытую дверь.

— Мне надо в свою комнату.

— По дяде Коке соскучилась? — с усмешкой спросил Олег. Кристина яростно посмотрела на него и ничего не ответила. Петр, осторожно ступая, подошел к дивану, бросив косой взгляд на Алексея, подхватил свисающий край одеяла и накрыл им мертвое умиротворенное лицо Ольги.

— Унести ее надо, — тихо сказал он. — Вот ведь как, а… Уволить меня грозилась, а теперь… вот ведь как… Судьба… В одеяле, может, ее, а?

— Это мое одеяло, — подал голос бизнесмен, отклеиваясь от стены.

— Заткнись! — мрачно сказал Олег. — Да, наверное.

— Виталий сказал, не выходить, — нерешительно произнес Жора. Марина насмешливо посмотрела на него.

— Он твой папа, что ли? Петя прав, надо унести ее отсюда. Господи, в доме скоро мест не останется, где сидеть можно! Кругом все…

— Сука, — негромко, но отчетливо произнес Кривцов. Марина осеклась и выпустила из рук почти заплетенную косу.

— Что?!

— Ты слышала, — Олег отвернулся и посмотрел на диван. — Ну, что, мужики, давайте-ка… — не договорив, он махнул рукой. — Пойдем все вместе. Все будем друг у друга на виду. Здесь никто не останется.

— Только прихватим какую-нибудь простыню из… что тут рядом… из Лифмановской комнаты, — добавил Петр хозяйственным тоном. Кристина непонимающе посмотрела на него.

— Разве одеяла мало?

— Кровь, — пояснил водитель, кивая на запачканное сидение. — Слишком много ее, застоялась даже. Вытереть надо хоть как-то. А то здесь очень тепло… затухнет.

Кристина сглотнула и уставилась в окно. Все происходящее слишком напоминало кошмарный сон. Такого просто не могло случиться с ней, известной процветающей певицей. Не могло! Самой большой катастрофой был сломавшийся мобильник, а теперь… Нелепо, невозможно, немыслимо! Она зажмурилась. Сколько крови нужно деревянным идолам в столовой, чтобы напиться досыта? Неужели все должны умереть, чтобы хоть немного подобрел их взгляд?! Бывший муж смеялся над ее увлечениями религией, интересно, смеялся бы он здесь? Проклятый дом — как он мог казаться ей уютным?! Теперь она чувствовала себя здесь, словно в брюхе у чудовища.

— Я только не знаю… может, все-таки стоит поискать их… узнать, как там… — задумчиво пробормотал Жора. — Не вмешиваться, а просто… — он нерешительно пожал плечами. Олег бодро мотнул головой.

— Да ну, брось! Виталя — мальчик не хилый.

— А вдруг наоборот он…

— Нет, — Олег хрустнул суставами пальцев, глядя на мокрое оконное стекло. — Думаю, все миром решится.

— Почему ты так в этом уверен?

Олег подмигнул ему, сразу же превратившись в того самого балагура, упорно и успешно смешившего мчащийся в неизвестность сквозь дождь испуганный автобус.

— Потому что я, Жорж, очень наблюдательный человек!

* * *

Она захлопнула за собой дверь, но Виталий сразу же врезался в нее плечом, не дав закрыть замок. Дверь распахнулась, ударившись о косяк, Алина отпрыгнула к кровати и застыла. Двигалась только ее рука, и острие меча упреждающе покачивалось из стороны в сторону, словно голова готовящейся к нападению кобры.

— Не подходи!

Виталий усмехнулся, показывая ей развернутые пустые ладони.

— А если нет, что — убьешь? Безоружного?

— Это ты-то безоружный?! — она тоже усмехнулась. — У тебя же руки, а у меня — всего-навсего кан.

— Кэн, — поправил ее Виталий, вздернув бровь. Алина кивнула.

— Верно. Я не знаю правильного названия. Ты удивишься, как многого я не знаю!

— Так, может, поболтаем?

— Это как в штатовских фильмах? — ее усмешка стала кривой. — Давайте поговорим об этом? Что с тобой?! Да вот, только что ноги взрывом оторвало. Ты в порядке? Ага. Хочешь поговорить об этом?

Виталий перешагнул через порог, закрыл дверь и запер ее. Алина наблюдала за его действиями, не двигаясь с места.

— Зачем?

Он повернулся и сделал шаг вперед. Меч угрожающе вздернулся, указывая острием ему в грудь.

— Брось, Алька! Какой из тебя убийца?! Думаешь, я поверил, что ты вот так вот запросто можешь человеку горло перерезать?!

Ее левая рука дрогнула и потянулась к собственному горлу.

— Я никого не убивала! Но если ты сейчас же не выйдешь, то, пожалуй, придется начать!

Виталий сделал еще один шаг ей навстречу, и Алина чуть отступила, уперевшись ногами в кровать. Дальше отступать было некуда. Дернись она в сторону — и Виталий без труда ее перехватит.

— То есть, ты считаешь, что убийца я?! Ты все еще уверена, что видела меня? Аля, меня там не было и быть не могло! Я…

— Ты всегда носишь эту цепь?

— Что? — недоуменно переспросил Виталий и дотронулся пальцами до серебряных звеньев.

— Цепь.

— Да. Ну, разве что иногда снимаю, чтобы почистить.

— На тебе ее не было.

— Не было?

— Я видела тебя — я уверена в этом, но цепи на тебе не было. И этой майки тоже. Это нелепо.

— Слушай…

— Не подходи! — острие качнулось вперед и одновременно с ним Виталий качнулся назад, снова поднимая раскрытые ладони.

— Ты утверждал — тогда, в первую ночь, что видел меня на первом этаже, помнишь? Когда Света и Ольга утверждали то же самое. Якобы я свет в столовой…

— Помню.

— Ты действительно меня видел?

— Да. Аля, ты знаешь, этот меч тебе совершенно не идет…

— Замолчи! Было ли во мне что-нибудь необычное?

— Необычное? — Виталий улыбнулся, но улыбка сразу же исчезла с его лица. — Твой халат. Зеленый… светло-зеленый, но тогда мне показалось, что он намного темнее… в тот момент. Темно-зеленый халат. А когда ты спустилась вместе с Харченко, то снова была в светло-зеленом. Но, наверное, мне показалось, освещение виновато.

— У меня в комнате не было темно-зеленых халатов, Виталий. И меня тогда не было на первом этаже. И говорить ты со мной тогда не мог!

— Ну а меня не было на третьем. И из окна я тебя не выбрасывал!

Разговор, начавшийся в ключе истерического надрыва, стал приобретать вид детской перепалки, и Алина, почувствовав, что контроль над ситуацией переходит в чужие руки, сделала полшага вперед, и Виталий невольно качнулся назад.

— Довольно! Выйди из моей комнаты!

— А почему ты взяла именно кэн? — с искренним любопытством спросил Воробьев. — Насколько мне известно, это больше религиозный меч, в бою его использовали редко, и, по-моему, на него тебя не учили. Конечно, катана для тебя тяжеловата, но могла бы взять вакидзаси — он там тоже был. Вернее, сето.

— Я уже говорила, что не разбираюсь в оружии.

— Но, тем не менее, разбираешься в его применении, — он усмехнулся. — Знаешь, пророк Мухаммед сказал, что меч — это ключ к Небесам и Аду. Куда собралась ты?

— Не заговаривай мне зубы!

— У тебя занятная техника, просто какой-то винегрет. Вроде бы система яйджитсу, но очень плоха точность исполнения. Хотя, с другой стороны, ближе к чхонме — мало блоков, много уходов с линии атаки с одновременным нанесением удара, красивые круговые движения… а отсутствие тычковых ударов могу отнести в пользу твоей гуманности. А так — принцип воды — все движения — одно целое, каждое перетекает в следующее. Но тебя учили неправильно — сразу обучили мягким видам, но очень мало дали жестких способов боя, а начинать надо именно с них. Твой стиль красив, но он более хорош для кино, чем для боя. Будь на моем месте более-менее обученный человек, то тебе бы не поздоровилось. Ты хорошо танцуешь с мечом, но ты плохо танцуешь с противником. Нужно многому учиться, хотя, — Виталий нахмурился, — с другой стороны, ты срезала мечом у Маринки прядь волос, а такое могут только мастера.

По мере того, как он говорил, лицо Алины становилось мучительно задумчивым, и под конец его слов, она смотрела на него, словно старушка из русской глубинки, которой пытаются объяснить принцип работы и преимущества новейшего компьютерного процессора.

— Я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь! — наконец вскричала она. — Какая техника?! Какие блоки?! Я делаю это автоматом, я это просто умею, как плавать или прыгать через скакалку! Кажется, в детстве я куда-то там ходила… в какую-то школу, но это было очень давно, я даже и не помню этого… почти. Я это просто умею!

Виталий изумился.

— Невозможно! Для того, что ты продемонстрировала, нужно долгое обучение, систематические тренировки…

— Нет! Ни обучения, ни тренировок нет! — обоюдоострый меч в ее руке слегка дрогнул. — И не так уж много я и умею! И не нужно на меня так смотреть! Вы сами меня на это вынудили! Что мне было делать?! Устраивать с тобой поединок сердец, а остальные бы тем временем…

Виталий засмеялся.

— Так, все-таки, ты что-то знаешь?

— Просто читала где-то… — Алина мотнула головой. — Зачем ты сказал им про нож?! Если тебе так уж надо было знать, спросил бы потом… тихо… Не так давно ты утверждал, что мы союзники, а союзников не подставляют! Или это месть за то, что я тебя, якобы, оклеветала?!

— Глупости! Просто я не ожидал от тебя такой реакции. Если бы ты спокойно ответила, я думал…

— Ты думал?! — ее верхняя губа по-волчьи вздернулась. — Да ты полон сюрпризов, Виталий! После того, как…

Она осеклась, заметив, что Виталий ее не слушает, а смотрит в сторону шкафа, и по его лицу расползается некое ехидное понимание, адресованное почему-то не ей.

— В чем дело?

— Знаешь, я уже ничему не удивляюсь, — сказал он и подошел к шкафу, сопровождаемый настороженно перемещающимся острием меча. Засунул руку в щель между стеной и шкафом и вытащил несколько скомканных грязных зеленых тряпок. Алина широко раскрыла глаза и хрипло выдохнула.

Это были пропавшие чехлы с автобусных кресел.

— Отличный способ, чтобы, придя с дождя, не оставлять в доме мокрых следов! — Виталий пнул грязную груду материи, но тут же резко развернулся к Алине, по лицу которой начало расползаться очень нехорошее выражение, и упреждающе-успокаивающе вытянул вперед руку. — Эй, тихо, тихо, я же не говорю, что это ты. Это же очевидная подстава! Пальто, чехлы, нож, игры со светом… тебя даже убить пытались вне расписания, а ведь у этой сволочи явно установлена для нас очередность — один за одним, а сразу двое — не интересно…

— А как же антилогика? — он услышал знакомый стылый смешок, и в его глазах появилась искренняя тоска — выдерживать вторую атаку Виталию вовсе не хотелось. — Как же ваши теории, мол…

— Это была не моя теория, а Маринкина. Я… блин, ты своим представлением все испортила! Ты же этому гаду на руку сыграла! Он не хочет, чтобы мы тебя слушали. Мне кажется, он по какой-то причине не хочет, чтоб мы поняли, где находимся. А ты ведь знаешь?

— Не совсем, я просто…

— Я догадываюсь, а ты уже знаешь… ты успела все систематизировать, не так ли. Тебе ведь это проще… это ведь твой жанр. Аля, я знаю, что ты никого не убивала.

— Да ты что?! — скептически произнесла она. — И откуда же?

— Некоторые вещи просто знаешь.

Его лицо внезапно стало очень серьезным — серьезнее, чем когда-либо, и внезапно она поверила ему, и это напугало ее до полусмерти. Если он это точно знает, то потому, что точно знает, кто на самом деле убийца? То есть, он? Потому что человеку не верят просто так. Для этого должны быть причины. Всегда должны быть причины. Особенно здесь.

— Уходи!

— Без тебя я отсюда не уйду! Пойдем со мной. Если с мечом тебе спокойней — оставь его себе. Но ты должна вернуться к нам, иначе убийцей будут считать тебя.

— Мне на это наплевать!

— Да тебе на всех наплевать! Они переведут на тебя все стрелки, расслабятся, а ему как раз этого и надо! Неужели ты этого не понимаешь?! Раз им будет спокойней, если они узнают о твоем прошлом, расскажи им! Тогда они станут слушать и остальное…

— Я не могу!

Виталий сделал шаг вперед, и острие меча коснулось его майки. Алина вздрогнула, и ее рука чуть дернулась.

— Не можешь сказать всем — скажи мне! Одному рассказать проще, чем толпе!

— Не в этом дело! — она жалко улыбнулась, стараясь не шевелить рукой. — Знаешь, нет худшей клетки, чем в голове. И мне кажется, у моей клетки нет дверей… Думаешь, я ничего не понимаю?! Не понимаю, что продолжать делать какие-то выводы для меня равносильно самоубийству?! Ради чего?! Ради вас?! Ради истины?!.. о, господи! И отправиться в холодильник?! Я никогда не верила людям, заявляющим что они смерти не боятся. Смерть ведь состоит из многих вещей — из боли, из неизвестности, из потери целого мира, из конца времени, из невозможности больше что-то делать или сделать, из людей, которых больше не суждено увидеть, из сознавания того, что тело, которым ты так гордишься, будет становиться все уродливее и уродливее, гнить, распадаться и тебя в нем уже не будет… Хотя бы одной из этих вещей невозможно не испугаться.

— Многих ли боишься ты?

— Я боюсь смерти, — глухо сказала Алина. — Я боюсь… Но еще больше я боюсь того, что окажусь права, и на самом деле…

— Что?

Алина покачала головой, и Виталий понял, что больше она не скажет ни слова. Ее глаза снова начали застывать, волнение и страх на лице стали покрываться инеем равнодушия.

— Ты забыла еще одну вещь. Он убивает тех, кто хотя бы на мгновение выпадает из поля зрения. Если ты останешься здесь, он убьет тебя. Он хитрый… Он убьет тебя — понимаешь?! Черт возьми, упрямая баба, если ты не пойдешь со мной, я выволоку тебя за волосы!

— Если ты попробуешь это сделать, я убью тебя!

— Так валяй! — вдруг почти весело сказал Виталий и резко шагнул вперед, и на этот раз она, не ждавшая этого, не успела среагировать, рука отдернулась слишком поздно, и острие меча успело разрезать его майку и глубоко прокололо кожу на груди, и по белой ткани мгновенно расплылось ярко-алое пятно. С губ Алины сорвался испуганный возглас, пальцы разжались, и меч кувыркнулся из ее ладони, стукнув о пол. Она подскочила к Воробьеву, дрожащие пальцы вжимались в испачканную майку, комкали ее, пытаясь остановить кровь.

— Господи… прости меня… боже мой!.. сейчас…

— Да ну, царапина! — Виталий улыбался, не препятствуя ей. — Брось. И кровь-то уже не идет.

— Ты дурак! — плачуще выкрикнула Алина, несильно хлопнув его ладонью по плечу. — Зачем ты это сделал?!.. дурак!

— Зато эффективно. Ничего другого в голову просто не пришло.

Алина качнулась назад, ее испачканные кровью пальцы сжимались и разжимались, комкая воздух. Виталий покосился на лежащий на полу меч, острие которого влажно блестело, Алина посмотрела туда же, тут же осознав, что у Виталия было очень много времени и возможности поднять оружие или отшвырнуть его ногой в дальний конец комнаты. Но меч все лежал себе на полу, и Виталий почти сразу же отвернулся от него и молча протянул ей правую руку раскрытой ладонью вверх. Серо-синие глаза внимательно и вдумчиво смотрели на нее, и казалось, что кто-то в них с дружелюбной усмешкой манит к себе пальцем.

Но я ведь видела его лицо в окне!

Взгляд был не его, словно кто-то чужой смотрел его глазами и неумело улыбался губами, которыми еще не умел толком управлять…

…- Я был на лестнице третьего этажа, когда услышал твой крик, побежал наверх, и никого мне навстречу не попадалось! Особенно его…

— Не мог же он телепортироваться!..

— Я не отпущу. Только не дергайся.

Алина перевела взгляд на кэн, снова взглянула на приглашающе раскрытую ладонь, потом осторожно протянула руку и легко коснулась ее, готовая в любой момент отдернуть назад, словно эта ладонь могла обжечь, а потом внезапно вцепилась в нее с обреченным стоном утопающего, ухватившегося за подвернувшийся акулий хвост.

— Ну, вот и славно, — произнес спокойный голос у нее над головой. — Обещаешь в ближайшее время больше не заниматься по мне художественной резьбой?

— Дурак! — повторила Алина, а потом, наверное, поскользнулась или просто пошатнулась, потому что вдруг отчего-то уткнулась лицом в его майку, терпко пахнущую кровью, потом и, почему-то, апельсинами. Его ладони успокаивающе легли ей на плечи, потом легко, но настойчиво отстранили.

— Эй, эй! Измажешься, тогда тебе, рыжик, припишут еще и вампирские наклонности.

Алина вытерла ладонью мокрую щеку и тускло посмотрела на испачканную кровью кожу.

— А у тебя правда дома живут чау-чау?

— Две штуки. Цезарь и Мэй, — он улыбнулся и улыбка была теплой. — Когда выберемся отсюда, обязательно познакомлю… Ты говорила, тебе двадцать три?

— Не припоминаю.

Виталий усмехнулся, но Алина не ответила на его смешок, внезапно как-то вся сникнув и потускнев, съежилась, точно от холода, шагнула назад и опустилась на кровать — медленно-медленно, точно страдающая радикулитом старушка.

— А было пять, — она покачала головой. — Да, именно так.

Виталий присел на корточки возле кровати, свесив руки между разведенных коленей и глядя на нее — внимательно, но не в упор, чтобы взгляд не резал, подождал немного, потом негромко спросил:

— Что же случилось?

Алина, не поднимая глаз, сказала:

— Когда мне было пять лет, я видела, как изнасиловали и убили девушку. В полуметре от меня. Это было… — она передернула плечами. — Я часто бегала играть на пустырь, через дорогу… тогда там еще не было свалки и автостоянки, а были холмы, зеленые холмы, весной покрывавшиеся цветами, а среди них был овраг, в стенах которого было несколько пещерок — маленьких, в них мог бы с удобством разместиться только ребенок. Снаружи они зарастали длинной травой, так что в них был таинственный полумрак, и со стороны их совсем не было видно. Я любила играть в них… у меня были куклы из цветов и спичек… а иногда удавалось стащить у деда шахматных коней, что-бы устраивать рыцарские поединки или романтические прогулки или… — она отрешенно улыбнулась. — Там был целый мир в этих пещерках, волшебный, мой собственный мир… А однажды, ранним вечером туда пришли они… трое… Я не помню их лиц, я не знаю, сколько им было лет… помню только голоса… вроде бы, молодые голоса… Они шли очень быстро и смеялись, и с ними была девушка, но она не смеялась и идти не хотела, и они тащили ее, они очень торопились, и все время называли ее «коза». Она крикнула — один раз, но ее никто не услышал — дорога была далеко, ходили по ней в это время редко… Только я услышала… Они бросили ее на землю, порвали на ней одежду, заткнули ей рот ее же кофтой и начали по очереди на нее забираться… Тогда я не понимала, что они делали… но видела, что ей было очень больно… Я сидела в своей пещерке и сквозь травяные заросли видела ее запрокинутую голову… видела ее лицо… видела, как она плачет… Ее глаза почти все время были закрыты, но иногда она открывала их и смотрела прямо на меня, хотя я сидела за травяными стеблями, сжавшись в комок, и даже не дыша. Сколько лет я все думаю о том — видела она меня тогда или нет…

Алина по-детски сунула в рот ноготь большого пальца, и чуть прикрыла глаза. Комната словно бы начала разрастаться, растягиваться, а сама она становиться все меньше и меньше, и вокруг запахло сырой землей и прелыми корнями, кровать вдруг свернулась вокруг кольцом с неожиданной гибкостью и превратилась в пещерку, а перед глазами встала свежезеленая трявяная занавесь, и рассеченные длинными стеблями широко открытые глаза, смотрящие прямо на нее. Она не слышала свой голос, звучащий в том мире, — в этом она сидела не дыша и боясь проронить хоть малейший звук, — здесь звучали чужие голоса — высокие, задыхающиеся, захлебывающиеся, и видела согнутые спины в легких куртках, затылки, руки с обломанными ногтями, чувствовала странный резкий запах, похожий на спиртовой… Возможно, ей нужно было только закричать, чтобы все прекратилось. Только лишь закричать… Но она сидела молча, оцепенев от страха, слыша, как бьется ее сердце и отчаянно боясь, что и те, другие, тоже услышат этот стук. А потом в руке одного из них появился нож — нож с пластмассовой зеленой рукояткой, наполовину замотанной изолентой и с тигриной мордой на зеленой пластмассе. Его рука держала нож как-то странно, между средним и указательным пальцами, очень близко к лезвию. А потом она вдруг резко метнулась вниз и слева направо под задравшимся девичьим подбородком, лезвие распороло натянутое горло, и оно раззявилось страшной густо-красной щелью, в сторону ударил тугой фонтан крови, оседая на стеблях травы на соседней стенке оврага тяжелыми тягучими каплями, и Алина вонзила зубы в свой кулак, чтобы не закричать, глядя на огромную рану, на дергающиеся в глазницах глаза, полные ошеломленной боли, на вздувшийся над губами большой кровяной пузырь. Двое остальных что-то испуганно загомонили, но она не разбирала слов, а третий, странно и страшно ухая, полоснул по горлу еще раз и еще, словно проверял остроту своего ножа, и кожа и мышцы послушно расступались под лезвием, из раны вылезли какие-то сырые трубки, а потом Аля зажмурилась и уже не смотрела, хотя и сквозь веки чувствовала сверлящий, обвиняющий взгляд уже мертвых глаз. В воздухе стоял резкий медный кровяной запах — совсем непохожий на тот, что витал в кухне, когда мать разделывала говядину. Она слышала удары, слышала уханье и ругань и зажмуривалась все крепче, думая, что это не кончится никогда. Ее пальцы сжимали и комкали раздавленное тельце желтой одуванчиковой куколки с кокетливой белой пушистой шляпкой.

А потом двое других оттащили третьего. Судя по звуку, один его даже ударил и продолжал бить, пока другой поспешно выливал что-то — она слышала бульканье, но посмотреть так и не решилась — открыла глаза только тогда, когда услышала потрескиванье, почувствовала жар, и в ноздри ей полез жуткий сладковатый запах горелого мяса и жженных волос.

Аля не сразу смогла заставить себя уйти, хотя овраг уже опустел, и только на дне продолжал гореть страшный костер. Она боялась, что те трое стоят где-то рядом и смотрят вниз, дожидаясь, пока она вылезет, чтобы и ей располосовать горло. Но потом она все же выбралась наружу, и никто ее не схватил, и тогда она побежала домой так быстро, как не бегала никогда в жизни, а дома залезла с головой под одеяло и просидела там до тех пор, пока за ней не пришла мать.

А потом были бесконечные недели ночных кошмаров, где к ее горлу тянулась рука с обломанными ногтями и ножом с зеленой пластмассовой рукояткой, а потом появлялась она — безликая, в разорванной одежде, с полуотрезанной головой и задавала ей один и тот же вопрос:

— Почему ты не закричала?!

Что ей было ответить?

Она так никому ничего и не сказала, хотя хотелось много раз — чтобы пожалели, успокоили и главное, убедили бы, что она ни в чем не виновата. Каждый раз открывая рот для признания, Аля вдруг почти видела, как после этого знакомое лицо вдруг на глазах преображается, искажаясь гримасой отвращения и осуждения.

Почему ты не закричала?

Пятилетняя Аля закрыла глаза и тут же снова открыла их — вокруг опять была комната, и она по-прежнему сидела на кровати, и было ей двадцать три — высокая гора, с которой прошлое опять казалось успокаивающе крошечным. Она почувствовала, что ее ладонь опять прилипла к горлу, и подумала о том, что лучше бы ее убрать, и рука тотчас же послушно поплыла вниз с непривычной покорностью, и Алина не сразу с удивлением осознала, что делает это не сама — руку тянут чужие пальцы, и она им это позволяет.

Виталий, уже сидевший рядом, на кровати, положил ее ладонь на свою и прикрыл сверху другой ладонью — осторожно, словно бабочку.

— Их нашли?

Она покачала головой и тут же подумала, что ей давным-давно следовало об этом кому-то рассказать. Стало внезапно легко — удивительно легко.

— Нет. Никогда. А ее звали Оксана Щеглова, ей было семнадцать лет. Я узнавала… потом…

— Это страшно, Аля. Очень страшно. И не всякий взрослый такое бы выдержал, а ребенок…

— Я могла бы ее спасти. Если б я крикнула, меня могли бы услышать… они могли бы испугаться… убежать. У меня был очень громкий голос. Но я испугалась… я не…

— Господи, глупая, и ты мучаешь себя этим столько лет? В ее смерти нет ни крошки твоей вины, ты ведь была пятилетней девчонкой. И если б ты крикнула, очень мало вероятности, что тебя бы кто-то услышал, а если и услышал, то ничего бы не понял. А вот они тебя, скорее всего, тоже бы убили. А может, и хуже…

— А может и нет. Теперь этого никак не узнать, — Алина пожала плечами, глядя на его ладонь, прикрывавшую ее. Она была теплой, уютной. — Знаешь, иногда мне кажется, возможно они и не были пьяны или под наркотой… все это больше походило на какой-то безумный вирус. Вирус, который пожирает все — и душу, и разум — человек просто исчезает. Кошмарный инфернальный вирус.

— Кто знает, может и так. Наверное, такой вирус действительно существует. Очень многие людские поступки нельзя объяснить с человеческой точки зрения. Живут, как ты, ходят, дышат, нормальные, обычные, а потом вдруг… и никто ничего не может понять — даже они сами, — Виталий нахмурился, словно пытался что-то вспомнить.

— Знаешь, с тех пор я больше всего на свете боюсь, что мне перережут горло, — сипло произнесла Алина. — Что я умру так же, как и она. Несколько лет мне все время казалось, что кто-то подкрадывается ко мне сзади с ножом, и сейчас он схватит меня за волосы и… Можно было сойти с ума. Странно, что этого не произошло. А может, произошло? — она с неожиданно холодной усмешкой взглянула на Виталия. — Может, это все я делаю — просто не помню об этом?!

— Бросить в тебя чем-нибудь, чтоб глупостей не говорила? Мне опять начать все сначала?

Алина натянуто рассмеялась, высвободила руку и встала. Ее слегка пошатывало, словно она выпила лишнего.

— Ты ждешь, чтобы я вернула тебе комплимент?

— Вовсе нет, — Виталий потер порез на груди и тоже встал, глянув на позабытый меч. — Но, конечно, мне бы было гораздо приятней, если бы ты перестала обвинять меня в том, чего я не делал. Хотя, похоже, ты искренне в это веришь… и тут мне ничего не поделать.

Алина отвернулась. Ее пальцы бережно обжимали пострадавшее плечо, массируя его, пытаясь хоть немного унять настырную боль. Потом она уронила руку и медленно подошла к окну, воздух за которым уже утратил дневную прозрачность. Виталий удивленно наблюдал, как она поворачивает ручки запоров. Помедлив немного, Алина дернула створку и распахнула ее, принимая в лицо холодную дождевую пощечину. Мокрый ветер взметнул ее волосы, и она подняла голову, щурясь в низкое сизое небо и слушая спокойный стук своего сердца. На пятнадцатый удар Виталий облокотился на подоконник рядом с ней, подставляя лицо дождевым каплям.

— Мне еще никогда не давали такого красноречивого ответа, — негромко сказал он. Алина улыбнулась в дождь, потом глубоко вдохнула, втягивая в легкие отборную порцию свежего холодного воздуха.

— Я не хочу идти вниз, — пробормотала она. — Не хочу их сейчас видеть.

— Я тоже.

— Правда?

— Да. Но нам придется вернуться. Ты ведь сама это понимаешь.

— Ты беспокоишься за них, — она не спрашивала, а утверждала. Виталий нехотя кивнул. — Но ты вовсе не обязан…

— А ты обязана была пытаться им объяснить? Не только себе, но и им? Они люди, Аля. Не злись на них и не обижайся. Они напуганы. Так же напуганы, как и мы.

— Но один из них нет.

— Может, один из них подцепил этот самый вирус?

— Скорее, он сам является этим вирусом. Но несколько минут…

— Несколько минут можно.

Алина снова вздохнула. Ей было холодно, но уходить от окна не хотелось. Она смотрела на подъездную дорогу, убегающую за густые заросли, — иллюзия свободы — кажется, в любой момент можно пойти, побежать по этой дороге, и в этот раз она не закончится, не приведет обратно к страшному особняку.

— Знаешь, в самом начале для меня в этом доме было какое-то очарование, пусть и пугающее… и у меня долгое время было странное ощущение, что именно в тот момент, когда я вошла сюда, моя жизнь обрела какую-то законченность, полноту. Мне не на что было жаловаться, у меня вполне… счастливая жизнь, но все же в ней чего-то не хватало… какой-то мелочи. А здесь…

— Я понимаю, — Виталий кивнул. — У меня тоже. По-моему, здесь у всех так.

— Да. Я тоже так считаю. И поэтому мне кажется, самое ужасное даже не то, что он убил Свету, Олю и Бориса, а то, что он забрал у них это волшебство… Законченность жизни. Он убил их в тот момент, когда они стали абсолютно счастливы.

— Законченность неинтересна. Человек всегда должен к чему-то стремиться, а не сидеть, сгребя в кучу то, что досталось. Законченность устраивает людей ограниченных или старящихся. У законченности нет будущего.

— Зато у нее всегда есть настоящее. Счастливое настоящее. Многим не хотелось бы, чтобы будущее вообще существовало.

— Да ты еще и философ!

— Частично. Но очень паршивый!

— Я это заметил, — Виталий усмехнулся, потом чуть передвинулся, чтобы посмотреть вниз, его локоть дернулся и коснулся ее локтя. Она вздрогнула, но руки не убрала. Напротив, захотелось придвинуться еще ближе. Или что-бы он опять взял в свои ладони ее пальцы.

Или вдруг вот просто так как обнял бы!

Алина криво улыбнулась. Действительно, правду говорят — когда очень страшно, то хочется либо есть, либо выпить, либо секса. И не обязательно в такой последовательности… Ведь раньше таких мыслей в отношении него не возникало? Или они уже были, просто она их не понимала? Полумысли, на деле превращающиеся в раздражение, которое она то и дело обрушивала на его голову… а ведь он довольно часто бывал прав.

— Честно говоря, не ожидал я, что ты так с мечом… — Виталий провел ладонью по влажным волосам, потемневшим от дождя. — Казалась такой правильной.

Он с оттенком ехидства взглянул на нее, и Алина собралась было достойно ответить, но…

Отчего-то вдруг захотелось отвести глаза. Или закрыть их. Или сказать что-нибудь такое, над чем они вместе могли посмеяться. Или запустить пальцы в его волосы — жесткие они или нет? Лицо затопила горячая волна, в глазах защипало, и она ошеломленно заморгала. Виталий отвернулся, и она так и не поняла — заметил он что-нибудь или нет.

— А теперь я кажусь неправильной? — голос ее невольно прозвучал сварливо, и Виталий хмыкнул.

— Да я не в этом смысле.

— Между прочим, ты не боишься, что столь долгое пребывание со мной наедине может окончательно испортить твои отношения с Мариной?

Воробьев снова посмотрел на нее — на этот раз с полнейшим изумлением.

— А разве похоже, что у меня с Мариной есть отношения?!

— Ну, не знаю, мне казалось, что…

— Так и не болтай про то, что тебе только казалось. И вообще поменьше рассуждай на эту тему, — посоветовал Виталий с неожиданной холодностью. — У тебя это хорошо получается только в книге, но не в жизни. Да и, к тому же, вдруг я подумаю, что ты ревнуешь.

— Я — что?! — Алина засмеялась. — Ты себе льстишь!

— Вот и славно, — Виталий отвернулся, помолчал, потом непоследовательно заметил: — Холодно. У тебя есть еще какие-нибудь тайники?

Почувствовав, как Алина сразу напряглась, он поспешно добавил:

— Я не спрашиваю, где они, просто мне нужно знать, какое еще оружие списать на тебя.

— А-а… Какой-то кинжал.

— Все?

— Все, — Алина сердито покосилась на него — ей показалось, что он ей не верит. — Это чистая правда! Мне произнести страшную клятву и съесть землю из цветочного горшка? Или расписаться где-нибудь чернилами Фауста?

— Думаю, на сей раз обойдемся без этого, — милостиво ответил Виталий, снова раздраженно потер порез на груди, потом подставил дождю окровавленные пальцы. — Ладно. Надо идти к остальным, пока Дева Севера не пришла за следующим.

— Дева Севера? — с любопытством переспросила Алина. На лице Виталия появилась откровенная досада, он отвернулся.

— Черт!

— Скажи! — она перегнулась через подоконник, чтобы заглянуть ему в лицо, и с удивлением обнаружила, что их язвительный и мрачный полулидер-полунадзиратель умеет краснеть, как мальчишка.

— Да ерунда! Просто ассоциации!.. вспомнилась одна вещь… Мне показалось, что она очень подходит… — он покосился на Алину, словно оценивая, достойна ли она его выслушать. — Удивительно, что она начинается почти такими же строками, как и одна из частей твоей книги.

— Прочтешь?

Виталий посмотрел на нее неуверенно и недовольно.

— Я плохой чтец.

— Зато я хороший слушатель.

Он насмешливо вздернул одну бровь, потом перевел взгляд туда, где вершины деревьев подпирали низкое пасмурное небо — мокрая зеленая живая стена их клетки.

В час рождения звезды утренней —

В час, когда цветет небес лилия,

Легкой поступью опускается

По лучу звезды дева Севера.

Мягче детских снов ее волосы,

Вековых снегов холоднее взгляд,

Серебро и синь, запах инея…

И молчанье спит за изгибом губ.

С ветром под руку, в тень укутавшись,

Безмятежная, равнодушная,

Совершенная до безумия,

За плечом клинком темно-синий лед.

Для чего ты здесь, дева Севера?

Для кого идешь пыльным городом?

Для кого твой взгляд, для кого твой меч?

На чьи веки ляжет твоя ладонь?

Ты идешь спасти или покарать?

Ты убьешь во сне или вступишь в бой?

Ты идешь дарить или отбирать?..

Может, в этот раз ты идешь за мной?

Он замолчал, потом начал сердито ковыряться в пачке, пытаясь достать оттуда папиросу, явно злясь на себя за то, что только что сделал. Алина, приоткрыв рот, потрясенно смотрела на него.

— Только не надо ничего говорить! — предупредил Виталий, ткнув в ее сторону незажженной папиросой, потом сунул ее в рот. — Не стоит! Послушала — и ладно!

— Это твои стихи? — вопрос был больше похож на ошеломленный вздох. Виталий прикурил, выпустив в дождь густое облако дыма.

— Да, — сердито сказал он. — Иногда пишу… но очень, очень редко. Вернее, не пишу… на бумаге. Они все у меня в голове, как и твоя книга. Но в отличие от тебя, я никогда не хотел их написать, потому что никому не собирался давать их читать. Мне вполне достаточно того, что они есть в моей голове — уж оттуда они никуда не денутся. Наверное, поэтому я не нашел их в этом доме…

— А ты их искал?

