Анна Данилова

Выхожу тебя искать

Глава 1

– Вы хотите сказать, – обратился старший инспектор уголовного розыска Сазонов к стоявшей рядом с ним на лестничной площадке пожилой женщине, – что ничего не видели и не слышали? И что дверь была открыта?

Но явно испуганная женщина – лицо у нее побелело, а губы тряслись – его словно и не слышала. Она смотрела, как в квартире, возле распахнутой двери, за которой они стояли, прямо в прихожей, на полу, лицом вниз лежит труп мужчины с зияющей рубленой раной на затылке. Прибывший судмедэксперт медленно, словно боясь причинить ему боль, переворачивает с живота на спину тело молодого соседа, Захара Оленина. А вокруг все забрызгано кровью…

– Это его что же, топором по голове? – спросила она наконец, поворачиваясь к Сазонову, белокурому худощавому, неопределенного возраста инспектору, все пытавшемуся прикурить от предательски не срабатывающей зажигалки.

– Неужели вы ничего не слышали? Ни криков, ни стонов, ни звука падающего тела? Ведь вы живете через стенку, а убийство произошло, судя по всему, сегодня днем… Сейчас только пять часов… Может, к нему кто-то приходил? Не слышали, как кто-то звонил ему в дверь?

– Нет, я слышала только, как он сам открывал дверь, у него много замков… Но шагов не было… И я подумала еще тогда, что жара и Захар решил открыть дверь для сквозняка, чтоб не так душно было, оставив ее на цепочке, знаете, как это бывает?..

* * *

– Крымов, предупреждаю сразу, если ты пригласил меня сюда с какой-то определенной целью, то можешь сразу же поворачивать обратно… И хотя я сто лет не была в ресторане… – Она говорила сурово, а в голове уже звучал манящий джазовый мотивчик, и она видела подергивающегося пианиста, сидящего за черным роялем у самой сцены.

– Ты хочешь сказать, что в Москве тебя никто ни разу не приглашал в ресторан?.. – Крымов подтолкнул Юлю к столику, как маленькую девочку, которая застыла на пороге кафе-мороженого, ошеломленная увиденным, с робкой надеждой, что хотя бы часть его ей удастся попробовать.

– Не перебивай меня… Думаешь, я ничего не понимаю? – Юля одернула свое черное узкое платье и наконец уселась за столик, поставив локотки на скатерть и уложив, как драгоценность, на скрещенные в капризно-жеманном жесте кисти рук свое свежее и сияющее личико. Выражение ее лица менялось ежесекундно – от дурашливо-насмешливого до откровенно ироничного, даже циничного.

– Я по тебе соскучился, неужто не понятно? – Вальяжный красавец Крымов опустил голову на манер капризного щенка, который ждет, чтобы его почесали за ушком… И она погладила его, ощутив пальцами теплую шелковую волну волос, от которой электрическим зарядом пробежал по ней будоражащий трепет. Но тут же отстранилась от него и сбросила с себя пьянящее оцепенение. Нельзя расслабляться укротительнице львов ни на минуту – в любой момент у хищника может испортиться настроение, и тогда… Это он только с виду кажется таким безобидным, ласковым и покорно-истосковавшимся, а на самом деле, пока Юля была в отпуске, он наверняка перелапал вот этими руками не одну женщину и не одна женщина чесала его за ушком в предвкушении наслаждения…

– Я тоже по тебе соскучилась, – стараясь не выдавать вдруг нахлынувшее раздражение (за будущие поступки Крымова, которые ей, очевидно, ничего, кроме боли, все равно не принесут), Юля постаралась даже улыбнуться и ласково провела рукой по его загорелой кисти. – В Москве так много народу… Мы с мамой купались в водохранилище, ели клубнику, много спали и болтали ночи напролет, как подружки…

– Рассказывай мне про маму, рассказывай… Не верю ни единому твоему слову. – Крымов, роскошный и холеный, во всем белом, отработанным, преисполненным шарма и уверенности в себе движением подозвал официанта, который, судя по его подобострастному взгляду и улыбочке, знал Женю не первый год, и сказал: – Белого вина, немного рыбы и остальное на твое усмотрение…

И когда официант удалился, рука Крымова чуть ли не по-хозяйски легла на колено Юли, крепко сжав его.

– Крымов, возьми себя в руки… Я согласилась поужинать с тобой в этом злачном месте лишь для того, чтобы немного прийти в себя и привыкнуть к тому, что я действительно вернулась… Понимаешь, Москва – это государство в государстве. Там иной темп жизни, иные люди, там все по-другому… Москвичи не любят провинциалов…

– …и поэтому ты всю дорогу изображала из себя москвичку? – хохотнул Крымов и посмотрел на нее ярко-синими влюбленными, просто-таки кошачьими глазами.

– Приходилось. Иначе бы затоптали в метро в первый же день… Кстати, угадай, с кем я возвращалась в одном купе? В жизни не угадаешь!

– Ну не с Шубиным же… Ему возвращаться еще рано, я его отправил проверить кое-какую информацию…

– Конечно, нет. Меня угораздило ехать вместе с Олегом Шониным, помнишь такого?

– Шонин? Кто такой, не припоминаю… – Взгляд Жени сразу как-то потускнел, по всему было видно, что он хотел подчеркнуть – эта тема занимает его меньше всего.

– Тот самый Шонин, сестру которого так долго искали в прошлом году… Женька, не придуривайся, ее вещи нашли на берегу пруда, а тело все никак не могло всплыть, вернее, все думали, что ее надо искать в пруду, ее искали с водолазами, а потом неожиданно нашли обгоревший труп… Вспомнил?

– Юлечка, скажи, ну разве можно за столом с такой хрустящей накрахмаленной скатертью и хрустальными фужерами говорить о сожженных трупах?

– Ее сожгли, предварительно привязав к кресту…

– Или ты замолкаешь, или мы отсюда уходим…

Подошедший официант, прижимая к груди бутылку вина, завернутую в белоснежную салфетку, аккуратно поставил ее на стол, откупорил профессиональным движением, и светлая прозрачная влага полилась в высокие бокалы… Следом за вином появилось блюдо с рыбным ассорти, украшенным желтыми шариками замороженного масла.

– Если я тебе не нравлюсь, нечего было меня приглашать сюда… Ты сам постоянно твердишь мне о профессионализме, о том, что я должна уметь абстрагироваться в любых обстоятельствах и не рыдать над трупами… Вы с Надей заставляли меня обедать в морге и даже получать от этого удовольствие, а теперь ты корчишь из себя «гурманистого» эстета или, наоборот, эстетствующего гурмана? Прекращай, иначе мы сейчас, чувствую, рассоримся…

– Ладно, не кипятись… Хотя тебе это так идет… Смотри, у тебя даже щечки раскраснелись, а грудь просто-таки выпрыгивает из выреза… Хорошее у тебя платье, оно и есть, и одновременно его словно бы и нет… Тоненькое, прозрачное, в кулачке, наверно, уместится… Все, уговорила, валяй про своего Шонина… Ну ехала ты с ним в одном купе, он небось убивается по своей сестричке?

– Убивается. После смерти родителей Инна жила здесь одна, и Олег до сих пор себе простить не может, что не забрал ее в Москву, хотя звал, настаивал… Знаешь, – Юля сделала маленький глоток вина и откинулась на спинку стула, – я лишний раз убедилась в том, что свою жизнь надо строить независимо от мужчин… Инна была влюблена, поэтому и отказалась поехать вместе с братом… И погибла. Сейчас была бы жива и процветала… Олег занимается диетическим питанием, у него это поставлено на широкую ногу, куча магазинов в Москве, он купил дом в Испании, где проводит шесть месяцев в году… семья…

– Если он так богат, то почему же не обратился тогда в наше агентство, а предпочел ограничиться милицией? Он что, маленький мальчик?

– Да он ничего и не знал о нашем агентстве, и вообще, представь, в каком состоянии он находился, когда нашли эти окровавленные вещи на берегу… Когда он их увидел, как он мне вчера рассказывал, сразу же понял, что ее нет в живых… И еще… он ужасно жалеет, что так и не смог поговорить с Захаром…

– А это еще кто такой? – Крымов воздавал должное рыбе, с наслаждением запивая ее холодным вином. Казалось, он поддерживает разговор лишь ради приличия.

– Захар Оленин – тот самый парень, с которым она встречалась и у которого на момент убийства было железное алиби… Крымов, сколько можно есть? Может, ты на самом деле кот, а не мужчина? Смотри, вон видишь, что у тебя сзади?

Крымов резко повернулся, глядя на то место позади стула, на которое показывала ему Юля, но, ничего не увидев там, вопросительно посмотрел на нее.

– Я что, испачкал костюм? – засомневался он.

– Да нет, просто у тебя вырос длинный кошачий черный хвост, которого ты почему-то не замечаешь… И повадки у тебя соответствующие… Может, ты еще и территорию метишь?

– А как же… – Женя с удовольствием похлопал себя обеими руками по животу, благо что он был стройный мужчина и все нападки Юли были просто дежурной шуткой, не имевшей под собой оснований для насмешек по поводу его склонности к чревоугодию. Он широко улыбнулся, показывая превосходные зубы. – Мечу, еще как мечу… Весь город – мой!

– Ты меня не слушаешь?

Но она знала, что он слышал и помнил все, просто дразнил ее, что всегда входило в правила их полулюбовной, полудружеской игры. Он держал в своей памяти все имена и даты, все события и факты, какие только улавливало его ухо или глаз. И по тому, как он вдруг совершенно серьезно посмотрел на нее, Юля Земцова поняла, что она сейчас услышит что-то очень важное.

– Захар Оленин? Как же, вспомнил… Его убили вчера. Зарубили топором в собственной квартире.

Юля ахнула.

– Ты бы еще в обморок хлопнулась. Ты профессионал или кто? Кисейная барышня?

– Убили?.. Да за что? Что он такое особенное собой представлял, чтобы его убивали? Насколько я поняла, он был совершеннейшим инфантом…

– Кем-кем? – поморщился Крымов, нанизывая на вилку тонкий оранжево-розовый ломтик лосося.

– «Инфант» означает в моем лексиконе инфантильный и никчемный мужчина, усвоил?

– То, что он безработный, еще не дает тебе права так отзываться о нем. Обыкновенный – вот это более точная характеристика. Я понимаю еще, если бы его ограбили, а так – все вроде бы на месте, даже деньги и ценные вещи лежат на своих местах… Таких, как он, у нас в городе тысячи. Ничем не примечательная личность. Разве что с дерьмовым характером, ты уж извини меня…

– Шонин тоже приблизительно так же выразился. Ведь Оленин прятался от него, боялся встречаться с ним с глазу на глаз, хотя чего ему было бояться-то, его же на тот момент, когда произошло убийство, в городе не было…

– А может, он специально уехал? Может, знал, что его девушке что-то грозит?

– Ну, теперь-то мы уже этого никогда не узнаем… Убили… Как ты думаешь, стоит рассказать об этом Шонину?

– И как это мы можем ему об этом рассказать? – с издевкой, явно ревнуя Юлю к этому богатому москвичу, к Олегу Шонину, спросил Крымов. К теме денег Женя всегда относился почтительно, стараясь уважать чужое богатство. Но тут было другое. Тут ему претила мысль, что кто-то, куда богаче его, может иметь больше шансов завоевать расположение такой женщины, как Юля.

– Мы обменялись телефонами. Я подумала, что всякое может случиться… А вдруг он окажется нашим потенциальным клиентом?

– Ты знаешь, зачем он приехал в наш город?

– Конечно. Организовать поминки по сестре. Он сказал, что это для него святое.

– Ну да бог с ним, с Шониным… Давай-ка лучше поедим…

Пока они говорили, на их столе появилось несколько блюд, при виде которых Юля поняла, что пришла сюда не напрасно.

– Это кусочки свинины в лимонном желе, а это пирог с клубникой и взбитыми сливками, – гордо произнес Крымов. – Ты чувствуешь, как я тебя охмуряю? Ведь мы прямо отсюда поедем к тебе? Или ко мне?

Юля сдвинула коленки, зажав трепыхавшуюся шалую руку Крымова, и расхохоталась.

– Послушай, я тебе, честное слово, благодарна за этот вечер хотя бы потому, что успела за эти десять-пятнадцать минут почувствовать тебя… Ты рядом, а это означает, что я – дома… Послушай, ты не знаешь, чья это мелодия? Она просто разлагает на атомы мое тело… Кажется, это Петерсон?

Юля повернула голову – и залюбовалась профилем тапера, сидевшего перед оркестром. Это был тонкий и высокий юноша в черном фраке и белоснежной рубашке; на аристократическом носу с небольшой горбинкой поблескивали изящные очки в золотой оправе, длинные белые пальцы летали над клавишами, извлекая из рояля какие-то удивительные цветные, прозрачные, хрустальные звуки, слушая которые хотелось взобраться на стол и, попирая все эти соусники, блюда и рюмки, взмахнуть руками и подняться, взлететь к сияющей под самым потолком этого дорогого, сверкающего праздничными огнями ресторана люстре… Хотелось безумия, очень хотелось…

– Вот если бы у этого Оленина были состоятельные родственники, то мы бы, так уж и быть, помогли им найти убийцу этого парня… – лениво, чуть ли не по-кошачьи потягиваясь, проговорил Крымов, уставившись на утопающую в пене взбитых сливок горсть клубники на ломте пирога. – Боюсь, моя дорогая, что мы скоро станем банкротами и мне нечем будет платить вам с Надей и Шубиным жалованье. Тебе придется вернуться в адвокатуру, Надя, быть может, решится наконец завести ребенка, а Шубин вернется к Сазонову в уголовный розыск…

Он блефовал, как всегда. Юля знала, что он склонен к преувеличениям и эпатажу, но всегда подыгрывала ему, делая вид, что обеспокоена делами их сыскного агентства не меньше, чем он, их шеф. Их контора существовала уже чуть больше года и за это время успела неплохо зарекомендовать себя. Одно дело Сырцова, бывшего прокурора области, чего стоило… Хотя были и другие дела, пусть не такие громкие в городском масштабе, зато сложные и опасные, подчас камерного плана, когда необходимо было, к примеру, раздобыть важную информацию из интимной жизни, проверить платежеспособность частного лица или организации, разыскать пропавшего человека или убийцу, причем совершившего преступление довольно давно… Услуги частных детективов стоили очень дорого, поскольку Крымов оплачивал работу чуть ли не сотни агентов и работников того же самого уголовного розыска (в частности, на них работал сам Сазонов, ставший после разоблачения Сырцова старшим инспектором) и Виктора Львовича Корнилова, старшего следователя областной прокуратуры, с чьей помощью в свое время Крымов, его бывший подчиненный, и основал агентство. Более высокое руководство закрывало глаза на подобное негласное сотрудничество, поскольку оно приносило ощутимые плоды: у каждого человека, работающего в системе Крымова, внешне вальяжного и легкомысленного бонвивана, любящего комфорт во всем – начиная с одежды и квартиры и кончая необременительными любовницами, был свой интерес, и еще ни разу не было случая, чтобы кто-то из солидной цепочки штатных и внештатных сотрудников агентства был обижен гонораром или обделен уважением. Деньги выплачивались за конкретно проведенную работу, и все знали, что за внешней бесшабашностью Крымова скрывается педантичный, считающий каждую копейку человек, поэтому рассчитывать на легкий хлеб никому не приходилось. Агенты тряслись на холоде и ветру, выслеживая объекты, оттаптывали ноги, гоняясь чуть ли не за призраками, опрашивали огромное количество людей, устраивали засады, зарабатывая себе ревматизм и воспаление легких под дождем или в крутую метель, но знали, за что они терпят все это, а потому не жаловались. Если же речь шла о штатных сотрудниках уголовного розыска и прокуратуры, то здесь, помимо денег, был важен сам результат расследования, поскольку благодаря тому, что убийца или виновный в серьезном преступлении человек оказывался пойманным, – на погонах появлялись новые звездочки.

– Ты меня не слушаешь, я смотрю… – Крымов очнулся и тронул Юлю за руку. – Проснись, очнись… Куда это ты все смотришь?

Юля провела ладонью по влажному лбу и улыбнулась:

– Женя, по-моему, я влюбилась во-он в того пианиста… Он просто чудо что за музыкант… Глядя на него, чувствуешь себя ущербной, неполноценной, честное слово… Он с такой легкостью колдует у рояля, словно инструмент – часть его тела… А как он красив!

– Послушай, Земцова, тебе не кажется, что ты ведешь себя по-хамски… Тебя приглашают в ресторан…

– Крымов, не мешай мне слушать музыку, не то я сейчас же уйду… Запомни, Женя, самое худшее, что только может случиться в отношениях между мужчиной и женщиной, – это чувство собственничества. Я не твоя собственность, и будешь ко мне приставать, я действительно уйду в адвокатуру, а то и вовсе выйду замуж…

– Ты ненормальная, тебя тянет то на стариков, каким был Ломов… – Юля вздохнула: он был прав, имея в виду министра экономики области Ломова, за которого она чуть было не вышла замуж. – А теперь тебя потянуло на малолеток…

– Если ты считаешь, что пианист – малолетка, то кто же в таком случае я? Мы с ним примерно одного возраста, просто он очень худ, но зато как импозантен!

– А что Шонин? – Крымов решил уйти от греха подальше и переменить тему разговора. Уж лучше говорить о деле, чем об этом пианисте. – Он не хочет, чтобы мы снова взялись за его дело?

– Не знаю… Ведь Инны-то все равно не вернешь… К тому же, согласись, в поезде у него было предостаточно времени, чтобы поговорить со мной на эту тему. Ведь не каждый же день встречаешь частных детективов?

– Но мне что-то не очень верится, что он приехал сюда, в нашу тмутаракань, только лишь для того, чтобы помянуть сестру… Деловые люди так не поступают.

– А мы можем проверить.

Она поймала себя на том, что к ней постепенно возвращается та самая страсть, которой она была охвачена целый год и благодаря которой так неутомимо вела расследования. Страсть профессионала сродни охотничьему азарту, но в чем-то и больше, выше ее. Юля не могла определить ее словами.

После фиаско, какое она потерпела, будучи адвокатом и защищая Зименкова, который, кстати, как оказалось, никого и не убивал, она пришла работать к Крымову и первое время мучилась. Мучилась оттого, что надо было во всем подчиняться Крымову. Но что больше всего ее раздражало, так это постоянные отчеты о проделанной работе и, главное, о количестве потраченного бензина, вернее, денег на бензин. Мало того, что она нещадно эксплуатировала свой старенький «Форд», постоянно ремонтируя его за свой счет и тратясь на покупку запчастей, так еще, видите ли, бензина у нее уходит много… А попробуй преследовать убийцу, который загубил не одну душу, и при этом думать об экономии бензина?

Но теперь многое изменилось в отношении Крымова к Земцовой как к работнику частного сыскного агентства: ей купили новый «Форд» (она сама настояла на своей любимой марке) и больше не ограничивали в средствах. Крымов знал, что делал: именно благодаря Юле Земцовой агентство процветало, поскольку основную работу подчас приходилось вести именно ей. Крымов подкидывал ей идеи и новые дела, Шубин работал над сбором информации, а Надя поставляла ей все данные из НИЛСЭ, то есть вся судебная экспертиза лежала на ее хрупких плечах. Маленький штат, по горло заваленный работой, трудился до седьмого пота. Только Крымов, похоже, прохлаждался…

* * *

– Так что, ко мне поедем или к тебе? – Крымов, что называется, сдувал пылинки с Юли. Они уже вышли из ресторана и теперь стояли на залитой вечерним янтарным светом улице у одуряюще благоухающего розария, так и не решив пока, куда же им поехать.

– Я бы хотела сегодня побыть одна. – Юля решила на сегодня быть жестокой и хоть немного сбить спесь и самоуверенность с этого типа, которого буквально распирали изнутри самодовольство и уверенность в своей неотразимости.

– Хорошо, я тебя провожу… – Он сделал вид, что не обиделся, взял такси и повез ее домой. – Но поцеловать-то на прощание тебя можно?

– Конечно… – Она, закрыв глаза, поцеловала Крымова в губы и едва сдержалась, чтобы не продлить поцелуй до утра. – Спасибо тебе за вечер, все было чудесно, но сегодня мне надо побыть одной… Я немного устала…

– Нет вопросов… – Голос у него все-таки дрогнул, и она поняла, что он непременно отомстит ей за идиотское положение, в котором неожиданно оказался. – Спокойной ночи…

– Спокойной ночи…

Она вышла из машины, и через секунду такси уже исчезло, словно растворилось в воздухе. И Юлю сразу же охватило чувство, словно она сделала что-то нехорошее, совершила чуть ли не предательство. Возможно, именно в этом и заключался талант Крымова-обольстителя: заставить женщину постоянно чувствовать себя обязанной ему…

Она поднялась к себе на этаж, открыла дверь и оказалась в квартире. Благодаря кондиционеру у нее было как-то благоуханно и свежо. Автоответчик мигал красным глазком, подзывая ее к телефону.

– Юля, добрый вечер. Это Олег Шонин. Позвоните мне, пожалуйста, – услышала она спокойный, хотя и немного грустный голос.

Она вспомнила его карие глаза, покрытые рыжим пухом, загорелые (в Испании!) руки и плечи – в купе было жарко, и Олег все время сидел в белых шортах, позволяющих соседке по купе рассматривать его длинные стройные ноги, тонкие и мускулистые, опять же переливающиеся золотой шелковой шерсткой. Почему-то запомнились и его толстые розовые губы, за которыми скрывались хорошие ровные зубы. Этот красивый мужчина, с копной медных вьющихся волос на голове, был создан для размеренной жизни, для красивых женщин и расточительных улыбок… Но Юля встретила его в один из самых печальных моментов его жизни – Олег постоянно говорил о своей сестре – быть может, поэтому у нее и не возникло к нему и толики того чувства, которое зовется женским любопытством. Он сам своим поведением и разговорами сделал все возможное, чтобы она не заинтересовалась им как мужчиной. И хотя она еще в прошлом году решила для себя, что ограничится редкими свиданиями с Крымовым и не станет заводить новых романов, а уж тем более не станет воспринимать каждого встречного мужчину как потенциального мужа, каждую свою встречу с привлекательным мужчиной она все равно оценивала с точки зрения перспективы на брак. И ужасно злилась на себя из-за этого. А свою досаду на одиночество и невозможность, как многие молодые женщины ее возраста, жить в семье вымещала на бедняге Крымове. Просто любовник – что с него возьмешь?..

Она достала из сумочки блокнот, с которым практически никогда не расставалась, и набрала номер телефона, принадлежавшего раньше, еще только год назад, его девятнадцатилетней сестре Инне. Теперь в квартире, полной личных вещей девушки, бродит ее родной брат и тоскует, страдает от чувства вины – брат не сумел уберечь единственное родное ему существо.

Длинные гудки. Трубку никто не брал. «Ушел, должно быть, хлопочет о поминках…»

Юля подошла к окну, распахнула его и вдохнула в себя немного пахнущий пылью, но уже остывший воздух. Ну и что она теперь будет делать одна в пустой квартире? Зачем было устраивать этот спектакль Крымову? Лежали бы сейчас на кровати, нагие и счастливые. Юля тормошила бы его, не давая уснуть и придумывая всякие новые игры, в которых преуспела за последние месяцы… Или бы отправились на Набережную – понырять с мостков в черную теплую воду…

Она вздохнула и решительно направилась к двери. В конечном счете, еще ничего не потеряно, прошло всего каких-нибудь полчаса, как они расстались. Крымов сейчас дома и тоже, как и она, мается бездельем и одиночеством. Возможно даже, что у него в холодильнике стоит кальвадос или мартини, который он почему-то упрямо зовет вермутом…

Минута-другая, и Юля поймала возле дома летящее мимо такси. Назвала адрес. Еще несколько минут, и она уже входила в подъезд, здоровалась с консьержкой, которая знала ее в лицо и всегда приветливо улыбалась.

– Лифт не работает, – донеслось вдруг до нее, и она, свернув влево, стала подниматься по ступенькам наверх. Один лестничный пролет, другой… Сердце готово выпрыгнуть от непонятно откуда взявшейся тревоги… Впереди нее тоже кто-то поднимался, но потом цоканье каблучков стихло, а Юля между тем продолжала подниматься наверх. Первое, что она увидела, это длинные стройные ноги, заканчивающиеся черными газовыми прозрачными оборками вокруг бедер. Затем шла открытая узкая спина, затылок и легкомысленный светлый «конский» хвост, украшенный черной бархатной лентой с блестками. Девушка стояла и припудривала носик, чуть ли не прислонясь к трубе мусоропровода. Однако, увидев приближающуюся к ней Юлю, девица, вильнув бедрами, так с пудреницей в одной руке и сумочкой, напоминающей засахаренный финик, в другой довольно энергично, но и легко поднялась еще на один пролет и замерла как раз перед дверью Крымова. Юля, увидев, как девица жмет пальчиком на кнопку крымовского звонка, покрылась испариной.

– Женя, это пришла я, твое насекомое… – донеслось до Юли, и она, уже не в силах остановиться, продолжила свое восхождение, чтобы, очевидно, создать видимость того, что ей не на этот этаж, а выше, значительно выше…

Она не знала, сколько времени простояла возле шахты лифта, ожидая неизвестно чего, пока не решилась все-таки спуститься вниз. Она слышала, как Крымов открывал дверь, как что-то воскликнул по поводу прихода «своего насекомого», но вот видел ли он ее, поднимающуюся по лестнице с каменным лицом?..

Она вернулась домой за полночь. Бродила вокруг дома, стараясь научиться управлять своими слезами. Слова «мерзавец», «негодяй» первые минуты просто не сходили у нее с языка, но потом, решив, что она сама во всем виновата и что Крымову не привыкать вызывать к себе женщин одним-единственным звонком, немного успокоилась и вошла в подъезд. В отличие от крымовского дома у них не было консьержки, а потому ей никто не улыбнулся. Лифт тоже в столь позднее время не работал. Она поднялась к себе на этаж и вдруг вскрикнула, увидев метнувшуюся в сторону лифта тень.

– Извините, я вас испугал?

Это был Олег Шонин. Юля почувствовала, что голос изменил ей. Она по-настоящему испугалась. За своими личными переживаниями она совершенно потеряла бдительность, столь необходимую в ее положении. Ведь у нее в городе сотни врагов, причем прямых, непосредственных, которые могут ей отомстить за брата, отца, сына… Через ее руки прошло не так уж и мало преступников, которые теперь томились в тюрьмах и колониях, недоумевая, как же могло случиться, что по прошествии стольких лет их имена стали достоянием общественности… Полузабытые убийства, которыми занималось в последнее время агентство Крымова, «кололись» как орехи… И немалая заслуга в этом принадлежала Юле.

– Конечно, испугали, – призналась она, доставая дрожащей рукой из сумочки ключи и отпирая квартиру. – И давно вы меня ждете?

– Вы так это говорите, словно и не удивились моему появлению, тому, что я поджидаю вас на лестничной клетке… – Олег был уже не в белых шортах, а в светлых хлопковых брюках и белой рубашке с короткими рукавами. Еще элегантнее и сдержаннее.

– Если бы вы только знали, сколько людей меня здесь частенько поджидает… Когда случается несчастье, то можно пробыть на лестнице хоть сутки, хоть двое, лишь бы появилась надежда… Вы понимаете, о чем я?

– Конечно. Но я пришел к вам без особых надежд. Просто так. Подумал, может, вы помогли бы мне с поминками? У меня же здесь никого нет…

– А почему же с вами не поехала ваша жена?

– Не захотела. Она не такая сентиментальная, как я. Ее интересуют живые люди. Она занята детьми, и ее, похоже, больше ничего на свете не волнует…

– Странно. Проходите… Такая жара на улице, но у меня прохладно… Что-нибудь выпьете?

– На ночь? Нет, что вы…

– Вы меня не поняли, – Юля достала из холодильника бутылку с холодным лимонным соком и, не дожидаясь ответа, наполнила два высоких бокала. – Просто мне пить хочется, вот я и подумала…

– Юля! – вдруг произнес Олег как-то громко и резко. – Оставьте свой сок… Не будьте хотя бы вы такой же, как моя жена… Неужели вы не можете себе представить, каково мне сейчас… Я целый день маюсь в ее квартире, рассматриваю ее вещи… Да я просто схожу с ума… Вы мне можете не поверить, но Инна была для меня самым дорогим человеком, самым близким… Ведь я практически воспитал ее. Я места себе не нахожу, во мне все кипит… Вы не смотрите, что я внешне такой спокойный, вы меня просто не знаете… Поймите, я должен найти того, кто это сделал… Это мое дело, и теперь, когда у меня есть деньги, я не могу бездействовать. Назовите свою цену – и найдите убийцу моей сестры. Сколько бы это ни стоило.

– Значит, вы не успокоились… – Она все же протянула ему бокал с соком. – Выпейте, сядьте и успокойтесь. Возможно, вы приехали сюда не напрасно…

Он поднял голову, и брови его взлетели вверх.

– Вы все сетовали в поезде на то, что не успели поговорить с ее парнем, Захаром, так? Ведь он же постоянно прятался от вас, скрывался…

– Конечно… Он боится меня, потому что чувствует и свою вину… Пусть только косвенную, но все равно. Если бы его чувства к Инне были чистые, если бы он действительно ее любил, разве стал бы он избегать меня? Пусть даже у него алиби, все равно, это выглядело не по-людски… И что вы хотели сказать? Вы предлагаете все-таки с ним встретиться?

– Боюсь, что это теперь невозможно. Его убили, представьте, вчера. Кто-то зарубил его топором в собственной квартире, – повторила она слова Крымова. – Вот я и подумала, уж не связаны ли эти два убийства? Знаете, как это бывает: убивают свидетелей… На мой взгляд, это самые чудовищные преступления, когда людей убивают только за то, что они что-то или кого-то увидели… Можно понять убийство из ревности или ненависти, месть…

– Убили? Какой кошмар… Господи… Вы только что разрушили мою последнюю надежду… Ведь я ехал сюда в основном из-за того, чтобы встретиться с этим Захаром и узнать у него о последних днях Инны…

– Долго же вы собирались… Если честно, если бы я не ехала с вами в одном купе, то вполне могла бы предположить, что это убийство вам безразлично.

– Господи! Только не это. Так вы возьметесь за дело сестры?

– И почему вы не обратились к нам сразу?.. – не смогла сдержать своих эмоций Юля. – Столько времени потеряно… А что касается конкретно моего вам ответа, то я не могу решать все сама. Давайте сделаем так: я переговорю завтра утром с Крымовым и позвоню вам. Или же сделаем проще: вы сами подходите завтра с утра в агентство, оно находится на Абрамовской улице, вам всякий покажет… К девяти сможете?

– Конечно. Но я бы хотел знать, сколько я должен принести с собой денег?

Она назвала сумму, вдвое большую, чем они обычно берут за подобные дела, рассудив, что Крымов, увидев Олега, сам удвоит или утроит ее. У Крымова нюх на богатых людей, и уж здесь-то он своего не упустит. Юля вдруг подумала, что ненавидит Крымова – этот тип только и делает, что считает деньги да придирается к ней на работе…

– Хорошо. Меня это вполне устраивает. Но все же мне не хотелось бы иметь дело с вашим Крымовым. Лучше лично с вами. Возьмитесь за это дело частным образом и все денежные дела улаживайте с Крымовым самостоятельно. Это мое условие. Я не знаю Крымова, а потому не доверяю ему. Дело-то сложное…

– Договоримся сразу: никто – ни я, ни Крымов – не может вам дать никаких гарантий…

– Я понимаю. Ну так как, беретесь?

– Берусь.

«Я передам Крымову ваши условия», – хотела добавить она, но передумала. Сейчас появятся новые дела, и под их прикрытием можно будет собирать информацию на Шонину. От этой мысли ей стало необыкновенно легко, и она даже пожалела, что до утра еще так далеко, ей хотелось бы начать действовать прямо сейчас…

Шонин ушел, пообещав заехать к ней с деньгами в восемь утра.

Юля выпила еще один бокал соку и, полежав немного в прохладной ванне, легла спать.

17 июля

Ровно в восемь, когда она собиралась уже выходить из дома, пришел Олег.

– Я подумал, что вам могут понадобиться ключи от ее квартиры. Вот, держите. А я перееду в гостиницу, не могу я больше там оставаться, меня мучают кошмары… Мне постоянно мерещится запах ее духов, слышатся ее шаги и даже голос… Так же можно и с ума сойти…

– А как же поминки?

– Поеду сегодня в кафе договариваться, обзвоню всех знакомых, подружек… А это, – он достал из кармана конверт, – деньги. Здесь ровно десять тысяч. Если понадобится еще – звоните. Может, вам нужна машина, так я договорюсь с одним человеком…

– Нет, машина у меня есть, и я даже могу вас сейчас подвезти до вашего кафе…

Гараж находился прямо за домом. Олег, увидев новенький белый «Форд», первый раз за все время их знакомства с Юлей улыбнулся.

– Представляю, с каким удовольствием вы летаете на своей белой птице… Мне и самому сейчас не хватает машины, привык, чего там… Для меня техника – это все…

Он так по-мальчишески это сказал, так мило и по-свойски, что Юле стало даже не по себе. Она не видела в нем коммерсанта, клиента, теперь перед ней был человек, который обратился к ней за помощью. А она возьмет с него деньги… Нравственно ли это? Но, с другой стороны, без денег она и с места не сдвинется. И пусть даже Инны Шониной уже давно нет в живых, она должна приложить все силы к тому, чтобы найти убийцу, найти этого зверя, который сжег ее… Подробности она узнала от патологоанатома Леши Чайкина, с которым в последнее время плодотворно сотрудничала и без которого не обходилось ни одно криминальное дело. Девушку, судя по состоянию ее платья и сорочки, найденных на берегу пруда в районе Затона, сначала избили, а потом привели или отнесли на холм неподалеку от пруда, привязали к самодельному деревянному кресту и, облив бензином, подожгли. Была ли она изнасилована, определить было крайне сложно, поскольку тело сильно обгорело. Однако ряд анализов, которые провел Чайкин, не подтвердили наличие спермы во влагалище потерпевшей… Не исключалось также и то, что она могла быть сожжена заживо, поскольку ее лицо, вернее, та страшная обуглившаяся маска, в которую превратилось ее лицо, сохранила выражение ужаса, а рот был широко открыт, словно девушка кричала перед тем, как ее сердце остановилось…

– Меня преследует запах горелого… – проронил Олег Шонин, когда Юля притормозила возле кафе «Арлекино» и настал момент расставания.

– Звоните мне в любое время дня или ночи и домой, и в агентство. Оставляйте сообщения на автоответчике, звоните, кстати, и по сотовому, я вам дала все номера телефонов… Но я не могу вам обещать, что мне не будут помогать мои друзья, в том числе и Крымов…

– Хорошо, спасибо… – Он одарил ее печальной улыбкой и не спеша вышел из машины.

Юля же, дождавшись, когда он скроется за стеклянными дверями кафе, поехала к себе на Абрамовскую.

Надя встретила ее немного растерянной улыбкой и сразу же, едва Юля переступила порог приемной, приложила палец к губам.

– Крымов что-то не в духах… Кроме того, у него посетительница… Ищет дочь.

– Фамилия? – Юля, разочарованная столь будничной встречей, села в кресло и внимательно посмотрела на Надю, пытаясь, с одной стороны, определить, в каком эмоциональном состоянии та находится, с другой – действительно ли ей не рады или просто накопилось много работы.

– Что «фамилия»? – не поняла Надя и тотчас закурила. – Ты, наверно, хочешь меня спросить, что со мной и почему я не улыбаюсь, не шучу и не радуюсь твоему возвращению из… – Не договорив, Щукина разрыдалась, и ее и без того некрасивое конопатое лицо покраснело, а по щекам потекли слезы. – Я и сама не знаю, что со мной… Нервничаю по каждому пустяку, реву, а когда в приемную входит Крымов, дрожу как осиновый лист… Нервы ни к черту, расшатались… Ты извини, Юлечка, что я даже не предложила тебе кофе, у меня в голове каша такая…

– Тебя что, Чайкин бросил? – Юля знала об их романе с Лешей Чайкиным.

– Да нет, у нас все нормально, он успокаивает меня и говорит, что мне просто надо отдохнуть…

– Ну так и отдохни! Какие проблемы-то?

– Меня Крымов не отпускает. Говорит, дел много. Он Игорька совсем загнал, тот из командировок не вылезает: то в Москву, то в Питер… Вот и сейчас его нет. Штат свой Крымов расширять не хочет, чтобы лишние деньги людям не платить, все взваливает на нас, а сам… сам… Убила бы его, честное слово…

– Да, мать, что-то ты совсем расхандрилась. Надо бы тебя в люди вывести, дать тебе почувствовать себя настоящим человеком. Обещаешь мне, что проведешь сегодняшний вечер со мной?

– С тобой? А как же Чайкин?

– Объяснишь ему, что будешь со мной, а если он не поверит…

– Да поверит, поверит, куда он денется… А что ты придумала? – Слезы у Нади высыхали на глазах, а на лице появилось нечто наподобие улыбки.

– Это сюрприз. Мы с тобой сходим в одно чудное место… А теперь высморкайся и скажи мне фамилию посетительницы.

– Орешина Галина Викторовна, директор картонажной фабрики. Ее дочь пропала пару дней назад. В милиции, как это обычно и бывает, сказали, что искать еще рано… Но Орешина говорит, что ее дочь не может не прийти ночевать домой, не так воспитана…

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник мрачный Крымов.

– Пришла? Вот и отлично. Зайди ко мне…

Юля поднялась и вошла в кабинет, где увидела сидящую на самом краешке кресла маленькую женщину в строгом светлом костюме. Услышав шаги, женщина тотчас повернулась, и Юля увидела обращенное к ней заплаканное, опухшее лицо.

– Значит, так, – говорил Крымов с неменяющимся выражением лица, – Таня Орешина, восемнадцать лет, вышла из дома четырнадцатого июля и не вернулась. Сказала, что поедет по магазинам… Никто из подружек ее не видел. Вот здесь я записал, во что она была одета, приметы, здесь же в папке фотографии и все необходимые данные… Займитесь, Юля. Если у вас есть какие-то вопросы к матери Тани, Галине Викторовне, можете пройти в ваш кабинет и поговорить…

Галина Викторовна после этих слов вскочила с кресла как ужаленная и, понимая, что разговор с Крымовым окончен, пошла, спотыкаясь на непослушных от волнения ногах, за Юлей.

– Девушка, вас, кажется, Юлей зовут? – обратилась Орешина к Юле, когда они оказались в кабинете, на двери которой поблескивала медью табличка «Земцова Ю. А.». – Умоляю вас, помогите мне найти Танечку… Она у нас единственная дочь… Она не могла, понимаете, не могла не позвонить и не сказать, что задержится или что-нибудь в этом духе… Я обежала всех ее подружек – ее никто в этот день не видел. Вы понимаете, она у нас весь год болела, запустила учебу, и поэтому мы решили, что она в этом году поступать не будет…

– Во сколько же лет она пошла в школу?

– С восьми мы ее отдали. Понимаете, у нее больные почки… – голос Орешиной дрожал, а из глаз непрестанно лились слезы, – и еще куча всяких болезней… Хотя внешне она выглядит вполне здоровой. Мы ее постоянно лечим, возим на море… Вот, посмотрите… – Галина Викторовна вытряхнула непослушными руками из синей папки несколько фотографий, с которых на Юлю взглянуло совсем юное создание, черноволосое, худенькое, с одухотворенным милым личиком и беззаботной улыбкой.

– Какая чудесная улыбка… – Юля сразу же сунула одну фотографию себе в стол, чтобы потом отдать на размножение Щукиной.

– Да, у нее хорошая улыбка… Она никогда не чувствует себя больной, все смеется, шутит… Она, конечно, наивная, чего уж там… Но знает, что мужчинам верить нельзя… Это я к тому, что если вдруг… – И она снова заплакала.

– Главное сейчас для меня – список ее подружек и возможность осмотреть ее комнату. И, если вас не затруднит, опишите мне еще раз вы, лично, во что она была одета.

– Хорошо… – Орешина шумно высморкалась и попыталась собраться с мыслями. – На ней четырнадцатого июля были светлые такие… кремового цвета шорты, красная маечка без рукавов и коричневые итальянские сандалии. На шее – цепочка… золотая, с кулоном в форме сердечка и крохотным рубином посередине. Еще она была в очках, таких дорогих, солнцезащитных… Они очень ей шли… – Женщина вновь закрыла лицо руками, и Юля подумала, что материнское сердце подсказывает ей, что с дочерью случилась беда.

– Скажите, Таня – девочка контактная? Общительная?

– Обыкновенная. В транспорте с посторонними вряд ли заговорит, а вот с подружками может говорить часами…

– Во сколько она вышла из дома?

– Да утром! В десять часов, она хотела пройтись по магазинам и купить себе пляжную шляпу и тапочки…

Юля задавала ей вопросы довольно долго, пока не поняла: все, что только можно было спросить у несчастной матери, уже спросила. Оставалось одно – действовать: опрашивать подружек Тани, обойти все центральные магазины города, в которых Таня предпочитала делать покупки, а вечером зайти к Орешиным домой и осмотреть комнату девочки.

Когда Орешина выходила из кабинета, Юле показалось, что та стала еще меньше ростом, ну просто девочка со спины… Таня же, ее дочь, была довольно высокой, хотя и хрупкой.

Когда Юля вернулась в приемную, Надя выглядела уже более спокойной, она деловито резала ветчину для бутербродов.

– Я вижу, тебе полегчало? А меня вот загрузили работой. Угостишь бутербродиком?

– Если не боишься испортить свою шикарную фигуру – пожалуйста.

– Нет, не боюсь… Тем более что не вижу на горизонте мужчину, ради которого стоило бы лишать себя радостей жизни.

– Ну и правильно. С чего начнешь? – Надя уже имела в виду работу.

– Понимаешь, в чем дело… Я только что, можно сказать, приехала, отсутствовала целый месяц. Для начала, как мне думается, стоит встретиться с Сазоновым, угостить его холодным пивком и расспросить, какова обстановка в городе в целом… Ты меня понимаешь?

– Да ты меня спроси – я тебе много чего расскажу… Я же в отличие от некоторых газеты читаю. Кроме того, у меня любовник – судмедэксперт, который каждый день потрошит молоденьких девушек… Вот уж действительно кто Джек-Потрошитель…

– Ты ему позвони, предупреди о моем возможном приходе, а я сначала навещу все-таки Сазонова. Крымов, кстати, где?

– Не знаю, умчался куда-то на машине.

– А ты не знаешь, он деньги с Орешиной взял?

– Как не взять. Они ему сейчас по горло нужны – сегодня какое число?

– Семнадцатое, а что?

– А то, что пора платить за аренду, свет… короче, платить по счетам… Юля, у меня к тебе будет просьба…

– Слушаю тебя, Надя, – отвечала Юля с набитым ртом и улыбаясь, уже заранее зная, о чем ее попросит Щукина. – Хочешь попросить меня не спаивать твоего Чайкина? Пожалуйста, но тогда подскажи, что ему, кроме водки и «Таллинской» колбасы, принести?

– Да ничего не неси, он тебе и так все расскажет как на духу…

– Считай, что уговорила. Тем более – экономия-то какая…

И, только выходя из агентства, она вспомнила, что никому не сказала о новом клиенте, об Олеге Шонине, и тех деньгах, которые он ей дал. И, главное, о том условии, которое он ей поставил. «Частное расследование… Не очень-то развернешься при Крымове и его финансовой политике…»

Глава 2

Сазонов, вытирая большим клетчатым платком свою яйцеобразную голову, покрытую слипшимися от пота светлыми редкими волосенками, встретил Земцову громким похлопыванием ладонями, что означало: входи, я тебе жутко рад. Настроение Петра Васильевича менялось по сто раз за сутки, а потому у Юли от сердца отлегло, когда она поняла, что застала старшего инспектора уголовного розыска в хорошем расположении духа.

– Я знаю, что вы на работе не пьете, но здесь за углом продают ледяную «Балтику»… – С этими словами Юля достала из пакета две запотевшие коричневые, с позолоченными ярлыками, бутылки с пивом и поставила их прямо перед разморенным от жары Сазоновым.

– Я не пью, это верно, но в такую жару отказаться от холодненького пивка – преступление, честное слово… – И не прошло минуты, как он, достав из ящика стола ключ, открыл обе бутылки и с наслаждением опустошил их. После чего вытер пену с губ, шумно и с удовольствием выдохнул и откинулся на спинку стула. – Ну ублажила так ублажила… Ты ко мне по делу или просто так, навестить старика?

– Не прибедняйтесь. Тоже мне – в старики записались… Что же касается моего прихода – и по делу, и не по делу. Просто давно дома не была, хотела узнать, что здесь происходит и не знаете ли вы причину плохого настроения Крымова…

Она лукавила, вспоминая Крымова, но надеялась хотя бы через Сазонова узнать имя его новой пассии. Было в этом, конечно, что-то мазохистское, но желание узнать было сильнее рассудка.

– Ой, хитришь ты, Земцова, – раскусил ее Сазонов и загоготал, похлопывая себя по уродливому небольшому, но все же выпирающему животику, – хочешь узнать у меня, с кем все это время, пока тебя не было, кружился твой начальник? Не скажу, хоть веревки из меня вей. Разве что в знак благодарности за пиво…

И Юля подумала вдруг, как же пошло складываются у нее отношения – и с Крымовым, и с Сазоновым, и с Чайкиным, просто хоть волком вой. Какие-то идиотские разговоры на вольные темы, подношения в виде холодного пива или водки с «Таллинской» колбасой, взятки, помимо оговоренных Крымовым гонораров… Пошло, гадко и пошло… И все откуда-то знают об их отношениях с Крымовым. Знают и злорадствуют, когда видят, как он разбавляет свою вольную жизнь новыми встречами с женщинами, как он легко меняет их и как спокойно, без угрызений совести смотрит потом ей, Юлии Земцовой, в глаза… И кто в этом виноват? Только она. Нечего было допускать его до себя. И нечего было оправдывать свое желание провести с ним ночь нервными стрессами и ночными страхами… Она ненавидела себя в эту минуту… И думала только о Крымове, пока голос Сазонова не вернул ее в реальность, и тогда она уже с благодарностью внимала каждому произнесенному им слову…

– Обнаружено за один только месяц три утопленницы… И все три сброшены в разные водоемы уже мертвыми со следами сильных побоев, – говорил Петр Васильевич уже сухим серьезным тоном, озабоченно потирая ладонью подбородок. – И вот какая закономерность: все три чуть ли не «синюшки»… Какие-то беспризорные, одна – мелкая вокзальная шлюшка, другая – уборщица из магазина, а третья – безработная, без определенного места жительства… Первые две хотя бы в коммуналках жили, причем койки снимали у пенсионерок, правда, в разных концах города, а вот третья…

– У них что, и родственников не было?

