Анна Данилова

Плюшевый свидетель

Из дневника ***

«Они ее не нашли. Искали баграми, вызывали водолазов. На это ушло несколько дней, и все безрезультатно. Она погибла. Ее унесло течением, и теперь мне каждую ночь снятся кошмары. Я вижу, как она поднимается из воды, опутанная зелеными водорослями, и улыбается мне синими губами. А из глазниц торчат клешни раков. Но я знаю, что это она, потому что у нее длинные волосы и клетчатое платье. Это я сшила ей это платье, когда она собралась выходить замуж. Я так ей и сказала: теперь у тебя будет мужчина, а это значит, что тебе надо всегда хорошо выглядеть. Я объяснила ей, что ей очень идет розовая помада, именно розовая, а не красная. Потому что красная – это для вечера, иначе будет смотреться вульгарно. Но теперь-то ей все равно, каким цветом красить губы, потому что нет ни губ, ни прекрасных волос, ничего… Разве что на самом дне реки догнивают клочья ее клетчатого платья, сшитого моими руками. Что я испытывала, когда шила его? Зависть? Нет. Скорее меня мучили сомнения, будет ли она счастлива в этом браке? И на самом ли деле любит она этого мужчину или ей просто хочется что-то изменить в своей жизни и выйти замуж? Возможно, ей надоело жить со мной. Ведь я – ее старшая сестра. Она выходит замуж, говорила я себе, значит, она уходит к мужу, она бросает меня, и мне теперь придется учиться жить одной. Вот о чем я думала, когда шила клетчатое платье. Я представляла себе, как она надевает его утром под жадным мужским взглядом, и плакала оттого, что теперь кто-то другой будет владеть ею безраздельно, как до этого времени владела я. Ведь она была моей младшей сестричкой, и я ее очень любила. И люблю до сих пор. Она взбалмошная, много хохочет, веселая, жизнерадостная, и у нее румянец во всю щеку. Она не понимает, говорю я себе, что замужество не всегда равносильно счастью. Но ей уже пора испытать на себе мужскую ласку, ей уже восемнадцать лет, и ей хочется любви. Вот и испытала. Ночь любви на острове и холодные объятья черной речной воды. Ее нет. Ее так и не нашли. Но я знаю, что ее скоро найдут. Рано или поздно ее вынесет течением».

Глава 1

По другую сторону стены

– Меня зовут Вера. Я думаю, можно пока без фамилии… Меня к вам прислала Августа. Как вы понимаете, мне немного не по себе, потому что мы с вами совершенно незнакомы. Но, с другой стороны, при других обстоятельствах я никогда бы не стала рассказывать вам о себе. Я вот сейчас говорю с вами, но не уверена, что уже через минуту не встану и не уйду… Вот так-то вот. Однако вы специалист, другими словами, доктор, поэтому я просто вынуждена ради себя же самой раздеться перед вами. Раздеться душой, разумеется…

Разговор происходил в городском парке в солнечный апрельский день. Вера Боровская пришла сюда на встречу с психотерапевтом, и только она одна знала, скольких усилий ей это стоило и какая внутренняя борьба происходила в ее душе, когда она собиралась на эту встречу. Но лицо доктора Нагаева понравилось ей сразу. Быть может, поэтому она, присев рядом с ним на скамейку, сразу же приступила к делу и решила без предварительных дежурных фраз изложить ему всю свою боль. В бумажнике, который покоился на самом дне ее старой, но все еще отлично сохранившейся черной кожаной сумочки, лежали первые двести рублей, которые она отдаст этому «магу Нагаеву», как любила называть его Августа.

Августа считалась хорошей приятельницей (Она мне не подруга, нет, но слово «приятельница» звучит как-то холодновато, отчужденно; мне жаль ее) Веры и на протяжении многих лет следила за развивающимися отношениями между супругами Боровскими. Пока в семье не разразилась драма, суть которой заключалась в том, что муж Веры, Илья Боровский, привел в дом другую женщину, и вот уже которую неделю жил с ней вместе, совершенно игнорируя присутствие в квартире законной жены.

Солнечный блик упал на черную прядь волос на голове доктора Нагаева, а в воздухе произошло какое-то движение. «Это ветер, – подумала Вера, – это ветер… Что-то холодно стало. Спина мерзнет. И душа. Зачем я сюда вообще пришла?» Деревья с распускающимися почками стали расплываться перед глазами в какой-то зеленоватой дымке: Вера плакала. От бессилья и от самой ситуации, унизительной до предела, как ей казалось. Она пришла к доктору, чтобы пожаловаться ему на мужа, который привел в дом другую женщину. Пошлее сюжета не придумаешь.

Но, на ее счастье, Ренат Атаевич оказался не таким эмоциональным, а потому в ответ на ее слова лишь медленно повернул голову в ее сторону и внимательно посмотрел ей в глаза. Вере показалось, что он пытается прочесть ее истинные мысли, и от этого ей стало еще хуже. Может, он хочет загипнотизировать меня?

– Я вижу, вам плохо, – услышала она приятный низкий баритон. – Так что же конкретно с вами случилось?

– У меня был муж. Я говорю «был», потому что мужчина, который сейчас живет со мной в одной квартире, уже больше не является мне мужем. Хотя официально он, конечно, мой муж, Илья… Вы извините, что я повторяюсь. Я сильно нервничаю. Он однажды сказал мне: «Вера, ты стала другой, я не узнаю тебя. Где та женщина, которую я так любил?» Я ответила ему, что я не изменилась, что изменился мир вокруг меня. Люди стали злее, они ненавидят меня, не хотят меня…

– В каком смысле? – перебил ее доктор Нагаев.

– Я потеряла работу… – и Вера беспомощно принялась теребить край своей шелковой косынки. – А когда денег нет, чувствуешь себя скверно. Мы перешли на макароны, я поправилась… Я понимаю, что это не оправдание, но, наверное, мой муж прав, а я веду себя по-идиотски… Вы извините меня, мне надо идти…

И Вера вдруг резко, импульсивно рванулась со своего места. Но твердая мужская рука успела схватить ее руку и прижать к сухому и теплому дереву скамейки. Ей показалось, что она за то время, что сидит здесь, рядом с этим всезнающим и самодостаточным человеком (каковыми в ее глазах были все психотерапевты), расплылась еще больше и что волосы ее растрепались от ветра и стоят дыбом, что тушь размазалась вокруг глаз и помада побледнела, да и вся она сейчас походит на старуху.

– Как вас зовут? – спросил доктор Нагаев.

– Вера, – устало проговорила она и закрыла глаза, не в силах вынести яркого солнца и такого же яркого, сильного и испепеляющего взгляда. – Это было ошибкой.

– Что именно?

– То, что я пришла сюда. И замужество тоже было ошибкой.

– Вера, хотите кофе?

Она удивилась. Но потом сочла это предложение как нельзя более кстати. Здесь, в парке, под слепящим весенним солнцем, она казалась себе очень уязвимой. Тут на нее смотрели деревья, раскинувшийся у ног пруд с утками, галдящие и словно только что проснувшиеся от зимней спячки громкоголосые дети со своими нянями и мамашами, скучающий фотограф, сидящий на скамейке в обнимку с огромным розовым плюшевым слоном, зеленые старые беседки, облака, наконец. И ей казалось, что все они уже посвящены в ее трагедию. А в кафе, непременно полутемном и тихом, в ее глаза заглянет, в лучшем случае, лишь маленькая чашка с кофе. Не считая испытующего и умного (быть может, еще и сочувствующего) взгляда доктора Нагаева.

Я схожу с ума. Что такое лезет мне в голову?

Она покорно последовала за доктором, моля бога лишь об одном – чтобы это кафе оказалось совсем близко от парка. Она была не в силах долго идти. Ноги подкашивались, да и тело не слушалось ее, словно было чужое.

…Тот день она всегда будет помнить смутно. Весенний воздух, сладковатый и пьянящий на вкус, замешанный на аромате пробуждающихся деревьев, ворвался в распахнутое окно тихой квартиры, куда привел ее доктор Нагаев, и закружил ей голову. Она так и не вспомнит, какой они пили кофе: растворимый или нет, с нежным запахом ирландского ликера или это была просто крепкая и душистая «арабика». Доктор Нагаев помог ей освободиться от длинного, чрезмерно шуршащего плаща, поиграл, помахав, переливающейся на солнце шелковой зеленовато-голубой косынкой и нагнулся, чтобы снять с нее запыленные коричневые туфли. Вера двигалась, словно кто-то управлял ею. Гипноз, вдруг неожиданно весело решила она. Все, что происходило с ней, казалось фрагментами какого-то очень далекого, туманящегося в памяти сна.

– Вам с сахаром или без?

– С сахаром, – отвечала она, ступая ногами в чулках по желтому блестящему паркету, на котором не было ни пылинки. – Кто же это кофе пьет без сахара?

Она нервно рассмеялась.

– У меня есть печенье. Ореховое.

Но вкуса орехового печенья она тоже не успела распробовать. Ее губы ощутили мягкое и горячее прикосновение чужих, неизведанных ею губ – Нагаев целовал ее. Долго и страстно, прижав к стене в гостиной. Под его жадными и ласковыми, бесстыдными и решительными руками ее тело уже не казалось ей таким большим, как еще час тому назад. А когда она открыла глаза, то поняла, что уже не принадлежит себе. Ворох ее одежды темным пятном маячил на ковре в спальне. Кровать неистово скрипела под их телами. Вера постанывала, а потом закричала и с силой вцепилась в простыню, как если бы это могло помочь ей освободиться от переливающейся через край энергии, переливающегося через край счастья.

Она выскочила из квартиры доктора Нагаева, застегиваясь на ходу. Теперь она отлично ощущала свое тело, ставшее необычайно легким и воздушным. Плащ казался невесомым, косынка бирюзовой бабочкой трепетала на груди. Вера почти бежала по улице, вдыхая полной грудью посвежевший к вечеру воздух, и пришла в себя только в своем дворе, где села на скамейку, чтобы отдышаться. В голове ее не было ни единой мысли. А вот тело, словно вырвавшись на свободу, казалось обнаженным, открытым постороннему взгляду. Она вновь почувствовала себя той Верой, которой была несколько лет тому назад, которой так восхищался тогда ее Илья.

Она не хотела реально оценивать то, что произошло сейчас с ней в квартире доктора. Она наслаждалась полным покоем, удовлетворением и даже любовью. Он любил ее, этот удивительный доктор. Пусть всего лишь один час, но это были незабываемые мгновения. Ей было так хорошо, что она на какое-то время забыла, что сидит во дворе собственного дома, где рядом, буквально в нескольких метрах от нее, в ее собственной кухне, возможно, варит суп молоденькая сучка по имени Марина. Любовница Ильи.

Шли минуты, миновал час, а Вера, оглушенная, все еще продолжала пребывать в том блаженном оцепенении, в которое ее погрузил доктор Нагаев. Когда же наконец стемнело, она почувствовала, что замерзает. И вот тут реальность поглотила ее с головой. Как ледяная, выстуженная пасмурным днем морская волна. Вера медленно подняла голову, чтобы увидеть окна своей квартиры, и сердце ее при этом сжалось: все три окна светились. Значит, эти двое уже дома. Возможно, они даже прошли мимо, не заметив ее, сидящую на скамейке. Вера обняла себя за плечи и съежилась от безысходности. Она не знала, куда ей идти и как ей вообще дальше жить. Что ей делать там, в том доме, где уже семь дней пахнет чужими духами и чужим супом? Чужим мужчиной, наконец?

Она устала анализировать свою жизнь, чтобы ответить себе на вопрос: как могло такое случиться, что ее муж Илья, человек серьезный, цельный и, как ей всегда казалось, любящий ее, вдруг объявил ей о том, что начинает новую жизнь с новой для него женщиной? Больше того, он привел эту женщину прямо домой и поселил ее в своем кабинете, быстро, буквально за несколько часов, переустроив его в супружескую (уже вторую) спальню.

Марине было двадцать два года. Высокая стройная брюнетка с безразличным спокойным лицом, молчаливыми, скрывающими множество тайн, черными глазами и некрасивым, похожим на рваную рану ртом. Тонкие губы ее всегда блестели, словно она всякий раз перед тем, как выйти из комнаты, смазывала их маслом. Марина носила тонкие облегающие платья, легкие замшевые туфли и крутила на голове тюрбаны. Она мыла посуду, безжалостно опуская в мыльную горячую воду пальцы, унизанные кольцами, и всякий раз оставляла в ванной на полочке, помимо расчески и пластиковой розовой сумки с косметикой, целый ворох драгоценностей: цепочку с большим, усыпанным камнями золотым крестом, серьги с бриллиантами… И Вера понимала, что Марина бросается этими драгоценностями вовсе не для того, чтобы досадить живущей рядом сопернице-жене, а просто потому, что ей безразличны эти золотые безделицы. Она не знает цены им и живет в каком-то своем материальном измерении. На это указывало огромное количество мелочей, деталей, которыми постепенно обрастала их совместная, дикая по своей природе, жизнь.

Вера не знала, откуда взялась Марина. Понятия не имела, где Илья мог найти эту холеную и красивую девушку, согласившуюся жить с ним по соседству с родной, законной женой. Но между ними существовало что-то, что не давало им возможности даже оглянуться и посмотреть на происходящее здоровым, не затуманенным страстью взглядом. Они словно не замечали Веру, хотя вели себя с ней подчеркнуто вежливо, как только что въехавшие и довольно-таки воспитанные соседи. Казалось, Илья не сохранил в памяти ничего из их многолетнего брака, что могло бы вызвать в нем хотя бы сострадание к своей жене. Вера не хотела верить, что он разлюбил ее исключительно из-за того, что она перестала следить за собой и располнела. «Так не бывает, – считала она, разглядывая себя каждый вечер в зеркало, – чтобы мужчина за короткий срок так переменился. Его приворожили, ему дали выпить любовного напитка. Но вот только зачем он ей, этой Марине, когда у него нет денег?!»

Она была твердо уверена, что молодые девушки требовательны к партнерам в отношении денег. Это было аксиомой, которую не надо было доказывать. А тут вдруг на ее глазах происходило обратное: Марина, напевая, варила суп из рыбных консервов, жарила картошку и вдохновенно разделывала недорогую норвежскую селедку.

Любовь? Вера не любила это резиновое, гуттаперчевое и затасканное слово, готовое в угоду человеку принять любую форму. Ей нравилось слово страсть, но она никогда не произносила его вслух, как если бы это было страшное заклятие, способное одним своим звучанием разрушить привычный уклад жизни и внести в него хаос. Но, вероятно, с Ильей и случилась как раз эта беда, раз он, потеряв всякий стыд и способность здраво мыслить, привел в дом другую женщину. Как иначе объяснить этот незатухающий блеск в глазах, это хроническое желание как-то отделиться, обособиться и спрятаться в комнате с Мариной, запершись на ключ?

Вере пришлось перейти в гостиную, чтобы не спать по соседству со спальней любовников и не слышать доносящиеся оттуда звуки и смех. Когда к ней, как раз на третий день ада, пришла ничего не подозревающая Августа, Вера даже не знала, как объяснить ей, в каком положении она оказалась и каким удосужилась обзавестись статусом, настолько случившееся было нелепым, нелогичным и, главное, бесчеловечным, жестоким, наконец!

– Что-то ты, мать, бледная. Отравилась, что ли? – спросила Августа, размешивая сахар в кофе и глядя куда-то мимо лица Веры, в пространство. – Неважно выглядишь.

– Августа, посмотри мне в глаза. Вот так. А теперь слушай. Мой муж, Илья, влюбился в другую женщину. Ее зовут Марина. Он привел ее сюда, и теперь они живут в его кабинете.

Августа чуть не захлебнулась кофе. Далее последовал шквал вопросов, на которые Вера едва успевала отвечать. Понятное дело, Августа была потрясена новостью и на чем свет стоит проклинала Илью. Она называла его «сумасшедшим», «эгоистом», «сладострастником», «наглецом» и прочими, вполне соответствующими ситуации, определениями. И тогда Вера решила пойти от обратного и попытаться добиться от приятельницы правды относительно своего внешнего вида. Она, искренняя в своих намерениях услышать эту самую правду, поднялась со своего места и даже покружилась перед Августой, демонстрируя раздавшуюся талию, пышные бедра и увеличившуюся буквально за полтора года грудь.

– Ну, что скажешь?

– Пухлая и очень аппетитная на вид молодая женщина…

– …со следами былой красоты, ты забыла добавить, – закончила за нее Вера. – Илья мне так и сказал. Я думаю, что он презирает меня за то, что я не нашла в себе силы сохранить фигуру, что не занималась собой. Но ведь ты же знаешь, Августа, как подкосило меня мое увольнение!

– Ты не должна так говорить, – осторожно вставила Августа и сдунула со лба рыжий завиток. Это была высокая сухопарая женщина с острым носом и темными проницательными глазами. Энергичная, холерического склада, она, казалось, постоянно искала выхода своей энергии, но ничего лучше, чем заводить постоянно какие-нибудь интрижки, так и не придумала. Она меняла своих сексуальных партнеров так же часто, как и место работы. Августа была разносторонне развитым человеком, а потому умела применить свои способности к дюжине профессий, начиная от распространителя билетов местной филармонии и драмтеатра до директора трикотажной фабрики. И, надо сказать, все, чем бы она ни занималась, у нее получалось. Единственно, чего она не умела делать, это брать и давать взятки. Особый талант у нее был в области человеческих отношений, касающихся, в частности, своего непосредственного женского окружения: она любила давать советы. И, как правило, направив человека по тому или другому пути, всегда старалась проследить за «лабораторным кроликом», чтобы удостовериться, что совет оказался действенным и после него сложная ситуация благополучно разрешилась. Вероятно, в ее памяти отложилось великое множество примеров тому, как следует действовать в тех или иных житейских ситуациях. Но, несмотря на это, личная жизнь Августы по-прежнему не клеилась, а по части работы ей то и дело приходилось подыскивать себе новое место. Понятное дело, что причиной ее неудач был характер. Взрывной, импульсивный. И, безусловно, большей частью ей не везло из-за ее бескомпромиссности. Она была, что называется, негибкой и любила говорить правду в глаза. Вот и тогда, осмотрев критическим взглядом фигуру Веры Боровской, Августа покачала головой и вынесла свой вердикт:

– Ты права. Прежде твоя фигура вызывала у мужчин желание, а сейчас, я думаю, нет. А поскольку секс у мужчин занимает двести процентов всей жизни, то суди сама, что еще оставалось делать твоему Илье…

Вера подумала, что и Августа жестока по отношению к ней и что, окажись она сама в подобной ситуации, то навряд ли спокойно перенесла и приняла бы от подруги произнесенную вслух правду о своей внешности. Но слова были произнесены, и этот факт сделал Веру в собственных глазах еще безобразнее. Она и вовсе раскисла. Зато Августа почувствовала себя превосходно, почуяв, как хищница, очередную жертву, по ее мнению, остро нуждающуюся в ее гениальных советах. Вера понимала, что всякая женщина, примерив на себя чужую беду, не может не испытывать приятное чувство душевного, а может, и физического комфорта от сознания того, что это не она попала в сложную ситуацию. В таких случаях даже самая черствая особа хотя бы на время превращается в доброго ангела, способного на любую жертву. Августа сразу же предложила Вере денег, большую скидку на косметику, распространением и продажей которой она на тот момент занималась, попыталась всучить ей по дешевке свои старые, «почти что новые», австрийские туфли и даже подарила ей тут же, словно заранее знала о разразившейся в семье драме, роскошно изданный том Зигмунда Фрейда.

– Вот, это как раз то, что тебе нужно. Почитаешь, подумаешь, может, что и придумаешь. Но я бы все-таки посоветовала тебе заняться собой. Только ты можешь сейчас себе помочь. Во-первых, абстрагируйся. Забудь, что за стеной в постели лежит твой муж и обнимает другую женщину. Если ты постоянно будешь думать об этом, то свихнешься. Думай, повторяю, о себе. Питайся кашками, пей минеральную водичку, делай упражнения и постоянно взвешивайся. Весы я тебе, так и быть, принесу. На время. Когда почувствуешь, что начинаешь сбрасывать лишние килограммы, пересмотри свой гардероб. Ушей платья. Обязательно сходи в парикмахерскую и постарайся изменить свой имидж…

– Августа, уж не предлагаешь ли ты мне постричь волосы? – в ужасе воскликнула Вера, представляя себе, как острые, сверкающие ледяным металлическим блеском ножницы режут ее прекрасные золотые волосы. – Я посижу, конечно, на кефире, на кашках, но стрижку делать не буду, и размалевывать лицо тоже. Это не выход. Другое дело – фигура. Здесь я с тобой целиком и полностью согласна…

Но, произнеся это, она вдруг зашлась в плаче. Даже зажмурив глаза, она не переставала видеть перед собой красавицу Марину с длинными стройными ногами, способными свести с ума не одного мужчину. Августа, испугавшись такой бурной реакции, заставила Веру принять успокоительное и поспешно ушла, как уходит с места преступления нечаянный убийца. И на Веру с новой силой навалились все ее несчастья. И сколько бы она ни старалась «абстрагироваться» и не думать о том, чем за стеной сейчас занимается ее муж с любовницей, она видела, слышала и чувствовала все. И сердце ее разрывалось от боли. Три дня после ухода Августы она почти ничего не ела. Лежала в комнате на диване и смотрела в потолок, пока не почувствовала, что умирает. Илья несколько раз стучал в ее дверь, пытался что-то спросить, но от одного звука его голоса ей становилось невыносимо, и она начинала тихонько поскуливать, как брошенный хозяевами и серьезно заболевший щенок. А временами ей даже начинало казаться, что она превращается в животное. Она забыла уже, когда расчесывала волосы, когда смотрелась на себя в зеркало. Она поймала себя на том, что вот уже несколько дней только и делает, что прислушивается к жизни, бьющей, хлещущей через край по другую сторону стены. Она своим слухом «видела» Марину, легкой, летящей походкой двигающуюся по квартире, ту невообразимо вкусную еду, что она готовила для ее, Вериного, законного мужа. Она «видела» смятую постель, быстро остывающую от разгоряченных, заряженных страстью любовников. И от этих слуховых видений ей хотелось громко выть, зарывшись с головой под одеяло.

Иногда, когда они уходили и в доме становилось спокойно и тихо, Вера пыталась вспомнить, какой ее видел Илья в те дни, когда она переживала свое увольнение. Скучная и неинтересная работа в одной из неперспективных коммерческих фирм приносила ей одно лишь беспокойство и немного денег. Поэтому, по мнению Ильи, она должна была вообще благодарить судьбу за то, что та распорядилась таким вот образом, освободив Веру от работы. Но, вероятно, момент увольнения совпал с общим состоянием Веры, с ее внутренним кризисом, о котором она долгие годы не хотела ни думать, ни пытаться что-либо изменить в своей жизни. Она вдруг отчетливо поняла, что уже давно не любит Илью. Он, молодой, красивый и сильный мужчина, не возбуждал в ней тех чувств, которые она себе, оказывается, выдумала и играла ими в первые месяцы замужества, как с красивыми разноцветными воздушными шарами. Шары лопнули, игра закончилась. Осталась супружеская пара, связанная общим бытом, постелью и заботами. Все. Она разочаровалась не только в муже, но и в мужчинах в целом. Наблюдая за ними и часто выслушивая от знакомых, зрелых женщин, то, что они думают о своих мужьях или любовниках, Вера постепенно пришла к выводу, что мужчины все очень похожи между собой. Что это на редкость эгоистичные и тупые существа, обуреваемые непомерными амбициями, для которых переспать с женщиной – скорее все же психологический акт, нежели физический (хотя московские феминистки с экранов телевизоров с пеной у рта доказывали как раз обратное). Переспать – значит уложить, подмять под себя и унизить. И чем больше будет опущенных голов и растерзанных тел, тем сильнее будет ощущать себя мужчина. И Вера перестала уступать просьбам мужа в близости. Ей даже не требовалось находить причины. Зная физиологический график своего мужа, те минуты и часы, когда он более всего силен и жаждет физической любви, Вера делала все возможное, чтобы в это время либо не быть дома вообще, либо как можно скорее покинуть постель и заняться чем-нибудь таким, что очень скоро остудит пыл Ильи. То она появлялась перед ним с половой тряпкой в руках и начинала его отчитывать за то, что он снова не помыл ботинки и наследил в передней. Или возникала рядом с ним с жуткой и дурно пахнущей маской на лице. Бывало и такое, что Вера пыталась сама унизить его, заталкивая в ванную и давая ему тем самым понять, что он недостаточно свеж и чист для того, чтобы прикасаться к ней. Все это она делала намеренно, и ей было стыдно признаться себе в том, что, видя результаты своих усилий, она испытывала чувство удовлетворения. Это было нехорошее, мстительное чувство, не имеющее под собой сколько-нибудь серьезного основания. Поэтому чему же тут удивляться? Илья не выдержал и завел себе любовницу. Будь у него много денег, он поступил бы более благородно: купил бы новую квартиру, где и поселился бы с Мариной, а нынешнюю квартиру оставил бы Вере. Но поскольку денег не было, он привел свою подружку прямо в дом. Вот свинья. Как же он мог?

Понятное дело, ни Августа, ни кто другой не знали истинного мотива поведения Ильи, поэтому Вера в глазах знакомых выглядела просто как брошенная и униженная жена. И так случилось, что уже очень скоро она и сама начала в это верить и жалеть самое себя.

Однажды, когда никого не было дома, она все же выползла из комнаты и задержалась возле зеркала. И тут же услышала душераздирающий крик. Свой собственный крик. Она увидела в зеркале не Веру Боровскую, а незнакомую ей, оплывшую и опухшую от слез женщину, маленькую и несчастную, по сути, без признаков жизни. И вот тогда первым человеком, которому она позвонила, снова оказалась Августа. Некрасивая и тоже несчастная Августа. Жестокая и вместе с тем какая-то смешная Августа.

Она приехала через час. Привезла продуктов и крем для лица. Заставила Веру принять ванну, после чего одела ее и как куклу усадила на кровать. Принесла поесть.

– Ты умрешь, глупая, – говорила она, кормя ее чуть ли не с ложечки. – Разве кто-нибудь стоит того, чтобы ты ради него умерла? Не сходи с ума. Если ты не возражаешь, я познакомлю тебя с одним хорошим психотерапевтом. Он, собака, много дерет с клиентов, но с тебя возьмет по минимуму: двести рублей за беседу. Не отказывайся. Нагаев – твоя последняя надежда. Уж он-то вправит тебе мозги. Нет, вы только взгляните на нее… Да разве ж так можно?

Вера плотно поела, и ее неудержимо потянуло в сон. Уже во сне она видела и слышала Августу: «…в кабинете люди не так раскрываются, как, скажем, на нейтральной территории… ты увидишь его и поймешь, что этот как раз то, что тебе нужно… у него богатый опыт, а какая клиентура!.. Ты, главное, веди себя естественно и не старайся от него ничего скрыть… несколько сеансов – и ты излечишься от своей любви…»

Любовь? Наивная Августа уверена, что я люблю его. Это не любовь болит, а чувство собственного достоинства. И если бы Илья ушел от меня и я не видела бы его новой жизни, разве бы я так страдала? Глупая Августа…

Но к доктору Нагаеву она все же пошла. Встреча была назначена в городском парке, на скамейке возле маленького питьевого фонтана. Вера собиралась на встречу как на свидание: сделала маникюр, прическу, приоделась.

И доктор Нагаев изнасиловал меня. Как в кино.

Вера всхлипнула, но слез не получилось. Их не было, как не было и многих других чувств, к которым она уже успела привыкнуть: боль в сердце, боль в душе, боль в затылке. Ей было на редкость хорошо.

Она вошла в подъезд и уже более уверенной походкой поднялась к себе на этаж. Открыла дверь своим ключом. В квартире пахло вареной фасолью. У них, бедолаг, похоже, денег нет вообще. Вера прошмыгнула к себе в комнату, сняла плащ и, осторожно, на цыпочках, выйдя из комнаты, проскользнула в ванную. Ей надо было срочно смыть с себя запах мужчины, который, как ей казалось, преследовал ее все то время, что прошло с момента встречи с доктором Нагаевым. Она налила в ванну горячей воды и плеснула туда ландышевого масла. Легла и закрыла глаза. Глупая Августа.

– Вера? – вдруг услышала она стук в дверь и последовавший за ним голос Ильи. – Ты как? В порядке?

– Спасибо, Илья, со мной все в порядке. Вены не вскрыла, петлю не намылила…

– Вера!

– Оставь меня в покое и не смей стучать в ванную, пока я здесь. Я же не стучу в вашу спальню, не спрашиваю, как вы там. У меня все хорошо. Даже очень…

Она закрыла глаза и снова увидела мужчину, раскачивающегося над ней. Сердце ее учащенно забилось. Она посмотрела на дверь и вдруг представила себе, что вот сейчас она распахнется, и она увидит его, Нагаева… Ее ладонь плавно опустилась на живот, и Вера застонала. Все в прошлом. Это надо забыть. Как сон.

Глава 2

Ночь

Александр Васильевич Мещанинов лег спать, не поужинав. Вытянулся на своей постели и закрыл глаза. Он хотел раствориться в воспоминаниях, связанных с теми незабываемыми минутами, которые он провел с женщиной. Но его блаженно-сонное состояние было прервано телефонным звонком. Он уже устал от них. Он ненавидел эти телефонные звонки – предвестники драматических, а то и трагических событий в жизни людей, которых ему приходилось защищать. Мещанинов был адвокатом. Опытным, но так и не привыкшим к чужой беде. Звонок, раздавшийся в его квартире или замурлыкавший в кармане, – это очередной рассказ о конфликте между человеком и его окружением, сколь бы близким оно ни было. Муж и жена, брат и сестра, отец и сын, внук и дед. Все делят имущество, мечтают о наследстве и в экстремальных ситуациях выказывают все свои самые низменные качества. Человечество не изменилось со времен Достоевского. Разве что в худшую сторону. А еще люди убивают друг друга. По разным причинам. Иногда не по своей воле: автокатастрофа, например. Или прошлой зимой был случай: машина, набитая подвыпившими людьми, ушла под лед… Страшная история, закончившаяся погребальным звоном в одной маленькой волжской церквушке. Трупов было семь. А вот водитель остался жив. Но жив ли?..

Александр взял трубку и услышал голос одного из своих многочисленных приятелей. На сей раз тому требовалась срочная консультация по разводу. Он хотел переоформить акции Газпрома задним числом, как если бы он приобрел их до брака, чтобы не делиться со своей женой, от которой он уходит к молоденькой любовнице. Пошлейшая история. Александр потратил сорок минут на тяжелый и выматывающий разговор и в результате остался один на один с замолкнувшей телефонной трубкой и мерцающей за окнами ночью. Снова лег, закрыл глаза и представил себе прогретую солнцем скамейку городского парка и подсевшую к нему женщину. С первых же секунд ему стало ясно, что она ошиблась, приняв его за другого человека. Возможно, психолога или психотерапевта. Хотя поначалу он подумал, что к нему обращается одна из его потенциальных клиенток за советом по поводу развода. Обычно женщины не любят раскрываться, рассказывая о причине развода. Это унизительно. Все равно как трясти нижним бельем перед носом постороннего человека. «Меня зовут Вера. Я думаю, можно пока без фамилии… Меня к вам прислала Августа. Как вы понимаете, мне немного не по себе, потому что мы с вами совершенно незнакомы…» Редкое женское имя Августа не произвело, однако, на него никакого впечатления. Но когда прозвучало слово «доктор» («Однако вы специалист, другими словами, доктор, поэтому я просто вынуждена ради себя же самой раздеться перед вами. Раздеться душой, разумеется…»), то сразу все встало на свои места. Она обозналась, промелькнуло в голове, но ему не захотелось прерывать эту женщину. Уж больно горячо и взволнованно она говорила. Обрывать этот искренний монолог он просто не посмел, а потому весь обратился в слух, пытаясь представить себе мужа этой красивой молодой женщины, а потом и начальника, указывающего (как в немом кино) рукой на дверь. Причем муж у Александра получился толстый и с голубыми подтяжками, почему-то, а вот начальник, уволивший Веру (какое нежное и домашнее имя!)– черно-белый, вылитый Макс Линдер. И кто знает, сколько еще она успела бы о себе рассказать, как вдруг явно передумала и вскочила со скамейки, передумала делиться своими проблемами с кем бы то ни было. Она побледнела, и Александр решил, что ей стало плохо. Кажется, он спросил ее об этом. А потом предложил выпить кофе. Интересно, что она тогда подумала? Но теперь уже бесполезно вспоминать то, что предшествовало их близости. Вера сидела к нему вполоборота, и ее профиль был так нежен, а плавная линия подбородка, спускавшаяся к шее, так притягательна, что ему захотелось провести пальцем по ее коже. Он даже представил себе ее шелковистость. Солнечный луч зажег прядь золотистых волос, и Александр понял, что у нее темно-карие глаза, и ему захотелось заглянуть в них. Вера была необычайно женственна, и от нее исходила такая сексуальная энергетика, что он возбудился, даже не прикасаясь к ней. Предлагая ей кофе, он предложил себя. Всего. Целиком. Он хотел ее так, как не хотел никого и никогда. Но она была случайной прохожей, и овладеть ею прямо там, в парке на скамейке, было невозможно. Много чего в жизни Александра казалось ему невозможным. И хотя остальные жили по другим законам, и многие из тех запретов, которые он для себя вывел, нарушались легко и безболезненно, перешагнуть определенную психологическую грань для Александра было равносильно преступлению через Закон. Свой, личный внутренний Закон.

Когда же Вера согласилась выпить с ним кофе, он усмехнулся про себя. Безусловно, ни о чем таком Вера и не думала. Она, вероятнее всего, предполагала, что ее приглашают в более укромное место, где бы они (она и ее доктор, лица которого она не знала, иначе не подошла бы ко мне) могли продолжить беседу. Не более. Но ведь что-то же с ней произошло по дороге, раз она покорно проследовала за ним вплоть до самой его квартиры. Она вошла и отдалась ему легко, словно именно для этого они и встретились. У нее были нежные сладковатые губы, мягкое и податливое, теплое тело. Она была настоящей женщиной, эта Вера. И отдалась ему самозабвенно, страстно, как если бы они были любовниками, встретившимися после долгой разлуки. Все в этой женщине показалось ему знакомым и родным, хотя в его жизни никогда еще не было такой зрелой женщины. Его девушки, с которыми он вступал в связь, были, как правило, возрастом чуть за двадцать, и он платил им за любовь. Вере же было около сорока, и он так и не угостил ее кофе. Забыл. Ему было не до этого.

В полночь он пришел к выводу, что попросту изнасиловал незнакомую ему женщину и что теперь его осудят. Он, адвокат со стажем, представил себе всю процедуру, предшествующую судебному заседанию. Он даже успел увидеть себя за белой больничной ширмой, подвергающегося унизительным манипуляциям, связанным с взятием анализов у него как насильника. Картина показалась ему столь омерзительной, что он весь в поту вскочил с постели, включил свет и обхватил лицо ладонями. Ему стало страшно. Он сам вел несколько случаев, когда молодые девицы с целью заработать несколько тысяч рублей провоцировали парней, чтобы потом обвинить их в изнасиловании. Как правило, родители «насильников» не допускали, чтобы дело дошло до суда, и откупались от мошенниц. Но как поступит Вера? И не проще ли ему самому разыскать ее и дать денег? И потом взять расписку?

Ему было стыдно своих мыслей. Он посмотрел на дверь как раз в тот момент, когда в другой части города бросила не менее мечтательный взгляд, и тоже на дверь, но уже ванной комнаты, женщина… Вера. Александр закрыл глаза и представил себе, что вот сейчас откроется дверь в комнату, и он увидит женщину, которую желает.

Но дверь не открылась, а ему пришлось принять холодный душ. Чтобы успокоиться и остудить мозги. И не только.

В два часа ночи он достал из холодильника сардины, масло, порезал хлеб и с аппетитом поужинал. Или позавтракал. Выпил горячего чаю и лег спать.

Но в четыре часа утра раздался звонок в дверь. Александр, чертыхаясь, пошел открывать. Он спросонья никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Когда же ему это удалось и дверь открылась, ему на голову обрушился удар…

Глава 3

«Последнее танго» с Верой Боровской

Эта ночь промелькнула как одно мгновенье – Вера отлично выспалась, несмотря на голоса, раздающиеся за стеной, звон посуды на кухне и завывание ветра за окном. Дождь бросался тяжелыми злыми каплями на стекло, словно просясь в комнату, но Вера даже не пошелохнулась. Она медленно приходила в себя после целительного сна и, не открывая глаз, думала о том, как же она теперь будет жить дальше. Работы не было. Денег – тоже. Те крохи, что давал ей ее муж, позволяли ей разве что не умереть от голода. Значит, надо было что-то делать, как-то действовать, чтобы выжить. И вчерашний день, проведенный в обществе психотерапевта Нагаева, сильно помог ей в этом. Она вдруг поняла, что эта роковая встреча должна сыграть в ее жизни определенную, облегчающую ее жизнь, роль. То, что Нагаев забыл, зачем пришел в парк, понятно. Никакого сеанса психотерапии не было. Было лишь одно его желание, передавшееся и ей, Вере. Но так ли это плохо? И зачем ей теперь врач, когда она и так поняла самое главное. Доктор Нагаев захотел ее как женщину, а разве этого мало? Разве это не придало ей сил? Значит, он сумел разглядеть в ней нечто такое, что перестал видеть Илья. Кроме того, его не отвратило ее тело, которое так предательски располнело, что Вера последнее время предпочитала не видеть себя в зеркале. Еще Вера поняла, что, когда человек, причем сильный человек, чего-то очень хочет, то он непременно этого добьется. Здесь ее мысли резко перешли к проблеме выживания, и она наконец поняла, как ей следует действовать прямо сейчас, немедленно: ей надо найти человека, который очень чего-то хочет, а она, Вера, за определенную плату должна ему это предоставить. Она и понятия не имела, что именно ей придется делать, но внутренне, психологически была готова свернуть гору, чтобы только раздобыть деньги.