Он молча кивнул, глядя на мокрые цветные дорожки.

— Оно бы так подошло к моей книге! — сказала Алина с легким оттенком зависти. — Вернее, могло бы подойти…

— Так вставь его туда, если хочешь. Это ведь на самом деле твоя книга. Пожалуйста. Я тебе его дарю.

— Это очень щедро.

— А я вообще щедрый малый, — Виталий скромно потупился. — Особенно, если у меня ничего не выпрашивают.

— Никогда ничего не просите у великих — сами все предложат и сами все дадут, — с усмешкой процитировала Алина.

— Это ирония? — поинтересовался Виталий, чуть подтолкнув своим локтем ее, и она с готовностью вернула ему тычок.

— Нет, господин главнокомандующий. Скорее, невоздержанность характера.

— Я рад, что твоя неприязнь ко мне выражается только в этом.

— Я рада, что твоя неприязнь ко мне в последнее время вообще ни в чем не выражается.

Виталий искренне расхохотался, продолжая разглядывать далекие деревья, но тут же оборвал свой смех.

— Ладно, надо возвращаться, — он недовольно покрутил головой, потом еще раз оглядел двор. — Знаешь, если бы не все обстоятельства, здесь бы было чертовски красиво! Даже в дождь. Я давным-давно не видел столько цветов и столько деревьев, и в городе большой дефицит свежего воздуха… Из того, что ты говорила… наверное, для меня самое страшное в смерти все же то, что я потеряю эту Вселенную.

— Самое страшное, что эта Вселенная потеряет тебя, — негромко, почти шепотом произнесла Алина.

Виталий очень медленно повернул голову и взглянул прямо ей в глаза, и она вздрогнула, точно его взгляд вонзился ей в мозг. Позабытая папироса выскользнула из его пальцев и, вращаясь, улетела куда-то вниз, негромко пшикнув под дождем, и секунды вдруг стали длинными, и каждая вмещала в себя целую вечность. Особняк вокруг них вдруг словно исчез, чудесным образом растворившись, будто его никогда не существовало, исчез монотонный надоедливый стук дождевых капель, исчезли страх, назойливая неизвестность и ожидание, и дева Севера больше не бродила где-то рядом. Исчезло все.

Собственных движений они даже не заметили — не заметили, как повернулись друг к другу, как тянулись друг к другу, как двигались навстречу друг другу их руки, скользя пальцами по мокрому подоконнику. Они просто вдруг оказались рядом и, казалось, стоят так уже давным-давно. Их лица разделяло не больше сантиметра, кончики лежащих на подоконнике пальцев почти-почти соприкасались. Бесплотные взгляды сейчас были крепче самых крепких стальных тросов.

Алина почти не дышала — забыла, как это делают, да сейчас это было и ни к чему. Его губы были совсем рядом, расстояния почти не существовало, и все же они не касались ее. Это было мукой — чувствовать его губы так близко и все же не ощущать их — невыносимой мукой, почти агонией, но прерывать ее почему-то не хотелось, и он тоже чего-то ждал, и она губами чувствовала его дыхание. Хотелось закричать, сорваться, качнуться вперед первой и прижаться к его приоткрытым губам, разбить эту дикую странную боль наслаждением прикосновения, но она все продлевала и продлевала агонию, словно боялась, что с поцелуем его сердце остановится навсегда, а это было бы равносильно концу света. Вселенские катастрофы, взрывы сверхновых, галактики, обращающиеся в астероидную пыль — все это было ничтожным, все это было тенью… Был только взгляд и были только губы, расстояния между которыми почти не существовало, и в то же время это «почти» казалось бездонной пропастью, наполненной временем…

Три громких удара в дверь — словно небо, расколовшись, обрушилось на землю. Четыре коротких слова, произнесенные голосом Олега, — словно яростный окрик бога, почувствовавшего угрозу вере в самого себя.

— Эй, там! Вы живы?!

Взгляды порвались, словно натянутая до предела мышца, и, казалось, в воздух брызнула невидимая кровь. Вернувшийся особняк безжалостно схлопнулся вокруг них, на улице снова хлынул дождь, и кто-то третий, ворвавшись в комнату, оттолкнул их друг от друга и тотчас же исчез, оставив после себя лишь двух отдельных людей, смотревших в разные стороны.

— Естественно! А ты что думал?! — громко сказал Виталий, отворачиваясь и отходя от окна. Алина опустила голову и зажмурилась, вцепившись зубами в кулак. Еще никогда, за всю свою короткую, задумчивую и тихую жизнь она не чувствовала такой боли. Был ужас, была пожирающая, вечно голодная вина, но боли не было никогда. В эту короткую секунду она ненавидела Олега больше всего на свете.

— Аля, подай голос! Ты там?!

— Нет, меня снова выкинули из окна! — хрипло отозвалась она, и Виталий, не повернувшись, холодно усмехнулся.

— Шуточки!.. — пробурчал Олег из-за двери. — Давайте, открывайте, мы вас ждем. Мы отнесли Олю вниз — все вместе, друг с друга глаз не спускали. А теперь Жорка тут чинит дверь ванной — Маринка на него насела. Как будто кто-то к ней ломиться станет! Я их хорошо вижу, они меня тоже… Между прочим, ты должен был это сделать!

Виталий повернул ручку замка, приоткрыл дверь, и в щель тотчас глянул внимательный кривцовский глаз.

— Кстати, я не помешал? — запоздало осведомился он, и Алина сжала губы, опасаясь, что сейчас зальется истерическим хохотом.

— Чему? — Виталий открыл дверь пошире, и Олег, теперь видимый целиком, рассеянно почесал щеку.

— Ну, не знаю. Может, вы тут в карты играли… Елки! — он уставился на окровавленную майку Виталия, потом перевел взгляд на спину Алины, с преувеличенной тщательностью запирающей окно. — Алька, ты зачем проделала дыру в нашем предводителе?!

— И не дыра, а царапина, да и та случайная, а я не предводитель! — раздраженно сказал Виталий, потом содрал с себя майку и швырнул ее под кровать. Потер пальцем подсыхающую кровь на проколе, потом развел руки в стороны, точно приглашал полюбоваться собой. — Ну, так более безобидно?! И вообще, Олег, шел бы ты… лучше делом занялся!

— Да, — пробормотала Алина, отворачивавшаяся от окна с выражением на лице «что-это-было?», — постирал бы что-нибудь.

— Только у меня здесь есть право на дурацкие шутки! — сердито отрезал Олег, потом вопросительно посмотрел на Виталия. — Я так понимаю, все уладилось, и мы продолжим нашу милую болтовню?

Виталий кивнул, потом посторонился, пропуская Алину в коридор.

— Просто нервы уже у всех ни к черту в этом доме.

— Ну, я так и понял.

Выйдя в коридор, Алина взглянула в сторону ванной. Жора возился с дверью, остальные стояли рядом полукружком и с любопытством смотрели в их сторону — все, кроме Марины, которая придирчиво следила за Жориными действиями.

— Ты не берешь свой меч? — спросил Виталий.

— Его лучше взять тебе, — ответила девушка, не поворачиваясь в его сторону. — И вернуть на место. Иначе ведь тебе придется всем выдать оружие. Они этого потребуют.

— Только не это!

— Вот видишь. Но кинжал я тебе не отдам и буду очень признательна, если ты никому о нем не скажешь.

— Ладно. Только постарайся не запустить им кому-нибудь в лоб… во всяком случае, без веских на то оснований.

— Я буду паинькой. А если появятся веские основания, вначале попрошу у тебя письменное разрешение с печатью.

— Подмахну легко! А теперь пойдем, продолжим наши многосерийные разбирательства.

Его голос чуть дрогнул, и Алина отчетливо поняла, что ему вовсе не хочется ни в чем разбираться.

Ей и самой не хотелось.

* * *

Алексей выбрал себе ярко-синий хаусбол, взвесил его на руке, закрепил пальцы в отверстиях, покачал рукой, а потом резко послал шар вперед. Шар с гулом покатился по дорожке и врезался в кегли, сбив их все разом.

— Страйк! — кисло констатировал Олег, подбрасывавший на ладони бильярдный шар. — Поздравляю.

— Чего? — переспросил Алексей, оглядываясь. Кончик его носа был заклеен пластырем из его же собственного запаса, и в целом внешне Евсигнеев уже начал напоминать неудачливого боксера.

— Страйк, говорю. Сбивание всех кеглей разом, — пояснил Олег. — Боулинговый термин.

— Не слыхал, — пробормотал Алексей, наблюдая, как «грабли» убирают кегли с дорожки. Алина, пристроившаяся на маленьком диванчике, передернула плечами и потянулась за сигаретой. Сидевшая рядом Кристина с опаской посмотрела на нее и передвинулась еще чуть-чуть, хотя и так занимала самыйсамый краешек дивана. — Елки, так и будем кочевать из комнаты в комнату? А что делать, когда в каждой будет по покойнику?.. вернее, по луже крови?

— Заткнись! — пискнула Логвинова, уже не знавшая, кого ей бояться. Алексей осклабился.

— Нервишки?!

— Хватит! — Олег стукнул кием об пол. — Начнем с того, на чем закончили! Аля, что ты имела в виду, когда сказала, что мы сами создали этот дом?

Виталий, сидевший на широком подоконнике и обозревавший мокрый сад, повернул голову. В зубах у него торчала дымящаяся папироса, влажные волосы были взъерошены, а глаза смотрели с холодной северной тоской, словно у старого изможденного волка.

— Может статься, что и не только… — начала Алина, но тут же мотнула головой. — Ладно, пока только дом… Начнем с паука…

У Марины, сидевшей на кожаной банкетке, вырвался полусмешок-полустон.

— Я уже не буду в очередной раз пережевывать тот факт, что здесь появились вещи, которые мы желали бы видеть или иметь, и вещи из нашего прошлого, наши грехи и наши страхи. Важно еще и то, как и какими они появляются. Марина до смерти боится пауков и при этом совершенно уверена, что паук — это насекомое с четырьмя глазами, шестнадцатью ногами и клыками, как у кошки. Вряд ли она когда-нибудь внимательно рассматривала паука, чтобы толком знать, где у него, чего и сколько.

— Упаси боже! — сказала Рощина, разглядывая свои ногти.

— И надо же, какое удивительное совпадение — здесь появляется именно такое чудовище. В природе такого не существует… для нас, но он есть, по-тому что Марина считает, что именно так выглядит паук. Это ее страх, ее вещь. Вы видели часы Бориса — часы которые шли без механизма. Моя электрическая подвеска, которая, как безоговорочно утверждают Олег и Виталий, никак не может работать, но, тем не менее, преспокойно работает, потому что я считаю, что она устроена именно так и поэтому должна действовать.

— Подтверждаю, — сказал Олег и поднял руку, потом ловко провернул кий в пальцах. — Далее. Лампы в коридоре, в холле и в Светкиной комнате — особенно в Светкиной комнате — там их целое море. Помните, как она боялась темноты?

— Ее страх, — пробормотал Жора себе под нос. — И ее вещь.

— Я проверил — они даже не подсоединены к проводке. Просто так висят на потолке и на стенах плафоны с лампочками.

— Не нужно особо напрягаться в дедукции, чтобы предположить, что бедная Света вряд ли смогла бы сама подвесить лампу, уж не говоря о том, что она не разбиралась, как чего работает, — заметил Виталий и щелчком сбил пепел в стоящую возле его согнутой ноги пепельницу.

— Но они же горели, — Марина подняла голову. — Она показывала мне свою комнату… позавчера.

— Уже нет. Кстати, газовая плита на кухне теперь тоже не работает. Между прочим, там даже нет газовой трубы.

Жора ударил кулаком по своей раскрытой ладони.

— Как мы не заметили этого раньше?!

— Раньше нам было не до газовых труб! — Петр вздохнул. — Но я все равно ничего не понимаю! Можете меня хоть на хр…

— Петя, не развивай, мы поняли! — Виталий отмахнулся. — Дальше. Перестали работать телевизор и видик.

— С чего б ему работать, если вы с Олегом и Жоркой их на кусочки разобрали! — Кристина отпила из чашки немного воды и нервно потерла нос.

— Мы это сделали уже после того, как они перестали работать.

Жора подтверждающе кивнул.

— Точно. И то, что находится там внутри, отправило бы в психушку любого телемастера!

— Грубо говоря, они тоже не могли работать, но работали? — уточнил Петр.

— Именно. Поскольку мы уже выяснили, что вещь, которая не может действовать, но действует, перестает действовать после того, как… — Жора потер ладонью вспотевший лоб. — Господи, какая галиматья!.. Перестает действовать после того, как человек, который ее… скажем, представлял, умирает, то телевизор и видик — это вещи кого-то из погибших. Только вот кого? В технике все они были не бумбум!

— Если рассуждать логически, то это Ольгина вещь, — сказал Виталий. — После смерти Светы и ювелира телевизор еще работал. — Только вот почему именно ее? Все мы представляем в своей квартире телевизор, как же без него? Почему же он был здесь именно для нее? В чем это он ей был жизненно необходим? Желанная вещь…

— Я знаю, — Кристина поставила чашку на пол. — Я вчера ночью заходила в гостиную, перед тем, как спуститься в кухню. Олька там как раз что-то смотрела и ненадолго вышла, а кассету в видике оставила. Она меня не заметила, а я зашла в гостиную за сигаретами, ну… и заодно посмотрела, что в видике за кассета. Жуть! — она изящно передернула плечами.

— Что же там было? — дрогнувшим голосом спросил Жора.

— Съемки настоящих изнасилований. Жутко жестоких! Жутко извращенных!..

Алина, вздрогнув, опустила голову и закрыла лицо ладонями. По лицу Олега пробежала судорога.

— Откуда ты знаешь, что настоящих?

Кристина презрительно посмотрела на потемневшее лицо гиганта.

— Любая женщина это поймет. Так сыграть невозможно. Настоящие изнасилования! По-моему, ее это здорово заводило, это для нее было как наркотик…

— Кстати, о наркотике! — перебил ее Виталий. — Ты нашла его в этом доме.

Кристина, помедлив, неохотно кивнула.

— От него такой же кайф, как и от другого?

— Абсолютно.

— Тут нам ничего не проверить, — заметил Олег. — Мы же не химики.

— А автомат будете разбирать?

Все повернулись в сторону позабытого Алексея, подбрасывавшего в руке ярко-синий шар.

— Автомат, — повторил он. — Для боулинга. Я чертовски люблю играть и я был так рад, когда нашел его здесь. Но я не знаю, как он там устроен.

— К сожалению, я этого не знаю тоже, — Олег снова крутанул в пальцах кий и посмотрел на Виталия. Тот покачал головой и передал эстафету взгляда Жоре. Жора взглянул на Петра, который, почему-то, сразу обиделся.

— Я шофер! — заявил он. — Про машину я вам что хочешь расскажу, а такими глупостями, как эти трахнутые автоматы, не занимаюсь! От них один грохот и ничего больше! Видал я один такой автомат — кегли сбивают, так из него вместо подъемника высовываются две обычные человеческие руки и начинают выставлять эти кегли! Не, лучше партию в бильярд… Но я не разбираюсь в устройстве бассейнов.

— Черт с ним, с бассейном! — Олег прислонил кий к бортику бильярдного стола, сгреб пару шаров и принялся задумчиво ими жонглировать. — Нет смысла потрошить дом — и так все ясно.

— Что ясно?! — вскинулась Марина. — Я, например, ничего не понимаю! Как здесь могут появляться вещи, которые на самом деле не могут существовать?! Как они могут работать, если они не могут работать?!

— А как здесь могла появиться помесь паука и саблезубого тигра?! — рявкнул Петр.

— Мутант.

— Да? А может, еще лучше — какая-нибудь инопланетная тварь?! Типа Чужих?!

— Вы хотите сказать, что нас похитили инопланетяне? — жалобно спросила Кристина, сжимаясь на диване. Жора воздел руки к потолку.

— Нет, это невозможно! Может, запереть ее в звуконепроницаемый шкаф, пока мы не закончим?! Ее выводы…

— Успокойся, пусть выводит, чего хочет, — Виталий рассеянно стряхнул пепел мимо пепельницы. — Кроме того, здесь нет звуконепроницаемых шкафов. Их, кажется, никто не желал.

— Вы хотите сказать, что здесь появляется то, что мы желаем? — изумленно произнесла Марина, нещадно теребя свои волосы. Алина подняла голову.

— Не все. И не то, что мы желаем сейчас. То, мы хотели раньше. То, что, как мы считали, должно нас окружать.

— А как же паук?! Я не желала никакого паука! А твой ножик почему тут был?! Разве ты его хотела получить?!

— Господи, я же уже объясняла. Не только желания, но и страхи. Этот дом — он как модель нашего внутреннего мира, если хотите, нашего подсознания. Комбинированная модель нашей мечты и наших страхов. Наших представлений об уюте и наших потребностей. Наших вкусов. Даже наших воспоминаний. Вспомните лес.

— Дурацкий лес, совершенно бестолковый!.. — пробормотал Олег, уронил один шар и нагнулся за ним.

— Да. Он такой же бестолковый, как и библиотека в этом доме, я поняла это, когда смотрела на корешки книг. Жуткая мешанина, книги на любой вкус, стоящие как попало…

— Какая связь между деревьями и книгами? — недоуменно спросил Петр.

— Тебе нравятся детективы?

— Ну да.

— А Борису нравились каштаны. Он еще в автобусе об этом говорил. Он привык видеть каштаны, так же, как Олег привык видеть вишневые деревья в своем дворе, а я привыкла к огромным волжанским тополям, а кто-то… может, Света, привыкла или любила видеть сирень или персики, или березы…

— Мне нравятся березы, — сказал Жора. — Правда, я их не вижу, но очень нравятся.

— Лещина и черемуха — точь в точь, как в самарских окрестностях, — Виталий воткнул папиросу в пепельницу. Олег кивнул.

— А я как-то был в Ялте, в Никитском, и мне там чертовски понравились пальмы и гранатовые деревья. Между прочим, я видел их в этом лесу.

— Этого достаточно? — устало спросила Алина, разглядывая свои сильно расклешенные брючины.

— Но как такое возможно? — прошептала Марина. Жора пожал плечами.

— Фиг его знает! Может, нас чем-то напоили. Может, это внушение. А может — чем черт не шутит — нас действительно похитили маленькие зеленые человечки и проецируют все эти вещи из нашего сознания.

— Третье больше всего подходит, только без маленьких зеленых человечков, — пробормотал Олег, ладонями катая шар по зеленому бильярдному сукну. — Вот действительно такое ощущение, что все это взяли и вынули из наших голов. Или нам все это только кажется. Одна большая коллективная галлюцинация.

Кристина застонала, и Петр раздраженно посмотрел на нее.

— Засохни, звезда, надоела уже, как…

— Не продолжай! — механически произнес Виталий, исправно исполняя роль цензора. — Это слишком реальная галлюцинация.

— Значит, когда кто-то погибает, его вещи перестают работать? — Марина покосилась на боулинговый автомат. — Потому что их перестают представлять, я правильно понимаю?

Алина кивнула.

— Почему же они не просто не исчезают? Разве те, кто все это устроил, не понимают, что оставляют нам подсказки?

— Потому что мы их видели. Мы их помним. И, наверное, сейчас уже мы их представляем. Но только снаружи. У нас они работать не будут, потому что это не наши вещи.

— Какой-то бред!

— И тем не менее…

— Получается, если бы… — губы Рощиной дрогнули, — если бы меня убили до того, как эта тварь… вы бы нашли его дохлым?

— Возможно, мы бы тогда его вообще не нашли.

— Значит, в этом доме возможно были еще какие-то вещи убитых, но теперь их здесь уже нет, потому что их видели только они?

— Может и так. А может и нет. Господи, я же не знаю этого точно!

— Просто удивительно, что ты еще жива, — вдруг сказала Кристина, и Алина, осекшись, резко развернулась к ней. — Фактически, ты ведь все это раскрутила. Они должны были убить тебя еще когда ты про деревья заикнулась. А может, ты жива, потому что это ты…

Жора ударил кулаком по столику, отчего тот чуть не раскололся пополам.

— Так! Давайте же восславим господа и начнем все сначала!

Кристина испуганно подпрыгнула на диване, потом возмутилась.

— Мне уже и слова сказать нельзя?!

— Можно. Но лучше не надо. И от Альки отцепись — ты ее сбиваешь!

— Между прочим, она недавно тут мечом махала…

— Между тобой не махала, так что замолкни! Ситуацию прояснили, и лично я на нее не в обиде.

— Хреново, что именно Светка себе плиту представляла, — сказал Алексей, покачивая в воздухе шаром. — Теперь даже кофейку не сделать! Почему кто-нибудь другой не представил себе электрочайник?

— Меня больше волнует, к кому относится генератор? — Жора задумчиво пощелкал языком. — Олег, ты же говорил, что разбираешься в генераторах. Может, он твой?

— Откуда мне знать?! — Олег презрительно фыркнул. — Откровенно говоря, я не фанатею по дизель-генераторам! Но разбираюсь, да. Кроме того, этот дом без генератора мне как-то не представляется.

— Тогда лучше тебе протянуть подольше, иначе мы останемся без света и без воды, — заметил Евсигнеев. Олег подбросил на ладони шар и прищурился ему в затылок, словно выбирая точку для броска.

— Он может быть и общим, — Алина устало потянулась. — Возможно, этот дом никому не представляется без генератора. Как и без воды, или без крыши. Или без туалета.

— Но и не без плиты! — буркнул Алексей.

— Значит Светка представляла плиту больше, чем остальные. Вообще всю кухню. Она-то как раз фанатка была… кулинарная.

— Но еда-то вполне съедобная, тем не менее.

— А ты проверь ее на молекулярном уровне, — посоветовал Олег.

— Я совершенно запутался! — откровенно признался Жора. Кристина ехидно посмотрела на него.

— Что вы все о бытовой ерунде?! Не забывай, что один из нас убийца!

Алексей засмеялся и снова послал шар по дорожке, но тот очень быстро ушел в сторону и нырнул в желоб, по которому и докатился до самого конца, оставив кегельный строй невредимым. Евсигнеев ругнулся.

— Я не забываю, что кому-то из нас сейчас очень смешно, — Олег закрутил бильярдный шар волчком. — Но мне кое-что неясно. Если этот дом… черт, уж не знаю, как его и назвать!..

— Называй его дом, — посоветовал Виталий и, свесив одну ногу с подоконника, начал покачивать ею. Олег сердито посмотрел на него.

— Остряк!.. Я хочу узнать — деревьято были еще до дома. Фиг знает за сколько до дома!

— Кстати да, — Марина вопросительно взглянула на Алину, которая тотчас поджала губы. Видно было, что дальше рассуждать ей совсем не хотелось.

— Все началось с автобуса, не так ли?

— Мы проснулись в автобусе, — сказал Виталий мрачно, сжимая и разжимая пальцы правой руки. — Мы все проснулись в автобусе. Все началось с этого проклятого автобуса.

— Правильно. Но что было до автобуса?

— То есть как? — Олег резко развернулся к ней, заправляя за пояс брюк постоянно вылезающую полу клетчатой рубашки. — Мы же уже говорили!

— Мне не дает покоя вопрос, почему Ольга с пеной у рта доказывала, что ее клуб находится там, где его на самом деле нет, и в то же время пыталась убедить меня, что там нет моего «Интернет-кафе»- задумчиво произнес Жора.

— Я тоже знаю, что там нет никакого «Вавилона», — Марина чуть передвинулась на банкетке, устало вытянув ноги. — Насчет кафе не знаю.

Кристина неопределенно пожала плечами.

— И Борис утверждал, что Ольга на самом деле никогда не была на Мальдивах, — Алина откинулась на спинку дивана, глядя в потолок. — Но Ольга была уверена, что была там.

— Значит, она это придумала? — спросил Виталий. Алина закинула руки за голову и свела локти перед лицом.

— Придумала… И наверное, не только поездку на Мальдивы.

— Она придумала всю свою жизнь?

Алина уронила руки и посмотрела на него, в душе благодарная за то, что Виталий произнес то, что она сама не решалась.

— Она никогда не пробовала шабли, но была уверена, что пьет его чуть ли не каждый день? — продолжил Виталий, оглядывая остальных. — Так получается?! Она представила не только сухое вино сладким и создала его здесь, она представила даже саму себя?!

— Что?! — потрясенно выдохнула Марина, вспомнив уродливый призрак, взглянувший на нее из зеркала ванной и тут же скрывшийся за туманной дымкой… а потом снова было только ее лицо. Ее прекрасное лицо.

Жора опустился на маленький хрупкий стулик и сгорбился, уперевшись локтями в стол.

— Только она? — глухо спросил Алексей, не поворачивая головы. Он смотрел на свои пальцы. Пальцы дрожали.

— А ты сидел что ли?

— Пусти ее, гад, пусти!..

…да, Гамара, влип ты капитально!..

…почему рыжая так его беспокоит… почему иногда, когда он смотрит на нее, его охватывает такое странное ощущение… такое воровское ощущение… как отдаленная угроза наказания за что-то?..

Кристина, обхватив себя руками, упорно гнала из головы пустое кресло, провернувшееся в зеркале, — кресло без нее. Это ничего не значило, во всем виноват марафет!..

Ты певица?

Ты Кристина?

Ты?..

Олег медленно отвернулся, потирая ладонью лоб. В голову почему-то, совсем некстати полезли мысли о собственной автомастерской… собственной, собственной

…как там она сейчас, все ли в порядке, в кои то веки вырвался, а то вкалывает с утра до вечера…

Чего это он вкалывает с утра до вечера?!

… в таком возрасте и до сих пор…

Чего-чего?!

— Марина, где находится твой салон красоты? — резко спросила Алина, и Рощина затравленно посмотрела на нее.

— «Геба».

— Я спрашиваю, где?

— В Волжанске.

— Мы это уже давно поняли! — нетерпеливо бросила Алина. — Улица, дом?!

— На Савушкина. Рядом с… с музыкальным магазином.

Жора поднял голову и пронзительно посмотрел на Марину. Сейчас его лицо казалось невероятно старым.

— Рядом с «Мелодией» что ли?

— Кажется, да, — шепотом произнесла Марина, сжимая в пальцах пряди золотистых волос.

— А с другой стороны медучилище?

— Да не помню я! — в голосе Марины появилась фальшивая жесткость, смешанная со слезами. — Не интересовалась, ясно?!

— Я понял, о каком доме ты говоришь, — Жора полез в карман за сигаретами. — Такой длинный серый дом…

— Нет! «Геба» — это сплошь стекло, современный дизайн…

— Нету там такого! — рявкнул Жора, уронил сигарету, но не стал поднимать ее, а достал из пачки другую. — Там есть только длинный серый дом, я это отлично помню, потому что одно время в этом доме был неплохой компьютерный магазинчик, где я часто чего-нибудь покупал. Название не помню… Но магазинчик помню отлично! Пару лет назад там была какая-то разборка, и весь персонал убили! А магазин потом закрыли.

— Я тоже это помню! — вскинулась Алина. — В том магазинчике сын наших соседей работал… Максим, кажется. Его тоже убили. Ну да, правильно. А там потом парфюмерно-косметический открыли. Кажется, «Ария» называется. Но никакой «Гебы» там отродясь не было!

— Вы врете! — взвизгнула Марина, вскакивая. — Вы все сговорились! Как там не может быть моего салона, когда я сама для него помещение подбирала, следила за работами… я бываю в нем почти каждый день! Как это его там нет, если я знаю, где он?!

— Вот именно! — Виталий хлопнул ладонью по подоконнику. — Это знаешь только ты!

— Да что же это такое, — прошептала Кристина.

— Кстати, — Олег обернулся в ее сторону, — вот у нас тут известная на всю страну поп-дива, которую, как выяснилось, не знает никто, кроме нее самой!..

— Да погоди ты! — сердито сказал Виталий, спрыгивая с подоконника, — не путай все дело! Сейчас о другом речь, до нее еще дойдет очередь.

— Вы так говорите, будто меня здесь нет! — ядовито заметила Логвинова, теребя в пальцах свои амулеты.

— Да тихо ты! Алина, где находится твой ресторан?

Алина не ответила, тускло глядя на одну из «жориных» картин и зябко обхватив себя руками. Все повернулись в ее сторону.

— Алина! — окликнул ее Виталий, и она медленно перевела взгляд на его лицо. — Где находится твой ресторан?

— Я не помню, — хрипло ответила она. — Где-то в центре.

— Как так?

— А вот так! Где-то в центре, — она криво улыбнулась, и в улыбке был страх. — Самое смешное, что я даже не помню его названия. Мы с Женькой его только-только открыли…

— Кто такой Женька? — спросил Виталий, и Марина косо посмотрела на него.

— Такая, — рассеянно поправила его Алина. — Моя подруга и компаньонка. Мы так давно мечтали об этом ресторанчике, и наконец-то у нас получилось… Странно, сейчас он кажется мне таким призрачным…

— Жалко, не успели мы спросить у Светки, где находится ее пиццерия, — Алексей сел на корточки на боулинговой дорожке и пальцем потрогал заклеенный нос. — Кстати, кто-нибудь хорошо знает Питер?

Ответом было отрицательное покачивание голов. Евсигнеев развел руками.

— Ну, тогда сожалею, вам не проверить, вихрю я или нет насчет своей фирмы! Но я-то знаю, что она существует, так что вы меня на характер не возьмете! Ну, продолжайте воду лить!

— Слушай, а ты с каждым разом все больше на феню, съезжаешь, мэн бизнеса, — сказал Олег. — Сам-то хоть замечаешь? Не, ты точно сидел!

— Ни хрена! — буркнул Алексей. Его глаза суетливо забегали. Олег пожал плечами.

— Ни хрена ли, ни морковки — мне все едино. Чего подумал, то и сказал. Кстати, если кто-нибудь из вас не был в Брянске, то меня вы тоже не проверите! — Олег ткнул пальцем в сторону Виталия. — А заведение, в котором ты девчонок учишь бить морды нехорошим дяденькам, в Самаре ведь, да?

Виталий кивнул, потирая голую грудь, потом спросил:

— А ювелирская контора… «Дилия»? Эй, волжанцы, вы про такую слыхали.

— Нет, — отозвалась Алина. — Но я никогда и не интересовалась. А Борис адреса не называл.

Марина и Жора красноречиво промолчали.

— А Жорку тоже не проверить — в любом городе этих «Интернет-кафе», как грязи, — сказала Логвинова. — Разве упомнишь, где они?

— Кому надо, тот упомнит! — оскорбленно буркнул Жора. — Ну, и что дальше? К какому выводу мы пришли? Кто из нас врет? Кстати, Петя, ты у нас единственный получаешься такой простой и незатейливый. Скромный водила. Семейный человек — заметьте, единственный среди нас, холостяков!

Петр ударил кулаками по бильярдному столу, игнорируя возмущенный взгляд Кривцова.

— Е, достали вы меня! Что — женился и дитя сделал, так уже убийца?! Хрен с вами! Скромность вам моя мешает?! Ладно! Да мне баранка эта, как прикрышка нужна, ясно?! Чтобы не просек никто, да и удобно это — на своем автобусе товар возить!..

— Что за товар? — спросил Алексей, блеснув глазами.

— Серебро, — неохотно ответил Сливка и сунул в рот сигарету. Виталий несколько раз хлопнул в ладони и усмехнулся.

— Браво, Петя! Не ожидал! В опасное дельце ты ввязался, старик. Раньше за это стреляли. Имеешь неплохо?

— Очень даже.

— Как же это Ольга так ошиблась? — задумчиво произнесла Алина. Петр нахмурился.

— Только…

— Что? — все сразу насторожились. Петр почесал ухо.

— Я ведь говорил, что на воронежских рейсах работаю. Я вот… я не помню, как меня брали на работу. Елки, как отшибло! И начальника своего не помню. И серебро…

— Ну? — подбодрил его Олег.

— Кому я его сдавал-то? Надо же, забыл! Вот же ж твою наискосок и…

— Стоп! — перебил его Воробьев. — Петя, не уточняй, присутствующие поняли — воображение у них будь здоров!

— Петь, а ты считаешь себя счастливым? — вдруг спросила Алина и встала с дивана. Шофер удивленно посмотрел на нее, потом улыбнулся.

— Ага. Вполне. Мы с Галькой домик себе присмотрели. Тоже бассейнчик себе там сделаю. Ну, такой здоровый мне, правда, ни к чему… но всякие там пальмы-фиалки там тоже будут.

Алина отвернулась от него и открыла было рот для новой фразы, но Марина вдруг воскликнула:

— Все! Хватит! Довольно! Хватит этих бредовых рассуждений! Все это чушь собачья! Я не хочу больше ничего слушать! Не желаю!

Алина повернула к ней лицо и вдруг хищно улыбнулась.

— Испугалась?

— Не желаешь ты, но желают все остальные! — отрезал Олег. — Так что закрой свой чудный ротик! А то щас помогу!

— Мне и самой не особо хочется дальше говорить! — неожиданно заявила Алина, отходя в дальний конец комнаты. Виталий посмотрел на нее, потом на свою правую руку, и в глазах его что-то задрожало.

— Лучше скажи, — негромко попросил он. — Хотя я и так уже начинаю понимать. Сволочи!

Остальные не обиделись, сообразив, что последнее слово относится не в их адрес. Алина обернулась и посмотрела на него, закусив губу.

— Ты хочешь спросить, счастлив ли я? — Виталий кивнул. — Да, я был счастлив. Во всяком случае, в автобусе я проснулся счастливым человеком. Человеком, у которого все хорошо и у которого все в жизни удалось. Жену только пока не нашел, но… честно говоря, до сих пор и не искал особо. Не нуждаюсь пока в семейном уюте.

Марина посмотрела на Алину, насмешливо прищурившись, но тут же отвернулась, перебирая свои волосы снова и снова.

Алина медленно пошла обратно, прошла мимо Виталия, почти коснувшись его боком, а он остался стоять, глядя на то место, где она только что была.

— Мы ведь можем сказать то же самое, не так ли? — тихо произнесла она, обводя остальных внимательным взглядом. — Все мы? Мы молоды, мы хороши собой и мы счастливы. Нам все удалось, у нас все получилось. Посмотрите на себя. Посмотрите в себя. Мы хороши до нереальности… Вы видели, как я… что я умею обращаться с мечом…

— Да уж, — Олег опустил взгляд на свою ширинку, теперь державшуюся только на молнии, и ухмыльнулся. — Профи!

— Но я не училась этому. Я не посещаю занятия. Я не тренируюсь. У меня и мечато дома нет. Но я умею с ним обращаться. Я это просто умею. Для меня это так же просто, как ходить или смотреть сейчас на вас.

— Это невозможно! — вырвалось у Жоры. — Вообще никак невозможно. Это же не плавать — мол, один сразу плывет, а другой еще этому учится! Бой на мечах — это совсем другое, это целая наука!

— Да, Жора, — Алина печально улыбнулась. — Жора, Жора, грандиозно сложенный мужчина, атлет с лицом Дуайта Джонсона. Атлет, который совершенно не занимается спортом, не следит за своей фигурой, и, тем не менее, его фигура великолепна! Как это возможно, Жора?

Лицо Вершинина внезапно стало испуганным и растерянным, он зашарил глазами по сторонам, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Я… — он запнулся и начал сначала. — Я… ну откуда я знаю?! Это просто факт!

— Наверное, ты отлично себя чувствуешь. Наверное, здорово быть таким большим и сильным, да еще похожим на такого грозного и, кстати, весьма привлекательного актера? А, Жора? Ты восхищаешься этим Роком?