– Лучше бы уж не было ентих родственничков… Не могли дождаться, пока они явятся в морг для опознания – вот такая родня…

– А как вообще устанавливаются личности таких вот, никому не нужных потерпевших?

– Разными способами. Даются фотографии трупов в газеты, расклеиваются объявления, находятся какие-то документы неподалеку от того места, где обнаружили тело… Знаешь, Земцова, я склонен думать, что это дело рук серийного убийцы… Он явно садист, но не сексуального плана, а другого, еще более изуверского… Девушки – а все три молодые, до двадцати лет, – буквально избиты, особенно разбиты лица…

– Изнасилованы?

– Говорю же: нет! Мои ребята сейчас работают в этом направлении и уже успели кое-что узнать… Так вот, и Лукашина, и Петрова, и Зеленцова, несмотря на свой непутевый образ жизни, еще ни разу не были замечены в драках. Больше того, ни у одной из них в последнее время не было мужчины, я имею в виду ни любовника, ни сожителя, словом, никого…

– Петр Васильевич, но ведь и в прошлом году, примерно в это же время были обнаружены две избитые девушки? Помните, у одной так вообще был выбит глаз? И тоже бездомная и безработная, молодая алкоголичка, лет восемнадцати?

– О чем и речь… Поэтому-то я и говорю тебе о серийном убийце. Видать, у него активность проявляется в жару… Вот только непонятно, почему у него склонность к таким… грязным женщинам, да и вообще, можно ли это назвать склонностью к женщине, если он не насилует их, а просто избивает?..

– А где, в каких водоемах были найдены трупы этих девушек?

– Все за городом, одну нашли в сточной канаве, другую – на Гуселке, а третью – в Затоне…

– В Затоне?

– Ну да…

– Девушки были в одежде?

– В одежде, в обычной…

Хотела она спросить у Сазонова про убитого Захара Оленина, но, посчитав, что и так много чего от него услышала, поспешила распрощаться и уйти. А через полчаса она уже припарковывала машину к бордюру университетского дворика, в котором располагался морг, где работал Леша Чайкин. На этот раз Юля припасла для него буженину и копченую курицу. И сколько бы раз Надя ни предупреждала ее о том, что Леше неудобно принимать от нее такого рода подношения, Юля твердо знала, что Леше, этому вечному труженику и вечно голодному принципиальному холостяку, никакие супчики и котлетки, приготовленные Надей, не заменят грубой, опять же холостяцкой еды, такой, как «Таллинская», его любимая, колбаска, копченая свинина, свежий батон или кулинарный рубец с черным перцем, которые он уплетет за милую душу прямо у себя в предбаннике в обществе выпотрошенных покойников – и даже не поморщится… Знала она также и то, что так уж повелось, является она к нему не с пустыми руками, и менять эту традицию невозможно, иначе она будет чувствовать себя обязанной Чайкину, а это не входило в ее правила.

– Привет, – сказала она с порога, открывая тяжелую дверь морга и сталкиваясь лицом к лицу с патологоанатомом, от которого почему-то несло какими-то дешевыми женскими духами, сладкими, с пошло-цветочным ароматом. – Это куда ты решил смыться от своих жмуриков?

– Земцова!

Коротко подстриженный, в светлом хлопчатобумажном летнем костюме, высокий, костлявый, носатый и кадыкастый, смешной Чайкин, что называется, решил показать себя белому свету, но, увидев и солнце на дворе, и Юлю на пороге, аж зажмурился, захлебнулся в радостном крике.

– Ну Земцова! Сколько лет, сколько зим! Если бы ты только знала, как я по тебе соскучился! Проходи, я тебя познакомлю со своими новыми, свежими клиентами и клиентками…

– Ты же, кажется, уходишь…

И тут она поймала его взгляд и расхохоталась: он смотрел на прозрачный пластиковый пакет, который она держала в руках и сквозь который просвечивал розоватый свиной бок и куриная золотистая ножка…

– Вот теперь-то я уж никуда не уйду, это точно… Послушай, ты скажи Щукиной, чтобы она мне больше не варила свекольник и вермишелевый суп… Я понимаю, конечно, что она старается изо всех сил, чтобы я не заработал себе язву, но это все равно бесполезно… Я конченый человек, Земцова… Ну проходи, чего стоишь? Я уже твой навеки, разве ты этого еще не прочувствовала?

Юле и самой не очень-то хотелось покидать этот солнечно-зеленый рай, называемый летним днем, но в бункере, именуемом леденящим и мрачным словом «морг», выложенном изнутри полуоблупившейся плиткой, на холодных, обитых жестью столах лежали те, вернее, останки тех, кто даже теперь мог дать ей важную для нее информацию.

Она легко перешагнула барьер, разделявший жизнь и смерть, и, оказавшись в ставшей за месяц непривычной для нее обстановке, с ужасом вдохнула в себя тяжелый воздух бункера…

– Знаешь, я чувствую себя прямо-таки преступницей, что помешала тебе выйти на свежий воздух… Так куда ты шел?

Но Чайкин с присущим ему проворством уже утопил кипятильник в банку и теперь с рассеянно-озабоченным видом принялся шарить на полке с книгами по судебно-медицинской экспертизе в поисках, как догадалась Юля, пачки чая или банки с кофе. Но все пачки были пустые, банки – тоже.

– Леш, не суетись, давай немного посидим-поговорим… Меня интересуют Лукашина, Зеленцова и Петрова. Они еще у тебя?

– А где ж им быть-то? Что-то их не торопятся забирать, думаю, что я похороню этих красоток за свой счет… Так ведь и без штанов можно остаться…

«Он родился циником», – подумала Юля, поднимаясь со стула и молча следуя за шагающим в глубь коридора Чайкиным: он вел ее показывать интересующих ее «личностей».

Сначала пахнуло холодом, затем вспыхнул свет, и Юля обнаружила себя в небольшой комнатке-холодильнике. Тусклый желтый полукруг освещал стеллаж с прямоугольными большими ящиками с массивными металлическими ручками, за которые Леша брался привычным движением, чтобы выкатить что-то наподобие лежака с телом.

Юля увидела расположенных на разных уровнях стеллажа мертвых женщин, чьи разбитые лица не могли не вызвать неподдельного ужаса, и она содрогнулась, внезапно ощутив нечто напоминающее боль…

– Все, что можно было, – им отбили… Непонятно, что такого могли натворить эти несчастные, за что их можно было так отделать. Могу сказать определенно, что, когда их бросали в реку там или пруд, они были уже почти трупы… У одной отбиты полностью почки, у всех сломаны ребра, у Лукашиной так вообще свернута челюсть, а у Зеленцовой смотри что сделали с носом… Но больше всего, заметь, досталось внутренним органам, не женщины – а отбивные котлеты… Про сотрясение мозга я уж вообще молчу, хотя открытых черепно-мозговых травм нет… Какое зверство!

Юля отметила, что Чайкин, обычно относящийся к своим «клиентам» более философски или даже абстрагированно, поскольку пропускать через свой мозг и душу все страдания, выпавшие на долю покойных, означало бы расписаться в своем непрофессионализме и заработать себе хроническое психическое заболевание, – даже циник и балагур Чайкин и то не смог остаться равнодушным к этому ужасающему проявлению садизма.

– Ты сказал, что женщины были почти трупы. Это как?

– Каждая из них могла скончаться от полученных травм…

– Ты хочешь сказать, что если бы их все же в таком состоянии доставили в больницу, то их можно было бы спасти?

– Гарантировать я, понятное дело, ничего такого не могу, но и исключать тоже нельзя… В принципе, женщины-то молодые, хотя у всех троих проблемы с печенью…

– То есть с алкоголем?

– Да уж, праведницами их назвать трудно… Но все равно жаль, честное слово…

– Скажи, Леша, они были изнасилованы?

– Нет. Больше того, ни одна из них перед смертью, во всяком случае в течение суток, а то и двух, не имела контакта с мужчиной.

– И последнее: по характеру нанесенных ударов и травм можно сказать, что женщины были избиты одними и теми же приемами?

– О нет, об этом не может быть даже и речи… Их били, судя по всему, как попало и, как бы это поточнее выразиться, непрофессионально. Мне даже в голову пришла мысль, что… Хотя ладно, не буду ничего говорить. Это уже не входит в мою компетенцию…

– А может, все-таки скажешь?

– Просто я подумал, может, это дело рук подростков, мальчиков, которые избрали себе объектами для битья вот этих… падших женщин, чтобы потренироваться… Потому что взрослые мужчины бьют обычно в какие-то определенные, «больные» места, чтобы «отключить» свою жертву… А здесь налицо стихийные удары, куда ни попадя, хотя и довольно сильные… Послушай, Земцова, а может, тебе уже что-нибудь известно обо всем этом, а я здесь перед тобой распинаюсь?..

– Нет, Леша, мне абсолютно ничего не известно. Просто пропала одна девушка, причем хорошая, в отличие от этих «синюшек», вот я и подумала, что неплохо было бы узнать, чем сегодня дышит наш родной город…

– Ну и как, узнала?

– Лучше бы не знать… Да, кстати, ты не занимался еще Захаром Олениным?

– Ты и про него тоже знаешь? Надо же, и когда ты только все успеваешь? Он у меня в зале сейчас лежит, ждет меня, поджидает… Хочешь взглянуть?

– Надо взглянуть… Тем более что им кое-кто заинтересовался…

Чайкин провел Юлю в прохладный полутемный зал – морг находился в полуподвальном помещении – и включил свет. Там на одном из столов лежало тело молодого мужчины. Юля, остановившись перед ним и стараясь не смотреть на лицо, которое сильно потемнело и деформировалось из-за совершенно чудовищной раны на черепе в области темени, идущей к затылку, оценила стройные ноги и торс, принадлежащие не так давно Захару Оленину. Да и прочие его органы говорили о немалых достоинствах…

– Красавчик, – хмыкнул Чайкин, и Юля невольно улыбнулась тону, каким это было сказано. Он явно недолюбливал красивых мужчин, считая их незаслуженно облагодетельствованными судьбой в этой жизни. Уверенные супермены, совершенно не мучаясь угрызениями совести, пользовались благосклонностью чужих жен и разрушали чужие семьи; одной из таких была в свое время и его семья. Жена Леши Чайкина бросила его, променяв некрасивого и вечно занятого на столь специфичной работе мужа на смазливого и чистенького преподавателя какого-то техникума.

– Да уж действительно, он был красив… И кому понадобилось раскраивать ему топором голову? Кстати, кто-нибудь приходил по его душу? Я имею в виду родственников или знакомых, друзей, наконец?

– Кажется, должна приехать какая-то женщина, она звонила утром, рыдала в трубку… Но что-то вот не едет…

– Можно, я позвоню от тебя?

Юля быстрым шагом вышла из зала, но, перед тем как взять трубку, вдруг спросила у Чайкина:

– У меня к тебе просьба: все, что касается Оленина, делай в двух экземплярах, хорошо? Один человек приехал, все мечтал с ним поговорить… Мало ли… Особенно меня интересует, что Оленин ел перед смертью, состояние его здоровья, не пил ли, то есть не злоупотреблял ли алкоголем…

Затем она набрала номер телефона Сазонова.

– Петр Васильевич, хотите, чтобы я поработала с вами на Оленина? Можете не отвечать… Так вот, у меня к вам просьба: дайте мне, пожалуйста, ключи от его квартиры и разрешение, пусть даже устное, на посещение… Ваши ребята там ведь уже поработали? Глядишь, я остатки подберу… И еще: я звоню от Леши Чайкина, он говорит, что ему звонила какая-то женщина насчет Оленина, плакала в трубку… Вы не знаете, кто это может быть?

– Знаю. Подружка его, Лена. Она заявилась на квартиру вечером, когда тело Оленина уже увезли, а в квартире были мои люди. Так вот эта Лена – кстати, совсем девчонка, – когда она узнала, что Захара убили, устроила настоящую истерику, рыдала, как мне потом рассказывали, навзрыд. Думаю, это она и звонила Чайкину… Но, Юля, зачем тебе Оленин?

Она поняла его вопрос. Он мог бы прозвучать приблизительно так: кто тебя нанял и кто будет оплачивать твою работу? И не ответить на этот вопрос она не имела права, поскольку Сазонов и та оперативная информация, которой он обладал, ей наверняка пригодятся. А за нее нужно будет расплачиваться Крымову, как у них заведено. Поэтому она, продумав хорошенько ответ, сказала с расстановкой, делая ударение на каждом слове:

– Есть человек, который может заинтересоваться этим делом. Я могу, конечно, ждать, пока он все же дозреет до того, чтобы обратиться официально к нам, но время будет упущено, а у меня появились кое-какие мысли…

– Ты хочешь сказать, что в нашем городе есть человек, которого волнует дело Захара Оленина? Это кто же?

– Олег Шонин. Брат Инны Шониной, убитой ровно год тому назад. Он приехал из Москвы, крупный бизнесмен, вы и сами его знаете…

– Приезжай за ключами… – услышала она и, усмехнувшись, положила трубку.

Леша, который наблюдал за ней в течение всего разговора и который был в курсе сложившейся системы отношений между агентством Крымова и государственными органами, подмигнул Юле.

– Ну что, порядок?

– Порядок будет, когда мы его с тобой наведем… Мне пора, а ты работай… Я вечером позвоню…

– Юль, ты это… не говори Наде, что кормишь меня, она обидится…

Юля пожала плечами: она бы нисколько не расстроилась, если бы ее любовника кто-нибудь подкармливал. Да вот только любовника у нее теперь нет.

* * *

В машине, вспоминая почему-то Крымова вместо всех тех кошмарных трупов, которые она только что видела, Юля с грустью призналась себе в том, что она, в сущности, никогда и не любила Крымова. Это он сам внушил ей мысль о том, что она в него влюблена. Что в поисках крепкого мужского плеча, на которое ей так хотелось опереться, она потеряла свою внутреннюю свободу и, главное, ту силу, которая позволяла ей долгие годы перед замужеством жить вполне самодостаточной жизнью, не ощущая своей уязвимости. До Крымова ее жизнь мало чем отличалась от жизни в девичестве, и это при том, что она была замужем за Земцовым. Он не стал для нее тем мужем, той крепостью, за спиной которого она ощутила бы в полной мере свою защищенность и, главное, зависимость, причем зависимость приятную, о которой она так всегда мечтала. Просто в ее жизни появился человек, с которым она вместе завтракала, обедала, ужинала, а потом ложилась в постель…

В кабинете Сазонова она очнулась от своих невеселых мыслей и пришла в себя.

– Олег Шонин… – проговорил, думая о чем-то своем, Петр Васильевич, – ну что ж, Шонин так Шонин…

Почти не глядя, он протянул Юле связку ключей, она поблагодарила его и собралась было уже выйти из кабинета, чтобы не отвлекать его, как вдруг он шумно вздохнул:

– Чую сердцем, не зря он приехал… Знаешь, Земцова, пока тебя не было, а я ждал тебя, не скрою, я постоянно думал о том, зачем к нам в город приехал Шонин… А что, если это он сам и убил любовника своей погибшей сестры?

– Да вы что, Петр Васильевич… Как же он мог убить Оленина, если в момент убийства он находился со мной в одном купе?

Сазонов кашлянул в кулак и как-то по-мальчишески улыбнулся, чем вызвал улыбку и у Юли.

– Это же надо – в одном купе! Зато теперь, когда мне стало об этом известно, я начинаю понимать, откуда у тебя уверенность в том, что он может обратиться к вам за помощью…

– Ни о какой уверенности не может быть и речи, – поспешила заверить его Юля, подстраховываясь на случай, если вдруг Шонин передумает и захочет забрать у нее свои деньги. Ведь документа, подтверждающего, что она приняла от него эту сумму, у нее не было, а это снимало с Шонина всякую ответственность. Кроме того, Юля прекрасно знала: когда речь идет о крупных суммах денег, верить никому нельзя. Шонин может переиграть ситуацию еще двадцать раз. Быть может, тоска по сестре, вызванная его пребыванием в ее квартире, толкнула его на этот довольно-таки странный поступок… Ведь все-таки прошел год. Разве можно спустя столько времени найти следы, ведущие к убийце, да еще если учесть при этом, что самый близкий друг Инны Шониной – Захар Оленин убит?

– Вы говорили с ним на эту тему? – Сазонов и не заметил, как начал открыто вести допрос, чем вызвал немалое смущение с отчаянием смотрящей на него Земцовой.

– Петр Васильевич, мы, разумеется, говорили с ним о гибели его сестры, и Шонин высказал желание найти убийцу, но это еще не говорит о том, что он заявится ко мне с минуты на минуту с пачкой денег и наймет меня… Вы понимаете, что я имею в виду?

– Понимаю. Ты хочешь подготовиться к его приходу? – Сазонова так и распирало любопытство. – Хочешь выудить из меня любую информацию, которая может пролить свет на отношения Оленина с Шониной?

– Совершенно верно, – ответила ему Юля, теряя интерес к разговору и ловя себя на мысли, что она вот уже четверть часа как пытается сэкономить деньги Крымова, ведь Шонин заплатил ей, и теперь осталось только провести психологически верную беседу с Крымовым, чтобы объяснить ему, что клиент хочет иметь дело только с ней, с Юлией Земцовой. И как ни ударит это по самолюбию Крымова, он просто вынужден будет согласиться на это, поскольку на его стол ляжет не одна тысяча долларов, реальные деньги, которые можно потрогать, – что может быть важнее для Крымова. Ради денег он позволит ей вести расследование самостоятельно и даже вынужден будет помогать ей, давая советы, людей и дешевые талоны на бензин.

– Ну ладно, не буду тебя больше мучить, ты и сама знаешь, что делаешь… Только вот в следующий раз будь повнимательнее и перед тем, как уйти от меня, попроси печать… Квартира-то опечатана… Вот, держи, – Сазонов достал из ящика стола круглую печать райотдела милиции. – Как будешь уходить из квартиры Оленина, опечатаешь как положено… Все поняла?

– Поняла. Спасибо. – Она действительно забыла о существовании печати, поскольку до этого дня они с Шубиным вскрывали опечатанные квартиры, как профессиональные взломщики, при этом работая так чисто, что после их ухода никому и в голову бы не пришло, что в квартире кто-то побывал. Но так, с круглой печатью в кармане, оно как-то спокойнее.

Оказавшись на улице, она вздохнула с облегчением: ей показалось, что она пробыла в кабинете старшего инспектора уголовного розыска несколько часов.

Над головой светило солнце, воздух дрожал от зноя, было душно, чувствовалось приближение грозы. По пыльному асфальту прохаживались словно уменьшившиеся в размерах от жары сизо-розовые голуби, воробьи жадно пили воду из лужи, образовавшейся перед газоном с какими-то пестренькими цветами. Не цветы, а так, чахлые ростки, напоминающие вольготно растущий сорняк.

В машине Юля связалась по сотовому телефону с Шониным.

– Олег, это Юля Земцова. У меня ключи от квартиры Оленина.

Через полчаса она забрала его из гостиницы и привезла в Фонарный переулок, где находилась квартира Захара Оленина.

Старый четырехэтажный дом, подъезд, пропахший кошками и вареной капустой, массивная дверь, обитая рыжей клеенкой.

– Почему в таких старых домах пахнет старой жизнью? – Юля аккуратно поддела ногтем полоску бумаги с печатью, открыла ключами дверь, распахнула ее и некоторое время стояла молча, всматриваясь в открывшуюся перед ней перспективу коридора. Темно-коричневое, почти черное пятно с размазанными краями вызвало тошноту.

– Кровь… – услышала она голос Олега, стоящего у нее за спиной. – Хоть бы помыл кто… Мерзость какая…

– Да кто же помоет, если он один жил? Разве что милиция приведет какого-нибудь пятнадцатисуточника и заставит замыть пятно…

– А как же квартира? Кому достанется квартира?

– Практичный вопрос, ничего не скажешь… Вы бы закрыли за собой дверь, чтобы любопытные не заглядывали…

Захлопнулась дверь – и они остались каждый наедине со своими мыслями и ассоциациями. Смерть еще гуляла по квартире, укрывая своим кровавым крылом сумрачные лица людей, пытающихся проникнуть в ее тайну.

Захар Оленин жил не как обыкновенный человек, каким пытался представить его Петр Васильевич Сазонов. То, что он занимал типовую малогабаритную однокомнатную квартиру и брился по утрам (или вечерам) бритвой «Жиллетт», а в кухонном буфете у него стояла банка из-под самого распространенного и, можно сказать, ставшего дежурным кофе «Нескафе», еще ни о чем не говорило. Квартира Оленина была просто набита такими предметами, какие редко где вообще встретишь. Так, на широкой двухспальной кровати, занимавшей почти треть комнаты, Юля увидела шесть китайских подушечек в наволочках из гофрированного шелка, в книжном шкафу пылились дорогущие альбомы с репродукциями известных европейских художников, причем датированные последними годами и купленные наверняка в Москве, если вообще не за границей, настолько великолепно они были изданы. В секретере Олег Шонин, который так же, как и Юля, молча обследовал комнату в поисках вещей, которые могли принадлежать Инне, обнаружил шкатулку, полную золотых и серебряных вещей. В основном это были мужские перстни, массивные, с темными полудрагоценными камнями, цепочки, браслеты, часы, брелоки, запонки… Кроме того, там же хранились деньги, преимущественно в долларах и немецких марках.

– Петр Васильевич, – позвонила Юля Сазонову, чтобы избежать дальнейших проблем и неприятностей, которые могли таиться за этими новенькими купюрами, – здесь много драгоценностей и денег… Вы не изъяли их, я вижу…

– Не переживай, мы сделали опись… Видишь ли, мои люди заняты сейчас поисками родных Оленина… Так что работай спокойно…

Она положила трубку и вернулась к Олегу, который в это время стоял на табурете и высматривал что-то на антресолях.

– Вы знаете, Юля, здесь около тридцати рулонов обоев, причем самого высшего качества, потолочные плиты, новые выключатели, дверные ручки… Это целое состояние… Сколько ручек? Около двенадцати… Я понимаю, что вы этим хотите сказать… Я тоже об этом подумал: все это куплено не для этой квартиры… Но для какой?

– Это надо снова обращаться к Сазонову и просить его узнать, не является… вернее, не являлся ли Оленин собственником какой-нибудь еще квартиры…

– А что, если он положил глаз на квартиру Инны?

– Там что, кто-то был? Вы что-нибудь увидели?

– Да нет, просто так сказал… Знаете, всякое в голову лезет… Но этот жук действительно собрался ремонтировать какую-то квартиру, это ясно как день…

В маленьком чемоданчике, найденном под обувной полкой в прихожей, они нашли пачку поздравительных открыток и записок, написанных Оленину некой Верой. Из текстов выходило, что эта женщина любила Оленина и каждый раз, поздравляя его то с днем рождения, то с годовщиной их знакомства, то с выздоровлением, непременно что-нибудь дарила.

«Захар, как я рада, что ты наконец-то выздоровел и у тебя закончилась твоя проклятая ангина. Посылаю тебе через соседского мальчика Антона виноград и вот эту милую штуковину… Я сейчас очень занята, у меня через полтора часа самолет, но, как только прилечу в Москву, сразу же позвоню тебе, и ты расскажешь мне, понравились ли тебе мои подарки… Целую нежно, твоя Вера».

– Мне почему-то кажется, что эти письма и записки написаны рукой довольно зрелой женщины… – сказал Олег, перечитывая записку. – Она любила его, причем очень сильно… Вот только кто она, эта Вера, и как ее найти? Она могла бы много чего рассказать о нем…

– Да, мне тоже кажется, что она старше Захара… Но у меня из головы не идет Лена, которая устроила здесь истерику и потом позвонила Чайкину в морг… Кстати, надо бы ему перезвонить… Может, Лена уже была там?

Она беседовала с Чайкиным всего пару минут.

– Нет, за ним никто не приезжал и никто не справлялся по телефону, когда можно забрать тело… Странно, правда? Где же Вера, которая так любила его, а когда он погиб, даже не появляется?.. Обратите внимание, Олег, что вот эти последние записки типа «Я была у тебя в 19 ч. Позвоню в 20.30. Целую. Вера» датированы прошлым месяцем, а это говорит о том, что они встречались практически до последнего времени… Разве что эта Вера снова уехала по своим делам и просто не знает, что случилось с ее любовником…

– А может, он собирался ремонтировать ее квартиру?

– Может, и так… – Юля вошла в ванную комнату и вскоре позвала туда Олега: – Здесь висит женский купальный халат, ночная сорочка… две расчески на полочке…

Олег вошел в ванную и тоже увидел несколько предметов женского туалета.

– Вот и разберись, кому принадлежат эти вещи: Вере или Лене? Но то, что Захар, встречаясь пусть даже и с обеими женщинами, жил один, очевидно… В квартире беспорядок, вряд ли такое было бы возможно, если бы здесь жила та же Вера… или Лена… Надо срочно их найти. Посмотрим, что даст экспертиза, ведь в квартире был убийца и мог оставить отпечатки пальцев или что-нибудь такое, над чем сейчас бьются люди Сазонова… Надо также найти топор… Кстати, почему они решили, что удар нанесен именно топором? Так, а это что такое? – Она сняла с пластмассового крючка, находящегося на стене ванной комнаты, шелковую грязную веревку с петлей на конце. – Смотрите, какая-то черная шерсть или волосы…

Юля достала из сумочки новый полиэтиленовый пакетик, несколько штук которых всегда носила с собой для подобных случаев, раскрыла его и осторожно, стараясь не смахнуть черные волоски, застрявшие в переплетениях шелковых нитей, опустила туда веревку.

На полочке ванной комнаты лежала пачка презервативов, какие-то мази, лекарства, которыми обычно пользуются мужчины, делящие свою постель со случайными женщинами… Здесь же, в ванной, под стопкой чистых полотенец Юля нашла несколько порнографических журналов… Она хотела по-быстрому запрятать их снова на полку, чтобы не травмировать Олега образом плейбоя, каким был, судя по всему, бывший жених или возлюбленный его сестры, но Олег все равно увидел и впервые за все время их знакомства выругался…

– Не понимаю, что она нашла в нем… – только и мог сказать он, когда они вернулись в комнату и Юля продолжила осматривать бельевой шкаф. Примерно четверть часа спустя она обнаружила под ворохом белья коробку со слайдами.

– Я не думаю, что вам надо видеть это, – сказала она довольно жестко, устраивая на журнальном столике проекторный аппарат и разворачивая на стене экран, найденный ею на кухне, за дверью. – Задерните шторы и подождите меня на кухне… Мне кажется, я знаю, что это…

Но Олег не ушел. Когда в комнате стало темнее и на экране замелькали увеличенные снимки обнаженных девушек и довольно откровенные сексуальные сцены, участником многих из которых был и сам Захар Оленин, Юля услышала, как хлопнула дверь. Олег все-таки не выдержал. Вышел. Защелкали кадры, Юля попыталась понять, не было ли на снимках Инны, но так ничего и не поняла, поскольку многие девушки были либо в масках, либо на глазах их были черные повязки… И никакого насилия. Все, что происходило на экране, явно делалось с обоюдного согласия. Вот только женщины, которая могла бы быть старше Оленина, Юля так и не увидела. В основном демонстрировали свои стройные худенькие тела совсем юные девушки.

Коробку со слайдами Юля положила в свою сумку.

– Вы увидели там Инну? – осмелилась она спросить его уже на кухне, где Олег курил, глядя с отсутствующим видом в окно.

– Нет, ее там не было. Но она могла там быть… И кто знает, сколько у него таких слайдов?

«И таких девушек?»

– Быть может, его убили именно из-за этих снимков? Пришел разъяренный муж одной из этих девиц и по пьяной лавочке зарубил его… Ограбление исключается… Мне вообще трудно понять убийцу, который решился на такое… и при этом не счел нужным прихватить с собой столько дорогих вещей и денег…

– Значит, убийца был принципиальный, а то и вовсе совестливый. Ведь если бы я его убивал, я бы тоже не притронулся к его грязным вещам и деньгам… А вам не приходило в голову, что эти доллары могли быть заработаны примерно таким же образом, как их зарабатывают… женщины… проститутки?

– Не знаю. Постараюсь найти этих девиц, и думаю, что сделать это будет не так уж трудно…

– Но ведь в городе больше миллиона жителей… Как же вам это удастся?

– Видите ли, женщины, способные сниматься в таком виде, вряд ли ограничивались обществом Захара… Ведь большинство женщин – нормальные, семейные… А может, они проститутки, тогда разыскать их будет еще проще… Вы мне скажите, мы не зря с вами пришли сюда?

Олег посмотрел на нее так, словно не понял вопроса.

– Вы что, хотите спросить меня, не раздумал ли я искать того, кто убил Инну?..

– Вы меня извините, но мне необходимо точно знать, работать мне в этом направлении или нет. Если да, то работа предстоит большая, с огромными затратами, мне придется поднять весь город в поисках этих девиц и всех тех женщин, которые были знакомы с Олениным… Возможно, что Инну убила женщина…

– Женщина?

– Да. Это тоже не исключается. Ревность – один из мощных эмоциональных рычагов… Кроме того, возможно, потребуется эксгумация трупа… Вы готовы к этому? Ведь мне тогда потребуется обращаться в прокуратуру и в другие органы… И еще: вы можете вновь написать заявление о возбуждении уголовного дела, хотя это уже чистая формальность, поскольку скорее всего вам в этом будет отказано по многим причинам… Я говорю вам об этом, чтобы вы знали…

– Я готов. Мне важно знать, что произошло тогда, год назад… И еще… я очень, очень жалею, что не встретился с вами раньше…

– Вы не должны так говорить и не должны обольщаться на мой счет. Не скрою, мне многое уже удалось за то недолгое время, что я работаю у Крымова, но повторяю: никаких гарантий… Если понадобится, я отчитаюсь перед вами потом за каждый потраченный рубль. Крымов научил нас считать и экономить… В одном можете не сомневаться: если только существует что-то, за что можно уцепиться в вашем деле, я непременно буду идти до конца, сколько бы времени и сил мне для этого ни понадобилось. В конце концов, это моя работа, и она мне нравится. А теперь нам надо уходить отсюда. Вот только позвоню Сазонову и доложу, что мы уходим… Да, еще квартиру опечатать надо…

* * *

Перед тем как поехать на квартиру Орешиных, Юля заехала в летнее кафе на бульваре Мичурина. Посетителей было немного, все городские бездельники стеклись к этому часу на Набережную, где через каждый метр были натыканы десятки подобных кафе, преимущество которых заключалось в их расположении на семи ветрах и криках чаек буквально над головой. Зато здесь, в самом центре города, можно было в отличие от временных кафе на Набережной прилично поесть и даже подремать в тени больших полотняных зонтов, не боясь, что тебя унесет ветром и бросит в теплые волны предгрозовой реки.

– Гроза будет… – донеслось над ухом Юли, едва она присела за столик с подносом, заставленным невесомыми пластмассовыми тарелочками с легкой закуской и бутылкой колы.

– Привет, Земцова! – Над ней завис огромный и толстый Серега Иноземцев, приятель ее бывшего мужа, хирург и просто веселый парень лет тридцати пяти. Он был во всем белом, и от него хорошо пахло лимоном. Все знали, что у Иноземцева дома целая коллекция дорогого парфюма. Быть может, поэтому у него, такого пухлого и тяжелого, всегда было много женщин, которые его просто обожали и не давали ему возможности жениться и обзавестись семьей. «От него всегда хорошо пахнет, а еще он умеет делать деньги…» – вспомнила Юля, как говорил Земцов о своем друге Иноземцеве. Их еще путали из-за похожего звучания фамилий.

– Привет, Иноземцев! – Юля придвинула к себе поднос, тем самым давая понять, что не возражает против соседства Сережи. – Как дела?

– Лучше всех, как всегда.

– Мне нравится твой ответ. Я уж думала, что и ты сейчас начнешь ныть по поводу… и без повода. Ты еще не женился?

– Сейчас я возьму себе немного салатика и вернусь к тебе, идет? – И Иноземцев чуть ли не вприпрыжку бросился к буфету, где на глазах посетителей в прозрачных грилях жарились цыплята, а чистенький повар в белом фартуке, обтягивающем толстый живот, готовил хрестоматийный салат из огурцов и помидоров, орудуя большим и острым ножом… Трудно было пройти мимо такой живой и дивно пахнущей кухни на свежем воздухе.

Иноземцев вернулся через минуту с подносом и подмигнул Юле.

– Хорошо выглядишь… Худенькая, стройненькая, красивенькая… Ты еще не соскучилась по своему Земцову?

– Давай лучше поговорим о твоих делах… Земцов – это для меня пройденный этап.

– А кто же не пройденный?

– Мне никто не нужен… во всяком случае, пока. Работы много…

– Это твоя машина стоит тут, за углом? Это правда, что Крымов купил тебе новенький «Форд»?

– Правда. Только я заработала, а он купил. Я ведь благодаря ему превратила в груду металлолома свой старый «Форд», пришлось его продать за гроши…

– Не прибедняйся, ты выглядишь как шикарная, нигде не работающая девица, мающаяся от скуки… Разве это не комплимент?

– Спасибо, Сережа, ты настоящий друг.

– Помнишь, мы с тобой вот так же однажды встретились в городе, и ты обещала мне дать возможность подзаработать… ну там, перевязать кого, вправить челюсть, да что угодно, вплоть до криминальных абортов…

– У меня пока для тебя работы не было, но я все помню, как и номера твоего рабочего и домашнего телефонов… Как только – так сразу. А ты все там же?

Иноземцев работал в городской больнице в гнойном отделении и постоянно жаловался всем на свою «лошадиную работу и безденежье». Чтобы пресечь разговоры о работе, Юля вновь спросила его о женитьбе.

– Нет, я еще не нагулялся. А чтобы гулять, нужны деньги. А денег нет. Я вот смотрю на тебя, ты не подумай, что я тебе завидую, но мне, мужику, стыдно, что я езжу на трамвае, а ты раскатываешь на такой шикарной машине…

– Ты неисправим, Иноземцев… Ты же хороший хирург, почему бы тебе не повысить свою квалификацию и не перейти из твоего гнойного в настоящую операционную… – Юля вздохнула и уже пожалела о том, что пригласила его за свой столик.

– Я тебя раздражаю? – Заплывшие жиром глазки Сережи Иноземцева смотрели на нее жалобно. – Хорошо, я больше не буду… Давай тогда лучше поговорим о деле… Мне вот бабушка оставила наследство, а ходить по комиссионкам что-то не хочется…

– Ты что, Сережа, решил предложить мне бабушкино старое пальто с карманами, набитыми нафталиновыми шариками? – Юля отодвинула от себя тарелку и прикинула: если сейчас он не уймется, то остатки салата полетят в круглое лицо хирурга-неудачника.

– Не совсем пальто… – С этими словами Сережа достал из недр своих необъятных шелковых белоснежных брюк кольцо, при виде которого у Юли сильно забилось сердце.

– Да это же сапфиры с бриллиантами… Ах ты, поросенок, все прибедняешься, а у самого карманы провисают под тяжестью бриллиантов… Да это же просто чудо что за колечко!.. Хорошая у тебя была бабушка, ничего не скажешь… Это колечко четверть моей машины стоит.

– А я что говорю?! А ты поди снеси его в ювелирный комиссионный, там за него и гроша ломаного не дадут…

– Это ты зря. Его хорошо оценят и, главное, быстро купят.

Но она уже знала, что купит его. Если не сегодня, то уж завтра – это точно.

– Нравится? А ты примерь, – искушал ее Иноземцев и даже привстал со своего места, чтобы самому надеть колечко на Юлин палец. – Красотища, скажи! Возьмешь?

– Возьму, чего уж там… Сколько просишь?

– Я не изверг какой – тридцать тысяч, и он твой.

– Понятно. Тогда можешь прятать свое колечко обратно в карман.

– А сколько же ты хотела? Кто мне только что сказал, что оно стоит четверть твоей машины?

– Это я погорячилась. Три тысячи… рублей, само собой, а то еще подумаешь, что баксов… Причем ты получишь их прямо сейчас…

Кольцо по-хорошему стоило шесть тысяч, и у Юли в сумке лежали шонинские деньги, из которых она могла бы взять, с тем чтобы вложить туда свои вечером. Искушение было велико, но не поторговаться с Иноземцевым она тоже не могла – это было еще одно искушение.

– Три? Да это же самый настоящий грабеж… Двадцать пять…

Юля ждала и молча ела, держа свою цену, а в это время Сергей, пыхтя и потея, вел классический торг, называя каждый раз новую цену и пытаясь по выражению лица Юли определить ее реакцию на очередную цифру, постепенно все же сбавляя по полтысячи и злясь на себя за свою слабость.

– Десять, – выпалил он наконец и, шумно выдохнув, чуть ли не лег щекой на столешницу. – Это моя последняя цена.

– Три – и точка.

– Давай кольцо назад… – Он протянул руку, а свободной достал из кармана большой носовой платок и промокнул им лоб. – Не хочешь – не надо.

– Шесть. – Юля спокойно, не снимая кольца и не обращая внимания на протянутую руку, достала из сумочки тысячу долларов и губную помаду с пудреницей. Доллары она положила прямо перед собой на стол, а помадой принялась подкрашивать губы, смотрясь в зеркальце пудреницы.

Вид денег подействовал на Иноземцева незамедлительно.

– Здесь не хватает тысячи рублей…

Юля без слов добавила.

– У тебя всегда в сумке так много денег? – полюбопытствовал уже успевший остыть от торгов, успокоившийся и, можно даже сказать, удовлетворенный сделкой Иноземцев, деловито рассовывая деньги по карманам.

– Почти. Работа такая. Надеюсь, кольцо действительно бабушкино, а не досталось тебе в результате ампутации пальца какой-нибудь состоятельной барышни?

– Ну и шуточки у тебя, Земцова… – покачал головой Сережа и тяжело поднялся со стула. – Тебе сейчас в какую сторону? Может, подвезешь?

– Мне на Беговую…

– А мне, как нарочно, в противоположную сторону…

Юля едва скрыла радость по поводу «противоположной стороны», попрощалась со словоохотливым и приставучим Иноземцевым и, так и не выяснив для себя, утолила ли она свой голод, села в машину и тут же связалась со Щукиной.

– Надя, это я. Как настроение?

– Так себе… Хандра продолжается. Крымов о тебе спрашивал…

– Значит, так. Найди человека, который прямо сейчас обошел бы все центральные магазины, где продаются шляпы от солнца, и спросил, когда и во сколько там могли видеть Таню Орешину. Ее фотографию найдешь в моем кабинете, в столе, – размножь и одну дай человеку.

– Тебя Сашок, дружок Шубина, устроит?

Речь шла о молодом парнишке, который в основном работал на Шубина и добывал для него информацию преимущественно с помощью своих сильных длинных ног и огромного желания помочь следствию. Он обожал своего наставника и готов был расшибиться в лепешку, только бы не разочаровать его. Закончив школу, он готовился к вступительным экзаменам в юридический.

– Я не уверена, что у него сейчас есть время… Он же готовится…

– Да он сам звонил мне и вчера, и позавчера и спрашивал, не приехал ли Шубин и нет ли для него какой работы…

– Тогда звони ему, вызывай, отдай фотографию и можешь для связи дать ему сотовый. Пусть почувствует себя мужчиной… Да, не забудь сообщить ему мой телефон… Я буду ждать его сообщения на квартире Орешиных. Да, чуть не забыла… девочка была одета в шорты кремового цвета, красную майку без рукавов, а на шее золотая цепочка с кулоном в форме сердечка… Может, кто и вспомнит…

Глава 3

Орешины жили на Беговой, в трехэтажном светлом, оштукатуренном доме с лепными симпатичными мордами львов на фасаде. В таком доме не живут простые смертные. Значит, должность директора картонажной фабрики в этом городе чего-нибудь да стоит… Хотя что, кроме театральных декораций, картона и прочей чепухи, может выпускать подобная фабрика? Разве что печатать фальшивые деньги…

Думая бог знает о чем, Юля поднялась на второй этаж и позвонила в дверь. Она услышала шаги в глубине квартиры задолго до того, как дверь распахнулась и она увидела миниатюрную Галину Викторовну в том же самом костюме, в каком видела ее утром. Словно несчастной и перепуганной насмерть женщине и в голову не могло прийти, что стоит переодеться и немного расслабиться хотя бы дома… Могла существовать и еще одна причина, по которой Галина Викторовна так и осталась в своем рабочем костюме: у нее уже были и что-то сказали…

– Это вы? – В голосе Галины Викторовны чувствовалось напряжение. – Проходите, пожалуйста…

И только сейчас Юля поняла, что видит перед собой человека, находящегося на грани истерики. Красные веки и огромные темные круги под глазами, трясущиеся губы, дрожащие руки и затравленный взгляд… Неужели она уже что-то знает?

– Есть новости? – спросила Юля, пытаясь определить, что же произошло здесь за то время, что они не виделись с Орешиной.

– Нашли одну девушку в Затоне… – сиплым, чересчур высоким и каким-то мальчишеским голосом ответила Орешина, странно и глупо улыбаясь. – Меня вызвали в морг…

– В Затоне? В пруду?

– Нет, рядом… Так что мне надо уходить… Вы извините меня…

– Вы хотите сказать, что мне нельзя оставаться здесь? Но в любом случае мне необходимо взглянуть на ее комнату…

– Разумеется, вы меня не так поняли… Вот ключи, они здесь, на телефонном столике… А меня муж внизу ждет…

– Извините, вас вызвали в университетский морг?

– Да…

Хлопнула дверь – в квартире воцарилась гробовая тишина…

Крымов постоянно учил Юлю абстрагироваться, в какой бы сложной ситуации она ни находилась. Вот и теперь она стояла в прихожей чужой квартиры и чувствовала себя здесь ненужной, чужой, навязывающейся – ужасно неприятное чувство…

Но она сумела собраться, спокойно обошла всю квартиру, чтобы составить полное представление о хозяевах, после чего зашла в комнату Тани Орешиной и принялась осматривать ее сантиметр за сантиметром. Обычно подобные осмотры давали много. Разные мелочи, записки, блокноты, духи, книги, письма, подарки, магнитофонные записи – все это могло навести на правильную мысль, дать возможность собрать максимум информации о хозяине жилища. Вот и сейчас, оказавшись в этой полудетской из-за великого множества плюшевых зверушек комнате, Юля уже приблизительно поняла, что представляла собой девушка Таня, восемнадцати лет от роду… Видеокассеты – преимущественно комедийные фильмы. Книги – в основном дежурный набор городского интеллигента плюс женские элитарные и довольно-таки дорогие журналы. На туалетном столике содержались в порядке бутылочки и баночки с кремами и духами, пудрой и жидким мылом… Нигде ни пылинки, все аккуратно расставлено и убрано… На письменном столе разложен огромный альбом – подробнейшая карта Европы и европейских столиц – шикарное французское издание. По-видимому, Таня Орешина – если судить по открытой странице – собиралась посетить или просто изучала Германию. Здесь же лежал разговорник на немецком.

Юля достала свой блокнот и позвонила по первому же телефону, принадлежащему одной из Таниных подружек. Звали ее Варя.

– Варя, вас беспокоят по поводу исчезновения вашей подруги, Тани Орешиной… Меня зовут Юлия Александровна Земцова. Вы не могли бы сейчас подъехать к Тане домой, чтобы побеседовать со мной?

Испуганный тонкий голосок на другом конце провода заикаясь пробормотал:

– Хорошо, я буду у вас через пять минут…

И действительно, уже через несколько минут в дверь позвонили. Юля открыла дверь и увидела перед собой худенькую девушку в джинсах и черной маечке. Никакого грима, щечки бледные, а губы пухлые и почти белые… Огромные голубые глаза, растрепанные светлые волосы и маленький аккуратный носик, розоватый на кончике.

Они расположились в Таниной комнате.

– С ней что-нибудь случилось? – Варя смотрела куда-то мимо Юли, словно боялась прочесть в ее взгляде что-то такое, что навсегда поселит в ее душе тревогу, нет, ужас…

– Я пока не знаю… Скажите мне, пожалуйста, Варя, какая она, Таня Орешина… Ведь вы же ее самая близкая подруга…

– Таня? – Варя пожала плечами, сжала в нервном порыве маленькие кулачки. – Нормальная девчонка. С ней есть о чем поговорить. Она умная, начитанная, ответственная, даже слишком… Во всяком случае, если с ней договоришься куда-нибудь пойти, то можно уже не волноваться, что она не придет или опоздает… Такого еще ни разу не случалось… Если что-то обещала, значит, это все!

– У нее есть парень?

– Даже не знаю, как и сказать… Она встречалась с одним, но он оказался таким же, как и все, начал к ней приставать прямо в парке… понимаете, о чем я? А Таня не такая, она, конечно, не ханжа, она все понимает и воспитана не так… понимаете… если уж ложишься с парнем в постель, так чтоб непременно жениться… Но все равно… Она хотела, чтобы это с ней произошло по любви… – Варя подняла на Юлю свои уже полные голубой влаги глаза и смахнула предательски выкатившуюся на щеку слезинку. – Я почему вам об этом рассказываю… уж больно не понравился мне ее парень… К тому же он вовсе и не парень, а практически взрослый мужчина, хотя и красивый, ну просто очень красивый… Думаю, Таня и начала с ним встречаться только из-за этой красоты. Она вообще любит все красивое…

– Варя, можно я буду на «ты»?

– Конечно, о чем вы…

– Ты сказала, что тебе этот мужчина не понравился, хотя он, как ты только что сказала, был красивый… Я что-то не поняла…

– Он не понравился мне в смысле характера…

– А ты была с ним знакома, разговаривала с ним или судишь о нем со слов Тани?

– Вообще-то родители мне всегда внушали, что судить о человеке надо только по его поступкам. Поэтому трудно сказать, с Таниных ли слов или еще как, но я сужу по тому, как он себя вел по отношению к ней… и не только к ней…

– Ну например?

– Да вот взять хотя бы свидание. Еще ни разу не было, чтобы он не опоздал. Никогда не приходил с цветами, а когда они ходили в кафе, Таня платила за себя сама… Разве это не показатель? Ненавижу таких типов…

– А что Таня?