Она все же открыла глаза и взглянула в окно. Там, за ветками качающихся от порывов ветра деревьев, она увидела клочок серого, пасмурного неба. «Где-то там, – подумала она, – за тучами, за мной наблюдает создатель, и он не может допустить моей смерти. Я еще слишком молода. У меня еще достаточно сил. Но как я узнаю, что мне делать? Знаки? Я должна обращать внимания на знаки? Хорошо, я буду внимательнее».

Вера поднялась с постели, заправила ее и, накинув халат, вышла из комнаты. В передней, на пути к ванной, она столкнулась с Мариной. Ее соперница проснулась намного раньше ее – она была уже тщательно накрашена и одета. Кроме того, эта девица благоухала, как чайная роза.

– Доброе утро, – промурлыкала Марина и скользнула к себе, откуда тотчас раздался голос Ильи. Но Вера, не желая ничего слышать, зашла в ванную и пустила воду.

Вот тебе первый знак, Вера. Взгляни на себя в зеркало. Тебе не кажется, что пора бы тоже привести себя в порядок? Уложи волосы, подкрась ресницы и губы. Не все мужчины так импульсивны и всеядны, как доктор Нагаев. Может, он просто изголодался по женщинам. Его жена могла уехать куда-нибудь, а ему приспичило. А ты вот уже несколько часов только и думаешь о нем. Забудь. Подумай лучше о себе.

Она позавтракала хлебом с медом и, дождавшись, когда Илья со своей Мариной уйдут, позвонила Августе, чтобы поблагодарить ее за доктора Нагаева. Она еще не знала, о чем расскажет ей, но ей было важно почему-то услышать ее исполненный заботы голос. Но Августы дома не было. Это тоже знак? Возможно.

Вот ты и разговариваешь сама с собой, как твоя больная мать. Хотя что же в этом плохого? Так я хотя бы не чувствую свое одиночество.

Она вытерла чашку и поставила на полку. И в это самое время раздался телефонный звонок. Вера вздрогнула, представив себе, что это звонит Августа. Сейчас она спросит, как прошла встреча с доктором… Вот теперь Вере стало не по себе. Она поняла, что не готова к разговору. Вся ее храбрость и авантюризм исчезли, уступив место прежним страхам и комплексам. Но она все же заставила себя взять трубку. И тут же услышала взволнованный женский голос:

– Нас прервали. Что-то на линии. Но ты уже поняла, да? Квартира ушла. Вместе с высокими потолками и комнатой для прислуги. Это была шикарная генеральская квартира. Я понимаю, она старая, и сейчас строят новые дома с большими комнатами, но это все не то, ты знаешь. Но стоит только одному из старых строений обозначиться на рынке недвижимости, как меня опережают толпы желающих. Просто я невезучая. Алка, ты меня слышишь?

– Да… – просипела, очнувшись, Вера. – Слышу.

Так случилось, что голос ее на самом деле сел, пропал. Поэтому, спустя паузу, она услышала вновь:

– Представляешь, вчера познакомилась с одним мужиком. Красивый как черт, но какой-то недоверчивый. Пригласил меня в ресторан. Дешевка. Весь вечер этот идиот задавал мне какие-то странные вопросы, совсем не улыбался, как больной… Ты чего молчишь? Мне кажется, я говорю в пустоту…

– Горло, – выдавила из себя Вера.

– Хлещешь ледяную водку, чего же ты хотела? Шучу. Так вот, зовут его Андрей. Знаешь, я так и не поняла, чем он занимается, но мне почему-то показалось, что он фээсбэшник. Слишком много вопросов задавал. А когда я сказала, что мой папа Чарли Чаплин, – не поверил. Тогда я сказала ему, что меня зовут Анна Каренина… Знаешь, не могу больше трепаться, опаздываю… Меня ждет мой енот. Пока. Целую. Звони.

Вера еще какое-то время смотрела на трубку, еще не веря своему счастью. Затем быстро схватила карандаш и записала высветившиеся на электронном табло телефона с определителем номера шесть цифр. «…мой папа Чарли Чаплин», «…Анна Каренина». Вера, чтобы проверить свою догадку, набрала номер справочной:

– Девушка, я ищу свою подругу, Анну Чаплину. Ей дали новую квартиру, она переехала…

Но девушка из справочной, не дослушав ее, быстро произнесла номер телефона, совпадающий с тем, который только что записала Вера.

Не может быть. Вот так быстро? Не может быть…

Получалось, что некая Аня Чаплина хочет купить большую квартиру в старом доме. Человек с такими запросами должен быть очень богат. Значит, если Вера найдет ей такую квартиру, то эта самая Аня Чаплина заплатит ей за посреднические услуги. Но где взять эту квартиру, во-первых. А во-вторых, как обезопасить себя и заставить Аню раскошелиться? Какой договор с ней заключить? «Да никакой, – оборвала она себя. – Что бы мы ни составили, в ее глазах потом все это будет выглядеть филькиной грамотой. Что же теперь делать? Заранее ведь никто не даст денег. Разве что выкупить квартиру, предварительно заинтересовав Чаплину, а потом перепродать ей? Но где взять денег? Разве что украсть».

Вера посмотрела на часы. Прошло всего четверть часа, а как много мыслей успело прийти и уйти за это короткое время. «Меня ждет мой енот», – вдруг вспомнилось ей. Зайка, рыбка, птичка, а теперь еще и енот? Как только не называют друг друга любовники.

Что же будет со мной? И кто ждет меня? Какой енот, скунс?

Она вернулась к себе в комнату, оделась и вышла из квартиры, прихватив зонт.

Она шла по улице, подставляя свое разгоряченное лицо ветру и дождю. Ей почему-то не было холодно. Но она нервничала. Зубы ее стучали, как если бы ей предстояло сейчас идти к стоматологу удалять зуб. На самом же деле она медленно, но верно приближалась к городскому парку. Ей хотелось еще раз увидеть ту скамью, где вчера ее ждал доктор Нагаев.

Он татарин. Все всякого сомнения. И имя, и отчество, и фамилия. Все на это указывает. Но у него европейское лицо, тонкое, красивое. Волосы темные, с проседью. Интересно, сколько ему лет? И как часто он своих пациенток укладывает в постель?

Она остановилась рядом со скамьей и оглянулась. В парке не было ни души. Сгибались от ветра кусты. Хлестала сама себя (как законченная мазохистка!) мокрыми зелеными ветвями старая горбатая ива. Вера любила ивы. Ей нравилось звучание этого слова, как нравились и тонкие длинные ветви, стремящиеся почему-то к земле, да так упорно, словно земля им что-то пообещала, и листья.

– Вера, хотите кофе?

Она оглянулась и даже вскрикнула. Она не могла поверить. Перед ней стоял доктор Нагаев. С полей его черной шляпы стекала вода. Он властно схватил ее за локоть и куда-то повел. Как и в прошлый раз. Через пару минут Вера оказалась в машине. Вот теперь ей стало совсем холодно. Она даже боялась увидеть себя в зеркальце, нависшее сверху, потому что была уверена, что ее лицо сейчас от холода стало голубоватым, а губы и вовсе лиловыми.

– Я знал, что вы придете, – Нагаев, повернувшись к ней, взял ее лицо своими большими теплыми ладонями и привлек к себе. Поцеловал в губы. – Но вы так можете заболеть.

– Знаете, – вдруг сказала Вера, – я вспомнила фильм. Французский. Называется «Последнее танго в Париже».

– Бертолуччи. Знаю. Но мы не станем никого убивать. Кроме того, я же знаю ваше имя. Я бы хотел знать о вас больше…

– Нет, только не это. Я уже жалею, что рассказала вам часть из своей жизни.

– Вы ничего не рассказали. Я ничего о вас не знаю.

– И не надо. Мне холодно… я боюсь простыть. Я очень тяжело переношу грипп.

– А вы и не простынете.

И доктор Нагаев снова привез ее к себе. На этот раз он наполнил ванну горячей водой и предложил ей согреться. Она знала, что он погрузится в зеленоватую, горячую воду вместе с ней. Знала и хотела этого. Она чувствовала его руки на своих плечах, его губы на своих губах и очень быстро согрелась. У него было белое тело. Сильное и худощавое. Нет, он не татарин.

Доктор Нагаев завернул ее в полотенце и отнес на кровать. Принес в постель поднос с коньяком и лимоном. Вера, млея от тепла под красным душным покрывалом, отдалась Нагаеву после первого же глотка коньяка. С каждым ударом, сотрясавшим ее лоно, она выбрасывала из своей головы по очереди сначала мужа, затем Марину, потом все свои страхи, а их было много, как много было и ударов. Боль смешивалась с наслаждением, и Вера боялась только одного – что она умрет, так и не осознав того, что же с ней произошло. Она все еще не верила, что это реальность, что на ее бедрах остались реальные розовые пятна от прикосновения к ним сильных мужских рук. Она лежала на кровати, раскинув руки и ноги, и смотрела в потолок, по которому блуждали тени бешено содрогающихся от ветра деревьев. Нагаев положил ей между ног ледяной апельсин. И она пришла в себя. Сомкнула бедра и отвернулась к окну. Она не могла смотреть на мужчину, который так долго любил ее. Ей показалось, что наступил вечер. Пора было возвращаться в дождь, в свою жизнь. Воспользовавшись тем, что ее любовник зашел в ванную комнату, Вера вскочила с постели, быстро оделась и, не помня себя от стыда и счастья, выбежала на лестничную клетку. Спустилась вниз и побежала, застегиваясь (как и в прошлый раз!) на ходу и наступая в глубокие холодные лужи…

Уже дома, переодевшись во все сухое и забравшись под свое одеяло, она пожалела, что не спросила Нагаева, кто его ранил. Рана на его виске была достаточно глубокой, словно его ударили чем-то тяжелым и острым.

Из дневника ***

«Никак не могу привыкнуть к мысли, что ее уже нет. Встаю, завариваю чай или готовлю кофе, разливаю по двум чашкам. Зову ее, но в доме тихо. Как в гробу. Ее так и не нашли. Из воды удалось выловить лишь ее смешные, почти детские солнцезащитные очки в желтой пластмассовой оправе да зеленую ленту, похожую на водоросли. Эта лента с ее шляпы, которая осталась в лодке. Она зацепилась за ивовые заросли. Я так и не поняла, как эта лента могла оказаться на крохотном соседнем островке, если он находится вверх по течению. Вот если бы ленту отнесло и прибило к ивовым зарослям чуть ниже, там еще два островка, на которых живут утки и цапли, это было бы понятно.

Иногда я спрашиваю себя: о чем же таком они говорили тогда в лодке, глубокой ночью, когда ее муж повез кататься по реке, чтобы этот разговор закончился скандалом, криком, как он мне потом рассказывал, и чуть ли не дракой? Ведь моя сестра никогда не повышала голоса. Она была мягким и улыбчивым существом, и если что-то и делала громко, так это смеялась. И я любила ее за это. Да ее все любили! Ее невозможно было не полюбить. Она не знала, что красива, и воспринимала данную ей природой внешность как данность, как воздух, которым она дышала, и никогда не стремилась извлечь из красоты выгоду. Она могла бы выйти замуж много удачнее, но никогда даже не задумывалась над этим. Мужчина, которого она привела к нам в дом, ничего не умел. Ни колоть дрова, ни ремонтировать крышу. Наш старый дом разваливался, но его это нисколько не касалось. А ведь он поселился с нами, он жил с нами, он спал с моей младшей сестрой, сидел с нами за столом и ел приготовленную мною пищу. Моя сестра не умела готовить. Она могла положить в суп вместе с капустой маргаритки и одуванчики. Ей нравилось все красивое. Быть может, поэтому она и вышла замуж за этого человека?

После ее смерти я случайно узнала, что этот мужчина изменял ей. В нашем маленьком городке трудно что-то скрыть. Особенно если мужчина платит за комнату для свиданий. Хозяйка этого дома рассказала все после смерти моей сестры. Она была у меня. Пришла с самогонкой и миской, в которой томились жаренные в сметане караси. Плакала, просила прощения. Я сначала ничего не могла понять. Но потом сквозь хлюпанье разобрала, что эта женщина сдавала моему шурину комнату для свиданий с другой женщиной. Та была постарше моей младшей сестры. Я видела ее. Сердце мое обливалось кровью. И тогда я поняла, о чем моя сестра говорила со своим мужем в лодке ночью. Думаю, он признался ей в том, что полюбил другую. И тогда с моей сестрой, видимо, что-то произошло. Возможно, она кричала, она кричала, как раненая птица, она стонала от боли, которую он нанес ей своими откровениями. А ночь всегда вызывает в человеке желание пооткровенничать. И кажется, что в глухой и свежей ночной тишине, напоенной ароматами трав и речной воды, все, что будет произнесено вслух, станет святым, чистым и что в эту минуту все друг другу все простят. Но он ошибся, мой шурин. Как он мне рассказывал, сидя за столом в моем доме и дрожащими руками стараясь раскурить сигарету, моя сестра чего-то испугалась, закричала, стала махать руками и показывать в сторону того самого острова, где потом нашли зеленую ленту. „Там кто-то есть, я вижу… Мне страшно… не отдавай меня туда, мне плохо… Господи, как же мне плохо…“ Он сказал, что ему показалось, будто бы моя сестра там, той глухой ночью на реке, сошла с ума. Неожиданно. Возможно, она испугалась шорохов на соседнем острове. Мой зять сказал ей, что это птицы. Цапли или дикие утки. Но она так кричала, так разволновалась, что вскочила и опрокинула лодку. Он видел, что она сразу же ушла под воду. Потом ему показалось, что она плывет в сторону того острова. Он тоже был в воде. По самое горло. Лодка была перевернута, но ему удалось подцепить ее рукой и толкнуть к берегу. Ведь они были как раз посередине между берегом пустынного пляжа и тем самым островом, где потом нашли зеленую ленту. Моя сестра хорошо плавала и не могла утонуть. Кроме того, она не могла сойти с ума. Она была здоровой и умной. Я никогда не замечала за ней никаких странностей. Но мой шурин сказал мне, что она сошла с ума. Что закричала, перевернула лодку и утонула. А он остался жить. И все первые дни после смерти моей сестры он находил утешение в объятиях другой женщины, которую я ненавижу».

Глава 4

Гроза

Александр приехал в свое адвокатское бюро «Алиби» затемно. Он опоздал всего лишь на три минуты. Клиент, он же его хороший знакомый Валерий Писаревич, уже ждал его в кабинете, листая какой-то журнал.

– Ну наконец-то! – Писаревич поднялся со своего места, чтобы пожать адвокату руку. – А я уж тут часа два, представляешь?

Александр едва сдержался, чтобы не съязвить по этому поводу: Валерию, как видно, не терпелось как можно скорее уладить все свои мошеннические делишки, чтобы, бросив жену с ребенком, отхватить при этом еще и жирный куш в виде сильно возросших в цене акций Газпрома. Александр представил себе, как довольно он потирает руки, говоря об успешно провернутом дельце своей молоденькой любовнице, после чего с решительностью собственника овладевает ею. Эта картинка показалась ему пошлой, хотя всего час тому назад он лежал в постели с малознакомой женщиной и, в отличие от Валерия, не строил относительно нее вообще никаких планов. И если разобраться уж до конца, то мало человеческого, возвышенного наблюдалось у обоих любовников в момент близости. Они практически ничего не сказали друг другу, разве что обменивались взглядами, поцелуями, прикосновениями. Пусть я животное, но я люблю эту женщину. И мне все равно, кто она, сколько ей лет, кто ее муж и есть ли у нее любовники. Я хочу ее даже сейчас.

Он ужаснулся своим мыслям, замотал головой, после чего, переведя дыхание, пригладил на голове волосы.

– Старик, по-моему, у тебя температура, – обеспокоенно заметил Валерий.

– Да нет… что-то не так?

– Лицо порозовело. Может, давление?

– Нет. Со мной все в порядке.

Александр оглянулся. Он не хотел, чтобы в момент, когда он будет обсуждать с клиентом свой гонорар, кто-то посторонний находился поблизости. Но бюро в столь поздний час (Боже, я провел с ней в постели часа три!) было почти пустым. В коридоре он заметил Калерию Дмитриевну – адвоката-ветерана. Этой женщине было семьдесят пять лет. Она имела обширную клиентуру, хорошо зарабатывала, но честно сдавала все свои гонорары в кассу, а по вечерам оставалась, чтобы еще мыть полы в бюро и убирать со столов остатки адвокатских попоек. Ее никто не понимал. Ведь она могла сдать в кассу минимум – тысячу рублей, как все, а на остальные деньги содержать две семьи. Но Калерия Дмитриевна придерживалась «сталинских» принципов, за что и уважала себя.

– Валера, я понимаю, что ты пришел ко мне, потому что я твой друг…

Он вдруг поймал себя на том, что слово «друг» далось ему с трудом. Писаревич не был другом Александру в истинном значении этого слова. Но именно сейчас и Валерий бы с удовольствием назвал его другом, поскольку благодаря этой «дружбе» в вопросе выплаты гонорара можно будет ограничиться бутылкой коньяку или тысчонкой-другой рублей. А ведь акции Газпрома, когда он их продаст, чтобы купить шубку или бриллианты своей любовнице, потянут на несколько тысяч долларов.

– Конечно! – Писаревич не дал ему договорить. Александру показалось, что он сейчас вскочит и набросится на него, чтобы сжать его в своих крепких дружеских объятиях. – А к кому же еще я мог бы обратиться с такой… просьбой. Ты же понимаешь, что такое женщины! Ты тоже был когда-то влюблен.

– Валера, я адвокат и зарабатываю себе на хлеб мозгами. Твое дело довольно сложное…

– Ну вот, – всплеснул руками Писаревич. – Начинается. И ты будешь набивать себе цену. Послушай, я устал от этого от чужих. Но ты-то свой!

– Пятьсот долларов сейчас и столько же после того, как дело выиграем. Или же сразу восемьсот, и я приступаю к работе.

– Сколько? – Глаза Валерия, казалось, готовы были вылезти из орбит. – Да ты с ума сошел! Ты где находишься, в Москве или в Саратове? Где это ты слышал, чтобы местные адвокаты просили столько за час работы?

– И еще пятьсот долларов вот за это, – невозмутимо продолжил Александр, отводя прядь волос со лба, чтобы продемонстрировать запекшуюся кровь, под которой болела и саднила глубокая рана.

– Не понял. А это еще что?

– Твоя жена была у меня ночью. Вернее, почти утром. Я не успел дверь открыть, как она ударила меня утюгом.

– Чем?

– Я же говорю: утюгом. Ты что, не слышишь меня? У тебя что-то со слухом?

– Нет, ты видишь, с какой стервой я живу?.. Да она же могла тебя убить!

– Эти акции – единственное, на что она может рассчитывать в трудное для нее время. Она же не работает. Кроме того, ты оставляешь ее с Катькой, которую надо кормить, одевать и обувать. Я уверен, что ты сделаешь все возможное, чтобы не платить алиментов. И что же ей в этом случае остается делать?

– Но при чем здесь ты?

– Она достаточно хорошо изучила тебя, чтобы вычислить, к какому, более выгодному для тебя, адвокату ты обратишься. Поэтому-то Катя и пришла ко мне и саданула меня по голове. Она была в состоянии аффекта, понимаешь? Ей было все равно в конечном счете, на чью голову опустить этот утюг. Но если бы только это… Она стала кричать, обзывать меня, а потом – я даже не успел ничего сделать! – ударила и себя по голове. Затем еще раз…

Писаревич слушал его, не веря своим ушам.

– Ты что, издеваешься надо мной?

– Ничуть. Ты вчера дома ночевал?

– Да. Ночевал. У меня и свидетели есть. Но при чем здесь это?

– Вот и она так считает, что у нее свидетели есть. Ты был дома и избил ее. Ты бил ее утюгом по голове в то время, как ваша дочь спала. Во всяком случае, это ее версия. Сразу же после этого она, как мне кажется, поехала в больницу, где ей наверняка поставили, я в этом более чем уверен, несколько диагнозов: тяжкие телесные повреждения, сотрясение мозга… Она настоит на том, чтобы по факту избиения было возбуждено уголовное дело…

– Значит, она нарочно разбила свою голову, чтобы свалить все на меня?

– Ты спал с ней вчера? – перебил его Александр.

– А это тебе зачем?.. Ну, спал. Вернее, зажал ее между шкафом и стенкой… Она же мне еще пока жена…

– Плюс изнасилование. Она все рассчитала. И теперь тебя ищут.

Он все сказал. И все это было чистой правдой, но Александр видел, что Валера ему не верит. Пауза, во время которой Писаревич пытался осмыслить услышанное, затянулась.

– Ты все это придумал, чтобы я вернул ей акции? Ты что же это – на ее стороне?

– Я ни на чьей стороне. Тем более не на ее, потому что она пробила мне голову. Просто у нее больше не было выхода, понимаешь? Она перепробовала все, чтобы вернуть тебя. А ты оказался подлецом. Вот она и решила тебя проучить. Тебя посадят, Валера. Поэтому ты не скупись и заплати мне авансом хотя бы тысячу баксов, чтобы я защищал тебя уже как насильника. Это серьезно, поверь…

– Ну ты и скотина! – И Писаревич вышел, громко хлопнув дверью. Он так ничему и не поверил. Но, главное, он не ожидал, что «Сашка» – его «друг-адвокат» – потребует с него такие деньги.

Он ушел, но Александр не спешил уходить. Он знал, что часа через два Валерий начнет его разыскивать и непременно вернется. Если, конечно, его не задержат раньше…

Не жизнь, а клоака. Все друг друга ненавидят, а головы почему-то разбивают ни в чем не повинным адвокатам.

Он подошел к окну, распахнул его, впуская в душный кабинет свежий, пахнувший электричеством, воздух, капли дождя и ветер. Рана на виске болела, в горле першило. Он подумал, что у него температура, и решил вскипятить воду для кофе. И в эту минуту в коридоре раздались тяжелые шаги. Он узнал эту походку. Она принадлежала адвокату Собакину. Захар Собакин весил полтораста килограммов, много ел, столько же пил, много спал, что не мешало ему оставаться относительно здоровым и, главное, с блеском выигрывать свои многочисленные дела. В адвокатском бюро «Алиби» за ним закрепилась кличка Везун. Ему везло во всем и всегда. Он мог уснуть, к примеру, в тот момент, когда клиент выкладывал ему суть своего обращения, но проснуться как нельзя вовремя, чтобы задать интересующие его вопросы. Он мог, выпив бутылку хорошего армянского коньяку, катить на своем «мерсе» домой, виляя по улице, но его почему-то никто не останавливал. Работники Госавтоинспекции, казалось, не замечали его, а если и останавливали, то обходились с ним, как с заговоренным: в их глазах он был неуязвим. Единственное поле, на котором он подчас терпел поражение, были суды. Точнее, судьи. Правда, Собакин редко проигрывал свои дела и считался в городе одним из самых грамотных и талантливых адвокатов. Но сейчас, судя по тяжелой походке, он был не в лучшей форме. Дверь распахнулась, и Захар почти ввалился в кабинет, где был Александр.

– Привет, – буркнул Собакин низким, жирным басом. – Дышишь свежим воздухом? Правильно. Дыши, пока дышится.

– Что-нибудь случилось, Захар?

– Моего друга убили, – вдруг сказал Собакин, грузно опустился на стул и неожиданно всхлипнул, обмякнув всем телом.

– Я… я его знаю?

– Такой парень! Какая-то сволочь застрелила… Говорят, сумасшедшая, одна из его пациенток… Вот и делай после этого людям добро.

Собакин рывком расстегнул легкое темное пальто и достал из внутреннего кармана фляжку. Глотнул оттуда.

– Он меня спас в свое время. Если б не он, не знаю, дожил бы я до сегодняшнего дня или нет… Светлая душа… Да ты слышал, наверное, о нем. Ренат Нагаев. Известный в городе психотерапевт.

В это время вторая створка окна со звоном распахнулась, и порыв ветра вместе с осколками стекла рассыпал по столам бумаги. Сверкнула молния, прогремел гром, и Александру показалось, что его голова сейчас тоже разобьется на множество мелких и звонких осколков.

Глава 5

Поздний визит

В десять часов вечера к ней постучался Илья. Он пришел за луковицей. Вера с того момента, как Илья привел в дом Марину, перенесла из лоджии в свою комнату маленький холодильник, где и хранила свои продукты. Туда же по нечаянности попал и пакет с луком. Вера достала луковицу и молча протянула бывшему мужу. Она была уверена, что он обращается к ней со столь унизительной для него просьбой не потому, что они не успели купить лука, а потому, что у них нет денег даже на луковицу. Мстительно подумалось: она его бросит, уже очень скоро.

– Вера, ты в порядке?

Она подняла голову, и они встретились взглядами. Илья смотрелся жалко в своем коротковатом банном халате и оранжевых шлепанцах. В глазах его читалась тоска.

– Я-то в порядке, а вот ты?

– Марина беременна, представляешь? – наконец произнес он то, ради чего скорее всего и зашел.

– Поздравляю.

И Вера, не ожидая от себя такого, с силой вытолкала Илью из комнаты. Ей вдруг стало противно при мысли, что когда-то она была влюблена в этого человека. Противно и мерзко.

Закрыв за ним дверь, она решила все-таки позвонить Августе. Но и на этот раз трубку никто не взял. Зато в половине одиннадцатого раздался звонок в дверь. Вера напряглась, представляя себе, что ее решил осчастливить своим визитом доктор Нагаев. Но эта полумечта-полуфантазия промелькнула, как яркая тропическая бабочка, и улетела в глубины подсознания. На самом деле это пришла Августа. Вера слышала, как церемонно ее приветствовал Илья и как блеяла, здороваясь с гостьей, беременная Марина. Затем послышались быстрые упругие шаги, и в дверь постучали.

– Привет, – Вера впустила Августу в комнату и заперла за ней дверь. – Проходи. Чай будешь?

И только сейчас, когда Августа повернула свое лицо к свету, Вера увидела глубоко запавшие глаза подруги, мертвенный цвет кожи, белые губы.

– Господи, да что это с тобой?

– У меня печальные новости, Вера. – И Августа, упав к Вере на грудь, разрыдалась.

– Да что случилось? Говори толком! Не трави душу! Ты заболела?

– Нет, дело не во мне. Но прежде, чем я скажу тебе, что произошло, ты должна будешь ответить мне на некоторые вопросы.

Слезы на глазах Августы мгновенно высохли, и вся она словно подобралась, подтянулась и, выпрямив спину, села на стул.

– Скажи мне, пожалуйста, Вера, ты встречалась с доктором Нагаевым?

Вера почувствовала, как щеки ее запылали, а глаза защипало, словно в них бросили горсть соли. Она растерянно смотрела на Августу, не зная, что ей ответить. Признаться в том, что они с Нагаевым провели время у него на квартире, занимаясь бог знает чем, она бы не осмелилась. Ведь она практически ничего не знает об этом человеке. А что, если он женат и у него куча детей? Она даже не уверена в том, что и сама квартира-то принадлежит ему, а не какому-то приятелю или родственнику. Мужчины часто выручают друг друга, предоставляя друзьям пустующие хотя бы несколько часов квартиры для таких вот сомнительного толка свиданий. Но и обмануть Августу, сказав, что она не виделась с доктором, Вера тоже не могла. Однако ей удалось скрыть свое замешательство, и она как ни в чем не бывало ответила:

– Конечно.

– Ты пришла вовремя, как мы с тобой и договаривались? В три?

– Да. А почему ты об этом спрашиваешь? Он что-нибудь рассказал тебе об этом?

– Сначала все-таки ты ответь на мои вопросы, а потом уж я… Значит, ты пришла в парк в три часа и встретилась в условленном месте с Ренатом.

– Да.

– Вы беседовали?

– Да.

– Ты что-нибудь рассказала ему о себе?

– Да. Хотя, признаюсь, мне было нелегко. Ведь я его совсем не знала, и мне было неприятно рассказывать ему о том, что произошло в моей семье. Больше того, скажу я тебе, я испытала чувство стыда…

– Все это понятно, – отмахнулась от нее Августа, словно эта информация ее нисколько не интересовала.

– Тогда что ты хочешь от меня услышать?

– Как долго вы беседовали? Вы постоянно были там? В парке?

– Да… Был отличный солнечный день, и нам никто не мешал разговаривать. Доктор Нагаев дал мне несколько советов и сказал, что позвонит мне, чтобы назначить следующую встречу.

Августа медленно повернула к ней свое лицо и внимательно посмотрела ей в глаза.

– Вера, мне надо сказать тебе что-то очень важное… Но у меня есть еще один вопрос к тебе…

Вера почувствовала, как у нее начинает болеть живот. От страха, от стыда, от невыносимости разговора. Мысль о том, что Августа что-то узнала о том, что произошло между Верой и Нагаевым, привела ее в ужас. Но она не могла узнать об этом ни от кого. Их никто не видел. В квартире они были совершенно одни. Не мог же сам Ренат поделиться своими впечатлениями об интимном свидании со своей новой пациенткой Августе. Да и зачем ему это понадобилось бы? Вера была совершенно сбита с толку.

– Что ты хочешь от меня услышать, Августа?

– Ответь мне, ты была знакома с доктором Нагаевым до этого?

– До чего до этого? – Ей стало уж и вовсе невмоготу. – Августа!

– До этой вашей встречи… – каким-то загадочным голосом проговорила Августа.

– Нет! Конечно же, нет, а в чем дело?

– Вера, когда вы с ним расстались?

– Не знаю точно… Часа в четыре, может… Хотя не думаю, чтобы мы проговорили с ним даже час. Меньше. Я постоянно чувствовала себя неловко, мне было неудобно разговаривать с ним о своих проблемах…

– А он никуда тебя не приглашал?

– В смысле?

– Ну, там… на чашку кофе, к примеру?

Вера была совершенно сбита с толку. Но что-то подсказывало ей, что раз уж она выбрала свою версию встречи с Нагаевым, то будет глупо теперь отказываться от нее и признаваться в том, что доктор не только угостил ее кофе, но и привел к себе (или не к себе) домой…

– Значит, вы с ним встретились, поговорили меньше часа и расстались?

– Да…

– Договорились встретиться еще?

– Да… Августа, ты что, пытаешь меня? Поверь, мне нисколько не доставляет удовольствия этот разговор. Ты же видишь, в каком я состоянии… Достаточно того, что со своими проблемами я уже поделилась с незнакомым мне человеком, с этим доктором… Да, он настоящий профессионал, – она залилась краской, – я уже говорила тебе, что он дал мне несколько хороших советов, и теперь я работаю над собой… (Маникюр вот сделала, привела себя в порядок).

– И больше вы с ним не встречались?

– Августа! В чем дело?

– Сначала ответь…

– Ну, встретилась… зачем тебе это знать?

– Когда?

– Вчера…

– И где? Там же, в парке? – И не дав ей опомниться, Августа вдруг схватила ее за руку и сжала до боли: – Зачем ты лжешь, Вера?

– Я не лгу… Августа, ты пьяна, отпусти меня, что ты делаешь?

– Ты лжешь… Ты вообще-то встречалась с ним, или у тебя не хватило духу?

– У меня всего хватило… – Ей стало жарко. – Мы встречались с ним в парке, беседовали… Но я не намерена тебе ничего рассказывать…

– Он никак не мог вчера прийти в парк, Вера, – проговорила она, – понимаешь? И с тобой тоже не мог встретиться, не говоря уже о том, чтобы давать тебе советы…

Сейчас она скажет мне, что я – конченый человек, распутная баба, что я сумасшедшая…

– Августа, пожалуйста… Мне неприятен этот разговор… Уходи, прошу тебя…

Но Августа все так же, не мигая, продолжала смотреть Вере в глаза, а потом, словно очнувшись, шумно вздохнула и покачала головой, как если бы она разговаривала с обреченным, с расстроенной психикой, человеком. Вера почувствовала это и впала в оцепенение. Она представления не имела, что произойдет в следующую минуту. Как поведет себя Августа и, главное, что скажет.

– Дело в том, что Нагаева убили.

– Убили? Но кто? Когда?

– 12 апреля, как раз после вашей первой встречи. – Она довольно грубо усмехнулась и даже рассмеялась низким, гортанным смешком. – Часов в шесть… или раньше…

Вера сразу же представила себе, как в доктора Нагаева целится кто-то, одетый в черное. Затем фантазия нарисовала ей гроб, заваленный венками. И вдруг все поплыло перед глазами. Но если Нагаева убили, значит, не он приходил вчера в парк. И позавчера тоже. Нет. Не так. Если не Нагаев, тогда кто же сидел на скамейке? Просто прохожий? Я переспала с прохожим?

Вера густо покраснела и слегка истерично улыбнулась своим мыслям. Августа, заметив эту улыбку, зябко передернула плечами:

– Ты какая-то странная, Вера… Ты хотя бы понимаешь, что произошло? Человека убили! И зачем врать, что ты встречаешься с ним каждый день? Мне, что ли, все это надо? Для вас же стараешься-стараешься, а вы только делаете вид, что хотите себе помочь… Хорошо, что ты хотя бы один раз с ним встретилась… Ну да это твое личное дело. Я пришла к тебе, рассказала о постигшем меня горе, а ты даже не предложила мне выпить. Я понимаю, что у тебя и своих хлопот полный рот, но убили человека, понимаешь? Моего друга!

Оставшееся время, проведенное с Августой, Вера запомнила смутно. Она меланхолично жевала один ломтик лимона за другим, глядя рассеянным взглядом, как нервная Августа поглощает квашеную капусту с маринованными огурцами, пьет из маленькой рюмки ледяную водку, и думала о своем. Внутри ее кто-то дико хохотал, издеваясь над ней. Ее чувство к «доктору Нагаеву» приобрело налет ничем не оправданного легкомыслия и превратило их отношения в молчаливое и словно вынужденное соитие. Ей стало страшно за себя, за свое дальнейшее поведение. На что еще ее толкнет одиночество и отчаяние? Оказывается, она себя совершенно не знает, раз способна совершать столь неразумные выходки. Одно дело, когда ты поддалась чувственному порыву с известным в городе доктором-психотерапевтом, и совсем другое, когда речь идет о случайном прохожем. На Веру тотчас набросилась стая непривлекательных деталей внешнего ряда, на фоне которого и завязывался этот странный роман. Холостяцкая берлога – вот какая на самом деле была квартира этого человека, имени которого она не знает и, судя по всему, никогда не узнает. Кроме того, почему он так ненасытен в любви? Может, болен?

Уже провожая Августу, Вера подумала о том, что постарается перестроить себя и выбросить из головы все омрачающие душу мысли. Она поработает над собой, внушит себе, что этих встреч не было, и с завтрашнего дня начнет новую жизнь. Да и зачем ей вообще нужен был какой-то там психотерапевт, если она и сама достаточно сильная, чтобы противостоять хотя бы своим же собственным мрачным мыслям? И с Августой с ее многочисленными знакомыми ей незачем больше встречаться. Вечно лезет не в свои дела, делает вид, что хочет помочь, а на самом деле просто пытается жить чужой, бурной жизнью, потому как собственной нет.

Она буквально заставила себя задать Августе ряд дежурных вопросов, связанных со смертью Нагаева. Она хотела, чтобы ее поступки и поведение выглядели естественными и чтобы умная и внимательная Августа ни о чем не догадалась.

– Ты говоришь, его убили? Но как? Кто? Что-нибудь известно?

Августа резко повернула голову, поражаясь, вероятно, тупости своей подруги, и выкатила на нее глаза, да так, что на глазных яблоках показалась красная паутина сосудов. Вера даже зажмурилась, не в силах вынести этого зрелища.

– Ты что, Верочка, летишь?

– Лечу.

– Да кто ж знает, кто его убил и за что?! Застрелили, понимаешь? Вероятно, он кому-то крепко насолил… Хороших людей всегда убивают почем зря. Но нам-то с тобой это не грозит, – проговорила она каким-то загадочным тоном и, неожиданно распрощавшись, ушла.

Вера заперла за ней дверь и вернулась в комнату. Она с трудом нашла в себе силы прибрать со стола и вымыть посуду. В соседней комнате было тихо. Там, по-видимому, уже спали. Вера тоже разделась и легла. Закрыла глаза, и вдруг ей показалось, что она слышит шаги. Скрипнула дверь, и она увидела на пороге своей комнаты светлый силуэт.

– Вера, не бойтесь, это я, Марина… Только, пожалуйста, не включайте свет и не кричите. Я пришла к вам с добрыми намерениями…

Но Вера все-таки включила свет. Марину она считала посторонним человеком в этом доме, а потому не могла ей доверять. А вдруг она хочет ее, Веру, убить! Мало ли. Может, она два года в психушке отсидела. (Почему именно два? Глупость какая.)

Вспыхнул свет, и Вера увидела Марину. С распущенными волосами, в длинной ночной рубашке и непомерно больших, напоминающих детские лыжи, стоптанных мужских тапочках.

– Что-нибудь с Ильей? – приподнимаясь на локте, спросила Вера, еще не решив, как вести себя с ночной посетительницей. – Заболел, что ли?

– Нет. Я пришла совсем по другому поводу. Понимаете, Вера, я очень виновата перед вами. Вот скажите мне, пожалуйста, который сейчас час?

– Это может что-нибудь решить в нашей жизни? – усмехнулась она.

– Да, представьте себе, может.

– Второй час ночи.

– Вот и хорошо. У меня еще есть время. Можно, я присяду рядом с вами?

– Садись, – Вера подобрала ноги, укуталась в одеяло и приготовилась слушать. – Ну, что у тебя там? Выкладывай.

Марина села рядом на стул.

– Понимаете, я совершила один очень подлый поступок… Хотя в это, конечно, трудно поверить. И правильно сделаете, если не поверите. Потому что я совершила в жизни не один, а довольно много подлых поступков, но мне все это как-то прощалось… Я не из тех людей, которые долго переживают после того, как обидят кого-то или раздавят на машине кошку или собаку. Я проеду мимо и постараюсь об этом просто не думать. Это моя позиция, понимаете? Ведь живем только раз, а нервные клетки не восстанавливаются. Меня воспитывал отец, мама бросила нас, когда мне было три года. Влюбилась и уехала. Так вот… Все гадости, которые я совершала в своей жизни, так получается, не имеют ничего общего с тем, что произошло здесь, в этой квартире. И вы, Вера, не котенок и не собака. Но я знала, что Илья женат и что мне придется жить вместе… точнее, рядом с вами. И пошла на это, потому что ничего не боялась. Я же не знала тогда вас… А вот теперь я вас боюсь. Я вас очень боюсь. Поэтому решила прийти к вам и рассказать всю правду. Дело в том, что я замужем. Мой муж богат.