— Ничего подобного! — отрезал Жора, сжимая и разжимая громадный кулак, словно пытаясь этим доказать, что он существует на самом деле.

— А может ты восхищался им до того, как проснулся в автобусе?

Жора промолчал, наблюдая, как его крепкие мускулы ритмично перекатываются под кожей.

— Светка! — вдруг воскликнул Олег и хлопнул себя по лбу. — Помните, я говорил о разговоре с ювелиром. Он мне заявил, что Светка соврала ему, что занималась бальными танцами. Мол, она не знает ни одного термина. Но вы же видели, как она танцевала?!

— Не от сердца, — неожиданно заметил Виталий, не поворачиваясь. — Ее тело словно просто автоматом копировало танец, который видели глаза. Она не понимала, что говорил ей Борис перед каждым танцем. Я слышал. Она понимала, только когда он показывал. И вела в танце она, Лифману было проще подстраиваться под нее, чем вести самому.

— Светке хотелось, чтобы она умела танцевать — и она умела танцевать, — Олег толкнул рукой бильярдный шар, тот ударился о борт, отскочил и юркнул в лузу. — Кристина, мы действительно о тебе никогда не слышали. Но ты утверждаешь, что дико популярна. Может, ты всегда хотела быть дико популярной певицей, да еще и уметь петь при этом? Голосок у тебя ничего.

Кристина опустила голову, запустив пальцы в свои черно-красные волосы.

— Я Кристина, — хрипло прошептала она и заплакала. — Я певица! Певица! Я уже должна была быть на гастролях…

— Марина, — протянула Алина, оборачиваясь к Рощиной, и та ответила ей злым взглядом. — Наша красавица Марина со сказочно роскошными волосами и фиолетовыми глазами. Такую красоту в жизни нечасто встретишь. О ней даже не скажешь, что она хороша, как картинка. Скорее, она прекрасна, как королева эльфов. Э, да чего там, практически Афродита!

— Ну, так не всем везет! — ехидно отозвалась Марина, но движения ее пальцев, перебиравших золотистые пряди, стали тревожными. — И, кстати, уж я, в отличие от Жоры, ухаживаю за собой очень тщательно. И не курю, как паровоз! Я вообще не курю — это очень вредно для…

— Что ты видела тогда в ванной?

Вздрогнув, она посмотрела на Виталия и уронила руки на колени.

— Что ты видела в ванной позавчера? — терпеливо повторил Виталий и обернулся. — Ты еще спросила меня, не был ли я сейчас в соседней комнате. У тебя был в усмерть перепуганный вид.

— Ничего!

— Не ври!

— Ничего!

— Ты врешь!

— Отстань от меня!

Виталий пересек комнату, уселся перед Мариной на корточки и, сцепив руки между коленями, уставился на нее тяжелым взглядом.

— Я жду, Мариш. Мы же договорились — рассказывать все.

— И что ты сделаешь — изобьешь меня?! — язвительно спросила Рощина. Виталий недобро улыбнулся.

— Не знаю. Я — нервный тип, а когда я нервничаю, моя изобретательность не знает границ. В том числе и моральных. Но спроси себя, Мариш — кто-нибудь из присутствующих станет меня останавливать?

Марина побледнела, потом зашарила глазами по лицам остальных, но все отворачивались от ее взгляда — только Олег смотрел прямо и насмешливо, ясно давая понять, что не только не будет останавливать, но и с удовольствием поможет.

— Это уже слишком! — подала голос Алина, повернувшись к Виталию. — Так тоже нельзя. Здесь же не концлагерь!

— Здесь камера смертников! — огрызнулся Виталий. — А все смертники должны быть заодно! Или не быть вообще!

— Да вы с ума сошли! — возопила Марина. — То, что я видела, вообще не имеет никакого отношения…

— Что ты видела?!

— Привидение, — одними губами произнесла Марина. Виталий нахмурился.

— Поконкретней пожалуйста.

— Я видела женщину. В зеркале. Одно мгновение. Вернее, ее глаза. Отвратительные воспаленные больные глаза. Но они почти разу исчезли. Омерзительно! — Марину передернуло. Алина постучала указательным пальцем по своим губам.

— Они не показались тебе знакомыми?

Марина промолчала, презрительно скривив губы, но в ее глазах притаился отчетливый страх.

— А может быть, это были твои глаза?

— Что ты несешь?!

Теперь в ее зрачках был не страх, а самый настоящий ужас. Алина удовлетворенно кивнула и отвернулась от нее.

— Олег. Мастер на все руки, — она взглянула на Кривцова, и тот поднял в воздух раскрытые ладони.

— Так точно. На обе. Но я очень долго этому учился — уверяю тебя, и все это прекрасно помню. От самого первого винтика…

— А чего ты не помнишь?

Олег недоуменно пожал плечами, потом нахмурился.

— Я понял твою мысль. Но… единственное, что я умею и люблю, это возиться с тачками. Как это ни прискорбно, не суперкрасавец, но девчонкам нравлюсь… во всяком случае, так они утверждают. Боевыми искусствами не владею, не пляшу, не пою, не творю, не левитирую. Я обычный, Аля, и жизнь у меня обычная. Свое дело, хорошая квартира, друзья… Я вполне доволен своей жизнью… да, можно сказать, что я счастлив.

— Ты владелец автомастерской?

— Ну да.

— И каково это — быть владельцем автомастерской?

— Да нормально. К тому же, я все равно вместе с парнями в гараже работаю на равных… конечно, не до изнеможения — захотел — поработал, захотел — пошел пиво пить с ребятами.

— А как ты стал владельцем автомастерской?

— Ну, как… — Олег вдруг мучительно задумался, потом лицо его стало растерянным. Марина обхватила себя руками и задрожала.

— Твою мать! — громко сказал Петр и пнул ножку бильярдного стола.

— Ты проснулся в автобусе владельцем мастерской? Просто проснулся с твердой уверенностью в том, что у тебя есть мастерская, да? Главное, что она есть, — неважно откуда она взялась. Ты хотел, чтобы она у тебя была, но никогда не задумывался, какими способами ее заполучить?

Олег тускло посмотрел на нее, потом опустился на стул и обхватил голову руками, и отчего-то сразу стало казаться, что в комнате слегка потемнело.

— Что происходит? — полуистерично-полуиспуганно спросила Кристина, упираясь в сиденье дивана сжатыми кулаками. — Вы что, хотите сказать, что я на самом деле не певица?! Хотите сказать, я на самом деле никто?! Хотите сказать, что я…

Она прикусила губу, вспомнив отразившееся в зеркале пустое кресло. Виталий встал и сунул руки в карманы.

— Что касается меня, то иногда мне вспоминаются какие-то странные вещи, но это так обрывочно, что я ничего не могу понять. Я слышу крики, взрывы, стрельбу… Иногда мне кажется, что я кого-то убил — давно — и это было правильно… — он покачал головой, потом вытащил из кармана правую руку и посмотрел на нее. — Иногда мне кажется, что моя рука… что с ней что-то не так, что-то неправильно, но я не могу понять, что… Все время тянет проверять ее и убедиться, что с ней все в порядке. И еще… — Виталий скрипнул зубами, — иногда мне кажется, что что-то не так с Дашкой… с моей сестрой.

— И с моим братом, — вдруг сказал Жора, и все удивленно посмотрели на него.

— Ты же сказал, он погиб, — Олег поднял голову, потом зло потер щеки ладонями, оставив на коже красные пятна. Вершинин кивнул.

— Да. Но иногда… иногда мне это почему-то кажется очень странным. И каким-то… ну, не знаю, обвиняющим, что ли.

— Да что за бред?! — выдавила Марина. — Что вы… Что вы эту шизу слушаете?! Да и сами!.. А моя «Геба»…

— Да заглохни ты со своей «Гебой»! — грубо перебил ее Олег. — Не ощущаешь, что вопросы поглобальнее решаются?! Дело даже не в том, богаты мы или нет! Дело в том, какие мы на самом деле!

Жора, вздохнув, бессильно сник на стулике, словно ему в спину всадили нож. Алексей обернулся. Электрический свет блестел на его зубах, виднеющихся из-под разошедшихся губ.

— Мечты? — с усмешкой произнес он. — Желания? Певичка, парикмахерша, плясунья… Это не очень-то похоже на первостепенные бабские желания. Обычно, все их главные желания сводятся к тому, чтобы найти денежного мужика, который будет иметь глупость на них жениться и спешным порядком обрюхатить!

— А-а! — воскликнула Алина почти весело, резко поворачиваясь к нему. — О тебе-то я и забыла! Наш многоуважаемый бизнесмен с замашками и лексиконом уголовника!

— Для бизнесмена это вполне нормально, — заметил Олег. Жора сердито посмотрел на него.

— Между прочим, я в какой-то степени тоже бизнесмен!

— Ты — бизнесмен первого типа, — Олег с величавым снисхождением повел в воздухе рукой, словно король, приветствующий своего первого министра. — Нормальный мужик, занимающийся всякой денежной белибердой. А этот — как сявка, тайком залезшая в чужое кресло!

— Ты не зарывайся, пацан! — процедил Евсигнеев. — Я таких гнид, как ты…

— Что?! — Олег вскочил. В его глазах пылала веселая бойцовская ярость. — Ну, что ты?! Членик! Ты еще когда в автобусе разверещался из-за водички… С бабами только смелый, сука?! Как с мужиками, так сразу вянешь, словно петрушка на солнце…

— Олег, не устраивай базарные разборки! — перебил его Виталий, не дав Кривцову развить изыскания в области сравнительных оборотов, и холодно взглянул на Алексея. — Тебе есть, что сказать?

— Я могу досконально объяснить, откуда и как появилась моя фирма, какие она ведет дела, ее годовой доход — все! — насмешливо сообщил Алексей и посмотрел на Алину. Его взгляд был злым и тяжелым, и она почувствовала его ненависть — та была почти осязаемой, но в ней присутствовал какой-то странный испуг. По какой-то причине Евсигнеев боялся ее, наверное сам того не осознавая, и этот страх не носил физического характера. Будто она хранила о нем некую страшную тайну, и недавняя попытка изнасилования по сравнению с этим казалась безвредной и прозрачной струйкой дыма. Алина непонимающе нахмурилась, но задавать вопросы на эту тему не стала.

— Женщина… — на лицо Алексея вдруг набежала тень, и его взгляд соскользнул с Алины, отчего она сразу же почувствовала себя гораздо лучше. — Когда я был в лесу, то слышал, как кричала какая-то женщина… то ли рядом… то ли у меня в голове… Она требовала, чтобы я кого-то отпустил… И еще я видел очки. Маленькие очки. На них была кровь.

— Разве у Лешки были очки? — удивленно спросил Олег. — Чего-то не помню!

— Да при чем тут ваш Лешка. Не в лесу я их видел, дебил! А на полу… И обои там были… в розовый цветочек. У меня нет дома никаких обоев в розовый цветочек! Я терпеть не могу розовые цветочки! И терпеть не могу, когда мне мешают!.. — Алексей резко замолчал, тяжело дыша.

— Ладнока… цветочки! — Олег фыркнул. — Не цветочки ты видел, а как мальчишку мочил!

— Не мочил я никого, ясно?! — Алексей сплюнул на пол и отвернулся. — И все у меня в порядке! Можете вы доказать, что моей фирмы в Питере не существует?! Нет! Ну и отвалите!

— Надеюсь, следующим загасят тебя!

— Олег! — резко одернул Кривцова Виталий, и тот смущенно потупился. — Не перегибай!

— А если он сам убийца? — пробормотала Кристина. Олег фыркнул.

— Тогда пусть повесится!

— Перестань! Вы помните, Светке кошмар в автобусе приснился, — Алина глянула на Марину, и та неохотно кивнула. — Знаете, что ей приснилось? Я даже дословно помню. Она сказала: «Я не могу сказать точно, но мне показалось, что это был не сон… Мне стало так страшно… и когда я проснулась, то мне вдруг показалось, что я действительно не такая, что я на самом деле какая-то уродина, жирная, страшная… Что нет у меня никакой пиццерии, и живу я в какой-то халабуде!.. Жирная, страшная…» А помните, как она ходила между креслами первое время. Худенькая, а двигалась так, будто не знала об этом и считала себя страшно толстой. Потом это пропало.

— Елки! — Олег вздернул голову. — А я, между прочим, все время удивлялся, как она странно реагировала на комплименты. Симпатичная девчушка, а скажешь ей об этом — так на тебя глянет, что чувствуешь себя каким-то извергом, ей-богу! Будто я не восхищаюсь, а издеваюсь. А то и, чего доброго, и по роже дам! А на Борьку-то… помните, первый разговор в гостиной, когда Светку расспрашивали, как она в автобус попала… Борька ее приобнять пытался, типа утешить… как она от него шарахнулась, помните?! И так глянула, словно он ее придушить пытался. А потом ничего, нормально. Я думал, у нее комплексы какие-то. Черт! — Олег суетливо охлопал себя по бокам. — Ну, у меня по поводу моей внешности никаких непоняток не было. Руки-ноги на месте, он на месте, голова присутствует, сердце стучит… в принципе, с меня и хватит.

— А Ольгу и Бориса уже никак не проверить, — мрачно заметил Жора. — Ничего уже у них не спросишь.

Марина дрожащими пальцами заплетала свои волосы. Ее глаза блестели от слез.

— Осталась только я, — Алина повернулась так, чтобы видеть всех, но взгляд не задерживался на лицах, проходил насквозь. — Я — владелица ресторанчика… Моя сбывшаяся заветная мечта… Почему-то сейчас мне эта мечта кажется очень глупой. Простенькая, дешевая, примитивная мечта… Настоящая, заветная мечта должна быть совсем не такой.

— Может, на самом деле твоей мечтой была книга, просто ты этого не понимала, — негромко произнес Виталий.

— Может быть… — Алина пожала плечами. — А может я за это короткое время в чем-то изменилась. Может, это место, то, что происходит, заставило меня пересмотреть свои ценности?

— Тогда твоей мечтой сейчас должно быть остаться в живых, — сказал Петр, сопроводив сказанное горестным вздохом. Алина покачала головой.

— Может, это прозвучит неискренне, но нет. Почему-то нет.

Виталий отошел к окну и снова забрался на подоконник, глядя на улицу.

— Еще в автобусе ты говорила, что чувствуешь себя так, словно ты — вовсе и не ты, — напомнил он, не оборачиваясь. Алина закусила губу.

— Да. И нет у меня ничего, и я не я… Иногда мое лицо в зеркале кажется мне странно чужим… словно на самом деле у меня совсем другое лицо. Иногда мое отражение даже почему-то пугает меня. Между прочим, ни у кого из женщин в автобусе почему-то не оказалось зеркал, — она повторила слова Светланы: — Женщина без зеркала — это нонсенс. Словно нам нельзя было сразу увидеть свои лица… будто бы нам нужно было время, чтобы… привыкнуть к ним?

— Нет! — яростно выкрикнула Марина. — У меня — мое лицо! Мое собственное!

— Короче говоря, вполне вероятно, что мы — на самом деле не мы, а этакая виртуальная проекция наших собственных желаний, — хрипло заключил Жора. — И мы, и все вокруг нас. Мы выглядим так, как всегда хотели выглядеть. Мы умеем то, что всегда хотели уметь. Мы живем так, как всегда хотели жить. И мы нашли те вещи, которые всегда хотели иметь. Или всегда хотели забыть! Неужели так?! Неужели все это — лишь иллюзия?!

— Это невозможно! — Марина яростно мотала головой, и ее волосы длинным веером летали с одного плеча на другое. — Нет! Невозможно!

— Нас сделали…

— Мы сделали, — поправила Олега Алина. — Мы сами все сделали. Они лишь дали нам такую возможность. И заперли здесь, чтобы наблюдать за нами. Посмотреть, что и как мы будем делать.

— Но убивать-то нас зачем?! — зло выкрикнул Олег, хватая кий, словно рапиру и оглядываясь. — Зачем?!

— Знаешь, есть вещи, о которых можно забыть, — устало сказала Алина, опускаясь на стул, — Вещи, имевшие значение лишь в определенный отрезок жизни, но совершенно утратившие свою важность в дальнейшем… либо сознательно лишенные этой важности — грехи и грешки, постыдные страхи, маленькие, но очень большие тайны, спрятанные на самом дне подсознания, в которых не признаешься, даже оставаясь наедине с самим собой. И хотя большинство, спрятав их однажды, уже больше никогда не извлекает на свет, они всегда остаются там, в подсознании, никогда не исчезают, они с нами на протяжении всей жизни и с нами же и умирают. А здесь кто-то выпустил их на волю без нашего разрешения, и теперь они охотятся на нас.

— На нас охотится кто-то вполне материальный, а не какие-то там страшные тайны! — отрезал Олег, размахивая кием.

— На нас охотится кто-то, кто сам стал своей страшной тайной, — глухо сказала Алина. — Или чья-то страшная тайна, съевшая своего хозяина без остатка. Мне кажется, он здесь на таких же правах, как и мы. Но в отличие от нас, он с самого начала знал, что происходит. И он охотится на нас.

— Да-а, — протянул Петр. — Дела… Наверное, эти ребята действительно теперь очень жалеют, что оставили такую сообразительную в наших рядах. Локти кусают. А ведь наверняка есть еще что-нибудь интересное, до чего ты пока не додумалась.

Он покосился на Алексея, и тот, поймав его взгляд, отвернулся, потом прищуренными глазами посмотрел на Алину.

— Всего этого слишком много для моей бедной маленькой головы! — Олег полез в карман за сигаретами. — Я уже ни черта не понимаю! Я на самом деле не такой, какой есть?! Я вообще кто?! Я ведь существую! — он сунул сигарету в рот, прикурил и выдохнул дым. — Я чувствую вкус сигареты, это ведь не иллюзия! Я запутался!

— Слушай, ты! — Алексей развернулся, снова вонзив в Алину тяжелый, ненавидящий взгляд, потом вдруг в несколько шагов быстро оказался рядом с ней и она невольно прянула назад. — В принципе, какая разница, какие мы? Факт в том, что то, что сейчас происходит, настоящее, никакая не иллюзия! Вот это настоящее, — он резко ударил ногой в пол. — Это настоящее, — его пальцы сжались на запястье Алины, и она, скривившись от боли, выдернула руку, и он усмехнулся. — Во-во, настоящее. И мочат нас здесь и сейчас — по настоящему. Так что, девочка, не забивай себе голову всякой лабудой и народ не дергай понапрасну!

Виталий легко слетел с подоконника и, подскочив к ним, оттолкнул Алексея, потом уставил на него торчащий указательный палец.

— Отвали от нее!

— О, блаородный рыцарь прискакал! — с издевательской насмешкой произнес Евсигнеев, пятясь. — Что, жаба даванула?! Не нравится, когда кто-то мацает твой кусок мяса?! Думаешь, я не заметил, что ты не только на Маринку, но и на эту шкурку с самого начала глаз положил!

Виталий двинулся было вперед, но Алина неожиданно придержала его за руку.

— Не надо, пусть его! Ему просто страшно. Пусть верещит, раз подругому самовыражаться не умеет!

Виталий повернулся к ней, и она сразу же убрала руку и отступила назад.

— Такого самовыражения…

Олег вдруг с размаху шарахнул кием по столу, и тот переломился надвое — верхушка отлетела Алексею под ноги, а обломок остался у Олега в руках, и он швырнул его в угол. В комнате сразу стало очень тихо.

— Если ты не заглохнешь, мудозвон, я тебе твой боулинговый шар в глотку затолкаю! А вместе с ним и…

Кристина обмякла на диване и громко зарыдала, тем самым сбив Олега с мысли, и продолжения не последовало.

— Мудаки! — Алексей развернулся и отошел обратно к автомату, нервно одергивая свой пиджак. Петр с готовностью открыл было рот для ответного красочного эпитета, но Жора, уловив это, сложил ладони и умоляще покачал головой. Шофер пожал плечами, потом выразительно покрутил пальцем у виска и кивнул в сторону Евсигнеева. Жора развел руками, безмолвно отражая на лице фразу: «Вот такая вот хрень!»

— Короче, я так понимаю, что мы такие, как мы сейчас — это вовсе и не мы, — заключил он. — На самом деле, вполне возможно, что мы совсем другие. Что на самом деле мы многого не умеем. И многого не имеем. Так получается? Что это — гипноз, виртуальная реальность…

— Я не знаю, — Алина смотрела на свое запястье, на котором медленно проступал небольшой синяк. — Но я знаю одно — для нас здесь и сейчас это абсолютная реальность — законы природы действуют практически полностью — цветы вянут без воды, предметы не парят в воздухе, дождь холодный, боль — настоящая, а если… если кому-то перерезают горло, то он умирает. Хотя на самом деле, вполне возможно, что это реальностью не является. Как сон, в котором мы кому-нибудь снимся…

— И это, по-вашему, называется хорошим тестированием?!

— …на это и было рассчитано!

— Вы должны все остановить! Это нужно было сделать еще когда…

— …нет! Поздно!

— …вы и в прошлый раз прокололись!

— …пошла реакция!.. куда вы смотрите?!.. мать вашу!..

Алина с испуганным возгласом вскинула голову, потом завертелась, оглядываясь по сторонам. Комната кружилась вокруг нее, лица, превратившиеся в безликие белые пятна, суматошно летели по кругу, и голоса то утончались до комариного писка, то скатывались в невозможный исковерканный бас.

…реакция… реакция… и в прошлый раз…

…глаза… разноцветные глаза…

…заполняйте тщательно…

Комната вдруг перестала кружиться — кто-то резко остановил ее, больно схватив за плечи, и все сразу исчезло, провалившись в небытие. На мгновение Алина ощутила острый приступ дурноты, потом открыла глаза, и на нее нахлынула реальность — мощным, направленным потоком, словно ее, сонную, вдруг внезапно сунули под водопад. Люди были реальными, пол под ногами был реальным, цвета были реальными… и стук дождя за окном, и звуки, и собственные рыжие волосы, щекочущие лоб, и легкие, наполняющиеся теплым воздухом, и чьи-то пальцы, сминающие плечи.

— Аля! — Виталий резко, даже как-то зло встряхнул ее. — Что?! Тебе плохо?! Ну же, что?!

— … пусти…

— Что случилось?!

— Виталя, да отпусти ты ее! — вмешался Олег. — Ты же ей хребет сломаешь!

Воробьев убрал одну руку, но вторую оставил на ее плече, только ослабил хватку. Алина вздохнула еще раз, глядя на него широко открытыми глазами и изумляясь тому, насколько реальным он кажется, словно до сих пор она видела его подслеповатым взглядом, а сейчас у нее на глазах вдруг появились отличные очки. Она видела и темно-русую щетину на щеках и подбородке, и короткие светлые бачки, и почти заживший короткий порез на левой скуле, и маленькое темное пятнышко на серо-синей радужке правого глаза, и морщинки над съехавшимися над переносицей бровями, и бисеринку слюны, блестевшую на нижней губе. Алина опустила глаза, глядя на четкий, как никогда, узор паркета, потом взглянула на Олега, чьи волосы, как обычно, стояли торчком, проследила, как он сглотнул, и на его шее, покрытой густым рабочим загаром, дернулся кадык. Справа от кадыка к коже прилипла чешуйка табачного пепла.

— Вы слышали?!

Олег и Виталий переглянулись, потом снова уставились на нее.

— Что?

— Голоса! Кто-то ругался! Сейчас! Только что! В этой комнате! Незнакомые голоса!

Виталий отрицательно покачал головой.

— Я ничего не слышал.

— Я тоже, — сказал Олег, оглядываясь и наблюдая кругом лишь недоуменно-испуганные взгляды.

— Но я же слышала! Правда… как сквозь туман… они говорили…

— Что они говорили?! — быстро спросил Виталий. Алина нахмурилась, потом прижала ладонь к губам.

— Я не помню! Господи, я не помню! Но я же слышала!..

— Тихо, тихо, успокойся, — сказал Виталий тоном заботливого врача. — Раз слышала, значит так оно и было. Я тебе верю. Вспомни.

— Что-то… что-то про какое-то тестирование. И сказали, что пошла реакция, — она обвела остальных почти умоляющим взглядом. — Я правда это слышала. Господи, что это значит?!

— Но мы ничего не слышали! — зло произнесла Марина. — У тебя уже галлюцинации начались! Не удивительно, что ты тут такой бред…

— Тихо, ты! — прикрикнул на нее Жора, потом мрачно посмотрел на Алину. — Возможно, это значит, что они поняли, что прокололись. А?

— Но почему это слышала только я?

— Потому что… — Жора вздохнул, потом встал и неторопливо подошел к ней, описал рядом восьмерку, разглядывая свои движущиеся ноги, после чего остановился и, наклонившись, чтобы их лица были на одном уровне. — Потому что только ты начала о чем-то догадываться. Кажется, их приборчики на тебя плохо подействовали. Кажется, тебе досталась бракованная иллюзия, Аля.

— Господи, да неужели вы это серьезно! — простонала Марина. — Да это же полный бред! Я такая, какая я есть! Я всегда такой была! И я всегда такой буду! По-вашему, человек не может быть красивым?! Это все зависть! Я себя не придумывала! Я себя не представляла! И салон мой на месте! Я — это я!

Эти глаза не показались тебе знакомыми?

Может, это были твои глаза?

Господи! Господи! Это мои волосы! Мое лицо! Мое настоящее лицо! Мои настоящие глаза! Моя «Геба», моя уютная размеренная жизнь… персидские кошки… протеже… волны комплиментов и восхищения… и никогда — никогда никаких проблем… как сон — как сладкий сон… ты проснулась в автобусе — состоятельная золотоволосая красавица с аметистовыми глазами… но кем ты заснула? Кем?!

Этого лучше было не знать!

Этого лучше было никогда не знать!

Марина обернулась и вонзила в ненавистное присыпанное мелкими веснушками лицо яростный взгляд, словно стилет с отравленным лезвием.

— Зачем ты все это рассказала?! Зачем?! Зачем он тебя спас?! Ты должна была подохнуть там, на ограде! Это тебя должны были задушить, а не Светку! Ты должна была попасть в ту ловушку, а не Лифман! Ты! Ты!..

Алексей медленно, бесшумно отступал к закрытой двери, и в его запавших карих глазах что-то извивалось в безумной хаотичной пляске, губы подергивались, пальцы безвольно повисшей левой руки шевелились в воздухе, словно вывязывали сложный узор.

— … отпусти ее!.. отпусти! Что ж ты делаешь, гад?! Отпустиотпусти-отпусти…

… очки на полу, маленькие очки в роговой оправе… брызги крови на правой линзе… и на стене пятно крови, прямо на обоях, дешевых старых обоях в мелкий розовый цветочек… теперь безнадежно, безнадежно испорченных… отпусти…

…провалы в памяти… провалы…

…раздробленный светлый затылок… не было такого… рыжие волосы… проклятые рыжие волосы… невозможно, невозможно…

…эй, Гамара!

— Кое-кому и в самом деле лучше было пребывать в счастливом неведении, — заметил Жора, мгновенным и удивительно грациозным для своего сложения движением оказавшись возле Марины и ловко зажав ей рот, так что ее дальнейшие выкрики превратились в громкое бессмысленное мычание. — Да, — его голос дрогнул, — у меня была славная тихая жизнь. Жаль, если ее не существует.

— Может быть, все это на самом деле не так? — с робкой надеждой осведомился Петр.

— Возможно, — Жора отрицательно покачал головой. — Но неужели ты сам не чувствуешь?

— Да, — глухо сказал Олег. — Да. А знаете, Светке, Ольке и Боре в чем-то даже повезло. Они ничего этого не узнали. Не мучались, как мы сейчас.

— По-твоему, это везение? — саркастически произнес Виталий, поеживаясь, — он вдруг начал замерзать.

— Возможно. А кто знает, Виталя, — лицо Олега стало задумчивым, — чем черт не шутит — может быть, они на самом деле сейчас живы? Где-то там? Может, на самом деле они умерли только для нас? А там… они… только уже другие? Такие, как прежде? Там, где раньше были мы, до того как проснулись в этом проклятом автобусе…

— Большой шаг в толковании загробной жизни, — Жора фыркнул, потом посмотрел на Марину, уже начавшую задыхаться. — Отпущу, если больше не издашь ни звука. У меня из-за тебя жутко разболелось то, что сейчас является моей головой.

У Марины вырвался жалобный стонущий звук, выражавший согласие. Жора убрал руку, и Рощина откинулась на спинку кресла, судорожно хватая ртом воздух и яростно вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Это нечестно, — раздался скрипучий голос Кристины, размазывавшей по щекам слезы пополам с остатками туши. Жора вопросительно посмотрел на нее. — Нечестно! Олька умерла… так легко! Вы сами это сказали! Что, скорее всего, она ничего и не почувствовала! Не поняла, что умирает… Она не заслужила такой легкой смерти! Она ведь кислотой… и вообще, была извращенка! А Светке наверняка было больно! И Боре!

— Нас убивают не по тяжести наших грехов, дурочка! — Жора завел руки за голову, рассеянно поправляя свой роскошный хвост. — Нас убивают, как удастся. Она спала, никто на нее не смотрел… и не должен был посмотреть.

— А может, она нравилась убийце, потому он и был с ней так…

— Милосерден?! — загремел Вершинин. — Опять начинается?! Я…

— А про тебя никто не говорил, — заметил Петр. — Кстати, если нас убивают по парам, то следующая очередь — твоя.

— А ты это осуществишь, да?! — резко развернулся к нему Виталий. Петр побледнел.

— Почему я? Опять я? Раз тут бабу не склеил, так уже на подозрении?! Сливка то, Сливка се! Да чтоб вас вывернуло ху…

— Захлопни едальник! — раздраженно буркнул Виталий. — Мне твои эротико-зоологические изыски уже знаешь где?!..

— Тихо, народ, сбавьте, — устало сказал Жора, усаживаясь на диван рядом с Кристиной, отчего та сразу же стала казаться очень маленькой. — Мне только что пришла в голову одна мысль, и она меня, если честно, здорово напугала.

— Что еще? — спросил Виталий голосом человека, весь день безуспешно простоявшего в очереди в паспортный стол. Жора посмотрел на него, и Виталий осекся — еще ни разу он не видел у гиганта такого обреченно-затравленного взгляда.

— Наши вещи, ребята, — Жора сжал кулак и тускло посмотрел на него. — Наши вещи. Но паук был живым. А что если…

— Нет, — в ужасе прошептала Алина и попятилась к стене. Виталий застыл, тупо глядя перед собой. Марина выпрямилась в своем кресле, превратившись в туго натянутую тетиву, готовую спустить острейший приступ истерики.

— Что?!

— Я подхожу больше других, — глухо произнес Жора. — Ты ведь правильно сказала, Аля, чего там мне скромничать?! Грандиозно сложенный мужчина, атлет с лицом популярного актера и борца. Очень здорово быть таким большим и сильным, да еще похожим на такого грозного и, кстати, весьма привлекательного актера… И, возможно, для какой-нибудь женщины очень здорово, когда такой мужчина есть рядом с ней.

— Нет, Жора, — прошептала Алина. — Нет.

— Если здесь можно представить умение, если здесь можно представить достаток, если здесь можно представить вещь или чудо-насекомое, то почему здесь нельзя представить человека?

— Жорка, ты с ума сошел! — хрипло произнес Олег. Жора мрачно посмотрел на него.

— Отчего же. Что, если я чья-то мечта? Или наоборот, чей-то страх? Грубо говоря, чья-то галлюцинация?! А?! Ведь все возможно! Может, бедная Олька хотела для себя такого.

— Тогда бы ты умер. Забыл? После смерти…

— А если она здорово разбиралась в анатомии?! А если с людьми здесь подругому?! — Жора ударил кулаком по дивану, и Кристина, дернувшись в сторону, соскользнула с него и, болезненно ойкнув, плюхнулась на пол. Этого никто не заметил. — Я осознаю себя! Я существую! А как далеко простираются их возможности?! Если они создали с нашей помощью тут все, то что им стоит создать и человека, осознающего себя личностью. Именно такой, как кому-то хотелось!

— Ну, это ты уж слишком завернул! — воскликнул Олег, но в его голосе была отчетливая неуверенность. Жора ткнул в него пальцем.

— Ага! Ты понял?! Ты почувствовал?!

— Жорка, я понимаю только одно — для чьей-то галлюцинации ты слишком громоздок, и если вломишь…

— Дурак! Здесь все реальное! Все представления, желания становятся реальными! — Жора вцепился себе в волосы, мотая головой. — Ты представил себе груду ножей — и они здесь реальны! Ваза твоя здесь реальна, и если дать ею тебе же по башке, то она проломит тебе череп, и ты реально умрешь!

— Реально для вас, — уточнил Кривцов, нисколько не обидевшись. — А для себя я, возможно, очень болезненно проснусь — кто знает?!

— Господи, у меня сейчас мозги закипят от ваших разговоров! — с отчаяньем сказал Петр, вылавливая из пачки «беломорину».

— Так сходи, сунь бошку в бассейн и охолонись! — сердито посоветовал Олег, сбитый с темы. — Не мешай мне, черт подери! Я пытаюсь думать! Для меня это редкий и мучительный процесс!

Кристина, не сдержавшись, хихикнула, несмотря на охвативший ее какой-то отрешенный ужас. Она все думала о пустом кресле. Неужели она на самом деле не существует?! Неужели она — чей-то миф, желание, просто ожившая мысль? Разве может быть такое?

— Прекратите грызню! Никто никому проламывать вазами черепа не будет! — авторитетно заявил Виталий, тут же заработав ехидный кривцовский взгляд.

— О, в дискуссию вступил предводитель! Это обещание, Виталя, или приказ?! Ты еще рыкни пожегловски: «Я сказал!»

— Жор, а чего ты так запаниковал? — Виталий не обратил на Олега никакого внимания. — Почему решил, что именно ты — Ольгина мечта? Может, как раз наоборот?

— Ну… не знаю, — голос Жоры дрогнул. — Ну… вообще-то она мне сразу понравилась. В моем вкусе. Снаружи, во всяком случае.

— Ну, так вот. Кстати, ты-то уж в анатомии хорошо разбираешься?

— В принципе да, — Жора резко поднял голову и сверкнул глазами, раздувая широкие ноздри. — Но я не собираюсь ее вскрывать, чтобы понять…

— Слушай, ну ты из крайности в крайность! — Виталий раздраженно махнул рукой. — Ты кто — практикующий патологоанатом?! При чем тут вскрытие?! В конце концов, это все только теории, Жорка! Теории!

— Все эти теории слишком начинают смахивать на аксиомы!

— Если уж так рассуждать, то можно подумать на любого из нас! — мрачно сказал Олег. — Конечно, на чью-то мечту я никак не претендую, а вот насчет страха или нехорошего воспоминания… Эй, может признаетесь, чей я?! Гады, уж если представили меня — так не могли представить без похмелья?! В автобусе часа три голова раскалывалась нафиг!

— А что же касается красивой мечты… — Петр украдкой взглянул на Марину, и следом за его взглядами повернулись все остальные головы, и Марина, почуяв неладное, охрипшим голосом спросила:

— А что это вы на меня так смотрите?

— Да так… — Олег прижал указательный палец к переносице и сдвинул брови. — Если по внешности, так ты тут можешь быть мечтой любого из нас. Мужика, в смысле. Но начинка у тебя сучья!

— Я ничья не мечта! — Марина вжалась в спинку кресла. — Вы совсем уже?!

— Только ведь фиг поймешь — настоящая она или нет, — задумчиво продолжил рассуждать Олег, словно не слыша ее. — Здесь все настоящее. Но здесь слишком много нереального.