– Она расстраивалась, конечно, но все равно продолжала с ним встречаться…

– Между ними, стало быть, не было близких отношений? Это я поняла опять-таки из ваших слов… Он приставал, но Таня…

– Если честно, то не знаю. Она, во всяком случае, говорила мне, что у них ничего не было, потому что она еще не любит его…

– А он ее любит?

– Трудно сказать.

– Ты не знаешь, не было такого, чтобы она, скажем, не ночевала дома или вернулась очень поздно?

– Она не могла не ночевать дома. А если и не ночевала, то, значит, была у меня или у Светки Морозовой и от нас всегда звонила домой, маме…

– А у этого мужчины она дома не бывала?

– Кажется, они заходили к нему как-то раз вместе, но если вы хотите меня спросить, не знаю ли я, где он живет, то отвечу сразу – нет, не знаю… Я даже не знаю, как его зовут. Она называла его просто он. Но его имя можно запросто узнать у моей тетки. Дело в том, что Таня познакомилась с этим мужчиной на дне рождения моей тетки, куда он пришел со своей девушкой… Да-да, не удивляйтесь, он пришел к тете Вале со своей девушкой, а когда увидел Таню… Короче, он уже на следующий же день нашел ее телефон, позвонил ей вот сюда, домой, и назначил встречу… Вот такой это человек…

– А твоя тетя Валя знакома с этой девушкой?

– Конечно, раз пригласила ее к себе на день рождения.

– А мы не можем с ней сейчас связаться?

– В том-то и дело, что нет. Она уехала к родственникам в деревню. Но она должна приехать прямо на днях, и тогда, если это будет нужно, я поговорю с ней, все узнаю и вам перезвоню. Вас это устроит?

– Конечно, устроит.

И тут вдруг Варя, обхватив ладонями лицо, закачала головой:

– Господи… Какой ужас!..

– Ты о чем?

– Я сейчас так спокойно говорила о том, что перезвоню вам в течение нескольких дней, а ведь это о чем говорит? О чем?

Юля, конечно же, поняла, что Варя имела в виду: значит, в течение этих нескольких дней Тани не будет. Значит, она находится где-то в другом месте, откуда не может позвонить только по одной причине…

– Варечка, спасибо тебе за то, что ты пришла… Сейчас иди домой и постарайся успокоиться и ни о чем не думать… Вот тебе на всякий случай мои номера телефонов, звони, если что вспомнишь…

Варя с любопытством вертела в руках золотистую глянцевую визитку Земцовой.

– Вы из частного детективного агентства? Никогда бы не подумала… Я раньше думала, что там работают в основном мужчины, а вы молодая девушка… Вам не страшно?

– Страшно бывает, конечно…

Варя ушла, и Юля сразу же набрала номер Чайкина. Трубку долго не брали, наконец послышался долгожданный щелчок.

– Слушаю… – услышала она знакомый голос.

– Это Земцова. Ну как там Орешина? – Юля и сама-то разволновалась и затаила дыхание…

– Слушай, Земцова, ты, похоже, знакома со всеми моими клиентами… ты что, видишь на расстоянии? – Он был пьяный, причем основательно, и теперь, балагуря, отравлял цинизмом эфир. Так о его манере говорила Юля.

– Ты мне не ответил… Леша, ту девушку, что тебе привезли с Затона, опознали?

– Опознали. Они только что уехали… Орешины… Это хорошо, что ты мне сегодня привезла пожрать, не представляю, как бы я выпил столько без закуски… – И он икнул в трубку.

– Эта девушка… Таня Орешина?

– Она.

– Леша, что с ней случилось?

– Один удар – и ее нет…

– Удар куда?

– В голову, куда же еще… И еще, правда, несколько ударов по почкам, печени… Я не понимаю, кто это в нашем поганом городишке так гнусно развлекается…

– Ее не изнасиловали?

– Я ее еще не смотрел, но по первичным признакам никакого насилия над ней не совершали… Ее избили. Причем пару дней она пролежала на берегу, ее лицо в некоторых местах попортили раки, будь они неладны… Но в воде она не была. Ее бросили, видать, куда-то в ивовые заросли, ведь в Затоне много ив… Привезли на машине или еще на чем и бросили умирать…

…Она уже давно положила трубку, а в голове еще продолжал звучать голос Чайкина.

Надо было подготовиться к возвращению Орешиных. Поведение людей в подобных, страшных обстоятельствах предугадать бывает невозможно. Но теперь, когда Таню нашли, агентству будет поручено искать ее убийцу…

Когда послышался звук отпираемых замков, Юля вся напряглась, стоя в дверях Таниной комнаты и чувствуя, как подкашиваются ноги.

Первой показалась Галина Викторовна. Она уже не улыбалась, то есть губы ее уже не растягивала нервическая полуистеричная улыбочка. Лицо ее скорее выражало крайнюю степень апатии. Однако тон ее, с которым она обратилась к Юле, был более чем вежливым.

– Вы еще здесь? Извините, а мы про вас забыли, ведь правда, Володя?

Следом в квартиру вошел высокий пожилой мужчина с серым лицом и отсутствующим взглядом. Он, ничего не говоря, скрылся в одной из комнат.

– Ведь вас Юля зовут? – Орешина подошла к Юле и положила ей голову на плечо, как будто та была ей сестрой или подругой. – Танечку убили…

И тут она часто-часто задышала и, сотрясаясь всем телом, беззвучно зарыдала…

* * *

В машине Юля составила себе план действий:

1. Сделать снимки подарков от Веры Оленину – найти магазины, где вероятнее всего делались эти покупки;

2. Найти Лену и Веру, можно и Антона, который исполнял роль посыльного;

3. Найти девушек со слайдов;

4. Переписать даты записок Веры к Оленину и сопоставить их с рейсами на Москву: вычислить Веру. Судя по всему, она занимает неплохую должность и работа ее связана с частыми командировками;

5. Веревка в ванной Оленина – чья это шерсть? Отдать Наде;

6. Срочно связаться с Варей и съездить к «тете Вале», чтобы поговорить с ней о девушке, с которой приходил на день ее рождения мужчина, с которым встречалась Таня Орешина;

7. Информация от Саши (в магазинах 14 июля);

8. Сазонов – «пальчики»;

9. Чайкин – что ели перед смертью Оленин, Орешина…

Она захлопнула блокнот и положила его в сумку. Сидя в машине и глядя на прогуливающихся неторопливо по улицам нарядно одетых людей, она подумала, что ужасно завидует их безмятежности, их праздности, их неведению, которые заполняют их счастливую и спокойную жизнь. Они идут себе, глазея на витрины и покупая на каждом шагу мороженое или горячие булочки, не подозревая о том, что каждый день в городе происходят убийства… Они не сталкиваются каждый день с грязью и смертью, как бедолага Чайкин, постепенно спивающийся в своем морге… А Надя Щукина хандрит, потому что боится признаться даже себе в том, что мужчина, с которым она живет уже почти год, катится в пропасть и что вытащить его оттуда за белесые редкие вихры будет ой как трудно, если вообще возможно…

Ей в голову пришла совершенно дикая мысль. Иноземцев! У него связи в медицинском мире. Пусть он выступит посредником и получит свои проценты…

– Серж Иноземцев? – Она постаралась придать своему голосу неузнаваемый низкий тембр.

– Кто это? – отозвались на другом конце провода. – Люсь, это ты?

– Меня зовут Эсмеральда…

– Не понял.

– Иноземцев, послушай, это Земцова… Звоню тебе от своего знакомого ювелира…

– Что-нибудь не то? – Юля почти увидела перепуганное и растерянное круглое лицо Сережки и довольно хмыкнула.

– А ты как думал?

– Но ведь я же проверял… Бриллики настоящие, сапфиры тоже… Ты что, решила вернуть мне кольцо? Предупреждаю сразу – у меня денег уже нет, я расплатился с долгами…

«Скверная какая личность…»

– Послушай, я звоню тебе вовсе не из-за кольца… Ты бы мог мне найти человека, способного вылечить мужчину от алкоголизма, сохранив его имя в тайне? Я тебе заплачу, если будет результат. Понимаешь, у меня мало времени, но очень хочется помочь одному хорошему человеку… Объявлений-то тьма, все сулят всех вылечить от пьянства и табакокурения, но я никому не верю… Сережа, будь другом, найди мне волшебника…

– Земцова, тебя убить мало… так перепугать человека… Я уж и правда поверил, что какие-то проблемы с кольцом… Уф-ф… Считай, что ты такого человека уже нашла. Гарантия – пожизненная. Только это будет довольно дорого стоить.

– Ты особенно-то не зарывайся, все под небом ходим… Ты не боишься, что тебя, жаднюгу такого, кто-нибудь и когда-нибудь обидит и ты приползешь ко мне просить, чтобы я нашла твоего обидчика?.. Или вдруг ограбят? Или ранят? Или просто набьют морду? Ты понимаешь, о чем я? Я не советую тебе наживаться на моих гонорарах…

– Цена в пределах разумного… – смягчился Иноземцев, который, наверно, даже через провода и графитовый порошок телефонной трубки почувствовал запах денег.

– Вот и славно. Координаты, цену, фамилию и адрес…

– Как, разве ты забыла, как меня зовут и где я живу?

Она расхохоталась от души, забыв, что еще совсем недавно в слезах выходила из дома Орешиной.

– Тогда просто: сколько?

– Сто рублей. Новыми.

– Сто?

– Сеанс, разумеется.

– Так, понятно, а сколько сеансов?

– На клиента надо бы посмотреть…

Они договорились встретиться втроем: клиент, Юля и Иноземцев на следующий день, восемнадцатого июля, в восемь вечера в том же самом кафе, где встретились сегодня днем.

– Если я не смогу его привести – я позвоню и предупрежу…

Едва она отключила телефон, как к ней пробился озабоченный Крымов.

– Ты где, партизанка?

– На Беговой. Какие вопросы, Крымов? Соскучился? Как поживает твое насекомое?

– Так же, как и все твои животные…

– Ты мне не хами, говори по делу, а то уволюсь…

– Что с Орешиной?

– Ты еще ничего не знаешь?

– А что я, собственно, должен знать… Ты нашла ее?

– Ее нашли другие люди… в Затоне…

Крымов долго молчал, переваривая новость.

– Утонула?

– Ее избили, как и трех «синюшек»… Пара ударов – ей хватило…

– Что говорит ее мать? Ты виделась с ней после этого?

– Она хочет, разумеется, чтобы мы нашли убийцу…

– Значит, тебя можно поздравить?

– С чем?

– С тем, что удержала клиентку…

– Крымов, тебе никто не говорил, что ты мерзавец и негодяй?.. – Она чуть не задохнулась от ярости.

– Говорили – и прибавляли к этому, что у меня нет сердца и прочих органов… Зато у меня есть самый главный орган…

Юля отключила аппарат и попыталась завести машину. Крымов позвонил снова.

– Не отключай меня, а то хуже будет… распоясалась совсем… Ты куда едешь?

– А откуда ты знаешь, что я еду?

– Слышу, как ты дергаешь ручку передач… Слушай, я разговаривал с Сазоновым… Про Шонина – это правда?

– Я работаю в отличие от некоторых, которые стригут купоны.

– Скажи, это правда?

– Разумеется.

– А почему я узнаю об этом последний?

– Потому что слишком много времени уделяешь насекомым…

– Он для этого и приехал к нам? – ушел от ответа Крымов.

– Я ведь уже все тебе рассказывала… Он приехал, чтобы помянуть сестру, но после разговора со мной решил начать расследование и найти убийцу Инны…

– Он заплатил тебе?

– Разумеется.

– А почему же ты мне не отдала деньги?

– Не успела.

– Я готов тебя просто убить… Сколько?

– Его условия следующие: расследование веду я, и все расчеты он будет производить со мной. Иначе его не устроит.

– Сколько?

Она назвала сумму, вдвое меньше той, которую получила утром от Шонина.

– Продешевила. Могла бы взять и побольше. Но и это неплохие деньги. Сдашь под расписку Щукиной, а я ее предупрежу…

– А себе рубль, вернее, два рубля на мороженое можно взять?

– Возьмешь столько, сколько сочтешь нужным для работы, а потом отчитаешься… Жду тебя сегодня у себя в шесть. Шампанское уже в холодильнике, я заказал в ресторане цыплят в сухарях… Все, пока.

Стало тихо. Если не считать коротких гудков из телефона.

* * *

Два часа Земцова потратила на техническую и не очень творческую работу: съездила домой, взяла фотоаппарат, вернулась на квартиру Оленина, «распечатала» ее, сделала необходимые снимки записок Веры, ее писем, явных подарков, драгоценностей, прихватила слайды (и все это без ведома Сазонова), снова опечатала квартиру и привезла ключи от нее Сазонову.

– Что-то ты долго возилась там… Нарыла что-нибудь? – У Сазонова уже весело блестели глаза. Дело шло к вечеру, старший инспектор уголовного розыска решил немного расслабиться и выпить.

– Нарыла. Он встречался с некой Верой, женщиной явно старше себя… не могу это пока объяснить, сужу по ее письмам и тому отношению к Оленину, которое чувствуется во всем, начиная с тона этих самых записок и кончая дорогими подарками… Сейчас молодые девушки не умеют зарабатывать себе на жизнь реальной серьезной работой, какой, как мне представляется, занимается Вера… Она сильно любила Захара, заботилась о нем… Я вот тут сделала выписку дат с записок… Взгляните… – она протянула Сазонову листок из блокнота, где она записала: «15 июня, 28 июня – Москва. Вера». – Мне думается: если поднять регистрационные журналы, то по спискам пассажиров, вылетевших в эти дни рейсами до Москвы, нетрудно будет установить всех Вер… Вера – нынче не очень распространенное имя. К тому же, как мне кажется, эта женщина довольно часто летает в Москву… Вы поможете мне?

– Какая ты шустрая… Где ж мне столько людей взять…

– Поймите, найдем эту женщину, легче будет подобраться к убийце Оленина…

– А что, если это она и убила? Узнала, что у него куча баб, – да и зарубила на хрен…

Юля поспешила уйти. Разговаривать с человеком в таком состоянии не имело никакого смысла. Проспится, тогда она – через Крымова ли, напрямую ли – снова попросит у него нужную ей информацию.

Алкоголь – без него не решается ни одно дело… Во всяком случае, так говорят мужчины.

В агентство она приехала около шести. День прошел, оставив за собой черный шлейф трагедий…

– Помнишь, как-то я говорила тебе, что мне импонируют контрасты, – она вошла в приемную, где Щукина работала за компьютером, и плюхнулась в кресло, – всякое удовольствие, подруга, основывается на контрасте: ты воблу соленую ешь и запиваешь холодным пивом – утоляешь жажду, ты жаришься на пляже, а потом бросаешься в прохладную упругую воду, насыщая каждую пору влагой…

– А что, теперь разве не так? Теперь тебе после воблы хочется соленой селедки, а после жаркого пляжа тянет попариться в баньке? – улыбнулась Надя, поворачиваясь к ней всем корпусом на вертящемся стуле и пытаясь выдавить из себя улыбку. – У тебя что сегодня – трудный день?

– Ты попала в самую точку. Контраст убил меня. После отпуска оказаться в нашем мрачном городе, наводненном призраками мертвых избитых женщин… Как это все ужасно. И твой Чайкин… Мне его жаль, безумно жаль…

– Хочешь чего-нибудь? У меня есть одно шоколадное пирожное, специально для тебя купила, а еще холодная говядина из ресторана… Представляешь, Крымов повадился ходить в «Европу», в ресторан… Понравилось ему обедать там, видите ли… Он и мне принес оттуда вот это – говядину, фаршированную грибами… Делать ему нечего, честное слово…

– А что ты имеешь против ресторана? – спросила Юля, отказываясь принимать из ее рук блюдо с мясом. – Я тебе обещала приятный вечер, так? Обещала повести в одно чудесное место?

– Уж не хочешь ли ты сказать…

– Да-да, именно это я и собираюсь тебе не только сказать, но и предложить… Мы сегодня с тобой идем в ресторан. Я приглашаю. Ты не подумай, что я уж такая альтруистка или ненормальная, сорящая деньгами… Там все шикарно и дорого, но я преследую свои цели, и что плохого в том, что они немного совпадут и с твоими?

– Что-то я совсем запуталась… – Надя взъерошила свои рыжие пушистые волосы и с любопытством уставилась на Юлю. – Давай по порядку… Зачем тебе в ресторан? Хочешь напиться, а не с кем?

– Я расскажу тебе все в машине, поехали, запирай контору, тебе еще нужно переодеться… Я подожду тебя, а потом мы заедем ко мне, я тоже наряжусь…

Спустя полтора часа Юля и Надя входили в ресторан «Европа». В машине им поговорить так и не удалось, поэтому сразу после того, как их усадили за столик, Надя, раскрасневшаяся от волнения и от сознания того, что на ней ее новое, еще ни разу не надеванное вечернее платье, синее в блестках, была очень оживлена и засыпала Юлю вопросами. А Земцова, в полупрозрачном черном платье, открытом «до неприличия», как сказал бы Крымов, вела себя так, словно она и не слышала Надю. И лишь спустя несколько минут, привыкнув к атмосфере сверкающего огнями люстр, наполненного музыкой и ропотом приглушенных голосов ресторана, Юля словно очнулась и, тряхнув головой, ответила на первый и самый главный вопрос Щукиной:

– Мы здесь потому, что мне нравится во-он тот музыкант… Пианист, видишь? Дальше. Сегодня я приглашена к Крымову на ужин с шампанским и цыплятами в сухарях…

– Понятно, ты решила съесть этих цыплят еще тепленькими, прямо здесь?

– Совершенно верно. Но и это еще не все причины… У меня к тебе серьезный разговор…

– О Леше? – Лицо Нади моментально приняло серьезное и сразу погрустневшее выражение.

– И это не все… Взгляни… – Юля протянула Наде руку и показала сверкающее при свете хрустального бра кольцо с переливающимися радужным пламенем бриллиантами и синими сапфирами. – Вот, надела, чтобы все видели… Надоело, знаешь, искать радости жизни в постели с Крымовым… Я решила больше с ним не встречаться… Жаль, что он мой шеф, трудно строить после разрыва нормальные деловые отношения… Он постоянно задирается, мешает, путает мне все планы, нагло вторгается даже в мои мысли… Надо положить этому конец, ты не находишь?

– Да я тебе давно об этом говорила, но ты тогда, после истории с Ломовым, находилась в таком состоянии, что, если бы не Крымов, неизвестно, как бы ты все это перенесла… Он хоть и свинья порядочная…

– Ты не так выразилась – непорядочная…

– Ну, хорошо, свинья непорядочная, а все равно морально поддержал тебя…

– Ты не так выразилась: физически, а не морально. Он занимался моим телом, а свои мысли и душу я приводила в порядок сама, можешь мне поверить…

– Тебе видней… – согласилась Надя и замолчала, когда к ним подошел официант.

Юля сделала заказ и снова как завороженная посмотрела на играющего на рояле молодого человека.

– Надя, ты посмотри только, как он элегантен и изящен… И откуда он только взялся?

– Ты даешь мне задание? Могу узнать в течение суток, – усмехнулась не без иронии Щукина, привыкшая добывать для Юли служебную информацию.

– Не опошляй мои эстетические чувства… Ты видела, какие шикарные на нем очки? А какая шевелюра? Интересно, каким шампунем он моет свои волосы? Знаешь что, Щукина, были бы у меня деньги, много денег, я бы все вечера проводила здесь, в этом злачном и порочном месте, среди таких вот бездельников, и слушала бы, слушала, как он играет…

– Ты влюбилась?

– Ну, если можно влюбиться в красивую вещь, в картину, например, то считай, что влюбилась… Несомненно, мне бы хотелось его приобрести. В вечное пользование. Вот сейчас напьюсь и попрошу директора ресторана завернуть мне его, запаковать в непременно красивую коробку с шелковой бумагой, перевязать золотой тесьмой и отвезти домой…

– Прямо в постель?

– Послушай, кто тебя научил таким пошлостям?

– Крымов.

– Он что, снова начал приставать?

– Хуже, он каждый день говорит мне гадости относительно «моей связи (это его выражение) с местным патологоанатомом».

– Он вообще спит с каким-то насекомым… Извращенец.

Между тем пианист встал, промокнул лоб большим белым носовым платком и вышел.

– Его сейчас накормят, напоят… – прокомментировала Надя, – и ублажат по всем статьям… Ты только посмотри, какие вышколенные и длинноногие здесь официантки, и заметь, обслуживают они преимущественно мужчин, в то время как нам с тобой принес икру мальчик-официант… И тоже, кстати, недурственный…

Пианист вернулся, сел на свое место и только поднял руки над клавиатурой, как к нему подошла дама в черном платье с разрезом – даже издали Юля заметила полкило косметики на ее одутловатом испитом лице и блеск нахальных глаз – и, протянув ему бумажку, очевидно деньги, о чем-то попросила. Он кивнул.

– Послушай, он принимает заказы… – заволновалась Юля, чуть ли не вставая со своего места. – Как же это я раньше не догадалась?! Вот сейчас он будет играть для этой наштукатуренной, а потом к нему подойду я и попрошу сыграть что-нибудь из Гершвина…

Между тем музыкант, откинув каштановые, блестящие при свете ламп волосы назад, выпрямился на стуле и взял сначала несколько аккордов, словно настраивая публику на что-то определенное, грустное и медленное, после чего заиграл мелодию из «Крестного отца»…

– Идиот, не мог сыграть что-нибудь более интересное… – вырвалось у Юли, и она вдруг поймала себя на том, что уже выпила залпом целых два бокала шампанского. – Надя, прошу тебя, следи за мной, как бы я не натворила глупостей… Знаешь, со мной что-то происходит… Я каждый час совершаю эти самые глупости… Вот сегодня, например, купила у Сержа Иноземцева это кольцо, отдала ему кучу денег… Приняла у Олега Шонина деньги, тебе Крымов еще не говорил?..

– Сказал, чтобы я приняла у тебя…

– Примешь. Завтра. Если сегодня не умру от любви к этому мальчику… Так вот. Это еще не все. Я накормила твоего Чайкина, тем самым спровоцировав его на выпивку… – Она резко и довольно низко опустила голову и, подняв правой рукой волну своих светлых волос, обнажила шею: – Можешь меня убивать…

– Да брось ты… – Щукина подняла ее голову так, словно это был какой-то хрупкий предмет. – Ты же покормила его, а не напоила… Я звонила ему… Так о чем ты хотела со мной поговорить?

– О нем, о Чайкине… Давай мы его вылечим? Все расходы беру на себя. Мне все равно деньги не нужны… пока, во всяком случае, а вам это необходимо… Я знаю одного человека, который вылечит его, и твой Лешка даже запаха спиртного не будет переносить…

– Фу-ты, господи, а я-то думала, что у него какие-нибудь неприятности…

– Они будут, поверь мне, эти неприятности, если его не полечить… Этого не надо стыдиться. Ты можешь доверить его мне?

– Да пожалуйста… – Надя махнула рукой и как-то вяло зацепила вилкой кусочек рыбы. – Только мне не больно-то в это верится…

– Ты его, главное, подготовь, поговори с ним обстоятельно. Завтра в восемь вечера я уже назначила встречу.

– Уже завтра?

– А чего зря время тянуть? Тссс… – Юля вдруг сорвалась с места: Надя за разговором и не заметила, как закончилась музыка и молодой человек в черном фраке и белой рубашке, плотно облегающей его стройную шею, удерживающую на себе красивую, породистую голову, волнообразным движением опустил руки вниз и слегка потряс ими. Юля уже подходила к нему, и Надя увидела, как та волнуется, заказывая ему Гершвина. Какие-то деньги исчезли в кармане пианиста, а сам музыкант, слегка улыбнувшись, поклонился и снова взял несколько настраивающих аккордов.

Юля вернулась, глаза ее сияли. Нетвердой походкой обойдя столик, она склонилась к Наде и жарко зашептала ей на ухо:

– Он улыбнулся мне, ты видела? Нет, ты видела?

Он играл что-то быстрое, бесшабашное, легкое, ироничное, хохочущее, издевательски-насмешливое и одновременно грустное до боли, до слез, до смерти… После такой музыки уже ничего не хочется… Это как сладкий яд, после которого трудно оправиться…

– Что такое ты ему заказала?

– И сама не знаю… Я попросила его сыграть что-нибудь на его вкус, чтобы до мурашек, до дрожи во всем теле, чтобы… вместо вина… Думаю, что это Гленн Миллер, но переделанный на свой манер… и, как мне кажется, в миноре… Как в горьком горчичном соусе с… беленой или мухоморами…

– Да что с тобой? Успокойся… разве можно так нервничать из-за какого-то мальчишки?

– Я из-за насекомых…

Юля набросилась на еду, словно именно в этом сейчас заключалось ее избавление от наваждения. А наваждение оказалось третьим столиком справа, за которым сидела девушка с белым «конским» хвостом, перехваченным черной бархатной лентой. Она сидела на этом месте уже довольно долго, Наде не было видно ее спутника. Когда же она его увидела, ей стало ясно все.

– Смотри не сверни себе шею… – услышала Надя насмешливый голос Юли, поедающей с завидным аппетитом хрустящих цыплят.

– И давно он здесь?

– Подождал меня, видать, с полчасика, а потом позвонил своей бабочке или гусенице, уж не знаю, как он называет ее в постели, и привез сюда…

– А здесь ты… Ты действительно не знала, что он приедет сюда? Или ты специально привезла меня, чтобы быть не одной и увидеть собственными глазами соперницу?

– Говорю же тебе, он приглашал меня сегодня к себе на ужин в шесть… Мы с тобой, пока переодевались, пока красили губы и обливались духами, потеряли уйму времени…

– Ты хочешь сказать, что, когда мы с тобой пришли сюда, Крымов был уже здесь?

– Конечно…

– Значит, твоя нетвердая походка и трясущиеся руки – это не шампанское?

– Не знаю, может, меня от акульих плавников трясет?

От цыпленка осталась горка тонких сиреневых косточек. Юля достала из сумочки платок, привела в порядок свои губы, промокнув их и освежив темно-розовой помадой.

– Как бы я хотела быть мужчиной… – мечтательно проговорила она и запрокинула голову, словно над ними разверзся потолок и над рестораном засияли прохладные, серебряные на синем шелке ночного неба звезды…

– Я могу пригласить вас на танец?

Она вздрогнула и чуть не зажмурилась, увидев прямо рядом со своим лицом склоненное к ней лицо Крымова. От него пахло чем-то сладким, не то ванилью, не то корицей.

– Вы что-то сказали? – процедила она сквозь зубы и повернула голову в противоположную от него сторону.

– Я пригласил тебя на танец. Ты не против?

– В принципе, я поела, теперь у меня появились силы… – Она встала и, сама не зная, зачем она это делает, пошла за ним, да еще и взявшись за его руку. Ее тело, словно помимо воли его хозяйки, помня аромат и то наслаждение, которые исходили от этого мужчины, устремилось за своим старым властелином, отринув такие ставшие вдруг смешными и пустыми принципы.

Крымов танцевал с ней медленный танец, нежно поддерживая ее спину, и Юля, ощущая кожей сквозь тончайшую газовую ткань его прикосновения, испытывала самые противоречивые чувства. Она и любила и ненавидела этого мужчину одновременно. И теперь, находясь в его объятиях, сваливала все на силу инерции, против которой у нее, как оказалось, не хватило сил бороться… А в это время глаза искали черный силуэт пианиста. Она хотела слишком многого, слишком…

– Есть новости, – нарушил первым молчание Крымов, – тебе будет интересно…

Он не видел, как опустились уголки ее губ, а глаза увлажнились…

– Какие? – прошептала она, глотая невидимые слезы, душившие ее. Она умирала от ревности и не понимала, как в эту минуту можно говорить о делах.

– В квартире Оленина найдены любопытные следы… Там была женщина… вроде тебя…

– Что? – Она отстранилась от него и вцепилась острыми коготками в лацканы его пиджака. Глаза ее смотрели на него с ненавистью, однако мозг был готов воспринять абсолютно все, что бы он ей сейчас ни сказал. – Как это вроде меня?

– Ты же носишь шпильки? Такие туфельки на тоненьких каблучках?

– Конечно, а что?

– Следы таких вот изящных туфелек и обнаружили в квартире Оленина… Причем размер маленький, где-то тридцать четвертый… Золушка, короче…

– Ничего интересного… – Она хмыкнула и снова вывернула шею, чтобы убедиться в том, что ее пианист на месте, реально существует, а не результат ее расстроенной психики… – У него, как выразился твой пьяница Сазонов, «куча баб»… Вполне возможно, что у одной из них такая маленькая ножка… Надо просто проверить…

– А любопытно в этой истории то, что сегодня, приблизительно четыре часа тому назад, как раз тогда, когда я ждал тебя у себя дома, остужая шампанское и, наоборот, подогревая цыпленка, нашли труп еще одной молодой женщины… Ее зовут, вернее, звали Наташа, и работала она в теплице, за городом, в совхозе цветочно-декоративных культур, розы выращивала… Ее застрелили. В упор. Прямо на территории теплицы. Труп нашли между розовыми кустами…

– Послушай, зачем ты мне все это рассказываешь? У меня и так полно дел, с этими бы управиться… Или ты хочешь сказать, что тебе позвонил ее муж и выложил десять тысяч баксов?..

– Нет, никто мне не звонил и ничего не предлагал… разве что Корнилов, небезызвестный тебе Виктор Львович, старший следователь прокуратуры…

– …Короче! – не выдержала Юля. Танец кончился, а они стояли, как и многие другие парочки, в ожидании следующей мелодии.

– Там земля влажная… Следы все – как на ладошке. Так вот, рядом с телом Наташи эксперты обнаружили точно такие же следы женских туфель на шпильке. И размер тот же. Все совпадает. А теперь… спокойной ночи…

Глава 4

18 июля

Рано утром Юля позвонила Чайкину и пригласила к телефону Надю.

– Привет, родная… Как ни странно, я себя прекрасно чувствую, но звоню тебе не для того, чтобы поделиться этой радостью, а для того, чтобы спросить, что же ты такого сказала Крымову, что он развез нас на моей машине – если я, конечно, ничего не путаю, – по домам? И куда делась его пассия?

– Ничего особенного я ему не сказала… Разве что намекнула, что у тебя при себе шонинские деньги, которые мы после выпитого шампанского можем потерять по дороге… Я ему напомнила о существовании ГАИ, о том, как трудно будет нам потом объяснить этим монстрам, что в Юлиной сумочке в ночь с семнадцатого на восемнадцатое июля находилось больше десяти тысяч долларов…

– Ты хочешь сказать, что Крымов остался Крымовым и в первую очередь заботился о сохранности денег, которых у меня, кстати, с собой, конечно же, не было, чем о наших грешных душах?

– Разумеется. А что касается его, как ты выразилась, пассии, то она осталась за столиком… Думаю, что он вернулся за ней позже…

– А ведь я совсем не так собиралась завершить вечер… Не знаю, что это на меня нашло и зачем мне было заказывать еще одну бутылку шампанского… Послушай, такое легкое, аристократическое вино, а во что может превратить двух интеллигентного вида и совсем неглупых девушек… Что с тобой сделал Леша, когда узнал, что ты провела вечер в ресторане?

– Видишь ли, он был в таком состоянии, что, даже если бы я сказала ему, что выхожу замуж за соседа, он вряд ли бы как-то прореагировал…

– Ты так свободно говоришь об этом… Его что, уже нет?

– Он на работе. Я накормила его завтраком и проводила. Сейчас вот приведу себя в порядок и тоже поеду в агентство, где надеюсь встретить в ближайшее время и тебя… Не забудь, кстати, прихватить деньги…

– А ты поговорила с Лешей о том, что мы запланировали с тобой на сегодняшний вечер?

– Поговорила, конечно. Более того, уже сегодня утром мне показалось, что этот вопрос в моей жизни должен занимать куда более важное место, чем он занимает сегодня… И я тебе благодарна за заботу о Чайкине…

– Он согласился?

– Согласился. Ты думаешь, что он ничего не понимает?

– А ты не знаешь, куда это он полетел так рано?

– Знаю. Ты же сама рассказала мне про девушку из теплицы…

После разговора с Надей на душе стало несколько спокойнее: она ни слова не сказала о пианисте, а ведь Юля прекрасно помнила, как подходила к нему после того, как потанцевала с Крымовым, и пригласила его к себе домой… Он вежливо отказался, сославшись на головную боль. Зато Юля увидела вблизи, прямо рядом со своим лицом, его лицо, глаза, губы и тонкую темную полоску, где он каждое утро сбривает свои почти мальчишечьи нежные темные усы… Если Надя промолчала, значит, ничего вызывающего по отношению к пианисту в тот вечер она не допустила. Уже это слава богу…

За окном шел дождь. Утро выдалось серо-фиолетовое, прохладное, будничное до мурашек… После душа Юля выпила чашку горячего какао, съела грушу и перед тем, как выйти из дома, достала из встроенного в стенку спальни сейфа шонинские деньги, доложила туда недостающие шесть тысяч с половиной рублей, которые потратила на покупку кольца у Иноземцева и на ужин в ресторане, затем разделила полученную, первоначальную, сумму пополам, одну часть вернула в сейф, а другую положила к себе в сумку, чтобы отдать Наде, и только после этого занялась собой.

Раз на улице дождь, решила она, то волосы надо бы уложить в прическу, а лицу придать более теплые, розово-оранжевые тона… Черные тонкие шерстяные брюки, красная трикотажная кофта и объемная, рыжей мягкой кожи, сумка, набитая фотоаппаратурой, блокнотами, ключами и прочими необходимыми вещами…

Машину она нашла у себя в гараже за домом и впервые подумала о Крымове более тепло. Зато чувство стыда за свое вчерашнее поведение жгло ее всю дорогу вплоть до агентства.

Остановив машину прямо у подъезда, она выключила «дворники», которые не успевали справляться с прозрачной толстой пеленой дождя, обрушившегося с неба на город и за одно утро превратившего его почти в Венецию… За несколько секунд, которые ей понадобились, чтобы добежать до двери, она успела промокнуть.

– Что же это происходит в природе?.. И откуда берется столько воды?.. – спросила она наслаждавшуюся покоем и комфортом Надю, заходя в приемную и с ходу наливая себе чашку горячего кофе, аромат которого она услышала еще в коридоре.

– Звонила Орешина и спрашивала, заносить ли тебя в список приглашенных на похороны…

– Список? – удивилась Юля. – Они что, собираются устроить закрытые похороны?

– Не знаю… Все люди разные.

– Мне кажется, я начинаю кое-что понимать… Она хотела узнать, приду ли я на похороны, чтобы посмотреть на тех, кто придет попрощаться с Таней… Мне кажется, она хочет мне рассказать о том парне, вернее, мужчине, с которым встречалась ее дочь… Знаешь, может, она и права, что не хочет видеть на кладбище посторонних… Похороны – это не всегда что-то общественное…

Она позвонила Орешиной.

– Юлечка, – совсем по-родственному, чуть ли не по-домашнему обратилась к ней Галина Викторовна, словно бы обрадовавшись ее звонку, – мне бы хотелось с вами встретиться и поговорить… Я знаю, что у вас свои методы, но выслушайте, пожалуйста, меня… Я не могу сейчас к вам приехать, поскольку у меня здесь столько дел, связанных с погребением Танечки, но кое-что, самое важное, на мой взгляд, я вам все же скажу или даже… посоветую… Я знаю практически всех подруг Тани, друзей по школе, двору… Я никого из них не подозреваю. Но она в последнее время встречалась с мужчиной… И, пожалуй, впервые она мне ничего не рассказывала… Вы понимаете, что я хочу сказать? Я не видела этого человека, но думаю, что он может прийти попрощаться с ней… Мне кажется, вам стоило бы с ним поговорить…

– Но если вы его не видели, то как же я узнаю его среди остальных?.. Или вы хотите сказать, что этого мужчину видел кто-то из подруг Тани?

– Нет, его видела только одна женщина, с которой я знакома, и она должна сегодня после обеда вернуться…

– Ее зовут Валентина?

– Да, а вам откуда это известно? – удивилась она вполне искренне.

– Так я же работаю… Это тетка Вари, у меня запланирован разговор с ней… Вот только я не уверена, что Варя в тот момент, когда ее тетка объявится, найдет меня…

– Найдет. Она хорошая девочка и понимает, насколько это важно… Вы уж извините меня, что о таких вещах я говорю с вами по телефону, но у меня действительно нет времени…

Надя, прослушавшая этот разговор, покачала головой.

– Какой ужас… Такая молоденькая… А ты знаешь, кстати, что она была беременна?

Юля чуть не выронила чашку из рук.

– Это тебе Леша рассказал?

– Да. Ты хочешь поговорить с ним? Тебе набрать его номер?

– Нет, я сама к нему съезжу, ты можешь только позвонить ему и предупредить о моем визите… А пока у меня к тебе целый ворох дел… Доставай свою записную книжку и пиши… Итак, начнем со слайдов… – Она достала из сумки коробку и выложила ее на стол, следом показался пакет с веревкой. – Надо найти девушек, которые здесь засняты… А веревку отдай на экспертизу – пусть скажут, что это за шерсть… Дальше. Меня, конечно же, интересуют результаты экспертиз, проведенных в квартире Оленина. Отпечатки пальцев… Знаешь, у меня из головы не идут эти следы туфель на шпильках… Я все-таки склонна предположить, что это всего лишь совпадение. Вот пока и все. – Она отметила что-то в своем блокноте и вздохнула: – Когда следствие только начинается, так все трудно и запутанно, что даже страшновато как-то становится… Но Сазонов обещал помочь в поисках женщины по имени Вера… А теперь прими у меня деньги. Пересчитай и все оформи чин чином.

Пока Надя пересчитывала деньги и записывала в реестровый журнал, который ее заставил завести Крымов и за чтением которого он мог проводить часы напролет, что-то выписывая, пересчитывая и анализируя, Юля сама позвонила Чайкину и предупредила о своем визите.

– Ты уезжаешь надолго? – спросила Надя после того, как все формальности были соблюдены и гонорар Шонина перекочевал в сейф агентства.

– Сначала к Чайкину, затем к Сазонову, дальше постараюсь выйти на тетю Валю, и хорошо хотя бы к концу этого дня разыскать Веру… Да, кстати, совсем забыла, как дела у Саши? Он показывал Танину фотографию в магазинах?

И словно нарочно в коридоре послышались легкие и быстрые шаги, распахнулась дверь, и Юля увидела худенького, мокрого как мышь паренька в черной болоньевой курточке, джинсах и огромных смешных кроссовках. Это и был Сашок. По лицу его стекала вода.

– Я принес то, что вы просили, – сказал он, обращаясь одновременно и к Наде, и к Юле, поскольку понимал, что в основном-то он собирал информацию для Юли. – Я записал все магазины, где она была… У продавщиц на редкость хорошая память… Везде, где в центре города продаются пляжные широкополые шляпы из соломки (а я так понял, что эта девушка не станет покупать себе шляпы из лески и прочей ерунды), Орешина была, и ее запомнили.

– Запомнили? Но почему?

– Да потому, что она везде подолгу примеряла шляпы, и, как ни странно, они все ей шли… Но вот купила она шляпу на Набережной…

– Ты и там был? – спросила Юля, в душе восхищаясь мальчишкой, который с таким усердием выполнял ее поручение. Кроме того, она вспомнила, что на Набережной действительно есть магазинчик итальянской одежды, где она и сама недавно видела большой выбор летних шляп…

– Конечно, был и даже зарисовал шляпу, которую она купила. Из соломки оранжевого оттенка с желтым газовым бантом… – И Саша достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, который оказался почти детским карандашным рисунком, на котором была изображена шляпа.

– Спасибо тебе. Держи. – Она достала деньги и отсчитала ему пятьдесят рублей.

– Нет, я работаю с Шубиным, вот он приедет и со мной расплатится… А этих денег все равно много… Еще что-нибудь нужно? – Он нехотя достал из другого кармана сотовый телефон. – Я вас не нашел вчера вечером…

– Оставь его пока себе, носи с собой, если понадобишься, я сама тебе позвоню, идет? – Юля похлопала его по плечу. – А пока посиди, обсохни, тебе Надя сейчас нальет кофе или чаю…

– Нет, мне некогда. Я пойду?

И он ушел. А Юля еще некоторое время рассматривала рисунок шляпы.

– Надо бы узнать, была ли шляпа в Затоне, где нашли Таню Орешину…

* * *

Чайкин выглядел на редкость хорошо. Он встретил Юлю улыбкой, которая ну никак не вязалась с его голубым застиранным хлопчатобумажным костюмом, напоминающим пижаму, и, главное, с длинным, до пола, жестким, некогда белым фартуком, забрызганным мертвой кровью не одного десятка трупов и ставшим по этой причине бурым, в рыжих разводах…

– Работаешь?.. Проходи. У меня есть кое-что для тебя…

– Если ты собрался острить на некрофильские темы, то лучше не надо… Погода – дрянь, настроение – тоже. Что там у тебя?

Она прошла в зал и увидела застывшее белое тело девушки, в которой с трудом узнала Таню Орешину. Вскрытую грудину Чайкин едва успел прикрыть желтой, в пятнах, клеенкой…

– Надя сказала, что она была беременная…

– Да, но срок маленький, всего четыре недели…

– Ее не изнасиловали?

– Нет, я же вчера говорил… Ничего такого, просто избили… Но смертельный удар пришелся на голову. Вернее, несколько ударов… Видишь, что у нее с ухом? Сбоку ударили, в ухо, в висок, а лицо почти не попортили… Зато раки постарались… Ничего не понимаю, кому это понадобилось… А… – он махнул рукой и отвернулся.

– Никто не понимает. Леша, где ее одежда?

– Ее увезли на экспертизу.

– Там была шляпа… такая… новая, оранжевая с желтым газовым бантом?..

– Нет, конечно… Если и была, то мне-то ее сюда зачем привозить? Это ты спроси у своих друзей из уголовного розыска…

– А цепочки золотой с кулончиком в форме сердца, рубинового, не было?

– Нет, ни цепочки, ни часов, ничего такого…

– Понятно…

– Ты, кажется, просила меня узнать, что ел Оленин перед смертью, так?

– Да, так. И что же?

– Хлеб с сыром и чай, еще немного клубники. Вообще-то он был мужчина здоровый, ничем не злоупотреблял… Легкие чистые, печень как у ребенка… Если и пил, то совсем мало и что-то легкое…

– Скажи, а ты можешь определить, к примеру, группу спермы Оленина на тот случай, если вдруг окажется, что в его смерти замешана женщина… Я, быть может, туманно выражаюсь, но мне бы хотелось, чтобы ты взял какие-то образцы ткани Оленина, его сперму, кровь… Я чувствую, что в его жизни женщины занимали не последнее место, и то, как он погиб, запросто могло быть связано с одной из его любовниц… Кроме того, у него могли быть дети… Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Хорошо, я все понял. Но тогда мне надо бы оставить и образцы волокон ткани, кровь и содержимое матки Орешиной… В нашем городе сейчас появилась новая лаборатория, где определяют отцовство на генетическом уровне… Ты же именно это имеешь в виду?

– Она была беременна, ее убили… А почему бы и нет?.. За Олениным так никто и не приехал? Никто не звонил?

– Абсолютно никто. Я его отправил в холодильник, вот теперь поработаю над ним, а уж потом придется звонить в похоронную службу и сообщать о том, что за ним так никто и не пришел…

– Леш, ты погоди звонить в похоронную службу…

– Никак ты сама решила заняться его похоронами?

– Я? А при чем здесь я? Просто у него была или есть женщина, для которой он был… всем… Я читала ее письма, записки… Она наверняка сейчас в командировке и ничего не знает о том, что с ним произошло… Представь, она приезжает и вдруг узнает о его смерти… Судя по всему, женщина она состоятельная и уж если возьмется его похоронить, то хорошо, если не закажет золотой гроб…

– Счастливчик… – кивнул в сторону холодильной камеры Чайкин и усмехнулся.

– А что ты нашел в желудке Тани Орешиной?

– Представь себе, почти то же самое, что и у Оленина: сыр, хлеб, чай и клубнику. Но не советую тебе делать поспешные выводы… Если ты разрежешь сейчас меня, то найдешь то же самое…

– А у меня, в отличие от вас, внутри груша… – Она усмехнулась и покачала головой, словно сама не веря, что в подобном месте уместны такие вот черные шутки.

Оказавшись на мокнущей под ливнем улице, она все же успела надышаться свежим воздухом, очистила свои легкие от мерзкого трупного запаха и, добежав до машины, села и сразу же связалась с Сашей. Он почти тотчас откликнулся.

– Александров на проводе, – отчеканил он так, словно находился на боевом посту. – Юлия Александровна, это вы?

– Я, а ты откуда знаешь?

– Чувствую.

– Саша, ты сейчас далеко?

– Сижу в кафе возле университета и читаю газеты. Шубин учил меня быть в курсе…

– Это верно. Ты в каком кафе? Я бы могла к тебе приехать, у меня есть одно дело… Вот только карточки закажу напечатать… Это недолго, у меня есть знакомые на Театральной площади в фотомастерской…

Через полтора часа она уже входила в маленькое кафе под названием «Буратино». Саша сидел за угловым столиком и усиленно наблюдал за входящими в кафе посетителями.

– Привет. Как ты хорошо здесь устроился: тепло, пахнет кофе и горячими булочками… Ты, наверно, Сименона начитался?

– Начитался, – сознался Сашок и покраснел, словно его уличили в какой-то слабости. – У них там все так красиво, просто и понятно…

– Что верно, то верно… Смотри… – Юля достала из сумки большой толстый конверт и высыпала на столик пачку цветных снимков с изображением разных вещичек – подарков, как ей думалось, Веры… – Видишь: часы, брелок, перочинный ножик, ручка с золотым пером… Да здесь полно всего… Тебе нужно обойти все центральные магазины, где могли продаваться такие вещи, и попытаться узнать, кто и когда покупал их и за сколько… Задание трудное, сразу предупреждаю… Больше того, тебя могут просто попросить выйти из магазина, чтобы ты не отпугивал покупателей и не привлекал к себе внимания… Найди такой тон разговора, чтобы к тебе прислушались и поняли, что ты делаешь все это не из праздного интереса, а что ты из… милиции… Ведь Шубин тебе сделал удостоверение помощника следователя?

Сашок покраснел еще больше.

– Я ничего не знаю, – Юля сложила кисти рук крест-накрест, – иди и спокойно работай. Да, кстати, ты не знаешь, когда Игорь возвращается?