– Поздравляю, – не могла удержаться, чтобы не уколоть, Вера. – Это существенная деталь. Только вот никак не могу взять в толк, какое мне до этого дело. Вы что, явились ко мне ночью, чтобы излить душу и рассказать о том, что богатые тоже плачут? Что у вас были какие-то проблемы с мужем и что вы на какое-то время предпочли ему моего мужа? Да только теперь, когда деньги кончились, вы решили вернуться обратно к своему благоверному? Так? Правильно вас поняла?

Марина молча смотрела на Веру. В комнате было слышно дыхание обеих женщин. На какой-то миг Вере даже показалось, что они дышат в унисон.

– Вы еще к тому же и мысли читаете? – затаив дыхание, прошептала Марина, глядя куда-то мимо Веры.

– Когда по всей квартире распространяется запах вареной фасоли или пустых макарон, а за стеной томится такая вот красотка, то волей-неволей приходится сопоставлять факты и делать соответствующие выводы. Спрашивается, что тебе здесь делать, если там, – Вера махнула в сторону окна, – все принадлежит таким, как ты?! И вкусная дорогая еда, и теплое комфортное жилье, и шикарные шмотки, и хорошая косметика. Неужели все это ты променяла на…

Вера не договорила, хотя вполне была готова к тому, чтобы выдать грубость.

– Что ты в нем нашла?

– Я поссорилась с мужем. Его постоянно не было дома…

– Дальше можешь не продолжать. Всем известная трагическая песнь перекормленных жен «новых русских». Так?

– Примерно.

– И что же? Где ты подцепила Илью?

– На улице. – Марина опустила голову и как-то совсем по-детски, трогательно вздохнула. – Вернее, в магазине. Что почти одно и то же. Он покупал сигареты. Я стояла рядом. Требовалось разменять какие-то деньги, он обратился ко мне. Я разменяла. Из магазина мы вышли вместе… Я пригласила его к своей подруге. Шел дождь, гулять не хотелось. Вот так мы с ним и познакомились…

– А подруги дома не оказалось, так?

– Да. Ее нет дома уже больше года. Она уехала, а я присматриваю за ее квартирой. Поливаю цветы. Вернее, один цветок. Почти дерево… – Она задумалась, вероятно, вспоминая свою первую близкую встречу с Ильей, и Вера почувствовала раздражение.

– Зачем ты пришла ко мне? Что тебе от меня нужно?

Марина, словно очнувшись, села прямо, вся подобралась и проговорила, глотая слова:

– В два за мной должен приехать Миша. Это мой муж. Он все знает и ждет меня обратно. Я забеременела от вашего мужа. А от Миши у меня не получалось. Так что, как видите, я использовала Илью дважды. Первый раз, когда спряталась здесь от одиночества, а второй – когда забеременела. С Мишей у меня не получалось. У вас, Вера, хороший муж. Он прекрасный любовник. Мне никогда ни с кем не было так хорошо. К тому же он умеет чудесно ухаживать…

– Послушай, детка, или ты мне сейчас говоришь, что тебе нужно, или я тебя сейчас же вышвырну из комнаты…

Вера поднялась с дивана и встала, широко расставив ноги, словно готовясь к отражению удара.

– Хорошо. Я скажу. Мне важно, чтобы Илья после моего ухода не искал со мной встреч. Он ничего не знает ни о муже, ни о чем таком… Он будет страдать, когда поймет, что я бросила его. Но я к нему больше не вернусь. Потому что я теперь – не одна. – Она провела ладонью по своему животу. – И пусть нам всего лишь несколько недель, все равно я уже не одинока. И пусть Миша целыми днями пропадает на работе, пусть. Я буду выращивать в своем животе ребенка. И выращу его. У него будет все самое лучшее. И Илья не должен заявлять свои права на него. Это мой ребенок, понимаете?

– Ты пришла, чтобы сказать мне об этом?

– Да. Ведь вы его жена. Я боюсь за него, и мне бы не хотелось, чтобы он тревожил меня, когда я вернусь в семью. Миша тоже настрадался. И решение принять меня обратно, да еще и с чужим ребенком в животе, тоже далось ему, я думаю, нелегко. Поговорите с Ильей. Убедите его. А пришла я к вам в первую очередь для того, чтобы попросить прощения. Мне всегда было не по себе, когда я слышала ваше присутствие в квартире. Я не имела права ходить по этим комнатам, пользоваться вашими кастрюлями и тарелками, мыться в вашей ванне… Это ваш дом, ваша семья и ваш муж. Я оказалась здесь случайно. Илья словно подобрал меня, выловил из холодной и глубокой реки. Или даже моря. Мне было тогда очень плохо. А он приласкал и долго любил меня. Вы простите меня? Вы обещаете, что не станете мне мстить?

– Не знаю… – развела руками Вера, увидев в этом визите очередной знак. – Смотря какие чувства я буду испытывать, глядя на мучения, как ты говоришь, Ильи.

– Пожалуйста, не угрожайте мне. Я же пришла к вам с миром.

А ведь она права. Она действительно пришла с миром. Рассказала о себе искренне, покаялась. Девчонка, безалаберная и подлая девчонка, в которой вдруг проснулась совесть? Или я что-то не понимаю? И как она может бояться меня? В каком смысле и что это за страх? Страх, что я буду в дальнейшем помогать Илье бороться за свидания с ребенком? Вряд ли. Скорее всего ей просто хочется все забыть. Да, вот это больше похоже на правду.

– Ладно, Марина, иди. И ничего не бойся. В сущности, что такого особенного произошло и почему я должна злиться на тебя? Ведь это был выбор моего мужа. И это именно он, а не ты жестоко поступил со мной, приведя тебя сюда. Мало кто из мужчин способен на такое…

– Значит, мир? – Марина быстро, насколько только это было возможно, словно боясь, что Вера передумает, протянула к ней руки и крепко сжала ее кисти. – Я так рада, так рада… Теперь можно жить дальше. Спасибо вам большое. А теперь мне пора.

Она подошла к окну и выглянула на улицу. За прозрачными стеклами плавилась золотистая от фонарей ночь.

– Он уже здесь. Мне пора…

Марина, не оглядываясь, бросилась к двери, и Вера услышала, как через пару минут, в течение которых она, видимо, одевалась, осторожно закрылась входная дверь. Щелкнул автоматический замок, после чего загудел лифт. Стало тихо. И Вере показалось, что стало легче дышать.

Она подошла к тому месту, где только что стояла ее бывшая соперница, и смотрела на серебристую длинную машину, припаркованную прямо под ее окном. Увидела она и Марину, грациозной походкой направляющуюся к машине. Она даже не торопится… Вот женщина! Из автомобиля вышел мужчина, тоже высокий и худощавый. Он обнял Марину, что-то сказал ей и открыл дверцу. Помог сесть своей блудливой жене на переднее сиденье, и вскоре машина тронулась, увозя боль Веры и еще не родившегося ребенка Ильи.

Она зажмурилась. А что, если мне все это привиделось и никакой Марины здесь не было?

Вера вышла из комнаты на кухню, согрела чаю. И по привычке, нечаянно поставила на стол две чашки.

Глава 6

«Эсмеральда»

Как Александр и предполагал, Писаревич одумался и позвонил ему. Но не в бюро, а уже домой. Была глубокая ночь, и по голосу Валерия Александр понял, что его приятель успел набраться по самые уши. Ему даже показалось, что из телефонной трубки несет водкой. Они договорились встретиться на следующий день, но потом, просмотрев внимательнее записи в своем ежедневнике, Александр перезвонил Валерию и сказал, что назавтра в десять утра у него суд и что встретиться они смогут лишь ближе к вечеру.

Готовиться к заседанию он не собирался: это дело об убийстве (жена убила мужа) длилось уже больше года и постоянно откладывалось по разным причинам. За это время он успел изучить дело досконально и построить защиту таким образом, чтобы убийцу, несчастную, уставшую от побоев мужа-пьяницы женщину, выпустили на свободу прямо из зала суда. Он был уверен в успехе как никогда. Но мысли о деле рассеялись, когда он, отключив телефон, оглядел свою комнату и вспомнил Веру. Она ушла, даже не попрощавшись, но завтра, безо всякой договоренности, она может прийти снова в парк, а его там не будет. Сначала суд, а потом Александру предстоит множество неотложных дел, связанных с посещениями тюрьмы, следователей, прокуратуры. И все это срочно. И вряд ли он сумеет выкроить хотя бы четверть часа, чтобы приехать в парк к трем часам и поговорить с Верой, точнее, договориться об их следующей встрече. Он мечтал об этом и не хотел думать о том, что из-за него, из-за невозможности прийти в парк их роман закончится. Он желал продолжения.

И тогда Александр начал размышлять. Его целью было вычислить фамилию Веры и узнать как можно быстрее ее координаты, чтобы позвонить ей и назначить встречу на девять часов вечера. И непременно завтра. Непременно. Иначе я потеряю ее.

Вера пришла на встречу с доктором. Другими словами, ей требовался психотерапевт. Сегодня Собакин сказал, что погиб один известный в городе психотерапевт. Некий Нагаев. Вряд ли произошло столь невероятное стечение обстоятельств, что Вера приняла сидящего на скамейке Александра именно за погибшего Рената Нагаева. Так не бывает. Но, с другой стороны, она же на самом деле обращалась к нему, как к врачу, значит, знала, что на этой самой скамейке ее должен был поджидать психотерапевт. И почему же это не мог быть сам Нагаев? Если бы он был жив и здоров, то Вера обратилась бы к нему. Но, поскольку доктор погиб и скамейка оказалась пуста, я занял его место. Вполне логично получается. Но чтобы выяснить, с каким именно доктором должна была встретиться Вера, надо узнать, кто такая Августа и знакома ли она была с доктором Нагаевым. Вот если окажется, что Августа и Нагаев были знакомы, то будет не так уж сложно выяснить, действительно ли эта самая Августа посодействовала встрече своей знакомой, Веры, с известным психотерапевтом. А у кого это можно спросить, кроме самой Веры? Только у Собакина. У него огромные связи. Но он сейчас спит.

Александр все же решился позвонить Собакину. Рискнул, хотя и понимал, что поступает неуважительно к напившемуся с горя коллеге.

– Слушаю, – услышал Александр почти рычание на другом конце провода. – Кто это?

– Захар, это я, Мещанинов.

– Сашка? Ты чего так поздно? Случилось что?

– Ты извини, Захар. Сегодня погиб твой друг… Мне кажется, я был с ним знаком и даже был у него на приеме сразу после развода. Нагаев… Такой красивый брюнет…

– Точно, – тяжко вздохнув, подтвердил Захар. – Это он. И что, ты хочешь спросить, когда панихида?

– Конечно. И еще… Просто хочу вспомнить… Понимаешь, меня с ним знакомила одна женщина, Августа…

– Знаю. Старая п… Ой, прости, старик…

– Да ничего. Я бы хотел узнать, будет ли и она присутствовать на панихиде. Хотел ей позвонить, но никак не могу найти ее телефон… Она мне очень нужна.

– Понял. Сейчас… – Послышалась какая-то возня, сдавленный густой кашель, после чего в трубке затрещало, и Александр услышал: – Записывай: Дмитриева Августа Валентиновна. Записал? Ты еще не купил электронную записную книжку?

– Нет, не купил.

– Напрасно. Великолепная вещь. Ну ладно, пока, надо хотя бы немного поспать…

– Спасибо, Захар.

Александр обрадовался, как ребенок. Он смотрел на цифры, которые почему-то расплывались у него перед глазами, и представлял себе удивление Веры, когда он позвонит ей и представится ее доктором. Конечно, он понимал, что Вера уже могла узнать от Августы о смерти доктора. И тогда его звонок будет иметь непредсказуемые последствия. Но поскольку у него теперь был номер телефона Августы, не мог же он не воспользоваться им, чтобы узнать телефон самой Веры. Он понимал, что, позвонив ночью незнакомой ему Августе, вряд ли ему удастся разговорить ее настолько, чтобы выпытать телефон Веры. Ведь он даже не знал ее фамилии. Но ведь можно позвонить ей для начала просто так, сделать вид, к примеру, что он ошибся номером. Завязать беседу, а дальше все пойдет как по маслу. Женщины любят разговаривать по телефону, тем более с вежливыми и рассыпающими комплименты мужчинами. Другое дело, если она замужем.

Александр позвонил. Трубку, как это ни странно, взяли сразу.

– Да, слушаю, – услышал он красивый женский голос и представил себе облаченную в шелковый халат одинокую, скучающую женщину лет сорока пяти с сигареткой в руке.

– Мне бы Владимира Александровича.

– Но его нет дома, – как ни в чем не бывало ответил голос.

Александр опешил. Он взял это мужское имя из воздуха, он придумал его только что. Неужели такое точное попадание?

– Это квартира Бефани?

Он нарочно взял эту странную и редкую фамилию, которую его цепкая память вырвала из толстой книги речей Плевако.

– Да. Я слушаю вас. Вы хотите со мной поговорить?

И тут он все понял. Августа решила поиграть с ним в ночную телефонную игру. Независимо от того, какие бы серьезные намерения ни были у звонившего, жаждущего поговорить с Бефани. Владимир Александрович Бефани – такого человека и в природе, надо полагать, не существует, ведь я выдумал его. Но почему же я вижу мысленным взором его высокую худощавую фигуру в хорошо отглаженном костюме, его розовые щеки, пышущие здоровьем, его проницательные карие глаза и даже чувствую исходящий от него аромат хорошего табака? Что это? Всплеск фантазии? Может, именно так и рождаются у писателей образы будущих романов?

– Да, я хочу с вами поговорить. У вас просто божественный голос…

– Мне приятно это слышать. А вам действительно нужен… этот человек?

– Теперь – нет, – ответил он признательным тоном.

– Вот и отлично. Сейчас ночь. Вы звоните мне. Я не вижу вас. И это чертовски интригует, вы не находите?

Какая пошлятина. Пристает к мужикам прямо в эфире.

– Я понимаю, что не имею права спрашивать ваше имя, но тогда придумайте его себе хотя бы на один вечер, – предложил он.

– Эсмеральда вас устроит? – улыбнулась сквозь сеть телефонных проводов таинственная Августа.

– У меня определенные ассоциации. Эсмеральда – Квазимодо.

– А вы не считаете себя Квазимодо? Как вы относитесь к своей внешности? Вы можете себя описать?

– Обыкновенная внешность. Худой, долговязый, волосы почти белые, глаза голубые. Я курю, иногда выпиваю…

– Вполне нормальный мужчина. Вы холостой?

– Все мужчины после полуночи холостые.

– Я понимаю… не хотите ли коньяку?

– Хочу.

– Вот. Слышите? Я наливаю вам рюмку. Чем будете закусывать? У меня тут есть сыр, немного фруктов и шоколад.

– Я выпью, не закусывая. Надеюсь, коньяк хороший…

Так они проговорили почти полчаса, после чего расстались добрыми друзьями, и Александр попросил разрешения позвонить когда-нибудь еще. Августа милостиво согласилась.

– Целую вас… Но мы так и не придумали имя…

– Августа. Это мое настоящее имя. Оно мне настолько нравится, что я предпочитаю, чтобы ко мне обращались именно так. А вам оно нравится?

– Да. Оно пахнет виноградом, летним полуденным зноем и персиком.

– Отлично. Тогда до встречи?

– Да… Целую, до встречи…

Александру после разговора почему-то захотелось вымыть руки.

Из дневника ***

«Неподалеку от нашего городка, в деревне, спустя три месяца после того, как утонула моя сестра, прибило к берегу утопленницу. Мне позвонили и пригласили на опознание. И вот тогда я поняла, что сойти с ума – это очень просто. Достаточно сильного потрясения. Меня от этого звонка заколотило, тело мое свело судорогой. И хотя я все еще стояла в комнате и в руке у меня пищала, как живая, телефонная трубка, я уже видела прежде не виданную мною большую светлую комнату, в центре которой стояли металлические столы, и на одном из них – мою мертвую, разбухшую от воды сестру.

Я пришла в себя именно там, в районном морге, и была поражена, когда поняла, что своим внутренним зрением я „видела“ именно эту комнату, именно этот стол и эту утопленницу. Девушка была похожа на мою сестру. Такая же молоденькая, с длинными каштановыми волосами. Правда, это была уже не девушка, а то, что от нее осталось. Разбухший и отвратительно пахнущий кусок мяса. И я, стыдно признаться, сильно обрадовалась, когда в эту же комнату с плачем ворвалась большая и шуршащая дождевиком женщина и принялась стенать… Это она узнала в утопленнице свою дочь. Девушка утопилась, и только мать, как я понимаю, знала истинную причину. Хотя позже я услышала, что девушку бросил какой-то залетный парень, не то москвич, не то иностранец. Девушка была беременна. Какое странное сочетание: „девушка“ и „беременна“. Думаю, что и моя сестра была тоже беременна. Быть может, поэтому я теперь так часто перечитываю Драйзера, его „Американскую трагедию“. Думаю, что и мой шурин в свое время тоже прочитал этот горький роман. Бедная Роберта…»

Глава 7

Наполеоновские планы

Утром Вера встала рано, сварила себе кофе, разлила в две чашки и принялась поджидать мужа. Она собиралась объявить ему в эти утренние часы вынужденного перемирия, что, несмотря на уход Марины и предполагаемое одиночество Ильи, возвращения в прошлое не будет, пусть не надеется, как не будет совместных завтраков, обедов и ужинов, стирки и прочего. Отныне она и он будут жить отдельно, хоть и под одной крышей, и вплотную заниматься разменом квартиры. У меня будет своя личная жизнь, а у тебя – своя, и устраивайся в этой чертовой жизни как хочешь… Она уже мысленно давно все ему сказала, другими словами, выговорилась и даже утомилась от этой темы. Быть может, поэтому, когда он появился на кухне, неумытый, с заспанным помятым лицом и с огромным, вселенским вопросом во взгляде (видимо, он только что обнаружил, что Марины нет, и постель в том месте, где должно было находиться ее прекрасное тело, остыла), Вера лишь глазами указала ему на чашку с кофе и маленький бутерброд с сыром. Она видела, чувствовала, что он просто оцепенел от сознания того, что в квартире Марины нет, но промолчала, выжидая, как же дальше будут развиваться события и спросит ли ее о чем-нибудь ее теперь уже бывший муж.

– Это ты мне кофе приготовила? – прокашлявшись, спросил он и заозирался по сторонам в поисках кого-то невидимого, для кого Вера могла бы поставить на стол еще одну чашку. – Или я что-то не так понял?

– Да, Илья, это твой кофе. И хлеб с сыром тоже твой.

– А… Ну да… – он так и не спросил ее о своей нимфе, о своей красивой блуднице, воспоминания о которой все еще продолжали, вероятно, томить его и будоражить воображение. Женщина – это теплый и нежный футляр для перманентно неспокойного мужского органа. Какая пошлость. И это с самого утра…– Конечно…

– Илья, нам надо поговорить. Хочу предупредить сразу: инициатива разговора принадлежит мне лишь только потому, что на сегодняшнее утро я осведомлена о твоей личной жизни больше твоего. Кроме того, мы живем с тобой под одной крышей, и у нас просто нет другого выхода, как только договориться обо всем… – Она сделала глоток кофе и вдруг почувствовала всю прелесть этого теплого весеннего утра, всю свою чистоту и свежесть после прохладного душа, все свое превосходство над этим неумытым и неуверенным в себе существом, которое прежде называлось ее мужем. – Ты еще не знаешь… Словом, Марина ушла от тебя. Она приходила ко мне ночью и все объяснила. За ней приехал муж…

– Но она не замужем! – воскликнул Илья так, словно уже успел подготовиться к разговору. – Это ложь, и почему я должен верить тебе?

Он боится правды. Боже, как же он боится этой правды!

– Она пришла ко мне не потому, что ей некому было излить душу или что-нибудь в этом духе. Марина, как ты сам понимаешь, не из таких чувствительных натур. Это зверек, хищница… Так вот, она заявилась ко мне для того, чтобы предупредить меня, как твою жену, что ты отныне брошен. Она очень просила меня повлиять на тебя, чтобы ты не искал с ней встреч, чтобы не появлялся на глаза ее мужу. Судя по всему, ее муж – парень непростой, не бедный и, в случае, если ты появишься на горизонте, церемониться с тобой не станет. Я догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь… Нет-нет, дело не в макаронах и отсутствии устриц и анчоусов. Просто они – сложившаяся супружеская пара и, судя по всему, не намерены расставаться. Была семейная ссора, измена, но теперь все в прошлом, как в прошлом и мужчина, с которым она пережила свое маленькое и неглубокое одиночество. Я имею в виду тебя, Илья… Возможно, короткая жизнь с тобой кое-чему научила ее, заставила иначе взглянуть на некоторые вещи… Словом, она повзрослела и приняла решение вернуться к мужу. Это во-первых. – Она даже не дала ему вставить слово. – Во-вторых, хочу сразу предупредить тебя, что я не намерена жить с тобой, как прежде…

Она говорила долго, вдохновенно, чувствуя произносимые ею слова как нечто материальное, гладкое и твердое, словно морские камушки – точные, солоноватые на вкус, которые проглотить невозможно… Но он глотал, кивал головой и глотал эти камни, этот Илья, этот убитый известием горе-любовник, так до конца и не успевший насладиться своей изменой, своей решительностью, своим безумием, своим цинизмом по отношению к Вере… Нового качества мужчины не получилось, как не получилось и новой семьи. И теперь он сидел на обломках старого союза двух одиноких людей и пил горький кофе, как горькую чашу, чашу, полную собственного же яда, и должен был выпить ее непременно до дна…

То, что произошло в следующую минуту, шокировало ее, вызвало истерический смех. Илья, до этого сидевший с поникшим видом и выглядевший просто раздавленным, униженным, вдруг накинулся на нее и принялся задирать на ней юбку. Грубо, как никогда бы не позволил себе прежде. Это был не Илья, а еще один прохожий, возжелавший ее внезапно.

– Илья, что ты такое делаешь? Уймись! Это же просто смешно! Я понимаю, сейчас утро, это твое время, но ты смешон! Я ненавижу тебя! Тебя ударить? Или убить? Убери руки!..

Она едва вырвалась из его сильных и цепких рук и еще какое-то время продолжала судорожно смеяться, находясь на грани истерики. Она не могла найти объяснение этому странному поступку Ильи. После того как он был отвергнут и с позором изгнан из кухни, Вера выкурила сигарету и взглянула на часы. Искушение появиться в парке в три часа, чтобы снова, закрыв глаза и не думая ни о чем, окунуться в райское наслаждение, было слишком велико. Тем более сейчас, когда она знала, что ее любовником стал не психотерапевт Ренат Нагаев, а вообще неизвестно кто! Мысль о том, что она вступила в связь с мужчиной, случайно, по иронии судьбы, занявшим именно ту скамейку, где должен был ждать ее доктор Нагаев, вместо того чтобы как-то насторожить ее, испугать, заставить ее даже раскаиваться в случившемся, напротив, возбуждала ее и требовала новых впечатлений. Новых встреч. Но до трех было еще далеко, а пока надо было налаживать обычную жизнь, заполнять ее предельно делами, хлопотами, связанными с поисками квартиры для Ани Чаплиной. А почему бы и нет?

Вера вымыла чашки, вытерла стол и удалилась в свою комнату. Она боялась признаться себе, что больше всего ей сейчас хочется хотя бы пару минут постоять перед зеркалом, чтобы понять, что же такого видят в ней последнее время мужчины и почему вдруг у них при взгляде на нее возникает желание? Ведь ничего же ровным счетом не произошло. Ей казалось, что внешне она совершенно не изменилась. Волосы – ее гордость, всегда были густыми и блестящими и на солнце горели, как расплавленное золото. Кожа? Светлая матовая. Когда она выходила замуж за Илью, он говорил ей, что ее кожа, ее тело мерцают в темноте теплым, лунным светом. Он любил ее тогда. И она его тоже… Или это была только страсть? Сейчас, когда все было разрушено временем и предательством, все это уже не имело значения.

Вера постояла еще несколько секунд перед зеркалом, приводя в порядок выбившиеся из прически волосы, подкрасила губы, неторопливым движением поправила резинки на чулках, одернула юбку, взяла сумочку и вышла из своей комнаты, исполненная решимости прямо сейчас, не откладывая больше ни на минуту, заняться «делом Чаплиной». Она пока еще смутно представляла себе, с чего начать. Но, выйдя из квартиры и спустившись во двор, свернула в арку и, оказавшись на шумной, по-весеннему солнечной и теплой улице, закипающей светло-зеленой пеной распускающейся листвы, дошла до палатки с газетами и скупила все издания, связанные с недвижимостью. Там же, в двух шагах от палатки, в киоске купила маленький толстый блокнот, куда она будет записывать все, что связано с «делом Чаплиной». Вернувшись домой, просмотрела газеты, подчеркнула некоторые заинтересовавшие ее объявления, где говорилось о продаже дорогих «сталинок», и решила позвонить своей бывшей однокласснице, Юлии Савельевой, настоящей банкирше, с которой ее когда-то давно, в детстве, связывала нежная девичья дружба. Юля и тогда отличалась от остальных девочек в классе какой-то внутренней силой, скрытностью и волей, что помогло ей, вероятно, в дальнейшем забраться так высоко. Но с Верой она всегда была открыта, делилась с ней самым сокровенным. Они время от времени перезванивались, назначали встречи, но так ни разу и не встретились, словно небогатый запас новостей исчерпывался телефонным разговором. Сейчас Вера хотела поговорить с ней о кредите, объяснить, зачем ей нужны деньги и в какой безнадежной ситуации она оказалась. Поэтому первой записью в ее блокноте оказалась строка, заполненная многочисленными номерами телефонов Савельевой. Но дальше мысли ее плавно перетекли в детство, и перед глазами возникло тонкое и одухотворенное девичье лицо с пунцовыми щеками и голубыми миндалевидными глазами… Рита Крепс. У нее была самая длинная коса, самые розовые щеки, самые голубые глаза и самый мелодичный голос в классе. Хорошая спокойная девочка, миролюбивая, неконфликтная. Учителя ее просто обожали. Особенно преподавательница географии Валентина Александровна. В ее классе все стены сплошь были увешаны, как и положено, географическими картами. На столе спал, ел и вообще жил толстый белый кот, фантастически пушистый и невообразимо породистый. Это была отрада Валентины Александровны. Опрашивая класс или рассказывая новый материал, она (все знали, что учительница одинока до неприличия) то и дело запускала свою маленькую красную ручку в пушистые недра кота, и он урчал почти на весь класс… Но иногда кота ей заменяла как раз Рита Крепс. Валентина Александровна, мурлыча в тон коту что-то про Африку или Австралию, подходила к Рите сзади, усаживалась на свободное место и запускала свою неспокойную, требующую ласки руку с еще более неспокойными тонкими пальцами теперь уже в Ритину косу. Однажды Валентина Александровна даже не заметила, как распустила косу и заплела ее опять. Находясь в каком-то сомнамбулическом состоянии, несчастная одинокая женщина даже не услышала звонка…

Рита же Крепс после окончания школы поступила в художественное училище, где показала себя очень одаренным, талантливым человеком. Закончила его с блеском, но стала простым оформителем. На Пасху расписывала яйца на продажу, а основным ремеслом ее стали сдельные работы по оформлению витрин магазинов, офисов, театров и клубов. Ее постоянно тянуло в католицизм. Она одна из первых начала посещать католические собрания, на которых постоянно велись разговоры о строительстве в их городе католического храма. Вскормленная на романах Вальтера Скотта, Шарля Нодье, Проспера Мериме, Дюма, впечатлительная и погруженная в свои фантазии Рита водила знакомство с польским священником Яцеком, красивым молодым человеком, окружившим себя своей паствой и приручившим немало красивых молодых девушек. Ее родители по еврейской линии эмигрировали в Мюнхен и звали ее к себе, в чистый немецкий рай. Но Рите было хорошо и дома. Оставшись одна, она, казалось, только теперь зажила полной жизнью. У нее появились мужчины, много мужчин, и когда Вера последний раз навещала ее, то даже испугалась тому, как запросто Рита рассказывает ей о своих многочисленных любовниках. Мужчины на время вытеснили из ее жизни католицизм и превратили Риту в настоящую блудницу. Она ходила на свидания, даже не вымыв голову. Однажды, когда Вера зашла к ней, Рита, уже одетая, стояла в дверях, готовая к выходу. На ней был красный берет, черное длинное пальто, перехваченное широким поясом. Лицо бледное, глаза горящие, рот полуоткрыт и ярко накрашен. А из-под берета выбиваются грязноватые, в перхоти, волосы. Вера спросила ее тогда, куда это она собралась в таком виде. И Рита сказала ей, что идет на свидание. «Что же ты голову-то не вымоешь? Придешь, снимешь берет, а там… грязные волосы. Ты что, Ритка, с ума сошла?» На это Рита лишь посмотрела на Веру своими красивыми миндалевидными глазами и спокойно объяснила ей, что берет снимать она не намерена, как и обувь. «Я лягу прямо так, лишь сниму пальто. И берет мне не помешает… На это не уходит много времени…» – туманно заметила она, и тогда Вера подумала, что ее школьная подружка идет не на свидание, а на случку и что, возможно, ей за это соитие заплатят деньги. На эти деньги Рита купит себе краски, бумагу или холст, а то и вовсе приобретет дорогущий художественный альбом или какую-нибудь старинную эмалевую брошку. В этом была вся Рита… После той памятной встречи, которая оставила в душе у Веры довольно неприятный осадок, они не встречались и даже не перезванивались. А полгода тому назад ей кто-то сказал, что у Риты «крыша поехала капитально», что она теперь «никому дверь не открывает, на звонки не отвечает», «помешалась на религии», «ударилась в рыцарство»…

Вера вспомнила о ней потому, что Рита Крепс жила именно в такой квартире, о которой мечтала Аня Чаплина. И это обстоятельство сейчас могло в корне изменить как жизнь самой Риты Крепс, так и Веры. Зачем, спрашивается, одинокой молодой женщине такая огромная «сталинка»? Продав свои хоромы и купив скромное жилье, пусть даже и в своем любимом центре, она получит огромную сумму денег – разницу в стоимости квартир, и сможет накупить себе тысячу альбомов, тонны масляных красок и гору бумаги и холста, не говоря уже о других милых сердцу женских вещицах. И Вера, прикинув, сколько же может стоить квартира Риты Крепс, записала в своем блокноте теперь уже ее номер телефона и адрес на тот случай, если в ближайшее время соберется навестить ее и затеять с ней разговор о продаже квартиры. Затем Вера обложилась газетами и стала изучать рынок недвижимости.

Она слышала, как по квартире ходит, гремя кастрюлями, Илья. Затем потянуло запахом жареного лука, и Вера поняла, что ее бывший муж немного поостыл и принялся готовить себе нехитрый обед. Она оглянулась, посмотрела на дверь, за которой жил теперь своей новой, страшной жизнью брошенного мужчины Илья, и тут взгляд ее упал на комод. Яркий солнечный луч выхватил запылившуюся хрустальную пудреницу, служившую вот уже много лет шкатулкой для украшений. Вера встала, подошла и открыла ее. Кольцо с большим изумрудом. Бабушкина реликвия, доставшаяся ей от ее матери. Интересно, сколько оно может стоить? Изумруд ведь дорогой…

Она, даже не дотронувшись до кольца, вернулась на место и дописала третьим пунктом в блокноте: «Скупка. Антиквары. Позвонить Марине». У Марины водятся большие деньги, почему бы ей не предложить это кольцо? Лишняя тысяча долларов не помешает…

И тут вдруг стало пасмурно. За каких-то несколько минут солнце погасло, его заслонили облака или тучи, и комната сразу стала серой, еще более пыльной, неуютной. Вера вдруг подумала, что затея, связанная с Чаплиной, – полный идиотизм. Чушь собачья. Как я могла додуматься до такого? Да где я возьму столько денег, чтобы выкупить квартиру, а потом продать ее? Кто мне даст денег? Савельева? Да она скорее застрелится, чем поверит мне, что я ей верну эти бешеные деньги. Да и зачем ей это? Больше того, она сама пронюхает про эту квартиру Крепс и наложит на нее лапу… Да и сама Рита с ее надвигающимся психическим заболеванием не вправе будет оформлять сделку. У нее наверняка имеются опекуны в лице родителей…

Вера захлопнула и отодвинула от себя блокнот, встала, подошла к окну. Поднялся ветер. Теперь он гнал пыль по улице, стучался в окна. Что это, тоже знак? Но уж слишком зловещим показался ей этот знак, этот внезапный ветер.

Она легла на кровать и закрыла глаза. Ей вдруг стало смертельно жаль Илью, который там, на кухне, в полной тишине и одиночестве жарил картошку с луком. Она хотела подняться, выйти из комнаты и напроситься к нему на обед. Но не успела. Раздался звонок в дверь. Настойчивый, хамоватый, громкий как никогда. Она вздрогнула. Августа? Нет, она бы так не звонила… Может, я оставила воду включенной в ванне, и это разъяренные соседи с нижнего этажа требуют, чтобы им скорее открыли?..

Вера слышала, как Илья бросился к двери. Вероятно, он еще находился в ожидании чуда и верил, что Марина одумается и вернется. Бедолага.

Она замерла, прислушиваясь к звукам. И вдруг лицо ее просияло. Она представила себе, что это пришли к ней. Что пришел тот мужчина, имени которого она не знает. Он нашел ее и теперь спрашивает у Ильи, проживает ли по этому адресу женщина по имени Вера. Ну да, он же прекрасно знает ее имя. А что еще? Да ничего. Абсолютно ничего. Разве что он может помнить, что она «от Августы», а у Августы много знакомых в городе, да и город небольшой…

Она подскочила к зеркалу, поправила волосы и усмехнулась своему отражению. Затем открыла дверь и вышла из комнаты. Сначала она не видела человека, который уже вошел в квартиру и разговаривал с Ильей за углом, в передней. Илья блеял: «Да, проживает…» Вера напряглась, и сердце ее заколотилось, забухало в груди. «А вы ей кем приходитесь?» – «Мужем».

И тут она не выдержала, бросилась навстречу тому невероятному, о чем она даже и не мечтала. Но, зацепившись рукой за косяк, остановилась, переводя дух. Тело ее еще продолжало лететь вперед, в черноту мрачной, неосвещенной передней, где толпились какие-то люди, и ей с трудом удалось притормозить. Она видела неясные лица и спину Ильи.

– Вам кого? – спросила она звонко и раздраженно, потому как сразу поняла, что эти люди с бледными каменными лицами не имеют ничего общего с ее любовником, которого уже успело нарисовать ее воображение.

– Вы Вера Борисовна Боровская? – в темноте обозначилось вытянутое синее лицо. Это обои синие. Не переживай. Это рефлекс.

Мужчина, отодвинув Илью, вышел на светлую площадку передней, достал какую-то красную книжечку и представился. Но Вера не услышала его. Ее мозг не зафиксировал ни имени, ни фамилии этого человека. Она услышала только слово «прокуратура», и ей стало как-то сразу нехорошо.

Слова посыпались на ее голову словно удары, причиняя ей боль.

«…мы должны вас задержать… вы подозреваетесь в убийстве Рената Нагаева, доктора-психотерапевта… возьмите необходимое, теплые вещи… в камере будет прохладно… мыло…» Она так и не поняла – эти слова были произнесены с заботой или с издевкой. Она была оглушена, раздавлена, ее не было вовсе!..

– Илья, – она повернулась к нему, бледному, ошарашенному, и сказала так, словно наказывала ему самое важное, от чего сейчас полностью зависела ее жизнь: – Я прошу тебя, Илья, поливай цветы…

Глава 8

У Августы

Мещанинов долго придумывал, как бы ему поскорее узнать от этой странной особы Августы хотя бы фамилию Веры, чтобы потом уже своими силами попытаться разыскать ее адрес или телефон, но так ничего и не придумал. Поэтому позвонил ей еще раз, назвался Александром и напросился в гости. Собственно, и напрашиваться-то было нечего – Августа сама пригласила его «на холодную водку». Все было просто до неприличия. А ведь они были знакомы лишь по телефону.

И вот он уже у Августы. Высокая, худая женщина с выразительными темными глазами, внушительного вида острым и тонким носом и облаком взбитых рыжеватых волос. Она встретила Александра улыбкой, словно желая продемонстрировать ему свои ослепительно белые здоровые зубы. Однако голос выдавал в ней курящую женщину.

– Вот и вы… А ничего!.. Можно даже сказать, красавчик… Проходите. Я – женщина одинокая, но контактная. Картошка у меня уже сварилась, осталось только добавить в селедку уксусу, и ужин готов! – она обращалась с ним так, словно они были знакомы сто лет.

Похлопывая его по плечу, Августа приняла из его рук цветы, о которых он уже успел забыть и держал в опущенной руке, как веник, и почти втолкнула свою потенциальную жертву в комнату. При этом она словно бы нечаянно прикоснулась рукой пониже спины. Александр отметил, как смело и нахраписто действует эта «одинокая» женщина: то ли еще будет?

– За цветы спасибо. Проходите, садитесь вон в то кресло, оно самое удобное…

Кресло, на которое указала Августа, действительно оказалось очень удобным. Оно стояло в самом углу комнаты, откуда просматривалась чуть ли не вся квартира. Добротная немецкая мебель советских времен, толстые ковры под ногами, за стеклом горки мерцает хрусталь, на журнальном столике ваза с водой. Откуда ей было известно, что я приду с цветами?

– У вас здесь хорошо… Уютно, Августа… Знаете, я до сих пор нахожусь под впечатлением от вашего имени. Августа… Август. Золотые краски осени. Виноград, персики… Море… Здесь у вас тихо…

Он понимал, что несет чушь, что повторяется (снова про виноград и персики, идиот!), что смотрится смешно, но отступать было уже поздно. Он должен провести этот вечер с грымзой-Августой, чтобы выпытать у нее каким-нибудь волшебным образом фамилию женщины по имени Вера, которой та организовала в парке свидание с психотерапевтом.

В центре комнаты стоял небольшой круглый стол, накрытый белой кружевной скатертью, где вечно голодный Мещанинов с радостью для себя обнаружил два прибора, селедку, грибы, салаты, графин с компотом, в котором плавали оранжевые ломтики апельсинов.