— Но я — не галлюцинация! — завизжала Рощина, напуганная и взбешенная тем, что о ней рассуждают, как о пустом месте. — Я не сон! Я помню себя, я живая, я настоящая!

— Да никто не говорит, что ты — галлюцинация, — попыталась успокоить ее Алина, и Марина тут же обрушилась на нее.

— А ты-то сама?! Слишком уж много ты знаешь! Говоришь, будто выучила! Может, это ты не настоящая?! Может, это ты чье-то желание? Ты ведь тоже красивая!

— Это ж надо, как ее припекло! — пробормотал Петр. — Признать, что еще какая-то баба кроме нее красивая…

— Заткнись, урод! А что?! Я даже могу тебе подсказать, чье ты желание! — Марина, сощурившись, посмотрела на Воробьева. — Может, ты сам ей скажешь, а?! Трахаешь одну бабу, а называешь ее именем другой!.. Только, чего ж ты к своей мечте подойти побоялся?

— Что ты несешь?! — сквозь зубы процедил Виталий. Олег, решивший, что именно ему предназначено разряжать накаляющиеся ситуации, подхватил один из легких стульчиков и запустил его в стену. Все заинтересованно повернулись.

— Ребята! — почти умоляюще сказал он, качая в воздухе ладонями, точно протирал невидимое стекло. — Ребята, давайте без интима! Давайте о деле! Ну что у нас все грызня получается?!.. В одной же жо… в одной же лодке сидим… практически. Отложим галлюцинации в сторону. Кстати, Борис и Светка… как теперь понять, кто из них был чьей мечтой? Они друг в друга с самого начала вцепились!

— Нам все равно в этом не разобраться… — устало произнесла Алина, опускаясь в кресло и избегая смотреть на Виталия. — Нам главное бредбредбред… я существую, я настоящая, я существую, я ничья ни мечта… и у меня нет такой мечты… я не желала себе никого из них, особенно его… никогда… это уже здесь… здесь… к тому же у меня есть… то ли Леша, то ли Костя… безликая тень без имени, с каждым часом все глубже оступающая в серый глухой сумрак… чтобы нас не грохнули, какими бы мы ни были.

— Так зачем рассказала?! — Марина, казалось, сейчас набросится на поникшую в кресле фигуру. — Зачем ты нам все это вывалила?! Ради чего?! Мало того, что умираем один за одним, так еще и… — обхватив себя руками, она отвернулась, оглядываясь и испытывая острую необходимость в зеркале.

— Все правильно! — Олег подхватил со столика бутылку воды и опрокинул остатки в распахнутый рот. — Правильно рассказала! Это вот Жора рассказал неправильно. Одно дело сознавать, что ты не такой, какой есть на самом деле, и совсем другое — что тебя, может быть, и не существует вовсе… Кристинка, да хорош тебе уже нюни распускать…

— Нет, это вы мой сон! — истерично выкрикнула Кристина, поднимаясь с пола и жалобно морща лицо, покрытое разводами туши, словно боевой раскраской. — Вы мне снитесь! Я знаю, когда я родилась! Я даже помню цвет коляски, в которой меня возили! Я помню запахи, у меня есть шрамы, я не могла бы вам присниться со шрамами. У меня татуировки есть… Я не обязана отчитываться перед своими снами!

Жора, не вставая, поймал ее за руку и дернул к себе на диван, успокаивающе что-то бормоча. Логвинова уткнулась ему в плечо и снова дала волю слезам.

— Все это кончится тем, что мы все свихнемся! — подытожил Петр, окутанный густыми клубами папиросного дыма. Олег неопределенно пожал плечами.

— Возможно, на это и рассчитано. А ты, Аля, что думаешь?

Алина не ответила, внезапно почувствовав нарастающую тревогу, но что служит причиной, пока не поняла.

Что-то было не так. Что-то изменилось в комнате.

Она уже очень давно не слышала чьего-то голоса. И не видела…

И почти сразу Виталий громко произнес:

— Эй! А где бизнесмен?!

Все тотчас обернулись на позабытую дверь.

Дверь была приоткрыта.

* * *

Он работал сосредоточенно и упорно, чувствуя, как с каждой секундой на него опускаются покой и радость. Даже желание смеяться. Дождь издевательски стучал за окном, но он перестал его замечать, громко сопя и от усердия высунув язык. Теперь-то он посмеется! Никто не смеет подшучивать над Евсигнеевым — это еще хуже, чем коверкать его фамилию!

Чвак! Чвак!

Он-то знает, что с ним все в порядке. Он сильный! Пусть их, кудахчут! Только он способен по-настоящему делать дело! Только он способен по-настоящему проверять все эти теории!

Чвак!

И только он выиграет! Главное — упорство. Он всегда выкладывался без остатка, как и сейчас. Все правильно, правильно… тем более, он убивает двух зайцев одновременно! Жаль только, что так мало этих секундочек, сейчас примчатся… Ничего. У него для них кое-что припасено. А главное, что он знает, что хотят те, другие. Он им поможет. Он сделает то, чего не могли сделать они, и тогда, возможно, его выпустят…

Чвак!

Он облизнул губы. Противно, солено… Ничего. Вначале мутило, но это быстро прошло. Как на базаре. Совсем просто. Надо только побольше усилий. Вам сколько — килограммчик? Полтора? Ха-ха! Все теории надо подтверждать практикой! Иначе у них столько же ценности, сколько у использованной туалетной бумаги!.. А то — ишь ты, кулаками машут, да еще и рожей тычут, чего ему делать! Мы еще посмотрим, кто тут кого отжарит! Трое уже дохлые… хе-хе! Мама с папой каждое лето отправляют меня на каникулы к бабушке с дедушкой… видеть уже не могу эти кладбища… Ха-ха! Леха Евсигнеев не дурак, Леха Евсигнеев все просек, Леха Евсигнеев в гавно нырять не будет. Леха Евсигнеев никогда не умрет! А дождь кончится — и совсем будет хорошо… А вы говорите, перхоть и критические дни!.. блядь… «Сникерса» покушал — кариес замучал!..

Чвак!

Странно, что так жарко… Ну, ничего, работа все-таки… Надо будет потом пивка глотнуть, благо что оно рядом. И рыбка солененькая, опять же… Вам килограммчик? Ха-ха!.. Видели б мамашины адвентисты… Не то, что из квартиры, на его кровные купленные, — из страны бы скачками мотали! Он вам не сявка, он — директор солидной фирмы, не гнущающийся черной работы… Вот так, вот так… в чем-то это даже интересно, такого еще видать не доводилось… Ха-ха!..

А впрочем, вкус — ничего особенного.

* * *

— В оружейке уже наверняка копошится, сука!

— Или в своей комнате…

— Да может он просто в туалет пошел!.. Что вы…

— Кто бы другой пошел, так я б не… А если этому психу просраться вздумалось, так вначале…

— Гурьбой не идите!

— Осторожней!

— А может, он уже новую ловушку поставил?..

— А вдруг?! Господи!..

— Да не ори, звезда! Без тебя тошно!

— Как же проглядели?!..

— Теоретизируйте побольше — не только это проглядите…

— Да не галдите вы!.. Пустите меня вперед!

— А меня назад!..

— Вашу мать!..

Виталий и Жора первыми ввалились в гостиную, в которой после их ухода ничего не изменилось — все тот же бардак, разобранная техника, грязный ковер, раздавленный паук и кресло, надежно запирающее дверь в залу. Виталий заглянул во все места, где только мог уместиться Евсигнеев, потом кинулся через гостиную к двери в библиотеку, в то время как Жора рванулся к креслу — проверить. Олег, даже не забежавший на второй этаж, уже мчался по лестнице на третий, крикнув на ходу:

— Бабы, на месте стоять! Если что — орите!

— Куда один?! — возопила Алина, кидаясь следом — не столько из соображений безопасности Кривцова, сколько по уже устоявшемуся принципу «кто в одиночку, тот либо жертва, либо маньяк». Петр несся вдоль коридора, проверяя забаррикадированные двери. Марина и Кристина беспомощно затоптались на месте, пытаясь сообразить, что им делать, потом Марина развернулась и побежала по коридору вслед за Петром.

Когда Виталий и Жора выскочили в коридор, там уже никого не было. Они зло переглянулись, потом рванули по коридору обратно.

— Зря ты им сказал гурьбой не ходить! — тяжело прогудел Жора на ходу. — Они это поняли буквально.

Виталий в ответ выругался. Пробегая мимо обновленной двери ванной, он затормозил и толкнул ее. Дверь оказалась закрытой, и из-за нее сразу раздался жалобный голос Кристины.

— Занято!

— Быстро выходи! — Виталий сильно стукнул в дверь, но Жора тряхнул его за плечо и покачал головой.

— Здесь ничего нет.

— Меня тошнит, — с надрывом произнесла Логвинова за дверью, после чего послышались характерные звуки. Жора поморщился, и тут же развернулся в сторону лестницы — по ступенькам уже снова грохотали чьи-то ноги. Это бежал Олег — остальные поспешали следом, но ощутимо отставали и топали где-то на самом верху.

— Пусто! — отрывисто бросил он, прыгая через ступеньки. Виталий быстро глянул на Жору сощуренными глазами, потом бросился вниз по лестнице.

— Нужно проверить входную дверь, — Олег споткнулся и чуть не скатился со ступенек, но Виталий успел поймать его за шиворот. Сам он при этом не остановился, отчего Кривцов совершил гигантский прыжок, перемахнув сразу через пять ступенек. Приземлившись у подножия лестницы, он бросился к забаррикадированной двери, но тут же повернулся и отрицательно покачал головой. Виталий на ходу развернулся, чуть не сбив Жору, и Алина, сбежавшая по лестнице следом, заложила крутой вираж, чтобы не врезаться в обоих. Следом суетливоизящно цокала каблучками Марина.

— Бассейн или кухня… — прошептала Алина. Жора неуверенно оглядел оба коридора.

— Он скорее жрет, чем купается.

Виталий, уже развернувшийся в сторону кухни, вдруг окаменел.

— Мы кретины!

— Не понял!

— Оружейная!.. А кухонные ножи кто-нибудь убирал?!

Олег, собравшийся кинуться на кухню в первых рядах, задумчиво остановился, произнеся очень нехорошее слово. Евсигнеев, и так еле-еле удерживавшийся на грани, а теперь, после услышанного, вероятно, окончательно свихнувшийся, да еще вооруженный приличным кухонным ножом, не укладывался в рамки тихого задержания и наказания за выход из комнаты без спроса.

— Останьтесь тут! — коротко приказал Виталий Алине и Марине, потом махнул тяжело сбежавшему по ступенькам задыхающемуся Петру, который глотнул воздуха, закашлялся, потом покорно пошел следом, утирая ладонью вспотевшее покрасневшее лицо.

Дверь на кухню была приглашающе открыта. Виталий, Олег и Жора переглянулись, потом Вершинин решительно шагнул первым.

На первый взгляд кухня казалась пустой. Кругом громоздилась грязная посуда, так и не вымытая с первой и последней вечеринки. На столе валялись колбасные шкурки и хлебные крошки. Виталий и Олег вошли следом и огляделись, потом Олег толкнул Виталия локтем и молча кивнул головой на подставку для ножей возле плиты. Отверстие для большого разделочного ножа пустовало. Дверь в столовую была приоткрыта, и в полумраке виднелись мрачные деревянные лица идолов. Алина, проигнорировавшая приказ, тоже вошла на кухню и теперь, вытянув шею, пыталась осмотреться из-за заслонявших обзор мужских спин.

Потом они услышали звуки. Глухие звуки, тяжелые удары, сухой треск, громкое сопение, словно кто-то взбирался на высокую гору с тяжеленным грузом на спине. Звуки неслись из-за сияющей двери морозильной камеры, которая была приоткрыта на ладонь.

Олег сглотнул, потом вопросительно посмотрел на Виталия. Тот покачал головой, потом глазами показал на стойку для ножей, к которой Кривцов стоял ближе остальных. Олег кивнул и шагнул было назад, но тут раздававшиеся в морозильнике удары вдруг прекратились, и дверь тихо поплыла в сторону, и увидев того, кто появился в ярко освещенном проеме, Алина, не сдержавшись, ахнула.

Разделочный нож в левой руке Алексея был по самую рукоять измазан слизью и кровью — темной, почти черной, мускулистое волосатое запястье и украшавшие его золотые часы тоже. Пиджак испещрял влажный узор. На лице — разводы и брызги, только вокруг глаз белая чистая кожа, словно у опереточного негра. На кончике носа висела темная густая капля. Обычно аккуратно зачесанные назад волосы были взъерошены, слипшиеся от геля пряди нелепо торчали в разные стороны. Глаза смотрели пугающе спокойно, и лицо тоже было устало-спокойным и удовлетворенным, как у человека, только что покончившего с тяжелой и ответственной работой.

А на полу морозильника за его спиной…

Алина зажала рот ладонью, борясь с тошнотой, и взгляд Алексея остановился на ней, зафиксировав какую-то точку на ее лице. Теперь он слегка улыбался. Капля сорвалась с кончика его носа и упала на паркет, оставив красное пятнышко. Петр, разглядев, что творится в морозильной камере, где совсем недавно на полу возле стены аккуратно лежали три длинных свертка, охнул, дернул рукой и сбросил со стола несколько тарелок и стоявший на них стакан, и они раскололись с жалобным звоном. Уцелел только стакан, который несколько раз крутанулся вокруг своей оси и замер.

С губ Евсигнеева сорвался смешок. Короткий, сухой, колючий.

— Хе-хе!

Взгляд Алины метнулся на его руку, сжимавшую нож между средним и указательным пальцами. И тут же снова перепрыгнул на лицо.

— Очень тяжело их резать, когда они мерзлые, — доверительно сообщил Алексей, кивая в такт собственным словам. — Ольку проще. Свежак еще. Удобно.

Он деловито посмотрел на нож.

— Настоящие. Я проверил — настоящие. Если их придумали, то очень хорошо. Хе-хе! Зато теперь я уверен. И никто из них теперь точно не встанет. Не получится со мной «Десять негритят»… судьи не будет… Мало ли что… Надо было делать это сразу. Ладно, — на лицо Алексея наползла скука. — С этим все. А теперь я получу пропуск. Сделаю то, что у них не вышло. Я ведь не лох! — он заговорщически подмигнул остальным. — Здесь находят вещи… Я нашел все нужные мне вещи!

— Брось нож! — негромко сказал Виталий. Алексей кивнул с неожиданной покладистостью.

— Нож? Конечно. Он мне больше не нужен.

Его пальцы разжались, выпуская рукоять, и одновременно с этим правая рука стремительно метнулась под пиджак, и в тот момент, когда стальное лезвие ударилось о паркет, рука Алексея уже вытягивалась вперед, надежно фиксируя зрачок пистолетного дула на переносице оцепеневшей от ужаса Алины.

Виталий начал двигаться еще когда пальцы Евсигнеева исчезли за полой пиджака. Понять время было. Выбирать времени не было. Бизнесмен стоял очень далеко. Слишком далеко.

Палец Алексея нажал на спусковой крючок, и в тот же момент взметнувшаяся рука Виталия жестко ударила Алину поперек груди, опрокидывая ее на пол. Она свалилась, суматошно взмахнув в воздухе ногами и уронив табуретку. Так падают в кино, и еще лучше это смотрится при замедленной съемке. Она видела это много раз. В кино это было смешно. Сейчас совсем нет. Пол больно ударил по спине и затылку, кухня кувыркнулась, и перед глазами возник потолок и лампа в нарядном кружевном абажуре.

Только потом она услышала выстрел. Он был совсем негромким. Думалось, что пистолеты бабахают… а они просто хлопают. Как новогодние хлопушки. Кто-то громко вскрикнул от боли, и Алина суетливо завозилась, словно опрокинутый на спину жук.

Виталий, которого попавшая в левое плечо пуля уронила на колени, уже, оскалившись, поднимался, когда Алексей выстрелил снова, на этот раз целясь в него. Но Воробьев увернулся, кувыркнувшись вперед и в сторону и тем самым значительно сократив расстояние до обезумевшего бизнесмена. Краем глаза он увидел, как качнулся вперед Жора, как Олег, успевший-таки выхватить нож из подставки, ужом скользнул вперед где-то с другой стороны стола, и хотел было крикнуть им, чтоб не валяли дурака и не лезли… лучше бы последовали примеру Петра, который давным-давно прилип к полу, закрыв голову руками. Но губы не слушались.

На лице Алексея появились недоумение и паника. Он быстро выстрелил еще несколько раз подряд, дернув рукой, и пуля вдребезги разнесла стеклянную дверцу шкафчика. Третий выстрел расколол плитку перед лицом Олега, и тот, дернувшись в сторону, сунулся лицом в пол. Виталий, который уже был совсем рядом, ногой зацепил табуретку и с силой толкнул в сторону Алексея, но тот успел выстрелить еще один раз, уже не целясь, а просто беспорядочно тыча дулом в пространство, но из этой беспорядочности ему вдруг улыбнулась неведомо как забредшая сюда удача стрелка. Пуля попала Вершинину чуть выше правой брови, и он, сильно вздрогнув и успев изумленно распахнуть глаза, с грохотом косо повалился на стол, а с него сполз на пол, где и распростерся среди груды осколков лицом вниз. Алина, перевернувшись, поползла к нему, цепляясь за гладкие плитки скрюченными пальцами и хрипло дыша. Волосы свалились ей на глаза, и она могла видеть только узор плиток, рывками уходящий назад.

Алексей углядел летящий табурет и качнулся в сторону, но недостаточно проворно, и тот ударил его в бок. Евсигнеев охнул, чуть согнувшись, и тотчас откуда-то с другой стороны вдруг выпрыгнул Виталий. Алексей еле-еле успел заметить его появление, а следующего движения и вовсе не увидел — его рука, только что надежно сжимавшая пистолет вдруг дернулась вверх сама по себе, раздался противный хруст, кисть словно ожгло огнем, и пистолет выскользнул из пальцев, которые мгновенно утратили способность держать что-либо. Виталий безжалостно заломил пойманную руку Алексею за спину, отчего он сразу же присел, продолжая громко орать от боли в сломанном запястье. Теперь хрустнуло уже где-то в локте, боль стала невыносимой, нагоняя на глаза алый туман. Мельком сквозь этот туман он успел увидеть Воробьева, оскаленного, залитого кровью, и где-то в глубине сознания вильнула хвостиком злорадная мысль… попал, сука, попал!.. потом ему нанесли сокрушительный удар в солнечное сплетение, отчего в легких мгновенно кончился воздух, и с силой швырнули вперед. Последнее, что успел увидеть Алексей, — стремительно летящую на него белую стену.

Раскинув руки, точно распяленный, Евсигнеев медленно ополз по стене, оставляя на светло-коричневом широкую красную полосу, и повалился на пол, прижавшись разбитым лицом к плинтусу. Виталий, тяжело дыша, шагнул назад, зажимая ладонью аккуратную дырочку в плече, из которой толчками выплескивалась кровь, потом рухнул на колени и, уперевшись здоровой рукой в пол, с трудом повернулся. Разгромленная кухня колыхалась у него перед глазами, глаза выхватывали какие-то отдельные кадры. Марина, шатаясь, как пьяная, бездумно бредущая куда-то мимо стола. Медленно поднимающийся Олег, как-то сонно вытирающий кровь с иссеченного осколками лица и сжимающий в руке уже ненужный нож. Алина с дергающимися губами, пытающаяся перевернуть на спину неподвижного Жору, из-под лица которого по полу тихо расползалась темно-красное. Тускло поблескивающий пистолет на полу. Грязный нож неподалеку. Евсигнеев возле стены, словно груда окровавленных тряпок. Собственная измазанная в крови рука, оставляющая на плитах четкие отпечатки ладони.

Виталий закашлялся. Сейчас боли не чувствовалось, плечо словно онемело, посылая в нервную систему лишь тупые толчки, будто напоминая о себе, но кровь не останавливалась, и ощущение от теплой струйки, стекающей по груди и животу, было очень неприятным. Протянув руку, он подтянул к себе пистолет — девятизарядный «вальтер» «ППК» и криво, зло улыбнулся. Вот вам и еще одна вещь Алексея Евсигнеева, заслуженного бизнесмена.

Ты свалял дурака, Воробьев! Такого дурака!

Виталий сжал пистолет в руке, поставил его на предохранитель и встал, пошатываясь. Жора уже лежал на спине, но его голову заслонял Олег, который сидел рядом на корточках, обхватив колени одной рукой, а другой вцепившись себе в волосы, и раскачивался взад-вперед, что-то бормоча себе под нос странным подвывающим голосом. Алина медленно поднималась, глядя на Виталия расширенными от ужаса глазами. Сейчас ее лицо казалось маленьким и серым.

— Жорка? — хрипло спросил Виталий, делая шаг вперед. Алина закусила губу, потом покачала головой и прижала дрожащую ладонь ко рту, и от этого ответа у него внутри все оборвалось. Марина, заметившая это, издала слабый возглас, больше похожий на вздох. Виталий снова двинулся вперед. Алина попыталась было остановить его, осторожно взяв за руку, но он вяло отстранил ее, обошел Олега и остановился, тупо глядя на застывшее мертвое лицо гиганта, на котором остывало предельное изумление, словно сию секунду Жора увидел самую потрясающую вещь в своей жизни. Над вздернутой бровью темнело отверстие от пули.

Пол вдруг неодолимо потянул к себе, словно гравитация на кухне неожиданно возросла во много раз. Виталий повалился на колени и ударил кулаками по блестящим плитам — снова и снова, и снова, словно пол был живым торжествующим врагом. Возможно, он что-то выкрикивал, но эти секунды вылетели из его памяти напрочь, и много позже он так и не смог их вспомнить. Его остановили ладони — мягкие прохладные ладони, обхватившие за шею. Он приподнялся, мало чего соображая, и только через какое-то время осознал, что сидит на полу, обняв дрожащую Алину и прижав пистолет к ее обтянутой майкой спине, и ругается срывающимся от бессильной ярости голосом.

Марина тем временем добрела до приоткрытой двери морозильной камеры и заглянула внутрь. От увиденного ее глаза расширились, она хватанула ртом воздух, пропитанный запахом мерзлой крови, и резко развернулась, цепляясь за косяк. Ладонь соскользнула, и Рощина упала на колени и на руки, всхрипнула, к горлу подкатил тугой обжигающий ком, и секунду спустя она забилась на полу в буквально переламывающих тело пополам жесточайших рвотных спазмах.

— Пожалуйста, прекрати дергаться! — крикнула Алина Виталию почти в самое ухо. — У тебя так только сильнее кровь идет! Надо остановить или ты умрешь!

— Эка невидаль! — сказал Виталий с хриплым смешком, отпуская ее и пытаясь встать, но Алина с неожиданной жесткостью прижала ладонь к его здоровому плечу и зло бросила:

— Говорю, не двигайся! Олег! Олег!

Но Кривцов не слышал ее, судя по всему, пребывая в полнейшей прострации. Тогда Алина вскочила, ощупала свой широкий пояс, отрицательно мотнула головой, огляделась, потом решительно подбежала к скорчившемуся у стены Алексею. Наклонилась, резким рывком перевернула его, расстегнула золотистую пряжку узкого кожаного ремня и дернула ее с такой силой, что тело бизнесмена даже слегка приподнялось над полом. Ремень покорно выскользнул из шлевок и остался у нее в руке. Алина пристально взглянула на лицо Алексея, превратившееся в уродливую окровавленную маску, на сломанный зуб, косо выпиравший из-под верхней губы, потом прижала пальцы к его шее слева, и к собственному изумлению, почувствовала под кожей далекое биение. Она была уверена, что Виталий убил его.

— Да этот козел жив! — сказала она, бегом возвращаясь обратно и по пути переступила через дергающуюся Марину, словно через бревно.

— Я знаю, — безразлично ответил Виталий.

На Олега же ее слова подействовали, словно мощный электрический разряд. Он взвился, точно распрямившаяся пружина, в процессе прыжка подхватив с пола брошенный нож.

— Что?! Да я сейчас распотрошу эту гниду!

— Нет, не стоит.

Словно предчувствуя, что его слова не возымеют никакого эффекта, Виталий вытянул ногу и ловко подсек Кривцова под колено, отчего Олег с размаху сел на пол.

— Да ты что?! — возопил он, и попытался снова вскочить, но Виталий уже вцепился в него здоровой рукой, и Олег перестал дергаться, опасаясь, что сделает ему хуже. Алина присела рядом, теребя ремень в пальцах. — Пусти! Этот мудак Жорку завалил! Я его удавлю! Я его…

— Да, все правильно, — хрипло произнес Виталий, не разжимая пальцев. — Мы убьем его. Но вначале он должен все рассказать.

— Вряд ли он будет способен говорить, — пробормотала Алина, тут же снова убежала и вернулась с кухонным полотенцем.

— Я его заставлю. Уж поверь мне, — Виталий не сводил глаз с Жориного лица. — Но сейчас послушай меня, Олег. Послушай.

— Ладно, — с явной неохотой сказал Олег. — Но потом я лично… Давай сюда, — он отнял ремень и полотенце у Алины, — я знаю, как надо. Принеси водки — уж ее-то тут навалом!

Марина с трудом поднялась на ноги, вытирая ладонью испачканный рот. С подбородка свисала, раскачиваясь, длинная розовая нить слюны. Ее все еще мутило, горло жгло огнем. Золотистые волосы, слипшиеся от рвотных масс, висели жуткими бесцветными сосульками, весь костюм был напрочь измазан, в нос бил отвратительный запах. Она взглянула на свои некогда роскошные волосы, издала возглас ужаса и отвращения и опрометью вылетела из кухни.

— У, как поскакала! — зло заметил Олег, ловко перетягивая Виталию плечо. — Подумаешь, блеванула на себя! Жорку убили, а ей лишь бы чистой быть!

— А где Кристинка? — без особого интереса спросила Алина, оглядывая пустую кухню. — Неужели она ничего не слышала?

— Последний раз, когда я ее ви… слышал, она была в ванной на втором этаже, — сказал Виталий и зашипел от боли, вызванной усилиями Олега.

— Теперь все это уже неважно, — сказал Олег. — Вот он, шизанувшийся ублюдок!.. Готово. Прошла навылет — и это радует. Но лучше поискать нормальные бинты, сделать хорошую повязку и вкатить тебе парочку нужных уколов, иначе ты все же рискуешь подцепить заражение. Но где их взять? Надо порыться в барахле этого козла — уж бинты у него точно были.

— Ты спец, — Виталий посмотрел на свое перевязанное плечо. Олег мрачно кивнул.

— Водитель должен все уметь. Да, Петя?

Позабытый Петр, все это время сидевший, прижавшись к шкафу возле раковины и остекленевшими глазами глядя в сторону открытой морозильной камеры, отрешенно посмотрел на него.

— Он их… он их…

— Им уже все равно было! — зло отрезал Олег. — А Жорке нет! Надо было не выпускать этого… из комнаты. Надо было удавить его еще тогда! Еще в автобусе надо было!..

Но Виталий, не слушая его и глядя туда, где валялся Алексей, мрачно качал головой каким-то своим мыслям.

* * *

Кашляя, всхлипывая, она мчалась по коридору, не разбирая дороги. Скорее в ванную, скорее под душ — смыть с себя эту гадость, эту вонь, смыть ее со своих прекрасных волос. Господи, и ведь все видели — все видели! Какая мерзость! Где ее ванная — прекрасная ванная, наполненная волнами и морским светом, с теплыми ароматами и зеркалами, из которых никто, никто не посмотрит на нее теми жуткими глазами, которые никак не могут принадлежать ей. И она не галлюцинация! Суханова дура — просто дура, сумасшедшая официантка, ей место в дурдоме!

Марина толкнула дверь в ванную, одновременно щелкнув выключателем, вбежала внутрь и захлопнула за собой дверь, надежно заперев замок. Как хорошо, что Жора успел починить дверь до того, как… Жестокие мысли, зато вполне практичные.

Убрав пальцы с пуговки замка, она сморщила нос — в ванной висел густой тяжелый запах ландышей и еще каких-то цветов — какой-то идиот, побывавший здесь совсем недавно, переусердствовал с освежителем воздуха. Ладно, черт с ним, может, оно и к лучшему — этот аромат всяко приятней, чем тот, который сейчас исходит от нее. Быстрее — горячая вода, шампунь, самое душистое мыло, дезодорант, духи. Быстрее! Господи, какая мерзость!

Марина, тяжело, со слезами дыша, начала быстро раздеваться, швыряя испачканную одежду прямо на пол, где уже валялось чье-то скомканное полотенце. Пуговки пиджака не желали подчиняться ее дрожащим пальцам, и тогда она с истеричной злостью рванула полы в разные стороны. Пуговицы весело зацокали по блестящим полупрозрачным плиткам. Вздрогнув от прикосновения мокрых липких прядей к голой спине, Марина развернулась и быстро взбежала по ступенькам к ванне, потом недовольно сморщила нос, увидев, что ванна заткнута пластмассовой пробкой и на полтора пальца наполнена водой грязно-желтого цвета. Какой-то кретин даже не удосужился спустить за собой воду! Свиньи!

Она включила душ, потом опустилась на колени на теплый сияющий кафель у края ванной и, схватившись одной рукой за выступ, потянулась вниз, чтобы выдернуть пробку, но ее рука вдруг соскользнула, колени поехали куда-то в сторону, словно кафель был натерт жиром. Взмахнув рукой, Марина косо рухнула в ванну.

Она закричала еще когда воды коснулись лишь кончики пальцев вытянутой руки. Боль была дикой, нестерпимой, словно пальцы погрузились в жидкий огонь, расплавленный металл, который мгновением позже с безжалостным гостеприимством принял в объятия и все ее тело.

Марина билась, пытаясь встать, но болевые судороги распоряжались с телом посвоему, вывернутые руки скользили по округлым стенкам. Жидкость почти сразу же попала в рот, а оттуда в горло, и там тоже вспыхнул всепожирающий огонь, и крик сразу же превратился в булькающий хрип, но она все еще пыталась кричать, хотя кричать было уже нечем, и сознание, расплавляясь, угасало с милосердной стремительностью. Кругом была боль, и сама она тоже стала болью — уже ничего не соображающий, бьющийся в муках комок плоти, по которому с шипением хлестали уже бесполезные теплые струйки воды.

Затягивающиеся туманной дымкой зеркала вокруг ванны тщетно ждали отражений своей хозяйки.

В душе внезапно что-то щелкнуло, и вода выключилась — вниз упало лишь несколько последних капель. Погас колыхающийся зеленовато-голубой свет, лившийся со стен и потолка, и ванная погрузилась в удушливую тьму, в которой слышался лишь легкий затухающий плеск воды.

* * *

Они одновременно вскинули головы, когда откуда-то сверху долетел приглушенный расстоянием жуткий душераздирающий крик — вибрирующий, захлебывающийся, словно кого-то заживо рвали на части. Петр уронил извлеченную из холодильника баночку, из которой двумя пальцами доставал маринованные чесночинки, и резко развернулся к двери.

— Господи, что это?!

Остальные ничего не спрашивали — только переглянулись и кинулись к выходу. Оборвавшийся крик больше не повторялся, и это говорило о самом плохом.

Только в дверях Олег нерешительно оглянулся на Алексея, но Виталий нетерпеливо пихнул его в спину.

— Живей! Он еще долго не очухается!

Петр гигантскими скачками рванулся за ними, дожевывая чеснок на ходу.

— Кристинка или Маринка… — задыхаясь, бормотал Олег, прыгая через ступеньки. — Твою мать! Как же так?!

— Ванная! — крикнула Алина на бегу, уверенно сворачивая на площадке второго этажа. — Она же пошла в ванную! Это ее место! Ее! Проглядели!.. Проглядели!..

Дверь ванной оказалась заперта. Олег с размаху толкнулся в нее, дверь дрогнула, но устояла.

— Блин, Жорка хорошо сработал! — рявкнул он. — Петька, давай!

Они вдвоем ударили в дверь с такой отчаянной силой, что на этот раз не выдержали не только петли, но и замок, и дверь с грохотом рухнула внутрь, зацепив изящную полочку, с которой посыпались бесчисленные баночки и флакончики. На них пахнуло жутким, удушающим, сырым кисло-горелым запахом, смешанным с тяжелым ароматом ландыша. Ванная была темной и казалась пустой. Виталий пощелкал выключателем, но свет не зажегся. Он безнадежно ругнулся, уже понимая, что это значит, и достал из кармана брюк зажигалку. Растолкал остальных, осторожно щелкнул зажигалкой и двинулся вперед, за ним и дрожащим огоньком в его руке потянулись Алина, Олег и Петр, зажимая носы и рты ладонями.

Марина, обнаженная, ничком лежала на дне круглой ванны, судорожно упершись руками со скрюченными пальцами в стенки. Вода доходила ей лишь до середины тела, так что спина и ягодицы выступали на поверхность. Кожу покрывали страшные глубокие язвы, от роскошных волос остались лишь жалкие лохмотья на затылке и макушке. Тело медленно дымилось с едва слышным шипением.

Петр испуганно икнул, дернулся в сторону, тут же поскользнулся и едва не рухнул прямо в ванну, но Олег успел схватить его за рубашку и дернуть назад. Все тотчас же спустились на ступеньку ниже. Виталий отвернулся, на мгновение оставив всех в темноте, схватил аккуратно стоявшую в уголке швабру и передал ее Олегу. Тот, закусив губу, ухватил швабру обеими руками, осторожно завел ручку швабры Марине под живот и с усилием перевернул тело, и Алина тотчас же в ужасе завизжала, увидев багрово-черный оскал черепа. Олег, ахнув, выпустил швабру, и та плюхнулась в ванну, подняв фонтанчик брызг, к счастью, никого не задевших.

— Господи, — шептала Алина, заикаясь, — господи… Это же кислота… Господи, Маринка…

— Чувствуете запах? — Виталий оглядел ванную, потом поставил горящую зажигалку на низкий шкаф для белья у стены. — Забрызгали освежителем…

Олег осторожно потянулся к тому месту на верхней ступеньке, на котором поскользнулся Петр, легко прикоснулся к нему пальцем, потом провел сильнее, поднес палец к носу и понюхал.

— Подсолнечное масло, — глухо сказал он. — И когда же успела наша Аннушка его разлить?

Виталий открыл дверцу шкафа, издал приглушенный возглас и вытащил большую пустую пластиковую бутыль с предупреждающей наклейкой: «Осторожно! Кислота серная концентрированная».

— Две бутыли?! — он яростно посмотрел на Олега. — Две?! А за них вы заглянуть не удосужились?! За двумя бутылями вполне могли стоять и еще, как видишь!

Олег сник.

— Кто же его знал?! — он покосился в сторону ванны, и его передернуло. — Господи, какая страшная смерть! Бедная Маринка! Стерва была, а все равно жалко.

Алина посмотрела на одну из пластмассовых полочек, где среди флаконов с шампунями издевательски стояла полупустая бутылочка подсолнечного масла. Ее даже не стали прятать. Она повернулась, снова осторожно поднялась на первую ступеньку и, встав на четвереньки, до упора повернула ручки обоих кранов, но из отверстий не вытекло ни капли воды.

— Ванная умерла, — глухо сказал Олег. Даже в прыгающем полумраке было видно, какое мертвенно-бледное у него лицо. — Впрочем, мне на это уже наплевать!

— Но если воды нет во всем доме… — начал было Петр, но Олег махнул на него рукой.