– Сегодня вечером, из Москвы…

– Вот и отлично. У меня к нему тоже уйма дел… Ну давай, счастливо! Потом позвонишь, хорошо? В любое время дня или ночи…

Сазонова она нашла деятельным и серьезным донельзя. Услышав его хриплое и лающее «Войдите!», она поняла, что рискует попасться ему под горячую руку.

– Петр Васильевич, какой дождь… – Она улыбнулась, вспомнив, как вчера, в самую жару ее выручило холодное пиво, которым Сазонов утолил жажду, а она получила под это пиво информацию. – Что-то сегодня вы такой… жесткий, я бы сказала…

– Давай не будем про жесткое… Я сегодня с женой разругался… рано утром… А тут еще эти новые убийства… Зашиваемся, зашиваемся, понимаешь ты или нет? Впору хоть в Москву за помощью обращаться. Девочку убили, Орешину, в Затоне нашли, это ты, наверно, уже знаешь… А вчера в теплице еще один женский труп… Кто-то истребляет вашего брата…

– Ее опознали? – Юля решила сделать вид, что не в курсе этого убийства в теплице.

– Опознали. Ее же товарки, работницы теплицы… Наталия Рыжова, всего-то двадцати лет от роду… Убита выстрелом в упор.

Сазонов говорил, а она слушала. Слушала и думала о том, что Сазонов устал. Что у него семейные неприятности, что он скандалит с женой из-за того, что его постоянно нет дома, а когда наконец является, то почти всегда под мухой, что он ругается матом, много курит… А сейчас вот мужик словно бы жаловался Юле на то, что у него нет таких средств, какими располагало их агентство, что не хватает машин, нет средств на бензин и оплату агентуре, что многие сотрудники болеют, даже лежат в больницах с инфарктами и гипертонией… И ни слова не сказал о том, что в теплице влажная земля, на которой отлично просматриваются следы женских туфель на шпильке… И что точно такие же следы обнаружены на квартире Оленина… Почему? Ну почему он скрывает это от нее? И ведь не он сообщил об этом вездесущему Крымову, а какая-нибудь девица-эксперт, которая влюблена в Женьку без памяти… Но зато, если агентство во главе с Крымовым раскрутит дело Шониных, Сазонов получит свои проценты, причем немалые…

– Петр Васильевич, я бы хотела узнать, не нашли ли вы женщину по имени Вера… Помните, я вчера оставляла вам листок с датами… У вас кто-нибудь занимался ею?

– Этот, что ли? – Сазонов как бы между прочим достал из-под папки листок с подколотым к нему другим, голубым листком с отпечатанным на нем небольшим текстом.

Юля пробежала глазами текст и сразу же простила Сазонову и плохое настроение, и вообще все на свете. В списках пассажиров, вылетевших в указанные дни в Москву, была только одна пассажирка с именем Вера. Вера Лаврова. Больше того, следователь уголовного розыска, некая Никитина, подписавшаяся под текстом справки, проанализировав рейсы на Москву в течение последних трех месяцев, выяснила, что Лаврова летает в Москву иногда даже по два раза в неделю. К справке прилагались и паспортные данные Лавровой. Оставалось только найти место ее работы и разыскать ее по указанному в паспорте адресу…

– Вы себе представить не можете, Петр Васильевич, как я вам благодарна… Вы не переживайте. Если вам потребуется моя личная помощь или транспорт, вы только позвоните… А сейчас мне некогда… Ведь вы же нашли женщину… ну, чуть ли не жену Оленина… Если вы не возражаете, я сейчас сделаю копию этой справки и сразу же поеду ее искать, а вечером позвоню, и мы сможем скоординировать наши действия…

– Земцова, что-то я ничего не понял… Зачем тебе Оленин? Ты же, кажется, занимаешься Шониным…

Юля удивилась тому, как крепко вошла фамилия состоятельного клиента в память Сазонова. Но почему-то эта же память предательски позволила позабыть ему о том, что убитый Оленин являлся женихом убитой Инны Шониной…

– Понимаете, у нас хоть и миллионный город, а все равно все почти друг друга знают… Оленин был женихом Инны Шониной…

– Понятно. Вспомнил. Значит, ты практически Олениным не занимаешься, а копаешь под Инну?

– Я ищу людей, знавших Оленина… – Она хотела что-то спросить об отпечатках пальцев в квартире Оленина, но, не желая лишний раз надоедать своими вопросами Сазонову, решила выведать всю информацию по этому делу у Нади. – Я вам позвоню, Петр Васильевич… И если почувствую, что эта Вера Лаврова может быть причастна к смерти Оленина, непременно передам все сведения…

С этими словами, забрав справку, она вышла из кабинета и со всех ног бросилась вниз, к машине. Она так и не поняла, почему никто из службы Сазонова никак не отреагировал на появление в деле нового лица – любовницы убитого Оленина. Неужели у них, недоумевала она, так много работы, что не хватает сил даже на то, чтобы просто скоординировать работу своих же следователей и агентов – не тратить время попусту, а двигаться в разных направлениях, проверяя одну версию за другой?..

* * *

Ей пришлось заехать к себе в агентство, чтобы снять копию справки о Лавровой, поскольку во всем здании не нашлось ни одного исправного ксерокса.

– Надя, тебе, наверное, придется самой вернуть первый экземпляр Сазонову. И сделать это поскорее, чтобы этот ворчун не смог упрекнуть меня, что, мол, я использую его службы в своих корыстных целях… С ним сейчас лучше не связываться. А я помчусь к Лавровой. Если ее вдруг не окажется дома, то порасспрашиваю соседей…

– Да уж, будь Сазонов в другом расположении духа, ты бы через ту же Никитину и узнала, где работает Лаврова.

– А ты скажи Крымову, чтобы он поговорил с Никитиной. По-моему, это новый следователь, но уже по одной справке видно – человек ответственный и мыслит логически…

– А почему эта «хорошая» не выяснила сразу, где работает Лаврова?

– Значит, не было таких указаний. Это во-первых, а во-вторых, откуда мы знаем, может, Сазонов только притворился, что его не больно заинтересовала Лаврова… Ты ему подсказала с аэропортовскими рейсами, и он использовал твою идею…

– Может, и так… У тебя есть что-нибудь новое?

– Был тут один человек, журналист, мой хороший знакомый, он как раз занимается проблемой проституции в городе… Я отдала ему твои слайды и попросила уже сегодня вечером привезти их обратно с фамилиями и адресами.

– А Крымов в курсе?

– Конечно, в курсе. Стала бы я расплачиваться из своего кармана…

– Хорошо, подождем. Шубин не звонил? Саша сказал, что он должен вот-вот приехать… Мне кажется, что я не видела его тысячу лет. Как появится, пусть позвонит мне, хорошо? Мы с ним встретимся где-нибудь в городе, я введу его в курс дела…

– Это если Крымов тебя не опередит и не отправит его еще в какую-нибудь тмутаракань. Хочешь кофейку?

– Нет, ничего не хочу, хочу только увидеть Лаврову. Знаешь, я даже немного представляю ее себе… Высокая, худощавая, стройная женщина, скорее всего брюнетка с красивыми зелеными глазами… Оленин бы не стал встречаться с сорокадвухлетней кочергой…

– Сколько ей лет?

– Сорок два.

– Да уж… наверно, действительно красивая, раз сумела окрутить такого парня, как этот ваш Оленин…

– Ты так говоришь, словно видела его… – засмеялась Юля, собирая сумку и поправляя прическу. – Даже я и то видела его уже в холодном виде… Смотрела фильм «Холодные закуски»?

– Смотрела-смотрела…

* * *

Лаврова жила на Большой Горной в новом девятиэтажном доме на третьем этаже. Дом прятался почти в сквере, возле старинной арки, ведущей прямо в городской парк. Место – лучше не бывает: тишина, близость пруда с плавающими в нем лебедями и утками, зелень и свежий воздух… Все в городе знали стоимость квартир в этом доме, как знали и то, кто именно имел возможность здесь поселиться. Быть может, поэтому весь район городского парка, который постепенно застраивался элитными дорогими особняками и вот такими аккуратными многоэтажками с двухуровневыми шикарными квартирами, горожане и прозвали «Воруй-город».

Юля долгое время не могла проникнуть в подъезд, поскольку не знала, естественно, кода, позволяющего открыть парадное, пока на ее стук не вышла приятная молодая женщина, консьержка, она и впустила Юлю.

– Вы к Лавровой? А ее нет дома. Не вижу ее что-то около недели… В командировке, наверно… Вы бы ей позвонили сначала…

– Да вот телефон записала на листочке и потеряла…

– А вы кто ей будете? Я почему спрашиваю… словом, женщина она крайне необщительная, замкнутая, гости к ней не ходят, она тихая как мышь…

– А мужчины к ней ходят?

– Вы из милиции? Я угадала?

– Почти. Я из частного сыскного агентства. Мне надо задать ей несколько вопросов… Вы не знаете, кстати, где она работает?

– Нет, не знаю. Слышала, что в одной частной фирме, но чем именно она занимается, не скажу… Но могу вам кое-что подсказать. Я вот говорила, что она необщительная… Но у нее здесь, в доме, есть одна приятельница, к которой она иногда ходит… Мне же из окна видно. Она живет в соседнем подъезде на первом этаже, и зовут ее Лорой. Вот она, в отличие от Веры Васильевны, любит поговорить. Уверена, что она вам все про Лаврову расскажет. Код 365. Первый этаж, квартира 38.

Юля оставила консьержке свою визитку и, поблагодарив ее, отправилась на встречу с Лорой.

Лора – холеная розовотелая женщина в прозрачном пеньюаре – встретила ее с пирожным в руках. И сама была похожа на свежее пирожное с кремом – пухлая, нежная и соблазнительная. Юля, заметив, как легко и без вопросов она открыла дверь постороннему человеку, сделала вывод, что Лора ищет на свою голову (а скорее всего на тело) приключений.

– Извините… Я сразу же представлюсь, чтобы у вас не возникло ко мне предубеждения… Меня зовут Юлия Земцова, вот мои документы, я из частного сыскного бюро… Мне надо с вами поговорить…

Лора смахнула с чистого гладкого лба непослушный рыжеватый локон и, склонив голову набок, словно пытаясь получше разглядеть посетительницу, пожала плечами и наконец отошла в сторону, впуская ее в квартиру. Удостоверение так и осталось в ее руках неразвернутым…

– Ладно, входите… У вас работа такая, я понимаю… Но я и представления не имею, чем смогу быть вам полезной… Я нигде не работаю, практически ни с кем не встречаюсь, веду совершенно паразитический образ жизни, чем, в принципе, страшно горжусь… Проходите, можете не разуваться… Представьте, я даже полы не мою… Толстеть вот стала…

Видно было, что ей очень хочется, чтобы Юля задала вопрос: как же это вам так удается жить в огромной шикарной квартире и при этом ничего не делать? Но такие вопросы задавать не принято, потому она промолчала.

Лора любила белый цвет, ее апартаменты словно светились изнутри чистым молочным светом… Бело-розовые пушистые ковры под ногами, белая лестница, ведущая на второй этаж, белый, мягкий даже на вид ворсистый диван, такие же кресла, белые жалюзи… Даже розы на прозрачном стеклянном столике стояли белые.

– Хотите чаю с тортом?

– Да не отказалась бы… Только чуть позже, хорошо?

– Пожалуйста… Но вот торт я пекла сама, так что не бойтесь, свежайший…

– Лора, это ничего, если я буду вас так и называть?

– Пожалуйста. Меня так все называют. Так что у вас ко мне за дело?

– Меня интересует одна ваша приятельница по фамилии Лаврова. Вера Лаврова.

– Вера? С ней что-нибудь случилось? – Лора по-настоящему испугалась.

– Я не знаю… Дело в том, что она встречалась с мужчиной, которого звали Захар Оленин…

– Захар? Но почему встречалась? Она и сейчас с ним встречается, просто она уехала куда-то неожиданно, наверное, в командировку… Так и что?

– Захара убили. Его, знаете ли, даже похоронить некому… Вот я и пришла к Вере, чтобы сообщить ей эту страшную новость…

– Господи, какой ужас! Но как хорошо, что вы не застали Верочку!

– Это почему же?

– Да потому, что это бы ее убило… Вы бы не смогли сказать ей это так… Короче, ее надо как-то подготовить… В отличие от меня, вы уж извините…

– Возможно, вы и правы. Так, значит, вы не знаете, где сейчас Вера?

– К сожалению, нет. Обычно она мне всегда говорит, что, мол, Лора, завтра лечу в Москву… У нее же фирма, фармацевтическая… А Вера – заместитель директора. Вы себе не представляете, что с ней будет, когда она узнает о Захаре… И как же он погиб?

– Я же сказала – его убили.

– Но кто?!

– Вот этим мы как раз и занимаемся.

– А можно узнать, как его убили? Его застрелили? – Лора обняла себя руками и вся сжалась, гримасничая, как плохая актриса.

– Нет, Лора, его убили иначе… Зарубили топором.

– Ах! – вскрикнула она и зажала рукой рот. – Вы простите мне мою эксцентричность, но просто надо знать Веру и их отношения с Захаром, чтобы понять мою реакцию… Они обожали друг друга… И если бы не великодушие Захара, не его желание сделать Верочку счастливой, они давно бы поженились… Но он не такой человек, чтобы лишать женщину радостей жизни… Они любили друг друга, заботились друг о друге, проводили вместе не так уж и много времени, поскольку Вера, как я уже говорила, страшно занята… Но это были настоящие чувства. Сейчас таких уже и не встретишь… А может, это было простое ограбление? Ведь Вера такой щедрый человек! Она без конца ему что-то дарила, возила ему все из Москвы, из самых дорогих магазинов… Она одевала его как игрушку…

– Послушайте, Лора, но зачем она это делала? Разве Захар не мог сам одеваться и покупать себе все сам?

– Ой, что вы! Во-первых, он долгое время не мог устроиться на работу… Уж не знаю, кто он по специальности, но, как говорит Вера, он мечтал найти работу по душе, а в нашем городе это сделать не так-то просто… Вот Верочка ему и помогала… Мне же сейчас тоже вот помогают… Согласна, что это не самый лучший способ устраиваться в жизни, но и у нас существует духовная близость и гармония…

– Вы содержанка? – спросила Юля ее прямо в лоб и, не давая опомниться, сразу же добавила: – У вас прекрасная квартира…

Лора покраснела.

– Если бы… – Лицо ее наливалось кровью прямо на глазах. – Об этом я могла бы только мечтать…

В это время раздался телефонный звонок, и Лора буквально подскочила на месте, схватила трубку:

– Да, слушаю… Это ты? С кем? Да, хорошо, я все поняла… Но у меня ничего нет, если хотите поужинать, то привезите из ресторана…

Она положила трубку.

– Ну вот и поговорили… Сейчас ко мне приедут… – Лицо ее приняло несколько растерянное выражение. – Они приезжают, знаете ли, когда им только заблагорассудится. Им все равно, здорова я или больна… В любое время дня и ночи… И каждый раз – или почти каждый раз – это разные люди… Есть, конечно, и постоянные, но в основном-то командированные… Так сказать, делегации… И ведь все семейные, а многие так и вовсе известные в городе, да и в стране люди… Но если бы вы только знали, какие же это скоты, когда им перепадает женщина вроде меня… Они разве что не подвешивают меня к потолку… Вы извините, но мне надо принять ванну…

Юля слушала ее и не верила своим ушам. А она-то приняла ее сначала за жену бизнесмена, затем за содержанку, а теперь оказывается, что она проститутка? И что общего у нее могло быть с Верой Лавровой?

– Скажите, Лора, к вам можно еще прийти… когда вы освободитесь?

– Приходите… Часа через четыре, у них самолет ночью, так что они не задержатся…

* * *

Варя позвонила очень вовремя – Юля как раз собиралась связаться с ней или с Орешиной, чтобы справиться, не приехала ли из деревни «тетя Валя».

– Юлия Александровна, она приехала, моя тетя… Мы можем подъехать к вам… Правда, она все время плачет, но все равно, она обещала помочь найти этого парня…

– Варечка, спасибо, что позвонила, подъезжай ко мне на Абрамовскую, в агентство, знаешь где?

– Знаю. Мы будем там где-то минут через тридцать пять – сорок.

Юля вспомнила, что так и не пообедала. Она позвонила Наде:

– Щукина, у тебя остался тот кусок говядины? Я чувствую, что теряю силы… У меня встреча в агентстве через сорок минут, а я голодная… Что посоветуешь?

– Ресторан «Европа». Конечно, для пианиста рановато, но зато пообедаешь, вспомнишь вчерашний вечер, глядишь, и всплакнешь…

– Ничего не поняла. Зачем мне обедать в ресторане?

– А почему бы и нет? Кстати, я могу назвать тебе имя твоего очаровательного музыканта…

– Ну и как же его зовут?

– У него прекрасное имя. Такое же прекрасное, как и он сам. Угадай.

– Представления не имею.

– Герман. Герман Кленов. Лучше и не придумаешь…

– Ну что ж, поеду в «Европу»… А вдруг он там… репетирует?

Глава 5

Но Германа в ресторане не было. Шесть часов вечера – самое неприятное время для ресторанной жизни. Для отдыха – рановато, для обеда – поздновато. В этот час там можно встретить случайных и, как правило, оголодавших или замерзших посетителей, возможно приезжих, кому карман позволяет наслаждаться свежей ухой из стерляди, молодой бараниной в винном соусе и кроликами в сметане.

– Скажите, – обратилась Юля к официанту, лицо которого показалось ей знакомым (скорее всего именно он обслуживал их в тот вечер, когда Крымов поставил своей задачей во что бы то ни стало провести ночь с отдохнувшей и посвежевшей Юлей, но вместо этого всю ночь обнимался со своим «насекомым»), – во сколько приходит ваш пианист и как его зовут?

– Зовут его Герман, а приходит он к восьми часам. Между прочим, вы не первая, кто интересуется им… Не мое это, конечно, дело, но, по-моему, его не интересуют женщины…

– Неужели мужчины?

– Я вам ничего такого не сказал…

– Тогда зачем же было говорить, что он не интересуется женщинами?

– Вчера, например, одна дама караулила его у служебного выхода из ресторана и была столь навязчива, что Герману пришлось выбираться на улицу через кухню…

– И давно он у вас?

– Не очень, месяца два-три…

– Я понимаю, вам, должно быть, не очень приятно, когда в вашем присутствии обращают внимание на другого мужчину, но согласитесь, он производит впечатление…

Вдруг она остановилась. Она вела себя просто недопустимо – опуститься до разговора с официантом и обсуждать с ним свои личные проблемы?! Хотя какие же они личные и почему проблемы? Разве этот мальчик занимает хоть сколько-нибудь места в ее сердце? Если бы она могла ответить на этот вопрос… Ее томила жажда чего-то неизведанного, запретного, но это чувство было рождено не телом, а духом. Больше того, она осознавала, что вчера, в то время как ее обнимал в полутанце-полукружении Крымов, ей хотелось, чтобы он заметил ее взгляд, обращенный на Германа… Это ли не ребячливость? Это ли не пошлое желание вызвать ревность у мужчины, который на тебя совершенно не обращает внимания? Как же это глупо…

– У вас есть груши или сливы? – спросила она официанта, который почему-то не отходил от нее.

– Мне показалось, что вам плохо… Я даже испугался… – услышала она над самым ухом и бросила на молодого человека взгляд, полный пренебрежения.

– Так есть или нет?

– Есть, то есть нет… Сейчас спрошу… А вот, кстати, и ваш обожаемый музыкант…

Она покраснела до корней волос. Что ж, сама виновата, что позволила себе вольный разговор с официантом: теперь он будет каждый раз при встрече с ней говорить «ваш музыкант», а потом и вовсе перейдет на «твой Герман»…

– Что вы себе позволяете?

– Извините… – Он исчез, словно его и не было. Только запах дешевого одеколона остался витать в воздухе.

А Юля увидела поднимающегося на небольшое возвышение, заменяющее сцену, Германа. Он был на этот раз во всем черном. Не обращая внимания на редких посетителей, он сел за рояль и, немного размяв пальцы, принялся играть… фантазию-экспромт Шопена. Юля слушала его, позабыв обо всем на свете… И только когда кто-то внутри ее напомнил ей о том, что ее ждут, она почти в слезах выбежала из ресторана и уже в машине поняла, как у нее расстроены нервы…

* * *

Она опоздала на целых двадцать минут. Извинившись, подошла к русоволосой миловидной женщине в сером облегающем платье, и та представилась ей Валентиной. Здесь же, нахохлившись как воробей, сидела в кресле и пила кофе маленькими глоточками Варечка.

– Пожалуйста, пройдемте ко мне, там и поговорим… – пригласила Юля Валентину в свой кабинет.

– Вы знаете, когда я узнала, что случилось с Танечкой, я потеряла сознание… – говорила Валентина, промокая носовым платком уголки глаз и шмыгая носом.

– Расскажите, пожалуйста, о том молодом человеке, который был на вашем дне рождения и который потом стал встречаться с Татьяной Орешиной… Начните с того, с кем он к вам пришел?

– Он пришел с Леночкой, мы с ней вместе работаем в ателье… А мужчина, который с ней был, ее жених… Во всяком случае, так говорила Лена.

– А имени его вы не знаете?

– Да если б знала! Вернее, Леночка-то мне говорила, да я забыла… Имя больно уж редкое, хотя и красивое… А сам парень так вообще красавчик, хотя в его внешности есть что-то приторное, не в моем вкусе… Вы знаете, все, кто был на моем дне рождения, потом только и говорили о том, как по-хамски этот парень обращался с Леной после того, как пришла Таня. Это бросалось в глаза. Танцевал с Таней весь вечер, а Лена… она плакала в ванной комнате, я еще успокаивала ее… Но в этом возрасте все чувства так обострены, я видела, как ей было больно… К тому же ей, по-видимому, действительно было что терять. Я, наверно, повторюсь, но парень очень симпатичный, видный такой…

– Хорошо, я все поняла. А теперь скажите, вы знаете, где живет Лена?

– Конечно, знаю, вы хотите с ней поговорить? Вот это правильно… – Валентина, немного успокоившись, теперь смотрела на Юлю внимательными серыми глазами, то и дело прикладывая платочек к покрасневшим от слез векам. Юля вдруг подумала, что эта женщина одинока, раз приглашает к себе в гости каких-то девиц с их женихами, вместо того чтобы отметить свой день рождения в кругу семьи…

– У меня сейчас встреча в городе, очень важная. Если вы не возражаете, мы бы могли поехать туда вместе, тем более что я должна там просто сказать несколько слов, а потом мы бы поехали к вашей Лене… У вас есть время?

– О чем вы говорите?! Конечно! Если бы только я могла помочь вам… Но ведь все равно… Танечку-то больше не вернуть… Юлия Александровна, вы подозреваете этого мужчину в убийстве?

– Я еще никого не подозреваю… – Юля уже встала и направилась к двери. – Пойдемте?..

В приемной Надя состроила гримаску: мол, мы же опаздываем! И постучала ноготком по циферблату крохотных часиков на руке.

– А где вы договорились встретиться с Лешей? – спросила ее Юля, имея в виду Чайкина.

– Я, если честно, сказала ему, что мы за ним заедем…

– Ну и правильно, там все рядом…

Спустя двадцать минут белый «Форд», взвизгнув тормозами, остановился возле кафе, где за одним из столиков сидел, вальяжно развалившись в кресле, Сергей Иноземцев. На нем был яичного цвета – желто-белый – летний костюм, делавший его похожим на гигантскую аппетитную яичницу.

Надя, Чайкин и Юля подошли к столику, и Юля познакомила своих друзей с универсальным доктором.

– Сергей Иноземцев, известный врач, прошу любить и жаловать…

Иноземцев даже привстал и поцеловал руку смутившейся Наде.

– Вы, уважаемые дамы, можете спокойно оставить своего друга здесь и отправляться по своим делам, – весь сияя, проговорил Иноземцев, по-отечески похлопывая по спине покрасневшего и онемевшего от смущения Чайкина. Сергей по-хозяйски пытался почти насильно усадить Лешу в ажурное пластиковое кресло, рискуя уронить его вместе с ним… Юля усмехнулась, глядя на то, какой мертвой хваткой вцепился в Чайкина, своего потенциального клиента, этот пройдоха. Однако Иноземцев слыл талантливым врачом, и не только хирургом. Говорили, что он хороший психолог и гипнотизер, обладающий большой силой внушения. И Юля искренне верила, что Леше он поможет. Пусть и за немалые деньги. Игра стоила свеч.

– Послушай, ты доверяешь ему? – спросила Надя, когда, оставив несчастного Чайкина на съедение Иноземцеву, они на большой скорости удалялись от кафе в сторону городского рынка, за которым жила Лена Ланцева – девушка, с которой до Тани Орешиной встречался мужчина, быть может, повинный в смерти несчастной девушки. – Юля, ты меня слышишь?

Но Юля не слышала ее. Ей вдруг показалось, что она уже знает имя этого мужчины. Уж слишком часто в ее присутствии последние два дня упоминается словосочетание «красивый мужчина».

– Валентина, – обратилась она к сидящей на заднем сиденье и молчавшей всю дорогу Валентине, посматривая на нее в зеркало, – а этого мужчину случайно звали не Захар?

– Точно, Захар! Ну, конечно, я еще подумала тогда, что в его внешности есть что-то приторное, помните, я еще сказала вам об этом… Захар – звучит почти как сахар…. Захар! Но откуда вы его знаете?

– А фамилию не помните?

– Да и вовсе не знаю. Обычно, когда люди знакомятся, редко когда произносят фамилию. А что, у вас уже есть кто-то на примете?

– Пока еще ничего не могу сказать… Вы сказали, большой желтый дом за рынком, этот? – Юля притормозила возле арки, ведущей в темную и какую-то зловещую подворотню, и кивнула на нее.

– Этот, – ответила Валентина. – Больше таких домов, пожалуй, во всем городе не сыщешь… Какой-то он… не такой…

– Смотрите, какие стены, словно их жиром залили… Неприятное место… – согласилась с ней Юля.

– Да уж… – подала голос Варя, – я бы тоже не хотела здесь жить…

– Зато у нее отдельная однокомнатная квартирка… – заметила, выходя из машины, Валентина, аккуратно закрывая за собой дверцу. – Потому у нее и парни всегда были – есть где встречаться… Сейчас же мужчины какие пошли? Им надо, чтобы у девушки и квартира была, и денежки…

– Однако мужчина, про которого вы рассказали, променял Лену, у которой есть квартира, на совсем еще девочку, Таню… – Говоря это, Юля вошла в арку, открыла витую чугунную калитку и, зажав пальцами нос от ударившего в него зловония, которое исходило от посыпанных карболкой мусорных баков, теснящихся в грязной подворотне, вышла на темный квадратный двор. – Смотрите-ка, ни души… Все смотрят телевизор и ужинают…

Вскоре все, включая Надю Щукину, которая не пожелала оставаться одна в машине, уже стояли у массивной двери, выкрашенной оранжевой краской, и ждали, когда на звонок появится хозяйка квартиры – Лена Ланцева. Но прошло несколько минут, а дверь так никто и не открыл.

– Может, она умерла? – шепотом спросила Щукина, отчего Варя, прошептав: «О господи», зажала рот рукой.

Наконец послышалась какая-то возня за дверью, кто-то прокашлялся, затем раздались звуки отодвигаемой щеколды, дверь распахнулась, и они увидели заспанную худенькую девушку, лохматую, черноволосую, в синем шелковом халатике и босую.

– Тетя Валя? – спросила девушка, жестом приглашая Валентину войти и, казалось бы, не замечая всех остальных – Юлю, Щукину и Варю. – Входите…

В квартире было неубрано, в кухне, куда Лена – а это была именно она – пригласила посетителей войти и сесть за стол, повсюду стояли пустые бутылки из-под дешевого вина, а на импровизированных пепельницах из жестяных крышек высились горки скрюченных, замусоленных сигаретных окурков.

– Лена, вот эта девушка – следователь, – представила Валентина Юлю Ланцевой. – Она хочет с тобой поговорить…

– О чем? Я ничего не знаю…

– Речь идет об убийстве, – продолжала Валентина, внимательно рассматривая сидящую перед ней Лену, явно страдающую с похмелья, и словно бы даже стыдясь за нее перед посторонними людьми. – Я вижу, тебе немного не по себе… Это ты столько выпила? – допрашивала она свою молодую подругу, с укоризненным видом оглядывая кухню, заставленную пустыми бутылками. – Ты уже все знаешь, что ли?

– Конечно, знаю… Но только не знаю, кто это сделал… – Она подняла на них свои зеленоватые глаза и сказала, делая ударение на каждом слове: – Я его не убивала. – После чего вздохнула, взяла стакан с остатками какого-то сока или лимонада, жадно выпила, затем продолжила: – А денег на похороны у меня тоже нет… Я позвонила в морг, но потом прикинула, что не потяну такие расходы… К тому же он не любил меня… У него была куча баб, вот пусть они его и хоронят… У него, кажется, Вера была, женщина, скажем так, состоятельная… Вот пусть она его и хоронит… Так что вы зря ко мне пришли…

Несмотря на свою хрупкость и внешность подростка – узкие плечи и бедра, маленькая грудь, цыплячья шейка, – Лена говорила тоном бывалой женщины, да и тембр ее голоса мало соответствовал внешности – она почти басила. Возможно, такие метаморфозы произошли с ее голосовыми связками вследствие беспощадного курения дешевых сигарет, да к тому же еще в устрашающем количестве.

Валентина смотрела на нее и качала головой: она ничего не понимала. Да и разве могла она знать, что Лена говорит о смерти своего любовника, Захара Оленина?

– Ты знаешь, что случилось с Таней? – наконец спросила она у Лены. – Ты что-нибудь слышала об этом?

– Таня? Это какая?

– Орешина…

– А что я должна была о ней услышать?.. – пожала плечами Лена и, нисколько не придавая значения обращенному к ней вопросу, встала и отправилась к раковине на поиски чистого стакана. Отыскав его на сушилке, она налила из крана воды и сделала несколько жадных глотков.

Юля, понимая, что ей предстоит долгий и обстоятельный разговор, попросила всех выйти.

– Подождите меня на улице… Хотя, в принципе, я никого не держу…

– Нет уж, развезешь всех по домам… – каким-то капризным, не соответствующим обстановке тоном произнесла Щукина, строя недовольную мину.

И тут впервые в своей жизни почувствовав, что ее держат за школьницу, и не принимая всем своим существом панибратства, которое допустила Надя по отношению к ней, да еще и в присутствии Валентины и Вари, Юля сказала жестко и холодно:

– Надя, возьми такси и отвези Валентину с Варей домой, а сама жди меня в агентстве… Все, извините, но мне надо работать… До свидания… – И, резко повернувшись на каблуках, закрыла дверь кухни прямо перед носом остолбеневшей Нади.

Какую-то минуту она еще переживала, как воспримет этот ее неожиданный выпад Щукина, но тут же даже почувствовала некий прилив сил от сознания того, что поступила правильно: дело есть дело. К тому же ей надо отрабатывать полученные от Шонина деньги, не говоря уже об Орешиной, дело которой тоже оказалось на ее плечах… Больше того, эти два дела словно бы пересеклись, и вот сейчас, быть может, она узнает нечто, что прольет свет на шонинское убийство…

Она вернулась и села перед Леной на стул. Бледное, осунувшееся лицо, опущенные уголки губ, в вырезе халата худая костлявая грудь, разве что ребра не просвечивают…

– Послушайте, Лена, я понимаю, что вы себя чувствуете сейчас скверно… Но вы должны ответить на все мои вопросы. Дело в том, что Таню Орешину убили.

Она заметила, как взлетели вверх тонкие брови Лены, как нервная дрожь дернула ее тело.

– Таню… убили? Когда? Кто?

– Ее нашли вчера в Затоне.

– Какой ужас… А я ведь думала, что вы пришли ко мне из-за Захара… Ведь его тоже убили… Да что ж это такое делается?

– Вот поэтому я и у вас… Я знаю, что до того, как начать встречаться с Таней, Захар встречался с вами… Вы не могли бы рассказать подробнее о ваших с ним отношениях? И вообще, что он был за человек? Может, вы, конечно, и не знаете, но ровно год тому назад в Затоне нашли еще одну девушку, вернее, ее вещи, а чуть подальше обгоревший труп Инны Шониной, которая тоже встречалась с Захаром…

– Шонина? Я что-то слышала об этом… Но я не знала, я не знала, что и она тоже встречалась с Захаром… Ничего не понимаю… Сначала эта девушка, а теперь Таня? Но ведь и его тоже убили… За что? Может, его ограбили?

– Нет, его не ограбили… Об этом я тоже хотела с вами поговорить… У Захара водились деньги, не правда ли? Но он нигде не работал… Скажите, что вам известно об этом? Где он брал деньги?

– Да, он действительно нигде не работал, это правда… И то, что у него всегда были деньги, – тоже правда… Думаю, ему их давала Вера. Была у него одна женщина, которая любила его…

– Вы видели ее? Вы были с ней знакомы?

– Нет… Упаси боже… Мне это было ни к чему… Дело в том, что Захар смеялся над ней, над ее любовью… Ведь она постарше его, хотя, судя по тому, что он рассказывал о ней, она была умная и занимала какую-то высокую должность… Захар очень хорошо одевался, он любил только все самое-самое… Он даже в еде был разборчив… Во всем, кажется, кроме женщин… Но то, что он великий бабник, я узнала совсем недавно…

– На дне рождения?

– Вы имеете в виду Валентину? Можно сказать, что да… Понимаете, просто я такого никогда не встречала, чтобы парень пришел в гости с одной девушкой, а потом, словно забыв о ее существовании, занялся другой… Самое ужасное было в том, что он ухаживал за Таней открыто… А она что, девчонка, уши развесила и слушала его… Конечно, ей это льстило, ведь Захар был такой красивый…

Юля поморщилась. Ее уже начало раздражать, что все женщины говорят об этом мужчине одинаково пошло, как будто красота является единственным качеством, за которое можно полюбить мужчину.

– Вы после разрыва с Захаром встречались с ним?

Настроенная на отрицательный ответ, Юля удивилась, когда услышала:

– Встречалась…

– Это было случайно, на улице?..

Лена хмыкнула и закурила, словно то, о чем она собиралась сейчас рассказать, ранило ее душу и вызывало неприятные ассоциации. Или, наоборот, – приятные?

– Нет, не на улице и не случайно, мы встречались с ним так же, как и раньше, у него дома или у меня…. Словно ничего не произошло…

– Ничего не понимаю…

– Да, вы будете сейчас удивлены, но я, представьте, зная прекрасно о том, что он встречается с Таней, продолжала приходить к нему, а он – ко мне… Дело в том, что Таня была девственницей, а Захар не мог, чтобы встречаться с кем-то и не спать… Поэтому он позвонил мне уже на следующий же день после дня рождения Валентины и сказал, что придет ко мне…

– И вы согласились?

Юля задала этот вопрос и тут же пожалела о нем: какое она имеет право настолько углубляться в личную жизнь этой несчастной девушки, которая, похоже, ничего, кроме унижения, от общения с Олениным и не испытала.

– Конечно, согласилась… Я любила его, вот в чем дело… Он пришел ко мне и объяснил, что называется на пальцах, что Таня – девственница и что ему потребуется какое-то время, чтобы уговорить ее лечь с ним в постель… Вы скажете, что это цинизм и все такое… Правильно. Так оно и есть. Но в этом весь Захар. Он сказал, что не намерен менять своих привычек, и принялся стаскивать с меня платье… А на следующий день он позвонил мне на работу и пригласил к себе…

– Он был щедрым мужчиной? Я имею в виду, он дарил вам что-нибудь?

– Не сказать, чтобы был щедрым, но у него дома всегда было много вкусных вещей, которыми он угощал, и даже иногда давал с собой конфеты, фрукты… Последний раз вот дал мне виноград… Дорогой, конечно…

– Лена, у него на квартире обнаружили много строительного материала, словно он готовился к ремонту… Обои, потолочные плиты, розетки…

– Да, он купил себе квартиру и собирался ее ремонтировать…

– Это была точно его квартира?

– Да теперь уже я этого и не знаю… Вы хотите сказать, что он собирался делать ремонт кому-нибудь из своих любовниц?

– Вы вот уже в который раз намекаете на то, что у него было несколько любовниц… Откуда вам это известно?

– Он мне сам сказал… Больше того, он показал мне слайды… – И она надолго замолчала…

Она курила, а Юля вдруг вспомнила про Лору и о том, что собиралась обязательно сегодня зайти к ней, чтобы продолжить разговор о Вере Лавровой. Ее мысли то и дело сводились к тому, какую унизительную роль в сексуальных союзах играет женщина. Ее естественное положение – проститутствующее… И ведь это присутствует и в ее отношениях с Крымовым… Вернее, присутствовало. Теперь все изменится, и она больше не позволит себе такого свинского, а вернее, чисто мужского отношения к себе, где самец выступает в роли хозяина положения и вообще хозяина…

– Вам были известны девушки, изображенные на слайдах? – спросила Юля, выдержав паузу, чтобы дать возможность Лене немного успокоиться.

– Нет, я не знала ни одной… Но вы думаете, что на этом все и закончилось? Ничего подобного… Захар стал показывать мне подарки своих любовниц, их личные вещи, белье, расчески, все то, что они оставляли у него дома…

– А он не боялся заболеть СПИДом, например, или другой болезнью?

– Боялся и очень часто говорил об этом. Все его девушки, по его словам, были абсолютно здоровы.

– Какая уверенность! Разве он не понимал, что девушка могла бы, к примеру, заразиться за пять минут до того, как она придет к нему и ляжет с ним в постель? По-моему, это недолго…

– Знаете, вот когда он сказал мне о том, что все девушки чистые, я почему-то сразу подумала, что они профессионалки… Ведь их действительно проверяют, они стоят на учете, кроме того, они сами следят за своим здоровьем, поскольку очень дорожат своей так называемой работой…

– Скажите, Лена, а вам Захар не предлагал поучаствовать в каких-нибудь оргиях или сфотографироваться обнаженной или с кем-нибудь в постели?

– Предлагал, конечно, но я сразу сказала, что не стану играть в такие игры…

– Я вот все думаю… Вы извините меня, Лена, но почему бы ему, встречаясь с девственницей Таней, не воспользоваться профессионалками, как вы говорите, почему он пришел к вам, зная о том, что вы знакомы с Таней и прекрасно осведомлены о том, что они встречаются… Что это – садизм?

– Не думаю. Он не был садистом, он был немного извращенцем, как и все мужчины в принципе… Думаю, что ему было просто жаль денег на проституток, ему проще было переспать со мной бесплатно, подарив мне пакетик шоколадного печенья или килограмм бананов, чем платить им наличные…

– А что вы знаете о Вере?

– Я уже говорила вам, что ни разу не видела ее, но зато ее присутствие в его доме постоянно ощущала… То появится кусок мыла, то новое полотенце, то какой-нибудь плед, то альбом с репродукциями… Но она никогда у него не убиралась, это я могу сказать точно…

– Не знаете почему?

– Думаю, что из принципа… Он как-то сказал мне, что собирается завести домработницу, я еще посмеялась тогда, спросила, что же она будет убирать в однокомнатной квартире, разве что постель стелить да мыть полы в кухне… Ведь у него кровать почти всю комнату занимает… Но он так никого и не завел. Не успел, а может, и не захотел… Ведь ей надо платить, а он этого терпеть не мог…

– И все же, Лена, как вы думаете, какие отношения были между Верой и Захаром? Она была его любовницей?

– Ой, нет, что вы! У нее какое-то женское заболевание… Она любила его, в этом не могло быть никакого сомнения, но близких отношений у них не могло быть…

– Это он вам говорил?

– Конечно…

– А вам не показалось странным, что и Вера, и Таня по каким-то своим причинам не могли быть с ним близки, однако именно с ними он проводил, как мне показалось из вашего рассказа, большую часть своего времени… Неужели вы даже не допускали мысли о том, что он вас попросту обманывает?

Юля, произнеся последние слова, вновь пожалела о сказанном – ведь она снова причинила боль девушке. Хотя, с другой стороны, для того, чтобы продвигаться в расследовании дальше, ей просто необходимо иметь полное представление о Захаре и о тех принципах, на которых он строил отношения со своими многочисленными женщинами.

– Не уверена, что скажу вам что-то новое, но, как правило, мужчины, которые слишком много говорят о своих любовницах, особенно когда подчеркивают их количество, чаще всего бывают импотентами… Это очень известный психологический рычаг…

– Нет, он никогда не был импотентом… В этом плане, можете мне поверить, у него никогда не было проблем… Знаете, я вот смотрю на вас, и мне не верится, что весь наш разговор происходит в реальной жизни… Это как во сне, тяжелом, невыносимом и неотвратимом кошмарном сне… Ведь и Захара нет, и теперь вот Тани…

Юля снова обратила внимание на несоответствие внешности Лены теперь уже с ее манерой говорить и интеллектуальным развитием вообще. Так, как и что она говорила, не могла сказать двадцатилетняя простушка (Юля сознательно дала ей этот возраст, учитывая то, что Ланцева работала в ателье вместе с Валентиной, а это означало, что она хотя бы закончила либо училище, либо техникум). Да нет, ей, по всему, больше тридцати.

– Скажите, Лена, а сколько вам лет?

Та вдруг улыбнулась.

– Вы все равно не поверите…

– Может быть, и поверю… Я вот поговорила с вами, и мне пришло в голову, что вы не такая, как все… Внешне вы дитя, вас ведь и Валентина считает чуть ли не ребенком, а ведь вы взрослая женщина… Вы не подумайте, я имею в виду не инфантилизм, который я нашла в вашей внешности, а то словно бы законсервированное девичество, которое делает вас похожей на очаровательного подростка… Признайтесь, вам ведь около тридцати? И это при том, что у вас нет ни одной морщинки, ваша кожа гладкая и свежая… Вот только не надо пить и курить…

Лена смотрела на Юлю во все глаза. Она была потрясена.

– Но как вы догадались? – Качая головой, она взъерошила волосы, встала и сделала несколько как бы непроизвольных движений, расправляя плечи, выпрямляя грудь и спину и даже сделав пару очень быстрых наклонов. – Вы меня удивили, честное слово… Да, действительно, меня все считают чуть ли не подростком, хотя мне на самом деле тридцать три года. Пожалуй, это мой единственный козырь, который мне и помог в свое время заполучить в любовники такого роскошного мужчину, каким был Захар…

– Мне знакомые из прокуратуры рассказывали, что вы устроили у него на квартире самую настоящую истерику… Ведь это были вы?

– Да, – созналась она. – Я тогда была как безумная…

– Они сказали, что вы совсем еще девчонка…

– Правильно. Это и хорошо, и плохо. Когда мы с Захаром только начали встречаться, он тоже думал, что я почти ребенок, и вел себя довольно осторожно – очень боялся, что его кто-нибудь и когда-нибудь обвинит в насилии… Быть может, поэтому он и придумал все эти слайды, чтобы потом, если кому-то из девиц придет в голову заработать на «изнасиловании», – предъявить доказательства. Там явное обоюдное согласие… Для вас не секрет, наверно, случаи шантажа мужчин, чтобы вытянуть из них как можно больше денег… Так вот, когда настал момент и он понял наконец, сколько мне лет, вот тут-то все и началось… Понимаете, мужчины ценят во всем многообразие. Ему стало скучно со взрослой женщиной, тем более что у него уже была одна… Вера. И хотя он с ней не спал, но все равно, общался… Я так думаю, что он кинулся на Таню, стремясь к контрасту – невинная, чистая, ему доставляло удовольствие потихоньку совращать ее, воспитывать на свой лад…

– Лена, а как относился Захар к вопросу о беременности? У вас никогда не возникало разговоров на эту тему?

– Он? О беременности? Резко отрицательно. Он вообще не любил сложностей, а тут такое…

Юлю так и подмывало рассказать Лене о том, что Таня Орешина была беременна, и скорее всего от Оленина, но промолчала, не желая давать ей пищу для размышлений. Ведь если даже Оленин и убил Таню, чтобы избавиться от «сложностей», это еще надо доказать… К тому же, представив себе заплаканное лицо Галины Викторовны Орешиной, которой беременность дочери наверняка хотелось бы сохранить в тайне, она лишний раз убедилась, что не стоит спешить выдавать информацию, которую можно придержать при себе. Вот если это нужно для следствия, тогда другое дело, а так, по-женски и даже по-бабски выбалтывать чужую тайну – безнравственно.

* * *

Когда она выходила из подворотни, была уже ночь. Проходя сквозь черный гулкий тоннель подворотни и вдыхая в себя смрадный запах нечистот, Юля вспомнила, как Лена объяснила ей секрет своей молодости. Юля даже растерялась, не понимая, то ли над ней смеются, то ли нет: «Я много сплю».

Всю дорогу до Большой Горной она вспоминала свой разговор с Леной и удивлялась тому, как могла эта, безусловно, неординарная и умная женщина, которая закончила биофак университета (теперь, правда, вынужденная зарабатывать себе на жизнь распарыванием, сметкой и утюжкой офицерских шинелей), позволить какому-то донжуану закабалить себя, сделать своей рабой, своей вещью, которую можно использовать, когда ему угодно и только на его условиях?.. Неужели этот ужас унижения и добровольное рабство и есть то высокое и сладостное чувство, которое зовется любовью? Или же это животное чувство, основывающееся на инстинктах? Как бы то ни было, но такого обращения с собой она, Юлия Земцова, никогда не допустит… «Ни-ког-да!»

Эти слова она уже произнесла вслух, подходя к машине и ощущая, как от страха, от самого элементарного страха перед темнотой и этой жуткой подворотней, сквозь которую она почти пролетела, не чуя под собой ног и видя лишь обратный полукруг арки, за которой уже на улице, на чистой внешней улице, а вернее – над ней, сияют уютные, словно вырезанные из фольги звезды, у нее дрожит все тело…

Уже в машине, тронувшись с места и включив музыку, она почувствовала относительный покой и медленно, наслаждаясь самой ездой и проплывающими за окнами синими и сиреневыми, оранжевыми и желтыми, бледно-голубыми – в зависимости от освещения – и совсем черными улицами, она поняла, что ехать к Лоре поздно, что после того, как она примет мужчин, сделавших ее жизнь адом, ей будет не до визита частного детектива, озабоченного поисками ее соседки по дому. Да и вообще, хорошо ли тревожить сон женщины, и без того настрадавшейся и, быть может, тоже нетрезвой… Ведь пила же Лена эти два дня после того, как узнала, что погиб Захар…

Но так случилось, что ровно в полночь ее машина остановилась все же возле дома номер тридцать восемь по Большой Горной. А ведь Юля просто каталась по ночному городу… Неужели ход ее мыслей привел именно к этому дому?