Когда же на столе появилась горячая картошка, он понял, что еда для мужчины составляет одну из основных радостей жизни, и слегка сомлел при виде аппетитной закуски.

– Итак… Чем мы занимаемся? – спросила Августа, завершая колдовать над и без того прекрасно смотрящимся столом и затейливо и церемонно поправляя на тарелках зелень. – Вы где-нибудь преподаете?

– Почему вы так решили?

– Нехорошо отвечать вопросом на вопрос, – лукаво пожурила она и жестом пригласила Александра к столу. – Так кто вы, Александр? Это тайна?

В каждом ее слове он чувствовал фальшь. Причем такого же низкопробного толка, как и та, что привела его к этой непонятной и вульгарной женщине.

– Не буду лгать, потому как вы все равно всё узнаете… Я – адвокат, – он решил не лгать хотя бы в этом, интуитивно чувствуя, что за общительностью Августы могут – при ее желании – выстроиться в очередь жаждущие обратиться к адвокату Мещанинову клиенты. Ведь познакомилась же с ним с ее легкой руки таинственная Вера, женщина, заполнившая сегодня все его мысли и даже сердце. У него дыхание перехватывало при мысли, что ему удастся через день-два все же разыскать свою молчаливую любовницу и предстать перед ней неожиданно, ошеломить ее своим появлением. Он возбуждался, представляя себе, как идет по темной, гулкой лестнице (Вера почему-то должна была обитать наверху, поближе к небу и птицам), останавливается и звонит, как дверь долго не открывают, а потом на пороге возникает длинноволосая обнаженная женщина с темными карими глазами и влажными губами…

Голос Августы, мелодичный, обволакивающий, привел его в чувство.

– Вот как? – Она задумчиво улыбнулась. – А почему вы решили, что я все равно бы все о вас узнала?

– У нас не такой большой город, чтобы в нем можно было затеряться, скрыться… Да и какой смысл?

– Действительно! – Она дала ему знак, и он разлил водку по рюмкам. – За знакомство?

– Я на самом деле искренне рад этому… И, признаться, до сих пор не могу поверить, что сижу здесь, у вас… Я никогда прежде не знакомился по телефону и уж тем более не позволял себе вот так запросто прийти в дом…

– Хотите сказать, что вы осторожный человек?

– Мне приходится быть таковым. Профессия, знаете ли, обязывает. К тому же меня многие знают в городе.

– Это хорошо?

– И хорошо, и плохо… Хорошо, потому что знакомства и связи подразумевают клиентуру, а плохо… Плохо, потому что весь на виду.

– И богатая у вас клиентура?

– Не жалуюсь…

– Вы дорого берете? – Вот теперь тон Августы изменился. Она резко прекратила жеманничать и кокетничать. Сейчас перед ним сидела деловая серьезная женщина, которая с заинтересованным видом изучала его лицо, вслушивалась в каждое его слово.

– Я не умею плохо работать, – уклончиво ответил он, и перед его мысленным взором тотчас возник пьяный Писаревич. – Да и работа у меня, мягко говоря, грязноватая, согласитесь. Тяжбы, жалобы, разводы, раздел имущества, семейные склоки, мордобой, даже убийства…

– Вот как? Вы занимаетесь и убийствами? Беретесь за уголовные дела?

– Разумеется. Но почему вас это так заинтересовало? Надеюсь, вы никого не убили?

– Нет, конечно, но об этом, я имею в виду убийства, потом… – произнесла она с несколько рассеянным видом и тут же, словно очнувшись и вспомнив, где она находится и с кем, бодро воскликнула: – Выпьем?

Он выпил и понял, что Августа – женщина конкретная. И что пригласила она его сюда с вполне определенной целью. Ей нужен мужчина. Этот мотив он почувствовал, когда разговаривал с ней по телефону, это же желание он прочел и в ее взгляде. Когда же после трех рюмок она спокойно положила ему руку на живот и требовательно взглянула ему в глаза, он понял, что ему не так-то легко будет добиться своей цели. Как можно, находясь в гостях у женщины, которая желает тебя, заводить разговор о другой женщине? Сказать ей, что он импотент? Но тогда зачем он, спрашивается, вообще пришел сюда, это во-первых. Во-вторых, на следующий день о его половом бессилии узнает, грубо говоря, весь город. Какой мужчина обрадуется такой славе? Что же делать?

– Августа, а кто вы? Чем занимаетесь?

– Практически ничем. Время от времени увлекаюсь чем-нибудь, бросаюсь с головой в работу, но потом быстро остываю… Я из невезучих, понимаете? Видели фильм с Пьером Ришаром? Так вот, это про меня. Мне нравится работать, я не ленивая. Можно даже сказать, трудоголик. Но меня не ценят, и я всякий раз страшно переживаю, разочаровываюсь все больше и больше…

В ее голосе прозвучала такая неподдельная искренность, что Александр даже успел проникнуться к Августе чувством, смахивающим на сострадание.

– Я понимаю, конечно, что это не мое дело… Но вы мне, признаться, очень нравитесь… Вы – какая-то естественная, искренняя, милая и… как бы это получше выразиться, слабая, что ли… В том смысле, что нуждаетесь в защите и помощи. И знаете, у меня сразу же возникла одна идея… – Он медленно, но верно уводил ее в сторону от чувственной сферы, давил на проблемы, развивая нейтральную, но способную заглушить сексуальный зуд собеседницы тему с каким-то даже отчаянием: – Я бы мог помочь вам заработать деньги, почти ничего не делая…

– Вот как? – Она расхохоталась ему в лицо. У нее даже слезы выступили на глазах. – Вы серьезно полагаете, что я своим внешним видом вызываю жалость? У меня на лбу написано, что я нуждаюсь в деньгах?

– Я не хотел вас обидеть… – теперь уже и его прошиб пот. А она непроста, эта Августа. И зачем я сюда вообще притащился? Лучше бы торчал все свободное время в парке. И Вера бы туда все равно пришла. Не выдержала бы и пришла. Даже когда поняла бы, что никакой я не психотерапевт. Ведь нам было так хорошо вместе. Приходила же она туда сама просто так, из желания увидеть меня…

– И что же это за работа такая? Мыть у вас полы? Готовить известному в городе адвокату? Или вы все-таки женаты?

Наконец-то она завела разговор на эту тему. Ей, как и всякой нормальной женщине, далеко не безразлично, женат мужчина или нет. Конечно, куда приятнее иметь дело или вступать в связь с одиноким, холостым человеком.

– Я не женат, Августа, и никогда бы не осмелился предложить такой женщине, как вы, мыть у себя полы… Вы бы могли заработать, посылая ко мне клиентов, и имели бы от этого свой процент.

– Это мне уже знакомо… – Она невольно отмахнулась от этого предложения, но потом, спохватившись, наверное, что этим жестом могла обидеть гостя, расцвела в улыбке: – Не обижайтесь, Александр. Но я попытаюсь… Надеюсь, вы оставите мне свои координаты?

Ее рука, какое-то время занятая сигаретой, снова опустилась на его живот. Августа смотрела на Александра выжидательно и чрезвычайно серьезно, как если бы это она, а не он сделала ему только что очень важное предложение.

– Августа, что вы со мной делаете? – Он приподнялся на стуле и потянулся к ней. То, что он задумал, произошло так, как он себе это и представлял. Старый испытанный способ заставить человека покинуть свое место, удалиться на несколько минут из комнаты, предоставив оставшемуся здесь человеку совершить то, ради чего он сюда и пришел. Александр задел рукой тот самый графин с компотом. Теперь все кругом было залито компотом, но главное – сама Августа. С веселым дурашливым визгом она выскочила из-за стола, отряхиваясь, и со словами «я в ванную, ничего страшного, не переживайте, я на минутку», выбежала из комнаты. Не теряя времени, надо было действовать. Александр бросился в прихожую, где он, едва только переступив порог квартиры, успел заметить дамскую сумочку хозяйки. Там он надеялся найти записную книжку Августы. И он нашел ее. Включил свет, расстегнул сумку, достал крохотную записную книжку в красном потертом переплете и присел вместе с ней на корточки, делая вид – на тот случай, если его застанут здесь, – что он что-то ищет на полу. Что он мог там искать? Выпавшие из кармана брюк деньги? Ерунда. Сигареты? Но как они могли оказаться в прихожей? Мыслей не было. Была только цель: просмотреть записную книжку Августы при свете лампы. И он успел это сделать. Он листал ее дрожащими от волнения руками, прислушиваясь к плеску воды в ванной комнате, пока не нашел то, как ему показалось, что он искал. Запись «Верочка Боровская» и номер телефона, и адрес! Поскольку записная книжка была старая, то показалось неудивительным, что и запись шариковой ручкой была полустертой, давней. А это могло означать лишь одно: Августа знакома с этой Боровской давно. Очень давно. И занимала одну из первых строк на странице. Больше никаких «Вер» он не нашел. Только фамилии, сплошные фамилии. Он, запомнив телефон и адрес Боровской, положил на место записную книжку, застегнул сумочку и вернулся за стол с бешено колотящимся сердцем за мгновение до появления в комнате хозяйки.

Вот теперь уже он точно не знал, как себя вести. Сделать вид, что он не понимает, чего от него хотят, он не мог. Все было слишком очевидным. Отвергнуть женщину означало превратить свой визит в совершенно бессмысленный поступок и оскорбить тем самым Августу, которая могла бы ему понадобиться в дальнейшем: спрашивается, зачем тогда он согласился на это свидание? И вдруг Александр, смущенный появлением в комнате Августы, задумчивой и укутанной в банный халат, был спасен одной-единственной фразой, за которую он был ей благодарен несказанно:

– Александр… Мы все успеем с вами в следующий раз…

Она внимательно посмотрела на него и объяснила:

– Простите меня ради бога и постарайтесь понять… Я ждала вас, я готовилась к встрече, и все могло бы произойти прямо сейчас, здесь, в этой комнате и на этом диване… Мы же с вами взрослые люди… Ведь вы хотели меня? Хотели?

Он кивнул головой и обхватил ладонями свое лицо, как бы желая дать ей понять, что и он в смущении, что он хотел ее, хотел, и это ясно как божий день!

– Но после того, как вы нечаянно пролили на меня весь компот, я поняла, что это знак… Меня одна знакомая приучила повсюду искать эти знаки… Это подсказки свыше, понимаете?

– Пока еще нет…

– Графин. Если бы вы не пролили его, то все бы случилось. Но я вынуждена была выйти из-за стола, и то, что возникло между нами, пока мы сидели рядом и моя рука касалась вас, разрушилось… на время… Александр, вы сказали, что вы адвокат, и этим разом все разрешилось… Это тоже знак. Дело в том, что вы мне очень нужны. И то, что вы пришли ко мне именно в ту минуту, когда мне действительно необходим адвокат, тоже знак свыше!

– Но что случилось?

– Убийство.

– Вы что, кого-нибудь убили?

– Нет. Но вчера арестовали мою подругу. Это ее обвинили в убийстве известного в городе психотерапевта Рената Нагаева. Но это не она… Бред какой-то! Она… она замечательная, добрая… она не могла убить, не могла… Это недоразумение, и ее надо освободить. У меня есть немного денег… Я заплачу. Вы поможете нам? Ее зовут Вера Боровская, вы ее наверняка не знаете…

Глава 9

Задержанная

Все время до допроса Вера крепко спала в камере предварительного заключения. Знак судьбы был более чем красноречив: ее обвинили в убийстве человека, которого она даже не знала. Это в создавшейся ситуации могло означать только одно – пришло время расплатиться за блуд. За те несколько часов безмерного счастья с первым встречным мужчиной, которому она отдавалась с такой беспечностью, с такой радостью, с таким желанием. Все было слишком хорошо и одновременно слишком нелепо, чтобы походить на правду. И объяснить это каким-то казенным людям было невозможно, ей бы все равно никто не поверил. Так не все ли равно, будет ли она спать или нервничать и пытаться строить свою защиту, если исход предопределен свыше, в чем Вера была так уверена?

Хотя в первые минуты ее задержания она лихорадочно думала именно о спасении и даже о побеге. Но сбежать из машины было невозможно. Зато у нее было немного времени, чтобы подумать. Свидетель. Вот кто ей сейчас был нужен как воздух. И такой свидетель был. Мужчина ее мечты, мужчина ее желаний, ее неожиданный любовник, ее страсть. Но имеет ли она право говорить о нем и впутывать его в эту грязную историю с доктором Нагаевым? Во-первых, наверняка в глазах этого прохожего она выглядела просто шлюхой, которая легла в постель с первым встречным. Во-вторых, этот мужчина мог быть женат, и появление в его почтовом ящике повестки и тем более визит следователя прокуратуры вряд ли его обрадуют. Больше того, в случае, если он женат, эта история может разрушить его семью. Вот и получается, что Вере ничего другого не остается, как смириться с тем, что ее теперь осудят и посадят в тюрьму.

Но эти мысли ее посетили в первые минуты задержания, и с ними она уснула в густонаселенной камере под шум и гам каких-то нечесаных, немытых и курящих женщин. Там же, прямо в камере, на плитке кто-то варил суп из концентратов, и Вере, крепко спавшей на своем жестком ложе, приснилось, что она обедает в каком-то шикарном ресторане…

– Эй, вставай… К тебе пришли…

Это был следователь прокуратуры, тот самый, имени которого она не запомнила, как не запомнила и его голос. Бесцветный мужчина неопределенного возраста с бесцветным голосом. Никакой. Она поняла, что пришли не к ней, а за ней. Что ее сейчас будут допрашивать, и вот тут-то ей стало худо. От несправедливости, от черной несправедливости, которая должна была вот-вот свершиться, если она сама за себя не постоит.

В то время, что она шла по коридору, слова извергались из нее словно бы сами.

– Я наслышана о ваших методах. Будете насиловать или бить ногами в живот, чтобы выбить из меня признание? Давайте-давайте все свои бумаги, я все подпишу, чтобы только вы не прикасались ко мне своими грязными лапами. Но знайте, – бубнила она, даже не поднимая головы и лишь глядя себе под ноги, – что с доктором Нагаевым я даже незнакома, я даже не видела его ни разу. И если вы посадите меня в тюрьму, то знайте, что сажаете невинного человека. Я понимаю, все, даже самые закоренелые преступники, говорят то же самое, твердят о своей невиновности. Но я говорю правду. Хотя что могут значить для вас слова? Это же так, воздух…

В кабинете ей предложили сесть на жесткий стул, и Вера подумала, что здесь, в этом сером и холодном мирке, где вершатся судьбы, вероятно, все жестко. Как и сам закон. И даже взгляды служащих тут людей. Зверей. Она была уверена, что никогда и ни при каких обстоятельствах не найдет здесь сочувствия.

– Вера, как вы себя чувствуете? – спросил Бесцветный.

– Для начала представьтесь еще раз. Я не помню вашего имени, поскольку в момент задержания находилась в шоке, – сказала она, стараясь выглядеть спокойной.

– Сергей Васильевич Котельников. Вы в порядке?

– Ну, если камера для женщины – это порядок, тогда в полном порядке… Я не убивала Нагаева, я даже не видела его ни разу… Когда его убили? Где? Вы должны мне все рассказать, чтобы я имела возможность защищаться, искать свидетелей…

– Насколько нам известно, вы должны были встретиться с ним 12 апреля в 15 часов. Это так?

– А что, если я скажу, что не так?

– В его ежедневнике, на странице, соответствующей именно этому дню, так и записано: «15.00 – Вера Боровская». Кроме того, при обыске вашей квартиры мы тоже обнаружили кое-что интересное. Вот эту записку, – и с этими словами Котельников извлек из ящика стола листок, на котором – Вера сразу узнала свой почерк – было написано: «12 апреля, 15 ч. в парке возле пит. фонтан. Ренат Атаев. Нагаев». Это она писала под диктовку Августы. Интересно, она знает о том, что меня арестовали?

– Ну и что? Что это значит?

– А то, что вы действительно встречались с Нагаевым, а после пошли к нему домой и там убили из пистолета.

– Из какого еще пистолета?

– Вот из этого… – и с видом усталого фокусника Котельников достал из того же ящика стола завернутый в пластиковый пакет маленький черный пистолет.

– Что вы говорите?!

– Ведь это ваш пистолет?

– С чего вы взяли? Вы еще достаньте из вашего стола пулемет и скажите, что он мой…

– Дело в том, что мы обнаружили его почти в одно время с запиской во время обыска вашей квартиры, и ваш муж может это подтвердить.

Вера оглохла и ослепла. Эти слова лишили ее слуха и зрения. Она с широко раскрытыми глазами смотрела впереди себя, но видела только размытые цветные пятна. Лишь спустя несколько секунд к ней вернулись чувства и она осмыслила услышанное.

– Вы нашли в моей квартире пистолет? И где же?

– В ванной комнате, в корзине с грязным бельем.

– Вот и хорошо. Даже бить не надо. Записка имеется, орудие преступления также в наличии, остается только выяснить мотив, или обойдемся без него? Какого черта вам знать, за что я грохнула этого психотерапевта? Это вообще не ваше дело… – ей стало трудно дышать. Слова словно помимо ее воли вылетали и тут же возвращались, чтобы сделать ей еще больнее. Никогда она еще не чувствовала себя такой униженной и глупой. Что я такое говорю? Что?!

– Вера, вы не в себе или действительно хотите дать признательные показания?

– Я скажу так. Не была в парке, не встречалась с доктором и никого не убивала. Вот так и запишите, слышите? Вот это чистая правда…

– Вы не были в парке?

– Нет! Я передумала идти туда…

– А вы не могли бы рассказать, зачем вам вообще было встречаться с Нагаевым? Ведь он – известный в городе психотерапевт. У вас были проблемы? Или же это была просто частная, так скажем, встреча личного характера?

– Да, у меня были проблемы, но теперь они благополучно разрешились, и поэтому надобность во встрече с доктором отпала, понимаете? Мы помирились с мужем, если это вас так интересует, и я никуда не пошла. К тому же беседа с Нагаевым стоит денег, вы же понимаете.

– Вы сами договаривались с Ренатом Атаевичем о встрече? По телефону или как?

– Нет, не по телефону. У меня есть приятельница, Августа, вот она-то мне и порекомендовала этого доктора. Сама договорилась с ним, чтобы он встретился со мной, и даже попросила его, чтобы он взял с меня по минимуму, не четыреста рублей, а двести. Августа – хорошая, добрая…

– Но даже после этого вы не пошли… Предположим, у вас в семье все утряслось и вы помирились с мужем. Но тогда почему же вы не позвонили Нагаеву и не дали отбой? Или хотя бы сделали это через Августу.

– Не знаю… не получилось.

– Вы только что сказали, что ваша подруга хорошая и добрая, и как же вы после этих слов можете вот так спокойно говорить о том, что вы не предупредили Нагаева о том, что не придете? Разве вы не понимали, что тем самым вы ставите свою подругу в неловкое положение? Как же нужно относиться к Августе, чтобы так поступить? Вера, вы что-то скрываете от меня… Послушайте. Убит человек. Очень уважаемый и известный в городе. Все силы брошены на то, чтобы найти убийцу. В его документах мы находим записи, свидетельствующие о том, что он за час до убийства должен был встретиться с вами, и у вас тоже имеется такая же, аналогичная записка. Но вы не приходите на встречу, а доктора убивают. Кроме того, при обыске в вашей квартире мы находим орудие убийства – пистолет. Вы понимаете, что вообще происходит? Ведь теперь у нас есть все основания предполагать, что убийство это совершили именно вы, вы, Вера!

– Знаете, я просмотрела столько фильмов с детективными сюжетами, где события разворачиваются куда круче и изощреннее, чем этот, что мне есть, что вам ответить. Взять хотя бы этот пистолет. Разве его не могли мне подкинуть? Тем более в корзину с грязным бельем… Могу себе представить, как вы копались там и как обрадовались, когда нашли его там. Тот же хрестоматийный слесарь-сантехник, который не числится в жэке, помните? Кроме того, в моей квартире, помимо мужа, с которым я долгое время находилась в состоянии перманентной войны, жила и его любовница, некая Марина. Слава богу, она благополучно съехала, оставив моего мужа в полном одиночестве и вернувшись к своему собственному мужу. Откуда я знаю, может, это она убила доктора Нагаева, на которого имела зуб, а решила все это повесить на меня. Она даже могла познакомиться с моим нищим мужем, Ильей, специально для того, чтобы внедриться в семью и иметь возможность подкинуть не только пистолет, но и атомную бомбу… Я понимаю, конечно, что все это бред, но как еще объяснить появление в моей квартире пистолета? Или это Илья, пожелавший избавиться от меня, чтобы за ним осталась квартира, в которой он бы мог жить со своей любовницей, подставил меня, убив доктора Нагаева?..

– Да, я вижу, у вас богатая фантазия…

– Тогда пофантазируйте сами, откуда в моей квартире мог оказаться пистолет…

– Хорошо, я все понял. Следствие находится в начальной стадии, поэтому в случае, если вас действительно, как вы говорите, подставили, у нас будет возможность и время во всем разобраться. Назовите, пожалуйста, полное имя вашей приятельницы Августы, адрес, телефон. Мы непременно свяжемся с ней и выясним, все ли было так, как вы утверждаете. Кроме того, мы еще раз допросим вашего мужа. О том, что вы были в ссоре, он нам во время первой беседы ничего не сказал. Тем более о своей любовнице. Как, вы говорите, ее зовут?

– Марина… – Она вспомнила, как Марина усаживалась в машину, и ее муж подавал ей руку. Полное согласие и любовь. – Я имею право на адвоката?

– Да, конечно. Вы даже можете позвонить своему адвокату, если у вас, конечно, такой имеется…

– Дело не в адвокате, а в деньгах. Точнее, в их отсутствии… Я бы позвонила этой самой Марине и попросила денег на адвоката. Она мне должна, понимаете?..

И тут Вера поняла, что разговаривает сама с собой. Какое дело этому Котельникому, кто кому должен, если он заинтересован только в том, чтобы поскорее закончить дело, найти убийцу и посадить его за решетку? Все. А вот ей, чтобы защищаться, нужно действительно нанять хорошего адвоката. Но где взять денег, как не у Марины? Телефон… Номер ее телефона может знать Илья. Хотя навряд ли она стала бы давать ему свои координаты. Ведь у них был бурный роман, слишком бурный… Странно, что Илья имя-то ее запомнил…

– Я могу попросить свидания с моим мужем? Только он поможет мне найти деньги и нанять адвоката. Больше пока мне вам сказать нечего…

– Вы хотите позвонить домой?

Она лишь сейчас поняла, что может из этого ада позвонить домой. Раньше как-то эта простая, элементарная мысль ее почему-то не посетила.

– Да, конечно…

Котельников придвинул ей телефон, и Вера позвонила Илье.

– Привет, это я. Мне разрешили позвонить. Как дела? – Голос ее дрожал, а скулы сводило судорогой.

Илья что-то заговорил о «недоразумении», о «чудовищной нелепости», о том, что он готов сделать все, чтобы только Веру освободили.

– Разыщи свою Марину.

– Марину? Но при чем здесь она? Вера…

– У нее деньги. Попроси у нее деньги. В долг. У меня больше нет знакомых, которые могли бы одолжить мне деньги на адвоката. Да и адвоката надо найти, хорошего…

– Я, конечно, попытаюсь… Знаешь, мне звонила Августа, она в курсе, я ей все рассказал, она в шоке. Знаешь, у нее есть немного денег, и она обещала найти адвоката. Ты ей веришь?

– А что мне еще остается делать? Но ты все равно ищи Марину, прошу тебя. Мне трудно будет что-то доказать… Ты знаешь про пистолет? Ты видел, что они нашли его у нас? Ты присутствовал при этом?

– Да… – с какой-то обидой в голосе проговорил он и шумно вздохнул: – Чертовщина какая-то. Откуда у нас в корзине пистолет? Кто его подсунул?

– Ты приходи… Мне здесь уже знаки делают, чтобы я прекращала разговор. Приходи, поговорим… Вспомни, кто из чужих, посторонних был у нас дома. Пистолет – это улика. Я так поняла, что это именно им был убит этот доктор…

– Подожди минутку… Ответь мне только, ты действительно должна была встретиться с этим Нагаевым в парке?

– Да, это правда…

– Значит, это я во всем виноват. Если бы не я, ты бы не обратилась к психотерапевту. Прости меня…

Он положил трубку, и Вера почувствовала, что теряет последнее самообладание. Ей хотелось плакать. Она чувствовала себя очень слабой и совершенно беззащитной. Откуда у Августы деньги? Да и какие это деньги? Кого можно на них нанять? Какого-нибудь стажера?

За час до убийства… Значит, убийство произошло в 4 часа. И если Нагаева убили в 4 часа, значит, ни на какую встречу со мной он и не собирался… Иначе он вышел бы заранее…

– По закону вы имеете право на так называемого бесплатного адвоката. Каждый, даже самый дорогой адвокат обязан время от времени оказывать бесплатные услуги…

– Не надо мне объяснять, как будет работать адвокат без гонорара. Я уже не маленькая. Как вас зовут, Котельников?

– Сергей Васильевич.

– Так вот, Сергей Васильевич, я буду бороться. И даже не ради себя, потому что жизнь у меня какая-то нескладная, что-то я постоянно делаю не так… Но мне важно знать, кому же я так насолила, что меня так подставили. Подкинули пистолет… Я никому не делала зла и уж тем более никого не убивала… Но не стану повторяться… Мне хочется есть. У вас тут скверно готовят, знаете? Думаю, Илья догадается прихватить мне что-нибудь из еды… Вот, собственно, и все.

И она вдруг поняла, что Котельников верит ей. Он, человек, каждый день сталкивающийся с убийцами и мошенниками всех мастей, смотрел на нее с сожалением или даже искренним сочувствием. Значит, для нее еще не все потеряно…

– Хотите бутерброд? Мне жена дала. С колбасой. – Сергей Васильевич порозовел от смущения, доставая из того же ящика стола, где у него лежал пистолет, скромный сверток с бутербродами.

– Спасибо… – И Вера, привстав, протянула руку и положила ему на ладонь. Сжала ее. Она благодарила его не столько за предложенную еду, сколько за взгляд.

Из дневника ***

«Он уехал из нашего города. Пришел ко мне проститься. И остался на ночь. Кто я теперь? Как мне дальше жить? Он плакал на моем плече и просил у меня прощения. Он сказал, что это он виноват в том, что моя сестра утонула. И что там, на реке, не он рассказал ей о том, что встречается с другой женщиной, а она сама сказала ему, что знает об этой связи. Я спрашивала его, чувствуя все его тело и сливаясь с ним, на самом ли деле она кричала, как он говорил, и он повторил все в точности, как раньше. Но и в этот раз я не поверила ему. Я сказала, что моя сестра никогда прежде не кричала, что она не умеет кричать. Еще я спросила его, была ли она беременна. И он сказал, что да и что это-то и причиняет ему невыносимую боль, от которой он хочет убежать, скрыться. Он принес мне денег. И я взяла. Я сказала ему, что устрою могилку моей сестры в саду, где закопаю в маленький гробик ее зеленую ленту и смешные детские очки в желтой пластмассовой оправе. Он сказал, чтобы я не сходила с ума. И тогда я спросила его, что это значит: сойти с ума? Он сказал, что сможет ответить мне на этот вопрос через несколько лет.

В доме было темно, мы лежали с ним в постели, прижавшись друг к другу, и говорили о моей сестре. Он рассказывал о том, что очень любил ее, но потом с ней что-то стало происходить. Он лгал мне, что она стала его избегать. Что она даже как-то со смехом сказала ему, что не хочет, чтобы он вообще прикасался к ней. С каждыи днем его мучения росли. Он хотел ее, желал ее, а она отказывала ему. И все время смеялась. Это не могло не сказаться на нем как на мужчине. И вот тогда-то он и встретил на улице ту женщину. Она приехала в наш город издалека. Мой шурин признался, что изнасиловал ее. Он сам подошел к ней на улице, потому что она очень ему понравилась, пригласил ее в парк, и они вышли на трассу, остановили попутку и поехали за город. Там они в кафе пили водку и закусывали салатом. А когда стемнело, вышли из кафе, чтобы пройтись по парку. Это даже не парк, а скорее лес. Кругом – древние разросшиеся дубы, редкие цветники, несколько пересекающихся аллей, фонтаны, старый деревянный открытый театр… Стояло лето, было тепло, и мой шурин грубо овладел своей спутницей прямо в этом парке, на еще не успевшей остыть от жаркого дня земле, на чахлой траве, много лет скрытой тенью огромного дуба. На ковре из желудей. А потом на такси они вернулись домой. Уже под утро. И после этого почти не расставались. Встречались в доме на окраине города, где он снимал комнату для свиданий. Я спросила его, зачем он мне все это рассказывает. И тогда я услышала то, чего меньше всего ожидала услышать от этого человека. Она сказал мне, что я – теперь самый близкий для него человек. А как же твоя любовница? – спросила я. Это разные чувства, объяснил он мне. Ты мне ближе, понимаешь? И я сделала вид, что поняла. Потом я задала ему самый важный вопрос, пытался ли он найти мою сестру под водой? Нырял ли? Звал ли ее, видел ли, куда она поплыла или же она сразу утонула? Я напомнила ему, что моя сестра хорошо плавает. И тогда он признался мне, что не нырял и не искал, что он не настолько хорошо плавает, чтобы ночью, в черной воде, искать утонувшее тело. Уже засыпая рядом со мной и обняв меня во сне, как он, наверное, обнимал всех своих женщин, с которыми ночевал, он сказал, что тоже слышал на том острове какие-то звуки, словно плеск… Это были, верно, цапли… Или дикие утки.

А утром он уехал. Я знала, куда он едет и зачем, как знала и то, что теперь мы крепко связаны именем моей сестры. Поэтому, когда спустя месяц после его отъезда я получила от него открытку, в которой он зовет меня приехать к нему, в большой город, я не удивилась. Я носила эту открытку с собой всюду. Она грела мне душу. Жизнь в старом доме мне опостылела. Он разваливался на глазах. Дом болел, стала болеть и я. Когда же я, ступив на погребицу, провалилась в погреб и разбилась, то поняла: надо уезжать. Я, к счастью, ничего не сломала. Только сильно поранила губу, ушибла плечо и растянула связки на щиколотке. Я написала письмо своему шурину, где поставила перед ним конкретные вопросы: где я там буду жить, чем заниматься? И он очень быстро, в течение четырех дней, ответил мне, что снимает большую комнату, где есть две кровати. И что он будет рад жить там вдвоем со мной. Я собралась, продала дом вместе с мебелью и книгами и приехала в большой город. Мой шурин встретил меня на вокзале. Но он был не один. С ним была та самая женщина, его любовница…

Мы полгода прожили в его комнате втроем. А потом она, эта страшная женщина, исчезла. Мой шурин сказал мне спустя некоторое время, что она звонила ему из Москвы. Кажется, там она вышла замуж и родила ребенка. Она приезжала изредка, и он встречался с ней, но в нашу комнату он ее уже не приводил. Знал, что мне будет больно.

Вскоре я поняла, что, заботясь обо мне, давая мне деньги и даря мне подарки, он тем самым пытается как-то искупить свою вину передо мной. Когда я убедилась в этом окончательно, я ушла от него. Сняла комнату, поступила на заочное отделение экономического института… Параллельно работала где придется. Я жила одна, мужчин у меня не было. Поэтому, когда я обнаружила, что беременна, со мной случилась истерика. Я приехала к моему шурину, чтобы рассказать ему об этом, спросить, что мне делать. Хочет ли он этого ребенка или нет. Но он снова был не один. На этот раз в его комнате было две девушки. Они сидели полуодетые в креслах. Глаза их были закрытыми. Звучала медленная расслабляющая музыка. Сеанс гипноза, объяснил мне мой шурин. Тогда загипнотизируй меня, чтобы я не была беременная, зло сказала я ему. И он опять дал мне денег. Он не хотел этого ребенка. Он хотел одного – удовольствий. Моя покойная сестра служила ему удовольствием, та женщина, с которой он был в парке и которая бросила его, все равно оставалась для него удовольствием, наслаждением. И многие девушки, побывавшие в его комнате, тоже были для него источником наслаждения. Я догадывалась, зачем он их гипнотизирует. Я возненавидела его. Ведь ради него я бросила и продала свой дом, где в саду осталась могилка моей сестры… Это ты убил мою сестру, а теперь хочешь убить и моего ребенка, бросила я ему в лицо, круто развернулась на каблуках и пошла прочь. Через три дня мне сделали операцию. Те деньги, что мне дал отец неродившегося ребенка, пошли на обезболивание, на странный укол. После того, как мне ввели в вену эту расплавленную боль, я увидела свою сестру. Все было в голубовато-зеленоватой дымке. Она стояла на острове, в клубах тумана, и на плече ее сидела сова. Потом эта сова превратилась в цаплю, которая, взмахнув большими крыльями, поднялась вверх и улетела… Она стала розовая от рассветных лучей солнца. А ведь в эту минуту убивали моего ребенка. Моя сестра улыбалась мне. Она не осуждала меня за то, что я лежала в одной постели с ее мужем. Она прощала меня за все вперед. Так я поняла этот сон. А еще она одобряла операцию. Она понимала, моя умная сестра, что этот ребенок был бы обречен на еще большее одиночество, если бы остался жить… Мы с ней были такие разные.

Мне ее не хватает. И даже сейчас, когда прошло столько времени, я разливаю кофе по двум чашкам. И разговариваю со своей сестрой. Иногда мне кажется, что у нас одна душа на двоих. И одно сердце».

Глава 10

Свидание

Уже через час после встречи с Августой, которая неожиданно для него превратилась в существо в высшей степени порядочное и добродушное и стала чуть ли не другом, Александр Мещанинов находился в кабинете следователя прокуратуры Сергея Котельникова и пил у него чай. Приятельские отношения, которые сложились между следователем и адвокатом еще в начале их профессиональной деятельности, обычно ограничивались деловыми разговорами и спорами, но то, как именно они велись, и составляло ценность общения. Дело в том, что, находясь на разных принципиальных полюсах юридической сферы – защита и обвинение, они сумели понять друг друга в главном – в отношении к человеку. Тот факт, что прокуратура в силу своего главного назначения подходит к человеку с обвинительной позиции, а адвокатура занимается защитой, для юристов всегда являлся предметом вечного спора. Однако Мещанинова волновал почти всегда один вопрос: участие адвоката в расследовании. Он не понимал, почему адвокату, защищающему интересы человека, подозреваемого в совершении преступления, непозволительно знакомиться с ходом следствия и самому принимать в этом участие. Ведь сколько дополнительных возможностей для защиты в этом случае могло бы обнаружиться и повлиять на исход дела в целом!

Сейчас же Александр пришел к Сергею не для того, чтобы поговорить на общие темы и поспорить. Но, находясь под сильным впечатлением от встречи с Августой, которая попросила его стать адвокатом Веры, женщины, о которой он думал все последние дни и ради которой он, собственно, и согласился на эту, немного попахивающую дурным, встречу с этой самой Августой, он впервые понял, что не знает, с чего начать разговор. Никогда еще он так не нервничал по поводу беседы со следователем. Но теперь-то он понял, что с ним происходит: в отличие от прошлых визитов и дел он пришел просить за близкого ему человека. Не за очередного клиента, а за ни в чем не повинную женщину, в которую он к тому же еще был и влюблен и алиби которой готов был подтвердить под присягой. Но как отнесется к этому Котельников, когда узнает, в чем заключается суть этого алиби? Ведь получается, что в момент убийства Нагаева Вера лежала в постели со своим будущим адвокатом. Сложная ситуация, в которую просто невозможно поверить. И здесь уместнее всего со стороны следователя было бы предположить большие деньги, чем большие чувства.

– Ты занимаешься делом Веры Боровской? – спросил он, стараясь даже не смотреть в сторону Котельникова, чтобы не выдать свое волнение.

– Да, я. А что, она уже успела нанять тебя? Быстро, однако…

– Что значит, успела?

– Да она недавно только звонила мужу, просила его найти денег на адвоката, и вдруг спустя пару часов приходишь ты…

– У нее есть алиби?

– Нет, никакого алиби у нее нет. В том-то и дело. Она должна была встретиться с Нагаевым за час до его смерти. В парке. И, судя по всему, встретилась… У тебя есть что сказать по этому поводу? Ты знаком с ней?

– Старик, она действительно приходила в парк в три часа, где у нее была назначена встреча с этим психотерапевтом. Но, поскольку этого доктора там не оказалось и на условленном месте оказался я, то она в твердой уверенности, что я – это Нагаев, подсела ко мне на скамейку.

– Да брось…

– Больше того, она стала мне рассказывать о своих проблемах.

– Но она мне ничего не сказала на допросе. Почему?

– Думаю, что я знаю эту причину…

– ???

– Просто она – порядочный человек.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Лишь то, что я оказался последней скотиной и так и не признался ей в том, что я – это вовсе не он, понимаешь? Я воспользовался ее состоянием, пригласил на кофе…

– …к себе домой… Все понятно… Вот черт!

– Да. Так оно все и было. Представь, каково мне сейчас?

– Значит, она ничего не сказала, потому что так и не поняла, как же могло такое случиться, что она была с Нагаевым в то время, как он фактически был уже мертв?

– Нет… Думаю, что уже на следующий день, когда мы с ней снова встретились, или через пару дней она, конечно, узнала от своих знакомых о смерти Нагаева и поняла, что была с другим человеком, но разве она может кому-нибудь признаться в этом, посуди сам? Мало того, что она себя осуждает за легкомыслие, так еще боится подставить меня на тот случай, если я, к примеру, женат… Понимаешь?

– У тебя есть доказательства?

– Приходи ко мне домой, сними отпечатки ее пальцев везде, где она была… Я весь в ее отпечатках, и я люблю ее, понимаешь? Я постоянно думаю о ней. Я же понимаю, что произошло… Что мне делать?

– Вы даже не познакомились… – Сергей Котельников задумался. – Ничего себе история.

– Я только знал, что ее зовут Вера… – И Александр рассказал ему о том, как он пытался выяснить фамилию Веры, чтобы разыскать ее, как вышел на Августу, которая, по сути, и предложила ему стать адвокатом ее подруги. – Я только что от Августы и сразу к тебе. Я хочу увидеть Веру, поговорить. Устрой мне встречу, я должен приободрить ее, объяснить ей, кто я на самом деле, и хотя бы немного поднять ее дух. Понятное дело, что она никого не убивала, пистолет ей подкинули, и я, поверь, сделаю все, чтобы этого человека найти. Я даже предполагаю, кто это мог быть…

– И кто же?