— Это ее ванная, забыл? Здесь воды и нет… теперь. Подождите, но когда он все это успел?! — он вопросительно взглянул на Виталия, который снова взял свою зажигалку. — За минутку все это не сделаешь, а ведь тела этот придурок распотрошил основательно! Совсем недавно ванная была в порядке, когда… когда Жорка чинил дверь. А потом мы ведь друг с друга глаз не спускали! Как же у него на все хватило времени?!

— Что-то я с трудом представляю, чтобы человек поставил продуманную ловушку, а потом в шизоистерике кинулся резать трупы и палить во все стороны! — хрипло сказала Алина, пятясь к выходу. Потом резко обернулась в пустой коридор. — И, честно, говоря, не похож он на человека, который способен продумывать такие вещи.

— Он сумасшедший, — заметил Петр, следуя ее примеру. — А психи — они…

— Нужно поскорее найти Кристину.

Виталий быстро взглянул на нее.

— Она была здесь, когда мы с Жоркой уходили с этажа! Я слышал ее голос, когда стучал в эту дверь. Она должна была уйти отсюда последней! И обязательно прибежала бы на кухню! Не услышать всех этих криков и выстрелов…

— Думаешь, это она? — спросил Петр. Виталий пожал одним плечом.

— Я уже ничего не думаю. Похоже, мы тут все сумасшедшие. Пошли, найдем ее.

— Если она еще жива, — оптимистично произнес Олег. Выходя из ванной, он оглянулся. — Придется оставить ее так — нам ее оттуда не вытащить. Но тогда от нее… скоро ничего не останется. Надеюсь, что Кристинка просто перетрусила. А бизнесмен?! Вдруг удерет?!

Виталий поморщился от просыпающейся в плече боли, потом посмотрел на пистолет в своей руке.

— Не успеет.

Алина, отвернулась от ванной, теперь ставшей личной могилой красавицы Марины, попавшейся в ловушку собственной красоты. А как бы она сама поступила в подобной ситуации?! На время ограничилась бы кухонным полотенцем или тоже рванулась бы сюда?! Заметила бы что-нибудь? Была ли бы ослеплена истерикой и отвращением?

Ответа на этот вопрос не было, а его следовало найти. Ситуация обязательно возникнет. То, что все закончилось, оказалось кратковременной иллюзией. Алексей был сумасшедшим, был убийцей, но он был человеком импульсивным, вспыльчивым и очень плохим актером. Терпение, продуманность и просчет ему не по плечу. К тому же, когда ее выбросили из окна, он был надежно заперт. Теперь она почти не сомневалась, что только Жора погиб от его руки. А это значило, что все продолжается.

Дева Севера все еще бродит по коридорам. Ждет.

Кого?

* * *

Кристина была в гостиной.

Она косо сидела в кресле, загораживавшем дверь в оружейную, вытянув ноги и откинув голову на спинку, похожая на небрежно брошенную большую куклу. Спутанные черно-красные пряди плотно закрывали ее лицо. Руки безвольно свисали с подлокотников, камни в кольцах тускло поблескивали.

Они осторожно подошли к ней и остановились в полуметре, глядя на закрытое волосами лицо.

— Она мертвая? — прошептал Петр, нервно хрустя суставами пальцев.

Олег осторожно склонился над Кристиной и отвел волосы с ее лица — бледного, с закрытыми глазами и неподвижными губами. На виске подсыхала тонкая струйка крови. Он прижал пальцы к ее шее и глубоко вздохнул, потом раздвинул черно-красные пряди над виском и с облегчением сказал:

— Живая. По голове стукнули — кожа слегка содрана. Ничего страшного. Дайте воды из какой-нибудь бутылки… только проверьте, чтоб действительно вода, а не… — он не договорил, но его и так поняли. Петр бегом добежал до столика, где стояла большая, наполовину полная бутыль с минеральной водой, схватил ее и бегом же вернулся обратно, бросив косой взгляд на диван с кровяными разводами на сиденье. Олег плеснул воды на ладони, а потом Логвиной в лицо, сопроводив эти действия крепкими бесцеремонными шлепками по щекам Кристины, и ее ресницы чуть дрогнули.

— Кристиночка! Очнись! Дядя Олег пришел!

Виталий, присев рядом с креслом, взял правую руку Кристины, осторожно понюхал ее пальцы, потом швырнул руку ей на колени.

— Освежителем несет, как не знаю что!

Олег хмыкнул, потом перевернул бутылку над головой Кристины, и через несколько секунд она взвилась в кресле, захлебываясь и бестолково отмахиваясь трясущимися руками.

— Нет! Не надо!

Виталий толкнул ее обратно в кресло, и Кристина обмякла, потянувшись правой рукой к голове.

— У-у-уй, как болит! Как я тут оказалась? Что вообще произошло?

— А ты не знаешь?!

Злая ирония в голосе Виталия заставила ее удивленно-обиженно распахнуть глаза.

— Откуда мне знать?! Я побежала за Маринкой к лестнице… а мне вдруг кто-то сзади как даст!.. И где он только прятался?!

— Он? — хмуро переспросил Олег. — Кто он?

В глазах Кристины появилось недоумение.

— Как кто? Алексей. Этот псих. Вы нашли его?

— Нашли, нашли.

— Ой, слава богу! — Кристина нежно ощупала пострадавшую голову, потом испуганно уставилась на свои окровавленные пальцы. — Господи! Этот козел мне голову пробил!

— Не боись, не пробил, — Олег пристально смотрел на нее, и от его взгляда Кристине стало очень не по себе. — Но это не поздно исправить.

— Что? — испуганно пискнула она, потом посмотрела на Петра и Алину, стоявших чуть поодаль. — Вы заперли этого психа? А где остальные? Где Маринка?

— Маринка? — Виталий вдруг резко придвинулся к ее лицу почти вплотную, и Алина, наблюдавшая за ним, с тревогой заметила, что на полотенце, стягивающем его плечо, проступило красное пятно. — А ты разве не знаешь, где Маринка?!

— Ннет.

— Маринка в ванне. Ее немножко искупали в кислоте и она от этого немножко умерла.

— Маринка, грубо говоря, превратилась в желе! — перехватил эстафету Олег и ткнул указательным пальцем чуть ли не Кристине в глаз. — Не подскажешь, как это вышло?

— Что? — на лице Кристины расползся ужас. — Что?!

— Из певиц, порой, получаются и актрисы, — Виталий схватил за запястье ее правую руку и потряс у нее перед глазами. — Ты провонялась освежителем для воздуха, словно полоскалась в нем. В ванной им перебили запах кислоты! Ты была последней, кто оставался на этаже, когда мы с Жоркой ушли! И ты была в этой ванной!

— Что?!

— Ты была в ванной! Сказала из-за двери, что тебя тошнит, а сама в этот момент выливала в ванну кислоту, которую заранее свистнула из подвала!

— Что?!

— Времени у тебя было навалом!

— Что?!

— Еще раз чтокнешь, и я!.. — Олег замахнулся бутылкой, и Кристина, взвизгнув, сжалась в кресле, прикрывая голову руками. Виталий придержал его.

— Погоди!

— Мы с Петькой пойдем проверим Евсигнеева, — вмешалась Алина, заработав недовольный взгляд шофера. — Неспокойно мне, пока он там один.

— Хорошо, — Виталий обернулся и протянул ей пистолет. — Прихвати вот это.

Алина приняла оружие, вскинув брови. Пистолет приятно холодил ладонь, принеся с собой легкое ощущение уютной безопасности.

— Вообще-то я…

— Повернешь вот так флажок предохранителя, прицелишься в бизнесмена и нажмешь на курок. Бизнесмен упадет.

Выслушав нехитрую инструкцию, девушка кивнула, потом приглашающе посмотрела на Петра.

— Оружие следует доверять мужчине, — кисло заметил Петр. Олег фыркнул, не повернув головы.

— Кури отсюда, мужчина!

Виталий проводил их взглядом, заметив, что в дверях Алина пропустила Сливку вперед, и снова повернулся к Кристине.

— Ну?

— Да не была я ни в какой ванной! — взвизгнула певица. — Я же говорю — меня ударили! Сами же видите!

— Сымитировать себе такую травму — не фиг делать! — безжалостно отрезал Кривцов.

— Да ничего я не имитировала! — в отчаянье возопила Кристина. — Меня ударили! Я не была в ванной! Почему вы мне не верите?! Это все Лешка!

— Я слышал твой голос!

— Да?! — Кристина сверкнула глазами. — Докажи! Кто еще слышал?!

— Жорка.

— Пусть скажет! Пусть он сам скажет! Где он?!

— Нету больше Жорки, — глухо ответил Олег. — Бизнесмен его застрелил. Наповал!

Рот Кристины испуганно-потрясенно округлился, потом она с трудом произнесла:

— Тогда подтвердить твои слова некому!

Олег выпрямился и хмуро посмотрел на Виталия, и тот, почувствовав в прежней уверенности спеца по транспорту легкую слабинку, зло хлопнул ладонью по подлокотнику.

— Замкнутый круг, твою мать!

— Я уже не знаю, кому верить, — сообщил Олег почти жалобно. — Нет, ну я верю тебе, Виталя, но…

— Вот именно «но»! У всех получается «но»!

— Меня могли специально полить освежителем! — встряла Кристина. — Не просто же так меня ударили!

— Но почему тебя не убили?

— Чтобы подставить!

— Зачем?

— Потому что он не убивает по двое сразу! Кто-то всегда должен быть виноват!

Олег бросил бутылку на пол и сунул в рот сигарету.

— А может, все-таки, Евсигнеев? Все устроил, спрятался, оглушил эту, а потом…

— А потом очень предусмотрительно телепортировался на кухню! — зло перебил его Виталий. — Да еще имея при себе машинку с замедлителем времени, чтобы успеть качественно покромсать все трупы. Причем два из них были мерзлыми! Ты видел, что он с ними сделал?! На это нужно время, Олег!

— Тогда звезда с ним в сговоре! Или отдельный маньяк! — Олег закурил, потом сплюнул на ковер. — Господи, во галиматья!

Он схватил Кристину за плечо и резким движением вздернул ее на ноги.

— Пошли на кухню! У нас еще много дел!

Перед широкими дверями гостиной они задержались. Олег помог Кристине пройти, услужливо вытолкнув ее в коридор, но сам помедлил, и Виталий тоже не спешил выйти. Потом они криво улыбнулись друг другу и шагнули в раскрытые двери одновременно.

* * *

За окном кухни теснилась густая непроглядная тьма. Фонари возле дома, исправно горевшие весь день, теперь уже не работали, и этот факт ее совсем не удивил. Удивило то, что так быстро стемнело, — вроде бы совсем недавно были легкие сумерки… Алина взглянула на свои наручные часы и ужаснулась — время подходило к десяти вечера. Куда делось все это время?! Наступала новая ночь в проклятом особняке. Что она принесет с собой? Что принесет с собой новое утро? Наступит ли оно?

Кто сейчас смотрит на нас? Вам смешно?! Смешно?! Вам нравятся ваши тарантулы?!

Тебе досталась бракованная иллюзия, Аля.

Эх, Жорка, Жорка!..

Погибшего гиганта было жалко до слез, а смерть Марины уже отошла куда-то в прошлое и всплескивалась в памяти лишь из-за жуткого, глянувшего на нее выеденными кислотой глазницами лица… того, что от него осталось. Вот так. Была — и нет. Все.

А тебя будет кому-нибудь жаль?

Нет-нет. Меня не надо будет жалеть. Я не умру!

Умрешь, Аля, умрешь. Все умирают. Все умрут. Ты же понимаешь.

Плачь по себе. Они вряд ли это для тебя сделают.

Петр, опустившись на колени, аккуратно собирал с пола рассыпавшиеся зубчики чеснока, тщательно встряхивая каждый в воздухе и отправляя обратно в банку.

— Что ты возишься с этим чесноком?! — раздраженно спросила она. Петр поднял голову. Его лицо было осунувшимся и постаревшим.

— А? А-а-а. Ну просто… Я люблю маринованный чеснок. Вот… люблю его есть, — поспешно уточнил он, словно Алина могла предположить некое другое, гораздо более гнусное применение для маринованного чеснока. — Люблю есть… особенно, когда страшно.

— Сколько твоему сыну?

— Андрюшке-то? Восемь. На рыбалку должны были поехать… вчера еще…

— Еще съездите.

Петр безнадежно кивнул.

— Жорку жалко. Хороший был, веселый… столько всего знал. Кто б мог подумать, что самого сильного из нас какая-то… — он глянул в сторону Евсигнеева и окаменел. Алина медленно подняла пистолет.

Алексей уже не лежал ничком возле стены, а стоял на четвереньках, мотая головой, словно корова, отгоняющая слепней. С губ свисала, раскачиваясь, длинная темно-красная нить слюны.

— Хр-р, — сказал Алексей. — Уф-хр.

Потом он закашлялся и сплюнул красным. О плитки пола щелкнули два выбитых зуба.

— …волочь… хр-р… — просипел Алексей и сел, привалившись спиной к стене. Его лицо покрывала подсыхающая кровавая корка, свернутый нос лежал на щеке, глаза медленно, монотонно моргали слипающимися ресницами. Он снова сплюнул, попав себе на колено, вытер подбородок ладонью и посмотрел на нее. Потом начал было косо крениться к полу, но тут же снова сел, упираясь в пол неповрежденной рукой. Вторая, нелепо вывернутая в двух местах, безвольно свисала. Сломанные кости запястья пробили кожу и торчали острыми обломками.

Алина сделала несколько шагов вперед, до боли сжимая пистолет в пальцах. Ее трясло от отчаянного желания прострелить эту взъерошенную окровавленную голову.

— Ну?.. чего ж ты? Стрельни! — Алексей попытался улыбнуться разбитыми губами, отчего его лицо стало еще страшнее. — Мозги будут по всей кухне! Как у Жорки! Большой несокрушимый Жорка… а всего лишь маленький кусочек металла и моя рука… Ну что ты смотришь на меня?! — в его голосе появилось отчетливое беспокойство. — Что ты на меня так смотришь?! Меня бесит, когда ты на меня так смотришь!

— Бесит? А может, ты боишься?

— Что?! — Алексей засмеялся булькающим смехом. — Я — бабы?! Ух-хр!.. Да ты просто дура! Только для траха и годишься! Мозгов у тебя нет! Что ты так пялишься?!.. Хочешь стрелять — стреляй… да у тебя тямы не хватит! Безмозглая рыжая курица! Ты не сможешь… А я смогу! Я уже смог! А тебя я все равно… рано или поздно… Они этого хотят! Ты ломаешь всю их затею, всю их охоту… а за тебя меня отпустят!

— Кто «они»? — спросил Петр, как родную прижимая к груди баночку с чесночинками. Алексей посмотрел на него, потом высунул окровавленный язык и снова засмеялся.

— Что — жим-жимчик, Петя?! Хрен я тебе что скажу! Подумай сам!

— А мы подумаем вместе! — вдруг раздался голос Виталия, который вошел в кухню совершенно бесшумно. Следом ввалилась мокрая и растрепанная Логвинова, увидела тело Жоры и, ахнув, вжалась спиной в раковину. Последним вошел Олег. В отличие от Виталия, вставшего неподалеку от Алины, он не остановился, а продолжал идти вдумчиво и целенаправленно. Алексей, сообразив, что является конечной точкой, начал проявлять признаки тревоги.

— Эй, я не собира…

Олег оборвал его слова, коротко и от души впечатав кулак Алексею в глаз. Бизнесмен повалился на бок, прямо на сломанную руку и заорал от боли.

— За Жорку! — сообщил Олег и безжалостно пнул вопящего Алексея в пах. — За остальных!

Вопль Алексея превратился в визг, и он подтянул ноги к животу, одновременно пытаясь перекатиться на другой бок, чтобы освободить поврежденную руку от тяжести тела. Олег помог ему еще одним пинком под ребра.

— А это просто так! За девиантное поведение!

Встряхивая рукой, он отошел, удовлетворенно улыбаясь, и Виталий, проходя мимо, легко толкнул его в плечо. Потом поднял один из опрокинутых табуретов и поставил его перед Алексеем. Сел и начал терпеливо ждать.

Вскоре Алексей, приподнявшись, снова привалился к стене, дыша хрипло, с присвистом. Протер слипающиеся от крови глаза и зафиксировал на Виталии мутный взгляд. Боль была дикой, но он все же ухмыльнулся, отметив и расплывающееся кровавое пятно на его повязке, и нездорово блестящие глаза, и капли пота на лице, и общую бледность.

— А хорошо я тебя зацепил! — Алексей снова сплюнул. — Самочувствие-то ухудшается, Виталик? Ухудшается. Сдохнешь ты скоро — сам же знаешь, что сдохнешь! Стратег сраный! На кухне ножи оставил! Людей не обыскал!

— Не надорвись, — спокойно сказал Виталий и, не оборачиваясь, протянул назад руку. — Аля, дай мне ствол.

Алина молча подошла и положила пистолет в раскрытую ладонь. Встала за плечом Виталия и закурила. Алексей глумливо подмигнул ей правым глазом — левый уже заплыл и не открывался, потом снова перевел взгляд на Воробьева.

— Ты ей еще не свистишь?

Виталий усмехнулся — почти добродушно. Извлек из кармана «беломорину» и сунул ее в рот. Закурил, выпустив густой клуб дыма. Затем без всяких предупреждений поднял пистолет и нажал на спусковой крючок. Хлопнул выстрел, и Алексей снова заорал, схватившись за простреленную голень. Кровь проворно побежала между его дрожащими пальцами.

— С-сука-а-а!.. а-а-а! бля-а-а!..

Олег, прислонившийся к стене, одобрительно кивнул, наблюдая и за Алексеем, и за Кристиной, которая бочком пробиралась к окну. Петр открыл дверцу холодильника и поставил баночку с чесноком обратно на полку. Алина молча курила, глядя на приоткрытую дверь морозильной камеры. Вполне вероятно, что то, что делал Виталий, было неправильно. Но сейчас ей на это было наплевать.

— Вторая пуля будет в коленную чашечку, — сообщил Виталий, чуть наклонившись вперед. — Это гораздо больнее. Третья — в живот. Будет совсем больно. Подыхать будешь долго и мучительно. А может, ничего этого и не будет. Все зависит от того, получится ли у нас диалог.

— Да какой диалог?! Пулю ему между глаз — вот и весь диалог! — не выдержал Олег. — Все же ясно уже — чего с ним возиться?!

— Нет! — на лице Алексея неожиданно появилось, насколько это было возможно, осмысленное выражение. — Подождите! Я…

— В доме есть еще ловушки? — спокойно спросил Виталий.

— Да откуда я…

— Где они?

— Я не знаю! Я ничего тут не делал! Я только Жорку… ну, случайно… Я хотел ее… они хотели!

— Кто они?

— Те, кто смотрит! — прошептал Алексей. — Смотрят на нас. И сейчас смотрят. Им смешно. Я слышу, как они улыбаются… А девка им мешает. Вы же сами сказали это! Совсем недавно сами сказали! Даже Борька тогда говорил!.. Она мешает им. Я думал, я помогу им, а они помогут мне. Отпустят меня. У меня много дел. Мне еще с мамашиными адвентистами разбираться, а то хату отымут! А моя фирма… там столько проб…

— Значит, хотел за девчонку себе свободу купить? — насмешливо поинтересовался Олег. — Бартерную сделочку провернуть?!

— Да, — Алексей торопливо закивал. — Но только ее! Клянусь, только ее! Я больше никого не убивал! Зачем мне?.. Я же только помочь пытался! Я же ваши теории проверял! Ваши! Вы бы сами никогда не решились! Я за вас всю работу сделал! Вы меня благодарить должны!

— Жорка тоже должен?

— Жорка сам нарвался, дурак! Я не хотел его убивать!

— Я тоже не хочу тебя убивать, — рассеянно заметил Виталий, снова поднимая пистолет. — Так что, наверное, это получится случайно. У меня от ранения координация ухудшилась, руки дрожат, так что сам понимаешь…

— Нет, подожди! Слушай, ты же им в масть сыграешь, если убьешь меня! — Алексей завозился, пытаясь встать и оставляя на паркете кровавые разводы. — Я не ставил все эти ловушки! Вы должны убить того, настоящего, и тогда все закончится! Все вернется на свои места! Вы ведь сами говорили, что это место — как виртуальная реальность. Если он умрет, то она должна исчезнуть, и мы все вернемся в свои жизни!

— Ты смотри, как с перепугу грамотно начал излагать! — Олег усмехнулся. — Прямо резко стал такой головастый!.. Спасибо за подсказку, вот мы сейчас настоящего убийцу и щелкнем! Так что можешь помолиться! Алилуйя и все такое!..

— Но это не я! — заорал Алексей, затравленно шаря глазом по сторонам. — А где Маринка?! Почему она не с вами?! Козлы, вы ее без присмотра оставили! Она же сейчас может чем угодно заниматься… Во! На бабуто в первую очередь и не подумаешь, особо на смазливую! А может у нее на сексуальной почве крыша поехала!..

— Может, я тебя огорчу, но единственное, чем может сейчас заниматься Марина, — это остывать, — зло бросил Олег. — Чего ты глазами лупаешь?! Ты же ей сам ловушку соорудил! Чудную кислотную ловушку! Аш два эс о четыре дарит нежность вашей коже! Чего притих, мэн бизнеса?!

— Это не я! Я был тут, я…

— Значит, у тебя есть сообщники? Кто — Кристинка?

— Что такое?! — пропищала Логвинова, отклеиваясь от раковины.

— Цыц, звезда! Ну же, Леха! Чистосердечное признание облегчает предсмертные муки!

— Вы идиоты! Нет у меня никаких сообщников! — пробулькал Алексей. — Я не ставил никаких ловушек! Хрен с вами, убивайте — тогда, хоть, не буду видеть ваши тупые рожи!

— Вставай! — неожиданно приказал Виталий, сам поднимаясь с табурета. Агонизирующе-задиристое выражение тут же слетело с лица Алексея, снова сменившись животным страхом. — Ну, живо!

Евсигнеев с трудом начал подниматься, опираясь о стену здоровой рукой, дрожа и шатаясь. Его простреленная нога подворачивалась. На плитах образовалась небольшая лужица крови.

Когда он кое-как зафиксировал свое тело в вертикальном положении, Виталий остановился в полуметре от него и размеренно сказал:

— Убить тебя? Нет. Я сделаю хуже. Я не убью тебя. Это сделает кто-то другой. Я думаю, он сейчас очень на тебя зол. Он ведь установил для нас очередность, он изобрел для каждого из нас особенную смерть. А ты ему подпортил планы, Леха. Смерть всех, кроме Ольги, была непростой. Как ты думаешь, что он приготовит для тебя?

Алексей в упор посмотрел на него. Его нижняя челюсть отвисла.

Потом он начал смеяться. Тихие, скрипучие смешки выкатывались из раскрытого рта — словно кто-то безостановочно терзал несмазанные дверные петли. Алина, закрыв глаза, отвернулась, чувствуя неодолимое, безумное желание тоже засмеяться. Упасть на пол и хохотать, глядя в потолок. Пятеро. Осталось пятеро. Евсигнеев уже не в счет.

— Олег, Петя, поможете отвести его в комнату отдыха?

— Почему туда? — недоуменно взглянул на Виталия Петр. Олег просто раздраженно пожал плечами — возиться с Алексеем было ему совсем неохота. Евсигнеева нужно было отправлять не в комнату отдыха, а в холодильник. Желательно без признаков жизни.

— Первый этаж, — ответил Виталий. — Решетки на окне. Самое для него место.

Алексей перестал смеяться и мутным глазом посмотрел на приближавшихся Петра и Олега.

— Нет! — взвизгнул он. — В мою комнату! Я хочу в мою комнату! И верните мое одеяло!

Петр и Олег подхватили его и поволокли из кухни. Алексей пытался отбиваться, но тщетно.

— Я не хочу туда! Не хочу! Суки!.. Пустите!..

На этом слова кончились, и дальше изо рта Евсигнеева вырывались только бессмысленные и бессвязные вопли и завывания. Они оборвались только тогда, когда его втолкнули в комнату, и он шлепнулся на пол рядом с бильярдным столом.

— Развлекайся! — напутствовал его Олег. — Можешь в боулинг поиграть! Времени у тебя теперь много! Так что совершенствуй технику!

— Принесите мне мою аптечку! — закричал Алексей, пытаясь сесть. — Принесите мне мои бинты! Я же истеку кровью до смерти!

— Крупные сосуды у тебя не задеты, так что не галди! — холодно сказал Виталий. — Рубашечкой перевяжешь! Отдыхай!

Он захлопнул дверь, приглушив полуотчаянный-полубезумный Евсигнеевский вопль. Петр принес крепкий прямоугольный журнальный столик и укрепил его под ручкой поперек двери. Потом подергал дверь и кивнул.

— Надежно.

И тотчас же они услышали, как изнутри сухо щелкнул замок. Олег зло усмехнулся.

— О, проворно! Как прибздел-то мальчонка… ой, простите, мамзели, сорвалось! А ты куда это собралась?

Вопрос относился к Кристине, которая медленно пятилась по коридору в холл.

— В свою комнату, — она застыла, подозрительно оглядывая всех покрасневшими глазами. — У меня жутко болит голова, я хочу лечь спать! Я не буду сидеть с вами всю ночь — и не надейтесь!

— В этом все равно нет смысла! — поддержал ее Петр, почесывая щетинистый подбородок. — Нас убивают и когда мы порознь, и когда мы вместе. Какая разница? Я тоже пойду спать. По крайней мере, если умру, так хоть выспавшимся. А вы? Что скажете?

— А что сказать? — Виталий отвернулся от двери и медленно пошел по коридору. — Делайте, как знаете? Каждый теперь полагается только на себя.

— Это верно. Ты не подумай, я не говорю, что вас опасаюсь, — извиняющимся тоном произнес Сливка. — Но с другой стороны, абсолютно верю я только себе. И дверь открою, если меня об этом одновременно попросят два голоса. Одному не открою. Учтите. Ладно, до утра!

Олег отрешенно кивнул. Кристина сделала несколько шагов спиной вперед и снова остановилась.

— Если это не он, то это кто-то из вас, — тихо произнесла она. — Я, вообще-то, не считаю себя такой уж положительной. Я, если честно, так себе… и да-же не знаю теперь, кто я на самом деле. А вы… — она коротко глянула на Петра, — мне кажется, что вы лучше меня. Во всяком случае, кажетесь такими. Хорошие люди. Именно таким всегда и удается настоящее зло. Потому что таких людей, как я, всегда тянет спрятаться за вашу спину. И вы надежно прячете, честно защищаете… а потом поворачиваетесь лицом. И это уже совсем другое лицо. Я боюсь вас.

Петр покачал головой и пошел по коридору к лестнице. Проходя мимо Кристины, он задумчиво затормозил, и Кристина тоже застыла, явно не желая идти первой. Петр немного постоял, потом сплюнул и направился дальше почти бегом. Кристина выждала несколько минут и только потом пошла следом.

* * *

Они проводили Алину в ее комнату, несмотря на все заверения, что с ней все в порядке и она вовсе не устала. Но Виталий настоял, потому что не хотел, чтобы девушка присутствовала на кухне, где им с Олегом предстояло еще кое-что сделать. Кроме того, Алину буквально шатало от изнеможения, и видно было, что держится она с большим трудом.

Уходя, Виталий оставил ей пистолет.

— Там еще пять патронов, — сказал он. — Только все же сначала спрашивай, кто там, а потом стреляй.

— Ладно, — устало сказала она, держа пальцы на ручке замка. — Вы… я посплю пока.

— Не забудь запереться, — Олег подмигнул ей, вызвав на ее лице кислую улыбку.

— Ты сейчас сказал что-то очень глупое.

Она захлопнула дверь, и почти сразу же щелкнула замком. Не раздеваясь, повалилась на кровать и тут же уснула, обнимая пистолет, словно любимую куклу.

Олег провел в комнате Алексея осторожный, но тщательный обыск, и его усилия были вознаграждены парой стерильных бинтов и упаковкой таблеток ампициллина. Он заново перевязал Виталию плечо, после чего сунул ему упаковку.

— Возьмите это и запейте водой. Антибиотик — то, что тебе сейчас надо! Аллергии у тебя нет?

— Нет, — Виталий взял таблетки и пошел к раковине за водой. — Запасливый сукин сын! О здоровьичке пекся!

Олег поднял голову, прислушиваясь к глухим ударам, воплям и истерическому смеху, непрерывно летевшим из комнаты отдыха.

— Интересно, когда он устанет? Он, кстати, по-моему, бильярдный стол к двери придвинул. Боится. Ты и вправду думаешь, что это не он?

— Не знаю. Ты слышал, что он тогда бормотал? Про «Десять негритят»? Боялся, как бы убийца не спрятался среди трупов. Если убийца он, то чего ему этого бояться?

— Ну, он ненормальный.

— Разве что.

Олег помолчал, потом посмотрел на прикрытое простыней тело.

— Слушай, как мы его поднимем? Тебе так лучше вообще… Водила, сука, хоть бы помог! В нору спрятался!

— Хрен с ним. Еще удивительно, как он столько продержался. С самого начала был на взводе, — Виталий поставил мокрый стакан на стол. — Рохля он, да и семейный, к тому же. Риска не хочет.

— Рохля рохлей, а серебро-то тырит!

— Ладно, давай делом займемся! — Виталий подошел к Жоре и присел на корточки, глядя на него. — Поднятьто, конечно, не поднимем. Волоком потащим. Ты за одну руку, я за другую. Проем широкий — вдвоем пройдем.

— Только там в морозильнике такое на полу! — Олег покачал головой и воткнул сигарету в пепельницу. Виталий вздохнул.

— Значит, придется слегка прибрать.

— Твою мать!

— Во-во!

— Слушай, давно хотел тебя спросить — а это не ты маньяк?

— Да пошел ты!..

— Я так и думал.

Спустя полчаса они захлопнули дверь морозильной камеры, после чего Олег опустился прямо на пол, съехав по двери спиной, и достал сигареты.

— Будешь?

— Давай.

Виталий, морщась от боли в плече, сел рядом, и они закурили.

— Черт, — хрипло сказал Олег. — И подумать не мог, что буду таскать мертвецов, как дрова… и курить… вот так…

— Как так?

— Нам не выбраться отсюда, — вдруг с неожиданной уверенностью заявил Кривцов. Виталий слегка укоризненно посмотрел на него сквозь дым.

— Ерунды не говори!..

— Брось! Ты же умный мужик, ты же уже это понял. Все здесь сдохнем! Блядь, не думал я, что так закончу…

— Уж от кого-кого, но от тебя я таких разговоров не ждал.

— А ведь вот… — Олег механически потер ладонью щеку. В подглазьях у него залегли глубокие, похожие на синяки тени, и он казался старше на добрый десяток лет. — Страшно мне, Виталя, страшно до… — он сглотнул. — Не думал я, что когда-нибудь такое вслух скажу. Я… я всегда… Тебе ведь Алька нравится, да?

Воробьев, помедлив, кивнул.

— Правильно. Она хорошая девчонка, — Олег прижался затылком к двери морозильной камеры и закрыл глаза. — Не хотел бы я ее так же тащить.

— Хватит! — резко сказал Виталий. Олег невесело усмехнулся и встал. Надломленный, поникший, он был сам на себя не похож.

— Будь реалистом, старик. Будь реалистом. Никого нам здесь не спасти… даже себя. Будь реалистом — тогда не будет так больно.

— Олег…

— Я устал, — сереньким, невыразительным голосом произнес Кривцов и подошел к окну. Уткнулся лбом в стекло, глядя на мокрую ночь. Виталий тоже встал и опустился на табурет, положив локти на стол. Его самочувствие немного улучшилось, чего нельзя было сказать о настроении. Он запустил пальцы в свои волосы, потом посмотрел на стоящую на столе чашку и резким движением руки смел ее на пол. Чашка разлетелась вдребезги.

— Ты не виноват, — сказал Олег, не оборачиваясь. — Человек не может всего предусмотреть. И не лепи опять эти фразы: мол, я взял, я понес… Все лоханулись! — он стукнул кулаком по стеклу. — Эх, вмазать что ли?!

— Нельзя, — отозвался Виталий и повернулся на табурете. — Но надо.

— Золотые слова, — сказал Олег и направился к шкафу со спиртным. — По слегка! Беленькой. По-простому. А потом на боковую. Иначе — не убьют нас, так скончаемся от переутомления.

— Ты чертовски откровенен!

— Присутствует, — Олег открыл бутылку водки и поставил ее на стол. Потом принес стаканы — семь штук. Два налил до краев, остальные наполовину, выстроив их рядком на столе. Виталий угрюмо посмотрел на прозрачную жидкость за безмолвным поблескивающим стеклом, потом поднял голову и взглянул на потолок.

— Нравится? — негромко спросил он.

Особняк безмолствовал. И только по коридору летел и летел в кухню истерический, похожий на клекот, смех Евсигнеева.

* * *

Его разбудил негромкий стук в дверь — такой слабый и нерешительный, что его можно было и вовсе не услышать. Но он услышал и сразу же открыл глаза. Он знал, кто стучит.

Некоторые вещи просто знаешь.

Прежде, чем встать, мазнул взглядом по стрелкам часов. Половина второго. Странно. Он думал, что это произойдет раньше.

Виталий открыл замок и распахнул дверь, и стоявшая в полутемном проеме фигура чуть качнулась назад.

— Ты даже не спрашиваешь, кто? — произнес ошеломленный голос. Виталий покачал головой.

— Я знал, что это ты. По-моему, только ты в этом доме до сих пор стучишься смущенно. Что-то случилось?

— Да нет, — Алина, все в тех же джинсах и майке, обхватила себя руками. В правой был пистолет. — Просто я… ну…

— Тебе страшно?

Она кивнула, явно обрадованная тем, что ей не пришлось произносить это самой. Виталий открыл дверь пошире, впуская ее, потом выглянул в пустой полутемный коридор. С первого этажа по-прежнему доносились крики и хриплый хохот — Евсигнеев в своем безумии был неутомим. Виталий захлопнул дверь и запер ее, и от хлопка Алина вздрогнула. Потом положила пистолет на журнальный столик и села в кресло.

— Извини, что разбудила.

— Я не спал, — соврал Виталий, опускаясь на смятую постель. — Разве тут уснешь?!..

— Я посижу у тебя. Немножко. Можно?

— Да сиди хоть до утра! — великодушно предложил он. — Вдвоем и веселее. Думаешь, мне не страшно?!.. Может, я бы скоро тоже к кому-нибудь жалостно постучался — или к тебе, или к Олегу.

Алина невесело засмеялась, разглядывая свои пальцы с обломанными ногтями.

— Если хочешь, можешь поспать, — Виталий похлопал ладонью по постели. — Я посижу в кресле.

— Ты джентльмен?

— Местами.

— Человек, который, пригласив девушку к себе домой выпить чаю и посмотреть картины, поит ее чаем и показывает картины?

— Примерно так, — он улыбнулся. — Так что можешь устраиваться. Можешь даже вытащить свой кинжальчик, который ты привязала к ноге под брючиной — тебе будет неудобно с ним спать.

Алина изумленно посмотрела на него.

— Как ты узнал?!

— Элементарно, Ватсон! Ты обращала на нее слишком много внимания. Прижимала к ней другую ногу, проверяя. То и дело одергивала брючину. В следующий раз так не делай.

Алина недовольно скривила губы.

— А я-то вообразила себя спецом по конспирации.

— Ну, остальныхто ты провела.

Алина помолчала, потом вытащила из кармана смятую пачку сигарет и закурила.

— Как твое самочувствие?