Она посмотрела на окна Лориной квартиры: они все светились. Значит, она не спала. Только вот как узнать, одна она или нет? А что, если у нее еще остались «гости»?

Она вышла из машины, набрала код замка, и дверь подъезда распахнулась, впуская гостью как свою. Несколько ступенек – и она остановилась перед уже знакомой дверью. Нажала на кнопку звонка, и ей почему-то показалось, что эта самая кнопка стала горячая, словно воспалилась от частых прикосновений… «Это все эмоции», – решила она и второй раз нажала уже более уверенно…

Если бы ее спросили в тот момент, что страшнее, стоять возле металлического стола в морге и проходить ночью сквозь зловонную подворотню или звонить ночью же в дверь женщины, которую почему-то назвать проституткой не хочется, хотя иначе ее и не назовешь, то Юля бы ответила: звонить ночью в дверь Лоры.

Дверь довольно быстро открыли. Но вместо Лоры она увидела перед собой совершенно голого мужчину лет пятидесяти. Он был полноват и лысоват; яркий свет прихожей освещал его рыжеватую шерсть на теле, выпуклый отвратительный живот, темно-коричневые крупные соски на бледной груди. Он был жутко пьян и еле держался на ногах. Нечто темное и бесформенное трепыхалось у него между ляжками каждый раз, как он переступал, боясь потерять равновесие, с ноги на ногу.

– Заходи, курочка… – Он смотрел куда-то мимо нее влажными безумными глазами, и при этом губы его, толстые и блестящие, словно в жире, растягивались в почти детскую, невинно-идиотскую улыбочку. Он успел схватить ее за руку до того, как она сообразила отпрянуть от него, и вот уже она стоит в прихожей и слышит голоса, доносящиеся из глубины квартиры.

Любопытство ли, желание ли своими глазами увидеть, что представляют собой эти твари, заставляющие бедную Лору спать с ними со всеми, причем одновременно, как она поняла из ее разговора, придало ей силы и смелости. Конечно, если бы она увидела на пороге квартиры крупного молодого мужчину, способного завалить ее одним движением пальца, она, возможно, пустилась бы наутек и давно сидела в машине, мчась от этого дома на предельной скорости. А так, встретив этого обессилевшего, да к тому же еще и в сильном подпитии сластолюбца, Юля прошла, ведомая им за руку, в гостиную, где увидела накрытый стол, а за ним – еще трех приблизительно таких же старых меринов. Лица их были безмятежны, что-то ласковое даже светилось в их замутненных блаженством взглядах. Вот только Лоры нигде не было видно.

– Смотрите, господа, какую курочку я вам привел… Она залетела на наш огонек… Проходите, садитесь… Вы что будете пить: коньячок, водочку? Иван Петрович, у нас там осталось еще холодное шампанское?

– У нас еще много что осталось… А вы кто, прелестное создание? – Толстячок, убеленный сединами, в одной домашней белой майке с надетыми поверх нее черными американскими подтяжками, похлопал себя по животу и скосил глаза вниз, взглядом призывая Юлю заглянуть туда и убедиться, очевидно, в чем-то, очень для него важном. – Вас прислала Тамара?

– Почти, – уклончиво ответила Юля, усаживаясь за стол, и, почему-то почувствовав себя вполне комфортно, решилась даже, отыскав на столе чистую тарелку, наложить в нее салату и мяса. – А где Лора?

– Там… – махнув в сторону двери, ответил толстячок. – Где ж ей еще быть-то? Она с Валерием Анатольевичем, а это надолго… Иди ко мне, детка… ну же… потом покушаешь… Послушайте, почему никто не налил даме вина или… водки, я не знаю чего?..

– Мне нельзя, я за рулем… – машинально ответила Юля и, когда уже поняла, что допустила промах, услышала дружный взрыв смеха.

– Она за рулем… Вот присаживайся у меня между ножек, тогда и будешь за рулем… ну, поди-ка сюда, посмотри, какой он хороший…

От услышанного ее чуть не стошнило. Она уже все поняла. Мужчины, навещавшие Лору, были известными в городе личностями. Такие, как они, не насилуют. Им все приносят на блюдечке. Видно, и Лору кто-то «принес» и отдал на растерзание за долги или за что-нибудь еще…

Желание устроить так, чтобы эти толстозадые и пузатые «хозяева жизни» оказались в еще более униженном положении, чем то, в котором находилась сейчас Лора, которая ублажала какого-то Валерия Анатольевича, было столь велико, что Юля едва сдержалась, чтобы не натворить глупостей. Но она понимала: все, что она сейчас посмеет здесь сделать, отразится на жизни Лоры. Поэтому ей ничего не оставалось, как сидеть за столом и выслушивать пошлости и мерзости, сочившиеся с языков этих тварей. Уйти она всегда успеет. Ей было интересно и даже забавно. Она старалась не думать о том, что происходит в другой комнате с Лорой… В конечном счете, убеждала она себя, Лора могла бы устроить себе жизнь иначе и жить не в такой роскоши, в какой она живет, а намного скромнее… Ведь всегда есть выход. Можно, например, сбежать. Ей не верилось, что Лору будет кто-нибудь искать. Хотя… у сильных мира сего свои причуды. Быть может, она, и только она, в состоянии возбудить какого-нибудь простатитного министра или заместителя главы администрации… Лица всех Трех Толстяков были ей почему-то хорошо знакомы. Она была просто уверена, что видела их портреты в местных газетах.

– Она останется с тобой? – спросил довольно бодрым голосом третий, высокий и еще черноволосый мужчина в распахнутом купальном халате, открывающем покрытую темной, с проседью, шерстью грудь. Он обращался к толстячку, который заботливо ухаживал за Юлей, наливая ей в рюмку водку.

– Сначала со мной, а потом уж как хотите, так ее и делите…

– Я, с вашего позволения, схожу посмотрю… – Черноволосый встал и, снимая на ходу халат, направился к двери.

– Помогать пошел… А ты, курочка, раздевайся, не бойся… Я знаешь какой ласковый…

Глава 6

19 июля

Ее разбудил звонок, назойливый, бесцеремонный и самоуверенный.

Она открыла глаза, нащупала кнопку аппарата, и механический, какой-то бесполый голос сообщил ей, что времени три часа пятнадцать минут, и только после этого, настроившись сказать назойливому абоненту – без разницы, ему или ей, – что она обо всех них думает, Юля взяла трубку.

– Привет, Земцова… Ты жива? – услышала она голос Крымова и разозлилась еще больше. За прошедший день все мужчины виделись ей одним большим животным, без которого, как она считала, на земле стало бы много чище и светлее.

– Я жива. Вопросы еще будут?

– Ты почему не заехала в агентство, тебя Щукина ждала до посинения?..

– Я работала. А сейчас я отдыхаю. Вернулась домой с час назад и не намерена выслушивать от тебя упреки…

– Ты была у своего музыканта?

– Это не твое дело…

– Еще как мое! – вскричал Крымов, и Юля тотчас представила себе его лицо, искаженное гримасой ревности. – Ты что же думаешь, мне все равно, с кем ты проводишь время? А тебе не приходило в голову, что я по тебе соскучился, что я места себе не нахожу, не видя тебя… Слушай, у меня к тебе предложение: бросай к черту работу и выходи за меня замуж. Я тебя прокормлю. Буду покупать тебе конфеты коробками и кружевные рубашки, вы ведь это любите больше всего на свете…

– Крымов, ты что, выпил?

– Я трезв как никогда. И почему это ты меня называешь Крымовым, у меня, между прочим, есть имя?..

– Да что вы говорите? А у меня его что, нет? Почему ты в таком случае называешь меня Земцовой?

– Ну прости, прости… И за эту девицу прости, я с ней просто так, она мне совсем неинтересна… Но ты, как ведешь себя ты? Что ты себе позволяешь? Ты что, уже не любишь меня?

– А почему ты решил, что я тебя должна любить? Я вообще решила больше никого не любить, а потому, Женя, давай распрощаемся и пожелаем друг другу спокойной ночи…

– Нет! Какая, к черту, спокойная ночь? Как я могу вообще спать, если знаю, что ты встречаешься с каким-то недостойным тебя гомиком?

– Это ты про кого? – моментально проснулась Юля и села на постели, устроив телефон на коленях. – Это ты про Германа?

– О, мы уже знаем его имя? Прекрасно… Да, я именно про Кленова, твоего любимого музыканта… Он гомосексуалист, это точно, как и то, что я – нормальный мужик…

– Ты спишь с насекомыми, поэтому назвать тебя нормальным, пойми, я никак не могу… – Она не верила ему, понимая, что Крымов просто бесится от злости и готов выдумать про Германа все, что угодно.

Она вдруг улыбнулась своему отражению в зеркале как раз напротив нее: а ведь Крымов сам напоминает время от времени про Германа. Ведь это он виноват косвенным образом, что подстегивает ее своей ревностью и тем самым почти бросает в объятия молодого музыканта. Мужчины подчас бывают настолько слепы…

– Какие еще насекомые, о чем ты? – не унимался на другом конце Крымов. Ему, по-видимому, было действительно не до сна. Но Юля вдруг представила себе, как он лежит в постели с девицей и при ней разговаривает с Юлей по телефону. Картинка получилась как живая.

Она положила трубку, не сказав ни слова.

* * *

За всю ночь Крымов больше ее ни разу не побеспокоил. А утром позвонил Олег Шонин.

– Привет… Я просто хотел спросить, вы не придете сегодня в двенадцать в «Арлекино»? Там будут все ее друзья…

– Конечно, Олег, мне просто необходимо там быть…

– У вас ничего нового?

– Есть кое-что, но это лишь запутывает дело… Убили еще одну девушку Захара… И нашли ее тоже в районе Затона, прямо на берегу, недалеко от того места, где нашли вещи Инны…

После небольшой паузы, во время которой Шонин, вероятно, осмысливал сказанное, она услышала:

– Знаете, а ведь я не зря приехал… Чувствую, что это все связано… Быть может, у того, кто это делает, июль – время смерти?

– Я не могу вам пока ничего сказать. Я работаю, у меня много планов, но мало зацепок. Думаю, что мне придется встретиться с вами и поговорить по поводу эксгумации трупа… А еще я вплотную займусь результатами экспертизы, связанной с найденной одеждой вашей сестры. У меня есть кое-какие соображения…

– Хорошо. Работайте, я постараюсь вас больше не отвлекать.

Когда в трубке послышались короткие гудки, она с облегчением вздохнула: Олег, на ее счастье, не успел спросить, была ли Юля на квартире Инны.

О том, что с ней произошло вчера ночью на квартире Лоры, она старалась не думать вообще, как и учил ее Крымов: поменьше эмоций. Ведь все обошлось. Ей удалось сбежать, причем тихо и без скандала. Вот только какой-то черный след в ее душе эти похотливые ослы оставили. Лору она так и не увидела. В гостиную пришел взмокший рыжий детина лет тридцати и сказал, что Лора передает им всем привет…

Почему-то про Лору она уже не думала так, как раньше. Она осуждала ее и ничего не могла с собой поделать. Идеализировать проститутку – что может быть глупее? Очевидно, ее такая жизнь устраивает. И все то, что она говорила Юле при встрече, – просто игра, необходимая ей же самой, не более. Конечно, ей, как и любому человеку, нужно сочувствие. Вот только интересно, что связывало – и связывает, наверно, до сих пор – Лору с Верой Лавровой?

Как ни странно, но, даже несмотря на ночной звонок Крымова, Юля выспалась и чувствовала себя вполне сносно.

Заглянув в холодильник и не обнаружив в нем ничего, кроме йогурта, она достала из буфета початую пачку печенья и попыталась позавтракать. Но, выйдя из-за стола голодной, она поняла, что этого явно недостаточно. Если она будет так питаться, то у нее не хватит сил не то чтобы работать дальше, но и даже на то, чтобы вывести машину из гаража. Поэтому, выйдя из дома, она зашла в кафе, расположенное в соседнем доме, и заказала завтрак – чашку горячего молока, пирожки с мясом, с яблоками и творожную запеканку. «Может, бросить все, как говорит Крымов, к чертям и правда выйти замуж?» – подумала она, набрасываясь на еду так, словно неделю не ела. Но замужество относилось скорее к области абстракции, нежели к реальности, в которой она жила и, как неисправимая фантазерка, мечтала о лучшей жизни. Но вот что такое эта лучшая жизнь, она так еще для себя и не выяснила. Но уж то, что не замужество, – это было несомненным.

От этих мыслей она очнулась в гараже и сначала не поняла, кто это смотрит на нее с таким удивлением, пока не признала Сашу Александрова. Он поприветствовал ее кивком головы.

– Ты меня ждешь?

Он снова молча кивнул.

– Ты что, язык проглотил?

– Нет. Я не дозвонился до вас…

И тут до нее дошло, что свой сотовый телефон она оставила в агентстве, когда беседовала в своем кабинете с Валентиной.

– Сейчас выведу машину, сядем, и ты мне все расскажешь, хорошо?

Он снова кивнул.

В машине он рассказал ей, что ни в одном из магазинов этих предметов не опознали.

– Одна продавщица сказала, что вещи очень дорогие, не сказать чтобы стоили как антикварные, но очень известных фирм, и что куплены они скорее всего в московских дорогих магазинах… И только золотой брелок с черным янтарем был действительно куплен в нашем «Букинисте», в антикварном отделе некой Верой Лавровой…

– Верой Лавровой? Но почему они запомнили ее имя и фамилию?

– Как мне объяснили, она довольно часто бывает в этом магазине и постоянно покупает – но в букинистическом отделе и художественные альбомы. Кроме того, она пару раз помогала им, то есть этому магазину, в рекламе и оплачивала счета.

– Занималась, значит, своего рода благотворительностью? Скажи, Саша, как тебе удалось все это узнать?

– У меня там тетка работает… – расплылся в улыбке Сашок, показывая белые как мел зубы. – А так бы я ничего не узнал… И никакие бы удостоверения не помогли, даже из прокуратуры…

– Понятно. Тогда будем считать, что нам повезло. Спасибо, я обязательно расскажу Игорю, как много ты для нас сделал… Тебя куда-нибудь подвезти?

– Нет, если можно, я прямо здесь и выйду… Вам отдать телефон?

– Нет, может статься так, что ты мне еще понадобишься, и я тебе позвоню… Ты к экзаменам-то готовишься?

– У меня экзамен через полчаса…

– А что же ты не идешь?! Ну-ка быстро!.. Не хватало только, чтобы из-за меня опоздал или вообще… не поступил… Ни пуха!

– К черту! – крикнул Сашок, выскакивая из машины и устремляясь в сторону Бахметьевской, где располагался корпус юридического института.

* * *

«Мне постоянно мерещится запах ее духов…» – вспомнила она слова Олега, едва переступила порог квартиры Инны Шониной. Обстановка довольно скромная, везде пыль, хотя вещи все прибраны. И все же, несмотря на то, что здесь царили запахи покинутого жилья, где-то высоко, быть может, под потолком, еще витал слабый, едва различимый аромат духов.

Квартира, каких тысячи. Типовая, с типовой мебелью и стандартной посудой.

Юля села на низкий продавленный диван, оставшийся Инне, вероятно, еще от родителей, как, впрочем, и сама квартира, и представила себе, как проводили время на этом диване Инна с Захаром. Представить себе это было нетрудно, потому что прямо над столом, напротив нее, сейчас висел портрет Инны, причем без траурной рамки, так что представить себе ее живой было несложно.

Конечно, год назад здесь поработали эксперты, по крупицам собирая все возможное, что могло навести на след преступника. Хотя, если им оказался не Захар и не кто-то из ее знакомых, вхожих в ее квартиру, то это вполне мог быть и случайно ворвавшийся сюда, несомненно, психически ненормальный человек, если он смог таким вот зверским способом избавиться от трупа… Сжечь заживо. И чем могло быть вызвано такое зверство, если предположить, что убийца был знаком с Инной и сознательно шел на преступление?.. Из мести, из чувства самосохранения? Может, она действительно была свидетельницей каких-то его преступлений, но зачем тогда ее бить, пытать, ведь в Затоне найдена одежда с кровью Инны.

Размышляя об этом и представляя себе последние минуты жизни несчастной девушки, Юля вдруг отчетливо почувствовала запах гари – то, о чем ей говорил и Олег. Немудрено, что он не смог оставаться в этой квартире и перебрался в гостиницу.

Юля начала осмотр с письменного стола и очень скоро обнаружила сходство его содержимого со столом Тани Орешиной. Заурядные девчонки, аккуратистки, заботящиеся о своей внешности и любовно собирающие «на память» всякую чепуху – от дешевых серег и колечек до баночек из-под кремов, помады и туши для ресниц. И это не считая бесчисленных тетрадок со школьными записями, попытками вести дневник, рецептами пирожных и масок для лица, советами влюбленным, кассет с любимыми песнями… И, конечно, фотографии. В основном – случайные, любительские. В самом большом выдвижном ящике письменного стола Юля обнаружила несколько фотографий Захара. Он явно позировал, улыбался самодовольной улыбкой и казался шикарной фотомоделью из какого-нибудь западного рекламного журнала. Юля удивилась, что Олег не порвал эти снимки, ведь он ненавидел Захара, хотя никогда не был с ним знаком.

Дальнейший осмотр квартиры абсолютно ничего не дал. И только в прихожей, уже перед самым уходом, внимание Юли привлек шкаф для обуви, покрытый толстым слоем пыли. Вернее, только часть его была покрыта пылью, другая же была тщательно вытерта. «Наверно, это Олег пользовался шкафом и просто вынужден был стереть пыль, чтобы не перепачкаться», – подумала Юля. Подойдя к шкафу, она обмотала кисть большим носовым платком и открыла его.

На полках стояли обувные коробки. Юля принялась открывать каждую по очереди. В основном это была, конечно, женская обувь, принадлежавшая Инне: туфли, босоножки, сапожки, ботиночки… Почти все новое или в хорошем состоянии. И только в двух коробках женской обуви не было. В самой верхней Юля обнаружила мужские вечерние итальянские туфли, черные, узкие – очень шикарные. А в самой нижней, под прочими коробками, находился футляр не то от столового серебра, не то от обычного, мельхиорового столового набора – жесткий, оклеенный искусственной кожей чемоданчик, выстланный изнутри красным потертым бархатом. А в футляре записка, написанная странными темно-красными чернилами, от вида которых у Юли на голове зашевелились волосы, – покойница писала записку покойнику: «Захар, верни мне мои драгоценности». И рядом с запиской два кольца – одно с рубином, другое обручальное, бусы из речного жемчуга, серебряный скромный браслет с бирюзой, золотые сережки в форме лепестка.

Юля раскрыла и футляр, и коробку с мужскими туфлями, села перед ними на низкий пуфик и несколько минут неотрывно смотрела на разложенные перед ней вещи. Все это очень странно. И эта записка, свидетельствующая о том, что Захар брал (или украл) драгоценности Инны Шониной. А мужские туфли? Ничего не значащая деталь? Ведь они могли принадлежать самому Олегу Шонину, но существовало нечто, что заставляло воспринимать их не как обычные, пусть даже и модные вечерние туфли. Дело в том, что рядом с ними в коробке лежал маленький аптечный рулончик спрессованной хирургической ваты. Зачем она понадобилась Олегу?

Юля взглянула на часы – пора ехать в «Буратино». Там она обо всем и расспросит Олега. Возможно, ее настороженность – просто излишняя мнительность.

* * *

Июль, жара, время отпусков – все это сыграло свою роль, и в кафе было довольно малолюдно – человек десять, в основном подружки Инны, которые либо уже откуда-то вернулись, либо еще никуда не уехали из душного и пыльного города, оставаться в котором на все лето было настоящей пыткой. Впрочем, подобные соображения к этим девушкам относились мало, почти все они, не имея средств на учебу, вынуждены были работать.

Когда Юля вошла в зал, большую часть которого занимал стол в форме буквы П, ломившийся от закусок, ей сразу стало не по себе. Олег явно не скупился, устраивая поминки и оплачивая по самой высокой цене ферганский изюм и самаркандский рис для поминальной кутьи. И вот – почти никого…

– Как хорошо, что вы пришли… Я не знаю, как себя вести, что говорить… Спасибо девушкам, что пришли, сейчас вот поедят и разойдутся, а Инночка там, на небе, посмотрит на нас и улыбнется… – В его глазах стояли слезы.

– Не расстраивайтесь. Все-таки июль…

– Да я все понимаю… Хорошо, что хоть столько пришло… Девушки, давайте я налью вам еще водочки…

Спустя приблизительно полчаса атмосфера за столом перестала быть натянутой: девушки одна за другой, кто как мог, говорили об Инне. Некоторые плакали, сморенные жарой и спиртным. А еще позже подошли люди, которых Олег не знал, но, как ему объяснили те Юлины подружки, с которыми он был знаком, – преподаватели из университета, где училась Инна, просто их знакомые.

Воспользовавшись тем, что Олег на какое-то время вышел из душного зала кафе на свежий воздух, Юля прошла следом за ним.

– Олег, я была на квартире Инны… У меня к вам несколько вопросов.

– Я вас слушаю… – Он курил, уставившись в одну точку и облокотясь спиной на белую свежеоштукатуренную стену, нисколько не беспокоясь, что испачкает свой новый черный костюм.

– Скажите, у Инны были какие-нибудь драгоценности, о существовании которых вы могли знать?

– Конечно, почти все я ей сам и дарил – то на день рождения, то на Новый год… Вы хотите спросить меня, не видел ли я их? Нет, не видел. Думаю, что тот мерзавец, который встречался с ней, воспользовался ее доверчивостью, выпросил у нее ключи от квартиры и уже после смерти ограбил ее.

– А вы не знаете, где она хранила свои драгоценности?

– Знаю, в столе, в хрустальной пудренице… У нее было не так уж и много вещей… В основном украшения матери: обручальное кольцо, например, еще одно колечко с рубином, дешевые жемчужные бусы, какой-то браслетик из серебра… А мои подарки – кольцо с бриллиантом, массивная золотая цепочка с кулоном в виде головки Нефертити и перстенек с авантюрином, золотой…

– Вы хорошо осматривали квартиру Инны… в прошлом году? Когда исчезли драгоценности?

– Их тогда уже не было, и я сразу подумал почему-то именно на Захара. Быть может, именно поэтому у меня и зародилось подозрение, хотя… Я не верю в его алиби, я вообще уже ни во что не верю… Я не понимаю, как и за что могли убить мою сестру…

– Дело в том, Олег, что я буквально пару часов тому назад видела, вот как вас, коробку с украшениями Инны… у нее дома, на полке в шкафу прихожей, в футляре от ложек и вилок…

– Ничего не понимаю… – Олег побледнел. – И почему это все оказалось именно в прихожей?

– А что в этом особенного? Не могу сказать, что это очень изобретательно, но золото всегда прячут, хотя согласна, прихожая – не самый лучший вариант… Но вот кольца с авантюрином и бриллиантом там нет. А еще там лежало вот что… – и с этими словами Юля достала из кармана записку, адресованную Захару.

У Олега задрожали руки.

– Какая странная записка…

– Но и это еще не все. Ответьте мне, вы вообще подходили к этому шкафу, вы открывали его? Вы пользовались какой-нибудь обувной коробкой?

– Да нет же, зачем это мне? Я пил кофе на кухне и спал на Инниной постели. Это в прошлом году я все осматривал, пытаясь найти хотя бы какую-нибудь зацепку…

– А вы не можете мне ответить: в квартире за то время, пока вы были в Москве, никто не появлялся?

– Я, во всяком случае, ничего такого не заметил… Замки в порядке… А вы думаете, что кто-то был?

– Пока не знаю.

– А почему вы спрашиваете про шкаф?

– Понимаете, там коробки с обувью, с туфлями…

– Ну знаю, и что же дальше?

– А то, что я там обнаружила мужские туфли, черные, итальянские, дорогие, причем довольно большого размера… Это не ваши?

– Нет, я с собой не привозил черных туфель… Они что, новые?

– Абсолютно. Но меня насторожило то, что рядом с ними лежит упаковка хирургической ваты. Вы не знаете, зачем это?

– Понятия не имею. Может, от влаги, чтобы туфли лучше сохранялись? Звучит идиотски, я понимаю, но больше мне в голову ничего не приходит.

– Вот и мне тоже. Но только я не понимаю, что могут там делать мужские туфли? Чьи они? Может, Захара? Но тогда почему у Инны дома, ведь они же совершенно новые…

– Она могла купить их для него в подарок.

– Правильно. Но подарить не успела. Зато он успел позаимствовать у нее драгоценности. Вы не будете возражать, если я возьму эти оставшиеся украшения на время и отдам на экспертизу? Мне бы хотелось знать, кто их держал в руках последний раз…

– Конечно, конечно, берите.

– И давайте вернемся к вопросу об эксгумации… Вы можете настоять на продолжении расследования, но, как я уже вам говорила, спустя какое-то время я могу отказаться – за отсутствием возможности найти убийцу… И все же – попытайтесь, а я постараюсь взять на себя Корнилова, чтобы он в свою очередь поговорил с прокурором…

– Кто этот Корнилов?

– Виктор Львович? Старший следователь прокуратуры, в принципе, я с ним в хороших отношениях.

– Скажите, Юля, неужели спустя столько времени можно что-то узнать по… останкам?

– Можно, если работают знающие люди. Теперь вы понимаете, почему я вам назначила такую высокую цену? Мне придется приплачивать и тем, кто будет работать над этим… И хотя не очень приятно об этом говорить, но что поделать, если наша система – я имею в виду правосудие – столь несовершенна? Но, поверьте, есть там и настоящие профессионалы, и честные, и порядочные люди, которые не продаются. И все же – они живые люди, которым хочется нормально жить, а возможностей нет…

– Напрасно вы, Юля, тратите время на объяснение таких простых истин. Мне и так это хорошо известно.

– Тем лучше… А что касается драгоценностей, которые я нашла сегодня в вашей квартире, то было бы лучше, если бы вы сами, своими глазами их увидели и отдали мне собственноручно. Дело запутанное, поэтому вам лучше взглянуть на них и подтвердить, что они действительно принадлежали вашей сестре…

Они договорились встретиться вечером, предварительно созвонившись, после чего Юля, извинившись, что не сможет дольше оставаться на поминках, поехала в агентство. Перед отъездом она попросила Олега составить для нее список людей, пришедших помянуть Инну.

– Я бы охотно их порасспрашивала относительно Инны, но думаю, что здесь, в этой обстановке, не стоит…

Сидя теперь в машине, она сожалела, что не использовала шанс поговорить со всеми разом о последних днях и неделях жизни Инны. Выпитое могло развязать им язычки.

* * *

Надя изо всех сил старалась сделать вид, что ничего особенного между ними вчера не произошло, что жизнь идет своим чередом и в ней есть место только работе и еще раз работе. Даже про Чайкина молчала до тех пор, пока Юля, выпив чашку кофе, сама не спросила ее о Леше.

– Чайкин? С ним все в порядке. Твой врач поколдовал над ним, что-то внушил и сказал, чтобы Леша пришел к нему на следующий день в то же самое время…

– Он что же, колдовал прямо в кафе?

– Нет, конечно, Чайкин был у него дома.

– Понятно. Что ж, будем ждать результатов. А теперь вернемся к нашим баранам. Меня интересуют девушки со слайдов…

Щукина протянула ей список. Но не успела Юля пробежать его глазами, как дверь распахнулась, и в приемную своей неповторимой пружинистой походкой вошел Шубин. Юля так давно его не видела, что в первую минуту даже растерялась.

– Игорек! – Через мгновение она уже висела у него на шее. – Как же я рада тебя видеть…

Игорь Шубин, невысокий, лысоватый тридцатилетний здоровяк, о профессиональной добросовестности которого ходили легенды. Этот работяга не гнушался никакой работы. Все, за что бы он ни брался, всегда доводил до конца, чем очень помогал Юле и, как само собой разумеющееся, Крымову. Юля знала, что Игорь влюблен в нее, но делала все возможное, чтобы не давать ему повода на что-то надеяться. Между ними установились теплые, почти нежные отношения друзей, которые ей не хотелось бы променять ни на одну из разновидностей любви. Особенно любви физической. Кроме того, существовал Крымов, присутствие которого она чувствовала почти постоянно, и, сколько бы ни пыталась она разобраться в своих чувствах, у нее это не получалось. Один день она его любила и хотела быть только с ним, а на следующий с ней случалось нечто такое, что гнало ее прочь от Жени, как от чумы. Возможно, то была интуиция, которая пока спасала ее от неверного шага, от близкой развязки…

– Девчонки, как я соскучился по этой приемной и по вашим симпатичным мордашкам… И как мне осточертело скитаться по степям в поисках красотки, которая бросила своего мужа и удрала с казахом на конец света…

– Ну и как, нашел? – почти хором спросили Юля с Надей.

– Конечно, нашел. Такая красивая девушка, скажу я вам… Уж насколько я равнодушен к женскому полу, а тут, когда увидел ее, сразу понял: тех денег, что ее муж заплатил Крымову за беглянку, ей-богу, не жалко…

– И ты думаешь, что нам с Надей приятно это слышать? Ты разве не знаешь еще, что самые красивые девушки в городе – это мы?

– Знаю, конечно, знаю, вот поэтому я здесь… – Игорь плюхнулся в кресло. – Надя, в этом доме найдется чашка кофе?

– Игорек, у меня есть не только кофе, но и все, что ты любишь… Хочешь, я мигом приготовлю твои любимые бутерброды со шпротами, вареным яйцом и майонезом…

Пока Надя хлопотала у буфета, сооружая сложные бутерброды, Юля вводила Шубина в курс дела. Она говорила быстро, то и дело что-то помечая в блокноте, а затем вырвала из него густо исписанный листок и вручила Игорю.

– Вот, держи, здесь все законспектировано. Сейчас я сделаю копию со списка фамилий девушек, который мне только что дала Надя. Поработай, Игорек, в этом направлении. Можешь, конечно, отказаться и трудиться на Крымова, но учти, он снова отправит тебя в какую-нибудь дыру на поиски очередной беглой красотки… Выбирай: или интересная работа, или пустое отрабатывание крымовских денежек.

– А разве Шонин не заплатил? – поинтересовался Шубин, чтобы быть уж до конца осведомленным. – Помнится, он состоятельный человек, если не сказать больше… Я до сих пор не могу понять, как он вообще мог оставить свою сестру одну в городе, заняв прочную финансовую нишу в столице…

– Он сказал, что она сама отказалась уезжать из-за Захара…

– Я так и подумал. Но с чего ты взяла, что все эти дела как-то связаны между собой?

– Давай начертим схемы. Инна Шонина – Захар Оленин, это понятно?

– Вполне.

– Дальше. Захар Оленин – Наталия Рыжова. В обоих случаях на месте преступления оставлены следы дамских туфель на шпильках. Так?

– Так.

– Теперь: три избитые девушки, они же утопленницы – Лукашина, Петрова, Зеленцова. Казалось бы, что общего между ними и Таней Орешиной?

– Наверное, только то, что они зверски избиты, так?

– Правильно. Но ведь Таня Орешина встречалась с Захаром Олениным. Так почему бы не выстроить цепочки, только уже в другом направлении: Оленин – Орешина – Лукашина – Петрова – Зеленцова.

– Думаю, к этой цепочке можно добавить тогда уж и Инну Шонину, ведь она тоже найдена в Затоне и, вполне вероятно, могла быть избита… Мы же ничего не знаем…

– Правильно. Вот поэтому нам необходимо сперва выяснить, что за личность такая был этот самый Захар Оленин, может, он был связан непосредственно и с Лукашиной, и с Петровой, и с Зеленцовой.

– Ты хочешь сказать, что девушки с фотографий могут рассказать нам что-нибудь об этих трех утопленницах?

– А почему бы и нет?

– Хорошо, я все понял. Сейчас вот перекушу, – говорил он уже с набитым ртом, – и поеду по борделям… Опрашивать проституток – что может быть интереснее?

– Ты кушай, не стесняйся, а я пока расскажу тебе про твоего помощника, Сашу Александрова…

* * *

В машине Юля рассказала Игорю еще и о своем утреннем визите на квартиру Шониной. И про драгоценности.

– А почему ты не рассказала мне всего этого в приемной? У вас что, с Надей какие-то проблемы?

– Понимаешь, она иногда забывается и в присутствии посторонних, то есть свидетелей, проходящих по моему делу, позволяет себе какие-то вольности… Вчера, например, раскапризничалась и попросила развезти всех по домам, словно я виновата в чем-то и оказалась им обязанной… У нее депрессия, а при чем здесь я?

– А ты забыла, когда у тебя была депрессия? – вдруг сказал Игорь очень прохладным тоном, тоном, от которого Юля съежилась. – Между прочим, я приехал сюда вчера поздно вечером, звонил тебе, но так и не дозвонился, наверное, ты снова где-нибудь оставила свой сотовый… Так вот, мне Щукина позвонила ночью, она так рыдала, она сказала мне, что ты сильно изменилась, что придираешься к ней… Какая кошка пробежала между вами?

– Значит, так… – Юля даже притормозила машину и, повернувшись к Игорю, сказала, чувствуя, что теряет над собой контроль: – Может, я и изменилась, но не настолько, чтобы Надя жаловалась тебе на меня. У нее масса проблем, как, впрочем, и у любого из нас, но это не дает ей права вести себя подобным образом… Поверь, ничего особенного не произошло, ничего, понимаешь? И если ты думаешь, что я буду просить у нее прощения за то, что отказалась довезти ее до агентства, то ты глубоко ошибаешься… У меня был важный разговор с Леной Ланцевой, той самой, постоянной любовницей Захара Оленина… Девица пребывала в состоянии похмелья, вообще ужасно выглядела, но мне надо было задать ей несколько вопросов именно в тот момент, когда она была наиболее уязвима… Кроме того, я сама решаю, когда и с кем мне разговаривать во время ведения следствия…

– Ты бы послушала себя, Юля… Что с тобой? У тебя даже изменился голос… Что произошло, пока меня не было? Вы снова поссорились с Крымовым?

– Я ни с кем не ссорилась. Просто я работаю, понимаешь? И не надо меня отвлекать по мелочам. Да, я стала монстром, я стала жестче относиться к окружающим меня людям, но вы же сами с Женькой учили меня этому… Вы сами сделали меня такой, какая я стала, а теперь чем-то недовольны… Вам хотелось, чтобы у меня развился азарт к работе? Пожалуйста, он развился, мне до смерти хочется отыскать убийцу этих девчонок… Мне хочется изловить мерзавца, который кулаками доказывает что-то слабым и беззащитным девушкам… Мне непонятно, за что могли убить Оленина. Я ищу и никак не могу разыскать Веру Лаврову, эту таинственную женщину, которая так любила своего Захара, так обожала, что после смерти даже не удосужилась заявиться в морг и заняться его похоронами… Я уверена, что все это связано, что у нас не настолько большой город, чтобы все эти убийства оказались чем-то случайным… Чувствую, что втягиваюсь в сложную и опасную игру… Но я… одна… Надя, конечно, помогает мне, но это же чисто техническая работа… Кстати, я забыла ее спросить про клок шерсти, обнаруженной на веревке, которую мы нашли в ванной Оленина… Так вот…

– Ладно, можешь не продолжать… Может, она действительно все это придумала?.. – смягчился Игорь и неожиданно взял Юлину руку в свою теплую ладонь. – Просто она успела опередить тебя и пожаловалась на тебя первая… Чувствую, что вас нельзя надолго оставлять одних…

– Игорь, неужели ты действительно подумал, что я настолько изменилась, что стала невыносимой… Со мной все в порядке…

– Ты не хочешь сегодня поужинать со мной?

– Игорь, я же просила тебя… Я никак не могу выздороветь от Крымова, понимаю, что не должна говорить тебе этого, что ты, в конце концов, не жилетка, в которую позволительно всегда плакаться, поэтому я стараюсь сломать себя, пытаюсь стать другой, более независимой… А он мучает меня и каждый раз придумывает что-нибудь изощренное, чтобы вызвать ревность, или ни с того ни с сего начинает ублажать меня какими-то фантастическими прожектами, предложениями…

– Какими, например? Можешь, конечно, не отвечать, но ведь ты же сама начала говорить…

– Он сделал мне предложение, сказал, чтобы я бросала работу и выходила за него замуж… И можешь себе представить мою реакцию на его предложение?

– Ты согласилась? Ведь ты только об этом и мечтала! – усмехнулся Шубин, едва сдерживаясь, чтобы не провести рукой по ее лицу, настолько распалена и прекрасна она была в порыве негодования, в сомнениях и перехлестывающих через край эмоциях…

– Представь себе, что я даже не осознала того, что он мне сказал… Просто пофехтовали по телефону, и я бросила трубку… Была ночь, три часа, очевидно, я все воспринимала как сон, как нереальность… Понимаешь, я не верю ему, вот в чем все дело. Это не мой мужчина. Хотя обладать им, являться собственницей этого экземпляра я бы не отказалась… Ну, все, можно работать дальше? Ты убедился, что я осталась в своей прежней шкуре и что никакой я не оборотень?

– Ты похорошела за отпуск… Знаешь, если бы ты не была влюблена в Крымова, я бы тоже сделал тебе предложение и тоже настоял бы на том, чтобы ты бросила эту адскую и явно не женскую работу и занялась чисто дамскими делами… Ты бы у меня рожала каждый год. И вообще, кто бы знал, как я по тебе соскучился…

Юля посмотрела на него, и ей уже в который раз стало не по себе: ведь ей совсем недавно примерно такие же слова говорил Крымов. Шубин, Крымов, Ломов… Что себе позволяет ее распутное сердце? Разве можно быть такой всеядной? Ее недолгий и очень странный роман с министром экономики области Ломовым, который мог бы закончиться для нее драматически, видать, ничему ее не научил – она так и не стала лучше разбираться в мужчинах. То есть в людях… А не проще ли выйти замуж за уравновешенного и спокойного Игоря Шубина и сделать его счастливым? Ведь лучшего мужа представить себе невозможно. Но честно ли это будет по отношению к нему? Ведь он-то ее любит, а она – нет. Но что же делать, если мужчина, которого она смогла бы полюбить, вернее, тот тип мужчины не совпадает с образом семьянина? И где взять такого, чтобы отвечал всем ее требованиям? Чтобы от одного его прикосновения трепетало тело и отказывал рассудок и вместе с тем чтобы этот волшебник делил с ней быт? Представить себе Крымова, моющего посуду или чистящего на кухне картошку, она не могла, сколько ни старалась. Как не могла представить Шубина, обнаженного, сжимающего ее в объятиях…

– Надя, это я, – она поспешила набрать номер агентства, чтобы ускользнуть от опасной темы, – я забыла тебя спросить про шерсть на веревке…

– Эта шерсть принадлежит коту, черному коту приблизительно десятилетнего возраста… Ты не спросила и об отпечатках пальцев…

– Слушаю тебя, Надя…

– Кроме отпечатков пальцев самого Оленина, найдено множество других, особенно в ванной – на флакончиках и кранах… У нас в банке данных они не проходят. Что касается женских туфелек на шпильках, то такие продавались только в одном магазине нашего города, в «Итальянской моде», они австрийского производства. Завоз был небольшой, несколько пар раскупили в первый же день разные покупательницы, остаток же скупил оптом какой-то предприниматель, который уже на следующий день продавал их вдвое дороже на рынке… Туфли эти черного цвета, на подошве из натуральной кожи вытиснена готическим шрифтом надпись: «Vena».

– Спасибо.

Она повернулась к Шубину, который все это время рассматривал ее, и лицо его при этом выражало растерянность.

– Игорь, тебя куда-нибудь отвезти?

– Да в сквер возле цирка, там сейчас начнут собираться представительницы древнейшей профессии…

– Тогда поехали. Созвонимся.

Они распрощались возле цирка, и уже спустя несколько минут телефон залился нервозной трелью. Звонил Крымов.

– Привет, Земцова. Вернее, здравствуй, Юлечка… Как дела? Как поживает твой музыкант?

– Не знаю, давно не видела, а что?

– А то, что в детском саду возле Воскресенского кладбища сегодня рано утром нашли мертвую повариху по имени Катя. Катя Иволгина. Молодая женщина двадцати двух лет. Убита выстрелом в упор. Она кипятила молоко, но ее застрелили, молоко убежало… Сазонов говорит, что запах горелого молока слышно за три квартала…

– И что дальше?

– А то, что в кухне и на крыльце детского сада найдены те же самые следы австрийских туфель…

– А откуда ты знаешь, что они австрийские?

– Разведка донесла.

– Что ты хочешь от меня?

– Сазонов работает, ищет Веру Лаврову… Он просил тебе передать, чтобы, если ты разыщешь ее раньше, позвонила ему… И еще – Лену Ланцеву арестовали, она подозревается в убийстве Захара Оленина…

– Нет! – не поверила своим ушам Юля. – Этого не может быть! Она никого не убивала! Да она эти два дня пила, я же разговаривала с ней…

– Видишь ли, в чем дело, у нее нет алиби… В тот день, когда было совершено преступление, ее никто не видел… Но и это не главное – нашли топор… Тот самый топор, которым убили Оленина… Его даже не замыли, он весь в его крови.

– И где нашли?

– Прямо под балконом, под окнами Оленина, в траве, а на нем, угадай, чьи отпечатки пальцев?

– Не знаю… – Она похолодела от догадки.

– Правильно, это пальчики Ланцевой. Поверь, у нее были все причины убить этого мерзавца. В принципе, эта же причина была у многих его любовниц… Я всегда говорил, что ревность – страшная сила. Но сейчас я скажу тебе еще кое-что, от чего ты просто взовьешься под потолок… Ланцеву обвиняют и в убийстве Орешиной. История-то о двух концах… Девушку избили, а это могла быть и женщина…

– А как же туфли?

– А туфли ни при чем… Какая-нибудь барышня могла прийти к Оленину вовсе не для того, чтобы его убивать, а наоборот – залезть к нему в постель… Другое дело, что эта же или другая женщина, независимо от своих сексуальных привязанностей, могла решить истреблять женщин нашего города по каким-то иным мотивам или причинам… Это не обязательно связано с Захаром. Не так ли?

– Надеюсь, убийство в оранжерее и в детском саду на Ланцеву еще не успели повесить?

– Пока нет, но если и у нее отыщутся такие же туфельки, то кто знает…

– Крымов, а почему у тебя такой заподлянский голос? Чем тебе не угодила Ланцева?

– Я ее не знаю, поэтому мне трудно ответить тебе на этот вопрос. Ты сейчас где и куда направляешься, если не секрет, конечно?

– Я собиралась навестить одну знакомую, это связано как раз с Верой Лавровой… Только одного не могу понять: Сазонов ищет Веру, он знает, кто она и откуда, где работает, и почему-то не смог до сих пор вычислить? Если она в командировке, то на ее работе наверняка знают, где именно.

– В том-то и дело, что нет. Она взяла отпуск за свой счет и куда-то укатила.

– Аэропорт, вокзалы… стоит только задать вопрос, и по компьютерным сетям тут же выдадут точную информацию… Какие проблемы, не понимаю?

– В том-то и дело, что ни одним из вышеперечисленных видов транспорта Вера Лаврова почему-то не воспользовалась. Она уехала из города, возможно, на автобусе или на такси, на попутке, да на чем угодно, вплоть до ракеты, и ни одна душа на ее работе не знает, куда именно…

– А как называется та фирма, в которой она работает?

– «Авиценна».

– А где она находится?

– Возле драмтеатра, на Студенческом бульваре. Солидная фирма, между прочим. И к какой такой знакомой ты сейчас отправляешься? Может, нам отправиться вместе?

– Стоит ли? Это соседка Лавровой по дому, они дружат, хотя, судя по всему, совершенно разные люди.

– Ты можешь мне хотя бы пообещать, что после этого визита перезвонишь мне, чтобы я смог добраться до тебя и хотя бы схватить за руку?.. Ты избегаешь меня? Ты до сих пор не можешь простить мне ту девицу, с которой я притащился в этот дурацкий ресторан?

– Давай не будем начинать все сначала. Но позвонить я тебе позвоню. Обещаю. Теперь мне можно положить трубку?

– Валяй.

* * *

Лора встретила ее улыбкой, как старую знакомую.

– Знаете, это хорошо, что вы вчера не пришли… У меня было столько гостей…

– Лора, я была здесь вчера и видела всех ваших гостей…

Лора от удивления не могла выговорить ни слова. Она села в кресло, слегка расставив ноги, как человек, уставший носить свое большое, грузное тело, и хотя она была в меру упитанна и производила впечатление скорее пухлой, чем полной женщины, Юля поразилась тому чувству гадливости, какое теперь вызывала у нее эта масса розовой и упругой плоти. Она продавала свою плоть «задорого», да еще и жаловалась на судьбу.

– Симпатичные люди, а главное – лица очень знакомые…

– Но кто же вам открыл? И как вы прошли сюда?

– Признайтесь, вы испугались, что я увижу нечто непотребное, то, чего простой смертный видеть не должен под страхом смерти… Но не бойтесь, я была без видеокамеры и без фотоаппарата… Они, ваши покровители, приняли меня за одну из ваших «коллег» и предложили мне провести с ними вечер, а то и всю ночь, пока вы отдыхали с неким Валерием Анатольевичем…

– Вы презираете меня? – В ее тоне звучал вызов, а глаза светились ледяным блеском.

– Я не имею права вас презирать, потому что это ваша жизнь, и не мне читать вам мораль. Обещаю вам, что никому ничего не расскажу…

– Вот и правильно. Ни к чему все это. У вас своя жизнь, у меня – своя, а у них – своя… Каждый живет и развлекается как может. И то, что вы видели, самое невинное из того, чем они занимаются…

– Да что вы говорите? А чем же таким особенным они могут еще заниматься, не кокаин же нюхают?

– У них много праздников… Некоторые специально ездят в совхоз, чтобы посмотреть на случку свиней, другие пьют на охоте, пока егеря за них охотятся, третьи наслаждаются боями…

– Какими еще боями?

– Собачьими, какими же еще? Еще бои есть среди боксеров, но они только называются боксерами, а на самом деле это обычные молодые парни, в основном безработные… Они дерутся до конца…

Юля понимала, что Лора уводит ее от разговора о своей персоне.

– Лора, вы извините меня, что я, быть может, повела себя с вами грубо, невольно упрекнув за ваш образ жизни… Давайте лучше поговорим о Вере. Ее нигде нет. На работе сказали, что она взяла отпуск за свой счет и куда-то отбыла. Вы случайно не знаете, куда она могла уехать? Возможно, к родственникам… Она вам ничего не говорила?