– Либо ее муж, либо та женщина… Августа мне рассказала, что он сделал. Представляешь, привел в дом женщину, молодую, красивую, и они жили прямо на глазах Веры. Она чуть с ума не сошла. Поэтому-то и решила обратиться за помощью к психотерапевту. Августа сказала, что Вере было очень плохо, депрессия… Оно и понятно.

– Знаешь, у меня буквально полчаса тому назад был твой коллега, Захар Собакин… – вдруг сказал Котельников и как-то недоверчиво посмотрел на Александра.

– Захар? И что же? При чем здесь он, его визит?

– Он был другом Рената Нагаева, очень любил его, был привязан к нему, и смерть друга потрясла его. Ты бы видел, как он, такой большой и сильный, плакал вот тут у меня…

– Серега, не томи… При чем здесь он?

– Да при том, что он был в курсе дел Рената. Так вот, Нагаев жаловался ему, что его в последнее время одолевают телефонные звонки. Звонит женщина по имени Вера. Просит его о встрече. Плачет, говорит ему о своей любви, о том, что у них растут дети и все такое… Ренат же был психотерапевтом, и у него были разные клиенты. Возможно, это совпадение, но эту ненормальную, которая угрожала ему смертью в случае, если он не ответит на его любовь, зовут Вера.

Александр был сбит с толку. Грубые намеки Котельникова, что та ненормальная, что угрожала Нагаеву, и та чудесная женщина, с которой он занимался любовью, – одно и то же лицо, оставили в душе горький осадок. Нет, он и мысли не мог допустить, что это так, но все же ему стало неприятно еще и потому, что он ведь, ничего не зная об этих телефонных разговорах, открылся Котельникову, признался в своей связи с Верой Боровской. Что теперь он подумает о них двоих?

– Сергей, мы не можем ничего утверждать, согласись. У тебя есть факты: обнаруженный у Веры дома пистолет и записки, в которых говорится о том, что она должна была встретиться с Нагаевым, так?

– Так.

– На пистолете ведь нет отпечатков ее пальцев, можешь мне даже не отвечать, потому что я и так это знаю… Их не может там быть, потому что Вера никого не убивала и в момент убийства находилась у меня в квартире. Я могу это подтвердить. Поэтому, я прошу тебя еще раз, позволь мне встретиться с ней, мне надо успокоить ее и сказать, что я готов свидетельствовать в ее пользу и подтвердить, что мы с ней были вместе. Для нее это важно. Пойми, ей и так было нелегко, а тут еще это обвинение…

– Но, Саша, разве ты не понимаешь, что не бывает дыма без огня?

– В смысле?

– Ведь кто-то все-таки подкинул ей, как ты считаешь, пистолет. Зачем? За что? Что она такого могла сделать, чтобы с ней так поступили?

– Скорее всего, от нее просто хотели избавиться.

– И для того, чтобы избавиться от Веры, убили Нагаева? Могли бы в таком случае убить кого-нибудь попроще, прости меня за цинизм…

– Я о записке. Убийца увидел записку и понял, что Вера должна встретиться с этим доктором там-то и тогда-то. Думаю, что это и послужило причиной, толкнувшей преступника убить именно Нагаева. Так часто бывает: убили одного человека, и все думают, что вот это-то преступление и является как бы основным, мотивным, а на самом деле доктора Нагаева убили для другой цели – чтобы избавиться от Веры Боровской.

– Убил бы тебя, Саша, за такие слова. Ладно, не злись. Я могу прямо сейчас устроить вам встречу. Но при условии, что ты позже подпишешь все необходимые бумаги.

– Не вопрос.

Пока Сергей звонил, чтобы устроить встречу, Александр сам сделал себе кофе, выкурил две сигареты и теперь сидел, ошарашенный свалившимися на него проблемами, не представляя себе, что он сейчас скажет женщине, которую начал обманывать с первых секунд их общения. Как объяснит ей, что все это вышло как бы само собой и что он, лишь увидев ее и услышав ее голос, был охвачен страстью. Что он готов был в ту минуту выступить в роли не только психотерапевта, но и кого угодно, лишь бы только быть рядом с ней, чувствовать ее присутствие.

– Старик, ее сейчас приведут. Вы тут побеседуйте, а я побуду в соседнем кабинете, меня там один тип дожидается… Говорит, что тоже знал Нагаева и готов помочь следствию найти убийцу, представляешь? Мне только что сообщили. Надеюсь, что вы не сбежите… – Он ухмыльнулся, словно заранее зная о том, что все именно так и будет, и вышел. А через минуту дверь открылась, и в кабинет вошла Вера Боровская.

Увидев у окна мужчину, она – он стоял против света – не сразу узнала Александра. Быть может, увидела Котельникова, который допрашивал ее здесь не так давно. И лишь спустя несколько мгновений ахнула и прикрыла рот ладонью. Она молча смотрела на Мещанинова и лишь качала головой.

– Ты прости меня, Вера, я не Нагаев… – И Александр, подойдя к ней, обнял ее. Под его руками ее тело дрожало. Он понял, что это нервная дрожь. – Ты не должна ничего бояться. Я буду заниматься твоим делом. У тебя есть алиби, и тебя выпустят под залог, я в этом просто уверен. Деньги найдем… – Он поцеловал ее и еще сильнее прижал к себе, словно боясь, что она может упасть: – Я – адвокат. Я искал тебя, знал, что тебя послала к Нагаеву какая-то Августа, я нашел ее через Собакина, пришел к ней, а она, когда узнала, что я адвокат, сразу же рассказала о твоей беде, сказала, что ее подруга задержана и подозревается в убийстве… Вот такая история.

– Тебя как зовут?

– Саша. Александр Мещанинов.

– Я никого не убивала, мне страшно… Сначала мне было все равно, я думала, что это как наказание… – с жаром объясняла она ему свое состояние, – но потом подумала, что я еще не так стара, чтобы садиться в тюрьму из-за какого-то подонка, который так подставил меня.

– Ты кого-нибудь сама подозреваешь? Мужа или его любовницу?

– Нет… Я даже попросила Илью, так зовут моего мужа, чтобы он попросил у своей любовницы, которая, кстати, уже бросила его, денег на адвоката… Вот какие дела… Но ты… Как ты здесь? Глазам своим не верю. Это сон? Я сейчас проснусь?

– Нет… Ты даже можешь убедиться, что я реален… Ты чувствуешь меня?.. Я хочу тебя даже здесь и сейчас. Вера, потерпи немного, и тебя выпустят… Ответь мне, ты прежде не была знакома с Нагаевым? У тебя не было с ним связи?..

Она отстранилась от него. Посмотрела в глаза. Лицо ее стало красным.

– Я знала, что ты так обо мне подумаешь… Я не должна была так поступать, я действительно все делаю не так… Пожалуй, я вернусь в камеру…

– Да ты что?! Что такого я тебе сказал, спросил? Понимаешь, этому Нагаеву незадолго до смерти звонила женщина, которая угрожала ему, если он не ответит на ее чувства…

– Но при чем здесь я?

– У нас мало времени, поэтому я хочу сказать тебе как можно больше, чтобы ты имела возможность защищаться, понимаешь? Эту женщину тоже звали Вера. Вот такое дичайшее совпадение. И еще пистолет… Теперь ты понимаешь, почему я спросил тебя о докторе?

– Нет, поверь мне, я не знала прежде Нагаева. Мне рассказывала о нем Августа. Она вообще много кого знает.

– У тебя хорошая подруга…

– Да, это так. Но что мне теперь делать?

– Только ждать. Думаю, что уже в ближайшее время тебя еще раз вызовут на допрос. И вот тогда ты можешь спокойно ответить, что 12 апреля в три часа дня ты действительно должна была встретиться с Нагаевым, но поскольку ты его в лицо не знала, то приняла меня за него… Словом, тебе надо будет рассказать правду.

– Про тебя? Про нас?

– Ничего другого не остается.

– Ты не женат?

– Нет, так что можешь действовать смело. И я благодарен тебе за то, что ты молчала… Другой бы человек, оказавшийся на твоем месте, сделал бы все, лишь бы сбросить с себя подозрение… Вера, неужели это мы… и здесь, в кабинете у следователя? Сейчас нас разлучат, и я хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя. Вот как увидел в парке, так сразу и почувствовал, что ты – моя женщина. И не надо унижаться перед мужем, не надо ни у кого просить денег, тем более у его любовницы… Ты можешь сейчас ему позвонить и сказать об этом, могу я как адвокат твой…

– Я сама.

Вера позвонила домой, но трубку никто не взял.

– Думаю, мы опоздали. Ведь Илья счастлив, что у него появилась такая серьезная причина встретиться с ней… Пожалуй, тебе лучше самому поговорить с ним и от моего имени отказаться от помощи Марины. У тебя есть мой телефон?

– Да, у меня есть теперь не только телефон, но и адрес, да и ты сейчас со мной, пока сюда не вошел Котельников. Он мой друг, он поможет. И я уверен, что тебя подставили. Потерпи немного. Может, тебе что-нибудь принести? Теплые вещи или еду?

– Немного еды не помешало бы. У меня голова кружилась от голода, пока твой друг, Котельников, не угостил меня бутербродом. И я не отказалась. Не смогла…

– Ну и правильно. На войне как на войне, слышала? Господи, как же я рад, что вижу тебя… Так, мне надо держать себя в руках. Ответь мне на такой вопрос: кто знал, что ты должна встретиться с Нагаевым?

– Только Августа.

– Но ведь в квартире были твой муж и его любовница, я правильно понял?

– Марина уехала, она бросила его.

– Это уже случилось позже, а тогда она могла войти, к примеру, в твою комнату и, воспользовавшись твоим отсутствием, что-то взять, посмотреть… Она могла наткнуться на эту записку, в которой говорится о встрече с Нагаевым.

– Могла, но ей это не надо. Марина ушла к своему мужу, забеременев от Ильи. И какой смысл ей убирать меня? Я ей не мешала. Вот если бы она была бедна, без квартиры, то я бы еще поняла корыстный мотив. А так… нет, ни она, ни Илья к этому не имеют никакого отношения.

– Может, на работе у тебя появились враги?

– Нет, я нигде не работаю, и у меня нет врагов. Самый большой враг – это я сама…

– А когда ты узнала, что я – не Нагаев?

– Недавно, когда ко мне пришла Августа и начала говорить со мной загадками, выпытывать, встречалась я с психотерапевтом или нет. Она очень хотела мне помочь и не была уверена, что я решусь на встречу. Но я решилась, пришла… Вот я и ответила ей, что была, что мы с доктором беседовали, что он мне помог советами и сказал, чтобы я пришла в парк на следующий день… Представляешь, что она подумала обо мне?

– Что ты все соврала, что ни к какому доктору ты не ходила, потому что он уже мертв…

– Вот именно! Тогда-то она и сказала мне, что его убили. И я поняла, что ты – это не он…

Но поделиться всеми своими впечатлениями об этом открытии она не успела. Вернулся Котельников. В руках он держал несколько фотографий. Молча он разложил их на столе перед Верой.

– Что это?

– Просмотрите… может, увидите знакомое лицо?

Вера взяла в руки фотографии, поднесла их поближе к глазам. Это невероятно. Этого не может быть. Но это я…

Это были фотографии, сделанные профессиональным фотографом, работающим в городском парке возле центрального фонтана. На них были изображены дети, сидящие в обнимку с большими плюшевыми игрушками. Но это на первом плане. На втором – возле маленького питьевого фонтанчика, на скамейке сидели двое: мужчина и женщина. В женщине Вера сразу узнала себя, мужчину же она не знала и могла только догадываться, кто это. Красивый брюнет в длинном черном пальто и красном кашне. Нагаев?

– Вера, вы узнаете себя?

– Да, это я… Это точно я, но я не помню этот день…

– А мужчина? Вы знакомы с ним? Вы видели его раньше?

– Нет, я незнакома с этим мужчиной.

– Это и есть покойный доктор Нагаев.

– А когда сделаны эти снимки? И кто эти дети? Кто принес вам эти снимки? Может, это монтаж?

– Мы все проверим. Точной даты мы не знаем. Человек, который принес нам эти снимки, был лично знаком с доктором и пришел к нам, потому что обнаружил у себя эти снимки. Он считал их потерянными…

Александр решил вмешаться в разговор:

– Но почему же он не отдал эти снимки тем, кто на них запечатлен? Ты не спросил его об этом?

– Спросил. Он сказал, что не так давно у него исчезла пленка, а потом вот обнаружилась… Я и сам понимаю, что все это довольно странно, но фотограф не фальшивый, настоящий, у него при себе имелась огромная пачка снимков, а в коридоре он оставил большую коробку с плюшевыми игрушками. Да и сам я вспомнил, что видел его в парке. Так что с фотографом все в порядке. Он в свое время тоже лечился у Нагаева и очень уважал его. А когда узнал, что его убили, вспомнил, что видел его несколько раз в парке, когда тот разговаривал с людьми. Но больше всего ему запомнилась женщина, вот эта женщина…

– Я? – Вера ткнула себя пальцем в грудь. – Он запомнил меня? Но почему? Что такого особенного я делала? Вы посмотрите, на мне скромное серое пальто в белую полоску, я же не в клоунском наряде!

– Он сказал, что вы громко кричали во время разговора и что доктор Нагаев вас успокаивал. Ведь вы же сами только что подтвердили, что на снимке – вы.

– Да, это я… Но это монтаж. Я никогда прежде не видела Нагаева… Саша, скажи ему, он меня не слышит, не слышит! Да и зачем мне было его убивать, скажите?! Какой прок мне?

– Его квартира ломилась от дорогих антикварных вещей. Он был состоятельным человеком. Уверен, что в доме были и наличные деньги.

– И что, его ограбили?

– Да, часть вещей, картин украли, деньги, судя по всему, тоже… А это немалые деньги… – Сергей Котельников смотрел на Веру, не отрывая взгляда. И вдруг, нехорошо усмехнувшись, добавил: – Вам на квартиру, Вера, хватило бы… В момент задержания в вашей квартире, Вера, мы нашли свежие газеты по недвижимости… Если вы официально безработная и у вас нет денег даже на адвоката, то зачем вам покупать столько газет и подчеркивать самые дорогие квартиры? Откуда деньги, откуда?

Вера закрыла глаза. У нее не было слов…

И тут до нее снова донесся голос Котельникова, прозвучавший подобно грому:

– А как вы, Вера, объясните эту запись?

Перед ее глазами оказался блокнот, тот самый новый блокнот, в котором она утром, в день ареста, записывала пункты ее наполеоновских планов, и мелкая вязь безнадежно-предательских слов: «Скупка. Антиквары. Позвонить Марине».

Глава 11

Двенадцатый километр

Его угнетала мысль, что Вера больна. Это означало признаться самому себе в своей душевной слепоте. Но уж слишком многое указывало на то, что это именно его возлюбленная, Вера, замешана в убийстве, если не сама убийца. Фотография. Она узнала себя, а ведь могла бы сказать, что это не она, просто пальто похожее… К тому же женщина со снимка сидит почти спиной к фотографу, и лица ее практически не видно, только рыжая прядь волос. Но эта женщина разговаривает с убитым Нагаевым.

Александр ехал домой, ему надо было немного отдохнуть, приготовить еду для Веры, вернуться в прокуратуру и попросить Котельникова передать Вере ужин. Он не оставит ее, даже если выяснится, что это она убила Нагаева. Женщины просто так не убивают. Возможно, у нее были на то свои причины, о которых она не захотела говорить. Да и зачем так сразу открываться, подставляться, если улик все же маловато. Ведь на квартире Нагаева нет ни одного отпечатка ее пальцев… Но это слабое утешение. Пистолет! Человек, совершивший убийство, не станет держать его дома. Значит, его все-таки подкинули. Что касается объявлений о недвижимости и записи об антикваре, то и здесь все можно объяснить желанием Веры разменять квартиру или продать что-нибудь из ценного, что у нее имеется. Почему она подчеркивала самые дорогие квартиры? Просто так, отмечая про себя, что вот именно эти квартиры ей как раз и не по карману. Может, она в каком-то порыве помечала эти объявления, страдая от безысходности, а не наоборот. Если бы она убила Нагаева и похитила его дорогие антикварные вещицы или картины, то вряд ли стала бы записывать в блокнот даже слово «антиквар». Если только она действительно не больна. Лишь сумасшедшие совершают странные поступки, способные загнать их в тюрьму. У них своя логика. Но он еще успеет спросить Веру об этих записях и объявлениях.

Теперь Собакин… Надо бы поговорить с ним и расспросить о звонках Нагаеву. Все, что он знает. Объяснить ему, кем Александр приходится Вере, ничего не утаивая. Он поймет.

Александр открыл дверь своей квартиры и остановился на пороге. Опустил на пол тяжелые пакеты с продуктами. Ему не хотелось туда входить, не хотелось снова видеть эти угрюмые стены, немытые окна, запущенную кухню. Он по мере сил старался поддерживать чистоту, мыл посуду, пылесосил, но делал это, прилагая невероятные усилия воли, и каждый раз поражался, откуда набирается столько грязи и пыли. И это просто удивительно, что в тот день, когда он впервые привел сюда Веру, квартира накануне была вымыта и проветрена. Как бы он был счастлив, если бы Вера поселилась здесь, оставив своего мужа вместе со своим прошлым, и начала новую жизнь вместе с ним, Александром Мещаниновым! И все это могло оказаться близкой реальностью, если бы не смерть психотерапевта. С одной стороны, получалось, что это именно он свел Веру и Александра, но с другой – он же их и разлучил. И один бог знает, как долго продлится разлука.

Он все же внес пакеты в дом, переоделся, помылся под душем и принялся готовить ужин. Курицу он разрубил на большие куски, обмазал майонезом и сунул в духовку. Картошку почистил и поставил вариться. Достал из морозилки замороженную землянику и сварил компот. На это у него ушло два с половиной часа. Была уже почти ночь. Он перезвонил Котельникову и, убедившись, что тот еще на службе и, похоже, еще не скоро отправится домой, поехал к нему. По дороге купил Сереге пива и прямо из машины позвонил Захару Собакину – попросил о встрече. «Ты что это повадился мне по ночам звонить?» – недовольно буркнул Собакин, но Александр знал, что его примут, выслушают и даже постараются помочь. Собакин был человеком редкой доброты, хотя с виду казался надменным и даже грубоватым.

– Ну, старик, ты и влип, – сказал Александру с порога Котельников, выглядевший уставшим и сонным. – И надо было тебе в тот день оказаться в парке?

– Надо, надо… Я понимаю, что только все усложняю, но Вера не могла убить. Дай ей время, чтобы она немного пришла в себя, и тогда она ответит тебе на все вопросы…

– Да она уже ответила. Когда прошел шок, она сама попросилась поговорить и рассказала мне еще более фантастическую историю о том, как она решила оказать посредническую услугу одной случайной дамочке, мечтающей о большой квартире. Я даже проверил, позвонил по тому телефону, что нашел в Верином блокноте, позвал Анну Чаплину и спросил, не хочет ли она купить четырехкомнатную генеральскую квартиру в старом доме в районе набережной. Так эта Чаплина просто застонала от счастья, когда услышала мою трепотню… Похоже, твоя Вера на самом деле таким образом просто хотела поправить свое материальное положение. А что касается антиквара, то у нее на самом деле есть старинное кольцо с изумрудом. Она решила прицениться, выяснить, сколько оно может стоить… Но и это не все новости. Пока я ездил к ней домой, чтобы увидеть это кольцо…

– Ты ездил к ней?!

– Работа у меня такая… Я же должен был проверить. Так вот. В мое отсутствие позвонила какая-то женщина и сказала, что вещи, вынесенные из квартиры доктора Нагаева, завернутые в старое покрывало, лежат под ивой, возле пруда на двенадцатом километре по московской дороге. Что они все описаны звонившей, и копия этой описи отправлена в местный художественный музей. Поскольку у доктора Нагаева нет наследников, все сокровища, по ее глубочайшему убеждению – цитирую – «должны быть определены именно в музей, а не разворованы работниками правоохранительных органов». Еще две копии описи она отправит или уже отправила в газету и прокуратуру. Больше она, понятное дело, ничего не сообщила: ни где нашла эти вещи и, главное, откуда она знает, что все это принадлежало именно Нагаеву. Но если она не очередная сумасшедшая и вещи действительно найдутся, то можно будет предположить, что они если и были украдены, то преступник плохо их спрятал. А звонившая нам женщина нашла их, узнала в них вещи Нагаева и сообщила нам. Я даже не удивлюсь, что это одна из клиенток доктора, которая бывала в его доме и видела эти вещи.

– Но как можно случайно найти зарытые в землю вещи на двенадцатом километре?

– Понятия не имею.

– Ты еще никого не отправлял туда? Ничего не предпринимал?

– Как же, отправил Славку, опера, он самый честный, на него можно положиться. Мы нашли мощные фонари, лопату, и теперь вот сижу, жду, когда он мне возвонит… И если это правда, то, что сказала тетка, то после обследования этих ценностей на предмет отпечатков пальцев и прочего мне уже будет проще работать с твоей Верой. Между прочим, она изменилась после встречи с тобой. Ты словно вдохнул в нее жизнь. Если раньше она вела себя так, словно ей все до лампочки, и на лице ее было написано, что она готова прямо сейчас сесть в тюрьму, то сейчас она рвется на свободу.

– Я принес ей еду…

– Оставляй. Как разберусь с наследством Нагаева, постараюсь ей передать.

И тут дверь распахнулась, и в кабинет заглянул веснушчатый парень с маленькими круглыми очками на носу. Веселые глаза его выдавали радость. И Мещанинов почему-то сразу догадался, что это и есть Славка, тот самый честный опер, которого Котельников посылал на двенадцатый километр московской дороги.

– Все свои, говори… – Котельников внимательно посмотрел ему в глаза. – Ну же, не томи…

– Все нашел. Как и было сказано. Внести?

– Давай.

Он исчез и вернулся уже с большим тяжелым узлом. Толстая узорчатая ткань была перепачкана в черной влажной земле.

– Закрой дверь. – Котельников принял из рук Славки узел и осторожно опустил на пол. Медленно развязывая узел, он чему-то ухмылялся.

Мягкий желтый свет электрической лампы осветил появившиеся из-под покрывала серебряные вазы, иконы, две тяжелые шкатулки, в которых оказались старинные монеты, толстые книги в кожаных переплетах с серебряными пряжками, четыре завернутые в полиэтилен картины кисти Репина, Коровина и Куинджи и прилагающуюся к этому всему опись. Помимо этого, на свет была извлечена большая прямоугольная жестяная банка из-под печенья, набитая долларами и портмоне с десятью тысячами рублей.

– Мужики, вы что-нибудь понимаете? Звонит какая-то ненормальная и говорит, где находится, по сути, клад Нагаева. Почему она не взяла ни рубля? Ни доллара? Разве такие люди еще существуют? – недоумевал Котельников, держа в руках раскрытую коробку с долларами.

– Здесь что-то не так, что-то нечисто… – высказал вслух свои мысли Александр. – И звонил, судя по всему, сам убийца. Ты вот позвони, спроси, какой голос был у звонившей женщины?

– Я и так знаю. Низкий, прокуренный, с небольшим прибалтийским акцентом.

– Если акцент, то сразу можно предположить, что голос изменяли. А что касается прокуренности, вполне вероятно, это был все же мужчина, который пытался говорить женским голосом. И это был наверняка убийца или человек, имеющий непосредственное отношение к убийству. Возможно, они вместе были на квартире Нагаева, пришли, чтобы его ограбить, зная, что его не должно быть дома. Так часто бывает…

– Это ты мне говоришь? – усмехнулся Котельников, не сводя взгляда с коробки, уже закрытой, и рассматривая рисунок на крышке – зимний пейзаж с уютным сказочным домиком, падающим снегом, луной и собачкой…

– Они, возможно, и не собирались его убивать, но поскольку он оказался дома, то один из подельщиков все же убил его, после чего квартира доктора была ограблена, и узел с добром был закопан под ивой возле дороги…

– Нет, Саша, чудес не бывает, и человек, совершивший столь тяжкое преступление, не стал бы церемониться со своим подельщиком, если бы понял, что тот готов идти сдаваться… Только человек кристально чистый способен позвонить нам и сказать, где находятся сокровища. Ведь он не взял ни рубля…

– А может, взял?

– Тогда что же ему мешало взять все деньги? Нет, в том-то и дело, что сокровища возвращены полностью, принципиально. И Нагаева убили не из-за картин и икон. Это сложное убийство, и твоя Вера, как это ни печально, все же имеет к нему отношение… Я это чувствую. Возможно, Вера помогала убийце, потому что знала мотив. Она одобряла убийцу. И если сначала в их планы входило представить это убийство именно как сопутствующее ограблению, то потом планы их изменились. Веру кто-то выдал, с одной стороны, но, с другой, тот, кто действовал с ней заодно, решил вернуть награбленное. – Сергей перевел дух и потянулся, разминаясь и пытаясь снять с себя подступающую сонливость. – Я устал, если честно, и ничего, ничего уже не понимаю… Ведь всего несколько минут тому назад я говорил тебе обратное…

– Да, ты говорил, что Вера здесь ни при чем, – напомнил ему Мещанинов.

– Предлагаю оставить все это до утра. У меня уже голова разболелась. Давайте все по домам, а завтра ты, – он обратился с Мещанинову, – позвони мне. Может, что-нибудь прояснится. Насчет еды не беспокойся, я все устрою, и твоя Вера не умрет с голоду. Что касается этого узла, то я сейчас запру его в сейф, а утром оформлю все как полагается. Заодно и сверим опись, – и он помахал перед носом у Александра густо исписанным большим листом бумаги. – Завтра же отдам это на экспертизу, все написано от руки, а это тоже немало.

Александр попрощался с Сергеем и поехал к Собакину.

Захар встретил его в халате и с сигаретой в руке. Он жил с женой и сыном. В просторной передней стоял гоночный велосипед, на полу в круглом аквариуме вместо рыб торчали разноцветные зонты.

– Все спят, поэтому будем говорить на кухне, – Захар пригласил Александра к уже накрытому столу. – Я ждал тебя. По глазам вижу, что хочешь есть, поэтому не ломайся, не отказывайся и садись. Вот здесь селедочка, картошка, остыла, правда, колбаска. Ты за рулем, поэтому согрею чай. У меня отличный чай, ты такой никогда не пил… У тебя что-нибудь стряслось?

– Стряслось, – и Александр рассказал ему про Веру.

– Вера… – задумчиво произнес Собакин и зацепил вилкой ломтик маринованной селедки. – Мы с Ренатом часто встречались, он много чего интересного из своей практики рассказывал, но имен, разумеется, не называл. Знаешь, какой больной народ вокруг нас живет? Да и мы сами, скажу я тебе, нездоровы. Но вот одна особа доставала его больше других. И все по телефону. Угрожала ему, говорила какие-то оскорбительные вещи, открытым текстом заявляла ему о том, что он ее в молодости соблазнил и она от него родила ребенка. Потом придумала, что детей уже двое, что им нечего есть, и если он в ближайшее время не станет присылать ей алиментов, то она найдет способ его заставить сделать это… Словом, полнейший бред. А потом пошли звонки с угрозами…

– Но зачем он все это слушал?

– Как он мне объяснил, этот голос казался ему знакомым, и он, слушая эту ненормальную, хотел вычислить ее, чтобы в будущем эти звонки наконец прекратились. Он пытался вспомнить, кто из больных, точнее, тех, с кем он работал как психотерапевт, был в него влюблен. Оказалось, как он мне говорил, что их довольно много. Женщины, особенно в критическом возрасте, зачастую видели в нем не только психотерапевта, но и мужчину. Ведь в основном проблемы возникали у них именно из-за равнодушия к ним мужей или любовников. А Ренат, в силу своей профессии, тратил на них много времени. Внимательно выслушивал их, понимал наконец, и то участие, которое он принимал в их проблемах, да и в жизни в целом, некоторые воспринимали как любовь. Обычные дела… Мне жаль, что его нет и что он никогда больше не переступит порога этой квартиры. Он был замечательным человеком, с ним было общаться одно удовольствие. Умен, красноречив… А как он умел посмеяться, как рассказывал анекдоты! Я не знаю больше ни одного такого человека. И мне его очень не хватает. Что касается твоей Веры, то здесь, я чувствую, что-то нечисто. Пусть она не убивала, вернее, конечно, она не убивала, раз вы были с ней вместе в момент убийства, но убийца почему-то решил подставить именно ее. Почему? Насколько я понял, одна Августа знала о том, что твоя Вера собирается встретиться с Ренатом.

– Августа-то знала, но записку, в которой говорится о встрече Веры с Нагаевым, могли увидеть муж и его любовница.

– Значит, тебе надо встретиться и с мужем, и с его любовницей, чтобы понять, что это за люди и был ли им резон подставлять Веру. И если кто-то из них решился убить Рената, то не проще ли им было убить Веру?! Я понимаю, что это звучит ужасно, но это всего лишь логично. А ты как думаешь?

– Так же. Я хотел встретиться с ними, чтобы хотя бы расспросить, кто бывал в квартире Веры в ее отсутствие. Кто мог взять пальто… Я не верю, что это она изображена на снимке, разговаривающая с Нагаевым. Да и фотограф этот… Как-то все это странно, очень странно…

– Может, и странно, но Ренат действительно часто назначал встречи именно в парке. Не все его клиенты или пациенты, не знаю, как правильнее их назвать, хотели приходить к нему в кабинет. Они боялись встретить там кого-то из знакомых. Поэтому он встречался с ними на нейтральной территории. Могу даже объяснить почему.

– И почему же?

– Да потому что он живет в двух шагах от этого парка. Вот и все объяснение.

– Захар, что мне делать?

– Ты должен встретиться с мужем Веры, его любовницей, а потом, если ничего за это время не прояснится, поговори с фотографом, постарайся узнать, зачем он приходил в прокуратуру и давал показания против женщины, которую он наверняка не знает, но которая, как ему кажется, может иметь отношение к убийству Рената.

Александра так и подмывало рассказать Захару о найденных ценностях, принадлежавших Нагаеву, но он не имел на это права. К тому же, решил он, Собакина и так вызовут в прокуратуру, чтобы он, как самый близкий друг Нагаева, подтвердил, что это действительно его вещи, и кто из окружения доктора был вхож в его квартиру и мог знать о существовании картин, икон и прочих ценностей.

Уже перед тем, как расстаться, Александр спросил его об Августе и какое место в жизни Рената играла эта женщина.

– Августа? Да, она часто бывала у Рената и могла все знать, но в данном случае она здесь уж точно ни при чем. Ренат ей нужен был живой.

– В смысле?

– Дело в том, что Августа кормилась за счет Рената. Поставляла ему клиентов и имела от этого свой процент…

– Ах, вон оно что! Теперь я понял одну ее фразу… – И Александр рассказал Захару о том, как пытался намекнуть в разговоре с Августой, что в случае, если бы она посылала ему, адвокату, клиентов, то имела бы свой процент. – Она так и сказала: «Это мне уже знакомо…»

– Правильно. Каждый зарабатывает как может. Она и мне иногда посылала, но через Рената. Они хорошо ладили, и Августа очень горевала, когда Рената убили. Много пила, правда, но плакала по-настоящему. И я понял, что она тоже могла быть влюблена в него. Он был очень красив, и женщины были от него без ума. Думаю, что и Августа когда-то побывала у него в постели. Но это уже нас не касается, не так ли? – И Захар устало прикрыл глаза. Вздохнул: – Не переживай, старик, может, все прояснится и твою Веру отпустят под залог? Деньги у тебя есть?

– Есть…

– Если не хватит, звони.

Они пожали друг другу руки, и Александр поехал домой. Оттуда он позвонил Котельникову, чтобы узнать имя и адрес фотографа. Вот теперь он точно знал, что делать.

Глава 12

Марина

Вере лишь под утро принесли еду. Часть она отдала женщинам, находившимся вместе с ней в камере, остальное съела сама. Она всю ночь не спала и все думала о тех чудовищных совпадениях, связанных с ее записями в блокноте, которые так повлияли на отношение к ней следователя. И его можно было понять. Убит состоятельный человек, из его квартиры похищены антикварные вещи и деньги. Кроме того, Нагаеву незадолго до смерти звонила с угрозами женщина, которая называла себя Верой. «Эту женщину тоже звали Вера. Вот такое дичайшее совпадение. И еще пистолет… Теперь ты понимаешь, почему я спросил тебя о докторе?» Она пыталась себе представить телефонную будку где-нибудь на окраине города, а в ней трясущуюся, с запавшими глазами безумную женщину, которая звонит Нагаеву и требует, чтобы он ответил на ее чувства… Как она обращается к нему? «Ренат Атаевич, я люблю вас, вы помните меня, я Вера, та самая Вера, вы помните? Приходите на то же самое место, где мы с вами встречались в прошлый раз. Я буду ждать вас там…» Или: «Ренат, ты свинья. Как ты мог так поступить со мной? Мне пришлось сделать аборт, я потеряла нашего ребенка. Приходи. Надеюсь, ты еще не забыл моего адреса. Если же ты не придешь, я сама найду тебя. Мне нечего терять… Я убью тебя, Ренат».

Ей не понравились оба варианта. И женщина казалась неубедительной. Зачем ему звонить, когда у него есть свой кабинет в какой-то поликлинике? Почему эта женщина не пришла туда и не убила его именно там? Она убила его у него дома и ограбила его. Значит, он ее хорошо знал, доверял, раз открыл ей дверь. И если ее действительно звали Вера, а до этого она надоедала и раздражала своими звонками, то он должен был быть бдительным.

Теперь фотографии. Скорее всего это монтаж. Я же не видела его ни разу в жизни! Как я могла оказаться в парке, на скамейке и разговаривать с ним? Как? Я пока еще в своем уме. Значит, это была не я. А женщина, одетая в мое пальто. Что касается рыжих волос, то это мог быть парик. Вот и все. Да и история с фотографом – полная чушь. У него перед глазами каждый день проходит столько людей… Он сказал, что обратил внимание на женщину, сидящую рядом с Нагаевым, потому что она кричала, а доктор ее успокаивал. И что в этом такого? Разве это повод, чтобы подозревать эту женщину в убийстве? Значит, этого фотографа подослали. Он сказал что-то о потерянной пленке. Как он мог потерять пленку, если на ней снимки детей, родители которых заплатили ему за это деньги? Значит, эту пленку у него сначала выкрали и держали при себе до поры до времени, чтобы потом, после совершения убийства, она внезапно нашлась. Но кто послал его? Кто? Убийца. Кто же еще?

Женщины в камере не донимали ее. Слишком уж сильное легло на ее плечи обвинение, чтобы ее терзала такая мелочовка, как воровки и мошенницы. Так объяснила ей старшая – женщина по имени Маша. У нее было красное полное лицо и маленькие узкие глаза. Она была хохотушкой, но за ее грубым юмором и площадным матом скрывалась широкая душа пьяницы-драчуньи. Две недели тому назад она на рынке избила одну молодую женщину за то, что та, как ей показалось, посмотрела на нее с отвращением. Она так часто пересказывала эту историю и с таким чувством повторяла это слово «отвращение», что все ее товарки морщили носы, как если бы она говорила о какой-то зеленой и склизкой мерзости. Вера первое время тоже готовилась к дракам. Она слышала, что творится в камерах, и постоянно ждала нападения. Она была готова к нему и даже время от времени непроизвольно сжимала кулаки и напрягала все мышцы, представляя, как она бьет наотмашь по лицу любую из нападавших. Но, вероятно, ее лицо выдавало ее мысли, и ее не трогали. А Маша уже на вторые сутки взяла ее под свое покровительство. Женщины были озабочены здесь мыслью о свободе, куревом и едой. Вера и сама бы выкурила сигаретку-другую, но попросить об этом Александра забыла, не до того было.

И конечно же, ее грела мысль о том, что ее любовник, мужчина, с которым она провела несколько незабываемых часов, оказался адвокатом, а не сексуальным маньяком, промышлявшим в городских скверах. Значит, он, как и она, был настолько одинок и страдал без любви, что, увидев Веру, воспылал к ней страстью. И это нормально. Это не болезнь. Это любовь в ее начальной, самой безрассудной, горячечной стадии. И она верила, что он не оставит ее. Хотя бы ради того, чтобы помочь ей выбраться на свободу и снова увлечь за собой в водоворот страстей, физических, любовных наслаждений. Пусть этот мужчина будет эгоистом, мечтавшим о ней, как о женщине. Пусть он никогда не женится на ней, теперь это неважно. Важно другое – ее, Веру Боровскую, любят. Она чувствовала это. И ей было безразлично, какого рода эта любовь. Ведь ее Илья ни разу не пришел к ней, не пробился на свидание. Не принес денег для залога. Пусть даже он ничего не знает о том, как именно это делается и могут ли ее вообще отпустить под залог, но он, если бы у него сохранились к ней теплые чувства, должен был прийти к ней и принести денег. Не говоря уже о еде.

Она вспомнила, как колотила кулаками в дверь камеры, требуя встречи с Котельниковым. Ей не терпелось рассказать ему о том, каким образом в ее блокноте оказались эти компрометирующие ее записи. И она добилась своего. Котельников выслушал ее, все записал и дал ей подписать. Интересно, поехал ли он к ней домой, чтобы проверить, на месте ли кольцо? И кто подтвердит, что кольцо принадлежит именно ей? Илья? Но кто ж ему поверит? Другое дело, если показать это кольцо тому, кто был близок покойному доктору… Но кто? Вот Августа бы сказала. Не может быть, чтобы у такого красивого мужчины, каким был доктор Нагаев, не было любовницы. Но кто она? А вдруг это она и убила его, а потом ограбила? Надо будет подкинуть эту мысль Котельникову. Котельников. Он мечется между желанием поверить ей и фактами. Можно себе представить, что он подумал, когда увидел газеты с подчеркнутыми объявлениями и блокнот…

– Боровская, на выход. К вам пришли.

Ее вели по узким, выкрашенным в зеленый цвет коридорам. В ушах звенели, лязгали замки…

Она была очень удивлена, когда ее привели в маленькую комнатку, где за столом сидела одетая во все красное Марина.