— Само чувствие нормально, плечо так себе… Но это не смертельно.

— Спасибо тебе.

Виталий ничего не ответил, сразу помрачнев, и Алина, поняв, о чем он думает, пересела к нему на кровать и осторожно дотронулась до его руки.

— Ты не…

— Олег сказал мне то же самое! — резко перебил ее Виталий. — Но слова — это все… — он покрутил в воздухе пальцами. — Для меня важно то, что я думаю. А я думаю иначе!

Он отдернул руку от ее пальцев и, резко встав, отошел в дальний конец комнаты, ероша волосы.

— Это не твои люди, Виталий! — жестко сказала Алина. — И ты им не командир! У всех свои головы на плечах, и ты не можешь заставить их поступать так, а не иначе!

— И что тогда надо было?! Сидеть и ничего не делать?!

— Почему? Делать. Но без самобичевания и выворачивания наизнанку! Иначе ты очень быстро сорвешься, а вот этого как раз делать тебе никак нельзя! Потому что тогда ты погибнешь.

— Ты меня успокоила, — отозвался Виталий с холодным смешком. — Не беспокойся, истерики у меня пока не предвидится!

— Это радует общественность, — в ее голосе появилась знакомая струйка яда. Виталий отвернулся, глядя в окно. Неожиданно для себя он здорово разозлился, но в то же время ему так же неожиданно полегчало. И в самом деле, какого черта?!

Алина за его спиной что-то пробормотала себе под нос, чуть скрипнув кроватью, и он раздраженно переспросил:

— Что?!

— Я говорю, что люблю тебя. И мне кажется, что это надолго. Если у меня будет это надолго…

— С чего ты это взяла? — Виталий не обернулся, продолжая смотреть в окно. — Не забивай себе голову ерундой, Аля. Это не любовь. Это страх, смешанный с отчаяньем и благодарностью, но это не любовь. И когда все это закончится, и мы выйдем отсюда…

— Ты меня уговариваешь? Или себя? Чего ты боишься?

— Я боюсь? — он резко обернулся. Еще никогда Виталий не видел у нее такого злого лица.

— Конечно. Одному спокойней, правда?! Удобней! Безопасней! С моей стороны было очень глупо предположить, что у тебя с Мариной были какие-то отношения.

— Возможно, у нас просто разные понятия об отношениях, — холодно ответил Виталий.

— Возможно! А глупая Маринка — всего лишь лекарство! От страха и для бодрости! Не она — так другая! Все очень просто! А о лекарствах можно не беспокоиться! Проглотил — и забыл! Отличная и очень полезная душевная организация!

— Крики на меня не действуют, Алина. Может, тебе бы стоило не говорить ничего, а просто запустить в меня стулом. Тогда бы я точно понял, что ты имеешь в виду. Я не хочу, чтобы меня убеждали в том, чего на самом деле не существует! И себя не убеждай! Все это — миф, ненастоящее, и оно исчезнет так же, как, возможно, и все мы! Не может здесь быть такого! Ну вот не может!

Алина встала. Ее лицо было холодным, пустым. Она покачала головой.

— Да. Наверное. Мне показалось, что я что-то увидела… в тебе. Но я ошиблась. Да, ошиблась…Спокойной ночи.

Повернувшись, она быстро пошла к двери, даже не взглянув на пистолет, оставшийся лежать на журнальном столике. Виталий снова отвернулся к окну. На его скулах ходили желваки.

Алина положила пальцы на ручку замка и в тот же момент в очередной раз убедилась в быстроте, бесшумности и неожиданности Виталия. Ее вдруг схватили за запястье — сильно, почти грубо, сорвали пальцы с ручки и развернули и дернули так резко, что она с размаху налетела на него. Виталий поймал ее — и руками, и губами, прижал к себе, водя ладонями по ее спине, плечам, запуская пальцы в медные волосы, сжимая в руках и отпуская, чтобы тут же снова сжать, и губы его были то нежно-ласковыми, то грубо-нетерпеливыми, и она в точности повторяла и его движения, и их оттенки, словно была его отражением.

— К черту, рыжик! — зло сказал он, на мгновение оторвавшись от ее губ. — Реальность это или нет — к черту! Мне надоело корчить из себя идиота! Все было ясно давным-давно!.. Когда в лесу я увидел, что ты с каким-то трухлявым дубьем кинулась ко мне на выручку, я был счастлив, как полный дебил!..

Алина нетерпеливо притянула его к себе, заставив замолчать. И только какое-то время спустя сладко шепнула ему на ухо, щекоча его вьющимися прядями:

— Только тебе нельзя двигаться…

— Ерунда!

— А вот мне очень даже можно!

— Я не стану спорить.

— Да это и бессмысленно…

* * *

— Почему ты куришь «Беломор»?

— Не знаю. Привык.

— Жуткий дым.

— Погасить?

— Глупости! Кури на здоровье!

— Чудесное пожелание.

— Спасибо. Всегда приятно сказать что-нибудь хорошее близкому человеку!

Она чуть передвинулась, чтобы близкий человек стал еще более близким, и Виталий молча обнял ее, притянув рыжеволосую голову к себе на грудь и продолжая дымить папиросой. Алина тихо улыбалась. Она была счастлива. Счастлива сейчас. Все остальное, в том числе и время, было очень далеко, и сейчас ей до этого не было никакого дела. И не было никакого желания анализировать, что тут настоящее, что мечта, что иллюзия. Наплевать!

Хотя пистолет все же лежал на тумбочке рядом с пепельницей. На всякий случай.

Кинжал лежал там же.

Одежда лежала везде.

Виталий погасил папиросу, повернулся к Алине и провел указательным пальцем по ее носу.

— Спишь?

— М-м-м? Не знаю. Может быть. Я еще не решила.

— Раз не решила, тогда спи.

— Как твое плечо?

— Плечо? Я забыл, что оно у меня есть.

— Лицемер!

Воробьев от души рассмеялся, потом задумался, и она почувствовала, как улыбка исчезла с его лица. Приподняла голову.

— Что такое?

— Мне не дает покоя мысль — как бы все повернулось, если б мы не остались в этом доме?

— Думаю, точно так же. Мы бы все равно вернулись в этот дом. Рано или поздно. Для того и дождь. Для того и холод. И дорога, которой нет.

— Неужели мы действительно в своем собственном мире? Которого на самом деле не существует?

— Он существует. Пока мы живы, он существует.

— Или пока жив убийца.

— Возможно, — Алина нервно потерла порез на ладони. — Помнишь, я тогда слышала голоса?..

— Да.

— Я не все сказала. Они ругались. Один требовал «остановить это». Другой говорил, что в этом уже нет смысла. И тогда тот, первый, сказал: «Вы и в прошлый раз прокололись». Я уверена, что слышала это на самом деле! Словно…

— Словно на какое-то мгновение ты начала просыпаться?

Алина с трудом заставила себя кивнуть. Лицо Виталия резко осунулось, потом он посмотрел на свою правую руку. Задумчиво пошевелил в воздухе пальцами.

— Прошлый раз… Это что же получается, мы не первые?

— Возможно. Я… знаешь, что я подумала? Мне кажется, что наш маньяк не был запланирован. Он не с ними. Он сам по себе. Но, судя по всему, он с самого начала знал, что происходит.

— Он был в первой группе?

— А теперь оказался в нашей. Поэтому он все знает. И спокойно осуществляет свою мечту, не ломая голову над местными загадками.

— Хороша мечта!

— Наркотики бывают разными, Виталик. Наблюдать за чужим страхом, отбирать жизни… это очень сильный наркотик. Он же тут фактически бог. И вот где мы все у него! — Алина сжала кулак.

— Ты должна запомнить все это, рыжик! — очень серьезно сказал Виталий. — Обязательно! И я запомню! Неужели… неужели всего этого не существует?.. с ума можно сойти! Ты должна запомнить это… и обязательно запомни меня! Если здесь я… как сон… то где-то там я все равно человек! Реальный живой человек! Не компьютерная фантазия или чего там еще! Не забудь меня!

— И ты меня тоже.

Он обнял ее — крепко и с каким-то отчаяньем, точно боялся проснуться сию секунду. Что было равносильно смерти.

Потом она задремала и потеряла счет времени. Ей ничего не снилось, было только приятное теплое забытье, и когда в дверь вдруг громко постучали, Алина даже не сразу поняла, что это за звук. А поняв, резко села на кровати, придерживая на груди одеяло. Виталий уже успел впрыгнуть в брюки и теперь, осторожно ступая босыми ногами, быстро шел к двери, держа в руке пистолет. Прижавшись к стене возле косяка, он негромко спросил:

— Кто?

— Это я! — послышался из-за двери негромкий голос Олега. — Слушай, Альки нет в ее комнате!

— Зато она есть в моей.

— Ф-фу, слава Богу! — произнес Олег с искренним облегчением. — Открой, пожалуйста.

Виталий посмотрел на Алину, которая уже натягивала джинсы. Она кивнула, хватая свою майку.

— Зачем?

— Мне надо кое-что тебе сказать.

— А до утра подождать не может?

— Нет! Да открой ты, елки! — теперь в голосе Олега слышался явный испуг. Виталий сделал Алине знак, чтобы она отошла с линии дверного проема, повернул ручку замка и снова прижался к стене. Дверь отворилась, и в комнату ввалился взъерошенный Олег с азербайджанской саблей в руке. Виталий тут же резко толкнул его к стене и ногой захлопнул дверь.

— Эй! — закричал Кривцов, затылком ощутив тяжелый пистолетный холод, и вскинул руки, уронив саблю. — Это я! Я! Ты чего?! Сдурел?!

Виталий отпустил Олега и отступил назад. Алина вопросительно выглянула из-за его плеча.

— Что случилось?

Олег молча повернулся, потирая затылок. Облизнул пересохшие губы, посмотрел на Алину, на Виталия, снова на Алину, после чего с неким торжественным страхом произнес:

— Я сошел с ума!

— Ну, тоже мне новость, — Виталий слегка расслабился, опуская руку с пистолетом. — Здесь все давным-давно…

— Нет! Я серьезно говорю! — выражение лица Олега не оставляло ни малейших сомнений в его серьезности. — Я сошел с ума!

— И в чем же это выражается? — поинтересовалась Алина, выходя из-за спины Виталия. Олег растерянно и болезненно посмотрел на нее, потом облизнул губы.

— Я тут… ходил по дому… проверял… В общем, я ходил проверить, не стащили ли еще чего из оружейной.

— И как? — слегка недовольно осведомился Виталий. Олег покачал головой.

— Вроде бы, все на месте. И никто ее не открывал. Я… я там метку оставил. Ниточку тонкую. Невозможно было заметить. Но не в этом дело… Я… я был на втором этаже… Я пошел к лестнице… и услышал шаги. Кто-то поднимался — очень тихо. Я выглянул из-за угла и я… — Олег сглотнул, помолчал немного, потом решился. — Я увидел Жорку!

— Что?! — Алина изумленно округлила глаза. — Жорка мертв!

— Вот я о чем и говорю! — плачущим голосом согласился Олег. — Я сошел с ума!

Он съехал спиной по стене и уселся на пол. Виталий хмуро посмотрел на него. Олег никак не производил впечатление сумасшедшего. Но производил впечатление очень напуганного.

— Подожди. Может, ты просто напутал? На лестнице не так уж светло… мог идти… например, Петя, а ты…

— Напутал?! — тут же возмутился Олег. — Как это Жорку можно с кем-то перепутать?! Да и тем более с этим доходягой?! Что я — Жорку не знаю?!.. не знал?!

— Но это невозможно, Олег! — Алина присела рядом с ним на корточки, и Олег машинально скосил глаза на кинжал в ее руке. — Евсигнеев его застрелил. Жора умер. Мы все это видели!

— Видели… Я это не только видел, но и прочувствовал! Мы ж его с Виталей совсем недавно в простыню заворачивали… в морозилку перли! Он был мертвее мертвого! — Олег схватился за голову. — Господи, да что ж это за место такое?! Мертвяки оживают!

— Тихо, подожди, — Виталий успокаивающе качнул его за плечо. — Значит, ты видел его на лестнице…

— Да!

— Не ори.

— Да не ору я! — закричал Олег еще сильнее, но тут же зажал себе рот и испуганно поглядел на дверь. — На лестнице. Я его в профиль срисовал — идет себе спокойно в одних трусах, патлы распущены… и в голове ни дырочки!

— А он тебя срисовал? — спросила Алина. Олег слегка покраснел.

— Нет. Я спрятался. Сразу же. По стеночке обратно… Минут пять просидел за углом не меньше, — он виновато посмотрел на них. — Я в усмерть перепугался.

— Любой бы перепугался, — поддержала его Алина. — А потом?

— Потом все-таки вылез. На лестнице никого. Рванул на третий этаж. Там тоже никого. Комнаты так и заперты снаружи… кроме двух.

— А Кристинка и Петька?

— У себя были. Петька сказал, что не откроет — мол, он предупреждал! А звезда меня просто послала!

— Ты им рассказал?

Олег покачал головой.

— Нет, я сразу к вам. Слушайте, может это… — он запнулся, — проверим морозилку? Только я один туда идти боюсь.

Виталий хмуро посмотрел на Олега, который сейчас казался совершенно разнесчастным. Придумывать такое? Не похоже на него.

Но разве он знает Кривцова наизусть? Он знаком с ним всего три дня.

Нет, ну конечно я верю тебе, Олег.

Но не безгранично.

Он глянул на Алину и понял, что она думает о том же самом. Ловушка? Еще одна ловушка? Но уж больно нелепый способ в нее заманить. Может, Олег действительно сошел с ума и у него начались видения? Возможно. Но почему-то не верится. В ожившего мертвеца верится еще меньше.

А как насчет ирреальности?

Словно уловив его мысль, Алина произнесла.

— До сих пор здесь соблюдались законы природы. С чего бы им вдруг от них отступать?

— Ясно, — упавшим голосом сказал Олег. — Вы мне не верите. Вот видите — я действительно сошел с ума. И что мне делать? От этого есть какие-нибудь таблетки? Может, поискать у Евсигнеева? Он же псих — может таскал с собой какие-нибудь противошизофренические пилюльки? А?

Виталий задумался, но явно не над тем, что следует прописать Олегу.

— Ладно, — наконец сказал он. — Сейчас мы с тобой спустимся на кухню и посмотрим. И если там… ничего не изменилось, то ты отправишься в свою комнату и мирно ляжешь спать, только, извини, под замком. А если нет, то…

— Первый вариант меня вполне устраивает! — заявил Олег дрожащим голосом. — Лучше пусть я буду того, чем тут в придачу к маньяку будут шастать живые мертвецы! Знаете, что?! Как посветлеет, я линяю из этого дома к едрене фене! Лучше в лесу мокнуть, чем такое!..

— Ладно. Но ты пойдешь первым.

Олег потрясенно и обиженно посмотрел на него.

— Думаешь, я способен тебе нож в спину всадить?

Виталий промолчал. Олег пожал плечами.

— Ладно, как скажешь.

Он подобрал свою саблю, с трудом поднялся и шагнул к двери. Виталий оглянулся на Алину.

— А ты…

— Я пойду с вами! — сказала она, потом уставила на Виталия торчащий указательный палец. — И не спорь! Одна я тут не останусь!

— Послушай, у тебя будет пистолет…

— Но тогда его не будет у тебя. Не возражай! А что если кто-то другой постучит в дверь и скажет, что ты ранен?.. Я не уверена, что не открою. Кроме того… короче, я пойду с вами и все!

Она решительно прошла мимо Виталия, остановилась возле двери и кивнула Олегу.

— Ну, чего ты ждешь? Открывай!

Олег положил пальцы на ручку, помедлил, потом с силой рванул дверь на себя и вышел в коридорный полумрак.

* * *

Свет на кухне так и горел — уходя, Виталий и Олег не выключили его. Алина взглянула на пять стаканов с водкой, поминальным рядом выстроившихся на столе, и тут же отвернулась, закусив губу. На плитах пола темнели разводы, упиравшиеся в дверь морозильной камеры — именно этим путем не так давно покинул кухню Вершинин усилиями друзей по несчастью.

Олег прикоснулся к ручке дверцы морозилки, но тут же отшатнулся назад.

— Вот черт! А если он там стоит?!

— Открой и сразу отскочи в сторону! — приказал Виталий, поднимая пистолет. Алина встала чуть подальше, чтобы иметь возможность одновременно смотреть и на дверь, и на морозилку. Олег вздохнул, собираясь с духом, потом рванул ручку на себя и тут же отлетел назад и в сторону так проворно, словно кто-то невидимый дал ему хорошего пинка, держа саблю обеими руками так, будто хотел спрятаться за ней. Из-за приоткрывшейся двери вырвался густой клуб стылого пара и медленно растаял в воздухе.

Больше ничего не произошло.

Они осторожно заглянули внутрь. Продукты, сдвинутые к одной из стен. Кровяные разводы на полу. Три длинных свертка, ставших гораздо более бесформенными, чем раньше. И еще один — самый большой и самый аккуратный, уже подернувшийся инеем. Замороженные рыбины вновь неодобрительно уставились на заглянувших мерзлыми глазами.

Опять пришли? Уходите. Здесь только мертвые. Не тревожьте нас. Или заходите насовсем. Останьтесь с нами, с нами…

— Ничего не изменилось, — мрачно заметил Виталий и посмотрел на Олега. Тот неуверенно кивнул на большой сверток.

— А он… точно там?

— Погляди.

Олег покосился на Алину и получил в ответ неодобрительно-недоверчивый взгляд. Вздохнул и шагнул внутрь морозильной камеры. Виталий внимательно наблюдал, как он опустился рядом с телом, снова вздохнул, потом осторожно потянул вверх завернутый край простыни. Тот неохотно поддался с легким хрустом, и в яркий свет длинных ламп выглянуло заиндевевшее белое лицо Жоры с плотно закрытыми глазами. Его ресницы, брови и волосы казались поседевшими от инея, потемневшее пулевое отверстие тоже окаймляли крошечные белые пушинки.

— По-моему, он совершенно мертв, — логично заметил Виталий, чуть поднимая руку с пистолетом. Олег обреченно кивнул, дотронулся пальцем до твердой ледяной щеки гиганта и отдернул руку.

— Да. Но тогда, черт возьми, как он мог только что разгуливать по лестнице?! Ну вот точно он!.. Только голый и волосы распущены! Неужели я действительно свихнулся?!

— Виталик, а тебе это ничего не напоминает? — негромко спросила Алина. Виталий посмотрел на нее, потом снова на Олега и опустил руку с пистолетом.

— Но тогда речь шла о живых!

— Вы о чем? — Олег снова накрыл простыней мертвое лицо Вершинина и вышел из камеры. — Что? Уже что-то такое было?

Алина не ответила, отрешенно глядя в пространство перед собой и чуть поводя головой из стороны в сторону. На ее лице начала появляться легкая, еще не осознанная тревога.

— Что?! — быстро спросил Виталий. Алина подняла в воздух ладонь.

— Подожди!

— Ты что-то слышишь? — свистящим от волнения шепотом спросил Олег, вскидывая саблю и нервно озираясь. Алина покачала головой.

— Наоборот, не слышу. Евсигнеев. Он больше не кричит.

Виталий медленно повернул голову к двери, напряженно прислушиваясь.

— Наверное, спать лег, — предположил Олег, поводя в воздухе саблей. — Психи ведь тоже устают. Я, например, устал… А может, кровью истек.

— Не смешно! — отрезал Виталий. Олег пожал плечами.

— Да какой тут смех?!.. Только я бы, например, не огорчился.

— Может, — Алина крепче сжала в пальцах свой кинжал, — может стоит проверить?

— Достаточно будет просто толкнуть дверь, — задумчиво произнес Воробьев. — Он же заперся — снаружи этот замок не открыть. А смерть от потери крови — это вряд ли. Небось, давным-давно перевязал свою хилую лапку. Уж себя-то он ой как любит! Если он мертв, то лишь с чьей-то помощью.

— Как ты и обещал, — Олег захлопнул дверь морозильной камеры, не заметив брошенного на него угрюмого взгляда. — Только это нереально. Для этого дверь надо было выбить, стол, которым он загородился, свернуть… Это ж какой грохот! Кроме того, Леха уж никак не стал бы, словно телок для заклания… он бы тогда так разорался, что вы б с кровати упали! Дрыхнет он! Да и вообще наплевать, вы лучше объясните, как мог Жорка…

— Жорка ничего не мог! Он в холодильнике!

— Виталик, подожди, — вмешалась Алина, — но ведь…

Но Воробьев только махнул рукой и быстрым шагом направился к двери.

— Я все же проверю. А вы здесь подождите…

— Ну уж нет! — вырвалось у обоих, и они поспешно метнулись следом. Олег, выбегая, зацепился саблей за дверной косяк, и Виталий с Алиной свирепо посмотрели на него.

— Тихо!

Кривцов виновато кивнул и взял саблю наперевес, словно букет цветов. На мгновение на его живом лице появилась некая вспышка, словно Олега посетила совершенно неожиданная мысль. Но тут же исчезла.

Они бесшумно пересекли холл, в котором теперь горела только половина светильников, хотя это мало сказалось на степени его освещенности. Лишь на перилах все так же сияли белые матовые шары. Алина посмотрела в сторону лестнице — не мелькнет ли наверху чья-то тень? Потом не выдержала и оглянулась. Олег-таки нагнал страху своим рассказом, и на какой-то момент она была почти уверена, что Жора уже выбрался из морозильной камеры и спешит следом, неловко переставляя окоченевшие ноги и неумело улыбаясь заиндевевшими губами.

Ребята, подождите! Я с вами!

Вот черт!

Остановившись у двери в комнату отдыха, они некоторое время безмолвно смотрели на нее. Стол все так же подпирал ручку, не давая узнику вырваться наружу. Из-за двери не доносилось ни звука. Виталий сделал Алине знак, чтобы она держалась подальше, потом пригнулся и осторожно прижался ухом к щели между дверью и косяком, пытаясь уловить какой-нибудь мало-мальский шум, храп или хотя бы звук дыхания. Олег сделал то же самое. Прошло несколько секунд, после чего они распрямились и отрицательно покачали головами друг другу.

— Не нравится мне это, — прошелестел голос Виталия, и он, одной рукой держа пистолет наизготовку, взялся за стол и кивнул Олегу, потом коротко глянул на Алину.

— Стой пока там! Не подходи!

Алина и не проявляла желания подходить, она стояла, крепко сжимая в руке кинжал и бросая встревоженные рваные взгляды на противоположный коридор, на дверь комнаты отдыха и обратно на коридор.

Виталий и Олег осторожно сняли стол, стараясь не производить при этом шума, и прислонили его к стене, потом задумчиво посмотрели на дверную ручку. Виталий что-то буркнул и протянул было руку, но Олег неожиданно шлепнул его по пальцам.

— Раз уж я вас сюда притащил, я и открою, понял?!

Он осторожно нажал на ручку, и дверь послушно поддалась, приотворившись на пол-ладони. Изнутри ее ничего не удерживало, замок был не заперт. Виталий и Олег мрачно переглянулись, после чего Олег зло произнес:

— Твою мать! Так и есть!

Он в яростном запале толкнул дверь, распахивая ее, и в следующее мгновение Виталий в стремительном прыжке смел его с ног и повалил на пол. Одновременно с этим раздался глухой удар, на пол что-то посыпалось, Алина испуганно вскрикнула и повернулась. Ее рука с кинжалом машинально взлетела вверх, готовая поразить наскочившего противника.

Но противника не было.

Олег и Виталий, распростершиеся на полу, приподняли головы и ошеломленно посмотрели на стену, из которой, как раз напротив того места, где мгновением раньше была голова Олега, торчала глубоко вонзившаяся арбалетная стрела.

Олег хрипло выдохнул и расслабленно стукнулся затылком о пол, закрыв глаза. Виталий медленно поднялся, неотрывно глядя на стрелу.

— Вот и арбалет нашелся! — хрипло заметил он, потом протянул руку Олегу. Тот поспешно ухватился за нее, после чего был грубо вздернут на ноги и стукнут о стену. — Ты что ж, баран, дверь так дергаешь?! Забыл, где находишься?!

— Мможешь и врезать, — выстукнул зубами Кривцов, чье лицо приобрело зеленоватый оттенок. — З-заслужил.

Виталий скривился и отпустил его, отчего Олег сразу обмяк и чуть не сел обратно на пол.

— Просто думай в следующий раз! Нельзя же так!..

Олег кивнул, подобрал свою саблю, после чего все трое осторожно заглянули в открытую дверь.

Бильярдный стол, повернутый на бок, был аккуратно прислонен к стене возле двери, указывая ножками в широкий подоконник, на котором в наклонном положении с помощью сложной системы веревок был пристроен арбалет. Одна из створок окна была открыта, чтобы дать конструкции больше места, и по комнате вовсю гулял холодный ветер, покачивая свисающие длинные листья растений. По всему полу раскатились бильярдные шары, весело поблескивая под электрическим светом.

Бизнесмен неподвижно лежал возле дальней стены рядом с боулинговой дорожкой, широко раскинув ноги, одна из которых, в соответствии с предсказанием Виталия, была тщательно перетянута разорванной рубашкой под задранной брючиной. Выше пояса брюк виднелся голый волосатый живот, все же прочие части Алексея скрывал большой полупрозрачный зонт Рощиной, открытый и аккуратно поставленный рядом с Евсигнеевым ручкой к окну. Сквозь натянутый материал Алексей казался расплывчатым и бесформенным, отчетливо был виден лишь синий глянцевитый блеск на том месте, где согласно всем законам природы располагалось лицо.

— Ты прав, вряд ли он прилег отдохнуть, — хрипло прошептал Олег. Алина осторожно выглянула из-за его плеча.

— Что это у него с головой?

Виталий молча оглядел пустынный коридор, потом с величайшими предосторожностями вошел в комнату. Посмотрел на валяющуюся на полу оборванную веревку, потом медленно направился к Евсигнееву так, словно переходил минное поле, держа перед собой вытянутую руку. Олег и Алина двинулись за ним след в след, пугливо косясь по сторонам.

Дойдя до зонта, Виталий внимательно оглядел его, потом толкнул ногой, и зонт, легко стуча спицами по паркету, описал полукруг, и увидев то, что он скрывал, Алина резко выдохнула, а Олег уныло выругался, после чего прокомментировал увиденное:

— Да, последний бросок ему не удался!

На лице Алексея лежал тяжелый синий боулинговый шар, которым его череп сокрушили со страшной силой, так что голова бизнесмена в буквальном смысле слова превратилась в лепешку. На полу вокруг темнели многочисленные брызги крови. Черные слипшиеся волосы торчали из-под шара, словно смятые перья. Отверстия для пальцев слепо смотрели в потолок. От тела шел странный шелестящий звук, и Алина не сразу сообразила, что это тикают золотые часы на мертвой руке с переломанным запястьем. В голове мелькнула мысль, что, во всяком случае, Евсигнеев разбирался в устройстве наручных часов.

— Это ж какая нужна сила… — прошептала она вслух. — Да кто из нас так сможет?..

— Жорка бы смог, — невольно сорвалось с губ Олега. Виталий яростно посмотрел на него, хотел было рявкнуть и с большим трудом снизил крик до злого шипения:

— Жорка мертв! Хватит молоть чушь!

Они посмотрели друг на друга, на открытую дверь, снова друг на друга, и в их глазах читалась одна и та же мысль.

Кто?

Кристина или Петр?

Или…

Чем ты занимался, Олег, пока бродил по дому в одиночестве?

Где был каждый из вас, когда я сидел в своей комнате или проверял оружейную?

Где была ты, Аля, до того как постучала в мою дверь?

Все время ли ты был в своей комнате, Виталий, до тех пор, пока я не постучала в твою дверь?

Каждый безошибочно понял, о чем думает другой, и одновременно, не сговариваясь, они отступили на шаг назад, отчего треугольник увеличился почти в полтора раза.

— Кто-то из нас говорил, что сумасшедшие могут обладать невероятной силой… — пробормотал Олег, поднимая саблю. Алина пригнулась, сжимая в пальцах кинжал, рука Виталий с пистолетом чуть приподнялась, но тут же опустилась.

— Елки, да вы что?.. — растерянно проговорил он, обращаясь не столько к ним, сколько к самому себе. Сабля в руке Олега описала дугу и уткнулась острием в пол, а в глазах появилось жалобно-заискивающее выражение бесприютного пса. Алина выпрямилась, кусая губы и запоздало вспомнив, что когда Виталий открыл ей дверь, Алексей еще вовсю голосил, следовательно, был вполне жив.

— Почему он открыл дверь? — Олег хмуро посмотрел на то, что раньше было головой Алексея. — Замок не выломан, стол аккуратно отодвинут… Он что же — сам открыл убийце дверь?

— Получается так, — Виталий посмотрел на Алину, и она прочла в его взгляде вину и отчетливый укор. — Но он бы не открыл дверь никому из нас. Никому.

Алина посмотрела на дверь, потом на бильярдный стол.

Никому.

Я увидел Жорку!

Я не сумасшедший…

В голове вдруг промелькнула яркая нелепая мысль-картина — Алексей, хихикающий и завывающий здесь, на полу, и забаррикадированная дверь. В дверь стучат, и насмешливый Жоркин голос произносит:

— Ку-ку! Сидишь, стрелок херов?! Промахнуться в такую большую голову! Козел ты, Евстигнеев, просто козел! Жалкий, дряхлый, глупый клоун!

Или что-нибудь в этом роде.

А как отреагировал Алексей? Заорал от ужаса?

Вряд ли.

Скорее всего, прошипел бы:

— Евсигнеев! Моя фамилия Евсигнеев! А ты…

Дальше бы последовал взаимный обмен бранью. Наверняка. И тут Жора был бы на высоте. Огонек безумия в Алексее давно уже превратился в неплохой костер, и Жоре бы ничего не стоило раздуть этот костер в ревущее, бушующее пламя.

Он бы открыл ему дверь. Открыл бы. Увидеть. Убедиться. Убить снова.

А может, напротив, чтобы успокоиться. Попросить прощения. И с облегчением сознавать, что убийцей больше не является. Реабилитироваться в глазах остальных — мол, психанул, простите козла, больше не буду. Ну, пострелял слегка, бывает.

Правда, во второй вариант практически не верилось.

Ну, а потом Жоре ничего не стоило оглушить Алексея, уложить его на пол, взять шар, размахнуться и…

Только маленькая загвоздка.

Жора мертв.

Вот если бы он вдруг ожил, все бы очень замечательно подошло.

Но он мертв.

И Олег не кажется сумасшедшим.

А в окне она видела Виталия. Виталия с чужим взглядом и чужой мимикой.

А Маринкин зонт здесь для чего? Как намек, что и Рощина может бродить где-то по дому, заглядывая в комнаты выеденными кислотой глазницами и улыбаясь багровым оскалом черепа?

Кислота, наверное, давным-давно разъела пробку и стекла в канализацию.

Господи, я больше не выдержу!

— Уходить надо отсюда, — глухо сказал Олег и направился к двери. — Лучше уж в лесу, чем…

— Вначале надо притащить остальных, — Виталий осторожно потер плечо. — А для этого придется подниматься к ним вместе. Одному дверь не откроют.

Олег остановился в дверях, потом резко развернулся.

— Откровенно говоря, я бы предпочел обойтись без них, — он пожал плечами, потом поочередно взглянул на Виталия и Алину. — Может быть, я даже предпочел бы обойтись и без вас.

Стоя в дверях, Кривцов потер лоб, потом мучительно сморщился, словно что-то вспоминая.

— Запах, — пробормотал он, — мне не дает покоя тот запах… в ванной. Ландыши… Я чувствовал его… где?

— Ты о чем? — настороженно спросила Алина. Олег приоткрыл рот и вскинул на нее глаза, и его лицо вдруг просветлело, словно он сделал величайшее научное открытие.

— В холле, — хрипло сказал он. — Я почувствовал его в холле, когда мы искали бизнесмена. А Кристинка ведь не спускалась! Мы толпились там… это-го запаха не было… он появился, когда… Он ел чеснок! На кухне! В упор до того момента, пока не закричала Маринка, он ел чеснок! Доставал прямо пальцами, из банки! Сжимал его в пальцах… я думал, это такая манера есть… А когда раздался крик, уронил банку, выплеснув часть маринада на себя! Я думал, случайно… Набрасываться именно на чеснок! Почему?!

Виталий застыл. Алина с трудом произнесла:

— Он сказал, что любит его и всегда ест, когда страшно…

Петр, так случайно и так удачно упавший в бассейн вместе со своей одеждой, Петр, который был один всю ночь и которому ничего не стоило прикинуться мертвецки пьяным, Петр, который почему-то тоже вместе со всеми отправился за своей вещью, хотя все ее уже видели и она была разбита, Петр, входивший в гостиную к Борису, Петр — единственный, кто как-то выпал из поля зрения, когда все бросились изничтожать Маринкиного паука, и который был ближе всех к дивану, где спала Ольга, Петр, который почти прямым текстом сказал, что Алина может додуматься еще до чего-нибудь, и те, другие, будут счастливы, если ее не станет, Петр, спустившийся в холл самым последним, задыхающийся и кашляющий, хотя, как и все, должен был всего лишь пробежать по коридору и лестнице, Петр, набросившийся на маринованный чеснок, Петр, на которого обращаешь так мало внимания, Петр, глуповатый и трусоватый рохля, которого только и хватило на то, чтобы дать пощечину Ольге, Петр, который вез их сюда, Петр, чье простодушное крестьянское лицо и светлые голубые глаза вдруг словно отступили в некую зловещую тень, подернувшись тонкой безжалостной хитростью и насмешливым торжеством, а простецкая неуверенная улыбка превратилась в кривую полуухмылку-полуоскал хищника.

Тогда твоей мечтой сейчас должно быть остаться в живых!..

Все это промелькнуло перед ней, и в тот же момент она закончила произносить последнее слово.

— Бред! — Олег засмеялся. — Конечно страшно! Страшно, что унюхают не тот запах. Вначале нам было не до того, а потом пахло только чесноком! За-то от Кристинки…

Его слова вдруг прервались резким сырым ударом, словно кто-то с размаху швырнул о пол большой кусок свежей говядины. Олег выгнулся назад, коротко взмахнув в воздухе руками, точно призывая слушателей к порядку, из его раскрывшегося рта плеснуло кровью. Рукоять сабли вывернулась из пальцев, и оружие, юлой завертевшись в воздухе, полетело вниз, но еще до того, как сталь коснулась пола, из-за плеча Олега на почти неуловимое мгновение бесшумно выплыло лицо Петра с той самой жестокой полуухмылкой и хищным блеском зубов из-под разошедшихся губ. Его правое веко дернулось — он подмигнул им с холодной издевкой. И тут же исчез. Виталий выстрелил, но пуля пробила лишь пустой воздух и ударила в стену почти рядом с арбалетной стрелой. В следующий момент Петр вшвырнул Олега внутрь комнаты, одновременно схватившись за ручку двери, еще раз мелькнуло его лицо, безвозвратно утратившее прежнее крестьянское добродушие, холодные голубые глаза, а потом лицо исчезло, и дверь с грохотом ударилась о косяк. С той стороны сразу же что-то стукнуло, донесся короткий удар, Виталий на бегу выстрелил еще два раза, и пули пробили дверь насквозь. Добежав до двери, он изо всех сил рванул ручку, но было поздно — Петр с немыслимым проворством уже успел снова заклинить дверь с помощью того самого стола, который не так давно принес сюда с их же молчаливого согласия. Виталий ударил в дверь плечом, но она открывалась внутрь и выбить ее было непросто.