– Честное слово – не знаю… Обычно она летала в Москву, а уж оттуда – куда ее душеньке было угодно…

– Хорошо, тогда ответьте мне еще на один вопрос… Хотя вы, конечно, имеете право не отвечать… Лора, что общего было у вас с Верой?

– Почему же было? У нас с ней много общего… Мы с ней просто понимаем друг друга, симпатизируем друг другу…

– А как вы познакомились?

– Случайно, возле подъезда, когда только заселились…

– А Вера знает, чем вы занимаетесь?

– Конечно, знает, но в отличие от вас ее это нисколько не шокирует… Больше того, она и сама, думается, не прочь была поучаствовать, но я боялась ей предложить, зная, что она нездорова по женской части…

– Вчера вы мне ничего об этом не говорили… Ведь это у Захара было не все в порядке…

– У Веры тоже… Она постоянно жаловалась на какие-то боли и пила ну просто огромное количество таблеток…

– А что, она действительно намекала, что была бы не прочь развлечься таким вот образом? Ведь она, насколько я понимаю, в деньгах не нуждалась…

– Совершенно верно, она хотела просто попробовать остаться на ночь с мужчинами… Даже говорила об этом, вот мне бы в такой момент и предложить ей, а потом договориться с Марком… – Она явно проговорилась, но быстро опомнилась и сделала вид, что ничего не произошло. – Да, ничего не предложила, а у нее такая характерная внешность, что…

– Значит, вы ей ничего не предложили…

– Нет, ничего.

– И это только из-за ее болезни. Или вам было неприятно видеть в своем доме женщину, в принципе соперницу, с которой будут развлекаться ваши любовники?

– Она мне не соперница, и вы поймете это, стоит вам только ее увидеть… Кроме того, не надо забывать, что у нее был Захар, которому она не могла изменить… Кстати, вы знаете, что убийцу Захара поймали?

– Нет, признаться, не знаю…

– Как же вы работаете и ничего не знаете… Поймали девушку, которая убила его из ревности. Я даже знаю, как ее зовут.

– Ну и как же?

– Некая Ланская… Она уже в тюрьме.

«Ланская… Даже запомнить не могла…»

Юля осмотрелась, словно за спиной у нее мог стоять один из клиентов этой розовотелой продажной Венеры. Что вообще ей здесь делать? Нашла с кем разговаривать. Ведь и так ясно, что ничего нового о Вере эта Лора не скажет. Она ничего о ней не знает… Если даже допустить, что это Вера убила Захара, то Лоре это неведомо. Чепуху эта Лора мелет: утверждает, что Вера больна по-женски, но высказывала желание провести ночь с мужчинами. Ведь абсурд! И вообще, стоит ли верить всему тому, что она только что наплела? И зачем было Вере признаваться, пусть даже и своей лучшей подруге, в желании провести ночь с ее любовниками?

– Лора, у меня к вам просьба… Пожалуйста, если вас это не затруднит, позвоните мне вот по этим телефонам, если вспомните, не говорила ли вам Вера о том, куда она собирается поехать этим летом… И еще – та квартира, в которой она живет, ведь вы были в ней?

– Разумеется, была… Я еще консультировала ее насчет ремонта…

– Вот, кстати, о ремонте-то я и собиралась поговорить… Она уже сделала ремонт в своей квартире?

– Конечно, еще полгода тому назад. У нее прекрасная квартира, там поработал хороший дизайнер…

– Дело в том, что у Захара обнаружен запас строительного материала… Вот я и подумала, может, он решил помочь Вере с ремонтом…

– Он? Да вы хотя бы представляете себе, что только что сказали? Чтобы Захар Вере в чем-нибудь помог?! У него же ни гроша… И за что только она его вообще любила…

Все-таки прорвалось у Лоры это презрительное отношение к мужчине-альфонсу, каким и был, по сути, Захар Оленин. И если вчера она говорила о любви Веры и Захара как о чем-то возвышенном, то сегодня высказывала свое мнение более откровенно. Вчера, наверное, играла роль невинной содержанки и ей нравилось рассуждать о высоких материях, а сегодня, когда она поняла, что с ее личной жизни сброшены все покровы, ей захотелось и всех других поставить на свое место.

– Вы пытались внушить Вере мысль о том, что Захар недостоин ее любви?

– Еще как! Но она же его просто боготворила…

– И вы думаете, что это было искренне?

– Я просто уверена в этом. Она везла ему отовсюду, где только бывала, дорогие вещи, она баловала его, как ребенка… Но они не были любовниками, и, быть может, именно поэтому их отношения казались мне ненормальными… Я не понимаю, что их связывало… Вера была одиноким и вечно страдающим от любви человеком…

– Но почему «была»?

– Ой, что это я… Словно о покойнице… Хорошо, я вам позвоню, если что-то вспомню… Хотя навряд ли… Но теперь мне стала непонятна ваша роль в расследовании, ведь убийцу Оленина-то нашли!

Юля поняла, что Лора узнала об этом от одного из своих высокопоставленных клиентов, не умеющего держать язык за зубами.

– Это еще надо доказать…

– Значит, вы ищете Веру, чтобы арестовать и ее? И вы думаете, что я буду вам в этом помогать?

– Я не собираюсь ее искать для того, чтобы арестовать… Ей может грозить опасность, – уклончиво ответила Юля, пытаясь привлечь на свою сторону Лору. – Вот почему я здесь…

Она вышла от Лоры с чувством досады на то, что потратила зря время. Обо всем этом она могла бы вполне поговорить и по телефону…

Позвонив Шубину и выяснив, где он находится, она перезвонила Крымову:

– Женя, у меня дела, боюсь, что мы с тобой сегодня уже не сможем увидеться…

– Это твой музыкант?

– Нет, я сейчас еду на встречу с Шубиным…

Но в ответ раздались короткие гудки: Крымов не мог так долго унижаться.

Глава 7

С Шубиным она встретилась на Театральной площади в условленном месте.

– Я надеялась застать тебя перемазанным с ног до головы губной помадой и с кружевными трусиками в кармашке, но, увы… – нервничая после разговора с Крымовым, хохотнула Юля, приглашая Игоря сесть в машину, которая едва продвигалась в плотном потоке машин, идущих в сторону центрального рынка, от которого уже рукой подать до дома, в котором находилась квартира Инны Шониной.

– Ты знаешь, у них своя философия… – пожал плечами Игорь, доставая свою записную книжку и листая ее в поисках нужной страницы. Он выглядел озабоченным и серьезным, как человек, пытающийся доказать окружающим, что именно работа, то, чем он сейчас занимается, и есть самое важное в его жизни. Возможно, он носил эту маску лишь в присутствии Юли, женщины, которая ему нравилась, но любить которую он себе запретил. Вообще-то Игорь был далеко не угрюмым букой – умел и пошутить, и посмеяться… Но сейчас он, принимая условия Юли, говорил только о деле. – Значит, так, можешь меня поздравить: я увидел всех трех девушек, которые были на слайдах. Профессионалки. Я разговаривал с каждой отдельно и не могу сказать, что добыл сколько-нибудь интересную информацию об Оленине. Все просто донельзя. Оленин вызывал их по телефону, знакомы они были давно, приблизительно два года. И Оля, и Тамара, и Людмила – все почти в один голос утверждали, что Оленин душка, что мужчина, каких поискать, что богатый, щедрый, несмотря на то что вечно прикидывается чуть ли не нищим и безработным… Ни одна из них не видела в глаза Веру Лаврову, но были знакомы с другими его девушками, с которыми вместе проводили время – «отдыхали»… На вопрос, не известно ли им, откуда у безработного Оленина деньги, все отвечали одинаково: не знаем. Когда я их спрашивал, не рассказывал ли им Оленин о Вере, только Оля сказала, что как-то в разговоре промелькнуло это имя и связано оно было с квартирой, она еще подумала, что Вера ему родственница, которая не то оставила ему после смерти квартиру, не то собирается подарить…

– А про ремонт они ничего не говорили?

– Эта же Оля и сказала, что Оленин готовился к ремонту и хвалился, что скоро у него будет три комнаты – просторно и красиво, говорил, что собирается купить новую, он еще сказал «трехспальную», кровать… Я пытался узнать у них, кто из мужчин бывал в его квартире, вообще с кем он общался, чем занимался, но ни одна из девиц этого не знала. Что касается слайдов, то из этого он не делал тайны, но их, собственно, эти слайды не волновали.

– Ты ничего не спрашивал о наркотиках?

– Да здесь и спрашивать нечего… Все они нюхают кокаин, это и так ясно…

– Как же тебе удалось с ними поговорить? Ты представился другом Захара или как?

– Они меня знают в лицо, так что глупо было что-то выдумывать… Просто они знают, что мне нет дела до их работы, и помогали мне по собственному желанию…

– Ты сказал: «в лицо»?

– Не забывай, что я работал у Корнилова и мне приходилось допрашивать всех этих курочек в связи с другими, не менее громкими, чем это, делами…

– Как ты сказал: «курочек»?

– Слушай, что это ты все придираешься к словам? – Он вдруг улыбнулся, и у Юли от этой неожиданной улыбки посветлело на душе. Она даже расправила плечи, словно ей стало теплее и спокойнее.

– Да просто интересно… Спасибо, Игорь. А теперь я тебе расскажу все, что мне стало известно за то время, что мы с тобой не виделись, – о Лавровой, о Ланцевой… И мы решим с тобой, как нам поступить дальше…

Рассказав ему об исчезновении Лавровой, об аресте Ланцевой, призналась, что очень бы хотела поприсутствовать при ее допросе Корниловым.

– Я думаю, это можно устроить… Только сначала надо узнать, на какое время назначен допрос: на сегодня вечером или на завтра утром, поскольку предварительно они ее уже допросили, это как пить дать…

– Игорь, Ланцева не убивала, я в этом больше чем уверена…

– Но ведь ты же сама сказала, что под окнами нашли топор с отпечатками ее пальцев…

– Что же в этом странного? Она же часто бывала у него дома, могла случайно взять в руки топор… К тому же на нем вместе с ее отпечатками наверняка есть и другие отпечатки, того же Оленина… Чтобы не тратить времени зря, звони прямо сейчас Корнилову. Если допрос назначили на завтра, мы с тобой сразу же заедем на квартиру Шониной и возьмем там оставшиеся драгоценности на экспертизу, если же допрос уже начался, то поедем прямо в прокуратуру… А заодно узнаем, нет ли еще постановления прокуратуры об обыске квартиры Лавровой… Думаю, что в ее квартире можно было бы найти много чего интересного в связи с Олениным…

– Ты думаешь, я не понимаю, что ты имеешь в виду? Ты думаешь, что Лаврова мертва?

– Не знаю… Но в том, что история запутанная и связана с большим количеством людей, не сомневаюсь. Завтра, кстати, надо будет заняться убийствами в теплице и детском саду… Эти следы женских туфель не дают мне покоя…

* * *

Домой она вернулась за полночь. Голова болела, ноги гудели, поясницу ломило… К тому же она совсем забыла про еду, и теперь ее мучил жестокий голод. В холодильнике нашлись мясные консервы. Вывалив застывшее тушеное розовое мясо на сковородку и размяв его вилкой, Юля села возле плиты и почувствовала, как сытный аромат начал возвращать ее к жизни.

Вечер выдался богатым на события. Они с Шубиным успели все: и побывать на допросе Ланцевой, и взять драгоценности Инны Шониной, и узнать, существует ли постановление об обыске квартиры исчезнувшей Веры Лавровой.

На допросе Лена вела себя довольно спокойно, но наблюдать, как допрашивают эту женщину-девчонку, было неприятно. Хрупкая и тоненькая, в черных узких коротких брючках и белой блузке, она сидела, скрестив худые ручки на груди, и, отвечая на вопросы мрачного «важняка» неожиданно визгливым бабьим голосом, была удивительно спокойной. Медленно, четко проговаривая каждое слово, она будто втолковывала их смысл, чтобы он дошел до этого дядечки с убийственно холодным взглядом. В момент, когда было совершено убийство, говорила Ланцева, а именно, 15 июля в 13.30, она была дома и ждала звонка Оленина, который должен был позвонить ей ровно в 12 часов. Не дождавшись, она стала звонить ему сама, но трубку никто не брал, и тогда она, решив, что его нет дома, подождала еще немного, сварила себе суп, постирала замоченное со вчерашнего вечера белье, после чего позвонила еще раз и только после этого поехала к нему на квартиру, чтобы выяснить, почему он не позвонил.

– Вы же сами сказали, что раз по телефону идут длинные гудки, – значит, его нет дома, тогда зачем вы поехали к нему? – спрашивал Виктор Львович Корнилов, старший следователь прокуратуры, раскуривая очередную сигарету и стараясь не пускать дым в лицо Ланцевой.

– Он мог отключить телефон, он часто так делал, когда не хотел, чтобы ему мешали… Вот я и подумала, что у него кто-то есть…

– И вы поехали к нему с намерением узнать, кто именно у него дома, так?

– Так.

– И что бы вы сделали, если бы у него дома находилась женщина?

– Не знаю… Переживала бы, но убивать не стала… К тому же как я могла знать, кто у него, ведь, когда у него бывали гости, он, как правило, никому не открывал… И только вечером, когда в его окнах зажигался свет, я могла видеть с помощью бинокля, что происходит в квартире… У него слишком узкие шторы, между которыми образуются довольно широкие щели…

– И часто вы вот так наблюдали с биноклем за Олениным?

– Нет, не часто, потому что на это довольно тяжко смотреть…

– И где был ваш наблюдательный пункт?

– В доме напротив, в подъезде у окна, где же еще…

– Ладно, а что было дальше? Вот вы пришли к нему – и что?..

– А там уже ваши люди… Захар лежит мертвый, вокруг кровь… Мне кажется, я кричала тогда что-то… Мне стало плохо… После этого я поехала домой, в соседнем магазине взяла водки и заперлась дома… А что потом – не помню…

– Вы часто пьете?

– Нет, я вообще редко пью, а тут не знаю, что на меня накатило…

– Вы звонили в морг?

– Кажется, да, но потом я поняла, что мне не на что будет его похоронить… И тогда я вспомнила о Вере…

– Вы знаете, где она живет?

– Нет, не знаю…

– А как вы объясните, что на топоре, которым был убит Оленин, отпечатки ваших пальцев?

– Отпечатки моих пальцев могли быть на чем угодно, даже на топоре…

– Зачем и когда вы брали топор в руки последний раз, вы не помните?

– Помню, при каких это было обстоятельствах, но точно день вспомнить, наверно, не смогу… Как-то я пришла к нему, а он оказался очень занят, складывал в ящик все свои инструменты. Я спросила его, куда это он собирается, на что он ответил, что там, куда он сейчас едет, ему все это пригодится… Я еще посмеялась тогда, ведь Захар и гвоздя-то прибить не умел, а тут – полный ящик самых разных и, что примечательно, новых инструментов… Вот тогда я первый раз и услышала, что у Захара появилась, оказывается, новая квартира, которую он и собирался отремонтировать. Но не сам, конечно, он хотел нанять ремонтную бригаду… Вы не представляете себе, как ему нравилось изображать из себя настоящего хозяина, думаю, он и инструменты покупал с удовольствием, возомнив себя настоящим мужчиной… каким никогда и не был…

– Так что же с топором?

– Он спросил меня тогда, не видела ли я топор, и я вспомнила, что видела его под плитой, пошла и принесла ему. Вот и все. Как же после этого там не останутся мои отпечатки?

– Он увез этот ящик на новую квартиру?

– Нет, в тот день он так никуда и не поехал… Ему позвонили, и он под предлогом того, что у него важная встреча, можно сказать, выставил меня вон…

* * *

Вспоминая подробности допроса, Юля поужинала, выпила большую чашку чая и легла в постель. Из головы не шла Лена Ланцева со своими чрезмерно откровенными ответами, касающимися ее интимной жизни с Олениным. Что же это за мужчина был такой, ради которого можно презреть свое достоинство и даже получать наслаждение от собственного унижения? Он выставляет ее вон, а она возвращается и возвращается к нему! А может, это действительно она убила Захара? Алиби у нее никакого нет: сварила суп и постирала. И никто, ни единая душа не может подтвердить, что в 13.30 она действительно находилась дома. Ни телевизора она не включала, ни радио, никаких временных ориентиров, никаких доказательств…

Ланцева, по словам Корнилова, наотрез отказалась от адвоката, даже бесплатного, положенного ей по закону, и сказала, что в силах защищать себя сама.

Корнилов показал Юле и Шубину главное вещественное доказательство – топор. На редкость безобразный топор, деревянная часть обмотана синей изоляционной лентой, на которой действительно прекрасно сохраняются отпечатки пальцев, а кровь только на самом топорище, причем совсем мало и только на лезвии.

Юля спросила у Корнилова, каким образом удалось установить, что на топоре отпечатки пальцев именно Ланцевой, на что получила вполне убедительное объяснение. Дело в том, что в квартире Оленина было довольно много разных отпечатков, но так как Лена уже засветилась и своим знакомством с Валентиной, у которой она была на дне рождения с Захаром, и своим истеричным поведением на месте преступления пятнадцатого июля, и звонком в морг, которого она и не отрицает, то на нее, естественно, как на любовницу (не считая, конечно, Веры Лавровой) и упало первое подозрение. За ней сразу же поехали, арестовали, взяли отпечатки пальцев, а к тому времени был уже найден и топор.

– Сложилось все отлично, – сказал Корнилов, потирая руки. Это и понятно, ведь ему, как всякому нормальному человеку, нравился не сам процесс поиска преступника, а его последняя стадия, когда преступник уже пойман и сидит в кабинете, отвечая, потрясенный своим же собственным поступком, на вопросы следователя. – Она быстро расколется.

На вопрос Юли относительно обыска в квартире Лавровой он сказал, что уже думал над этим, но, учитывая ее положение, решил немного подождать, пока она не объявится сама.

– А что, если она лежит у себя в квартире мертвая, а вы все раздумываете… – выпалила одним духом Юля и тут же, смутившись, извинилась и отвернулась к окну.

– У тебя, Земцова, что, предчувствия какие? – На ее счастье, самолюбивый Корнилов постарался сделать вид, что ничего не слышал.

– Просто очень многое в этой истории завязано именно на Вере Лавровой… Я просто уверена, что ее квартира нафарширована информацией об Оленине… Что это за квартира, которую «купил» безработный альфонс Оленин? Я могу только посоветовать, конечно, а вы можете меня не слушать, но надо срочно проверить в регистрационной палате все совершенные Лавровой, хотя бы за последний год, сделки с недвижимостью. Уверена, что та квартира, о которой говорила Ланцева и ремонтировать которую намеревался Оленин, – либо бывшая квартира Лавровой, либо она купила ее действительно для Оленина и оформила на его имя. Посудите сами, у нее много денег, она любит этого мужчину, почему бы ей не подарить ему на день рождения, перевязав ленточкой, скажем, квартиру? Многие состоятельные люди скупают по дешевке запущенные квартиры в центральных районах города, ремонтируют их, доводя до ума, а потом сдают их и уже спокойно живут на постоянные доходы… Это много выгоднее, чем держать деньги в банке или вкладывать в сомнительные предприятия… Мы все живем как на пороховой бочке, поэтому любая фирма может лопнуть, пусть даже и самая крупная и надежная на первый взгляд, а дома-то, квартиры останутся.

Она знала, что Корнилов хоть и сделает вид, что пропускает ее слова мимо ушей, но уже утром даст задание своим людям проверить всю имеющуюся у Лавровой недвижимость.

* * *

Так, ворочаясь с боку на бок и не понимая, чем вызвана бессонница, Юля встала, походила немного по квартире, постояла у окна, после чего взяла ручку, листок и набросала план работы на завтра:

1. Рыжова – съездить в теплицу;

2. Иволгина – детский сад;

3. Записка Инны Шониной – отдать на экспертизу;

4. Выяснить, где шляпа Тани Орешиной;

5. Позвонить Лоре;

6. «Авиценна» – характеристика Лавровой;

7. Квартира Лавровой.

Последний пункт она даже подчеркнула.

Сна не было. Понимая, что поступает безрассудно, она все же решилась позвонить Шубину. А что, если и он не спит?

Он взял трубку спустя целую минуту. Значит, спал.

– Игорь, ты прости меня, ради бога… Если ты спишь, то спи и считай, что я тебе не звонила, хорошо?

– Говори… – сонным голосом потребовал Шубин, – я тебя слушаю. Ты хочешь, чтобы я к тебе приехал?

Она представила себе его холостяцкую узкую постель, ночь за окном, шум листвы, телефонная трубка зажата в руке, а в трубке голос женщины, которая ему, быть может, только что снилась… И если он романтик, то представляет себе, что во всем городе сейчас не спят только двое: он и она, Юля. Какое право имеет она так провоцировать и обнадеживать его?

– Игорь, у меня появилась идея… Она не дает мне спать.

– Говори же! – В голосе появился металл: он ей не нужен как мужчина.

– Поедем сейчас же на квартиру к Вере Лавровой… Консьержку я беру на себя. Я сейчас же позвоню Лоре и постараюсь узнать код входной двери. Ну как? Игоречек, пожалуйста… Ведь завтра там будет уже целая толпа народу… Они только все испортят и ничего путного не найдут. Мы должны их опередить…

– Да ты представляешь себе, как будешь взламывать все хитроумные замки, которые могла позволить себе поставить эта Лаврова? Я их не открою!

– Значит, ты в принципе согласен?

– Звони своей Лоре и попытайся взять у нее ключи Лавровой. Я больше чем уверен, что запасные ключи она держит именно у Лоры. И еще: квартира может быть с сигнализацией, этого тоже нельзя сбрасывать со счетов.

– Ну и задачку я сама себе задала… Подожди пару минут, я тебе перезвоню…

Лора тоже долго не брала трубку, но, когда взяла, Юля поняла, что в отличие от Шубина она вовсе не спала. Была слышна музыка, смех, мужские голоса…

– Лора, извините меня, это Юля Земцова…

– Юлечка? Подождите минутку, – прошептала явно подвыпившая или принявшая «экстази» Лора, – я перенесу аппарат в кухню, чтобы нам никто не мешал… Послушайте, Юля, я звонила вам, но мне ответили, чтобы я перезвонила по другому телефону, но и там у меня ничего не получилось… Может, я просто не расслышала?

– Лора, я понимаю, что вы сейчас заняты, что у вас гости, но мне просто необходима ваша помощь… Возможно, что ваша подруга Вера убита… Это, конечно, лишь мое предположение… Я звоню, чтобы попросить вас об одном одолжении: не могли бы вы дать мне ключи от Вериной квартиры?

На другом конце возникла пауза, которая продлилась довольно долго, пока наконец Юля не услышала тихие всхлипывания… Лора плакала!

– Боже мой, – донеслось из трубки слезно-шмыгающее и надсадное, – она и так была всю дорогу несчастна… Что же это такое? Конечно, конечно, я дам вам ключи от ее квартиры… Я уверена, что вам можно доверять. И если все действительно обстоит так, как вы сказали, то мне лучше всего этого не видеть…

Она была явно не в себе, а потому это надо было использовать немедленно. Они войдут в квартиру, осмотрят ее и вернут Лоре ключи. И потом, что бы ни случилось, Лора не сможет никому доказать, что она давала ключи Земцовой, – она была под кайфом и ничего не могла помнить. Кроме того, у нее не будет свидетелей. Те «гости», которые приходят к ней полакомиться ее розовым телом, ни при каких обстоятельствах не согласятся на свидетельские показания.

Надо было действовать. Юля перезвонила Шубину, и спустя приблизительно час они уже стояли перед дверью квартиры Лоры. Как было условлено по телефону, Лора должна была выйти к ним сама и проводить их к Вере.

Распахнулась дверь, и их взорам предстала закутанная в длинный красный халат Лора. Она была бледна и серьезна и, как всегда, играла какую-то роль. На этот раз фантазии превратили ее в героиню какого-нибудь телесериала, даму во всех отношениях положительную, но не лишенную авантюризма.

– Консьержка у нас по ночам не дежурит, – ответила она на немой вопрос Юли (у которой от страха зуб на зуб не попадал, ее просто-таки колотило от всего задуманного), уверенно открывая входную дверь. – Идите смело, сигнализацию она поставить не успела…

Единственным человеком, который ну абсолютно никак не выдавал своего волнения (если оно у него вообще в то время присутствовало), был невозмутимый и спокойный Шубин. Он хладнокровно бряцал редкостной по количеству и многообразию коллекцией доверенных ему Лорой ключей, со знанием дела отпирал последовательно, словно он делал это каждый день, один замок за другим, пока обе двери не открылись.

Стало очень тихо. Лора стояла, прижав руку к своей левой груди, театрально закатив глаза к потолку: она, оказывается, боялась мертвецов.

– Так вы зайдете или нет? – Юля уже несколько раз задавала ей один и тот же вопрос.

– Нет, я, пожалуй, вернусь домой, а вы мне потом позвоните, хорошо? У меня там все спят… Мне их будить через три часа, у них самолет…

И ушла, так равнодушно вдруг отнесясь к судьбе подруги. Явно, что мозг Лоры начал постепенно разрушаться, только вот выяснить, давно ли начался этот процесс или же он находится в самой ранней стадии, было невозможно.

– Нам надо действовать как можно быстрее, – оживился сразу же после ухода Лоры Игорь, запирая за собой двери и слегка подталкивая Юлю вперед, вдоль теперь уже освещенной светильником прихожей к распахнутой в темноту одной из комнат двери.

Юля остановилась на самом пороге, принюхиваясь. Трупный запах был ей хорошо известен, но в квартире пахло какими-то дивными, дубово-ванильно-персиковыми духами вперемешку со сладковатым запахом пыли.

Вспыхнул свет, и перед ними предстала уютная и богато обставленная гостиная с дорогой мебелью, картинами на стенах… Судя по размерам квартиры, она занимала практически четверть этажа этого элитного двухподъездного дома. Из гостиной, минуя арку, можно было пройти в столовую, за которой начиналась просторная кухня и ванная, слева от них белела мраморная лестница, ведущая на второй этаж – со спальнями, кабинетом и еще одной ванной комнатой.

Бюро красного дерева просто заколдовало Юлю, которая некоторое время стояла перед ним в замешательстве, не зная, прилично ли это вообще – вот так копаться в чужих бумагах и искать нечто, быть может, не имеющее к смерти Оленина никакого отношения.

Документы, которыми бюро было просто забито, касались деятельности ее фармацевтической фирмы «Авиценна». Ни одного письма, ни одной открытки от Оленина, и лишь его фотопортреты в большом количестве, вставленные в изящные, стильные застекленные немецкие рамочки.

Юля хотела себе представить хозяйку этой роскошной квартиры, но не нашла ни одной ее фотографии. Словно кто-то побывал здесь раньше и позаботился о том, чтобы ни одного изображения Веры Лавровой в этих стенах не осталось. И это было более чем странным.

– Думаю, что она просто не успела заняться своими фотографиями или портретами… Насколько я понял, она недавно сюда вселилась… Дом-то сдали весной, об этом еще писали газеты, ругали этих… «новых русских»…

Они осматривали квартиру почти целый час, но ничего интересного для следствия не нашли. У Веры был сейф, вмонтированный в стену, должно быть, именно там она хранила что-то очень важное, деньги, например, или наиболее секретные договоры или расписки, – так заведено у всех деловых людей. Что касается ее украшений, то они спокойно лежали в китайском фарфоровом сундучке, расписанном розовыми и зелеными с желтым райскими птицами. Здесь были массивные золотые перстни, серьги, в палец толщиной цепочки, браслеты, украшенные драгоценными камнями, двое часов с золотым корпусом, брошь, усыпанная бриллиантами…

В шкафах висели преимущественно костюмы известных европейских домов моделей, по которым было нетрудно догадаться, что Вера Лаврова – женщина высокая, стройная и обладающая вполне приличным вкусом. Было несколько вечерних платьев, но все закрытые, почти глухие…

И только в прихожей, возле телефона, Юля обратила внимание на клочок бумаги с записанными на нем номерами телефонов. Она забрала этот листок к себе в карман и, взглянув на молчаливого и сосредоточенного Шубина, пожала плечами:

– Что, негусто, а, Игорь?

– Если и эти телефоны нам не помогут, то будем ждать, как и когда сработает Корнилов… Я так думаю, что, если в ближайшее время твоя Лаврова не появится, на нее будет объявлен всесоюзный розыск…

– Так уж и всесоюзный? Сейчас и Союза-то нет…

– А ты не придирайся к словам, поехали-ка отсюда, а то как бы чего не случилось… Ты, я надеюсь, работала в перчатках?

Юля показала ему руки, растопырив пальцы, – на них, как вторая, прозрачная кожа светились тончайшие полиэтиленовые парикмахерские перчатки.

– Умница. Ты Лоре звонить будешь?

– Конечно. Надо же ей отдать ключи…

И хотя Лора вышла из своего подъезда к ним навстречу сонная и утомленная, Юля, подведя ее поближе к свету, вернула ей ключи и попросила внимательнейшим образом осмотреть свою сумку и карманы:

– Вот, видите, я ничего не взяла… Борис, покажи и ты свои карманы…

Шубин, изумленно взглянув на Юлю после «Бориса», пожал плечами и принялся выворачивать карманы своих джинсов и куртки. Носовой платок, деньги, ключи…

– Ой, что-то выпало… – сказала рассеянно-детским голоском Лора, показывая на полетевшую на асфальт серебряную легкую штучку, которую никто толком и не успел разглядеть.

Шубин наклонился, поднял и показал пакетик с презервативом.

– У меня вопросов нет… – зевнула Лора, показывая тем самым, что разговор окончен, что она вполне удовлетворена таким завершением дела. – А то знаете как бывает…

– Тогда спокойной ночи? – несколько раздраженно произнес Игорь, которому уже не терпелось поскорее уйти отсюда и больше никогда не видеть эту полоумную.

– Спокойной ночи… – прошелестела ему в ответ Лора и повернулась уже к двери, как вдруг услышала голос Юли:

– Лора, неужели вам не интересно знать, жива ваша подруга или нет? Или вы уже все заспали и ничего не помните?

– Да нет, мне интересно… Но раз вы ничего не говорите, значит, она жива… Кстати, я вспомнила, куда она собиралась…

– И куда же? – Юля затаила дыхание, она смотрела на Лору и с трудом сдерживала себя, чтобы не влепить ей пощечину, не за что-то конкретно, а за то, как она смотрит, говорит, как вертит головой, двигается, как виляет бедрами, причмокивает губами, дышит… Все в ней было приторно, фальшиво, пошло.

– На море…

– Это она вам сказала?

– Нет, она сказала, что хочет позагорать, поплавать… Просто надо знать Веру… она не станет отдыхать где попало…

* * *

Они ехали по ночному городу, светлеющему на глазах, превращающемуся из черно-синего в бирюзово-золотистый, и некоторое время молчали – в ушах у Юли продолжал звучать голос Лоры.

– Игорь, как ты думаешь, что помешало ей жить по-другому? Я не ханжа, ты знаешь, но как можно вот так, изо дня в день заниматься такими вещами?.. Неужели ей не жалко своего тела?

– Она привыкла. Но ведь ты хочешь меня спросить не только об этом, а? Тебе хочется услышать мое мнение о ней как о женщине, чтобы ты могла сама себе ответить на вопрос: что такого особенного нашли в ней все эти мужики из нашей администрации: прокуроры, судьи, директора – словом, все те, кто сейчас властвует в нашем городе. Отвечу – им в ней нравится все. И главное, они знают, чувствуют: эта хрюшка получает удовольствие от того, что они делают с ней, искреннее удовольствие, которое прикрывает, словно наготу, вот этими дурацкими разговорчиками о своей несчастной жизни… Она, видимо, создана для таких дел. Имей ты такое же тело, но свои мозги – ты бы не подошла им, просто не смогла бы вести такой образ жизни. И давай-ка не будем судить ее за то, что она получает от этого наслаждение, равно как и те, кто приходит к ней… Это не насилие, это образ жизни, и его надо принимать как данность. Для подобных людей.

– Слушай, ты, развратный тип, ты всегда носишь в своих карманах презервативы?

– Что поделаешь… А почему ты назвала меня Борисом?

– Да так, на всякий случай подстраховалась… Мало ли что…

Он проводил Юлю из гаража домой, чмокнул торопливо, как-то по-родственному, в прохладную щеку и отправился домой пешком.

Когда Юля ложилась в постель, в окне заблестели первые бледные лучи восходящего солнца. Последней ее мыслью было: надо непременно заснуть, восстановить растраченные за долгие день и ночь силы.

Автоответчик звал ее, но она уже ничего не видела и не слышала. Она спала.

20 июля

В агентстве Юля появилась только в полдень – бодрая и отдохнувшая. Крымов, выйдя из своего кабинета, молча взял ее за руку и затащил к себе, прикрыв за собой дверь. Она и опомниться не успела, как он, сжав ее в своих сильных руках, поцеловал долгим и властным поцелуем, раздавив верхнюю губу и перекрыв ей дыхание. Это был не поцелуй – это было насилие, грубость, за которой угадывалась ревность и чувство собственника. Но это было даже приятно уже потому, что ей это не приснилось. Факт, о котором она потом будет долго вспоминать, снова терзаясь ревностью, новыми обидами, болея старыми душевными и все еще кровоточащими ранами.

– Тебя не было всю ночь… – Он щекотал ее губы своими губами и терся лбом о ее лоб, словно это был их интимный знак, знак нежной любви.

Крымова как подменили. Он становился ручным прямо на глазах. Он был красив, хорошо одет, от него пахло миндалем или чем-то горьковато-сладким, душистым, его глаза раздевали и придавали каждому произнесенному шепотом слову особый, только им одним известный смысл.

– Меня не было всю ночь… – Она с силой отбросила его руки, скользящие вверх, к талии, а затем поднимавшие подол ее узкого бежевого платья, своим тоном напоминавшего слегка загорелую кожу и делавшего облаченное в него женское тело как бы обнаженным. Иллюзия, но какая!..

В дверь постучали. Щукина не могла не воспользоваться ситуацией и не помешать этой зарвавшейся паре. Юля неизвестно каким образом оказалась сидящей в кресле прямо напротив сидящего с деловым видом за своим огромным столом, заваленным бумагами, Крымова.

– Да, Надя… Входи…

Щукина вошла и положила перед Крымовым какую-то бумагу.

– Разведка донесла, – сказала она дурашливым тоном.

– Та-ак, посмотрим, что там? – Он быстро пробежал глазами текст и осторожно опустил на стол. – Какие неприятные новости с самого утра… Думаю, твой Чайкин скоро научится делать рагу из свежих женских потрохов…

– Крымов! Прекрати! – Юля поднялась и выхватила у него из рук листок.

Это было отпечатанное Надей на компьютере сообщение о том, что девятнадцатого июля на лодочной станции полуострова Сазанка найден труп сторожа – тридцатилетней Елены Еванжелисты. Застрелена выстрелом в упор из пистолета марки «ТТ». Труп в полуразложившемся состоянии находился в камышах.

– Вам кофе принести? – спросила Надя.

– Принеси мне лучше сто грамм… И за что это вашего брата истребляют? Вас же, девочки мои, любить надо…

Крымов набрал номер телефона и, включив микрофон, слушал потрескивание эфира. Потом раздался громкий, на весь кабинет, длинный и дребезжащий гудок, после чего трубку с ужасающим грохотом кто-то снял, и Юля услышала знакомый хриплый лай. Это был Сазонов.

– Слушаю…

– Петр Васильевич, это Крымов. – Крымов говорил, слегка наклонившись к микрофону. Юля поняла, что он хочет, чтобы она услышала разговор.

– Привет, каналья! Как дела? Как твои рабы, трудятся?

– Трудятся.

– Но ты-то мне не доброе утро собираешься сказать?

– Я насчет девушки с итальянской фамилией Еванжелиста.

– Понял. Там весь пляж и все вокруг в этих чертовых следах… Какая-то баба на шпильках ходит и убивает всех подряд…

– Так уж и всех подряд?

– Мои ребята там сейчас опрашивают все местное население. Девушек-то было много, но чтобы в такую жару на пляж кто-то пришел в туфлях на шпильках, такого никто не помнит… Но следы-то в основном где – на лодочной станции, а там одни мужики… Следов много, все от сорокового и до сорок пятого размера, а эти следочки-то, наши, просто крохотные… А что это ты этим интересуешься?

– Так ведь Оленина-то убила та же самая женщина, на шпильках…

– Понимаешь, я мог бы тебе сказать, что это все совпадение, что такие туфли в городе не единственные. Но вот что учти: размер, это во-первых, а во-вторых – рисунок каблука, этой самой шпильки, везде одинаков. То есть – туфли одни и те же. Вот такая история. А что твоя Земцова – много ли нарыла?

– Много. Но всему свое время.

– Мне тут с самого утра Корнилов названивает, говорит, что знакомая Оленина пропала, что нет ее нигде… Советуется, не заглянуть ли в ее квартиру, чтобы посмотреть, не убита ли… Но я ему сказал так: сейчас жара, если бы она была там, соседи бы почуяли…

Крымов смотрел, не отрывая взгляда, на Юлю, которая молча кивала головой, и он понял ее, улыбнулся и выставил вперед большой палец правой руки: мол, ура!

После нескольких дежурных фраз разговор был закончен, трубка водворена на место.

– Так вот где вы с Шубиным были, черти… И как же вы туда забрались? Почему меня не позвали?

– Не хотели рисковать твоим добрым именем… А вот как мы попали туда – это наш секрет.

– Ну и что там?

– С каких это пор ты так увлеченно следишь за нашей работой? За работой своих рабов?

– Я всегда мысленно с вами. Ведь я ваш мозговой центр.

– Да что ты говоришь, а я-то думала, что ты производительный центр нашего города…

– Если ты не прекратишь сейчас же хамить, я тебя выпорю… Совсем от рук отбилась…

– Крымов, брось свой идиотский тон, я тебя не боюсь… Помоги мне лучше определить, что это за телефоны… Этот клочок бумаги я нашла возле телефона Лавровой… Думаю, что она звонила по ним перед тем, как куда-то уехать…

Надо было слышать, как Крымов беседует со своими знакомыми девушками из следственного отдела. Не успели они выпить по чашке кофе, как одна из них, выполнив просьбу своего обожаемого шефа, уже звонила ему с докладом (при включенном микрофоне):

– Это телефоны местного пансионата «Заря», администрации и дежурной. А третий номер – вызов такси на дом, – заливался звонкий девичий голосок.

– Спасибо, солнышко. С меня причитается. – И еще несколько дежурных мурлыканий по телефону. Короткие гудки и нарочито самодовольный взгляд, обращенный к Земцовой.

– Ты поедешь туда сама или с Шубиным?

– Думаю, что мне надо позвонить по этим же телефонам и заказать себе путевку на три дня. Заодно и отдохну.

– Отлично. Сейчас позовем Щукину – она все сделает. Ты пока поезжай домой, соберись, а я по своим каналам попытаюсь узнать, не выпорхнула ли птичка из клетки… Если я тебе в течение часа не позвоню, значит, Лаврова там. Ну все, счастливо…

– Мне нужны деньги…

– Скажешь Наде, она даст тебе командировочные и… на конфеты…

– И на бензин, я поеду на своей машине.

В агентстве, перед тем как уехать домой, она отдала Наде записку Инны Шониной.

– Надя, вот тебе телефон Олега Шонина. Попроси, чтобы он принес тебе образцы почерка Инны, и отдай записку на экспертизу, мне необходимо знать, кем она была написана и, по возможности, когда. И прими у меня вот эти драгоценности Шониной – меня интересуют отпечатки пальцев. И еще, вот, возьми на всякий случай список недостающих драгоценностей – со слов Олега…

– Интересно, кто мог взять у нее эти вещицы и когда, – пробормотала Надя, пожимая плечами.

Между тем Юля вернулась к Крымову:

– Жень, будь человеком… Шляпа… оранжевая шляпа с желтым газовым бантом… в ней была Таня Орешина в день смерти. Ее надо найти. Быть может, она уже в кабинете вещдоков в прокуратуре, а мы просто ничего не знаем… Шляпа – это такой большой предмет, к тому же такой яркий, что она не может вдруг исчезнуть без следа… Ее мог кто-нибудь видеть, к примеру, да мало ли… Ты поможешь мне ее найти?

– Конечно, но только если ты разрешишь мне поехать следом за тобой… Полтора часа счастья…

– Тогда не ищи шляпу, я ее сама найду, когда вернусь… – Она резко двинулась к выходу.

– Земцова!

– Крымов!

Щукина заглянула в кабинет.

– Я извиняюсь, конечно, но тебя к телефону… – сказала она, обращаясь к Юле, – приятный мужской голос… Представился Германом Кленовым…

Глава 8

За городом она сполна ощутила головокружительное и упоительное чувство свободы – чувство, которое захлестнуло ее, как только она вырвалась из душного и пыльного города и помчалась, обгоняя на огромной скорости едва ползущие машины, навстречу тугому свежему ветру, прохладному, напоенному запахом полей, речной воды и словно самого высокого неба.

Где-то впереди, за гладью дороги, за горизонтом, все было синим: и нависшие тяжелые тучи, и земля, придавленная пасмурными тенями… И если в городе оставалось лето с его солнечным желтым светом и шелестом пыльной листвы, то здесь ожидался дождь.

На сборы у Юли ушло совсем мало времени, ровно столько, сколько потребовалось для того, чтобы уложить в небольшой чемоданчик немного белья, несессер с такими мелочами, как мыло, расчески, помада, духи и прочее, теплый свитер, джинсы и летнее шелковое платье с туфлями. Затем, уже по дороге, она заехала в магазин за минеральной водой, печеньем и шоколадной пастой. Отдыхать так отдыхать.

Перед самым выездом из города она все же не выдержала и связалась с Щукиной.

– Надя, – начала она, наслаждаясь одиночеством и ощущением полной свободы и защищенности от любопытных глаз и ушей (разве что слышать их мог стоящий в приемной Крымов, оказавшийся там случайно и не преминувший бы подслушать, о чем же будут толковать его подчиненные, одна, которая корчит из себя великого следователя, держится ужасно нагло и не дает уложить себя в постель, и другая, переставшая интересовать его как женщина еще в прошлом году, но о связи с которой он будет жалеть до конца своих дней).

– Слушаю… – услышала она спокойный грудной голос и поняла, что Щукина в приемной одна.

– Надь, что я такого тебе сделала? Что это за розыгрыш насчет Кленова? Ведь ты прекрасно знала, что это Шонин… Ты хочешь рассорить нас с Крымовым? Зачем тебе это надо?

– Мужчинам это полезно… – менторским тоном изрекла Щукина, и от ее поучения Юля позеленела от злости.

– Я не нуждаюсь в твоих советах и тем более в твоей опеке! Я сама решу, как мне строить свои отношения со своими мужчинами и вообще со всеми окружающими… Какое ты имеешь право вмешиваться в мою жизнь? Почему вообще набрасываешься на меня в последнее время? Не хочешь работать со мной?

– Что за истерика… – все таким же убийственным тоном невозмутимо продолжала Щукина, показавшаяся сейчас Юле чуть ли не оборотнем: она не походила на самое себя! – Пусть Крымов думает, что у тебя роман с пианистом. Ты думаешь, почему он стал таким шелковым? Да он просто с ума сходит от ревности, он стал любить тебя больше в сто раз! И ты делаешь все правильно, отталкивая его от себя…

Юля отключила телефон и забросила его на заднее сиденье. Выслушивать советы этой самоуверенной дурехи она больше не намерена. От разговора остался неприятный осадок – так в стакане блестят крупицы цианида…

Ей на самом деле звонил Олег Шонин и просил о встрече. Он казался взволнованным.

– Я сейчас уезжаю, ты не мог бы мне объяснить по телефону, что случилось?

– Ничего, в общем-то, не случилось, но у меня на душе сейчас такая хмурь… просто хочется с кем-нибудь поговорить…

И она, забыв напрочь о том, что ее подслушивает через приоткрытую дверь своего кабинета Крымов, уверенный в том, что она разговаривает с Германом Кленовым, назначила Олегу встречу.

– Я заеду к тебе часа через полтора, когда буду выезжать из города… Хорошо?

Не понимая, как это случилось, она обращалась к Шонину на «ты». И только дома, вспоминая последовательность своих действий и слов, вдруг поняла, почему Крымов даже не вышел из своего кабинета, чтобы проводить ее: он был уверен, что она полетела на свидание со своим ресторанным музыкантом.

Но встреча с Шониным вышла странная – короткая и сумбурная… Подъехав в назначенное время к гостинице, возле которой ее должен был поджидать Олег, она вышла из машины, протянула ему для приветствия руку, и вдруг он, внимательно взглянув на ее пальцы, а потом в глаза, резко повернулся и быстрым шагом, почти бегом, направился к прозрачным дверям гостиничного холла. И мгновенно исчез за ними. Так ведут себя неуравновешенные (как сказала бы мама – «психопатического склада») люди. Неужели родной город, где он когда-то жил со своей сестрой и родителями, улицы и дома, хранящие память о них, эти запоздалые поминки настолько травмировали его нервную систему, что он не мог держать себя в руках? Почему он убежал? Что случилось? Если бы у Юли было больше времени, она бы, возможно, догнала его, расспросила, в чем дело, но ей еще надо было добраться до пансионата, успеть до вечера уладить все формальности, связанные с устройством, и, по возможности, встретиться с Лавровой… Она рисковала остаться на ночь на дороге…

И вот сейчас, держа приличную скорость и приближаясь к все более грозно темнеющему на глазах горизонту, она молила бога, чтобы дорога до пансионата и дальше была бы такой же ровной и гладкой, как сейчас, и чтобы дождь, который уже точно не пройдет стороной, не застал ее где-нибудь на грунтовке.

Мимо нее проносились темные хвойные леса, полупрозрачные дубовые рощицы, матово поблескивали маленькие озерца, пруды и просто длинные, тянущиеся вдоль дороги лужи, превращенные самой природой в болотца. В одном месте прямо из-под колес вылетел ошалевший от страха заяц, кубарем скатившийся в мягкую траву спускающейся к молодому леску насыпи. В другом, прямо на обочине, вращая нервно головкой на неподвижном, словно застывшем тельце, стоял ополоумевший, потерявший всякую осторожность суслик.