– Ты? Откуда ты узнала?

Вера не могла говорить от волнения. Сейчас, пока Марина еще не раскрыла рта, она видела в ней только друга. Женщину, которая в силу понимания своей вины перед ней пришла ей на помощь. И не Илья, а сама Марина.

– Мне Илья сказал. Вера, я знаю, что это не вы. Я все объяснила мужу, и он дал мне денег. Много. Их хватит на то, чтобы вас выпустили под залог, и так, на расходы, пока вы не устроитесь на работу. Кроме того, у меня для вас очень хорошие известия.

– Хорошие? Какие? Нашли убийцу Нагаева?

– Нет, не нашли, конечно. Но у моего мужа большие связи, и он уже договорился о залоге. Вас отпустят прямо сейчас, вот только оформят бумаги… Мой муж – бандит, но многое может.

Марина в эту минуту выглядела ослепительно. Лицо же ее выражало покой и умиротворение. Видимо, беременность и тот образ жизни, который она вела, пошли ей на пользу.

– Ты все рассказала мужу?

– Да, конечно. Он у меня с понятием. Вообще-то он сильный. Но когда дело касается меня, то сразу же становится как котенок… Он любит меня, вот в чем его слабость. Но когда-нибудь ему придется расплатиться мной. И я это знаю…

– Как это?

– Когда его захотят убрать или лишить его силы, они убьют меня. Я ведь его жена. Мы все, такие, ходим под дулом.

– Марина, что такое ты говоришь?

– Вы нравитесь мне, Вера. Вы – сильная женщина. А я – вообще никто. Так… – она отмахнулась, словно прогоняя невидимое насекомое. – Я ничего путного в своей жизни не сделала. Но теперь, когда я забеременела, все изменилось. Я буду воспитывать своего ребенка не так, как воспитывали меня. И, по возможности, мы, конечно, уедем из этой страны. У моего мужа уже убили обоих родных братьев, да и сам он был подстрелен в свое время, долго лежал в больнице, зализывал раны. Большие деньги – это большие проблемы и большой риск. Так пусть эти самые деньги пойдут на благородное дело. Ведь вы же не убивали доктора Нагаева?

– Нет. Конечно, нет. И я очень благодарна тебе, Марина. Хотя просьбу твою выполнить не смогу.

– Какую еще просьбу?

– Насчет Ильи. Я не в силах его остановить. И думается мне, что он навряд ли оставит тебя в покое.

– Не беспокойтесь. С ним я как-нибудь сама разберусь. Все-таки не чужие люди. Скажите, вы любите его?

– Я люблю другого человека.

– Тогда оставьте Илью мне. Он душевный, ласковый, не такой, как мой муж… Он нужен мне. Я поняла это еще той ночью, когда ушла от вас и села в машину. У меня чуть сердце не разорвалось, когда я поняла, что натворила… Вот так и получается, что они нужны мне оба.

– Поступай как знаешь.

– Знаете, – она подняла на Веру свои огромные глаза и загадочно улыбнулась, – а я ведь была знакома с доктором Нагаевым.

– ?..

– Я даже жила с ним какое-то время. Он очень красивый мужчина, и я была от него без ума. Я и тогда уже была замужем, и мой муж знал, где меня искать. Но мой муж не убивал его, – она словно опередила вопрос, который возник у Веры сам собой. – Он в свое время даже ходил к нему на беседы. У него были проблемы, он вскакивал по ночам и куда-то бежал… Нагаев его вылечил. И это было после нашего с ним разрыва. Рената не за что было убивать, разве что за его антикварные штучки. Но у нас в городе есть коллекционеры и побогаче. Не знаю, ума не приложу, кто бы его мог убить.

– А с кем он жил в последнее время? У него была женщина?

– Думаю, была. Я даже видела ее однажды в его машине. Признаться, была удивлена, когда поняла, что женщина – не первой молодости. Но красива, это правда. У Рената не могло быть некрасивой женщины. Она брюнетка с длинными волосами. Думаю, в молодости она была красивее Элизабет Тейлор. И уж не знаю, почему я подумала тогда, что эта женщина – не из местных. Я никогда ее прежде не встречала. Дело в том, что мы с мужем довольно часто бываем с тех местах, где собирается весь городской мусор… Я имею в виду тех людей, которые по своим моральным качествам намного, представьте себе, уступают моему мужу-бандиту. Это банкиры, правительственные чиновники, депутаты, просто богатые люди. Все они – воры, у них это написано на лбу. Они прикарманивают себе народные деньги, открывают магазины, торговые центры, рестораны, казино. Устраивают никому не нужные городские праздники, чтобы отмыть деньги, пропивают средства, выделенные на интернаты и детские дома. Я знаю, например, что в прошлом году на теплоходе должны были отправиться отдохнуть по Волге дети-инвалиды. Но вместо них с ветерком прокатились, прокутив все деньги, разжиревшие боровы из правительства со своими любовницами. Об этом даже писали в газетах. Об этом можно говорить долго, я много чего могу рассказать… Так вот, этой женщины на всех этих тусовках и пьянках я ни разу не видела. А ведь она могла бы украсить любое общество… И знаете, о чем я еще тогда подумала. А что, если это его тайная жена, которая приехала навестить своего мужа? Правда, именно так я и подумала. Потому что по возрасту она подходит ему разве что в жены. Ренат предпочитал в постели молоденьких девушек. Хотя это могла быть его сестра… Ну да, и как это раньше мне в голову не пришло? Но я что-то отвлеклась. Вот деньги… Это на расходы, остальное я отдам, чтобы вас выпустили. Это должно решиться уже очень скоро. Возьмите и хорошенько спрячьте… Если в камере кто попытается отнять, кричите, зовите на помощь… Но Миша мне сказал, что здесь все предупреждены, чтобы вас не трогали… Он ведь тоже в свое время сидел… Он знает порядок. Вот мои телефоны, если вдруг что понадобится… – Марина достала из сумочки блокнот и написала в нем, после чего вырвала листок и протянула Вере. – Вот, я почти всегда дома.

– А Котельников?

– А что Котельников? Он сделает так, как ему скажут. Самое большее, вам придется подождать до вечера. Необходимо несколько подписей… Здесь даже Миша не в силах ускорить…

– Я подожду. Марина… никогда бы не подумала… Спасибо. – Вера поднялась и обняла свою недавнюю соперницу. Слезы текли по ее щекам.

Марина ушла, послав ей воздушный поцелуй. Веру проводили обратно в камеру. И потянулось время. Теперь уже она не могла думать ни о чем, кроме возможности выйти отсюда, из этой вонючей камеры с испражняющимися в ней грязными женщинами. Ей не верилось, что уже через несколько часов она окажется на свежем воздухе и увидит солнце. Весеннее теплое солнце. Теперь, когда у нее были деньги, она сможет на такси добраться до дома и принять горячую ванну. И лишь после этого они встретятся с Александром. Александр – какое красивое, похожее на драгоценный александрит, имя. Прозрачное, сиреневое, сверкающее…

Ее выпустили в три часа. Но перед этим ее снова допрашивал Котельников. И опять на столе были разложены фотографии.

– Это не монтаж, Вера. Это настоящие снимки. Вот этот человек – доктор Нагаев, а это – кто эта женщина? Сначала вы сказали, что это вы.

– Нет, это не я. Просто со стороны действительно может показаться, что это я. К тому же такого пальто больше ни у кого нет, понимаете?

– Нет, не понимаю. Почему?

– Да потому что это пальто я сшила себе сама и очень давно. Видите, слишком большой воротник, здесь, на снимке, он поднят, поэтому половину лица женщины не видно. Такие воротники сейчас не в моде. Но я действительно изредка надеваю его, когда очень холодно. У меня не было денег на новое. Была мысль перешить пальто, изменить воротник, сделать его приталенным, но вам все это неинтересно…

– Словом, это ваше пальто, и вы это не отрицаете?

– Да, это мое пальто. Но женщина на снимке, мне кажется, выше, чем я. И еще обувь. Я понимаю, что скажу сейчас как бы против себя, но эти ботинки тоже мои. Но женщина, которая надела мои ботинки и мое пальто и нацепила рыжий парик, – не я. Я не была знакома с доктором Нагаевым. Вы должны мне поверить, чтобы не тратить время попусту и искать настоящего убийцу. К тому же я не грабитель. Мне больно слышать, что я подозреваюсь в таком тяжком преступлении, как убийство, да еще мне приписывают грабеж. Вы поговорите с теми людьми, с которыми я работала, которые меня знают. Я же не в лесу росла, меня многие люди знают…

– Поэтому-то мы вас и отпускаем под залог, Вера. Уж не знаю, как так случилось, но за вас тут похлопотали основательно. Не секрет, кто? Сашка?

– Нет. Вы не поверите, но это та самая любовница моего мужа, Марина.

– Девица в красном. Ясно. Неужели она и ваш муж…

– Что, не верится? И мне не верилось. Они такие разные. Марина привыкла к роскоши, а мой муж, по сути, нищ. Видимо, она нашла в нем нечто такое, чего не нашла ни я, ни кто другой… Но это уже их жизнь.

– Вера, а вам не кажется это странным? Сначала она отбивает у вас мужа и селится в вашей квартире, чувствует себя чуть ли не хозяйкой. Затем вдруг бросает вашего мужа и просит у вас прощения…

– Это вам Александр рассказал?

– Да, он. А теперь она платит за вас такие деньги…

– Может, и странно, но это факт. Я и сама была удивлена, когда увидела ее. А вы подумали, что это мы с ней убили доктора Нагаева, поделили награбленное, и теперь она с помощью своего влиятельного мужа вытаскивает меня из тюрьмы?

Сергей промолчал.

– Не тратьте попусту время, Сергей Васильевич. Если и был у Марины корыстный мотив, то он безобидный. Она хотела ребенка, вот Илья и помог. Вы хотели правду, вы ее и получили.

– Вера, вы понимаете, что не должны покидать пределы города?..

– Не беспокойтесь. Я никуда не исчезну, потому что мне незачем от вас скрываться. Я не убивала Рената Нагаева и теперь буду ждать результатов следствия, чтобы узнать, кто же истинный убийца. И хотя я не разбираюсь в тонкостях вашей профессии, мне думается, что убийца – дилетант. Уж слишком грубая работа, согласитесь. Поэтому надо ждать, когда же он в следующий раз промахнется. А это случится непременно. Я же со своей стороны постараюсь выяснить, кто брал у меня пальто и ботинки. Потому что именно этот человек и подкинул мне пистолет. А для этого мне необходимо поговорить со своим мужем, Ильей. Может, он что-нибудь вспомнит.

Она прощалась с Котельниковым, чувствуя на себе его тяжелый, недовольный взгляд. Возможно, что он и сам рано или поздно отпустил бы ее под залог, если бы кто-то, Александр, например, нашел необходимую сумму прежде Марины. Но теперь он отпускал Веру по приказу сверху, а это означало, что его мнение здесь недорого стоит. Вера уходила, оставляя его наедине со своими мыслями и планами. Но он знал также, что она уходит к Александру и что теперь, когда они будут вместе, они, возможно, и сами вычислят убийцу Нагаева. И словно в подтверждение его мыслям он услышал:

– Сергей Васильевич, он промахнется, слышите? Надо только подождать…

Из дневника ***

«Сегодня я видела свою сестру. Но уже не во сне. Я позвонила своему шурину и сказала ему об этом. Он приехал ко мне, и мы на его машине поехали на выставку. Это была передвижная выставка петербургских художников. Меня колотило, когда мы с ним переступили порог зала, где висела эта картина. „Девушка в шляпе с зеленой лентой“, холст, масло»… Это был портрет моей сестры. Она смотрела на меня с портрета как живая. «Посмотри на дату», – мой шурин дрожащей рукой ткнул в табличку, где печатными буквами был проставлен год – год смерти моей сестры. «Потрясающее сходство», – сказал он. «Нам надо бы встретиться с художником», – сказала я, немея. Со мной что-то происходило. Зуб на зуб не попадал от озноба. Мне было плохо. «Его фамилия Дубровин». Устроитель выставки сказал, что художник живет за границей и встретиться с ним практически невозможно, но он, устроитель, рад, что работы художника произвели на посетителей такое впечатление. «Почему ты не спросил его, чей это портрет? Почему?» Я и сама не знала, отчего так разозлилась. Быть может, я разозлилась на мою сестру, которая смотрела на меня с картины и казалась такой же радостной и счастливой, как прежде? Ведь я-то все эти годы была несчастлива. По разным причинам. И дело, конечно, не в моей сестре. Меня никто никогда не любил так, как ее. Я старалась, я хотела быть всем полезной, я работала, но счастья не знала, не понимала, не чувствовала. Оно было где-то впереди или наверху, как подсвеченное золотым сиянием солнца облако… Но как до него дотянуться, как испытать на себе его тепло, я не знала. Некоторые женщины находили свое счастье в мужчинах. Но я-то всю жизнь любила только одного мужчину… И он – мой шурин – знал об этом. Спустя десять лет после смерти моей сестры он вдруг сказал мне, что теперь готов ответить на мой вопрос. «Какой?» – не поняла я. «А помнишь, ты однажды спросила меня, что это значит: сойти с ума? Я сказал тебе, что смогу ответить тебе на этот вопрос через несколько лет». – «Тогда ответь… Хотя сейчас это не так интересно, как тогда. Ведь ты же сказал, что моя сестра сошла с ума на воде, ночью…» – «Да, так оно и было. Она сошла с ума… от страха!» – «От какого страха?» – «Ты же знаешь, она почти всегда была радостная, постоянно смеялась и воспринимала жизнь как один яркий и солнечный день». – «Ну и что?» – «А то, что это в ней еще оставалось детство. А вот той ночью она вдруг враз повзрослела, увидела меня на фоне мерцающей воды, черных кустов и поняла, что жизнь состоит не только из радостных красок. И что та женщина, с которой я встречался, – реальна, как была реальна и ночь, окружавшая нас. Возможно, в это самое время прокричала какая-то ночная птица или забила хвостом по воде встревоженная большая рыба… И тогда она испугалась, закричала…» – «Ты много учился, но так ничего и не понял. Ты словно оправдываешься, все время хочешь подвести психологическую или даже психиатрическую основу, которая объяснила бы тебе поведение моей сестры накануне смерти… Но твои слова звучат неубедительно. „От страха!“ – передразнила я его. – Да это же смешно! Она сто раз была на реке, знала все острова, прекрасно плавала, а тут вдруг испугалась какой-то цапли?! Да это ты сходишь с ума, раз до сих пор не можешь все это забыть…»

Я хотела ему сказать, что он бы смог быть счастливым только со мной, и только я бы смогла простить и понять его по-настоящему. Я любила его и ненавидела одновременно. Думаю, что многие женщины испытывали к нему такое же двоякое чувство. Они любили его, а он продолжал любить ту единственную женщину, которая оставила его. Думаю, что он продолжал любить и мою сестру лишь потому, что она тоже оставила его. Причем навсегда. Мужчины никогда не ценят верности и того, что женщина всегда рядом. Они любят тех, кто их бросает, кто ими не дорожит. Это горькая правда. Но я не могу бросить его. Я слишком к нему привязана. А еще я снова ночевала у него, уже три раза. Уверена, что он, обнимая меня, даже не задумывался о том, насколько я была счастлива в эти мгновения. А последний раз он так и сказал: живи у меня, ты мне нужна… И в тот же вечер привел в дом другую женщину. И мы снова стали жить втроем. Я готовила, стирала, он уезжал на работу, а его новая пассия ходила по магазинам и тратила его деньги. Затем ее место заняла какая-то бедная студенточка… Но самая последняя его любовь чуть было не закончилась для него трагически. Она была замужем, но время от времени сбегала от своего мужа в поисках новых ощущений. Ее звали Марина. Муж выследил ее и в порыве ревности чуть не убил моего шурина. Но все обошлось… Мой шурин – красивый мужчина, но нужно обладать каменным сердцем и не иметь души, чтобы терпеть его ветреность, постоянные измены. И такая же участь постигла бы мою сестру, останься она живой.

Портрет, увиденный мною на выставке, не выходил из головы. Я все же успела договориться с одним хорошим фотографом, который сфотографировал портрет в музее (для этого мне пришлось отвлечь смотрительницу и заговорить ее на целую четверть часа). Он увеличил снимок и при помощи специальной аппаратуры перенес портрет на ткань. Теперь у меня дома в рамке под стеклом висел портрет моей утонувшей сестры. И когда я по утрам пила с нею чай, мне было на кого смотреть. Я ловила ее взгляды, и порой мне казалось, что она живая, но живет за стеклом своей отстраненной от всех жизнью. И не надо заканчивать медицинских университетов, чтобы понять, что я уже тогда начала сходить с ума. От любви к сестре и ее мужу. Я любила их обоих и была привязана к ним предельно. Вся моя жизнь в последнее время сводилась к ожиданиям встречи с ним, с мужчиной моей мечты. Я приблизительно знала, когда он позвонит мне, чтобы пригласить к себе. Меня приглашали, чтобы я сделала уборку в его квартире или подготовила все к приему гостей. Это я стирала постельное белье, на котором он любил других женщин. Я же готовила еду, которую они ели вместе. И меня же пускали к себе под одеяло, как изголодавшуюся по ласке хозяина собаку. Преданную собаку, готовую на все ради того, чтобы ее ласково потрепали по морде…

Но в один прекрасный день все кончилось. Однажды ранним утром, когда я взглянула на портрет, я вдруг поняла, что моей сестры давно нет. И что она последние годы живет лишь в моем сердце. Тогда я увидела перед собой обыкновенный портрет в рамке, с которого мне улыбалась похожая на мою сестру девушка в соломенной шляпке, украшенной зеленой, цвета весенней травы, лентой. На столе теперь стояла только одна чашка. Я решила начать новую жизнь.

Как же не вовремя он мне тогда позвонил…»

Глава 13

Фотограф

Фотографа звали Валентин. Так сказали Александру на следующее утро в парке женщины-мороженщицы, которые видели его каждый день и у которых он постоянно менял деньги. Обе женщины отзывались о фотографе хорошо, считали его трудягой и честным парнем. Он целыми днями торчал на самом солнцепеке, фотографируя детишек, а в минуты затишья дремал в тени на скамейке, обнявшись со своим плюшевым зверем. Слушая их, Александр вспомнил тот самый памятный день, когда он впервые здесь познакомился с Верой. Да, ведь он тоже какое-то время наблюдал за этим фотографом и даже успел подумать о том, что как это, наверное, унизительно – вот так каждый день зазывать к себе клиентов, улыбаться им, усаживать детей на скамейку и уговаривать их улыбнуться. Ладно, дети, куда сложнее с родителями, которым за один снимок придется выложить кругленькую сумму. Да, теперь он и сам вспомнил этого невысокого плотного мужчину лет тридцати с небольшим в потертых джинсах, клетчатой толстой рубашке и красном вязаном жилете. Еще на нем были очки. Симпатичный фотограф, окруженный игрушками… Стоп. Почему игрушками? У него была только одна игрушка. Огромный плюшевый слон. Он был очень чистый и пушистый. Дети, которых он усаживал перед объективом, трогали его за хобот и что-то говорили, обращаясь к доброму дяде в очках. Наверное, они спрашивали, зачем слону такой длинный нос. Все эти зрительные картинки из того памятного дня всплыли неожиданно, как и появившиеся тотчас в памяти снимки с Верой и Нагаевым. Да только там дети были сняты не с розовым слоном, а с зеленым, красивого изумрудного цвета крокодилом. Точно! Он словно сейчас видит перед собой веселую девчушку, обнимающую это зеленое чудище. Надо бы спросить фотографа, сколько игрушек он носит с собой в парк. Спрашивается, зачем ему несколько игрушек, когда дети-то все разные и каждый снимок можно было бы сделать с одним плюшевым зверем…Фотограф не фальшивый, настоящий, у него при себе имелась огромная пачка снимков, а в коридоре он оставил большую коробку с плюшевыми игрушками. Да и сам я вспомнил, что видел его в парке. Так что с фотографом все в порядке… Котельников мог ошибиться, и в коробке могла быть всего лишь одна, большая игрушка. Но так ли это важно?

Он прождал в парке до пяти часов. Пообедал в два часа в кафе, подремал на солнышке, сидя на скамейке, но фотограф так и не пришел. Обычно, по словам мороженщиц, Валентин приходил часов в десять. А если шел дождь, то не приходил вовсе. Сейчас же было тепло, вовсю светило солнце, и парк постепенно наполнялся визжащей детворой. Было самое время работать…

Александр, ругая себя, что убил попусту столько времени вместо того, чтобы навестить Веру, поехал на Большую Казачью, где жил Валентин Рыхлов. Он без труда нашел нужный дом, обошел его, поскольку подъезды располагались со стороны внутреннего двора, и понял, что опоздал. У одного из подъездов стояли милицейские машины, у крыльца столпились люди, и он понял, что фотографа уже нет в живых. Он почувствовал это. Теперь ему никто не скажет, сколько плюшевых игрушек было у Валентина Рыхлова и когда именно, в каких числах какого месяца и, главное, года был сделан снимок с Нагаевым.

Он все же поднялся на пятый этаж, где находилась квартира фотографа, и сказал дежурившему у дверей милиционеру, чтобы тот вызвал Котельникова. Он был уверен, что Сергей здесь. Но на его просьбу не откликнулись, и он довольно долго простоял на лестнице в ожидании, когда же Котельников, если он здесь, выйдет. Но вместо него из квартиры вышли люди с носилками, на которых лежало прикрытое простыней тело. Простыня была такая белая, вся в заутюженных прямоугольных складках, что Александр решил, что фотограф был женат и что это его жена накануне гладила постельное белье и вот эту простыню. Разве могла она предположить, как именно эта простыня будет использована? Что через несколько дней на ней проступят пятна свежей крови ее мужа…

Александр спустился вниз и уже через пару минут был полностью информирован местными зеваками о том, что же здесь произошло. «Фотографа застрелили…» «Собрался на работу, а его – выстрелом в упор…» «…Прямо на пороге квартиры…» «С утра труп лежал на лестничной площадке, пятый этаж, туда редко кто поднимается, а жена ушла в семь утра…» «Вернулась и нашла мужа с простреленной головой… Кровищи-то вытекло! Ее на „Скорой“ увезли… С сердцем сделалось плохо».

И тут из подъезда вышел Котельников. Он сразу заметил Мещанинова и сам направился к нему.

– Жалко парня. Думаю, что он здесь вообще ни при чем. Ведь это, кажется, ты звонил мне ночью, справлялся о нем, спрашивал его адрес? – хмуро проговорил он, глядя куда-то мимо Александра, и тот так и не понял, говорит он это всерьез или так мрачно шутит. Получалось, что он как бы намекает на то, что Александр ночью узнал адрес фотографа, а уже утром его застрелили.

– Сергей, ты думаешь, что это я убил его? – так же мрачно решил пошутить Александр.

– Я уже вообще не знаю, что думать. Но самое странное в этой истории то, что фотографа убили в тот самый день, когда под залог была выпущена Боровская. Словно кто-то не хотел, чтобы они встретились…

– Вера? Она на свободе?

– Я отпустил ее в четвертом часу. За нее заплатили, а прежде мне позвонили, словом, за нее просили влиятельные люди… Я обязан был ее выпустить.

– Какие еще влиятельные люди? Я ничего не понимаю! Где она?

– Понятия не имею.

– А я как идиот торчал все это время в парке, беседовал с мороженщицами, обедал в два часа в кафе…

– Да ты не суетись, тебя никто не подозревает. Но с Верой опять проблемы…

– Ты думаешь, что это связано с ней?

– Возможно, тот, кто убил фотографа, не хотел, чтобы они встретились. Может, Рыхлов знал имя убийцы Нагаева. Ведь что для Веры сейчас самое главное в ее ситуации? Чтобы нашли настоящего убийцу доктора… Любой человек, оказавшись на ее месте, первым делом постарался бы сделать все возможное, чтобы очистить себя от подозрения. Я только хочу напомнить тебе, Саша, что ты ничего не знаешь о Вере, ты почти незнаком с ней, поэтому не можешь за нее поручиться. Пойми, в жизни каждого человека полно всяких тайн, и никто не может гарантировать непричастность Веры к этим убийствам. Мы с тобой ничего не знаем, кроме того, что она хотела встретиться с доктором Нагаевым и что фотографа убили в день ее выхода из камеры предварительного заключения. Можно также предположить, что Вера была знакома с фотографом…

– Да можно предположить все, что угодно. Но я уверен, что убийство Рыхлова никакого отношения к тому, что Веру выпустили под залог, не имеет. Это простое совпадение.

– Что-то слишком много совпадений, ты не находишь?

– Если уж предполагать, что эти два события как-то связаны между собой и что убийца Рыхлова каким-то невероятным образом узнал о том, что Веру выпустят, то не лучше было бы ему подставить ее еще раз? К примеру, он мог застрелить фотографа спустя час или два после того, как ее выпустят. Вот тогда действительно ей пришлось бы худо. И тогда можно было бы предположить, что она, оказавшись на свободе, первым делом решила убрать фотографа либо как свидетеля какого-то события, которое помогло бы нам пролить свет на убийство Нагаева, либо убить его из мести – за то, что он принес в прокуратуру компрометирующие ее снимки. Ведь то, что он принес их вам не по своей воле, это же очевидно!

– С чего ты взял?

– Да потому что обыкновенному фотографу – пусть даже и знакомому с доктором Нагаевым, – узнав о его убийстве, и в голову не могло бы прийти вспомнить какую-то женщину, в обществе которой он видел Нагаева в парке. Ему явно кто-то приказал прийти и засветиться с этими снимками, я уверен в этом. Он мог это сделать за деньги, и тогда тот, кто нанял его, сразу же поспешил убрать его как свидетеля (эта версия мне нравится больше). Или же он принес фотографии из страха… возможно, его кто-то шантажировал или просто пригрозил… Я бы на твоем месте выяснил, числился ли Рыхлов в списках клиентов доктора Нагаева.

– Список клиентов, – передразнил его Котельников, – скажешь тоже! Можно подумать, что у такого человека, как Нагаев, был официальный список клиентов? Или что он платил налоги в соответствии с количеством этих самых клиентов? Брось… Мы занимаемся его бумагами, но ни фамилии Рыхлов, ни даже фамилии той женщины, которая порекомендовала Боровской встретиться с Нагаевым, Августы Дмитриевой, в его журнале нет. Возможно, это были какие-то разовые беседы… Ведь как работают психотерапевты? Выслушивают человека, дают советы, пытаются с помощью тестов выяснить первопричину той беды, того душевного кризиса, который привел этого человека к психотерапевту. Многие психотерапевты используют в своей работе магнитофонные записи своих бесед с пациентами…

– Вот! Я ждал, когда ты произнесешь это слово. Пациент. Что ни говори, но людей, которые обращались к Нагаеву, скорее следует называть все же пациентами, а не клиентами. Почти все они – люди с травмированной психикой. Возможно, что и фотограф из их числа. И та женщина по имени Вера, которая звонила ему незадолго до смерти, тоже могла быть его пациенткой. Ты вот зациклился на Боровской, как будто в городе нет больше Вер. А что, если действительно Нагаева убила сумасшедшая по имени Вера?.. Может, это она, а не моя Вера была знакома с фотографом… Правильно ты говоришь, мы ничего не знаем… И что ты теперь намерен делать?

– Подождем экспертизу, а там видно будет… Рыхлова застрелили – не отравили, не разбили ему голову и не зарезали, – и, поскольку пистолет, которым был убит Нагаев, находится у нас, следовательно, фотографа убили другим пистолетом.

– Потрясающая мысль… – съехидничал Александр, удивляясь, с каким важным видом Котельников говорит об элементарных вещах. – И как только тебе в голову могла прийти такая свежая и оригинальная идея. Надо же, его убили другим пистолетом. Не хватало только, чтобы его убили пистолетом, который выкрали из вашего прокурорского сейфа… Не перебивай меня и не делай такое страшное лицо… Да, я нервничаю… Послушай меня… Я об этих снимках, где Нагаев и та женщина, которая похожа на Веру… Если ты помнишь, там дети сфотографированы с зеленым крокодилом. А двенадцатого апреля Валентин работал с розовым слоном… Ты понимаешь, что я имею в виду? Ты улавливаешь мою мысль?

Котельников посмотрел на Александра как на душевнобольного и покачал головой. Видно было, что розовые слоны его занимают сейчас меньше всего.

– Ты сходишь с ума по этой женщине и не хочешь видеть по-настоящему очевидных вещей… Ты влюблен и не можешь даже мысли допустить о причастности Веры к убийствам. Но факты – упрямая вещь. Найди мне Веру, понял? И если ее в городе нет – то все эти убийства, пусть даже и косвенно, дело ее рук… Вот такие мои мысли.

– Ты скажешь мне, кто помог ей выйти? Кто?

– Любовница ее мужа, некая Марина, точнее, ее муж… Бывший уголовник. Вот тебе и Вера…

Котельников уехал. Они расстались недовольные друг другом. Александр включил свой телефон и позвонил в квартиру Боровских.

Глава 14

Встреча

– Да, слушаю, – узнал он знакомый голос и почувствовал легкое головокружение. – Кто это?

– Вера, это я. Ты давно дома?

– Ты… Я здесь недавно. Меня выпустили под залог, думаю, ты все уже знаешь. Приезжай за мной… Я немного устала, приняла слишком горячую ванну. Ильи нет, он съехал отсюда, Марина сняла ему квартиру где-то в районе вокзала. Но будет лучше, если мы все-таки поедем к тебе. Я не хочу видеть эти стены, не хочу здесь оставаться…

– Я еду… еду.

Вера – в халате, с тюрбаном из полотенца на голове – выглядела утомленной. Такая домашняя и немного чужая на фоне чужой для Александра квартиры, она, вместо того чтобы вызвать к себе жалость и сострадание, вызвала у него жгучую ревность. Нетрудно было себе представить, как протекала в этих стенах супружеская жизнь, заполненная тесным физическим контактом Веры с ее мужем, интимными объятиями и поцелуями, тихим, хотя и немного обременительным семейным бытом, запахами духов и жареного мяса, стирального порошка и ванили. И все это происходило, звучало, двигалось и действовало под звуки телевизионных рекламных роликов… Готов ли я к этому? Хочу ли я быть с этой женщиной не только в постели, но и повсюду?.. И мыслимо ли это? Согласится ли она? Не расхохочется ли она мне в лицо, когда я предложу ей жить вместе?

– Я ужасно рад тебя видеть… Ты даже представить себе не можешь, как я рад… Только сейчас узнал от Котельникова, что тебя отпустили. Представляю, с каким удовольствием ты мылась, отмывалась от всей этой грязи, от этих обвинений…

– Котельников все еще подозревает меня, я это знаю. – Вера сбросила с себя халат, развернула тюрбан и предстала перед Александром во всей своей прекрасной наготе. Кожа еще сохранила свой розовый, нежный цвет, какой бывает после горячей ванны. Влажные, потемневшие, цвета крепкого чая волосы заструились по плечам. – Знаешь, я там, в камере, стала какой-то бесчувственной… Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Ты понимаешь меня? Мне очень важно, чтобы ты понял…

Она подошла к Александру и обняла его.

– Ты должен понять меня. Возможно, то, что было между нами, – последний всплеск страсти, последние мои желания… Ты нравишься мне, я хотела бы всегда видеть тебя рядом с собой, но сейчас я не та Вера, с которой ты познакомился в парке. И не та, которая была с тобой в твоей квартире. Я изменилась, но еще не поняла, что со мной стало. Думаю, все дело в моем теле, которое заледенело изнутри. И никакие горячие ванны здесь не помогут.

– Я подожду, – прошептал он, понимая, что она права и что нельзя сейчас набрасываться на нее тут, в этой квартире, где все ей напоминает о ее прошлом. И быть может, вспоминается ей здесь не столько ее брак с Ильей, сколько момент задержания, когда в этой квартире появились незнакомые мужчины и, помахав перед ее лицом бумагой, сказали, что ее подозревают в убийстве. – Я бы и сам не хотел, чтобы ты обнимала меня из вежливости.

– Тогда подожди, я сейчас быстро соберусь, и ты увезешь меня к себе… Возможно, я тороплю события, но не могу оставаться тут после всего, что здесь со мной произошло…

– Только у меня не убрано, сразу предупреждаю.

– Это неважно. Ты – адвокат, а не домохозяйка. Я помогу тебе привести в порядок твою квартиру. Мне надо побыть в покое, все обдумать… – И тут она перехватила его взгляд и словно сразу же все поняла: – Саша, ты так странно смотришь на меня. Что-нибудь еще случилось?

– Ты оденься, замерзнешь…

Вера, будто почувствовав что-то нехорошее, быстро оделась и бросилась в ванную причесываться. Вернулась подтянутая, серьезная и села на стул, аккуратно сложив на коленях руки ладонями вниз. Как человек, ожидающий приговора или тяжелого для него известия. И вдруг, не дав Александру произнести ни слова, опередила его вопросом:

– Ты бросаешь меня? Я готова. Об этом я тоже успела подумать. В сущности, кто я тебе…

– Не то, Вера, не то. И дело не во мне или тебе. Убит фотограф, вот так.

Она подняла голову и некоторое время сидела неподвижно, глядя ему в глаза.

– Мне кажется, я знаю, почему ты сказал это таким тоном… Его убили сразу после того, как меня отпустили? Да? Кто-то снова решил подставить меня? Но я никого не убивала, слышишь? И я сразу же после того, как оказалась на свободе, приехала сюда и забралась в ванну. Я не убийца, я нормальная женщина, и я до сих пор так и не вычислила человека, который мог бы меня так ненавидеть. Ты веришь мне?

– Успокойся. Фотограф – фамилия его Рыхлов, Валентин Рыхлов, царство ему небесное! – был убит утром. Он как раз выходил из своей квартиры, чтобы поехать в парк. Он ведь работал в парке. Его застрелили. Я забыл спросить у Котельникова, слышал ли кто выстрел, но, судя по всему, никто не слышал. Но это не говорит о том, что пистолет был с глушителем. Просто у нас народ такой. Никто ничего не видит и не слышит. А если кто и слышал, то не сказал, чтобы не затаскали в милицию. Да и время утреннее, почти все спешат на работу…

– Значит, меня никто не ищет? Котельников не жаждет моей крови?

– Он просил меня разыскать тебя. Он уверен, что, если тебя в городе нет, значит…

– …значит, я имею к этому убийству какое-то отношение… Конечно, у него больше ничего в голове нет, как подозревать меня. Да и то лишь потому, что мое имя совпадает с именем той сумасшедшей. Бред! Я начинаю ненавидеть этого Котельникова. Мне кажется, что ему на самом деле все равно, кто убил Нагаева и этого несчастного парня-фотографа… Что делать, Саша?

– Сначала мне надо позвонить Сергею и сказать, что я тебя нашел и что теперь ты будешь жить у меня. Если вдруг ты ему понадобишься, чтобы он знал, где тебя искать. Думаю, так будет спокойнее и для него, и для тебя… Он неплохой парень. Надо сказать, я удивляюсь его терпению в отношении меня. Я сегодня наговорил ему много лишнего, вел себя с ним, мягко говоря, неуважительно, даже нагрубил ему, а он промолчал… Другой давно послал бы меня куда подальше, а он словно понимает мое состояние, только смотрит на меня, как на больного…

– Ты же ему все рассказал о нас, вот он и сочувствует. Но, с другой стороны, ему же надо искать убийцу. А здесь столько совпадений. Звони…

Александр позвонил Сергею и сообщил, что нашел Веру.

– Здесь нашлись свидетели, которые слышали выстрел. А одна женщина – она живет на втором этаже – видела высокого худого парня в джинсах, толстом свитере и темных очках. Он выбежал из подъезда вскоре после того, как раздался выстрел. Женщина испугалась и долгое время вообще боялась выйти из своей квартиры. А потом все же решилась и пошла за хлебом. И там же, в магазине, разговорилась с другой женщиной из этого же дома. Та сказала, что тоже слышала выстрел где-то в девять. По времени все совпадает. Рыхлов должен был приехать в парк в десять часов…

– Ты видел тело? Рядом с ним был фотоаппарат, что-то еще?..

– Да, конечно. Его не ограбили. В нагрудном кармане жилета был новенький сотовый телефон, деньги, в кожаной сумке – пленки, снимки в черном конверте. А на полу розовый, только весь забрызганный кровью, плюшевый слон. Мне кажется, я понял тебя, когда ты говорил об игрушках. Мой человек ездил в больницу, где сейчас с сердечным приступом лежит жена Рыхлова. Ей стало немного получше, и она кое-что рассказала. Но это уже не телефонный разговор. Если хочешь, подъезжай…

Александр, отключив телефон, улыбнулся сидящей все в той же напряженной позе Вере.

– Мне надо срочно поговорить с Котельниковым. Прямо сейчас. Думаю, у него есть для меня кое-что интересное, связанное с розовым слоном.

– Со слоном?

– Да. Ты собралась? Бери свою сумку, и поедем. Сейчас я отвезу тебя к себе, и ты будешь меня там дожидаться. Обещай, что не исчезнешь…

– Обещаю.

– По дороге заедем в магазин и купим продуктов и вина. Хочу, чтобы, когда я вернулся, мы отметили с тобой твое возвращение. Я уверен, что уже все в скором времени благополучно разрешится. Заодно расскажешь мне о своей спасительнице Марине. Котельников, я так думаю, подозревает и ее. Он вообще всех подозревает.

– Да ладно, простим его. Работа у него такая… – Вера нежно поцеловала Александра и улыбнулась. – Как много событий… как все вокруг странно… И как бы мне хотелось узнать, кому же это я перешла дорогу…

Уже в дверях их остановил телефонный звонок.

– Мне поднять трубку? – Вера побледнела.

– Конечно. Может, это Котельников.

– А если это… тот самый человек, убийца?..

– Это может быть Марина, Илья, да кто угодно! Бери трубку и ничего не бойся. Если бы хотели избавиться непосредственно от тебя, то не стали бы лишать жизни доктора Нагаева и Рыхлова. Здесь все сложнее. Запутаннее…

Вера взяла трубку, и тотчас лицо ее просветлело, и она с облегчением вздохнула. Прикрыв трубку, шепнула Александру: «Августа». Она слушала и кивала головой, улыбалась, лицо ее принимало разные выражения: от удивления до искренней радости.