Собственного крика Алина даже не заметила — если он и был, то уже давно отзвенел и умер где-то под высоким потолком. Она метнулась к Олегу, лежавшему ничком и заходящемуся в булькающем хрипе. В его спину был всажен большой немецкий боевой топор, лезвие глубоко вонзилось в тело, перерубив позвоночник и остановившись где-то в районе легких, и глядя на него, Алина сразу же отчетливо поняла, что уже ничто не в силах помочь спецу по транспорту.

— …ка!.. — с трудом прохрипел Кривцов в пол, дергая окровавленными губами. — …ахло!.. кой!..

Вцепившись в его руку, Алина с трудом перевернула Олега на бок, тело качнулось дальше и остановилось, упершись топорищем и обухом в пол. Олег уставился на нее мутными от боли подергивающимися глазами. На губах один за другим вспучивались кровавые пузыри и лопались, орошая все вокруг крошечными красными брызгами.

— Солярка!.. — прохрипел он, вцепившись в ее взгляд. — Пахло… соляркой!.. он… генера…

Откуда-то со стороны сквозь туман долетали методичные удары о дверь. Алина схватила Олега за плечи, потом сжала ладонями его щеки, с ужасом чувствуя, как они стремительно холодеют. Кривцов зашелся в мучительном кашле. В горле у него что-то тонко свистело.

— …жигалка… в кармане… заж…галка… генера…

— Олежка! — дико взвыла Алина, приподнимая его голову. Искаженное лицо Кривцова дробилось от слез, застилавших глаза. — Олежа, не умирай! Пожалуйста, не умирай!..

— … больно… — сказал Олег хриплым, но удивительно детским жалобным голосом. — … ног…нет… ноги… где?.. больно…

— Виталий!.. ну сделай же что-нибудь…

Ответа нет, только слышен треск двери, вздрагивающей под ударами. Нижняя челюсть Олега задергалась, точно он пытался сказать что-то важное, но его одолел приступ икотки.

— … это…я… я его… п-просек… я!..

Горло сжалось, и она не смогла ответить, только кивнула. Олег напрягся в ее руках, каждый мускул его тела на мгновение превратился в камень, а потом Олег неожиданно своим прежним раздраженным голосом произнес:

— Ни…хрена не вижу!

Его челюсть еще два раза дернулась, а потом он с широко открытыми глазами расслабленно осел на пол, и тотчас послышался легкий сухой звук, словно кто-то переломил под коленом тонкую иссушенную палочку, и свет в доме погас. На комнату обрушилась тьма — такая густая, что Алина не видела даже собственных рук.

Почему-то она была уверена, что Петр тут не при чем.

Генератор был вещью Олега.

— Быстрей! — крикнула она, на ощупь нашаривая в кармане Кривцова зажигалку. — Он убьет Кристинку! Он забрал часть солярки!

Невидимый Виталий что-то прорычал от двери. Алина вытащила зажигалку, щелкнула ею и при слабеньком колыхающемся огоньке оглядела комнату. Потом погасила ее и, закусив губу, рванула на Олеге полы легкой тонкой рубашки. Пуговицы полетели во все стороны, одна больно щелкнула ее по щеке. Зашипев, Алина высвободила из рукавов безвольные податливые руки Олега. На спине рубашку крепко держало лезвие, сжав зубы, она рванула и ткань с треском разошлась. Алина вскочила, снова щелкнула зажигалкой и подбежала к стойке с киями и схватила один. Затянула на нем рубашку в несколько крепких узлов, быстро обмотала ее вокруг кия, чтобы получился ком, снова затянула и повела горящим огоньком по ткани, потом вздрогнула, когда откуда-то издалека и сверху долетел пронзительный вопль, а следом за ним несколько глухих ударов.

— Виталий!..

— Я слышу!.. — хрипло, задыхающеся отозвался Воробьев, продолжая вышибать дверь.

— Там!..

— Слышу!..

Импровизированный факел вспыхнул, сразу ярко осветив комнату. Алина развернулась, щедро рассыпая вокруг искры, подхватила с пола свой кинжал и очертя голову бросилась к двери. Виталий, обернувшись и сообразив, что она не собирается останавливаться, придержал очередной удар, поджидая ее, и ударил в дверь как раз в тот момент, когда девушка с разбегу со страшной силой боком врезалась в нее. Раздался треск, потом грохот, дверь просела и рухнула в коридор. Виталий, потеряв равновесие, вывалился следом. Алина каким-то чудом извернулась и, выронив кинжал и уцепившись свободной рукой за косяк, устояла на ногах. Пылающий факел описал во тьме крутую дугу почти до пола и тут же снова взлетел вверх.

Воробьев, держась за стену, с трудом поднялся, и в багровом прыгающем свете Алина увидела, что повязка на его плече насквозь промокла, и кровь стекает по руке длинными нитями. Его шатало, лицо блестело от пота.

— Дай пистолет! — Алина протянула руку, но он оттолкнул ее, упрямо мотнув головой, и побежал к лестнице, хрипло выдыхая при каждом ударе ноги о пол. Алина со злым возгласом метнулась за ним.

Еще никогда лестница не казалась такой длинной, хотя ступени словно сами приветливо прыгали под ноги. Летящий, рассыпающий искры факел рвал тьму на куски, но она, выждав немного, снова смыкалась позади, мгновенно излечивая свои раны. Мелькали перила, стремительно пролетела на развороте округлая площадка второго этажа, запрыгал, приближаясь, долгожданный третий. Страха не было, остался лишь полубезумный азарт и дикая, ослепляющая ярость. Наверх гнало не желание спасти и не желание спастись — наверх гнало желание убить. Поймать зверя и разорвать его на куски. Никакой жалости, никакого благородства, никакой любви к ближнему. Это была охота. Наверх мчалась испуганная и растерянная добыча, внезапно осознавшая себя хищником.

Коридор третьего этажа оказался полон дыма. Свет факела ворвался в него, окрасив густые дымные клубы и спирали в грязно-багровый и превратив их в извивающихся сюрреалистических чудовищ. В воздухе висел тяжелый сладковатый запах горелого мяса.

— Господи! — вырвалось у Алины, понявшей, что они опоздали, и она запнулась, стукнувшись плечом о стену. Но Виталий, не останавливаясь, помчался дальше, и она кинулась за ним. Закрытые и забаррикадированные комнаты летели мимо, только двери в комнаты Петра и Олега были приветливо распахнуты.

Последняя комната — Кристины, тоже была закрыта, но из щели между дверью и полом лениво выползали дымные змеи, запах горелого стал невыносимым, к нему добавилась солярная вонь. Доносилось едва слышное шипение и потрескивание.

Виталий ударом ноги распахнул дверь, одновременно вскинув руку с пистолетом, но тут же опустил ее, тупо глядя на страшный костер посереди комнаты, дровами в котором были двое людей, неподвижно лежащих друг на друге, словно утомленные любовники. Пламя, охватившее их и небольшой участок пола вокруг, колыхалось как-то медленно, лениво, нехотя, словно уже пресытившись, походя на причудливое огненное одеяло, заботливо прикрывшее лежащих, и это отчего-то выглядело удивительно красиво, почти волшебно. Будь Кристина жива, она непременно усмотрела бы в этом расслабленном, томном танце огненных лепестков некое мистическое значение. Но Логвиновой уже не было в живых, а в стороне совершенно прозаически валялось, отброшенное ярко-желтое пластиковое ведро из подвала. Из огня выглядывали посеревшая рука с судорожно растопыренными мозолистыми пальцами, а ниже — вывернутая нога в длинном сапоге из цветной кожи на высоченной шпильке.

Оцепенение длилось несколько секунд, после чего Виталий впрыгнул в комнату и бросился к кровати, а Алина, подхватив ведро, помчалась по коридору в сторону туалета, где, как она помнила, была раковина и из крана все еще должна была течь вода. Дымная тьма испуганно отпрыгивала от стремительно летящего раскачивающегося факела.

Обратно она вернулась почти так же быстро, ухитрившись разлить по дороге лишь небольшую часть ведра. Виталий в комнате яростно бил одеялом по горящим телам, выкрикивая что-то неразборчивое, и в криках слышалось отчетливое разочарование, похожее на обманутый вой хищника, упустившего добычу. Увидев Алину, он остановился. Она воткнула факел в большую вазу, стоявшую на полу у стены, потом с размаху окатила водой лежащих, сбив часть пламени, после чего Виталий снова принялся за свое, удушая, убивая огонь. Алина схватила с кровати подушку и тоже принялась колотить ею по пламени, задыхаясь и отчаянно кашляя. Глаза резало от дыма, и почти ничего не видя, она била и била, снова и снова в каком-то исступлении — до тех пор, пока ее не встряхнули за плечо, так что ее голова дернулась, и она звонко лязгнула зубами.

— Все! Аля, все! Все…все…

Шатаясь, она привалилась спиной к шкафу, все еще сжимая в руках тлеющую подушку. От жуткой смеси горелого, тухлого и запаха солярки мутило, круглая комната летала перед глазами, точно она не стояла, а сидела в большом вращающемся кресле Кристины, стоявшем перед зеркалом. Комната была полна дыма, факел в вазе догорал, роняя вниз кудрявые хлопья сгоревшей материи. Над потемневшими скорчившимися телами курился дымок. Алина снова закашлялась и уронила подушку, глядя, как Виталий подходит к окну и открывает его, впуская в комнату свежий ночной воздух. Она перевела взгляд на обугленное дымящееся одеяло, потом снова на тела.

— Они… — хрипло пробормотала она, — они…

Да, — отрывисто сказал Виталий, подтянул к себе одеяло и осторожно присел на корточки рядом с трупами. Наклонился, внимательно разглядывая.

Волосы Кристины сгорели напрочь, но лицо было почти нетронутым — его прикрывала щека водителя. Из-под полуприкрытых век виднелись матовые белки, побуревшие губы были скошены куда-то в сторону, словно Логвинова пыталась сдуть мешающую прядь волос. Одна согнутая рука упиралась Петру в плечо, другая сжимала рукоять столь приглянувшейся Олегу мизерикордии, всаженной Петру точно под подбородок, узкое трехгранное острие которой торчало из головы Сливки чуть выше затылка. Левая половина лица Петра обуглилась до неузнаваемости, зато на правой сохранилось непередаваемое изумление. Пальцы левой руки все еще сжимали тонкую шею певицы. Горло Кристины было раздавлено. Возле правой скрюченной руки водителя, не тронутой огнем, валялась простенькая пьезовская зажигалка.

Виталий, не выдержав жуткого запаха и не менее жуткого зрелища, резко отвернулся, бросил одеяло, которым приподнимал голову Петра, и встал.

— Наверное, Олег отдал ей стилет еще тогда, — хрипло произнес он, тупо глядя перед собой. — Может, выпросила, может, он по собственной инициативе… Кристинку он не спас, зато, возможно, спас одного из нас…

Алина с размаху села на пол, закрыв лицо закопченными руками, и захохотала — страшный, всхлипывающий, минорный смех, приглушенный сжатыми пальцами, сквозь который то и дело прорывались тонкие, писклявые вскрики — она звала маму. Виталий опустился рядом с ней, обнял, притянув к себе прыгающую, взъерошенную рыжеволосую голову.

— Аля… успокойся. Тише, тише… все…

Хохот постепенно перешел в отчаянный захлебывающийся плач — тот нормальный, хороший, облегчающий плач, с которым уходят и боль, и ужас, и все дурное. Она рыдала долго и от души, крепко прижавшись к Виталию, сцепив пальцы у него на спине и уткнувшись мокрым лицом в грудь, а он гладил ее спутанные волосы и слегка качал, словно баюкая, говоря с некоторой ноткой беспомощности:

— Ну что ты, родная… ну перестань… все уже закончилось, тише, рыжик… все закончилось…

Факел в вазе догорел и погас, но в нем уже не было нужды — за окном стремительно светлело, тьма в комнате стала блеклой и тонкой, и предметы выступали из нее, точно прибрежные камни из уходящей с отливом воды.

Алина, наконец, перестала плакать и подняла голову, вытирая ладонью покрасневшее припухшее лицо.

— Уведи меня отсюда, — с усилием произнесла она. — Пожалуйста, уведи меня отсюда.

Он кивнул и помог ей подняться, напоследок бросив хмурый взгляд на откинутую руку водителя. Шатаясь, крепко держась друг за друга, они побрели прочь из комнаты — двое уцелевших в кошмарной катастрофе, еще толком не осознавшие этого. Шли, еще не зная зачем и куда, — просто шли, брели, упорно переставляя ноги, словно движение вдруг стало смыслом жизни. Страшная комната осталась позади, мимо снова поплыли закрытые двери, будто не они перемещались, а время вдруг потекло вспять, и где-то очень далеко бродили задумчивые бесплотные тени, мерещилось громкое «гы-гы-гы» Жоры, приветствующего удачный исход очередной компьютерной битвы, смешки и прибаутки Олега, который мог бы сейчас выглянуть из двери своей комнаты и обязательно что-нибудь сказануть. Прошла бы, в надменном аристократическом презрении вздернув брови-усики, Ольга. Простучала бы высокими сапогами Кристина, потряхивая черно-красными волосами и напевая себе под нос. Неслышно и грациозно промелькнула бы Светлана, дружелюбно и немного испуганно улыбнувшись и что-нибудь жуя. Мог бы раздраженно крикнуть что-то из залы Борис, пристроившийся на стуле перед миниатюрным Реймским собором. В тренажерной мог бы греметь тяжелыми спортивными снарядами Алексей, а в ванной Марина перед зеркалом бы тщательно расчесывала свои роскошные волосы… Все это могло бы быть. Это почти было.

Но исчезло.

Просыпающееся утро поглотило тени и призрачные звуки, и остался толь-ко пустой мертвый дом. И трупы в комнатах. И двое людей, которые шли вперед.

Только в холле Алина обрела, казалось бы забытую способность говорить.

— Бинты еще остались?

— На кухне, — Виталий, на чьем лице виднелись темные разводы, блеснул зубами, потом пошатнулся, и дальше уже она вела его, крепко придерживая за талию и здоровую руку. Зайдя на кухню, Виталий рухнул на один из табуретов и закрыл глаза.

— Ничего страшного, — пробормотал он, почувствовав испуг Алины раньше, чем она успела его озвучить. — Голова закружилась. Сейчас пройдет. Поищи мне сухого красного вина — там, в шкафчике…

— А таблетки?.. тут лежат…

— Не уверен, что после смерти Евсигнеева они подействуют.

Алина молча выполнила требование, потом с удивившей ее саму ловкостью сменила Виталию повязку, отметив, что кожа вокруг раны покраснела, и выглядела она довольно скверно.

Поглощенная заботами и переживанием происшедшего, она не обращала внимания на происходящее вокруг, и только отложив ножницы, подняла голову, внезапно ощутив ранее не замеченную и очень важную перемену.

— Виталий! Ты слышишь?!

— Что?! — настороженно спросил Виталий, вскидывая голову. Его лицо чуть порозовело, и он стал выглядеть немного лучше. Алина посмотрела на него в упор, ее зеленые глаза искрились.

— Ты слышишь? Дождь! Дождь кончился!

И только сейчас Виталий сообразил, что больше не слышит монотонного тяжелого бесконечного стука дождевых капель, который преследовал их с утра до вечера. Он крутанулся на табурете, обернувшись к окну, в тот же момент то же самое сделала и Алина, и оба прищурились, когда по их лицам, вынырнув из щели между нарядными занавесками, скользнул легкий утренний солнечный луч, в котором затанцевало несколько пылинок.

Они вскочили и, одновременно оказавшись у широкого окна, рванули шторы в разные стороны. Несколько клипс, на которых те держались, отлетели, но это осталось без внимания.

Над особняком торжественно вставало солнце. Мягкое осеннее солнце, оглаживающее еще робкими легкими лучами мокрые стены и умытую листву, глядящееся в зеркала луж на дорожках и зажигающее в каплях на уцелевших цветочных лепестках еще мириады маленьких осенних солнц. Утро разворачивало над лесом свои крепнущие яркие крылья.

Не сговариваясь, Виталий и Алина повернулись и выбежали из кухни. Холл гулко и недовольно отозвался на прикосновение их ног к полу, а потом эхо, улетавшее по «воздушной башне» к высокому потолку стало и вовсе возмущенным, когда они торопливо начали разбирать баррикаду. Оттащили кресла, с грохотом опрокинули прислоненный к двери стоймя диван, отперли замок и распахнули дверь.

Впрочем, даже сейчас они вначале все тщательно проверили.

Убийца был мертв.

Но его ловушки могли быть живы.

В холл ворвался ветер, солнечный ветер, сыроватый, но уже не промозглый, а прохладный, принесший с собой тонкий аромат цветов, запах сырой земли и мокрых опавших листьев. Алина глубоко вздохнула и запрокинула голову. Стена деревьев неподалеку словно расступилась и распрямилась, сбросив с себя зловещую неприступность. Пейзаж больше не казался мрачно-унылым. На кончиках игл огромной ели возле дома весело сияли дождевые капли, солнце поблескивало на неровном, мокром борте старенького автобуса, выглядывавшего из-за деревьев, и придирчиво смотрелось в лобовое стекло.

— Что это значит, Виталик?! — Алина обернулась к нему, зябко обхватив себя руками. Ее глаза были широко раскрыты, и в них сверкало недоверчивое изумление. — Неужели действительно все кончилось?! Неужели нас отпускают?! Дождь кончился, солнце… Это знак? Правда? Да?..

Она задохнулась, не в силах продолжать, и Виталий медленно утвердительно покачал головой.

— Думаю, да. Он мертв. Мы живы. Эксперимент это был, или что другое, но это закончилось. Охотиться больше некому. И не на кого, — Виталий протянул руку и сжал ее холодные дрожащие пальцы. — Сейчас мы оденемся. Барахло… к черту его! Я проверю автобус… чтоб никаких сюрпризов. Заберем канистры из подвала. Заправим. И уедем.

— Куда? — губы Алины чуть дрогнули, и Виталий слегка, ободряюще дернул ее за руку. Улыбнулся.

— Куда-нибудь обязательно приедем. Если будем ехать достаточно долго. Раз все кончилось, то дорога теперь начнется. Как раньше. Не важно, куда. Не важно, кем. Главное, что уедем людьми. То, что снаружи… это пустяки. Мы знаем, кто мы на самом деле. Такого не придумать и не представить. Оно всегда настоящее. В любом месте.

Алина задумчиво посмотрела на листья деревьев, выкрашенные в яркие осенние цвета, на автобус, на мокрые розовые кусты, на свою ладонь и на лицо Виталия.

— Да, — сказала она. — Да. Наверное, ты прав.

* * *

Особняк снова, как почти двое суток назад, уплывал, скрываясь за деревьями. Сейчас он был великолепно освещен солнцем и, несмотря на все то, что произошло в нем, казался прекрасным, сказочным замком, с которого сняли злые чары.

Горько только, что остальные не могут так же любоваться этим зрелищем, смотреть, как сияют окна, и как золотятся на солнце деревянные кружева, украшавшие третий этаж. Жаль, что они так и не увидели истинную красоту этого места, созданного на перехлесте их мечтаний.

Алина, покачивавшая в такт движения автобуса и почти прижимавшаяся лицом к заднему стеклу, закрыла глаза, и под веками вдруг промелькнула та, позавчерашняя картина, сцена в зале, очень короткая, но навеки отпечатавшаяся в памяти.

Смеющийся гигант Жора, наклонившийся чуть вперед, отчего рубашка на спине угрожающе натянулась, качающий головой и увлеченно хлопающий ладонью по спинке стула в такт песне. Ольга рядом с ним, чуть склонившая голову набок, с кривоватой неопределенной улыбкой на серебристых губах. Марина, изящно устроившаяся на стуле, чуть прикрыв глаза и рассеянно перебирая пряди своих перекинутых через плечо роскошных волос — перебирая не без доли нарциссизма. Светлана, сверкающая золотом, изящная, хрупкая и в то же время сильная, зажимающая уши и мотающая головой, отчего ее длинные серьги всполошенно летают вокруг головы — движения ее сейчас казались какими-то замедленными, вязкими. Кристина с сочетанием иронии и одобрения на лице, шевелящая губами, беззвучно подпевая и не решаясь вплетать свой бархатный голос в грубые жесткие мужские голоса. Алексей, чуть подавшийся вперед и размеренно болтающий коньяк в пузатом бокале, мрачно глядя куда-то в пол. Борис, сидящий очень прямо и смотрящий с выражением аристократического презрения. Весельчак Олег, невероятно суровый, размахивающий бутылкой, грозящей в любую секунду вырваться из его пальцев и улететь к стене, взорвавшись в брызгах стекла и рома…

Мелькнула и исчезла.

Отвернувшись, Алина, одергивая свое пальто, прошла в начало салона и остановилась, глядя на Виталия, который, положив ладони на руль, прищуренными глазами смотрел на мокрую дорогу. Потом наклонилась, придерживаясь за спинку кресла, легко взъерошила его волосы и поцеловала в затылок. Она не видела его лица, но почувствовала, как он улыбнулся. Потом негромко сказал:

— Да.

Алина не задавала вопроса — даже мысленно. Но сразу поняла, на что получила ответ.

Некоторые вещи просто знаешь.

Она села и оперлась на подлокотник, глядя, как убегают назад деревья. Потом закрыла глаза. Было хорошо — так хорошо. Думать, вычислять, прятаться — ничего этого больше не надо. Настоящее или нет, реальность или нет — сейчас это ее почти не волновало. Главное, что ужас, преследовавший их, исчез. А остальное можно пережить.

Если оно есть.

Если оно будет.

Автобус весело мчался по дороге, и мысленно Алина поблагодарила Петра за то, что он действительно отлично разбирался в машинах. Его вещь не умерла вместе с ним. С другой стороны, странно, почему перестал работать генератор, если Олег утверждал, что отлично разбирается в них и даже какое-то время ими занимался? А что, если генератор представлял вовсе не Олег?

Что, если его представляла Кристина?

Нет, вряд ли. Капризная звезда никак не совмещалась с генератором. Откуда ей было так хорошо его знать, что даже Олегу не к чему было там придраться? Он же не заметил ничего необычного в его внешнем виде. К тому же, когда свет в доме погас, Кристина была еще жива. Она слышала ее крик.

Может, Олег приврал? Или, все-таки, что-то напутал? Хотя бы одну маленькую детальку, отсутствие которой превращает механизм в груду хлама?

Виталий закурил, глядя на дорогу и придерживая руль одной рукой. Раненое плечо напоминало о себе болезненными толчками, отдававшимися в позвоночнике, но не из-за этого его лицо с каждым метром ладно ложившейся под колеса дороги становилось все более хмурым. Его не покидало отвратительное грызущее чувство, что он что-то упустил. Все больше и больше становилось не по себе, и настырный червячок сомнения ковырялся где-то глубоко в мозге. Воробьев снова и снова прокручивал в памяти последние события, мучительно пытаясь найти то самое, из-за чего ему было так тревожно, — так же мучительно забывчивый человек пытается вспомнить, выключил ли он дома газ и запер ли входную дверь? Солярка, пожар, запах, тела, откинутая мертвая рука, не тронутая огнем, зонт, закрывающий тело Алексея…

Я грозы в детстве боялся жутко…

Я ненавижу дождь! А он никак не кончается!

Я ненавижу дождь!

Вещи умирают, когда умирает тот, кто их представлял…

Страх… твой страх…

— Аля, — негромко произнес он, глядя на дымящуюся между пальцами папиросу, — я должен тебя спросить… ты только не пугайся.

— Начало уже пугает, — сонно пробормотала Алина, не открывая глаз. — Ты решил пойти на попятный, что ли? Так ты не бойся — клятв на крови не давали, так что…

— Евсигнеев ведь мог… не разбираться в… механизме атмосферных явлений?

Веки Алины медленно поднялись.

— Что?

— Мы ведь не сразу заметили, что дождь кончился. Мы думали, что он кончился в тот момент, когда погиб Петр… но ведь до того момента нам было некогда смотреть в окно. А что если дождь кончился гораздо раньше?

Алина начала медленно подниматься, глядя перед собой застывшим, невидящим взглядом. Потом так же медленно повернула голову, взглянув в лобовое стекло. Ее глаза округлились, и в тот же момент Виталий резко ударил по тормозам. Шины отчаянно завизжали, Алину швырнуло грудью на спинку кресла, отчего из горла вырвался хакающий звук. Она сглотнула, подняла голову и прошептала:

— Нет.

Два вишневых дерева у изгиба дороги. Чуть подальше просвечивает сквозь ветви матовый шар фонаря. Поднимается над деревьями мокрая макушка высоченной старой ели. А чуть правее — ярко-красная крыша, на которой играет утреннее солнце.

Особняк.

Ничего не изменилось.

Дороги не было.

— Нет!!! — закричала Алина, выскакивая в проход. — Нет!!! Нет-нет-нет!!!.. Этого не может быть! Нет!

В исступлении она колотила сжатыми кулаками по спинкам кресел. Волосы летали вокруг ее головы, и сейчас она была похожа на обезумевшую от ненависти ведьму.

— Дождь кончился! Ведь дождь кончился! Как же так?!

— Мы ошиблись, Аля, — хрипло сказал Виталий, все еще держа ладони на руле, подрагивающем в такт работающему двигателю. — Это не было знаком. Никто нас не отпускал. Это всего лишь умер Евсигнеевский страх. Он ведь играл с нами, рыжик. Он даже специально оставил нам подсказку, чтобы мы не расслаблялись.

Алина затравленно взглянула на него сквозь рыжие пряди, упавшие ей на глаза.

— Зонт.

— Он все предусмотрел. Он предполагал, что мы увидим, что дождь кончился… и решим, что все остальное тоже кончилось. Поэтому оставил нам зонт, чтобы напомнить, что дождь на самом деле не просто дождь. Это еще одна вещь. Вещь Евсигнеева. Его страх. Он не хотел, чтобы мы теряли время, кинувшись прочь по дороге, которая совершенно не изменилась. Но мы оказались не так наблюдательны и сообразительны, как он считал. Наверное, мы его здорово этим повеселили! Хотя, может и расстроили.

— Тогда что же они от нас хотят?! — со слезами выкрикнула Алина, снова и снова дубася спинку ни в чем не повинного кресла. — Что мы должны сделать, чтобы дорога вновь стала прежней?! Чтобы реальность стала реальностью?! Убить друг друга?! Покончить с собой?!

Виталий посмотрел на ее руку, колотящую по спинке кресла. А потом снова вспомнил ту, другую, не тронутую огнем. Вспомнил смесь запахов, показавшуюся ему странно неуместной. И снова руку. Растопыренные, чуть согнутые пальцы. Указательный палец. Темный кровоподтек под ногтем.

Виталий встал и пересел в кресло, в котором только что сидела Алина. Чуть перегнулся, глядя на кресло водителя, закрыл глаза и открыл их в подрагивающем от езды автобусе. В соседнем ряду Кристина покачивала головой в такт звучащей в ее наушниках музыке, через кресло от нее громко хрустела чипсами Света, уткнувшаяся в любовный роман. В водительском кресле сидел Петр, напряженно смотревший в лобовое стекло и постукивавший по рулю указательным пальцем правой руки, под грязным ногтем которого темнел кровоподтек.

— Что ты делаешь? — прошептала Алина. Виталий тускло посмотрел на нее, сквозь нее, а потом снова на нее. Теперь она была в бледно-зеленом халате, и они стояли неподалеку от бортика бассейна, возле которого была свалена груда мокрых вещей. А перед ними стоял Петр, массируя правой рукой ушибленную ягодицу, обтянутую ярко-красными плавками. Правая рука. Указательный палец. Недоумение, тогда охватившее его на долю секунды. Тогда ему невозможно было придать какое-то особое значение. Но это следовало сделать, когда они выходили из комнаты Кристины. Как он мог забыть про это?! Ведь он же еще тогда почувствовал… почувствовал какое-то несоответствие.

Он упустил эту деталь.

Тот, другой, тоже упустил ее в свое время.

И так этого и не понял.

Идеальных людей не существует.

К счастью.

— Что мы должны сделать, чтобы дорога стала прежней? — негромко произнес Виталий, встал и потянул рычаг, открывающий дверцу. Она с шипением сложилась, и Алина испуганно посмотрела на него.

— Что?

— Я уже говорил, что. Думаю, убийца должен умереть!

Виталий спрыгнул на мокрую дорогу и огляделся. Потом повернул голову и осмотрел автобус. Подошел к дверце, закрывающей багажное отделение. Теперь провинившаяся память, словно стремясь реабилитироваться, проворно и безошибочно подсовывала ему нужные картинки. Например, Олега с сумкой Светланы, наклоняющегося к багажной дверце и протягивающего к ней руку. И Петра, резко, почти грубо выхватывающего у него сумку.

— Водитель здесь еще пока я!

Это было… было позавчера.

— Виталий! — Алина выглянула из автобуса, наблюдая, как он открывает дверцу. — Что значит, должен умереть?! Ведь Сливка мертв! Мы видели его труп! Это был он!

— Совершенно верно! Это был Сливка! — гулко отозвался Виталий, наполовину исчезнувший в багажном отделении. Он потянул носом, разглядывая пол, поскреб ногтем одно из двух больших темных пятен на нем, потом выпрямился и захлопнул дверцу. Осмотрел палец, потом поддел ногтем другого сухие бурые частички.

— Тогда я тебя не понимаю. Если ты считаешь, что убийца должен умереть…значит, что он жив?.. — Алина задумалась, потом округлила глаза, и Виталий, уловив произошедшую с ней перемену, покачал головой.

— Не пугайся. Ты уже подумала, что сейчас я повернусь к тебе со зловещей улыбкой и скажу: «Да, Аля, ведь убийца не обязательно должен быть в единственном экземпляре».

Алина выдохнула — с явным облегчением.

— Ничего подобного!

— А ты знаешь, Аля, кого на самом деле убили первым? — негромко произнес Виталий, продолжая разглядывать свой ноготь. Алина недоуменно приподняла брови.

— Свету.

— Нет.

— А-а… то есть, Лешку.

— И не Лешку. Первым убили Петра.

— Что?! — Алина посмотрела на него, как на сумасшедшего. — О чем ты?! Петр умер меньше получаса назад! Первым убили Лешку!

Виталий недобро усмехнулся.

— Лешку? Лешку вообще никто не убивал.

— Не убивал?

— Разве мы видели его труп? Нет. Мы видели только разбитый плеер и сломанные наушники. А Евсигнеев видел на них кровь. И только. Что стоило Лешке сделать себе где-нибудь надрез и позаимствовать немного своей крови? А потом бросить плеер и мешок? Он следил за бизнесменом и просто подбросил их ему. Он успел изучить его и просчитать его действия. И Евсигнеев поступил именно так, как он рассчитывал, автоматически на какое-то время сделав себя подозреваемым номер один, тем самым дав ему в нужный момент свободу действий.

— Какую свободу действий?! — Алина потерла висок, косясь на крышу ненавистного особняка. — Лешки не было в доме! Его не было в комнате, когда убили Ольгу!

— Он был там. И ты видела его, когда он сидел неподалеку от дивана! Видела его, когда он убивал Олега! Видела его, когда он выбрасывал тебя из окна!

— Но ведь Петр…

— Петр был давным-давно мертв! Он убил его в самую первую ночь, когда водителю вздумалось прогуляться! Лешка был возле дома — ждал, когда кто-нибудь откроет ему дверь. Он убил водителя и спрятал его в автобусе. Я нашел кровь на полу… А потом вернулся в дом, прихватив кое-что из вещей Сливки. Для того и чехлы спер с кресел. Он же полдня просидел на улице. Он был мокрый насквозь. Но ему нельзя было оставлять следов. А потом предусмотрительно рванул в бассейн — смыть кровь и грязь. Тут еще мы приперлись, и ему пришлось обставляться с мокрой одеждой. Кувыркнуться в воду.

— Ничего не понимаю, — прошептала Алина, пытаясь вспомнить, как был одет водитель в ту ночь, когда она встретила его в холле. И как он был одет потом. Но не вспомнила. — Петр…

— Когда мы нашли его возле бассейна, это был уже не Петр. Это был Лешка. Это был убийца. Просто он выглядел, как Петр. Точная его копия. Почти точная, — Виталий показал ей торчащий указательный палец правой руки. — Он слегка лоханулся. У водилы был здоровенный кровоподтек под этим ногтем — я в автобусе сидел позади него и отлично это запомнил. А тогда, ночью, этого кровоподтека уже не было. Я тогда удивился, ведь кровоподтек выглядел свежим и никак не мог пройти так быстро. Сам сколько раз пальцы прищемлял!

— Но ты мог оши…

— Не мог! — сквозь зубы произнес Воробьев. — Я запомнил это. Я видел это! И знаешь что?! У трупа в комнате Кристины не обгорела правая рука. И знаешь что я на ней увидел?! На указательном пальце?!

— Не может быть!

— Я увидел тот самый кровоподтек! Это уже перебор. Кровоподтеки не исчезают и не появляются, когда им вздумается! Но могут появляться трупы, которые кто-то прятал! Ты почувствовала, какой странный запах был в комнате? Этакий легкий тухлый аромат? Законы природы здесь соблюдаются!

Она деревянно кивнула, начиная понимать. Но не осознавать.

— Все-таки труп почти сутки лежал в автобусе. Пусть на улице и было довольно прохладно, но процесс все-таки пошел. А следующей ночью он перетащил его на кухню, в морозильную камеру. Там ведь стояло очень много больших коробок с какими-то полуфабрикатами, маслом… Очень больших. Я не удивлюсь, если где-то в доме или в лесу под деревом валяется груда масла или котлет!

— Светка! — одними губами произнесла Алина. Виталий кивнул.

— У него для всех был свой план. Для нее план пришлось изменить. Она не вовремя пришла на кухню и застукала их там. Живого Петю у холодильника. И еще одного, но мертвого, на полу.

— Но как он мог так изменить свою внешность?! Почему для него не писаны законы природы?! Мы ведь так не можем!

— Потому что он из первой группы. Он с самого начала знал, что происходит. И, возможно, это знание позволило ему пронести сюда свою мечту. Умение менять собственную внешность. Становиться чьей-то копией. Вплоть до малейших деталей, если он их заметил. Но он не мог стать кем-то из нас полностью. Поэтому я не сомневаюсь, что перед тем, как убить водителя, он очень тщательно его допросил. О нем самом. И о нас. Так он узнал об опасности. О тебе. И обо мне. А законы природы… и он им подчинялся. Он не мог замедлить время. Не мог быть в двух местах одновременно. Не мог заставить исчезнуть запах. Не мог создавать вещи из воздуха — ни мою цепь, ни Жоркину одежду, ни твой халат — тогда он взял халат в шкафчике бассейной. И он не мог заставить трупы не разлагаться.

— Так вот для чего этот пожар на самом деле! — прошептала Алина.

— Да. Я все удивлялся — Кристинку окатил, себя тоже… да и солярка ведь так просто не загорится. Основательно поливать надо, а не сбрызгивать. У нас не должно было быть сомнений, что это Петр. Но мы не должны были заметить, что Петр умер далеко не только что. И, надо отдать ему должное, у него это получилось. Почти.

— И тогда у окна я действительно видела не тебя…

— И я на первом этаже видел не тебя.

— И Олег не был сумасшедшим. Он действительно видел Жорку. Вернее, Лешку, который превратился в Жорку! И в ванной тогда действительно пряталась Кристина… то, что превратилось в Кристину!

— Сукин сын играет нечестно! — с кривой усмешкой заметил Виталий. — Не соблюдает детективных канонов. Детектив и фантастика несовместимы.