Навряд ли среди животных, рассуждала Юля, которая старалась абстрагироваться от всего и не думать ни о своей затянувшейся ссоре с Щукиной, ни о кем-то обиженном Шонине, найдутся особи, которые станут истреблять себе подобных, терзать и топить в болотах и прудах слабых от природы самок… Почему и кто убивает женщин? За что? Как можно вообще их бить, и главное – за что?

Пистолет «ТТ», которым уже убиты три женщины, – кому он принадлежит?

Живое существо, носящее изящные австрийские туфельки на острых шпильках, – чем ему насолили эти женщины и красавец Оленин? И почему, собираясь на «дело», на убийство, это существо (Юля не исключала, что это мог быть и мужчина, пытавшийся запутать следствие) надевало на свои конечности такую неудобную и немыслимую для ходьбы обувь?

Называя убийцу про себя «существом», она действительно не могла конкретно представить себе ни мужчину, ни женщину. В ее разыгравшейся фантазии сделавший это был похож на существо среднего рода – уродливое, волосатое, с рогами и копытами. («Ба, да это же сам дьявол!») Ведь выстрелить в упор в живого человека, тем более женщину, может только нелюдь…

В ее практике было довольно много расследований убийств, и теперь, анализируя причины, можно было вывести определенную закономерность, и такая закономерность существовала. Но каждый раз, сталкиваясь с очередным преступлением, связанным с лишением человека жизни, Юля, к своему ужасу, убеждалась, что убийство в основном есть результат деятельности расстроенного мозга. Каким бы нормальным ни выглядел человек, каким бы достойным ни считали его окружающие, даже не подозревающие, что живут рядом с убийцей, по сути, невозможно считать здоровой личность, способную совершить более чем одно убийство. Да, можно выстрелить в человека из ревности, из желания отомстить за смерть близкого человека, по неосторожности, из страха, обороняясь… Но убивать людей в таком количестве (три женщины – Рыжова, Иволгина и Еванжелиста – были убиты одним и тем же человеком за один день 16 июля!) нормальный человек не станет! Возможно, что причина кроется в какой-то навязчивой идее, выматывающей и изнуряющей до безумия. Или это убираются свидетели?.. Стало быть, до этого тройного преступления было совершено первое, страх перед разоблачением которого и движет преступником? Или преступницей?

* * *

Упали первые капли дождя, тяжелые и крупные. Сразу стало темно, машина поднырнула под зеленую, из дикого винограда, арку, сливавшуюся с высокими металлическими воротами, и медленно покатила по территории пансионата «Заря» – небольшого уютного городка с разбросанными в живописном беспорядке белыми двухэтажными коттеджами под красными крышами, пестреющими вдоль зеленых тополиных и каштановых аллей, деревянными свежепокрашенными беседками, светящимся изнутри янтарным светом, как гигантский аквариум, административным корпусом, от которого, смешиваясь с прохладным лесным воздухом, шел теплый и какой-то детсадовский запах подгоревшего молока и свежеиспеченных булочек…

Оставив машину прямо под окнами столовой, за прозрачными окнами которой плавали похожие на разноцветных рыб человеческие фигурки, Юля, заперев машину, забежала под козырек монументального бетонного крыльца, распахнула дверь и уже через минуту-вторую стояла перед дверью с табличкой «Дежурный администратор».

Миловидная, чуть располневшая на бесплатных харчах шатенка в красной тесноватой кофточке прятала свое холеное тело за укрытием огромного офисного комплекса, именуемого письменным столом, заваленного журналами и разным канцелярским хламом. По-видимому, лень настолько гармонично слилась с природой этой женщины, что она не давала себе труда понять, что еще немного – и она превратится в сытую гусыню. Хотя и симпатичную.

Процедура оформления заняла не более пяти минут.

– Можете устраиваться… Хотите – останетесь в этом корпусе, у нас здесь хорошие душевые кабины, а хотите, могу дать вам ключи от комнаты в одном из коттеджей, на ваш вкус… У нас еще есть места…

– Здесь где-то отдыхает моя приятельница, Вера Лаврова, мне бы к ней поближе…

– Лаврова? А, это такая… – и указательный палец администраторши мазнул по носу – снизу вверх, жест, означающий зазнайство и высокомерие. – Ой, вы уж извините меня… Но она и впрямь так держится… То ей не так, это не по ней… Заставляет горничную по нескольку раз перемывать полы, она просто деспот… Но навряд ли вы ее застанете сейчас у себя, что-то в последнее время она зачастила с поездками… Садится утром после завтрака на наш «заревский» автобус и куда-то уезжает… Правда, к вечеру, то есть к ужину, почти всегда возвращается. Может, у нее на станции родственники живут или в селе где-нибудь по соседству?

– А вы не могли бы дать мне ключ от того домика, в котором живет она?

– Конечно, могу. К ней-то я вас не поселю – она живет одна в люксовом номере, но через стенку – пожалуйста.

– Вот спасибо…

– Отдыхайте на здоровье… У нас здесь хорошо, завтрак в девять, обед в два, полдник в половине пятого, а ужин в половине восьмого. Вы даже можете заказать себе меню на следующий день. А сейчас поспешите, чтобы успеть поужинать, пока все горячее…

Видать, в пансионате к вопросу питания подходили со всей ответственностью.

– Ваш номер комнаты 14-й, значит, и место за столом номер 14. У нас сегодня вареная треска, баранье рагу и пирог с яблоками. И это не считая молочных продуктов.

– А какой номер у Веры Лавровой?

– Блатной – 13-й.

Когда Юля вошла в столовую, десятки глаз обратились в ее сторону.

Столик с номером 14 она нашла очень быстро и не успела занять свое место, как к ней тут же подкатила тележка, толкаемая худенькой девочкой-подростком. Скороговоркой она стала перечислять все блюда, нагруженные на тележку. Завидный ассортимент.

– Мне творожную запеканку и яблочный пирог.

– А у нас сегодня такая вкусная баранина… – Девочка профессионально, как опытная зазывала и вдобавок еще и артистка, закатила глаза к потолку и причмокнула губами.

– Спасибо.

За столиком как раз напротив Юли сидела обладательница 12-го номера – высокая темноволосая женщина лет пятидесяти с крупным и каким-то сероватым от крупных темных пор носом, впалыми щеками и тонкими, вымазанными жирным соусом губами. Про глаза этой особы можно было сказать, что они рыбьи – совершенно холодные, зеленоватого оттенка и ничего не выражающие.

Она спокойно ела свою порцию бараньего рагу, запивая чаем, и смотрела куда-то в пространство. Про таких женщин говорят: вечная девственница. Зато одета она была хорошо – белая кружевная блузка, сквозь которую просвечивало почти черное от загара тело с впалой грудью и острыми ключицами, и красная цыганская юбка. В ушах Юлиной соседки поблескивали скромные серебряные сережки, а шею обвивала в два ряда красивая серебряная цепочка. Худые пальцы были унизаны крупными серебряными же кольцами с массивными полудрагоценными камнями – начиная от молочного оттенка лунного камня и кончая черным агатом или гранатом.

– Приятного аппетита, – сказала Юля, улыбаясь «цыганке» и намереваясь в дальнейшем расспросить ее про соседку «номер 13».

– Спасибо, – процедила та и придвинула к себе тарелку с толстым ломтем запеканки, облитой густым сметанным соусом.

– Здесь так тихо, спокойно… Не скучно? – Юля старалась взять самый что ни на есть легкомысленный тон, чтобы каким-то образом обратить на себя внимание соседки и хотя бы немного разговорить эту посеребренную глыбу холодной мизантропии.

Вопрос так и завис в напоенном вкусными кухонными ароматами воздухе.

– А что Вера Лаврова, – решила все же действовать, не откладывая ничего в долгий ящик, Юля, пристально следя за выражением лица молчуньи, – редко с вами ужинает или вы с ней не разговариваете, как вот со мной? У вас плохое настроение? Уверяю вас, я расспрашиваю вас не от скуки, мне действительно необходимо с ней встретиться… Вы знакомы с Верой Лавровой, женщиной, которая живет в тринадцатой комнате и должна завтракать, обедать и ужинать вот здесь, рядом с вами?..

Но вместо ответа женщина вдруг резко сорвалась с места и кинулась к выходу.

Юля достала из сумочки пудреницу и посмотрела на свое отражение, пытаясь понять причину, заставляющую уже второго человека за сегодняшний день бежать от нее со всех ног. Сначала Олег Шонин, теперь вот эта ненормальная в красной юбке и серебряных побрякушках… Надо же, даже запеканку не доела и чай не допила, эк ее припекло!

Когда Юля, поужинав, вышла на крыльцо, дождь, ливший непрерывно все это время, кончился, и над пансионатом заклубился густой хвойный аромат… А еще пахло дождем и духами от проходивших мимо сытых, еле передвигавших от лени ноги женщин. Мужчины, нарушая экологию, закуривали сигареты. Почти нереальный мир безделья и обжорства. Казалось, застряв в нем, уже не выберешься из него никогда.

Дамы в красной юбке нигде не было.

И вот наконец появилась женщина, которая, по всему, напоминала опоздавшую: она почти бежала по дорожке в направлении столовой. Высокая сорокалетняя женщина в джинсах и зеленой, мокрой от дождя трикотажной кофточке, облегающей ее красивую грудь. Красивая и моложавая. Волосы, небрежно сколотые на макушке, давали простор для фантазии: откуда она бежала, где была и чем занималась?

– Извините, вы Вера Лаврова? – бросилась ей навстречу Юля, уверенная в том, что с такой женщиной, как эта, будет разговаривать много проще, чем со своей соседкой.

– Я? Ой, нет, что вы… Меня зовут Ольга… А Вера уехала… Вы что, к ней приехали? Мне очень жаль, но боюсь, что сегодня вы ее уже не увидите…

– Куда же она уехала? – Юля почувствовала, что совершила какую-то ошибку – но когда?

– Я только что видела ее, когда она садилась в машину… Вы извините, я и так опаздываю… Если захотите со мной поговорить, подождите меня вот здесь, в беседке…

И она убежала. А спустя минут двадцать, измаявшись от безделья в беседке, Юля увидела, как Ольга выходит из столовой, нагруженная прикрытыми сверху бумагой тарелками, поставленными одна на другую: как в цирке.

– Это я для собачки… – Ольга, улыбаясь, вошла в беседку и поставила тарелки на скамейку. – Вы хотели меня расспросить про Веру? Понимаете, я жила с ней раньше в одной комнате, пока она не сбежала от меня… Мы и за столом сидели вместе, но потом она сочла, что я веду слишком легкомысленный образ жизни, и ушла в люксовый номер. А ко мне действительно приезжал мужчина… Я не знаю, какие отношения у вас с Верой, но с ней же невозможно общаться! Ни разу не встречала таких зануд… Все ей не так: дверью не хлопни, не чихни, не кашляни, никого не приводи, не чавкай… Это просто монстр какой-то…

– А на какой машине она уехала?

– Знаете, мне нечего терять… Она мне столько крови попортила, что я вам, пожалуй, все расскажу… Вы ей кто?

– В принципе никто, – призналась Юля, – но мне надо передать ей одно важное сообщение. А вообще-то я приехала сюда немного отдохнуть…

– Вы, наверно, с ее работы?

– Да.

– Понимаете, вы не подумайте только, что я доносчица, но ваша Вера вела себя как ханжа, осуждала меня за мои любовные похождения, за то, что ко мне Виталик залазил через окно, и все такое, что мы с ним… короче, в душе, а сама Лаврова, между прочим, закадрила Льва Борисовича, нашего зубного техника… Такой рыжий, лысый и всех зовет попариться в сауну… У него здесь неподалеку дом в деревне – с сауной, вот он туда и возит отдыхающих женщин… Я здесь не первый год, знаю, что говорю… Я и сама в прошлом году у него там была два раза. Вы не осуждаете меня?

Оля была, конечно, полной дурой, но, пока она говорила, слушать ее было одно удовольствие: словесный поток выходил из нее, нигде не задерживаясь.

– Я сама лично видела, как она усаживалась к нему в машину, причем неоднократно! А видели бы вы, как она смотрела на меня, если я в тот момент случайно оказывалась рядом с ней! Она была горда тем, что ее везут трахать в баню! И кто бы подумал!

Спрашивать теперь, когда она представилась коллегой по работе, как выглядит Вера, было бы глупым. Признаваться, что Лаврова ей нужна по криминальному делу, – означало бы полный провал во всех отношениях: через пять минут об этом будет уже знать весь пансионат. Оставалось одно: ждать возвращения Веры, находясь поблизости с ее коттеджем.

– Вы меня слушаете?

– Оля, а здесь есть поблизости какая-нибудь речушка или озеро? – Надо было изменить тему разговора, и Юля задала этот дурацкий вопрос, словно сейчас, после дождя, в холод, ей так хочется искупаться в лесном озере.

– Здесь и озер много, и леса кругом, это райское место… Хотите, пойдем с нами разводить костер?

– Да какой же костер после такого дождя?

– Ой, правда… – рассмеялась Оля. – А в карты вы играть любите?

* * *

Едва отвязавшись от надоедливой и болтливой Ольги и вернувшись к машине, Юля решила проехать к своему коттеджу, чтобы наконец достать вещи и устроиться в своей комнате. Но ее номер уже убирала горничная.

– Скажите, у вас есть ключи и вы будете сюда заходить, когда вам захочется? – спросила она у глазастой энергичной женщины, яростно орудующей пылесосом.

– Конечно… А что, не нравится? Да вы не бойтесь, я немая и слепая…

От этой пошлости Юля чуть не взорвалась. Неужели в этом пансионате только и делают, что едят да напропалую занимаются сексом? И что забыла здесь Вера Лаврова? Неужто от кого-то прячется или же завела себе действительно нового любовника? И это после такой страстной любви с Захаром Олениным?

Остаток вечера она провела у себя в комнате, вполне уютной и тихой. Распахнув окно, долго сидела у него, думая о Вере, пока не пришла к выводу, что, наверное, на слова глуповатой Оли о том, что Вера, поначалу изображавшая из себя ханжу, вдруг резко пустилась в загул, надо обратить внимание в первую очередь. Ведь такие женщины, как Вера, стараются не афишировать свои любовные похождения, а здесь имеет место даже бравада! Она бравирует перед этой шлюшкой своей связью с Львом Борисовичем – зубным техником. Кто он на самом деле? А не связан ли он каким-то образом со смертью Оленина? А что, если это именно Вера или зубной техник ударили его топором по голове? Что, если Оленин шантажировал богатую и удачливую в делах Лаврову, зная, к примеру, о каких-нибудь ее махинациях, финансовых ли, политических? А почему бы и нет? Ведь все кругом говорят о ее заносчивости и высокомерии, так почему бы не предположить, что этой женщине от жизни надо нечто большее, чем деньги и даже любовь, – власть, к примеру?!

Стояла такая тишь и так незаметно опустилась ночь, что Юля и сама не заметила, как оказалась перед дверью своей отсутствующей соседки с отмычками в руках. Уроки Шубина не прошли даром – через пару минут она уже входила в чужую комнату. Включать свет опасно, но без света, да и при свете карманного фонарика увидеть что-либо было трудно. К тому же она надеялась, что в такой ватной тишине, которая нависла над пансионатом, несложно услышать звук подъехавшей машины или шагов возвратившейся Лавровой. И только она так подумала, как воздух взорвался громкой музыкой, доносящейся, наверно, из сотен репродукторов, расставленных по всей территории пансионата. Танцы! Как же она могла забыть о единственном массовом развлечении отдыхающих?

И все же она включила свет. Аккуратно заправленная постель, все вещи уложены в шкафу на полках. Внешне комната выглядит почти как нежилая, настолько прибрана, вылизана.

Идея пришла неожиданно и вызвала смех. А что, если притвориться, что Юля перепутала комнаты и вместо номера 14 поселилась в номер 13? И если вернувшаяся со свидания (или с очередного дела) Вера спросит, выходя из себя от злости, кто впустил ее сюда и как она открыла дверь, то Юля скажет, что дверь была открыта, что, видимо, горничная забыла ее запереть… За этим последует вопрос: разве вы не заметили, что здесь уже кто-то живет? И она ответит, что только что вошла и не успела ничего рассмотреть…

Едва Юля перенесла вещи из своего номера в номер Лавровой, как дверь распахнулась, и она увидела пепельно-серое лицо, обрамленное черными глянцевыми волосами, и ледяные зеленые глаза. «Цыганка» просто-таки пожирала ее глазами.

– Какого черта вы у меня делаете? – Голос у нее дрожал. А Юля не могла, не хотела поверить, что Оленин терпел возле себя этого монстра, это отвратительное и уродливое, лишенное всякой женственности и обаяния лицо, это черное, словно сгоревшее от времени тело, эту впалую грудь… За что же ему выпало такое наказание? И еще надо выяснить, кто кого шантажировал…

– Так это вы – Вера Лаврова?

– Я сейчас позову милицию… – И она метнулась к выходу.

– Сначала выслушайте меня… Я не воровка, я приехала, чтобы сказать вам кое-что о Захаре…

Реакция была незамедлительной: Вера вернулась и покорно села на кровать, положив руки на колени. Как провинившаяся девочка. Она не задавала никаких вопросов, она чего-то ждала. Юля была почти уверена: она ждала, когда ей скажут, что тот удар топором, который она обрушила на красивую голову своего молодого любовника, оказался смертельным. Что ей весь этот кошмар не приснился, что это все было НАЯВУ и что Захар теперь лежит в морге… И что все ее псевдолюбовные похождения – пшик, а не алиби…

Она сбегала из пансионата, она ездила в город на местном автобусе и вынашивала в сердце новый план мести, еще не знала какой – но связанный со смертью, с кровью…

– Я вас слушаю… – проговорила Вера шепотом, вся сжимаясь от унижения, что ей приходится ждать, ждать, когда ей соизволят что-то сказать. – Говорите… Он уже переехал? Вы приехали за деньгами? Это он вас послал?

– За какими деньгами?

– Я не знаю… За какими-нибудь, ведь ему от меня нужны были только деньги…

Она говорила брезгливо, с осуждением, но это осуждение относилось не столько к Захару, сколько к ней, к Юле, женщине, которую Вера приняла за его очередную любовницу, нахальную девицу, приехавшую нанести последний удар по уязвленному самолюбию необыкновенной женщины, так глупо заболевшей любовью.

– Вера, я приехала к вам, потому что должен же кто-нибудь сказать вам всю правду…

– О, нет, с меня и так хватит правды… Тем более что он сам все мне рассказал…

Юля не знала, как сказать ей о его смерти. Ей вдруг стало жаль Веру. Даже если это она убила Захара.

И тут взгляд ее упал на ноги Веры, и она некоторое время молча рассматривала обутые в теннисные туфли узкие и маленькие стопы сидящей перед ней женщины. Размер 33–34!

– У вас есть туфли на каблуках… вернее, на шпильках? Австрийские, красивые такие… – Это вырвалось у нее помимо воли. Если Вера скажет сейчас: да, есть, то она либо сумасшедшая, которая уже ничего не боится и спокойно, не задумываясь о последствиях, оставляет свои следы на месте преступления, либо же, признав наличие таких туфель, она достанет сейчас пистолет «ТТ» и выстрелит Юле прямо в голову. В упор.

– На что вам мои туфли? – пожала плечами Вера. – Вы меня с кем-то спутали? А может, вы жена Льва Борисовича?

Вот так невозмутимо предположить это? А что, если это действительно так?

– Вас что, это не волнует? А если я действительно жена зубного техника, с которым у вас курортный роман?

– Вы не похожи на ревнивую жену. Вы больше похожи на ревнивую любовницу, а это разные вещи. Так на что вам сдались мои австрийские туфли?

– Это очень важно…

– Я продала их. Девушка, вы, случаем, не нанюхались кокаина?

– Меня зовут Юлия Земцова, я частный детектив. – Юля уже несколько минут держала свою руку в кармане, ощущая ладонью прохладу и тяжесть своего пистолета. В любую минуту она могла выстрелить в сидящую перед ней женщину. Любое резкое движение с ее стороны – и выстрел раздастся незамедлительно. – Вы должны немедленно проехать со мной… Ваш знакомый, Захар Оленин, убит пять дней тому назад… Не шевелитесь… – Юля рванулась к ней и быстро обыскала. Ничего. Она с облегчением вздохнула. – Может статься так, что вы невиновны, но сейчас многое против вас…

И не успела Вера опомниться, как Юля защелкнула на ее руках наручники.

– А теперь можем и поговорить…

* * *

Она молчала довольно долго, около получаса. Сидела, вжавшись в кресло, с руками, стянутыми наручниками и уложенными на колени. Голова ее была опущена, по щекам катились слезы, которые Юля в силу своего характера сама, своим носовым платком вытирала с ее щек.

– Как он умер? – наконец спросила она осипшим от внутреннего перенапряжения голосом и подняла к Юле свое покрасневшее от слез лицо.

– Вы не знаете, как он умер? – осторожно переспросила Юля, затрудняясь в эту минуту определить свое отношение к этой женщине. В ней боролись два чувства: жалости и презрения. Она одинаково легко могла представить себе Веру и убийцей, и любящей слабой женщиной. Она никогда в жизни не встречала такого откровенно уродливого, неприятного и необаятельного лица. Казалось, красота, гуляя по тенистым аллеям рая и касаясь растущих на кущах цветов-детей, обошла стороной один-единственный бутон, забыв прикоснуться к нему своей изящной рукой… Но бутон распустился, нашел в себе для этого силы и стал развиваться по только одному ему ведомым законам. Уродливый, но крепкий, стойкий. Девочка выросла и превратилась в умную, но некрасивую женщину, сумевшую, однако, многого добиться в жизни. Но стала ли она счастлива? Растратив все силы на самоутверждение, став личностью, она так и не смогла научиться жить без любви, что в ее положении было бы идеальным. Любовь пришла в облике красивого молодого мужчины и сделала из нее рабу.

Представляя себе Веру рядом с Олениным и размышляя о том, какие же отношения в действительности были между этими такими разными людьми, она не заметила, что прошло довольно много времени с начала их разговора.

Вера молчала, уставившись в пол. Вероятно, она переживала самые худшие минуты своей жизни. Шок, полученный ею после встречи с Юлей, еще не прошел, и вопрос об уместности наручников, абсолютно чуждых обстановке пансионата, волновал Юлю больше всего. Ведь если Вера не виновна, то как потом она посмотрит ей в глаза? Какие будет искать слова, чтобы ее, частного детектива, так щедро посыпавшего солью раны этой несчастной женщины, когда-нибудь простили?..

И еще одна мысль вертелась в голове: Вера не так глупа, чтобы, живя в пансионате, находящемся, в общем-то, не так далеко от города, вести такой образ жизни, при котором о ее исчезновениях и любовных похождениях знали бы все отдыхающие и обслуга. Вера – состоятельная женщина, она сумела бы обеспечить себе алиби и найти сотню свидетелей, которые могли бы подтвердить это самое алиби. Зачем ей было рисковать? Да и убивать Оленина она навряд ли решилась бы таким вот чудовищным, прямо скажем, мужским способом… Не проще ли было застрелить его?

От таких мыслей Юле стало не по себе… Она оказалась в ловушке, и ловушка сейчас может щелкнуть.

– Дайте сюда ваши руки… – обратилась она к окаменевшей Вере и, открыв ключом наручники, сняла их с ее безвольных рук. – Извините меня…

Как раз сейчас она бы и могла рассказать Вере о том, как погиб Захар, и даже помочь ей пережить эту страшную ночь разговорами или просто своим присутствием. Но Вера не задавала никаких вопросов.

– Вам нехорошо?

– Да, мне нехорошо… – прошептала она и наконец выпрямилась, расправила затекшую спину и убрала со лба волосы. – Мне надо побыть одной…

– Только обещайте мне, что вы сегодня никуда не уедете… Вы, может быть, не знаете, но вас ищут… Вас объявили в розыск, а это очень серьезно…

– Но зачем меня искать? Что такого страшного я натворила, чтобы меня искали? – Она встала и подошла вплотную к Юле. – Вы думаете, что это я убила Захара? Ну а если это действительно так, что тогда? И кому какое дело, кого я убивала…

Юля заметила, как побледнело ее лицо, как расширились зрачки, у нее начиналась истерика.

– Подождите минутку, я сейчас принесу вам воды… – И Юля кинулась к двери. Это был чисто импульсивный порыв, откуда она могла знать, где в такое время можно найти воду, разве что в коридоре в общем бачке, как это водится в подобных местах, или же в комнате, в графине.

Юля зачем-то метнулась в свой номер, схватила графин, но, когда вернулась, Веры Лавровой в комнате уже не было. И только звук удалявшихся шагов доносился из приоткрытого окна, за которым простиралась утопающая в черно-желтых бликах и тенях ночного освещения территория пансионата «Заря». Вера сбежала, и найти ее сейчас в этом лесу, среди коттеджей было практически невозможно.

Она сбежала, прихватив черную сумку, которая лежала на столе и в которой у нее наверняка были деньги. Теперь ей сам черт не брат: возможно, что она уже связалась со своим зубным техником, обитающим где-то здесь, в одном из домов для обслуги, и он разогревает мотор своей машины…

Юля так явственно себе это представила, что от досады просто не знала, куда себя деть и что теперь делать.

Она достала телефон, но он словно умер: его волны не доходили до города, туда, где были Крымов и Шубин, Корнилов и Сазонов, Щукина и Чайкин…

Оставаться здесь не было никакого смысла. Подхватив чемоданчик, Юля вышла из коттеджа, села в свою машину и, проехав мимо танцплощадки, на которой в такт музыке двигались нарядные и подвыпившие отдыхающие, остановилась возле административного корпуса, поднялась на второй этаж и, следуя указателям, нашла дверь с табличкой «Протезирование. Засоркин Л. Б.». Взялась за ручку и потянула на себя: ну конечно же, все было заперто.

– Скажите, где живет Засоркин Лев Борисович? – обратилась она к женщине в синем форменном халате, которая мыла лестницу.

– В городе в основном. Есть у него тут своя комната, но он там отдыхает только после обеда, а вечером на машине уезжает домой. А что это он вам так поздно понадобился?

Юля ничего ей не ответила. Потерянная и подавленная всем случившимся, не зная, как ей поступить, она приняла решение возвращаться в город. Лаврову она нашла, остальное – забота милиции.

* * *

В машине наедине с тихой ночью и своими мыслями она испытала жгучее чувство обиды, которое копилось в ней последние дни и наконец выплеснулось слезами. Сколько зря потрачено времени и, главное, сил! Что она теперь скажет по возвращении в агентство?

Представляя, как будет над ней смеяться Крымов, как станет подтрунивать Щукина, она вконец расстроилась и теперь стремилась к одному – самоутвердиться, доказать себе, что она чего-то стоит, способна на… Так и не решив, на что она способна, Юля давила на педаль газа, обгоняя редкие в поздний час машины и устремляясь вперед, навстречу мерцающим звездам и холодному черному тугому ветру. И если бы не слезы, которые то наплывали на глаза, стоило ей вспомнить, как ее провела Лаврова, то высыхали сами по себе, она бы летела и еще быстрее.

В город она ворвалась под утро, минуя мигающие желтыми огнями светофоры, и помчалась прямо к себе домой. Даже не вспомнила про гараж и оставила машину прямо под окнами, поставив на сигнализацию. Едва за ней захлопнулась дверь, как она упала одетая на постель и разделась уже лежа, раскидывая вещи как попало. Уснула она мгновенно.

Глава 9

21 июля

Утром Юля проснулась в дурном настроении: впереди был день, не обещающий ничего хорошего. От нее ждут результатов, на нее надеются, а она…

Юля, провалявшись все утро в постели, решилась все-таки позвонить Щукиной и пригласить ее к себе домой для откровенной беседы: именно сейчас ей, как никогда, была необходима чья-нибудь поддержка. Кто-то должен дать ей совет, успокоить… Но вместо номера Надежды ее рука набрала номер телефона Шубина.

– Игорь, это ты? – удивилась она, ожидая услышать голос Щукиной. – Только не произноси, умоляю тебя, сейчас мое имя, кто бы рядом с тобой ни находился… Меня в городе для всех остальных нет, понял? А вообще-то мне плохо, приезжай поскорее… – И она совсем некстати разревелась.

– Я еду, – сказал Шубин, и в трубке послышались короткие гудки.

Спустя полчаса он позвонил в дверь. Юля, уже немного успокоившаяся, провела его на кухню.

– У меня есть только кофе… Игорь, ты видишь перед собой самое несчастное существо… У меня ничего не получается… Я же поехала в «Зарю» и упустила Лаврову… Пошла ей за водой…

И Юля рассказала ему про свою встречу с Верой.

– Понимаешь, меня не хватает на все то, что я задумываю… Ведь на мне же висит еще и дело Орешиной… А я, вместо того чтобы работать по свежим следам, занимаюсь «прошлогодней» Шониной… Да и то теперь мне уже кажется, что я зря связываю смерть Оленина со смертью Инны, ведь тогда, когда я вплотную занялась этим убийством, мною руководила только интуиция…

– Но записка-то, адресованная Инной Оленину, существует, это же нам не приснилось… Между прочим, почерк – мне сказала Щукина – действительно принадлежит Шониной. Выходит, что Оленин пытался украсть или украл у нее драгоценности…

– Честное слово, если бы я сама не ехала с Олегом Шониным в поезде, я бы думала на него… Но я, кажется, повторяюсь… Игорь, мне кажется, что я заварила такую кашу, что теперь неизвестно, как ее и расхлебывать…

– У тебя паника… Ты всегда паникуешь в начале расследования, я лично к этому уже начал привыкать… Успокойся, возьми себя в руки, отдохни, если нужно…

– Таню Орешину убили и бросили в Затоне – и никаких следов, ни одной зацепки, ничего… Я уверена, что дело скоро прикроют, как нераскрываемое… И еще эти три убийства из пистолета «ТТ»… И эти следы женских туфель… Я уже пыталась чертить схемы, анализировала все, что только возможно… но ничего стройного в голове не нарисовалось…

– Тогда давай чертить вместе. Тащи свой блокнот… Итак…

Юля записывала:

1. Срочно позвонить Сазонову и сообщить ему о Лавровой;

2. Встретиться с подругами Тани Орешиной;

3. Встретиться с подругами Рыжовой, Иволгиной и Еванжелисты. Выяснить, не были ли они знакомы друг с другом и с Лукашиной, Петровой и Зеленцовой…

– Игорь, ты действительно думаешь, что эти три убийства могут быть связаны с этими «синюшками»?

– Надо все это проверить. В нашем городе никогда еще не было так много женских трупов… Женщины боятся по улицам ходить, а ты знаешь, какие жуткие статьи появились уже в местной прессе? Поэтому надо подойти к этому с размахом, подробно расспрашивая всех знакомых и родственников этих несчастных на предмет их занятий, знакомств, привычек, долгов, связей с преступным миром… Кроме того, было бы неплохо разыскать ту самую шляпу, которую нарисовал Сашок… Мне Щукина передала ваш разговор с Крымовым, когда ты просила его найти тебе эту шляпу… Правильно, эта девушка… Орешина купила шляпу, но вместо того, чтобы пойти домой, куда-то исчезла… Возможно, что в тот момент, когда она мирно шла по улице, возле нее остановилась машина, куда ее насильно затолкали и увезли в неизвестном направлении. Могло случиться также, что она зашла к какой-нибудь своей знакомой домой и встретила там своих убийц… Версий может быть много, но в любом случае девушка была в шляпе или со шляпой в руках, и эта шляпа должна была где-то остаться… Или на улице, или у кого-то в машине, или дома… Словом, шляпу надо искать. А что касается связи этого убийства с остальными, то здесь предлагаю разделить список жертв на три «части»; и первую – Лукашину, Петрову, Зеленцову – мы отдадим Щукиной, пусть встречается с родными и знакомыми этих женщин и собирает подробную информацию о них, вторую – Орешину, Оленина, Шонину – я возьму себе, а третью – Рыжову, Иволгину, Еванжелисту – забирай себе. Иначе одна ты зашьешься…

– Добавь мне еще и Лаврову, я же теперь не успокоюсь, если не разыщу ее… Игорь, скажи, а почему ты так спокойно отнесся к моему рассказу о Лавровой? Неужели ты не видишь связи между ее побегом и убийством Оленина?

– Если ты собираешься взять ее на себя, то тебе придется кровь из носу встретиться с зубным техником из «Зари» – Засоркиным Львом Борисовичем. Только он может тебе сообщить что-нибудь, касающееся алиби Лавровой, если захочет, конечно…

– Я забыла еще об одной особе – Лене Ланцевой. Я не верю, что она убила Оленина, слишком уж быстро они собираются разделаться с этим сложнейшим делом… Я же видела Лену, разговаривала с ней до того, как ее арестовали, она не могла убить…

– Юля, никогда не делай поспешных выводов… Оленин был не ангелом – его могла убить любая из его женщин…

– Да, кстати, я забыла тебе рассказать о внешности Лавровой, для меня ведь это оказалось настоящим шоком…

– Не понял…

– Понимаешь, когда я впервые услышала это сочетание Вера Лаврова, я сразу же представила себе высокую стройную и красивую, хотя и немолодую женщину с умными глазами и выразительным лицом… Но в «Заре» я увидела совершенного монстра! Она страшна, она безобразна… У нее пористая и какая-то серая, лягушачья кожа, глаза словно стеклянные, зеленоватые, черты лица довольно грубые, а уж взгляд и описать невозможно… Я понимаю, что веду сейчас себя не самым лучшим образом, рисуя тебе ее как уродину, и понимаю также, что не все люди красивые, но вот понять, как мог терпеть рядом с собой такую некрасивую, прямо-таки с отталкивающей внешностью особу Захар Оленин, этот избалованный вниманием женщин красавчик, – не могу.

– По-моему, ты все преувеличиваешь, как и всегда… Вы, женщины, вообще склонны к гиперболизации всего окружающего, как в хорошую, так и в плохую сторону. Думаю, что ты эту самую Веру Лаврову идеализировала, успела пожалеть, зная, какой образ жизни вел Захар и о том, как много делала для своего возлюбленного Вера…

– Может, ты и прав… Потому что моей первой реакцией на Веру было чувство жалости к Оленину, которому приходилось терпеть рядом с собой такую уродину.

– Ты бы спрятала хотя бы на время свои эмоции и чувства куда-нибудь поглубже, честное слово… Тебя послушать, так и мою жену надо было пожалеть, что у нее был такой некрасивый муж, а? – Шубин покраснел, проводя рукой по своей почти лысой голове.

– Неправда! Я всегда считала тебя интересным мужчиной, а лысина тебе идет, ты и сам об этом прекрасно знаешь…

Она вдруг подумала, что от ее подавленности, полной безысходности, которая внезапно обрушилась на нее, не осталось и следа. Игорь, этот волшебник, сумел отвлечь ее от провала с Лавровой и заставил посмотреть на все совершенно другим взглядом.

– Как хорошо, что ты пришел… Мне сразу стало легко, и мысли уложились в голове так, что теперь я точно знаю, что нужно делать… Скажи, отчего так?

– Как? – Шубин сделал вид, что не понял ее.

– Отчего, когда ты приходишь и говоришь со мной, мне становится спокойнее и, главное, я становлюсь увереннее в себе?

– Просто у тебя в твоей красивой головке слишком много мусора… Ты забиваешь ее совершенно ненужными мыслями и очень быстро отчаиваешься… Ты работаешь в розыске и не должна так расслабляться…

– Ты говоришь почти как Крымов…

– Он прав… Думаю, если бы это агентство основал я, а не Крымов, и именно я встретил тебя тогда первый и попытался сделать то, что сделал для тебя Женька, когда ты после защиты Зименкова ходила сама не своя, считая себя почти преступницей, так хорошо ты сумела защитить насильника, то ты бы и осталась со мной… Я в этом просто уверен… Не надо, не надо ничего говорить… Просто я давно хотел тебе это сказать… А теперь поедем куда-нибудь пообедаем, а то у тебя дома вечно нет еды. И примемся за работу… Да, кстати, тебя искал Шонин. Он приходил вчера в агентство уже вечером, спрашивал, куда ты уехала, и казался очень расстроенным…

– У него сейчас трудное время, жена не понимает, как ему тяжело, вот он и мается… Как бы у него с психикой чего не случилось… И еще: я не понимаю, как может такой крупный бизнесмен, как он, так долго находиться здесь, в то время как в Москве у него копятся неотложные дела… Я просто уверена, что в бизнесе невозможна остановка…

– Да, тебе только этим еще осталось голову забивать… У тебя что, своих проблем мало?

– Нет, Игорек, не мало, а даже очень много…

– Хотел тебя спросить… Но можешь, конечно, и не отвечать… У тебя что, действительно роман с тапером?

– У меня два романа с тапером, понятно? – вдруг со злостью, непонятно откуда взявшейся, истерично взвизгнула она. – Послушайте, все вы, разве я задаю вам подобные вопросы? Разве я спрашиваю тебя, с кем ты сегодня проведешь ночь? Или задаю бестактные вопросы Щукиной относительно ее интимных отношений с Чайкиным?..

– Извини, – Шубин пожал плечами, словно не понимая, откуда взялось ее раздражение, и собираясь даже обидеться на Юлю, но, в ту же минуту испытав нечто похожее на нежность к раскапризничавшемуся любимому ребенку, подошел к ней и чмокнул в щеку. – Извини.

А она стояла, оглушенная собственным поступком, и тоже не могла понять, что произошло, почему она набросилась на человека, который так много сейчас для нее сделал.

– Да нет, это ты меня извини…

* * *

Обедали в частном кафе окрошкой и варениками с вишней. Сытость вызвала сонливость и апатию. Юля смотрела на сидящего перед ней, вспотевшего от жары и самого процесса еды Шубина и думала о том, что, может, ей и действительно выйти за него замуж. Но мысли о замужестве были ленивыми, медленно наплывая, они отступали, путаясь в сознании с раздумьями о Крымове. Безусловно, Шубин гораздо достойнее Крымова, но женщины дуры, рассуждала она, попивая прохладный яблочный сок и разглядывая гладко выбритое лицо Игоря, его какие-то усталые и грустные глаза. И хотя он был крепким мужчиной, привыкшим самостоятельно справляться со своими трудностями и не терпевшим жалости, все равно Юле хотелось его погладить по голове, поцеловать в щеку и сказать, что он очень хороший, что она даже по-своему любит его, что она бы и рада стать его женой или просто подругой, что было бы, безусловно, хорошо, но ведь она же предаст его в первый же день, стоит ей почувствовать тот сладостный миг, то охватывающее ее предчувствие наслаждения, которое возникает в ней каждую минуту, когда она видит Крымова…

– Я покупаю себе новую машину, – сказал Игорь, промокая салфеткой рот и откидываясь на спинку стула. – Хватит ездить на твоей или крымовской и ждать, когда воскреснет в мастерской моя… Так что скоро будем кататься с тобой, помнишь, как ты хотела?

А она действительно хотела покататься с ним наперегонки по ночному городу или лучше всего – за городом, когда никто не видит, никто не мешает…

– Лучше бы купил самолет, тогда бы мы полетали…

Они приехали в агентство в два часа.

– Это неслыханно! – встретила их Щукина полушутливым-полузавистливым голосом, очень хорошо знакомым и Юле, и Шубину. – Где это вас черти носили?

– Надечка, сядь и успокойся, – Шубин усадил откровенно разглядывающую Юлю Щукину в кресло, применив даже немного силы. – Во-первых, разве можно вот так встречать человека, который всю ночь провел за рулем и смертельно устал?..

– Это ты о Земцовой, что ли?

– Надя, да что с тобой происходит? Что это ты все на людей бросаешься? – Видно было, что Шубин не на шутку рассердился. – Вместо того чтобы напоить кофе и отчитаться о проделанной работе, ты ведешь себя просто отвратительно… Чем тебе не угодила Земцова?

Юля, слушая все это, сама налила себе кофе и села в свободное кресло, с отсутствующим видом уставясь в окно. Терапия Шубина пошла прахом – настроение ухудшалось, хотелось все бросить, сесть на поезд, а еще лучше на самолет, и вернуться к маме. И всему виной эта скандалистка Щукина, которая несколько дней тому назад встала не с той ноги и до сих пор беспричинно бросается на людей.

– Как поживает Чайкин? – Юля повернулась и посмотрела Щукиной прямо в глаза, пытаясь увидеть в раскрасневшейся обозленной женщине прежнюю добрую, мягкую и уступчивую Надю.

– Нормально… – Она шумно выдохнула, словно освобождаясь от какой-то внутренней тяжести, и вдруг разрыдалась.

«А ведь она беременна, – подумала Юля, – а мы, идиоты, ничего не замечаем!»

И словно ничего не произошло и Надя не встречала их раздраженным тоном, Юля начала рассказывать Щукиной, глядя ей прямо в глаза, чем она занималась, начиная со вчерашнего дня, с тех пор как они с ней расстались, и кончая только что прошедшим обедом. Она говорила четко, образно, чтобы Щукина могла себе все это представить, осмыслить и понять.

И вдруг она увидела, как сквозь чужой и холодный взгляд пробивается тепло и тот свет, который она так ценила в Наде. Это было и сочувствие, и боль за чужую неудачу, и сострадание, и даже любовь…

– Бедненькая, представляю, как же ты себя чувствовала после того, как она сбежала… Ты прости меня… Я не должна была так себя вести, я не знаю, что со мной происходит… А что касается Чайкина, то с тех пор, как ты познакомила его с Иноземцевым, он не выпил еще ни капли… Не знаю, что будет дальше, конечно, но пока я тебе очень благодарна…

Даже кофе после тех приятных метаморфоз, что произошли с Щукиной, показалось Юле вкуснее…

– Ладно, не расстраивайся, звони Сазонову или Корнилову, скажешь, что видела Лаврову в пансионате «Заря»…

– Я сам позвоню, если не хочешь выслушивать дурацких вопросов, – предложил Шубин, – но только я все равно скажу, что это именно ты ее нашла… Ты же у нас молодец!

– Вы все держите меня за маленькую… Но все равно – спасибо.

Шубин ушел в свой кабинет звонить, а Юля осторожно спросила Надю, где Крымов.

– Знаешь, он еще не приходил… Звонил, правда, просил, чтобы я взяла ему в ресторане рубец и холодные киевские котлеты… Не знаю уж, с чего это он так полюбил ресторанную еду?

– А Шонин? – Юле было даже физически неприятно при воспоминании о своей последней встрече с Олегом. – Когда я видела его в последний раз, он бросился от меня бежать… очень все странно и необъяснимо. Думаю, что он сильно страдает, находясь в этом городе, где ему все напоминает об Инне.

– А с Шониным такая история… – осторожно, словно боясь причинить Юле боль, произнесла Надя. – Он был здесь, сказал, что настаивает на том, чтобы ты, как только вернешься, срочно связалась с ним… Я еще спросила его, не случилось ли что-нибудь важное, на что он мне ничего не сказал, а как-то так… обреченно, что ли, махнул рукой и быстро вышел… Я так думаю, что действительно что-то произошло…

– Скажи, он говорил обо мне плохо?

– Нет, но лицо у него было неприятное…

– Крымова он не спрашивал?

– Нет. Ты ведь говорила, что расследование он поручил лично тебе….

– Тогда сделаем так: я поеду к Шонину в гостиницу, а Игорь сам расскажет тебе о нашем плане. Надя, нужно поработать с людьми…

– Иди, не переживай…

– А еще какие-нибудь новости есть?

– Шляпа! Она же нашлась! – засияла, как в старые и добрые времена, Щукина. – Возле старого ипподрома… Наверно, когда девочку везли на машине по мосту перед площадью и когда машина заворачивала на Новую дорогу, шляпа вылетела из окна и приземлилась как раз на поле… Там кругом высокий забор, место заброшенное, безлюдное, никто не живет…

– Понятно… А кто же ее нашел?

– Какой-то милиционер, проезжавший по мосту и проинструктированный относительно этой шляпы… Да ее действительно трудно не заметить, как сказал мне Крымов, он ее уже видел у Сазонова… Она, говорит, такая широкополая, оранжевая, с желтым прозрачным бантом…

– Ее отдали на экспертизу?

– Разумеется…

– Хорошо, тогда подождем результатов…

* * *

Олег Шонин встретил ее молчаливым многозначительным взглядом. Она стояла на пороге гостиничного номера и ждала, когда же с него спадет оцепенение и он наконец-то догадается пригласить ее войти. Когда же поняла, что вряд ли этого дождется, сама, слегка отстранив его, вошла в комнату и села, не дожидаясь приглашения, в кресло.

– Вы меня искали… – Она старалась не смотреть на него, чтобы не вспылить, не взорваться в ответ на непонятное его поведение, на полубезумный взгляд. – Вы искали, вот я и пришла. Олег, что случилось?

И тут он опустил глаза и, сделав несколько шагов ей навстречу, опустился перед ней на одно колено и взял ее руку в свою. Юля едва сдержалась, чтобы не отдернуть руку: мало ли что он сейчас выкинет?..

– Кольцо… На вас кольцо Инны… – сказал он, после чего резко встал и отошел к окну.

Теперь уже Юля находилась в состоянии шока. Она, выставив вперед руку, смотрела на купленное ею у Иноземцева кольцо с бриллиантами и сапфирами.

– Не может быть… – Она взяла себя в руки. – Такие кольца есть в каждом ювелирном магазине. Вам это могло показаться…

– Нет, я сам подарил ей это кольцо.

– Но почему я должна вам верить?

– Хороший вопрос… Но почему же вчера, когда я только увидел его на вашем пальце, я до сих пор не могу прийти в себя? Я ведь думаю только о нем, о вас, о вашей связи с Инной и, главное, с ее смертью… Снимите кольцо и посмотрите на то место, где на нем должна стоять проба… Там должен остаться шов – мы переплавляли это кольцо, потому что до того, как подарить его Инне, его носила моя жена, которая во время беременности сильно располнела… Ювелир-халтурщик, я думаю, очень спешил и оставил едва заметный след в том месте, куда вставлялся кусок золота… Это теперь я знаком с хорошими ювелирами, а тогда мне было абсолютно все равно, кому доверять подобные вещи…

Юля послушно сняла кольцо и без труда увидела чуть заметный след, тоненькую светлую полоску рядом со знаком пробы.

– Не может быть, – повторила она, все еще не веря в то, что ей сказал Олег.

– Откуда у вас это кольцо?

– Я купила его несколько дней тому назад… точнее, семнадцатого числа, у одного своего приятеля… – И тут она замолчала, подумав о том, что стоит ей сейчас назвать Иноземцева, как Шонин поднимет на ноги весь город, но разыщет Сергея и постарается вынуть из него душу, чтобы узнать, откуда это кольцо оказалось у него. А этого нельзя допустить. Может случиться непоправимое. «Если это кольцо действительно принадлежало Инне, то нам крупно повезло, что его купила именно я…»

– Сколько вы за него заплатили?