– Хорошо… Давай встретимся. Но только не сегодня. У меня сегодня такой тяжелый день. Завтра, хорошо? – Вера смотрела на Александра, ловила его взгляды, желая узнать и его мнение по поводу этого звонка и явного приглашения. Ей было важно знать, одобрит ли он вообще ее встречу с Августой или нет.

– Я могу отвезти тебя к ней, а потом заехать за тобой, и уже потом в магазин и домой. Смотри, решай сама. – Он говорил очень тихо, чтобы Августа, которая оставалась на проводе, не смогла его услышать. – А вдруг она тебе расскажет что-нибудь про Нагаева. Ведь они были в хороших отношениях. По-моему, она была даже влюблена в него…

– Хорошо, отвези меня… – И уже громче: – Августа, ты меня слышишь? Я сейчас приеду к тебе…

Она положила трубку и задумалась.

– Странно. Она разговаривала со мной так, словно знала, что я дома. Даже не спросила, как я здесь оказалась… Неужели весь город знает, что меня выпустили под залог? Или это Илья ей рассказал, а он, в свою очередь, узнал от Марины?

– А зачем она вообще позвонила? Я понял по твоему лицу, что ты чему-то очень обрадовалась.

– Понимаешь, надо знать эту женщину. Августа – человек увлекающийся, импульсивный, влюбчивый. Но вот в личной жизни ей почему-то не везет. Вечно меняет своих женихов. Но я не осуждаю ее. Она находится в поиске. Тебе, мужчине, этого не понять. Так вот, сейчас она позвонила мне, чтобы сказать, что выходит замуж, представляешь? Скорее всего это, конечно, неправда, но то, что на ее горизонте появился новый мужчина, – факт. Я встречусь с ней, чтобы немного развеяться, а заодно расспрошу ее про Нагаева. Она знает такое количество людей, у нее столько знакомых, что я не удивлюсь, если узнаю, что она слышала от Нагаева про эту самую сумасшедшую Веру. Может, именно Августа мне и поможет?

– Конечно, поезжай. Только не откровенничай с ней. И еще… Я же приходил к ней, понимаешь? Сначала мы познакомились по телефону… Я рассказывал тебе… – Ему вдруг стало неловко перед ней и за нелепый, полуинтимный телефонный разговор с Августой, и за еще более нелепый визит к ней домой. Он подумал о том, что при встрече с Верой Августа (если она действительно такая, как о ней рассказывает Вера, да и Собакин) постарается изобразить его приход к ней как свидание со всеми вытекающими отсюда последствиями. Женщине ее типа будет приятно похвастаться перед подругой своей маленькой женской победой над мужчиной, адвокатом, который согласился защищать Веру за небольшой, прямо-таки смехотворный, гонорар в три тысячи рублей. Деньги Александр взял, чтобы не вызвать подозрение, но с намерением вернуть, когда все прояснится и Веру отпустят.

– Ты хочешь сказать, что она положила на тебя глаз и что теперь ты и есть ее пассия, о которой она собирается мне рассказать?! Нет, повторяю, надо знать Августу! Она очень умная женщина. Думаю, что она быстро определила, насколько ты перспективен насчет любовника или жизни вообще. Понимаешь, она бы почувствовала, если бы ты проникся к ней хотя бы симпатией, и в этом случае вряд ли завела разговор на деловые темы. Августа не из тех женщин, которые бросаются на шею первому встречному. Да, она может завлечь, напоить-накормить, даже пококетничать, но, если, повторяю, она поймет, что мужчина к ней в сексуальном плане равнодушен, ни за что не станет унижаться и просить любви. Она гордая, эта Августа. И я знаю, что многие мужчины с ней просто дружат. Как партнеру в делах ей просто нет равных. На нее можно положиться, ей можно смело довериться, не боясь обмана с ее стороны. Особенно когда речь идет о денежных делах. Думаю, она бы действительно могла помочь тебе с клиентурой, новыми делами… Да что это я все про Августу? Наверное, я соскучилась по ней. Она славная, добрая… И все – таки почему она не спросила меня о том, каким образом я оказалась дома? В крайнем случае могла бы просто по-дружески поздравить меня пусть со временной, но свободой… – Произнеся это, Вера покраснела. Она поняла, что Александра резануло это слово: временной…

Глава 15

Любовь

– Боже, как же я рада тебя видеть! – Августа сжала ее в своих объятиях, и Вера почувствовала запах спиртного. Набралась по самые уши.

– Я тоже рада… Только у меня двойная радость, если ты, конечно, за своими радостями-любовями не забыла… – она не смогла удержаться, чтобы слегка не задеть подругу.

– Вера, ты прекрасно знаешь меня. Разве я могла такое забыть? Просто я была настолько уверена, что ты в этой грязной истории ни при чем, что твой выход из тюрьмы восприняла как должное. Мне позвонил Илья и взахлеб принялся рассказывать, как Марина помогла тебе выйти на свободу. Я бы выпила и с этой радости, но у меня двойная радость, если не тройная… Во-первых, тебя выпустили, во-вторых, ты пришла ко мне, а в-третьих, и это то, ради чего я тебя сюда и пригласила… Я выхожу замуж, – она бросила эту фразу и даже съежилась, как если бы ее продернуло нервным ознобом. – Скоропалительно. Так, наверное, поступают в ранней молодости. Но у меня такого не было. Да и вообще у меня молодость была, я тебе скажу, мрачноватая. Так, нечего вспомнить… на танцы никто не приглашал, все обзывали «рыжей дылдой»… Не хочется вспоминать. А уж какая я дура была, не приведи господь. Это сейчас я знаю, что мужикам надо, а тогда – один ветер да шмотки в голове… Пойдем, я накрыла на стол, купила по поводу моей неожиданной радости икры, фруктов. Гулять так гулять.

– Августа, остановись… Расскажи мне, кто он.

Вера проследовала за Августой в гостиную и села за стол. Взяла грушу.

– Мужчина. Умный, мой ровесник, красивый. В постели его, правда, подучить немного не помешало бы, но зато неиспорченный.

– Кем работает? Кто он вообще?

– У него несколько строительных фирм. При деньгах, при деле. Просто он очень одинок, понимаешь? Но теперь все будет по-другому. Мы завтра же утром уезжаем в Москву, а оттуда за границу, в теплые края, погреться на солнышке, покупаться в Средиземном море. Я была и в Париже, и в Венеции, но все одна… А одной, сама понимаешь, не то. Господи, кто бы знал, как я счастлива… Давай, подружка, выпьем.

– Давай. Я рада за тебя, искренне. И выпью за твое счастье. Ты его заслужила.

– Не ври, – вдруг брякнула Августа и, опрокинув в себя рюмку водки, закусила лимоном. – Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Что это я во всем виновата, вечно сую свой нос куда не следует…

– Не поняла. О чем ты?

– О Ренате. – Лицо ее вмиг погрустнело. – Но кто же мог предположить такое?! Я же хотела тебе помочь, я видела, как ты страдаешь… Мне следует тебе кое в чем признаться. Да, отчасти это я виновата в том, что ты так влипла. Но косвенным образом, разумеется. Дело в том, что мы с Ренатом были в прекрасных отношениях и помогали друг другу как могли. И я, посылая ему клиентов, получала…

– …свои проценты, я знаю. Да ладно тебе, Августа, разве сейчас это имеет какое-нибудь значение?

– Наверное, нет. Ведь ты моя подруга, и какие могут быть проценты от тех двухсот рублей, которые ты должна была ему заплатить. Ты не тот клиент, скажу я тебе честно, с которого можно что-то поиметь. Есть дамочки, у которых денег – не считано, и они с жиру бесятся, им подавай дорогого и модного психотерапевта. Такие выкладывают тысячи… Поэтому ты уж прости меня, если сможешь, что я свела тебя с Ренатом…

– Если бы свела… Я же не виделась с ним вообще. – И, сказав это, Вера замолчала. Она внимательно смотрела на Августу и видела, как меняется выражение ее лица. И тут Вера вспомнила их первый разговор, когда Августа пришла к ней домой и начала допытываться, встречалась ли Вера с Нагаевым или нет. Вера твердила, что встречалась, что беседовала с доктором и даже еще на следующий день. И вот тут-то хитрая Августа и подловила ее на лжи, сказав, что она не могла видеться с психотерапевтом на следующий день, потому что к тому времени он был уже мертв. Разговор вышел сумбурным, Августа и в тот раз напилась, чуть ли не плакала, поминая своего друга. Вера в тот день, когда Августа загнала ее в тупик своими вопросами, находилась в шоковом состоянии от постыдного для себя открытия: оказывается, она спала вовсе не с Нагаевым, а вообще непонятно с кем. И вот теперь пришла пора открыться Августе и объяснить ей, что встречалась она вовсе не с Нагаевым, а с другим мужчиной. И теперь перед ней встал другой вопрос: признаваться ли ей, что этим мужчиной был как раз Александр Мещанинов, тот самый адвокат, которого Августа наняла для того, чтобы «вытащить» Веру? Ведь если рассказывать всю правду, то придется объяснить ей, каким образом Александр вышел на нее, как напросился к ней в гости. Как же это будет для нее унизительно! Ей это не понравится, она может вспылить… Что же делать? Ведь рано или поздно правда все равно откроется, и Августа узнает об их связи. Но если и узнает, то их роман на фоне событий, связанных с убийством доктора Нагаева, уже будет выглядеть как романтический союз адвоката со спасенной им же клиенткой. Мелодрама в американском духе. Так, может, лучше ничего пока не рассказывать? К тому же Августа собралась замуж. И ей, во всяком случае в ближайшее время, будет не до чужих романов.

– Как это «не виделась с ним»? – Этот вопрос, заданный подозрительным тоном, вывел Веру из задумчивости. Августа требовала правды. Вот теперь-то она не успокоится, пока не выяснит весь ход событий. В крайнем случае можно сказать ей, что она встретилась в парке с другим мужчиной, познакомилась с ним, но не называть его имени. – Ты же сама рассказала мне, что вы встретились с ним, что он провел с тобой первую беседу…

– Правильно, и я тогда тоже так думала.

– Вера, у тебя все в порядке с головой?

– Да. Понимаешь, Августа, со мной в парке произошел презабавный случай. Я действительно пришла туда к трем часам, как мы с тобой и договаривались. Подошла к условленной скамейке возле питьевого фонтанчика, увидела сидящего на ней мужчину, симпатичного мужчину…

– Ну да, Ренат был очень красивым мужчиной. И что же дальше? Ты сбежала?

– Нет. Представь себе, я заговорила с ним, сказала, что от тебя, и начала выкладывать ему свою проблему. Он меня так хорошо слушал, что я проговорила минут двадцать, если не больше. И после этого мне даже стало легче, честное слово! А он все слушал и слушал…

– Вера… Но ведь такого не могло быть… его уже не было в живых, понимаешь? Не было! Я, как никто, это точно знаю! Зачем ты сейчас-то мне лжешь? Я же хочу тебе только добра!

– Подожди, ты же не дослушала меня. Сейчас ты будешь смеяться… но так случилось, что вместо доктора Нагаева на этой скамейке оказался совсем другой мужчина. Понимаешь, он все молчал и только слушал меня. Я-то восприняла это как психотерапевтический прием, мол, пусть бедняжка выскажется, может, ей и так полегчает. И только позже, значительно позже, я догадалась, что разоткровенничалась с совершенно посторонним человеком. Вот так оно все и было.

– У тебя есть алиби… – побледнев, произнесла Августа. – И этот человек может подтвердить это? Ты знаешь его фамилию?

– Знаю…

– У тебя с ним случайно не роман? – У Августы, которая вдруг все поняла, округлились глаза. До нее только что дошло, в чем дело. – Так, значит, ты поэтому мне солгала тогда?

– Да. Мне было стыдно признаться тебе, что я попала в такое щекотливое положение, что познакомилась с мужчиной на улице. Ты стала бы смеяться надо мной. Ты всегда осуждаешь тех женщин, которые знакомятся на улице. К тому же я ведь не знала, что доктора убили. Если бы он был жив, то скорее всего я бы сходила к нему позже, сама, и тогда бы мой маленький обман не раскрылся.

– Боже, как же ты любишь все усложнять… Знаешь, а ты порадовала меня. Теперь я с легким сердцем могу покинуть тебя и уехать.

– Надеюсь, не навсегда?

– Не знаю, не знаю, – загадочным тоном произнесла Августа и плеснула себе еще водки. – Вот теперь мне понятно, почему тебя так быстро выпустили. Неужели этот Мещанинов разговорил тебя, и ты рассказала ему о том мужчине? И он нашел его?

– Да, тот мужчина подтвердил мое алиби. Но меня выпустили только под залог. Не забывай, что кто-то подкинул мне пистолет, а это серьезно. К тому же Нагаеву незадолго до его смерти звонила какая-то сумасшедшая по имени Вера. Кстати, хотела тебя спросить, раз уж ты поставляла ему клиентов: ты не знаешь клиентку по имени Вера? У Нагаева в бумагах такая неразбериха!

– А ты откуда знаешь? – встревожилась Августа.

– Знаю… – Вера поняла, что проговорилась. Она не должна была выдавать детали расследования, о которых она знала от Александра. – Слышала, когда меня допрашивали… Следователь говорил с кем-то по телефону.

– Понятно. Да, Ренат не любил возиться с бумагами, он предпочитал живое общение. Да и налогов не платил… Прости меня, дорогой… – она спешно и нервно перекрестилась.

– А что он вообще был за человек? Ведь я ничего о нем не знаю. Та женщина, ну, которая сумасшедшая по имени Вера, требовала у него не то алименты, не то любви… Будто бы он бросил ее, понимаешь? Быть может, это была его любовница? Ты что-нибудь знаешь о его личной жизни?

– Я только слышала… Кажется, у него была одна женщина. Очень красивая. Но это было давно. Очень давно… – Она задумалась.

– Он был женат?

– Женат? Кажется, да, но еще раньше, чем завел роман с той женщиной. Но у них не склеилось, что называется, и они расстались. Это было даже и не здесь… Припоминаю что-то такое смутно, мне сам Ренат рассказывал по пьяни… Так вот. Недавно, приблизительно месяц или полтора тому назад, эта женщина объявилась в нашем городе, и у них, по-моему, снова закрутился роман. И он просто сходил по ней с ума… Во всяком случае, вид у него был, как у кретина.

– Что-то ты не очень-то хорошо отзываешься о своем друге, – осторожно заметила Вера. – А как звали эту женщину, не знаешь? Может, это и есть та самая Вера, которая угрожала ему? Августа, пожалуйста, вспомни ее имя. Ты видела ее когда-нибудь?

– Видела, конечно. Но я не знаю, где она живет. Я вообще ничего не знаю о ней. Только то, что Нагаев был болен этой женщиной. Он страдал все это время, что они не виделись. А она после их первого романа успела дважды или даже трижды побывать замужем, уезжала не то в Финляндию, не то в Швецию, точно не могу сказать. А имя… Постой, дай-ка вспомнить… Нет, не помню… Но только не Вера, это точно.

– А жаль… Может, она что-нибудь знает про ту Веру. Августа… тебе не кажется, что ты слишком много пьешь?

– Не знаю…

– Тебе нехорошо?

– Да нет, мне очень даже хорошо. А ты как, подружка? – она уже еле ворочала языком.

– А я вот все думаю, кто же меня так ненавидит и за что? Что я такого сделала, что меня решили подставить и подкинули пистолет? Ну не Марина же. Зачем ей это, когда у нее и деньги есть, да и муж мой – теленок, его только пальцем помани. За что?

– Да ни за что. Возможно, кто-то использовал тебя, даже не зная твоего имени, понимаешь?

– Нет, не понимаю.

– Своего рода эвтаназия…

– Что? При чем здесь это?

– У тебя была депрессия, тебе было плохо. Возможно, кому-то когда-то ты проговорилась, что тебе не хочется жить. Так чем в могилу ложиться, не лучше ли перед смертью помочь кому-то решить его проблемы?

– Ты это серьезно?

– Но ведь у тебя же, ты говоришь, нет врагов. Вот и попытайся вспомнить, кто знал о том, что тебе так худо. Кто? Кто не пытался помочь тебе? Я вот, к примеру, сосватала тебя Нагаеву, я знала, что он может помочь…

– Илья?

Она вдруг вспомнила, как Илья в то тяжелое для них обоих время, когда он привел в дом Марину, довольно часто стучался к ней, словно проверяя, жива ли она. «Ты как? Жива?» – «Вены не вскрыла, петлю не намылила…»

Да, это все было, было. Но зачем это Илье?

– Не думаю, чтобы он был знаком с Нагаевым. Да и зачем ему вообще кого-то убивать? Для него в ту пору главным было находиться рядом с Мариной. Больше ему ничего не надо было. Это я точно знаю. И зачем ему было подставлять меня?.. Нет, это слишком сложно для него.

– Никогда нельзя отвечать за поступки другого человека. Если ты помнишь, я постоянно повторяю эту фразу. Ты можешь отвечать только за себя. А узнать, какие тараканы живут в голове человека, который спит с тобой, невозможно, как бы близко ни находились ваши головы на подушке…

– Очень образно… – Веру аж передернуло от отвращения, когда она представила себе подушку, засыпанную черными усатыми шевелящимися тараканами. – Но я не верю, что это Илья. Скажу больше… – Она уже не могла остановиться, желая в одну-единственную фразу вложить все свое отношение к презираемому ею мужу: – Да если бы он такое хотя бы задумал, я бы уже за это его стала уважать…

Сказала и тут же пожалела. И Августа, словно почувствовав, что она сказала лишнее, сразу же перевела разговор на другую тему. Пришла пора выговориться и ей, рассказать в подробностях о своем новом мужчине…

Вера ушла от нее поздно вечером. Августа уснула, и Вера от нее позвонила Александру, попросила за ней приехать.

– У меня есть хорошие новости, – услышала она в трубке его радостный голос. – Жена фотографа сказала, что ее муж купил розового слона недавно, в начале апреля. А это значит, что та женщина в полосатом пальто сидела на скамейке с Нагаевым где-то в марте. И приблизительно в это же время Рыхлову постоянно звонил какой-то человек. Жена фотографа так и не поняла, мужчина это был или женщина. Он о чем-то просил его, говорил, что люди должны быть благодарны за добро, которое им делают, или что-то в этом духе… После этих разговоров у Рыхлова всегда портилось настроение. Чувствовалось, что эти звонки сильно раздражали Рыхлова.

– Он был пациентом Нагаева?

– Да… И это не было тайной.

– Какие у него были проблемы? С женой?

– Нет. У него была бессонница, по ночам его мучили кошмары и он долго не мог уснуть. Жена тоже переживала. Она сама и привела его к Ренату Нагаеву. Судя по ее словам, он взял с них по-божески. И вообще она отзывалась о докторе с большим уважением.

– И что, бессонница прошла?

– Представь себе, прошла. Как там Августа?

– Она спит. Счастливая… Я рада за нее… Она мне тут наговорила об эвтаназии, но это я тебе уже при встрече скажу…

– Ты ей рассказала о нас?

– Нет, она знает только, что у меня роман с мужчиной, с которым я познакомилась в парке. А ты – мой адвокат. Она не знает, что это один и тот же человек… Я не стала говорить.

– Отлично. Целую, люблю…

Вера положила трубку и со сладкой дрожью подумала о том, что ее счастье куда больше Августиного.

Уже выйдя из квартиры, захлопнув дверь и оказавшись на лестничной клетке, она услышала, как где-то совсем рядом какая-то женщина голосом пьяной Августы просит срочно прислать ей такси в Жасминный поселок.

Из дневника ***

«Я знала, чувствовала, что она в городе. Да и цветы в его доме – признак его очередного сумасшествия. Он позвал меня, чтобы я приготовила квартиру к ее приходу. Чтобы бросила в ванну с холодной водой охапку белых роз, чтобы к вечеру выловить их оттуда и поставить в большую вазу. И эти розы будут стоять в изголовье его кровати. Той самой кровати, где еще не так давно он обнимал меня и говорил, что я ему нужна…»

«…Я была уверена, что напьюсь. Что у меня не хватит сил совершить задуманное. Но мой план сработал – и я пила только воду. Я вообще в последнее время пью только воду, а окружающие думают, что я потихоньку спиваюсь. Я бы и спилась, если бы у меня перед собой не было ясной цели. И теперь цель эта достигнута. Она отвратительна, как отвратительна сейчас я сама себе. Но все кончено, мне надо только успеть сделать все необходимые приготовления. У меня масса дел…

Если бы кто-нибудь увидел меня сейчас… Меня всю колотит. Я заставляю себя не оглядываться, чтобы не видеть расплывшуюся на полу огромную лужу крови.

…На ней был белый костюм. Она выглядела в нем великолепно. Но разве белый цвет – цвет траура? Ведь она готовится к похоронам любимого человека, тогда почему же на ней был белый костюм? Да все очень просто. Она никогда его не любила. А он любил. И всегда ждал ее, так и не женился во второй раз. Ее звали Маргарита. Еще каких-нибудь полчаса тому назад. А сейчас ее уже не зовут никак. Разве что «тело» или «труп». И это хорошо, что после выстрела она упала лицом вниз. Меньше всего мне бы хотелось видеть это ненавистное лицо. Это раньше оно было прекрасно, много лет тому назад, а сейчас оно после тщательно наложенного макияжа было все равно похоже на маску. Красивую маску из комедии дель арте. И этой маске уже далеко за сорок. Как же превосходно она должна была себя чувствовать после того приема, оказанного в ее честь! Белые розы, подарки, дорогое шампанское. Он готов был положить к ее ногам все, что у него было. И даже свое сердце – влажный и липкий от крови, бьющийся на ладони комок лжи и предательства. Неутомимое сердце убийцы. Убийцы моей сестры. Маргарита ничего не знала о беременности моей сестры. Если же она знала, то тем хуже для нее. Еще один грех в ее черную копилку. Но он знал, знал, но все равно убил мою сестру. Мою Роберту. Мою любимую героиню «Американской трагедии». Мне всегда казалось невероятным, что писатели оказываются в конечном счете такими жестокими и безжалостными. Как можно очаровать меня образом милой и добросердечной девушки, чтобы потом просто взять и утопить ее руками злодея? Я несколько раз перечитывала этот роман и всякий раз мечтала найти в самом конце хотя бы несколько строк о том, что Роберта осталась жива, что она выплыла на другом берегу, отдышалась и ее приютили жившие поблизости добрые рыбаки. Но все это оставалось лишь моей фантазией. Роберта погибла с ребенком в животе. Как погибла и моя сестра. А ее муж-убийца все эти годы жил в свое удовольствие. Он даже не попытался искупить свою вину перед ней и передо мной, ее сестрой. Он просто пользовался мною, и все. А ведь он, в силу своей профессии, не мог не понимать степень моих страданий. Я любила его, любила… Прошедшее время, женский род, все кончено. Но разве могла я допустить, чтобы Маргарита, та женщина, которая разлучила их навсегда, теперь вмешалась и в наши зарождающиеся отношения? Она приехала в наш город неизвестно откуда. Спустя столько лет. Ясно, богатая. Зачем приехала? Вспомнить молодость? Или почуяла запах денег? Хотела после его смерти унаследовать все те сокровища, которыми забита его квартира? Мало ей того, что она все эти годы владела его сердцем…

Но теперь она просто мертвое тело, остывающее в белом шелковом костюме. На спине – два отверстия от пуль, вокруг которых еще не успела подсохнуть кровь. Она еще сочится из ран на паркет. Я пригласила ее сюда, на его дачу, заманила под предлогом того, что знаю кое-что о его завещании. Хотя на самом деле я ничего про это не знаю. Совершенно. Но могу только предположить, что он все завещал ей. Больше кому? Ну, может, и мне крохи. На пропитание. И она пришла. Даже не пришла, а прилетела. Как муха на мед. Откуда ей было знать, что я каждый год покупала по пистолету, что тренировалась неподалеку от этой дачи в стрельбе. Я готовилась к этому дню. И знала, что рано или поздно, но все эти маленькие и большие пистолеты мне когда-нибудь пригодятся. Купить оружие – не проблема. Были бы только деньги. А деньги у меня были всегда. Ведь я много работала. И вот теперь я убила Маргариту, его любовницу. С оружием чувствуешь себя много увереннее, сильнее. Что делать, раз человек устроен таким образом, что не хочет понимать очевидных вещей, и тогда приходится всаживать ему пулю в голову ли, в спину. Так было с ним, так было и с фотографом. Он задавал мне слишком много вопросов. К тому же он был груб со мной. А я не выношу грубости. И если бы Маргарита об этом знала, она, быть может, осталась бы жить. Но она, едва войдя в дом – дача просторная, солнечная, в окна врывается свежий ветер и щебет птиц, – сразу все испортила. С порога сказала, что я напрасно ее сюда вызвала, что она сама все знает про завещание и что я вообще отнимаю у нее массу времени. Зачем я пригласила ее сюда, за город, когда все вопросы можно было уладить по телефону, тем более что я от покойного должна была знать, в какой именно гостинице она остановилась, ее легко можно было найти. Она говорила чистую правду. Я действительно все знала. Даже номер ее апартаментов. Я не могла этого не знать, потому что первоначально собиралась застрелить ее там. «В тебе накопилось слишком много драконов, – говорил мне мой шурин, – так много, что тебе пора открывать зверинец и показывать их белому свету за деньги». Он был хорошим психотерапевтом. Но мои драконы принадлежат только мне, и я сама знаю, как мне с ними поступать. «Ты сам дракон» – так говорила я ему, когда он начинал воспитывать меня, объяснять мне прописные истины. Даже моя сестра, Аля, еще тогда, в солнечной юности, подсмеиваясь над ним, называла его драконом. Как в воду глядела. И любила при этом повторять: «О драконах – ни слова». Улыбаясь, как всегда, она пресекала все мои разговоры о ее муже, к которому она, если верить моему шурину, с каждым днем остывала все больше и больше… И о причине я могла только догадываться. Конечно, она знала о существовании своей соперницы. Знала и все равно продолжала жить со своим мужем. Может, надеялась, что он изменится с рождением ребенка? Как же светились ее глаза накануне смерти, накануне той поездки. «Это будет романтическое путешествие на острова, – заявила она мне и показала купленную накануне новую соломенную шляпу. – Нравится?» Мне нравилось все, что она делала, что покупала и носила, ела и портила, на что смотрела. Быть может, поэтому мне понравился ее жених, который стал впоследствии ее мужем? А ведь я предупреждала ее, что он беден. Беден настолько, что не в состоянии прокормить даже себя. Аля работала на почте, я – в заготконторе, мы выращивали на нашем огородике помидоры и картошку, лук и салат, а мой шурин в это время дремал на веранде нашего старого дома или читал. Или курил. Осенью он помогал нам варить яблочное варенье. Резал яблоки и лимоны. Моя сестра любила добавлять в яблоки лимоны. Любила ли она деньги? Ей нравилось покупать себе шарфики и шляпки, она радовалась как ребенок, когда у нее появлялись хотя бы какие-нибудь деньги, и тогда она отправлялась в большой город. На автобусе. Там, по ее рассказам, она гуляла в красивом парке, ела мороженое, ходила в кино, покупала книги. А в это же самое время на окраине нашего городка ее муж занимался любовью с Маргаритой. Как будто у него не было красивой юной жены…

И теперь она мертва, Маргарита. Лежит ничком, неловко подмяв под себя руки, и я вижу, как блестят при свете ослепительного солнца ее бриллиантовые кольца. Белая юбка ее задралась, и мне виден край ее нижней кружевной юбки. Скоро и он станет розовым от крови…

Что мне осталось? Отправить еще письмо в прокуратуру относительно узла с иконами, они не должны пропасть, Ренат ими очень дорожил. Съездить к нотариусу и вечером сесть написать письмо. Но прежде мне следует с ней все-таки повидаться и спросить, что я еще могу для нее сделать. Я должна ей как-то помочь, я должна сделать все возможное, чтобы она простила меня. Но не думаю, что я найду такие слова…»

Глава 16

Утро

Он заехал за Верой и привез ее к себе домой. Уставшие, они поужинали и уснули, обнявшись на широкой, явно не холостяцкой кровати Александра. Это была первая мирная ночь после кошмарных испытаний, выпавших на долю Веры. «Всех, кто болен депрессией, следует на несколько дней помещать в камеру. Только там человек по-настоящему осознает, как же прекрасна жизнь, и перестанет хандрить…» – сказала Вера, уже засыпая и чувствуя на своем бедре теплую мужскую руку. Утром она проснулась первой, села на постели, не в силах понять, где находится. Сон был таким глубоким, что она не сразу поняла, что лежит в чужой постели. И что она не в камере, а в залитой солнцем спальне, а рядом лежит Александр.

– Знаешь – вдруг сказал он, не открывая глаз, и она поняла, что он уже давно не спит, а просто ждет, когда она проснется, – как дорого бы я заплатил, чтобы вся эта история поскорее закончилась… Я не могу думать больше ни о чем. У меня полно дел, я должен готовиться к судам, писать жалобы, а у меня в голове только одно: что еще я могу сделать, чтобы с тебя сняли подозрение в убийстве Нагаева.

– Я разговаривала с Августой, она не знает клиентки Нагаева с именем Вера.

– Ты вчера говорила что-то про эвтаназию. Это как-то связано с Нагаевым?

– Косвенно… просто она вчера напилась и выдвинула одну довольно-таки любопытную версию, связанную с тем, почему подставили именно меня. Ведь что первое приходит в голову, когда человек сталкивается с подобным? Он начинает лихорадочно вспоминать, что же такого он мог сделать, что его кто-то так возненавидел, ведь так?

– Ну, предположим…

– Или же кто-то хочет отомстить мне за что-то…

– Это одно и то же.

– Может, я кому-то угрожала или, к примеру, знаю лишнее, и от меня решили избавиться. Но ведь ничего такого в моей жизни не было! Поэтому идея Августы об эвтаназии показалась мне наиболее вероятной. Она выразилась примерно так: у тебя была депрессия, тебе было плохо. Может, ты кому-то проговорилась, что не хочешь жить. Так чем в могилу ложиться, не лучше ли перед смертью помочь кому-то решить его проблемы? Другими словами, взять все на себя, понимаешь?

– Да уж… Твоя Августа не простая женщина. Большая оригиналка. И как это она до этого только додумалась?

– Не знаю. У нее всегда полно всяких идей. Она вообще-то умная. Но я сразу поняла, что она имеет в виду Илью. И я действительно вспомнила, как он несколько раз стучался ко мне в комнату, чтобы узнать, жива я или нет. Я понимаю, что любой муж на его месте, чувствуя свою вину, делал бы то же самое. Но после слов Августы поведение Ильи показалось мне подозрительным. Может, потому, что я стала такой мнительной, не знаю. Но зачем Илье убивать Нагаева? Это похоже на бред.

– Это не бред. Ты только что подсказала мне, по какому пути нам следует двигаться дальше. Кому выгодна смерть Нагаева? В сущности, этот вопрос всегда возникает одним из первых. И он возникал у меня раньше. Но потом, когда все украденное из его квартиры нашлось…

– Как это нашлось?

И Александр вспомнил, к своему стыду, что еще не рассказал Вере о звонке неизвестной женщины с прокуренным голосом, обладательницы – скорее всего, фальшивого – прибалтийского акцента.

– Я думал, что ты уже знаешь… – и он в двух словах рассказал о том, где именно обнаружили узел с вещами и деньгами. И об описи.

– Значит, не ограбление?

– Не знаю. Никто не знает. Сейчас так мало людей, способных на такой благородный поступок, что возникает вопрос: как же этот человек, который не позарился ни на доллар, мог убить такого уважаемого человека, как Ренат Нагаев?! И каким же мерзавцем он, Нагаев, должен был быть, чтобы довести этого благородного человека до убийства! Ты только представь себе: куча долларов и антиквариата… Кто мешал убийце забрать все это себе и уехать куда глаза глядят?

– А может, позвонил и не убийца…

– Я тоже так сначала думал, но потом все же решил, что уж больно пустынное там место, чтобы нашелся свидетель, который видел, как преступник закапывает сокровища в землю. Да и зарыто все было неглубоко, чисто символически, чтобы ничего не испортилось. Понимаешь, если бы все это обнаружили в городе, в подвале или где-нибудь еще на просматриваемом участке, я бы тогда мог предположить, что звонил тот, кто случайно подсмотрел, как преступник прячет награбленное. Но двенадцатый километр… Это звонил убийца. Тот самый неизвестный преступник, который подставил тебя, а потом убил Рыхлова… И он же – тот самый благородный человек, который вернул награбленное. Получается, что он украл все это для того, чтобы пустить следствие по ложному следу, мол, убили, чтобы ограбить. Для этой цели он подкинул и пистолет… А потом, когда прошло определенное время, которое ему понадобилось, чтобы все осмыслить, и убийца почувствовал себя в безопасности, он решил вернуть награбленное и даже постараться сделать так, чтобы все эти вещи не были растащены теперь уже работниками милиции.

– У Нагаева нет наследников?

– Нет. Но Котельников мне вчера намекнул что-то о женщине, с которой он в последнее время жил. Или встречался.

– Августа мне тоже говорила про нее. Может, она состояла с ним в официальном браке?

– Нет, Котельников говорил, что Нагаев официально был женат только один раз, и это было очень давно. Больше двадцати лет тому назад.

– А как звали его жену, не знаешь?

– Нет, не знаю.

– Брак официально расторгнут?

– Конечно, он наводил справки. Ведь наследство – это основной мотив. А его нет, понимаешь? Мотива нет вообще! В том-то все и дело. Никто не знает, за что убили Нагаева.

– Тогда, думаю, нам следует навестить ту женщину, которую он любил. Может, она что-нибудь знает?

– Думаю, что Котельников именно этим и занимается.

– А что ты говорил мне вчера про розового слона?

– Знаешь, ничего ценного эта информация собой не представляет, но слон был куплен, как я тебе уже говорил, в первых числах апреля. А на снимках, где Нагаев с той женщиной в твоем пальто, дети сфотографированы с крокодилом. Значит, Нагаев встречался с этой женщиной в конце марта, потому что на снимках в парке уже нет снега, и даже чуть-чуть пробивается зелень…

– Пальто… Я так и не поговорила ни с Ильей, ни с Мариной. Может, они бы и сказали, кто был в мое отсутствие и мог взять мое пальто и подкинуть мне пистолет? Когда Марина пришла ко мне, чтобы сказать о том, что меня выпускают, я меньше всего тогда думала о пальто…

– Вера, – Александр обнял ее и поцеловал, – дело в том, что мне надо сегодня кое-что успеть сделать. Я же адвокат, у меня дела. Их накопилось слишком много, понимаешь? Мне надо готовиться к судам, знакомиться с новым делом… Обычная текучка, из которой состоит жизнь адвоката.

– Ты хочешь оставить меня одну? Здесь?

– Да, я бы очень хотел, чтобы ты до вечера, до моего возвращения никуда не уходила. Я обещал это Котельникову. А учитывая, что человек, который совершил эти убийства, до сих пор находится на свободе, тебе для твоей же безопасности будет лучше, если ты останешься тут и никому не откроешь дверь.

– Но мне необходимо встретиться с Ильей или Мариной.

– Давай отложим это до вечера. Я не могу отпускать тебя одну, понимаешь?

– Ты все-таки подозреваешь Илью?

– Я подозреваю всех! Ты сделаешь так, как я говорю?

– Не могу, Саша. Я не могу себе позволить бездействовать, когда на мне висит столь тяжкое обвинение…

Звонок в дверь заставил обоих вздрогнуть.

– Это по мою душу… – напряглась Вера и натянула простыню до самых глаз. – Это Котельников, я это знаю, чувствую…

– Тебе лучше одеться. Это может быть один мой приятель, тот самый, жена которого чуть не проломила мне голову… Оденься, но не выходи из комнаты… А вдруг это все-таки не он…

Александр набросил на плечи халат и вышел из спальни. Вера, вскочив с постели, быстро оделась. Она не ошиблась – из передней доносился голос Котельникова. Она распахнула дверь и, увидев его, замерла на пороге. Из горла ее рвались слова, но она не могла себе позволить их произнести, не смела… А хотела, как же она хотела сказать Котельникову, что по вине таких вот недалеких и бестолковых следователей убийца до сих пор находится на свободе, а он пасет ее, ни в чем не повинную…

– Вера, успокойся… Я объяснил Сергею, что ты была здесь, со мной…

– А что случилось? Еще кого-нибудь убили?

Котельников смотрел на нее с недоверием.

– Сегодня утром позвонил неизвестный и сказал, что за городом, на даче Нагаева, убита женщина. Я уже был там…

– Что это за женщина? Его любовница?

– Да. Маргарита Болотова. Она жила в гостинице «Европа», встречалась с Нагаевым. От его окружения известно, что она его давняя знакомая. В свое время у них был бурный роман, после чего эта особа его бросила и появлялась у нас в городе редко, очень редко… Горничная в гостинице сказала, что нечаянно подслушала ее разговор с мужчиной. Она называла его Ренатом, из чего я сделал вывод, что она говорила именно с Нагаевым. Так вот. Речь шла о свадебном путешествии. Они обсуждали, на какие острова лучше лететь…

– И все это вы успели узнать за одно утро, после того как провели какое-то время на даче Нагаева? – усмехнулась Вера.

– Нет, я занимался Болотовой два дня. А в чем дело? Почему такой тон?

– Разве не понятно? Зачем вы сюда пришли? Чтобы выяснить, где я была в момент убийства? Вы все еще думаете, что это я убила Нагаева?

– Нет, Вера, успокойтесь. Я пришел сюда совсем по другому поводу. Дело в том, что сегодня утром погиб еще один человек и, насколько мне известно, Александр был его адвокатом…

– Кто? – изумился Александр. – У меня много клиентов…

– Писаревич.

– Валерка? – Произнеся это имя, он вдруг явственно увидел передо собой бледное лицо его несчастной брошенной жены, и самого Писаревича, изо всех сил пытающегося внушить хотя бы самому себе, что он поступает правильно, отвоевывая, выгрызая себе место под солнышком… И словно в ответ на его воспоминание у него разболелась рана на голове. «Странно, – подумал он, – но я не могу представить себе его мертвым. Так и вижу это довольное и сытое лицо и эти глаза, удивленные тем, что я посмел потребовать с него достойный гонорар. Неужели я так очерствел?»