— Но зачем нужно было все так усложнять? Пришел бы Лешкой, мы бы его приняли.

— Одиннадцать комнат, помнишь? Он не должен был появиться в доме. Иначе встревожились бы те, кто все это затеял.

Алина повернулась и пристально посмотрела на красную крышу особняка.

— И он сейчас там?

— Да.

— Он знает, что мы здесь?

— Конечно. Более того, думаю, он знает, что мы все поняли.

— Сволочь! И что же теперь?

— Он ждет нас.

Алина вздрогнула, продолжая смотреть на особняк. Ее руки сами собой поднялись и пальцы переплелись под подбородком. Она облизнула пересохшие губы, потом повернулась и увидела, что Виталий протягивает ей пистолет.

— Осталось два патрона, так что постарайся получше прицеливаться, — негромко сказал он. — Если, конечно, возникнет необходимость.

Алина посмотрела на пистолет, потом покачала головой.

— Зачем? Я все равно не умею с ним обращаться. У меня есть нож… Просто, когда мы зайдем…

— Я зайду! — Виталий нетерпеливо схватил ее за руку, развернул раскрытой ладонью вверх и хлопнул на нее оружие. От холодной металлической тяжести она снова вздрогнула.

— Нет, я…

— Ты вернешься в автобус и закроешь двери! Сядешь так, чтоб тебя не было видно с улицы. Ни в коем случае не открывай дверь и никого не подпускай к себе! Кого б ты не увидела! Даже если это буду я! Даже если я буду в той же самой одежде! Даже если буду истекать кровью и умолять тебя о помощи! Запомни, я покажу тебе указательный палец. И скажу, что Дева Севера ушла. Если я этого не сделаю, стреляй не раздумывая! Поняла?!

— Я пойду с тобой! — вскричала Алина возмущенно и отчаянно. — Я не останусь здесь! Ты не можешь меня заставить!

Она судорожно вцепилась в его руку. Виталий вздохнул и ласково прижал к себе дрожащую девушку.

— Я не заставляю тебя. Я уже понял, что тебя бессмысленно пытаться заставить! А, рыжик?

Алина подняла голову. Изумрудные глаза были полны укора и боли.

— Это верно.

— Поэтому я просто прошу. Нельзя тебе туда соваться, пойми! Останься здесь — и ради своей безопасности, и…

— Чтобы тебе не мешать, — со злой иронией докончила она. Виталий улыбнулся.

— Мне нужно войти туда, чтобы найти его и убить. А не защищать тебя, понимаешь?

— Я не…

— Я знаю — ты страшна во гневе и кого угодно с легкостью порубишь в мелкий винегрет! Потому-то я и пойду туда без тебя. Из гуманных соображений! Ладно, все, Аля, все, иди в автобус.

Виталий поцеловал ее, а потом, чуть отодвинувшись, долго смотрел, точно пытаясь унести в памяти все до единой черточки.

— Помни меня, слышишь? — тихо произнес он. — Обязательно помни. И я…

Виталий оборвал себя, провел большим пальцем по ее подбородку, потом развернулся и быстро пошел, почти побежал к дому. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за деревьями, потом поднялась в автобус и закрыла за собой дверь. Сдернула с кресел пару чехлов и бросила их на пол. Села так, что-бы видеть дорогу перед автобусом, положила перед собой пистолет и уставилась в стекло невидящими глазами, прислушиваясь к каждому биению своего сердца, словно оно было эхом чужого, бьющегося сейчас где-то в проклятом доме.

Только выживи.

Это моя заветная мечта.

* * *

Дверь особняка, которую они, уходя, тщательно закрыли, теперь была приглашающе приоткрыта. Он открыл ее до конца, сделав это спокойно и без всяких предосторожностей. Почему-то он был уверен, что в этот раз не будет никаких хитроумных ловушек. Не будет ни летающих алебард, ни арбалетов, ни опрокидывающихся ведер с кислотой или соляркой. Его ждали не для это-го.

Стоя в дверном проеме, Виталий снял куртку и бросил ее на пол, оставшись в брюках и светло-серой водолазке. Из оружия у него был только нож. Неплохо было бы, конечно, прорваться в оружейную и прихватить что-нибудь посущественней — тот же Алькин меч, но Виталий сомневался, что ему дадут это сделать.

Он медленно пошел вперед, миновал колонну и резко остановился, точно налетел на невидимую стену. Впрочем, это соответствовало истине. Стена была из ужаса и отвращения.

— Больной ублюдок! — произнес Виталий побелевшими губами.

Его встречали.

Яркие лучи солнца, проходя через витражное окно и пронзая «воздушную башню», отлично освещали первые ступени широкой лестницы. Там он их и разместил — с заботливостью и вкусом, и это поражало, учитывая, что времени для композиции у него было не так уж много.

Они полусидели-полулежали на ступеньках, прислоненные друг к другу, прикрепленные веревкой, и все смотрели на него — он почти осязательно чувствовал их взгляды, хотя у четверых глаза были закрыты замерзшими веками, а у двоих глаз не было вообще. А так по сути смотрел на него только Олег, тяжело привалившийся плечом к перилам и свесивший руки между колен, словно он присел отдохнуть после тяжелого трудового дня. Рот Кривцова был приоткрыт, на лице застыло негодование, взгляд был чуть-чуть скрыт надвинутой на глаза кепкой. Губы и подбородок были измазаны подсохшей кровью, голые плечи тоже. В пальцах была зажата любимая мизерикордия. Видеть его было особенно тяжело — он успел привязаться к весельчаку-автослесарю, оказавшемуся почти несгибаемым и сообразительным, но столь неосмотрительным в своей сообразительности.

Жора, Света, Борис и Ольга скорее лежали, чем сидели на ступеньках. Убийца не смог придать замерзшим телам сидячее положение, поэтому просто закрепил их веревкой и упер ногами в ступени. На груди у Жоры лежала одна из его фантастических картин, Ольге всунули в замерзшие пальцы пустую бутылку из-под коньяка, Борису на полусогнутые колени усадили изуродованную резиновую куклу, Светлане к руке привязали обгрызенную палку колбасы, а между раскрытыми губами, чтобы замаскировать вывалившийся язык, воткнули пышный цветок бледно-красной розы, на котором сияли капельки воды, — убийца явно решил показать, что не лишен эстетического вкуса. Тела по-прежнему были обмотаны простынями — вероятно, их оставили, чтобы скрыть нанесенные бизнесменом страшные повреждения. Это тоже выглядело бы не эстетично.

Алексей сидел, полуприкрытый Марининым зонтом, зацепленным длинной крючковатой ручкой за одну из шлевок на брюках. Его лицо было жутким, влажно поблескивающим месивом из мяса и обломков костей. Кристина склонилась на его плечо, прижимаясь к нему головой с жалкими остатками обгоревших волос, пристально глядя страшными запекшимися белками из-под полуопущенных век. В побуревших тонких пальцах медленно тлела наполовину сгоревшая сигарета, и сизый дымок тонкой струйкой разматывался вверх, и сидевший рядом Петр, казалось, неодобрительно щурится на него уцелевшим глазом. У него на коленях лежал аккуратно сложенный листок бумаги.

Убийца не поленился и притащил в холл даже Марину, вернее то, что от нее осталось, свалив на ступеньках бесформенной расползающейся грудой, из которой улыбался безглазый багровый череп. Рядом на ступеньке стояло небольшое зеркальце, повернутое так, чтобы труп мог видеть свое отражение.

Все было затоплено золотистым солнечным светом, придающим композиции некое кошмарное оживление и особую четкость. В холле стоял удушливый запах смерти.

— Больной ублюдок! — дрогнувшим голосом повторил Виталий, потом вскинул голову и закричал в «воздушную башню» — скрываться не было смысла, за ним наблюдали и, конечно же, знали, что он вошел. — Больной ублюдок! Примитивная дешевка! Начинал, как элегантный детектив, а закончил дешевой тупой подделкой под дешевые тупые страшилки?! Дешевка! Ты не то пожелал себе здесь, придурок! Тебе нужно было пожелать себе хотя бы немножко мозгов!

Его сильный голос эхом разлетелся по дому и замер где-то в отдаленных уголках. В ответ не раздалось ни звука. Особняк молчал и молчал прячущийся в его недрах безумец, но молчание было злым, и Виталий почувствовал, что его слова не были приняты благосклонно. Он осторожно подошел к лестнице, потом наклонился к Петру, кривясь от усилившегося запаха, и подхватил бумагу с его колен. Развернул.

Вот примелся злой Виталя, черной молнии подобный!

Виталий резким движением смял записку в кулаке, потом поочередно глянул в оба пустых коридора. Кухня? Нет. Бассейн? Нет, не то место. В бильярдной разгром, в подвале ему вообще нечего делать. Где? Гостиная? Зала? Одна из комнат?

Вообще почему-то самым подходящим местом казался холл, но здесь был только мертвый комитет по встрече.

Трупы занимали лестницу по всей ширине, так что пройти, не потревожив их, было невозможно. Виталий подошел к ступеням в том месте, где была Марина, ухватился за перила и, подпрыгнув, резким рывком перебросил свое тело на несколько ступенек вверх. Потом начал быстро подниматься.

Когда он ступил на третью по счету ступеньку, голова привалившегося к перилам Олега медленно повернулась, и он широко улыбнулся, блеснув крепкими зубами. Потом выпрямился, бесшумно встал на ноги и скользнул вверх по ступенькам, одновременно занося руку со стилетом для удара. Его улыбка стала еще шире.

Виталий, уже шагнувший на площадку, вдруг резко развернулся и коротко ударил Олега в челюсть.

Вернее попытался это сделать. Реакция у противника оказалась великолепной — в самый последний момент он резко дернулся в сторону, и кулак только скользнул по его скуле. Он отпрыгнул к перилам, чуть пригнувшись и внимательно глядя на стоявшего на площадке человека.

— Привет, Леха! — спокойно сказал Виталий, глазами оценивая расстояние между ними. — Решил поприветствовать меня лично? Я тронут.

То, что спряталось под лицом Олега, усмехнулось его губами. Потом его лицо вдруг задрожало, точно воздух над пламенем костра, черты потекли, словно расплавленный металл, посветлели и удлинились волосы, фигура почти неуловимо стала выше и тоньше, и теперь на Виталия смотрел, уже полузабытый внешне, тощий нескладный паренек с жалостливо тонкой шеей и слегка оттопыренными ушами.

— Ты все-таки сообразил, — удовлетворенно произнес он. — Я рад, что оставил в живых именно тебя. Мне нравятся настоящие противники. Настоящая добыча. Девка не в счет! Ты ведь не сделал глупость, взяв ее сюда?

Виталий промолчал, и Лешка снова усмехнулся.

— Ну же, не молчи. Пожалей меня! Я полночи провел в одной комнате с трупом, чтоб он подтаял и не выглядел, как мороженая треска. Чертов водила вонял, как триста тухлых яиц!.. У тебя, верно, накопилось много вопросов? Я готов тебе помочь, в чем смогу, прежде, чем мы начнем убивать друг друга.

— Что это за место?

— Вы ведь уже ответили на этот вопрос. Еще тогда. Это каркас мира, на который мы спроецировали свои истинные сущности. Чудесное место, где сбываются и заветные желания и, — он улыбнулся, — и заветные страхи.

Виталий кивнул на тела в начале лестницы.

— Это и есть твое заветное желание?

— Почему бы и нет? Но объяснить это сложно, Виталий. Язык слов для это-го не подходит. Для этого нужен язык ощущений. Понять это можно лишь очутившись на моем месте, почувствовав то, что чувствовал я! Наблюдать, как вы бестолково мечетесь туда-сюда, обвиняете друг друга, выдвигаете нелепые теории! Косить под дурачка-водилу, только и умеющего, что ругаться. Кричать вместе с вами, пугаться вместе с вами, одновременно подстерегая следующего. Это как охота, Виталий. Как спорт. Кто-то прыгает с парашютом, а кто-то сворачивает чужие шеи. Каждый по своему получает свою порцию адреналина в нашем свихнувшемся мире. Знаешь, живи я в застойные времена, думаю, меня бы вряд ли на это потянуло… но то, что творится теперь… на этой почве прорастают совсем другие ростки, хотя семена все те же. Подумай! Это место — проекция ваших желаний! Заветные мечты… Подумай, насколько примитивны ваши заветные мечты! Разве эпитет «заветные» к ним подходит?

На лицо Виталия неожиданно набежала скука.

— Ты просто сумасшедший.

— Ты знаешь, нет, — доверительно сообщил Лешка. — Я… как бы тебе объяснить.?.. Я просто более живой, чем вы. И я — все равно, что господь бог этого места.

— Ты всего лишь псих, убивающий ради удовольствия, так что не надо полоскать меня в высоких материях!..

— Нет, нет, — поспешно воскликнул Лешка и погрозил ему стилетом. — Ты заблуждаешься. Убийства… это не совсем удовольствие. Сами убийства — это лишь средство — не цель. Смерть — всего лишь издержки. Необходимые издержки. Ты не строил в детстве дом из кубиков? Так вот смерть — это большей частью нижние кубики. На них все держится. Все то, что, как раз, приносит истинное удовольствие.

— Ты уже был здесь раньше?

— Да, только в прошлый раз оно было немного другим, — Лешка кивнул, и в его светлых волосах вдруг проросла чернота, быстро охватив все голову. Удлинилась, колыхнувшись, мягкая челка, потемнели глаза, смягчилась линия подбородка. Рост уменьшился, чуть увеличились бедра, фигура стала чуть плотнее, волосы на груди исчезли, ногти чуть вытянулись, и под ключицами стремительно взбухли ладные полушария грудей. Виталий вздрогнул, глядя на улыбающееся лицо Светланы. Она хихикнула, прижав к губам тонкий пальчик.

— Здорово, правда? — девушка подергала пояс брюк, ставших ей немного великоватыми. — Особенно потрясающие ощущения, когда меняется пол. Невозможно передать! Жаль, что мне тут так и не удалось никого подклеить! Не мог себе этого позволить, это бы здорово помешало. Но интересно было бы попробовать с девицей, а потом сразу с парнем! Это ведь не значило бы, что я педик, верно? Нравятся сиськи?!

— Это место настоящее? — спросил Виталий, глядя ей в переносицу и отчаянно внушая себе, что это не Света. Что она всего лишь выглядит, как Света. Но это было очень сложно и тяжело. Почти невозможно. Но стало немного легче, когда Светлана усмехнулась. Та Светлана никогда бы не допустила на своем лице такого циничного выражения, та Светлана была романтичной и застенчивой девушкой, любившей кухню и цветы. Здесь же стоял совсем другой человек, безумный и безжалостный, натянувший на себя ее облик, словно платье.

— Конечно настоящее. Разве ты это не почувствовал, когда получил пулю в плечо или трахал свою подружку?! Абсолютно настоящее, и умрем мы здесь по-настоящему! Я однажды уже здесь умер! Это было чертовски по-настоящему!

— Значит, в другом месте ты все же был жив?

Светлана снова усмехнулась.

— Я бы так не сказал. Но могу сообщить, что я тогда так же ломал себе голову. И я их раскусил! Поэтому они убили меня! Суки!

— Кто?

Бережная развела руками, не без умысла выдвигая вперед обнаженные груди.

— Извини, приятель, но это больше информации, чем я могу тебе позволить. Довольствуйся тем, что знаешь в моем мире!

— Это действительно эксперимент?

— Можно и так сказать.

— Почему же они не остановили его, когда ты начал своевольничать?

— Потому что им любопытно, — Светлана почти вплотную придвинулась к перилам. — Все плотоядные весьма любопытные создания. Ну, и как тебе история? По-моему, вышел неплохой фантастический детективчик, а? Если б у меня было время, я бы попросил Алю запечатлеть его на бумаге.

— Ты нечестно играл, Леха, — сказал Виталий, стараясь выбрать момент. Можно метнуть нож. Можно перехватить правую руку…

Это не Света! Не Света!

— Детективщик из тебя паршивый! Детективные ходы построены на разуме, на логике, на хитрости, а ты выехал лишь на дешевых кульбитах с переменой внешности. Без этого тебя бы сразу вычислили!

— А по-моему, здорово вышло! — Светлана улыбнулась, но в ее глазах была злость. — Самое смешное, что вы действительно подозревали тех, кого надо! Это Жорка подвесил алебарду к потолку, равно как и размозжил голову бизнесмену! Это Кристина выливала в ванну кислоту! Это ты выбросил Алину из окна! И, кстати, это она задушила, — Светлана погладила себя по шее и подмигнула Виталию, — меня! Что, думаешь, с какой стороны на меня напасть? Боже мой! Неужели ты станешь бить женщину?! Фу, сэр! Вы не джентльмен!

Виталий рассмеялся, качнувшись назад, но обратное движение вдруг в неуловимый момент перешло в округло-наступательное, и он почти успел схватить Светлану, но та, раскусив его маневр, вдруг высоко подпрыгнула, ухватилась за перила следующей лестницы и, ловко подтянувшись, перекувыркнулась, шлепнув босыми ногами по ступеньке. При других обстоятельствах он бы восхитился грациозностью и слаженностью ее движений, для которых тренированное тело Светланы подходило идеально.

Он в несколько прыжков взлетел вверх по лестнице и метнулся в коридор. Светлана стремительно мчалась впереди, и ее тело так же стремительно менялось на бегу, разрастаясь ввысь и вширь, взбугряясь мощными мускулами. Волосы подернулись волнами, вытянулись и упали на широкую спину роскошной вьющейся гривой. Брюки жалобно затрещали по швам, молния разъехалась, нитки вспоролись, и бегущий человек ловко стряхнул их на ходу, оставшись в одних трикотажных трусах — белых в зеленых волнах и зеленых корабликах.

Виталий догнал его в гостиной и слегка вздрогнул, когда к нему развернулся Жора Вершинин, улыбаясь отличными белыми зубами — во всем блеске своего атлетического великолепия. Лешка выбрал для драки идеальный облик.

— Первая часть Марлезонского балета! — весело прогудел Жора, направляя в лицо Виталию громадный кулак. Тот увернулся, блокировал второй удар, перехватил руку, суставы Жоры захрустели, но он почти сразу же ловко вывернулся, и Виталий не успел нанести решающий удар ножом. Поддельный Жора оказался несравненно проворней настоящего.

Стилет ткнулся в горло Виталию, но там уже было лишь пустое место. Виталий стремительным текучим движением оказался возле незащищенного бока гиганта, уже готовый направить нож в прореху, но прореха эта тут же исчезла. Он ловко избежал подсечки, но и его ловушка была тут же обезврежена. Тогда он попытался загнать Жору в угол веером ножевых ударов, но Вершинин вполне профессионально перевел защиту в наступление, сам сделал несколько выпадов, после чего попытался среди серии обманных атак, работая обеими руками, нанести удар в печень, но стилет лишь впустую пропорол воздух. В конце концов они удовлетворились тем, что почти одновременно обезоружили друг друга, после чего на некоторое время застыли на метровом расстоянии. Оба взмокли и тяжело дышали. У Жоры было прилично распорото плечо, у Виталия по правому боку тянулся длинный, но неглубокий порез. Он поискал глазами нож, но не нашел его. Быстро обмахнул ладонью вспотевшее лицо, с тревогой чувствуя, что повязка на плече снова пропиталась кровью. К кончикам пальцев стремительно бежали теплые щекочущие струйки. Жора-Лешка взглянул на красное пятно, быстро расплывавшееся по светло-серой шерсти свитера, и ехидно ухмыльнулся.

— Еще не устал, Воробьев? Может, хватит? Тебе не выиграть.

— Ничья тоже сойдет! — хрипло ответил Виталий, резко бросаясь вперед.

На этот раз было намного тяжелее, и не только потому, что Лешка пустил в ход все свои навыки и был в гораздо лучшей форме, чем Виталий, но и по-тому, что на этот раз он решил не останавливаться только на Жоре. Это было куда как хуже ударов и блокировок, постоянного просчитывания движений нападения и защиты. Он бил в лицо Жоры, но оно вдруг превращалось в лицо Марины, распахивавшей навстречу его руке свои аметистовые глаза. Он хватал ее за длинные волосы, но они вдруг мгновенно втягивались обратно в череп, превращаясь в жесткую прическу Олега. Он зажимал в захват его загорелую шею, но это вдруг оказывалась тонкая шея Светланы, взвизгивавшей Светланиным голосом. Он швырял ее на пол, и она уже оказывалась Борисом, негодующе скривившем свое утонченное лицо, который тут же вскакивал и, увернувшись от новой атаки, уже становился Ольгой, насмешливо вздернувшей тонкие брови-усики. Он выворачивал ей руку, а суставы хрустели у Петра, ревевшего неожиданным басом. Он наносил удар Петру, но попадал в обнаженный живот Алины, чей крик полосовал не хуже ножа. И Алина, улучив момент и яростно сверкая глазами, в которых плескались чужие эмоции, ударяла, и удар он получал уже от Алексея. Знакомые лица мелькали перед ним сумасшедшей каруселью, и он с трудом заставлял себя не останавливать удар, удушал снова и снова всплескивавшуюся уверенность, что сейчас свернет шею любимой, нанесет сокрушающий удар Олегу или Жоре, сломает руку Свете. В конце концов, он начал кричать, сам не слыша своего крика. Это был дикий вопль обезумевшего зверя, попавшего в капкан. Он чувствовал, что начинает сходить с ума. Это был не бой, а невыносимая пытка, прервать которую было равносильно самоубийству. Его мутило, свитер промок от крови и пота, глаза застилал звенящий алый туман.

Лешка совершил ошибку, в очередной раз превратившись в Евсигнеева. На Виталия обрушилась двойная ярость, когда перед ним оказались два ненавистных человека в одном лице. Из последних сил увернувшись от очередной атаки, он припечатал тяжелым ботинком босую ногу противника. Лешка взвыл евсигнеевским голосом, пропустил два почти одновременных удара и рухнул рядом с креслом, прямо на глазах превратившись в Алину, и Виталий, уже придавивший коленом ее живот и тянувшийся к горлу, зацепился взглядом за ее окровавленное лицо и не заметил, как свободная рука Лешки нырнула под кресло. Он успел уловить только серебристый взблеск, а затем ощутил удар в правое подреберье, где тотчас же вспыхнула мощная жгучая боль. Пол неодолимо потянул к себе, и Лешка руками Алины отбросил Виталия в сторону, одновременно выворачиваясь и тяжело вскакивая на ноги. Воробьев перекатился на спину, тускло глядя в шатающийся потолок и ловя воздух подрагивающими губами. Из его тела, всаженный по самую рукоять, торчал тот самый сикхский нож, которым он два дня назад чуть не убил Евсигнеева.

— Ну, — хрипло сказал Лешка, снова вернувшийся к собственному лицу. — Я же говорил тебе!..

Шатаясь, он сплюнул ярко-красным на серебристый ковер, сделал несколько шагов, припадая на одну ногу, и остановился, внимательно глядя на Виталия и ощупывая себя.

— Что, не сообразил про тайник? Очень глупо, Воробьев! Опять ты прокололся! Аленька меня вдохновила. Она сообразительная баба, хотя мне очень жаль, что по твоей инициативе она не долетела до ограды. Вы подпортили мне охоту! Крепко подпортили! Ну ничего! Я уже все исправил! Эй, эй!.. — наклонившись, он похлопал Виталия по щекам. — Ты мне тут не умирай! Пока еще рано! Ты мне пока живой нужен! Черт! — он скривился от боли, потом широко улыбнулся. — Итак, ты выбил мне три зуба, сломал два ребра, палец на ноге и, по-моему, слегка повредил внутренности. Честно говоря, я ожидал от тебя гораздо большего! Как минимум разрыва селезенки и тяжелой черепно-мозговой и, как максимум, собственно убиение! Ну ладно, сойдет и так. Я неприхотливый! Эй, ты что это делаешь?!

Ногой он отшвырнул руку Виталия, потянувшуюся было к рукояти ножа.

— Не фулюгань, лежи тихо! Мне не надо, чтоб ты кровью истек! У нас ведь с тобой еще есть одно очень важное дело! Вернее, тело! Рыжая девчушка, которой ты оставил пистолетик! Знаешь, было чертовски потешно, когда они с бизнесменом тут возились! Мне было даже жаль, что он ее не завалил! Как она в постели — ничего?

Виталий хрипло произнес несколько слов, ярко характеризующих в постели самого Лешку. Тот уважительно фыркнул.

— Сливка бы поставил тебе пять баллов за лексику и за фантазию. Жаль, не дожил бедняга! Ну, ладно, поехали!

Он осторожно переступил через Воробьева, ухватил его за запястья и поволок из гостиной, оставляя на полу широкий кровавый след. Виталий, закинув голову, отрешенно смотрел, как уплывает назад потолок и слушал голос Лешки, то грохочущий, то утончающийся до комариного писка.

— Ловко я всех вас поймал, а?! Мечты, желания, страхи — все, из чего вы состоите — это отличная наживка! Марина попалась на свой нарциссизм — совсем потеряла голову, когда вдруг ее красота очень сильно испортилась. Жора — на веру в собственную несокрушимость — ура, вперед — и пуля в лоб! Светочка — на свой неуемный аппетит, выманивший ее глухой ночью из теплой постельки, бедняжка совсем потеряла голову от любви! Борис — на свою детскую ненависть к сестре, дико и нелепо смешанную с чувством вины. Олег сглупил, развивая свою дедукцию спиной к двери, и попался на неумение думать и говорить одновременно! Оля-Оленька попалась на свою страсть к алкоголю плюс уверенность, что как раз в кругу друзей с ней уж точно ничего не случится! Петя — тоже алкоголик, кроме того, слишком доверчивый и душевный — видал бы ты, как он полез ко мне обниматься — ура, Леха нашелся! Надо выпить по этому поводу! Кристиночке достаточно было предложить сквозь дверь твоим и Алининым голосом нюхнуть на брудершафт — у нее-то бедной, коксик кончился, и она уже на стенку лезла! Евсигнеев… ну, думаю, вы и без меня сообразили, на что попался этот шизик! Ты, Виталя, попался на свое упрямство, стремление во всем идти до конца. Я долго размышлял, на что поймать Алю. Не мог уцепиться — долго. Ничего не получалось. Она слишком крепко хранила свои секреты, а Алексей меня подвел. Но, знаешь, я кажется придумал, на что ее поймать. И я уверен, что она попадется, — на мгновение он остановился и склонился, насмешливо глядя Виталию в глаза. — Я поймаю ее на тебя.

Виталий хрипло выдохнул и дернул рукой. Лешка засмеялся и поволок его дальше. Вскоре пошли ступеньки, и он заботливо чуть приподнял Воробьева, чтобы он не бился головой.

— Я раньше умру от скуки, чем от ранения, слушая твои бредни! — слабым голосом произнес Виталий. Лешка хмыкнул и осторожно уложил его на площадку лицом вниз, но так, чтобы нож не уперся рукоятью в пол и не проник еще глубже.

— Отдохни, пойду хлебну чего-нибудь. А то в горле пересохло.

Виталий услышал, как он быстро сбежал по лестнице, и тотчас же попытался перевернуться, но мышцы отказывались подчиняться, рука впустую скользила по полу. По телу начал расползаться холод, и его зубы дробно стукнули друг о друга. Он еще раз оттолкнулся рукой и тяжело перекатился на спину, хрипло вскрикнув от боли. Тотчас же раздались шаги, над ним вырос Лешка, насмешливо грозящий ему уже давным-давно знакомым ножом с треснувшей зеленой пластмассовой рукояткой, обмотанной изолентой, и Виталий вздрогнул, на этот раз увидев свое собственное лицо.

— Она не придет, — с трудом произнес он. Лешка сочувственно покачал головой.

— Конечно же придет. Она ведь женщина. Женщины никогда не поступают так, как ты им говоришь. Они всегда поступают наоборот. А когда их мужчинам грозит опасность — у-у, ты что!.. Что угодно сделают! Горы своротят! Горящие избы, кони — это все фигня, по сравнению с тем, на что они могут пойти! Поэтому, — Лешка присел рядом с ним на корточки и подмигнул, — скажи мне, каков ваш условный знак. Вы ведь договорились, не сомневаюсь! Скажешь, сделаю так, чтоб не мучилась! И чтоб ты тоже не мучился!

Виталий закрыл глаза.

— Понято, — с сожалением произнес Лешка, поднимаясь. — Прямо Сережка Тюленин! Ничего тебе не скажу, поганый фриц! Ладушки, придется проявить гражданскую смекалку! Кстати, напоследок, могу тебе сказать, что мудрый Жора был слегка прав. Одного из нас действительно не существует!

Он снова повернул Виталия лицом вниз и сбежал по лестнице, поигрывая ножом. Потом остановился посреди холла, взглянул на Виталия, неподвижно лежащего на площадке, и закричал.

* * *

Алина, смотревшая на открытую дверь особняка сквозь заросли, вскинула голову, услышав приглушенный крик боли, и ее словно пронзило током. Это был его голос. Господи боже, это был его голос!

Она стремительно выскочила из-за кустов, крепко сжимая пистолет, но тут же нерешительно остановилась.

Сидеть в автобусе… сидеть в автобусе… кого бы ты ни увидела…

Помни меня.

Да какого черта?! Тебя там убивают, а я — сиди в автобусе!

Не раздумывая больше, Алина бросилась к дому.

У распахнутой двери она остановилась, глядя на куртку Виталия, валяющуюся на полу. Осторожно заглянула в пустой холл, потом медленно вошла, держа пистолет перед собой в обеих руках и пугливо озираясь по сторонам.

Когда Алина дошла до того места, откуда открывался вид на ярко освещенную лестницу, то резко остановилась, хватанув ртом огромную порцию воздуха и едва сдержав вопль ужаса, глядя на встречающих ее мертвецов. Но ужас тотчас вытеснил гнев на того, кто не только убил людей, но и посмел обращаться с ними, как с куклами.

Она медленно пошла к лестнице, стараясь ступать бесшумно и прислушиваясь — не долетит ли хоть малейший шорох. Потом подняла голову и увидела залитого кровью Виталия, который к этому моменту сумел кое-как перевернуться и привалиться к стене. Он смотрел на нее и отрицательно качал головой, запрещая идти дальше, уже видя по ее исказившемуся от боли и ужаса лицу, что все бесполезно. Она увидела кровь. И увидела торчащий нож. И помчалась вперед, перемахнув через ступеньки так, как это недавно сделал он сам.

Виталий попытался крикнуть, но голос исчез, он мог только едва слышно сипеть. Со своего места он видел Лешку-Олега, снова привалившегося к перилам. Пока он переворачивался, тот успел занять свое прежнее место.

— Олег!.. — тихо произнес он. Алина уже была возле него, склонялась к нему, но услышав его голос резко выпрямилась и обмахнула пространство за собой взглядом и настороженным дулом пистолета.

— Что?!

— Олег… — повторил Виталий и шевельнул рукой, подняв указательный палец. — Лешка — это Олег.

Алина повернулась, прищуренно глядя на Олега, сидевшего вполоборота, прижавшись спиной к перилам, потом снова взглянула на Виталия, и тот слабо кивнул. Она развернулась и медленно спустилась на несколько ступенек вниз. Потом прицелилась и нажала на спусковой крючок. Хлопнул выстрел, простреленная голова Кривцова дернулась и он косо свалился назад, на ступеньки, негодующим лицом к потолку. Алина тотчас отвернулась от него и бросилась к Виталию, но тот смотрел мимо нее, приковавшись взглядом к негодующему лицу Олега. Мгновением раньше перед этим взглядом мелькнула голая спина Кривцова, разрубленная одним сильным ударом.

Олег имел полное право на негодующее выражение лица. Он был мертв давным-давно и не заслужил пулю в голову. Мертвые требуют уважения к себе.

Алина склонилась над Виталием, держа пистолет в правой руке. На ее лице снова был ужас.

— Виталик! Господи! Милый!..

— …зади!..

— Что?!

Виталий снова шевельнул губами, и в тот же момент она поняла, что он пытается ей сказать — одновременно с тем, как чья-то рука схватила ее сзади за волосы и что-то больно обожгло ей горло. Боль сразу же исчезла, что-то горячее потекло по груди, хотя это было уже неважно. Отчаянно захотелось спать и вместе с этим пришло понимание, вспыхнувшее где-то в глубине мозга яркой звездой. Алина начала опрокидываться на Виталия, все еще видя его лицо, на котором застыли ужас и ярость, причудливо смешавшись друг с другом. Она почувствовала, как его ладонь прижалась к ее шее, безуспешно пытаясь остановить кровь, хлещущую из разрезанной артерии, и хотела сказать, что это бесполезно, но на это времени уже не было.

Но прежде, чем его лицо исчезло в темноте, Алина успела найти время на другое. Ее рука с пистолетом резко дернулась, и пальцы потянувшемуся к нему Лешки схватили пустоту. Девушка ткнула пистолет в ладонь Виталия, разжала пальцы и косо повалилась на Воробьева, закрывая глаза.

Спать, спать, спать…

Помни меня…

Лешка удивленно посмотрел на свои пальцы, в которых ничего не было. Потом так же удивленно посмотрел на пистолет, качнувшийся в его сторону в дрожащей руке. У него было пропасть времени. Он успел не только удивиться. Он даже успел изумленно произнести:

— Что?!..

Рука вдруг застыла. Палец уверенно нажал на спусковой крючок, выпуская из пистолета последнюю пулю.

Лешку отбросило назад, он взмахнул руками и кубарем скатился вниз по лестнице, налетел на связанные друг с другом трупы и остался неподвижно лежать на спине, глядя в далекое витражное окно, сквозь которое на него лился яркий солнечный свет. Пуля попала ему в ямку у основания шеи.

Виталий все-таки оправдал его ожидания.

Он умирал и знал об этом.

Тем не менее, ему было очень смешно.

Те, двое, и не подозревали, что если бы они его не убили, ему бы пришлось делать это самому.

Но тогда бы он умер победителем.

Алина была уже мертва, а они жили еще около минуты, и, умирая практически одновременно, видели, как, колеблясь, начинают исчезать высокие стены особняка, растворяется витражное окно, тает лестница и колонна, уходят в никуда мертвецы и вещи. Особняк прекращал свое существование, превращаясь в пустоту, которая, в свою очередь, превращалась в бесконечную тьму.

Виталий закрыл глаза, и где-то там, внизу, закрыл глаза другой, последний гость исчезающего дома и исчезающего мира.

Помни меня.

Это была последняя мысль.

Потом и она стала тьмой.

Сквозь миры, сквозь века, сквозь бесцветную суть

Протяни ко мне руку и пальцев коснись.

Расскажи мне — где он — мой единственный путь.

Средь холмистых просторов судьбы появись.

Я не помню себя, хоть смотрюсь в зеркала,

Я не вижу руки, что выводит строку.

Жизнь бесцельная, что без вершины скала,

Жизнь безвольная — конь, что стоит на бегу.

Я ищу смысл во всем, что исчезло давно,

И реальность галопом летит сквозь меня.

И стучусь я в раскрытое настежь окно

И я слепну в безгрешном сиянии дня.

Я не знаю, кто снится друг другу из нас,

Мне блуждать надоело средь этих холмов —

Ведь здесь ветер играет полуночный джаз

Не для наших пытливых, запутанных снов.

Content

Барышева Мария Увидеть лицо

Мария Барышева УВИДЕТЬ ЛИЦО

Часть 1 ПОПУТЧИКИ

Часть 2 ПРИГЛАШЕННЫЕ

Часть 3 ПРИНЦИП ТАРАНТУЛА