– Да. Они угорели вместе со своей подружкой на даче, в бане… Темная история… Мать погибшей девушки утверждает, что газ пустила жена Писаревича, совершенно обезумевшая от горя… Но это надо проверять. Кажется, у жены Писаревича есть стопроцентное алиби. Этим делом занимается другой человек, не я…

– А как ты узнал, что я его адвокат?

– Мне Захар Собакин сказал, я его случайно в прокуратуре встретил… Вот такие новости с самого утра. Так что вы, Вера, напрасно смотрите на меня своими глазищами… Они у вас красивые, но очень злые…

– Я бы посмотрела на вас, если бы вас ни за что ни про что посадили в камеру и обвинили в убийстве…

– Верочка, успокойся… – Александр обнял ее. – Ты прости ее, Серега, и постарайся понять.

– Да я и так уж понимаю вас – дальше некуда. Свяжешься вот с такими, неблагодарными… – И Котельников, махнув рукой, ушел, хлопнув дверью.

Глава 17

Адвокат Собакин

После ухода Александра Вера не знала, куда себя деть, поэтому сделала первое, что ей пришло в голову, – позвонила Марине. Все телефоны Марины молчали, даже тот, который сейчас являлся телефоном и ее бывшего мужа – Ильи. Она знала, что Марина время от времени живет с ним в снятой ею квартире, поэтому, оставляя ей свои координаты, не могла не оставить и номер телефона той квартиры. Но поскольку трубку не брали и там, она решила, что и Ильи тоже нет дома. Сидеть в заточении у Александра и дожидаться его до вечера просто не было сил. И тогда она решила позвонить Августе. Справиться о ее самочувствии и спросить, на какое число назначен отъезд. Заодно и поделиться свежими, в подлинном смысле слова убийственными, новостями, рассказать, что на даче Нагаева убита женщина, судя по всему, та самая любовница, о которой она ей и рассказывала. Но и Августа не взяла трубку. Все были заняты, никого не было дома. А она, главная подозреваемая (она была уверена, что Котельников прилетел утром только ради нее, ради того, чтобы выяснить, где она была в момент убийства), сидит сложа руки…

Одна-единственная мысль блуждала в ее рассеянном сознании, и Вера никак не могла на ней сосредоточиться. Мысль эта ускользала, как решение какой-то сложнейшей математической задачи из далекого школьного детства. Обрывок фразы, который не давал ей покоя и мешал думать о другом. Кто же сказал ту фразу? Марина? Александр? Августа?

«Вера… Но ведь такого не могло быть… его уже не было в живых, понимаешь? Не было! Я как никто это точно знаю! Зачем ты сейчас-то мне лжешь? Я же хочу тебе только добра!» Вот она, эта фраза: «Я как никто это точно знаю». И это произнесла Августа. Почему она так сказала? И почему она как никто это знает? Почему? И кто может так сказать, как не человек, имеющий к этому убийству самое непосредственное отношение? И потом она стала успокаивать Веру: «У тебя есть алиби…»

Августа? Теперь и мыслей стало больше. И слов, оброненных в разговоре.

«Кажется, у него была одна женщина. Очень красивая. Но это было давно. Очень давно…» «Женат? Кажется, да, но еще раньше, чем завел роман с той женщиной…» «…Они расстались. Это было даже и не здесь… Припоминаю что-то такое смутно, мне сам Ренат рассказывал…» «…Приблизительно месяц или полтора тому назад эта женщина объявилась в нашем городе, и у них, по-моему, снова закрутился роман… он сходил по ней с ума… Во всяком случае, вид у него был, как у кретина…» «…Я видела, конечно, но не знаю, где она живет. Я вообще ничего не знаю о ней. Только то, что Нагаев был болен этой женщиной. Он страдал все это время, что они не виделись. А она после их первого романа успела дважды или даже трижды побывать замужем, уезжала не то в Финляндию, не то в Швецию, точно не могу сказать. А имя… Постой, дай-ка вспомнить… Нет, не помню… Но только не Вера».

Получалось, что Августа знала о Ренате Нагаеве куда больше, чем это можно было предположить.

Вера позвонила Александру и спросила у него телефон Захара Собакина. Позвонила ему, представилась и договорилась о встрече. Через полчаса она уже находилась в юридической консультации. Она решила поговорить с Собакиным, который, со слов Александра, был близким другом покойного Нагаева. Кто, как не он, мог рассказать, в каких отношениях был Нагаев с Августой, и на самом ли деле они ограничивались простым деловым общением.

– Меня зовут Вера Боровская. Я – та самая женщина, которую подозревают в убийстве вашего лучшего друга Рената Нагаева. Захар Иванович, я не убивала его и пришла к вам просить о помощи.

– Вы… Вера? Та самая… – Собакин взял себя за подбородок и внимательно посмотрел ей в глаза. Ему было любопытно видеть перед собой женщину, о которой он в последнее время столько слышал от Мещанинова и от других людей, которые способствовали ее выходу на свободу. – Как же тесен мир. Представьте себе, ваша спасительница, она же и разлучница, и в какой-то степени виновница того, что вы оказались втянутыми в эту историю, – моя крестница. Марина. Знаете, она мне много про вас рассказывала и теперь очень сожалеет, что принесла вам так много горя.

– Вы знакомы с Мариной? Вот уж поистине… Но я не сержусь на нее. А теперь это и вообще не имеет никакого значения. Ведь благодаря ей, получается, я встретила Сашу… Захар Иванович, расскажите мне, в каких отношениях были Нагаев и Августа. Неужели они так тесно дружили, что он посвящал ее даже в свою личную жизнь?

– Их отношения нельзя было назвать дружбой. И вот здесь я не могу понять Рената… Столько лет они были вместе…

– Вместе?

– …Августа была ему вроде жены, вот так-то вот.

– Вы шутите… Она никогда не говорила мне… Ведь я дружила с ней, мы часто виделись… Они что же – жили вместе?

– Ренат приблизил ее к себе настолько близко, что любая женщина на месте Августы возомнила бы себя его возлюбленной. Но он не любил ее, вот в чем все дело. Я говорил ему, причем неоднократно, что когда-нибудь она потребует свое…

– Что вы имеете в виду?

– Ребенка, к примеру… Ведь она лет двадцать опекала его, жила у него подолгу, готовила, убирала. Бывало и такое, что она жила с ним в то время, когда в квартире поселялась его очередная возлюбленная. Да, Ренат любил женщин, очень любил. И у него их было много. Но он мог себе это позволить. Во-первых, он был холостым, а во-вторых, у него были деньги, на которые он мог содержать практически всех своих любовниц. Даже моя крестница и та какое-то время пыталась жить с ним. Но он умудрился изменить даже ей. А ведь она красивая девочка. Но, правда, эгоистка страшная. Вся в мать.

– Августа была его любовницей? – Вера не могла поверить, что и у открытой Августы могла быть своя, скрытая от посторонних глаз, личная жизнь, тайна. Вероятно, кроме Собакина, об этом мало кто знал. Разве что те девушки, которые жили у Нагаева…

– Пожалуй, что даже больше, чем просто любовница. Говорю же, она была его женой, частью его жизни, если хотите, и иногда мне казалось, что он, держа ее при себе, словно расплачивается с ней за что-то. Он не любил, когда я говорил с ним об Августе. Одно время она, казалось, насовсем перебралась к нему, помогла ему сделать ремонт, кажется, в то время она то ли забеременела от него, то ли сделала вид, что ждет от него ребенка, я не могу сказать точно, но вот тут уж Ренат поступил как настоящая скотина. Взял и уехал в Венецию с какой-то школьницей.

– И что же было потом?

– Ничего. Думаю, Августа переживала тогда самые тяжелые свои времена. Она любила его, понимаете? И ревность стала ее второй натурой. Ее основным состоянием. Но и бросить его, уехать, забыть его и начать новую жизнь она, как мне казалось, тоже была не в силах. Она приросла к нему.

– Я ушам своим не верю… Она никогда мне ничего такого не рассказывала. Я знала, что у нее есть мужчины… – Вера вдруг поймала себя на том, что они просто-напросто сплетничают о ее приятельнице.

– Я знаю, о чем вы сейчас подумали. Августа совершила тяжкое преступление, и вы пришли сейчас ко мне, чтобы услышать это от меня как бы в подтверждение своих догадок, не так ли?

Вера почувствовала, как запылало ее лицо. Августа – убийца? Это невероятно! И сидящий перед ней Захар Собакин так спокойно говорит об этом.

– Вы это серьезно?

– Только она могла это сделать. Больше некому. Мне жаль ее. И только она была способна сначала вынести из его квартиры все ценное, припрятать, чтобы потом, сделав опись и разослав письма в прокуратуру, вернуть… Она – удивительная женщина, наделенная сильными чувствами. И хотя внешне она выглядела порой весьма нелепо и много суетилась, за этим скрывалась цельная личность и глубоко несчастная женщина.

– Вам совсем не жалко ее? Вы говорите мне такие вещи… Вы уверены?

– Дело в том, что я по своим каналам выяснил, что она в данный момент уже далеко. Направляется в Питер, а оттуда за границу. Она сейчас похожа на рыжую лисицу, которая заметает след… Она наслаждается последними часами свободы, зная, что обязательно попадется. Она готова к этому, просто напоследок играет с судьбой. Но она не из тех, кто бросается под поезд или режет себе вены. Сейчас она в полете…

«Ты что, Верочка, летишь?» – вспомнила Вера Августино любимое выражение. «Лечу». Они обе летали. Иногда вверх, но чаще вниз… Какие разные женские судьбы…

– И что же теперь с ней будет? И как она могла так поступить со мной?

– Думаю, что она, совершая все это против вас, Вера, не желала вам зла. Вам, быть может, покажется это нелепым, да и объяснить это сложно…

– Эвтаназия?

– Да… в какой-то мере. Вижу, она и вам уже успела рассказать кое-что. Мы с ней часто беседовали на темы психологии. Меня всегда интересовал человек, его психическое состояние. Особенно же мне было любопытно, что толкает человека на убийство. Лишить жизни другого человека. Быть может, даже я косвенным образом подтолкнул ее к тому, что она сделала… Но я всего лишь рассуждал. Вот вы говорили ей о том, что не хотите жить?

– Она и это вам рассказывала?

– Безусловно. Она говорила мне о многих, не называя имен. Но теперь-то я понимаю, кого она имела в виду. Ведь именно у вас нашли ее пистолет…

– Августа и пистолет… Чудовищно. Не верится…

– У нее их было несколько. Она постоянно носила один из них в своей сумочке. Без всякого разрешения, разумеется. Боялась темноты…

– И что же она вам обо мне рассказывала?

– Что вы очень несчастны, что не хотите жить. Что ваш муж дошел до того, что привел в дом другую женщину! Скажите, Вера, только искренне: ведь это вы спровоцировали его на этот низкий поступок?

– Да, – честно призналась она. – У меня была черная полоса… И я не хотела его как мужчину. Я разлюбила его и не знала, как ему это сказать. И он от одиночества или отчаяния привел в дом Марину… Но что Августа?

– Она сказала, что вы страдаете, что не хотите жить. Что совершенно не следите за собой, плохо питаетесь, словом, погибаете… И тогда она решила…

– …добить меня? Она решила произвести эдакую психологическую эвтаназию? Чтобы у меня, едва я окажусь на скамье подсудимых, разорвалось сердце? Да что вы такое говорите?

– Но ведь она же дала вам шанс.

– Психотерапевт? – горько усмехнулась Вера.

– Да. Причем она предположила, что вы не пойдете на встречу. Больше того, она была уверена, что не пойдете. Поэтому-то и назначила день и час смерти Рената, совпадающий с вашей встречей. Знала она и о том, что вы солжете ей и скажете, что встречались с психотерапевтом…

– Да откуда вам все это известно?

– Она сама мне рассказала. Она знала, что я никогда не сдам ее…

– А как же та женщина… Вера… которая звонила ему? Вы все это придумали вместе с ней? Вы что же, выходит, соучастник?

– Думаю, что Августа сама звонила Ренату и, изменив до неузнаваемости голос, морочила ему голову этими бредовыми разговорами и угрозами. Понятное дело, что, называясь Верой, она уже тем самым подставляла вас. Ведь если все хорошенько проанализировать, то получится, что эти звонки начались приблизительно в то же самое время, когда в вашей квартире, Вера, поселилась моя крестница. Это было началом вашей жестокой депрессии. Поэтому я не лгал, когда говорил о том, что Ренату звонила сумасшедшая по имени Вера. Все это я знал с его слов. Это сейчас я понимаю, что звонила Августа… А тогда мог только догадываться.

– А зачем она убила фотографа?.. Ведь это она, она украла мое пальто и подстроила все таким образом, чтобы на снимке Нагаев был со мной? Хотя на скамейке сидела она, Августа, одетая в мое пальто и мою обувь… Ей было проще всех добыть мои вещи, ведь она бывала у меня чуть ли не каждый день, часто отлучалась из комнаты, выходила в коридор, ванную комнату… Что ей стоило снять пальто с вешалки и сложить его вместе с ботинками в сумку? Какая же она гадина…

– Вы так ничего и не поняли… Да она была для вас, Вера, самым лучшим психотерапевтом. Ведь теперь вы полны сил и вам хочется жить, не так ли? – и он вдруг громко, раскатисто расхохотался.

– Вы – сумасшедший старик! Вы и Августа, да и ваш покойный Нагаев… Вы все – сумасшедшие! Для вас люди – что подопытные кролики. И вы можете говорить об этом таким спокойным тоном? Скажите мне лучше, где находится дача Нагаева, уж не в Жасминном ли поселке?

– Точно.

– Значит, это Августа вчера звонила и заказывала такси… – Вера уронила руки на колени. – И она была не пьяная, она обманула меня.. Наверное, пила воду вместо водки и снова использовала меня для своего алиби… Знала, что стоит мне уйти, как она отправится в Жасминный, чтобы встретиться там с той женщиной, со своей очередной жертвой… Она же словно прощалась со мной в тот вечер, а я ничего не поняла… Значит, у нее нет никакого жениха?

– Она убила своего жениха, и мужа, и любовника в одном лице…

Вера подумала о том, что сейчас для нее существовало две Августы. Одна – ее приятельница, которая всегда заботилась о ней, много времени проводила рядом. А другая – хладнокровная убийца, лишившая жизни Рената Нагаева, а потом фотографа и, наконец, ту женщину, свою, выходит, соперницу…

– Его любовница… что вы знаете о ней?

– Только то, что она когда-то в молодости была очень красива и что он любил всю жизнь только ее. Думаю, что у него были серьезные намерения в отношении Марго, вот Августа и не выдержала. Она не могла допустить, чтобы они поженились. Поймите, этот нарыв должен был когда-нибудь прорваться. Она ведь тоже живой человек.

– Вы так говорите, словно прямо сейчас готовы ее защищать!

– А я и буду ее защищать. И я выиграю дело, вот увидите…

– Но фотограф? – Вера была совершенно сбита с толку. У нее голова шла кругом от услышанного.

– А он вообще психопат. Думаю, что это он помог ей сделать фотографии, а потом, когда пришло время принести их в прокуратуру, и Августа попросила его об этом, он, возможно, заартачился или просто потребовал слишком много денег. Но ничто так не вывело бы Августу из себя, как грубость. Думаю, он был груб с ней, наговорил ей лишнего, проехался по ее внешности, задел больное самолюбие или, того хуже, пригрозил, что снова пойдет в прокуратуру и расскажет, что это она заставила его принести Котельникову компрометирующие вас снимки.

– Послушайте, вы, известный адвокат Собакин… Вы считаете себя здоровым человеком?

– Все мы немножечко больны, – склонив голову набок, он хитро посмотрел на нее и тихонько хихикнул. Он явно издевался над ней.

– Но ведь вы же только что признались в том, что были в курсе готовящихся убийств? Вас тоже можно привлечь…

– Я не был в курсе, дорогая Вера, и не надо путать кислое с пресным. Но я все просчитал! – он постучал себя пальцем по лбу. – И когда убили Рената, я понял, что одной смертью эта история не ограничится. Я даже имел глупость предупредить Марго, чтобы она на время похорон, да и вообще уехала подальше от этого города, но она рассчитывала на свою долю в наследстве… Вот тоже баба-дура…

Вера встала, она не могла больше находиться в этом душном кабинете с психически нездоровым Собакиным.

– Вы уходите? – Собакин смерил Веру презрительным взглядом. – Сейчас побежите к Котельникову и все ему расскажете? Не спешите. Они уже ищут Августу. Объявлен розыск… Дело в том, что почерковедческая экспертиза подтвердила, что опись украденного имущества, принадлежащего Ренату Нагаеву, сделана рукой Августы Дмитриевой. Да и пальчики она там свои оставила, нервничала, спешила, идиотка…

– Значит, ее подозревали? Кто-то знал о том, что она была для Нагаева кем-то вроде жены?

– А то! Нашлись добрые люди. Думаю все же, это Марго постаралась. Она же тоже не слепая… Да вся квартира Рената в отпечатках пальцев Августы, повсюду записки, написанные ее рукой… Вся жизнь Рената была пропитана или даже отравлена Августой! Говорю же вам, она жила у него…

– А вы? Вы сами-то часто бывали у него?

– Скажем так… я был его близким другом… – сказал он с вызовом, и Вера увидела его розовые раздувающиеся ноздри. Он и здесь явно переигрывал.

И вдруг она все поняла. Собакин ненавидел Августу, а Августа ненавидела Собакина. Августа любила Нагаева, но и адвокат тоже любил его, этого ненасытного и всеядного психотерапевта, которому было все равно, с кем обниматься, с мужчиной или женщиной. Значит, она, любя Рената, страдала еще и из-за этого порока своего любимого? Какая же жуткая атмосфера царила в их доме… Да там кто хочешь с ума сойдет. Знал ли Александр о том, что Захар Собакин «голубой»? Вряд ли. Иначе непременно предположил бы его связь с Нагаевым.

– Вы шокированы?

– Нет… – отозвалась она холодно. – Я уже взрослая и давно ничему не удивляюсь. Это ваше личное дело. Я могу идти?

– К Котельникову? Не стоит. Он сам позвонит, вызовет вас и извинится. Может, он сделает это через вашего близкого друга Александра.

Ее чуть не стошнило от его тона.

– Между прочим, я просчитал еще один ход, и он тоже связан с эвтаназией, – добавил он загадочным тоном, не сводя с Веры любопытного взгляда.

– Что еще?.. – Она замерла, не зная, что сейчас услышит. Ей было тяжело находиться рядом с этим непредсказуемым человеком. – Когда вы наконец оставите меня в покое?

– Сначала смею вам напомнить, что это вы пришли ко мне, а не я – к вам. А сказать я хотел вам следующее. Думаю, что вскоре вы получите письмо. Письмо от Августы. И, как мне думается, она передаст его вам через вашего – теперь уже бывшего – мужа. Или я ничего не понимаю в людях…

– А при чем здесь эвтаназия?

– Сначала ей казалось, что вы можете своей депрессией и нежеланием жить помочь ей. А теперь, когда она в агонии, быть может, она поможет вам?

– Каким образом? – Вера все еще ничего не понимала.

– Она бы могла, к примеру, перед тем как получить большой срок за убийство Рената, ограбить банк и подарить вам деньги. Или сделать что-нибудь еще экстравагантное, глобальное, что могло бы разом изменить вашу жизнь к лучшему, у нее бы хватило фантазии… Но на это требуется слишком много времени… Думаю, что она придумала кое-что попроще, пореальнее… Ведь главное для нее сейчас – ваше прощение. Августа умеет быть благодарной…

Вера выбежала из кабинета Собакина вся в поту. Ей было нехорошо, ей было дурно, ее подташнивало. Спросив у какой-то девицы, где находится кабинет Мещанинова, она получила в ответ лишь презрительную усмешку, после чего девица изрекла:

– У Мещанинова нет своего кабинета, у нас на каждый стол приходится по пять адвокатов… Александр Васильевич вон там, в конце коридора и направо, но у него клиент…

Вера подумала, что общество людей – стая злых и голодных животных. Почему эта девица разговаривала с ней таким снисходительно-презрительным тоном? Почему каждый считает вправе оскорбить другого, нанести удар побольней, унизить?.. Откуда эта ненависть людей друг к другу? Что мешало ей с улыбкой объяснить, где находится адвокат Мещанинов? И тут же она вспомнила слова Котельникова о ней самой, о Вере Боровской. «Так что вы, Вера, напрасно смотрите на меня своими глазищами… Они у вас красивые, но очень злые…» Вероятно, уже тогда он знал, кто убийца, но промолчал из нежелания облегчить ее страдания. Она оскорбила его своим взглядом, а ведь он на самом деле, выходит, не бездействовал, занимался отпечатками пальцев, обнаруженных в квартире убитого Нагаева, пытался выяснить, кому из окружения психотерапевта мог принадлежать почерк, которым была составлена опись его имущества. Встречался с Маргаритой Болотовой, беседовал с ней и медленными, но верными шагами приближался к убийце, к Августе… Она представила вдруг себе его лицо в тот момент, когда он узнал об убийстве Маргариты. Интересно, предупреждал ли он ее о том, что Августа может быть опасна? Наверняка. Как предупреждал ее и Собакин. Но Маргарита все равно поехала на встречу с Августой. И Вера понимала почему. Она хоть и рассказала Котельникову о том, что Августа жила с Нагаевым, но сделала это скорее из желания в очередной раз унизить и без того униженную и несчастную женщину, которая мешала ей в ее отношениях с Нагаевым. Августа была хрестоматийной третьей лишней. Маргарита с высоты своего положения вечной возлюбленной Нагаева, своей еще не до конца увядшей красоты и удачливости в жизни воспринимала Августу как существо низшего порядка. И согласилась на встречу с ней (Интересно, под каким предлогом Августа заманила Маргариту на дачу к Нагаеву? Наверняка придумала что-нибудь про завещание или про какие-нибудь письма Рената, документы) из желания, оставшись наедине с этой некрасивой и нелепой женщиной, высказать ей в лицо все то гадкое и мерзкое, что накопилось у нее. И объяснить ей, что она – полное ничтожество. Вот так представлялся Вере мотив, которому последовала Маргарита, согласившись на встречу со своей убийцей. Она недооценила уязвленную и находившуюся на грани отчаяния и нервного срыва Августу. Не верила, да ей и в голову не могло прийти, что она способна на убийство. За что и поплатилась.

…Вера вошла в кабинет и сразу же увидела сидящего за маленьким письменным столом Александра. Напротив него сидела маленькая сухонькая старушка и что-то объясняла ему своим надтреснутым голосом.

Увидев Веру, Александр сделал ей знак подождать, после чего сказал посетительнице, что он готов взяться за ее дело, но при условии, если она достанет все необходимые документы. Старушка ушла с выражением выполненного долга на лице. Александр же предложил Вере занять ее место.

– Не выдержала? Пришла ко мне… Я рад… правда, мне куда приятнее видеть тебя дома, чем здесь, в этом казенном и не очень-то приветливом месте.

– Саша, я только что разговаривала с Собакиным, – и Вера, всхлипывая, пересказала ему весь разговор с Захаром.

Александр слушал ее и не верил собственным ушам. Он знал Захара много лет, и, если бы ему прежде кто-то сказал о том, что он гомосексуалист, он бы ни за что не поверил. Но перед ним сидела Вера и со слезами на глазах рассказывала ему такие чудовищные вещи, от которых просто волосы вставали дыбом. То, что Собакин увлекается психологией, он знал и сам нередко вступал с ним в дискуссии. Но чтобы довести человека – в данном случае, Августу – до крайности и спровоцировать убийство Нагаева с целью проверить свое знание психологии – это попахивало уже болезнью и, конечно же, криминалом.

– Августу ищут… Если не веришь мне, позвони Котельникову. Я буду рада, если Собакин все это придумал. Он – явный шизофреник. Я не удивлюсь, если и Ренат Нагаев был тоже болен. Августа жила в нездоровой обстановке, и мне даже жаль ее…

– Но ведь это же она подставила тебя… Я звоню…

Он набрал номер Котельникова.

– Серега? Это я. Ты ничего не хочешь мне сказать?

Глава 18

Возвращение из небытия

Августу арестовали в Петербурге спустя три дня после рассказанных выше событий в тот момент, когда она, находясь на художественной выставке, пыталась похитить портрет «Девушки в шляпе с зеленой лентой» кисти известного художника Дубровина. В момент задержания с ней сделалась истерика, она просила, чтобы ей продали этот портрет, она достала из сумочки деньги и швырнула их в лицо смотрительнице. Спустя пару дней ее перевезли под конвоем в город, где она жила последние двадцать лет и где она должна была предстать перед судом за убийство трех человек. Местные газеты посвящали этой теме первые полосы. Известный в городе адвокат Захар Собакин взялся защищать Августу Дмитриеву и объявил журналистам о своей уверенности в том, что его подзащитная будет оправдана и выпущена прямо из зала суда. Страсти накалялись… Августа призналась во всех совершенных ею убийствах и заявила следователю, что сделала это сознательно, что она тщательно готовилась к ним и больше ей добавить нечего. О причине, толкнувшей ее на убийство Рената Нагаева, она говорить отказалась.

Илья Боровский по просьбе Августы передал своей жене, Вере, пакет, где оказался дневник Августы, который она вела на протяжении двадцати с лишним лет, документы о передаче ее движимого и недвижимого имущества Вере Боровской, письмо и помещенную в рамку копию портрета молодой девушки в шляпе с зеленой лентой.

Письмо Августы по сравнению с записями из дневника оказалось трудночитаемым. Сумбурное, нервное, несвязное, оно дышало искренним раскаянием. Августа просила Веру хотя бы изредка навещать ее в тюрьме и добиться того, чтобы Вере позволили передать ей этот женский портрет. «Когда ты прочтешь мой дневник, то поймешь, почему я убила Рената. Он убил мою сестру и медленно убивал меня. Фотограф оказался скотиной и стал требовать с меня денег, а ведь Ренат помог ему в свое время, он неблагодарный, этот Рыхлов. Я ненавижу таких людей. Марго приехала на дачу, чтобы узнать о завещании Рената, которого нет. Я это точно знаю. Он был слишком эгоистичен, чтобы оставить свои картины и иконы, а тем более деньги, которые он так любил, кому бы то ни было. Я не верю, что он оставил все ей. Но она-то верила. Моя жизнь кончена. Остаток дней я проведу в тюрьме. Зато я не буду так страдать, как страдала, находясь рядом с человеком, который презирал меня. Я отомстила…» И дальше все в том же духе.

Вера рыдала, читая письмо и дневник.

Августе дали пятнадцать лет строгого режима. На судебном заседании яблоку было негде упасть. Адвокат Захар Собакин построил свою защиту таким образом, что его подзащитная получила на два года больше, чем этого требовал для нее прокурор. Небывалый случай в адвокатской практике. Его поведение всеми присутствующими на процессе было расценено единственно как желание засадить свою подзащитную на максимальный срок…

Вера навестила Августу в тюрьме в июне, когда пришла немного в себя после всех пережитых волнений, передала портрет ее покойной сестры, продукты, сигареты, но в комнате свиданий ей сделалось плохо, и она даже не успела ей сказать, что Александр вызвался обжаловать решение суда. Затем Августу перевели в другую тюрьму, расположенную под Ростовом, и Вера запланировала поездку к ней ближе к зиме.

Осенью Вера Боровская вышла замуж за Мещанинова, а в ноябре у ее бывшего мужа Ильи и Марины родилась дочь, которую они назвали Верочкой. Муж Марины дал ей развод и оставил за ней большую квартиру.

– Дмитриева, к тебе пришли! – крикнула в окошечко надзирательница, и тут же послышался лязг отпираемых дверей.

Августа, с трудом уснувшая после очередного скандала с одной из соседок по камере, подняла свое изуродованное и еще не успевшее зажить лицо с жесткой подушки и зажмурилась от внезапно вспыхнувшего света. Она точно знала, что сейчас ночь. Это знал ее организм, который просил целительного сна. Она не знала, кто бы это мог быть. Вера? Она ждала ребенка, Августа узнала об этом из письма, как узнала и о том, что Александр написал еще одну, очередную жалобу, только уже в Москву… Она не верила, что ей скостят срок, как не верила и в то, что доживет до зимы. Слишком крепко ее здесь били, слишком сильно ненавидели. Она жила в камере со зверями, с дикими, бешеными собаками, самками…

– С вещами на выход! – донеслось откуда-то сверху, и она поняла, что не проснулась, что, услышав, что к ней пришли, она снова уснула, на какие-то доли секунды все-таки ей удалось провалиться в сон.

С вещами? С какими вещами? Зачем?

– Бумага из Москвы пришла. – Эти слова надзирательница сказала ей уже шепотом, и Августа машинально достала из кармана брюк мятую сторублевку и сунула той в руку. Она постоянно подкармливала именно эту женщину за то, чтобы та приносила ей бинты и лекарства, которыми она лечила свое лицо, свой сломанный нос. А деньги ей присылали часто. И она прекрасно знала кто…

Ее привели в клетку, где за столом сидел незнакомый ей человек в штатском. Она видела его первый раз. Тусклая лампочка освещала его крепкую загорелую лысину.

– Садитесь, Дмитриева. Я привез вам постановление о вашем освобождении. Вы должны здесь подписаться…

Она почувствовала, как прутья клетки, в которой они находились, стали кружиться перед ее глазами. Она закусила палец, чтобы почувствовать боль. Она не спала.

– Может, вы мне что-нибудь объясните? Кто вы?

– Моя фамилия вам все равно ни о чем не скажет. Я адвокат, московский. Со мной заключили соглашение ваши родственники. Мне жаль, что моя ангина уложила меня в постель и я не смог приехать с этой приятной для вас миссией на месяц раньше.

Она все равно ничего не понимала. Она не видела тех привычных физиономий людей в форме, которые сопровождали их, заключенных, повсюду. Ее оставили один на один с московским адвокатом. «Это не простой адвокат, если бы был простой, его бы оставили мерзнуть на улице, под дождем и снегом…»

– Захар Собакин сам во всем сознался. Это ведь он стрелял и в своего друга Нагаева, а потом, чтобы представить это так, словно все это сделали вы или Боровская, убил Рыхлова и Болотову. Он представил следствию даже пистолеты, из которых были произведены два последних выстрела. Рассказал он и то, каким образом заставил вас подложить вашей подруге Боровской пистолет, которым он убил Рената Нагаева. Он ведь шантажировал вас, не так ли? Вы в свое время хотели отравить Маргариту Болотову, еще когда жили под Астраханью, вы сами рассказали это ему… Вы не хотели, чтобы об этом узнал Нагаев, потому что боялись потерять его. Вы знали, что Захар готовит убийство Маргариты Болотовой, потому что Собакин любил Рената. Он собирался убить ее из ревности. Но убил сначала Нагаева… Собакин – душевно больной человек, и вы попали под его влияние. На суде я доказал, что вы подвергались с его стороны гипнозу, и он это не отрицал. Так что ваша роль в этом запутанном и весьма сложном деле – ничтожна. Вы всего-то и сделали, что взяли на время вещи Боровской и подкинули ей пистолет. Я доказал, что вы не знали, что именно находилось в этом свертке. Вы понимаете меня, Августа? Вы меня слышите? Вы – свободны!

Августа ничего не понимала. Она только знала, что это она убила всех троих. Значит, Захар все взял на себя? Если сейчас в течение нескольких секунд она не услышит того, что должно последовать за ее молчанием, то она ошиблась… И тут московский адвокат сказал то, от чего она вздрогнула, как тогда, когда выстрелила в Рената:

– Собакин повесился в камере. Мы даже не успели получить результаты психолого-психиатрической экспертизы…

Августа заплакала. Она вспомнила Захара, человека, единственного из всего ее окружения так хорошо понимавшего ее. Ведь и он, как и она, был подвержен страсти. И он погиб из-за Рената, которого не желал делить ни с кем. И, возможно, не убей она Рената, это сделал бы за нее Захар. Ведь именно так он все и представил, когда пришел давать показания против себя. Эвтаназия. Третья по счету.

– Вы не хотите узнать, кто заключил со мной соглашение? – Московский адвокат говорил быстрыми отрывистыми фразами, словно экономя время, свое драгоценное время, стоившее тому, кто его нанял, сотни и сотни долларов, если не тысячи…

– Знаю… – Перед ее глазами всплыло лицо Веры Боровской. Она вдруг подумала о том, что беременность, должно быть, ей к лицу. – Она здесь?

– Да, она приехала. А я откланиваюсь, я очень спешу… Рад был передать вам хорошие известия. Вас тут продержат еще некоторое время, чтобы оформить все надлежащим образом, а я поехал… Меня там машина ждет.

И он ушел, исчез, растворился в прутьях клетки. Отворилась дверь, и Августа увидела красивую даму в черном пальто, отороченном мехом. Черная меховая шапочка была надвинута почти на самые брови, и Августа могла увидеть только маленький нос и полные ярко-красные губы. В клетке заблагоухало духами.

– Здравствуй, Августа, – услышала она тихий и дрожащий голос женщины. Это была не Вера. Это была совсем не Вера. И этот голос заставил вздыбиться ее волосы на теле, на руках и ногах, на голове, на пробитой в нескольких местах голове… Ей вдруг почудилось, что она – зверь, покрытый седыми жесткими волосами. И сразу заломило в затылке, засаднила рана на губе.

Женщина подняла плавным движением руку, сняла шапочку, и на меховой воротник упали длинные золотистые волосы. Лицо женщины просветлело от чудесной улыбки, а глаза загорелись живым огнем. Августу как ударило током.

– Аля? Ты?

– Тсс… Успокойся. Я не утонула. Я просто сбежала, вот и все. Молодая, глупая, начиталась романов и сбежала с одним художником. У него был талант, были деньги, он просто боготворил меня. Я вышла замуж за него, а потом, когда он умер – это было уже в Италии, – вышла замуж за его сына. Дубровин, может, слышала? – она выпалила это одним духом.

– Твоя лента на острове… она не могла оказаться там… ее бы отнесло вниз по течению…

– На том острове меня уже поджидала лодка… Это было так романтично, так забавно…

– А как же я?

– Признаться, об этом я думала меньше всего. Каждый должен прожить свою жизнь. Я для тебя утонула, исчезла, но оставила тебе наш дом, сад, кое-какие сбережения, Рената, наконец…

– Ты знала о нас?

– Конечно. Я все знала. И о Маргарите тоже. Только вы были слепы и ничего не видели, не знали, зачем я езжу в большой город. Вы не знали, что я долгие часы провожу в мастерской, позируя Дубровину-старшему, а после этого забираюсь в постель к его сыну… У них в Астрахани был дом, но в основном они жили в Питере, в огромной пятикомнатной квартире… Я хорошо прожила свою жизнь, я была счастлива, повидала мир…

– А как ты узнала, что я здесь?

– Мне дважды рассказывали о том, что какая-то женщина интересуется моим портретом. Один наш знакомый позвонил нам, когда мы гостили у одного скульптора в Лондоне, и рассказал, что мужчина и женщина провели часа полтора перед моим портретом, все расспрашивали, как бы встретиться с художником. Я сразу поняла, что это ты и Нагаев. А уж когда ты попыталась выкрасть мой портрет с художественной выставки и тебя арестовали, я сразу же выехала в Питер, стала наводить о тебе справки и уже через сутки узнала о смерти Рената и о тебе… Шансов спасти тебя, вырвать из этих стен было мало, ничтожно мало. Ты же сама во всем призналась… И вдруг этот Собакин! Я была в Москве, когда мне позвонили и сказали об этом чудаке. У него же крыша поехала! Да так кстати! Я сразу же наняла одного из самых лучших московских адвокатов, и он с блеском провел защиту! Ему помог один местный адвокат, Мещанский, кажется…

– Мещанинов, – поправила его, сама не своя Августа, глотая слезы.

– Если бы не проклятая ангина московского адвоката, мы бы приехали на месяц раньше… Тсс… – Аля, увидев, что Августа собирается ей что-то сказать, приложила палец к своим пунцовым губам и улыбнулась. – Ничего не надо говорить… Я и так все знаю: кто и за что… Не надо произносить это вслух. Главное, что сейчас мы вместе выйдем отсюда, сядем в машину и поедем в гостиницу. Боже, что они сделали с твоим лицом? Тебя не узнать! Но ничего, у меня есть хорошие друзья в Швейцарии, они поправят тебе твое лицо, подлечат… Не смотри на меня как на призрак. Я – живая, вот, можешь потрогать меня… Только не помни мое пальто. Красивое, правда? Мы тебе тоже купим такое, или даже лучше, в Лондоне, мы туда отправимся примерно через неделю… Меня, правда, высечь надо за то, что я натворила по молодости… Но я же не знала, что ты так тоскуешь по мне. Прости меня, Августа, если сможешь… – Она притянула ее к себе и поцеловала в почерневшие от запекшейся крови губы. – Обожаю тебя, так рада, что ты со мной… Постарайся отнестись ко всему легко. У меня есть деньги, понимаешь? И с помощью этих денег мы с тобой перевернем мир. Про деньги я поняла еще там, когда выращивала морковь в нашем огородике. Поэтому-то и сбежала… Ну все. Вытри слезы. Вставай… Дай-ка мне свою руку, я помогу тебе подняться. Эй, там, откройте нас… Августа, ты не представляешь себе, какой ужин нам с тобой я заказала… А в Лондоне первое, что мы сделаем, это сходим в музей бабочек. Ты не представляешь себе, что это такое: там, как в самых настоящих джунглях, летают тысячи и тысячи бабочек!..

Content

Анна Данилова
Плюшевый свидетель

Из дневника ***

Глава 1 По другую сторону стены

Глава 2 Ночь

Глава 3 «Последнее танго» с Верой Боровской

Из дневника ***

Глава 4 Гроза

Глава 5 Поздний визит

Глава 6 «Эсмеральда»

Из дневника ***

Глава 7 Наполеоновские планы

Глава 8 У Августы

Глава 9 Задержанная

Из дневника ***

Глава 10 Свидание

Глава 11 Двенадцатый километр

Глава 12 Марина

Из дневника ***

Глава 13 Фотограф

Глава 14 Встреча

Глава 15 Любовь

Из дневника ***

Глава 16 Утро

Глава 17 Адвокат Собакин

Глава 18 Возвращение из небытия