– Вы не переживайте… Тот человек, у которого я его купила, не любит осложнений… Он вернет мне деньги и откажется от кольца, если только почувствует, что дело принимает серьезный оборот.

– А вы не можете его отдать мне сейчас? Я заплачу столько, сколько скажете…

– Боюсь, что я не смогу этого сделать до тех пор, пока не закончу расследование. Это в ваших же интересах… Теперь мне понятно ваше поведение… А я все никак не могла взять в толк, почему вы от меня тогда сбежали… Олег, успокойтесь, считайте, что нам действительно повезло… Ведь кольцо – это ниточка, с помощью которой мы доберемся до убийцы…

Она и сама верила в то, что говорила: Иноземцев расскажет ей все, что знает, без утайки. Он не станет портить с ней отношения. Он трус, но и его можно понять.

Она вышла из гостиницы уже без кольца – оно лежало у нее в сумочке, в надежном и укромном месте. В машине она связалась с Шубиным и рассказала ему про кольцо.

– Игорь, как ты думаешь, мне сейчас самой поехать к Иноземцеву и поговорить с ним, выяснить, откуда у него кольцо, или…

– Вот-вот, – подал голос Шубин, – или. За ним нужно установить наблюдение, потому что, продавая кольцо, он понятия не имел, что оно принадлежало убитой Шониной или вообще покойнице… Вполне возможно, что убийца Инны попросил его продать это кольцо, и Иноземцев, который, как ты говоришь, очень любит деньги, не мог отказаться от такой сделки – ведь тот, кто поручил ему избавиться от кольца, наверняка назначил вдвое меньшую цену, нежели содрал с тебя твой приятель… Представь, какую разницу твой Иноземцев положил в свой карман.

– Но он не мог взять такую дорогую вещь у человека, которому не доверяет, можешь мне поверить. При всей своей патологической жадности Сергей очень осторожный человек. Почему он продал кольцо именно мне, а не понес в комиссионку? Да потому, что он хорошо знает меня и, главное, он уверен, что в случае чего со мной всегда можно договориться.

– Ты хочешь сказать, что он бы не стал скупать краденое и все такое прочее?

– Да, Сережа очень разборчивый человек, а потому действительно надо бы заняться им вплотную, узнать, кто входит в круг его друзей и знакомых, на чем держится их дружба (все друзья должны быть ему более или менее полезны). С кем он встречается чаще всего, кому должен деньги, кто должен ему… хотя это маловероятно, разве что он ссужает деньги под проценты…

– Вообще-то, по твоим словам, выходит, что он порядочный мерзавец…

– Что значит – порядочный мерзавец? Что это, игра слов?

– Думаю, что ты меня поняла. Ты будешь сама заниматься им или поручишь мне?

– Думаю, что этим лучше всего заняться тебе, поскольку он меня знает в лицо, и стоит ему понять, что я за ним слежу, – он тут же меня разоблачит. И сразу подумает о кольце.

– Почему ты так полагаешь?

– Да потому, что, когда я буквально на днях обратилась к нему с совершенно другим делом, он, едва увидев меня, сразу же стал лепетать что-то о кольце…

– Может, ты ошибаешься в нем и у него действительно рыльце в пушку?

– Трудно сказать. Понимаешь, он парень завистливый, вот и мне завидует, что я езжу на машине, а он, мужик, катается на трамваях… Вот я и подумала, а что, если он на самом деле вляпался в какое-нибудь грязненькое дельце? Не знаю, Игорь, но время тратить зря не буду, давай занимайся Иноземцевым… Записывай его адрес, телефон…

* * *

Она не могла не позвонить Крымову, ей надо было получить через него у Сазонова информацию о Рыжовой, Иволгиной и Еванжелисте.

– Ласточка прилетела домой? – иронично спросил он.

Она слушала его сладкие речи, сдобренные желчными вопросами по поводу ее раннего возвращения из пансионата, пока ей это не надоело и она не отключилась. Тогда Крымов перезвонил сам.

– Крымов, я нашла Лаврову, но она от меня сбежала. Подробности можешь узнать у Шубина или уже у Сазонова, а сейчас мне некогда, у меня дела… Ты поможешь мне с Рыжовой, Иволгиной и Еванжелистой?

И Крымов, словно с него моментально слетела шелуха пустых слов и придирок, как-то сразу посерьезнел и заверил, что перезвонит ей буквально через десять минут и сообщит все интересующее ее по поводу убитых женщин. И он выполнил свое обещание. Юля записала в свой блокнот все адреса.

– Спасибо, я твоя должница…

– А шляпа? Разве тебя уже не интересует рыжая соломенная шляпка с желтым прозрачным бантом?

И Юля, сделав вид, будто ничего не знает о находке, сказала, что найти шляпу уже не надеется. Ей хотелось доставить Крымову удовольствие, и она доставила его, выслушав захлебывающийся рассказ о том, что шляпа, слава богу, нашлась возле ипподрома…

– Спасибо, Женечка… Это действительно очень важно. – И она послала ему по телефону воздушный поцелуй.

– Ты поужинаешь сегодня со мной? – тут же спросил он.

– Поужинаю. Вот только точное время пока не могу назвать… Разыщешь меня – считай, что тебе повезло…

В трубке послышался шумный вздох…

* * *

Наташа Рыжова жила на самой окраине города, в поселке Жасминном, в рабочем общежитии, занимая там маленькую комнатку.

Полупустые, залитые солнцем улицы, беспорядочные застройки непонятного назначения, глухие заборы и сетчатые ограждения, чахлые мальвы и большие, бархатные от густой шелковистой пыли лопухи и полынь – все это напоминало какой-то фантастический пейзаж города из кошмарного сна. И среди этого безобразия – четырехэтажное кирпичное строение в темных жирных пятнах и влажных, с белесыми разводами потеках. Обычно в общежитиях постоянно забиваются канализационные трубы и зловонная вода просачивается сквозь стены, делая их снаружи похожими на стены хронически потеющих бань.

Комендант общежития, молодая разбитная женщина в джинсах и желтой майке, обтягивающей ее большую, ничем не стесненную грудь, пила пиво из запотевшей бутылки и с кем-то болтала по телефону. Увидев строгую и подтянутую Земцову, она тотчас поставила бутылку на пол, как-то выпрямилась, отчего одна из ее пышных грудей едва не вывалилась из растянутой майки, и осторожно, не попрощавшись с собеседником, положила трубку на рычаг.

– Я вас слушаю… Вы, наверно, из отдела социальных гарантий?

– А что, такие еще имеются? – улыбнулась Юля, чем сразу же расположила к себе комендантшу.

– Понятно… Вы, значит, не оттуда. Тогда я слушаю вас…

Юля представилась.

– Ой! – Женщина закрыла рот рукой и закачала головой. – Вы по Наташиному делу… Вот несчастье-то! До сих пор в себя прийти не могу… Представляете, утром видела, а вечером ее уже не стало…

– Вас как зовут? Вы ведь комендант этого общежития, как написано на вашей двери?

– Совершенно верно, а зовут меня просто Люба. Вы хотите у меня спросить про Наташу? Пожалуйста. Самая обыкновенная девушка. Ей было всего-то ничего – двадцать лет. Здоровая как лошадь, – прости меня, господи, – веселая, немного нагловатая. Умела делать любую мужскую работу. Скажешь ей, что комнату надо отремонтировать, подкалымить то есть, она – всегда пожалуйста. Работала в теплице, частенько приносила мне цветы…

– А вы не могли бы показать ее комнату?

– Могу, конечно. Здесь, правда, уже были из милиции, что-то искали, не знаю, нашли ли, нет, но уехали, так ничего и не сказали…

Люба провела Юлю на второй этаж, в комнату, окна которой выходили на мусорную кучу.

– Неважный пейзаж-то, – заметила Юля, отходя от окна и осматривая нехитрую и, можно даже сказать, убогую обстановку комнаты, которую составляла узкая деревянная кровать, небольшой платяной шкаф, тумбочка, заваленная дешевыми популярными журналами о кино, умывальник, стол с единственным стулом и небольшой кухонный столик с проржавевшей электроплиткой.

– Как ни запрещала я ей готовить в комнате, у нас же бытовка есть, все одно готовила… Я ей, конечно, была не указ…

– Скажите, Люба, у Наташи были друзья, подружки?

– Почти нет. У нее даже парня толком-то не было. Понимаете, может, это плохо так о покойниках говорить, но она какая-то глуповатая была, ограниченная, что ли… Может сказать что-то не подумав, такое нелепое вдруг завернет, что ни один приличный парень возле нее не удержится… А так, чтобы провести ночь, таких у нее было полно… Правда, был один, вроде бы постоянный. Он живет на третьем этаже, там у нас мужская половина… Его зовут Андрей, фамилия Наполов. Между прочим, он сейчас дома, совсем недавно прошел…

– А как вы думаете, у Наташи могли быть враги?

– Враги… Какое странное слово. Враги на войне, а сейчас, в мирное время, – что за враги могут быть у девушки? Спала она в основном с холостыми парнями, так что у женщины убивать ее резона не было… Бизнесом никаким не занималась, говорила, что не приучена, что не умеет, что лучше будет в теплице самую грязную работу делать, только не за прилавком стоять… Вот, смотрите, какая она была… – и Люба указала на книжную полку, где вместо книг стояли в рамках фотопортреты известных мировых атлетов и американских кинозвезд, а рядом примостилась фотография молодой, коротко стриженной женщины с мужеподобным широкоскулым лицом, курносым носом и маленькими смеющимися глазками. – Вот это и есть наша Наташа Рыжова… Знаете, как подумаю, что ее больше нет, прямо мороз по коже…

– Я с вашего разрешения осмотрю ее шкаф?

– Да, пожалуйста!

Люба говорила еще что-то про Рыжову, но это были обычные женские то ли упреки, то ли намеки на Наташину неразборчивость в интимных делах, осуждение ее глупости.

Юля, заглянув в шкаф, увидела небрежно разбросанные на полках какие-то несвежие футболки, застиранные бюстгальтеры, линялые свитера, куртки – и ни одного платья, ни одной вещицы, подтверждающей ее половую принадлежность. Даже духов на полке над умывальником не оказалось, а только какой-то одеколон с резким запахом.

Лишь одна деталь насторожила Юлю, когда она случайно открыла коробку из-под обуви (и подумала еще тогда, что все самое стоящее и интересное для следствия она стала почему-то находить именно в коробках из-под обуви). Это было огромное количество бинтов, упаковок ваты, йода и целый набор мазей типа ихтиоловой или Вишневского, которые применяют обычно при залечивании ран и нарывов.

– Она что, страдала фурункулами или чем-нибудь в этом роде? – спросила Юля, обращая внимание Любы на содержимое коробки. – У нее здесь, смотрите, целая аптека!

– Да нет, лицо у нее было вроде чистое, разве что кто-нибудь из ее парней подпортит малость синяком… Но она им все прощала…

– Послушайте, – догадалась наконец Юля, – она, наверное, выпивала?

Почему-то, когда речь шла о женщине, она всегда в последнюю очередь задавалась вопросом: пьет она или нет. А ведь поступки пьющей женщины бывают куда страшнее и непредсказуемее, чем алкоголика-мужчины.

– Выпивала, конечно, здесь вообще многие девушки пьют… Их угощают, а они и не отказываются…

* * *

Она вернулась в машину и сразу же позвонила Чайкину:

– Леша, это Земцова тебя беспокоит…

– Привет нашему ангелу… – отозвался радостным тоном Чайкин. – Как дела?

– А почему «ангелу»?

– Да потому, что ты в последнее время выступаешь в роли ангела-спасителя, даже доктора мне нашла…

– Ты им доволен?

– Он странный, себе на уме, но что-то в нем есть, это точно… Во всяком случае, средство от запоя он знает, я теперь не то что пить, я даже нюхать водку не могу… То ли закодировал он меня, то ли загипнотизировал или заколдовал – не знаю, но мне стало хорошо. Даже желудок перестал болеть.

– Ты больше Надины супчики ешь, глядишь, совсем человеком станешь… Леш, у меня к тебе вопрос: Рыжова… она у тебя?

– Такая огромная баба, похожая на мужика, которую кто-то застрелил на досуге?

– Да… это она. Скажи мне, пожалуйста, что представляет собой ее печень?

– Как старая мочалка… Злоупотребляла девушка зеленым змием… Да и вообще вела такой образ жизни, как мужик… Дралась, что ли…

– Это ее мужчины поколачивали, говорят…

– Значит, по пьяной лавочке… А еще у нее пальцы исколоты, исцарапаны…

– Это, я думаю, хоть и не вижу, розовые шипы, она же в теплице работала… Вот бьюсь, кому понадобилось ее убивать…

– А остальными дамочками тоже ты занимаешься? Земцова, у тебя мозги не задымятся? У меня создалось такое впечатление, что все убийства в городе висят на тебе…

– Понимаешь, Чайкин, они все связаны между собой… Стой, я, кажется, забыла навестить одного человека…

Через несколько минут она снова стояла в комендантской. Люба развела руками:

– Забыли навестить Наполова? Вот и я подумала, поговорили-поговорили и забыли… Вас проводить?

– Нет, не надо, скажите лучше, в какой комнате он живет…

– В триста третьей.

Поднимаясь по грязной узкой лестнице наверх, она думала о том, что так, наверное, никогда и не станет настоящим профессионалом, сыщиком, способным держать в голове кучу самых разных дел и ничего не забывать. Вот уехала бы сейчас, так и не встретившись с парнем, который, можно сказать, жил с Рыжовой. А ведь он-то наверняка знает об этой женщине больше других. Ее привычки, пристрастия…

Наполов спал, когда она постучала к нему, и ей пришлось подождать минут пять, пока он не проснется и не откроет дверь.

– Вы к кому? – спросил коренастый смуглый и черноволосый мужчина, довольно симпатичный, хотя и с безвольным и каким-то помятым лицом.

– Я расследую убийство вашей подруги, Наталии Рыжовой. Можно войти?

Он впустил ее в комнату, пропитанную застарелым запахом табака и чего-то горелого. Убогая обстановка, клетчатое казенное одеяло на узкой кровати, грязный умывальник и пустые бутылки из-под пива на низком обшарпанном столике.

Наполов был неразговорчивым мужчиной, он лишь отвечал на вопросы, да и то довольно скупо. Да, он часто встречался с Рыжовой, иногда оставался на ночь, помогал ей деньгами, ходил с ней иногда в кино; выпивали вместе, курили, из всех сигарет она предпочитала «Бонд»…

– Как вы думаете, Андрей, за что ее могли убить?

– Ни за что… Просто спутали с кем-нибудь, потому что Наташка ничем таким не занималась, за что могут убить… Я имею в виду денежные дела…

– А как она вообще относилась к деньгам?

– Ей всегда хотелось заработать, чтобы купить себе стильную кожаную куртку, это был предел ее мечтаний…

– Но она работала в теплице, где платят гроши, почему? Разве она не могла устроиться на более высокооплачиваемое место? Где она работала до того, как пришла в теплицу?

– В коммерческих ларьках, на лотках, уборщицей в аэропорту – словом, где придется… У нее же образования-то нет…

– А кто ставил ей синяки под глазами? У нее в комнате я сейчас нашла столько бинтов и йода, сколько не было у меня, наверно, за всю мою жизнь… Вы не знаете, зачем ей это нужно?

– Она запасалась этим в прошлом году, носилась по аптекам и скупала хирургическую вату и бинты. Кажется, она собиралась устраиваться на птицефабрику, потрошить цыплят, а там ведь ножи вон какие острые…

– Вы хотите сказать, что эти бинты ей не пригодились?

– Нет… Пришла пару раз с выбитыми костяшками пальцев на руках, объяснила, что руку сунула в какой-то станок, а в другой раз пришла с разбитой губой, говорит, с товаркой парня не поделили…

– Так она работала на птицефабрике?

– Работала, но мало, где-то около месяца, мы с ней в то время мало виделись, у нее, я думаю, был в это время другой парень, я его никогда не видел, но мне говорили, что он подвозил ее на иномарке. Некрасивый здоровый мужик килограммов на сто пятьдесят…

Юля записала в блокноте: «Узнать, действительно ли работала Рыжова на птицефабрике?»

– А у вас в общежитии никто из женщин не носит красивые туфли на тонких каблуках? – Юля задала этот вопрос явно не по адресу, об этом надо было спрашивать всезнающую Любу, но встречаться с ней снова почему-то не хотелось. «Опять непрофессионализм?»

– У нас только Елена-итальянка такие носила, но она больше здесь уже не живет.

– А кто это? И почему из всего общежития вы назвали только ее? Неужели остальные девушки и женщины не носят туфли на каблуках?

– Не носят. У нас, говорю же, – он казался раздраженным, словно злился, что его не понимают и задают глупые вопросы, – была только Лена такая… Она любила все красивое, последние деньги тратила на тряпки и косметику, вечно жила в долгу как в шелку… Вот у нее полно было туфель на шпильках…

– Как вы сказали – на шпильках?

– Да, она говорила, что… – И тут Наполов, простой, грубоватый парень, который мало что смыслил в женских делах, густо покраснел, словно стыдясь того, о чем говорит он, мужчина, но, с другой стороны, заметно оживляясь, что свидетельствует о том, что ему доставляет удовольствие вспоминать девушку или женщину по имени Елена, которая единственная из всех, живущих рядом, следила за своей внешностью. – Она говорила, что для женщины самое главное – это красивая и дорогая обувь, что женщина может носить хоть рыбацкую сеть вместо платья, но на ногах у нее должны быть красивые, изящные туфли… И еще она делала маникюр… Она была высокая, красивая и знала, что ей надо от жизни… Никто не знал, где она работала, кроме меня…

– И кем же она работала?

– А вот этого я вам сказать не могу. Это тайна.

– Она занималась проституцией?

Наполов медленно поднял голову и посмотрел на Юлю тяжелым, полным невыразимой тоски взглядом – от былой оживленности не осталось и следа.

– Вы что, и ее знаете?

– Нет, но вы сказали, что это тайна, и я сразу же догадалась, какая тайна может быть у женщины, которой необходимы деньги на покупку дорогих туфель… Это же очень просто. И где она работала?

– Ходила по адресам, а я ее иногда провожал и встречал, я большего не мог для нее сделать… Но она не любила, когда я за ней ходил, ругалась, говорила, что не нуждается в моей защите, что сама справится… Она и правда была сильная, в школе когда еще училась, легкой атлетикой занималась… Но все равно ей иногда от клиентов доставалось…

– Андрей, вы так о ней рассказываете… Вы любили эту девушку?

– Не знаю, но, когда она уехала, я ждал ее… Я и к Наташке стал ходить, потому что они дружили с Леной. Такие разные, а дружили… Но у Лены была тайна, и, хотя она не была красивая, она была настоящей женщиной…

– Она была вашей любовницей?

– Это было всего два раза. А потом она уехала. Я искал ее в тот вечер, ездил на вокзал и в аэропорт, но не нашел…

– А почему она уехала и куда?

– Я помогал ей укладывать вещи, она сказала, что попала в неприятную историю, что один из клиентов не то умер, не то еще что, я так и не понял… Но в тот вечер у нее лицо было серое, а глаза такие, каких я еще ни разу у нее не видел, огромные и страшные…

– Она чего-то боялась?

– Да, очень боялась, и это было так на нее не похоже…

– Андрей, я понимаю, что порядком измучила вас, но последний вопрос: назовите фамилию этой девушки.

Юля вдруг представила себе, как сейчас, уже через пару минут Андрей побледнеет, когда узнает, что девушка, которую он любил и которая была смыслом его жизни, мертва, и ей стало нестерпимо больно от сознания существования той необратимой силы, называемой роком, от которой нет спасения никому и никогда, что человек, преследуемый этим черным, пахнущим смертью ветром, обречен… Вот и Андрей обречен на встречи с девушками, стоящими одной ногой в могиле. Он до конца своих дней будет любить женщин, ему недоступных, которые будут дарить ему свою благосклонность лишь от скуки или в порыве чуть ли не материнского чувства или благодарности за его любовь. Он будет довольствоваться тем, что останется в этих женщинах после того, как ими попользуются десятки, а то и сотни других, более удачливых и, безусловно, сильных мужчин. И разве он виноват, что природа наградила его хорошим вкусом, но забыла вложить в него гордыню и удачу?

Да, она знала, что Наполов любил Еванжелисту, знала с того самого момента, когда услышала, как он назвал ее «Елена-итальянка», в их городе такая итальянская фамилия была редкостью, как и вообще в российских городах. Возможно, что и сама девушка стала такой, какой ее знал Наполов и другие мужчины города, лишь потому, что у нее была экзотическая и прямо-таки роскошная фамилия Еванжелиста и что, нося такую фамилию, она просто не могла не соответствовать ей даже при том, что внешне была, по словам того же Андрея, некрасивой. Значит, помимо магии фамилии, она обладала магией какой-то внутренней тайны, которая притягивала к ней мужчин.

– Вы не хотите мне назвать ее фамилию? – очнулась она от своих мыслей и, слегка наклонив голову, внимательно посмотрела на Андрея, чтобы запомнить выражение его лица в эту минуту – ведь уже совсем скоро оно изменится…

И он назвал. Не без гордости. Ах, как ему было приятно, что он успел причаститься к ней, что жил с ней рядом, что два раза держал в своих объятиях, представляя себя одним из ее богатых любовников, сопровождал ее чуть ли не до двери их дорогих квартир и поджидал, быть может, до утра, чтобы проводить уставшую, пропитанную запахами вина и чужих мужских тел, бледную и загадочную от этой бледности и усталости Еванжелисту, его Еванжелисту.

– У вас есть ее фотография? – Юля держалась из последних сил, чтобы не выдать своего волнения и не рассказать Андрею о трагической смерти его пассии.

– Конечно, у меня их много…

Он встал, достал коробку из-под шоколадных конфет, в которой хранились фотографии Лены. Все они были черно-белые, сделаны в одной ретроманере: расплывчатые контуры, черные чулки, светлая короткая стрижка, темная повязка с розой и красивым завитком на виске, узкие спина и плечи светящегося молочного тона, затемненные, как у Веры Холодной, веки, почти черные губы и белые прозрачные глаза… Фотограф-умница сумел светотенью скрыть крупный подбородок, некоторую угловатость черт… Некоторые фотографии были более чем откровенны.

– А она тоже была не хрупкой… – сказала Юля, думая о своем, и вдруг ее точно током ударило: она сказала о ней в прошедшем времени. Но заметил ли он? Нет, не заметил, он живет своей хронической ревностью и малой надеждой на ее возвращение…

– Да, она не была хрупкой, хотя некоторым мужчинам казалось, что она слабая и худенькая… Просто у нее узкая кость.

– Андрей, я сейчас скажу вам что-то… – Юля сделала паузу и в растерянности посмотрела на него. – Дело в том, что вашей прекрасной «итальянки» уже нет…

Он смотрел на нее не мигая. Он ждал. Андрей еще не успел побледнеть, но брови распрямились, а лицо словно расправилось и уже не выражало ничего, кроме предчувствия большой и неотвратимой беды. Он был готов услышать все до конца.

– Ее нашли девятнадцатого числа на лодочной станции на Сазанке… Она была убита выстрелом в голову.

– Как и Наташа? – вдруг спросил он. – Как Рыжова? За что же их убили?! И почему вы мне сразу ничего не сказали?

– Как я могла знать, что вы мне рассказываете именно об Еванжелисте? Я догадалась уже позже, когда вы назвали ее «итальянкой». А теперь, Андрей, вы должны назвать мне имя ее сутенера. Ведь он был, и вы его прекрасно знаете.

– Да, знаю, – он отошел к окну. Наверное, в эту минуту он плакал.

Глава 10

Как оказалось, Катя Иволгина жила в помещении детского сада. Была там и за повара, и за сторожа – одним словом, неплохо устроилась девушка. Элитный детский сад при цветочно-декоративном прибыльном хозяйстве, занимающемся выращиванием дорогих цветов, в том числе редких орхидей и роз, а также свежих шампиньонов и вешенок, стал для двадцатидвухлетней безработной вторым домом.

– Вы взяли ее «с улицы»?

Юля разговаривала с заведующей детским садом тридцатилетней Стеллой Валентиновной Кокоревой, обаятельной блондинкой с высоким «конским» хвостом, делавшим эту стройную молодящуюся женщину моложе лет на десять. Огромные зеленые глаза, аккуратный розовый ротик, чистая кожа и строгий, цвета топленого молока, шелковый брючный костюм английского покроя – сама элегантность.

– Нет, что вы! Мне порекомендовала ее моя соседка, которая была знакома еще с покойной матерью Катюши. Мне представили ее как хорошую повариху, труженицу, в чем я смогла потом убедиться сама… Она действительно была работящая… – Из уголков тщательно накрашенных век катились слезы, видно было, что Стелла Валентиновна тяжело переживает случившееся в ее вотчине происшествие: и повариху жалко, и пятно на детском учреждении… – Вставала часа в три-четыре утра, закладывала мясо на бульон, принимала молочные продукты, ставила кипятиться молоко, варила яйца, делала около трехсот бутербродов с маслом, запускала мясорубку, картофелечистку… Она работала как вол, как лошадь…

– Она что же, была одна?

До встречи со Стеллой Юля уже успела побывать в прачечной и поговорить с разговорчивой прачкой Надей, от которой узнала, что ставку второго повара клала в свой карманчик сама Стелла, которая обирала и всех нянечек, мывших полы на лестницах, а ставки коридорных делились между заведующей и завхозом. Словом, система отлаженная и всем давно хорошо известная. И вот теперь, слушая эту холеную стерву, пытающуюся объяснить, что на садик положен всего один повар, Юля едва сдерживалась, чтобы не поставить ее на свое место одним лишь намеком, одним резким словом… Ведь, чтобы накормить целый сад, сколько продуктов надо переработать, сколько котлов и сковородок перечистить… Адская работа. Вот только непонятно, зачем надо было все это сваливать на свои плечи и безропотно везти воз самой Кате? Ведь ставки у поваров мизерные. А продукты наверняка разворовывались самой же Стеллой да завхозом…

– Стелла Валентиновна, что такого совершила Катерина Иволгина, за что ей пришлось отрабатывать у вас целый год почти бесплатно?

В уютном и чистеньком кабинете заведующей, обставленном дорогой мебелью, за прозрачными стеклами шкафов которой выстроились аккуратные ряды новых игрушек и детских поделок, стало очень тихо. Было слышно, как за закрытой дверью перекатываются волной нестройные голоса детей, плач, крики, грохот тяжелых кастрюль на кухне («наверно, уже успела принять нового повара»).

– Я вас не понимаю, – Стелла не покраснела, она лишь решительно взмахнула своим «конским», платинового оттенка, искусственным хвостом, выпрямилась в кресле и выпятила грудь. – С чего это вы взяли, что она что-то такое особенное совершила? Человек пришел… безработная, голодная, почти нищая, а я ей предоставила такую блатную работу… Ведь повар в детском саду, согласитесь, теплое местечко, это вам каждый скажет… Она же здесь и жила, я вам говорила, помните? А что значит жить в детском саду, не знаете? Это прежде всего питание. Она была здоровая девица, ела много… Полная миска молочной каши с большущим куском сливочного масла плюс сыр, вареное яйцо на завтрак, первое, второе, третье – на обед, пирожки или запеканки на полдник, а потом еще жареную рыбу или молочную кашу на ужин… А знаете, сколько всегда остается лишней еды? Уверена, что Катя кормила и какого-нибудь своего дружка, с которым ее здесь недавно поймали… Представляете, Ираида Петровна, завхоз, пришла как-то поздно вечером в сад – она здесь ключи оставила – и застала такую картину… Коровушка Катя лежит на детской кроватке, а над ней трудится, извините, какой-то огромный, ну просто огромнейший молодой мужик!

– Вы его знали?

– Я? – вскричала Стелла и даже поднялась с кресла, вытянувшись во весь свой немалый рост, и снова взмахнула хвостом. – Да откуда ж мне его знать-то?

Но Надя-прачка уже успела рассказать Юле о том, что Стелла сама встречалась в садике по ночам с электриком из теплицы, здоровенным молодым мужчиной по имени Саша, которого из-за сломанного носа все называли Боксером. Об этом знал весь коллектив, но Стелле все прощалось – все знали, что она замужем за стариком.

– Стелла Валентиновна, давайте поговорим спокойно… У вас был любовник по кличке Боксер. Вы встречались с ним ночью в младшей группе, от которой у вас есть ключ и куда вы могли совершенно свободно входить с улицы в любое удобное для вас время, не боясь, что вас там услышит или увидит Катя. Ведь младшая группа, как я уже успела убедиться, находится за зимним садом и как бы отрезана от всего остального корпуса… Не так ли? Можете не отвечать, об этом знают все… как, впрочем, знают и о том, что Боксер вас бросил и стал встречаться с Катей, но потом, решив, что ночь большая…

– Прекратите! – Она зажала ладонями уши и замотала головой. Она не хотела слушать о том, что ее любовник за одну ночь мог побывать как на кухне Кати, так и в младшей группе со Стеллой… ну развлекался молодой человек как мог, что ж теперь с того?

– Хорошо, я прекращу, но должна вас предупредить, что смерть Кати Иволгиной вполне могла быть результатом вашей ревности… У вас какой размер ноги?

– Размер ноги? А при чем здесь это?

– Следователь прокуратуры, который допрашивал вас до меня, что-нибудь спрашивал вас про австрийские туфли?

– Да, спрашивал, но у меня их нет и не было…

– Ваше счастье, что у вас где-то тридцать девятый размер… – Юля многозначительно посмотрела на ногу Стеллы, выглядывающую из-за ножки стола. – Убийца носит обувь очень маленького размера…

– Мне надо идти к детям… – Стелла поднялась и одернула жакет. – Могу я идти?

– Где живет Боксер?

– Ипподромная, 14, квартира 5. – И Стелла, не дожидаясь, пока ее отпустят, вспомнив, очевидно, что она все же заведующая, а допрашивала ее какая-то нахальная девица из частного сыскного бюро, выпорхнула из кабинета, громко хлопнув дверью.

* * *

– Игорь, это я, – Юля говорила по сотовому с Шубиным. – Ты можешь мне, конечно, не поверить, но сутенер Еванжелисты и любовник Иволгиной и, заметь, заведующей того детского сада, где работала и была убита Катя Иволгина, – одно и то же лицо, человек по кличке Боксер. И живет он по адресу Ипподромная, 14, квартира 5. Он электрик, работает в теплице…

– Хорошо, я записал… Ты хочешь, чтобы я его нашел и поговорил?

– Нет, я бы хотела, чтобы ты съездил к нему на работу и попытался выяснить, известно ли там что-нибудь о его связи с Еванжелистой и Стеллой и есть ли у него еще любовницы… Да, еще проверь, не был ли он знаком с Наташей Рыжовой. А вдруг все гораздо проще, чем я себе это представляю: вдруг этот самый Боксер и есть тот маньяк, который убивает своих жертв? Ведь двух его любовниц уже убили. Быть может, на очереди Стелла?

– Тебя послушать, Юлечка, так нам пора в этом деле ставить точку…

– Кстати, улица Ипподромная рядом с ипподромом, где и нашли соломенную шляпку Орешиной. А что касается следов пресловутых австрийских туфель, то он мог «наследить» руками…

– Как это?

– Да очень просто, надеть их на руки или еще на что…

– На что, Юлечка?

– Шубин, не хами… Лучше поезжай в ЦДХ, разыщи директора и попытайся собрать как можно больше информации об этом Боксере, кстати, настоящее его имя Саша, а вот фамилию я спросить забыла… Не голова, а банка из-под баварского пива…

– Это-то мне известно, а ты не хочешь меня спросить, как у меня дела?

– Хочу, конечно, хочу…

– Я только что вернулся из десятой квартиры дома номер восемь по улице Речной. Отличная квартирка, скажу я тебе…

– Игорь, неужели ты нашел ту квартиру, для которой Оленин покупал обои?

– А говоришь, что у тебя вместо головы банка из-под баварского пива… Правильно! Эта квартира всего несколько месяцев назад действительно принадлежала Вере Лавровой, но она подарила ее Захару Оленину, о чем сделана запись у нотариуса Грибовой Ларисы Васильевны за номером одна тысяча…

– Игорь, не тяни время… Что там, в этой квартире?

– Ничего. Новая, чистенькая, трехкомнатная, готовая к косметическому ремонту, то есть Оленин просто намеревался сменить обои, заменить розетки… Хотя квартира, прямо скажу, нетиповая, большая, удобная, сам бы там жил, да никто не дает…

– Понятно. Как быстро ты, однако, провернул это дело… Что-нибудь еще?

– Да. Я поручил Сашку проследить за Иноземцевым сегодня, начиная с полудня. Представь себе, он после работы, вместо того чтобы отправиться к себе домой – я выяснил, что он работает сегодня только до двенадцати, – поехал в совершенно противоположную сторону…

– Да что ты говоришь! С чего это ты взял, что он должен с работы непременно отправляться домой? У него что, дел больше нет? У Иноземцева, я подозреваю, куча пациентов, которых он выводит из запоя, приводит к запою, лечит разные депрессии гипнозом, обхаживает брошенных женщин, чуть ли не привораживает, и при этом успевает быть в некоторых семьях чуть ли не семейным доктором…

– Юля, тебе бы цены не было, если бы ты рассказала мне обо всем этом утром… Но это уже роли не играет. Все правильно, он со своим рыжим саквояжем отправился на Кировский проспект, 4, и вошел в квартиру номер 2, где проживает некий Дмитрий Рогозин, бывший артист, который теперь в силу сложившихся обстоятельств нигде не работает и… пьет. Я узнавал – Иноземцев и Рогозин друзья детства. Так что вполне можно предположить, что он ходил к нему с дружеским визитом, не как к пациенту, а просто по-приятельски…

– Нет, – перебила его Юля, – Иноземцев скорее застрелится, чем будет тратить свое драгоценное время на приятельские посиделки. У него слишком много дел, чтобы вот так разбрасываться временем…

– Юля, ты не преувеличиваешь? Ну нельзя же в каждом шаге Иноземцева искать финансовый смысл!

– А ты зайди к этому самому Рогозину и узнай, зачем к нему приходил Иноземцев… Уверена, если Рогозин бывший актер, а теперь пьяница, значит, Иноземцев что-то собирался у него купить или через него проворачивал какое-нибудь дельце…

– Слушай, да с тобой просто невозможно разговаривать… – Шубин отключился.

Юля некоторое время смотрела через стекло машины на пыльную улицу. Она не понимала реакции Шубина. И вообще, что это такое: понимать? Понять – значит принять умом логику другого человека и согласиться ней. Но что же тут невозможного? Иноземцев – таков, каков он есть, и разве она виновата, что Шубин незнаком с ним лично? Будь он его приятелем или даже приятелем приятеля, он бы так не раздражался, слушая характеристику, которую она дала Иноземцеву. Шубин не пойдет к Рогозину спрашивать…

Телефон ожил: вернулся в эфир Игорь.

– Извини, не знаю, что это на меня нашло. К Рогозину я, конечно, не пойду, это еще успеется, а вот Сашка сегодня вечерком к нему отправлю, потому что перед тем, как Иноземцеву с Рогозиным расстаться, они договорились встретиться или созвониться – вечером. Сашок услышал, как Рогозин или тот, кто был в квартире, сказал в раскрытую дверь: «До вечера».

– Знаешь, а ведь я была не права… Я вспомнила еще одну слабость Иноземцева – карты. Но для того, чтобы встретиться вечером и сыграть в преферанс, вовсе не обязательно было встречаться днем, достаточно было позвонить…

– Правильно. Телефон у Рогозина есть, Саша видел телефонный провод, протянутый в квартиру, значит, либо он не работает, либо…

– …либо у Иноземцева был помимо карт разговор к Рогозину…

– Знаешь, мы с тобой похожи на идиотов, которые топчутся на одном месте с умным видом… Думаю, что Рогозин в нашей истории – лицо постороннее.

– Посмотрим.

– Ты сейчас куда?

– Хочу потоптаться еще на одном месте… с умным видом…

– И где же это место?

– Пока не скажу. У меня же еще Ланцева… Пожелай мне удачи.

– Удачи тебе, Юлечка… – И Шубин послал ей воздушный, со вздохом, чувственный поцелуй.

А Юля поехала в сторону Фонарного переулка, туда, где жил еще недавно красивый молодой мужчина по имени Захар Оленин.

* * *

Она провела под его окнами, роясь в пыльной траве палисадника, где люди Корнилова обнаружили топор, которым было совершено убийство, да к тому же еще и с отпечатками пальцев Ланцевой, почти час. Чего только не бросают люди в свои открытые окна и форточки, начиная с презервативов и кончая сломанными очками. Как будто под окнами мусорная свалка, а не палисадник, в котором какие-то энтузиасты, утописты-натуралисты по весне высадили луковицы ирисов, а теперь, густо заросшие лебедой и другой сорной травой, они чахли от мусора и пыли.

И все же было очень странным, что убийца, нанеся смертельный удар Оленину, спокойно перешагнул через труп, дошел до балконной двери, вышел на балкон и так же спокойно выбросил орудие преступления с отпечатками своих пальцев. Могла ли вполне здравомыслящая Ланцева поступить таким идиотским образом? «Нормальный» убийца в первую очередь позаботился бы о том, чтобы орудие преступления не нашли, уж не говоря о том, что топор можно было хотя бы протереть тряпкой, чтобы не осталось следов пальцев…

Юля стояла посреди палисадника и чихала от пыли. Казалось, этому чиханию не будет конца, но вдруг она успокоилась. А успокоившись, принялась уже более обстоятельно разглядывать только что найденную в траве хлопчатобумажную садовую перчатку. Несколько рыжих пятен, расположенных ближе к запястью, могли быть засохшей кровью Оленина. Для этого достаточно было представить себе, как убийца, прежде чем нанести удар, сначала надел перчатку на правую руку (а может, и левую, поскольку перчатка была двусторонняя и ее надевали, судя по следам загрязнения, и на правую, и на левую руку), а затем уже обрушил топор на голову Захара.

Юля достала из сумки пластиковый пакетик и положила туда свою находку.

– Надя, это я, – говорила она, сидя в машине, по телефону с Щукиной, – нашла одну вещицу, но она не должна нигде пройти… во всяком случае, сейчас…

И рассказала ей о перчатке.

– Ланцеву хочешь спасти? – Щукина, казалось, снова вернулась в свою старую оболочку и стала прежней, симпатичной и всепонимающей Надей Щукиной. – Хорошо, я все сделаю как нужно. Тебя Крымов искал, только что мне откуда-то звонил, про тебя спрашивал…

– Значит, он и мне звонил, но телефон был здесь, в машине, а я в это время чихала в палисаднике… Послушай, Щукина, ты не знаешь, почему люди такие свиньи и выбрасывают из своих окон разные непотребности? Уж лучше бы бросались сами, тогда бы всем хорошим людям жилось свободнее…

– Типун тебе на язык! – Надя приглушила голос. – Ты соображаешь, что говоришь?

– Нет, если честно, не соображаю… Понимаешь, здесь жарко, пыльно, кругом одна мерзость… И вообще я сегодня мизантроп… Так я сейчас привезу тебе перчатку?

– Вези, конечно…

И вдруг она услышала этот звук, этот страшный крик и удар, после которого стало тихо… Машина стояла совсем рядом с оградой палисадника, а потому Юля, не выходя из машины, могла видеть все, что только что произошло у нее на глазах, пока она разговаривала с Щукиной. Но в это было невозможно поверить.

«Уж лучше бы они бросались сами…» – звук ее собственного голоса еще стоял в ушах, но на него наслаивался какой-то посторонний шум. Юля широко раскрытыми глазами смотрела, как тяжелое тело пожилой женщины продолжает медленно насаживаться, скользя, своим мертвым грузом на черные, тонкие и острые прутья ограды палисадника. Это было ошеломляющее зрелище, при виде которого у Юли перехватило дыхание, а из горла вырвалось хриплое бульканье… Мозг продолжал отмечать детали: женщина большая, полная, в черном платье, упала именно на то место в ограде, где нет поперечины, и теперь продолжает неотвратимо скользить вниз, к траве, а голова уже уткнулась в пыльный лопух и изо рта несчастной льется густая алая кровь… Белые, в голубых прожилках, ноги неестественно вывернуты, сквозь одну прошел тоже черный прут…

Откуда-то прибежали люди, они в отличие от Юли, находящейся в нескольких шагах от мертвого тела, еще не знали, что женщина погибла, что никакая «Скорая», за которой послали, уже все равно не спасет.

…Она очнулась только в агентстве. Вошла белая как полотно, села в кресло, судорожным движением схватила пачку Надиных сигарет и, не проронив ни слова, закурила.

– Что-нибудь случилось? Ты звонила Крымову? – Надя склонилась над Юлей, она хотела заглянуть ей в глаза.

Юля подняла голову – в глазах ее стояли слезы.

– Надя, из дома, где жил Оленин, выбросилась старушка… Она упала на колья ограды. Это было прямо у меня на глазах…

– Не может быть… – Надя сползла по стеночке, едва не упав на пол. – Юля, этого не может быть… Ты же сама сказала…

– Умом я понимаю, – продолжала Юля, глядя невидящим взглядом куда-то в пространство, – что это просто чудовищное совпадение, ведь никто же не мог слышать моих слов… Но это ужасно… У нее изо рта лилась кровь, как из молодой… и так много было крови…

Надя дала ей успокоительную таблетку, напоила кофе.

– Все, успокойся. Если хочешь, поспи даже. Ты просто оказалась свидетелем самоубийства… Милиция приехала, ты видела?

– Да, за каких-нибудь четверть часа там появилась и милиция, и «Скорая помощь».

Надя уже звонила Сазонову. Юля слышала, как она выпытывает у него информацию о происшествии в Фонарном переулке. Сквозь заслон из ничего не значащих фраз, которыми пользовалась Надя, чтобы как-то разговорить, очевидно, находящегося в дурном настроении Сазонова, Юля услышала главное: женщина, выбросившаяся из окна, жила через стенку с покойным Олениным. Еще одно совпадение?

* * *

Она проспала минут двадцать, не больше, но этот сон освежил ее. «Вот так же, наверно, спала и Ланцева», – подумала Юля, вспоминая рецепт молодости, которым поделилась с ней Лена Ланцева в их первую встречу.

Кабинет Крымова, где стоял диван, на котором она сейчас лежала, казалось, скучал без своего хозяина.

Юля вышла в приемную: Надя готовила бутерброды. Жизнь продолжалась.

В четыре часа пополудни, немного успокоившаяся и отдохнувшая, Юля Земцова уже мчалась на машине в центр города по адресу, раздобытому неимоверными усилиями Щукиной, туда, где проживала семья стоматолога Засоркина Льва Борисовича. По пути она, по совету той же Щукиной – теперь ее доброго ангела, заехала в магазин, предусмотрительно закупив еды почти на целую неделю, после чего, вспомнив про Крымова, позвонила и ему.

– Крымов, это я.

– Наконец-то! Ты что сделала с Шониным? Я видел его мельком, выглядит он ужасно, весь оброс… Он, случаем, в тебя не влюбился?

– Нет, разве ты не знаешь, что кольцо, которое я купила у известного тебе Иноземцева – врача, помнишь? – по словам Олега Шонина, принадлежит, вернее, принадлежало его покойной сестре Инне Шониной?

Очевидно, Крымову потребовалось несколько минут, чтобы переварить услышанное.

– Ничего себе… Вот так Сережа… А что же ты мне не позвонила и ничего не сказала?

– Вот, говорю.

– Так надо же пасти его.

– Легко сказать… Шубин поручил своему мальчику, но уж не думаешь ли ты, что Сережа такой идиот, чтобы светиться рядом с подозрительным субъектом?

– Он очень осторожный, этот гусь, я его знаю… Да, знал бы он, как влип…

– Крымов, если передашь то, что я тебе сейчас сказала, Сазонову или Корнилову, распрощаешься со мной навсегда…

– А ты неплохо устроилась, моя милая, шантажируешь меня почем зря…

– Жизнь такая. Ты же понимаешь, что его нельзя пугать. И хотя он за свою шкуру продаст отца и мать, все равно – не торопись делиться новостью со своими друзьями из прокуратуры… Еще рано. Но я чувствую, понимаешь, чувствую, что стало тепло, что где-то кто-то уже совсем близко, вот только пока не вижу, где именно, а потому не могу схватить руками…

– Я рад, что ты говоришь так страстно о таких вещах… Но я был бы еще больше рад, если бы ты была сейчас со мной и так же страстно говорила совершенно о другом…

– Прекрати, мне сейчас не до этого… Если бы ты знал, что мне пришлось сегодня увидеть возле дома Оленина…

На Крымова рассказ о самоубийстве пожилой соседки Оленина произвел сильное впечатление.

– Ты думаешь, это как-то связано со смертью Оленина? – спросил он спустя несколько минут.

– Время покажет. Но для начала выясни, пожалуйста, с кем жила эта несчастная, в каких отношениях она была с убитым Олениным…

– Земцова, остановись… Кто кому должен давать задания, ты что, забыла?

– Нет, поэтому и говорю…

– Ты меня поняла? Ты поняла, что я тебя жду сегодня? Как освободишься, сразу же езжай домой, приводи себя в порядок – поедем в одно интереснейшее место…

– Куда?

– Секрет.

* * *

Засоркин сам открыл ей дверь. Увидев перед собой худощавого, но с животиком, рыжего и заспанного до безобразия мужчину, она почему-то сразу поняла, что видит перед собой именно Засоркина – грозу и опору всей женской половины пансионата «Заря».

– Добрый день… – Юля решила немного поразвлечься и повалять дурака. – Вы меня не узнаете?

Засоркин побледнел. Очевидно, он не привык, чтобы женщины, с которыми он крутил свои романы в «Заре», доставали его еще и дома, в святая святых, в лоне семьи.

– Извините, не припоминаю… Мы с вами уже где-то виделись?

– Ну, конечно! Вы же Лев Борисович?

– Правильно… Вернее, нет, я вас первый раз вижу. Вы кто и что вам нужно?

– В прошлом году вы запломбировали мне зуб, и я забеременела… Теперь вспомнили?

– Девушка, вы меня с кем-то спутали… – Лоб стоматолога покрылся испариной.

– Там внизу, – вдруг сказала Юля грозно, – в машине сидит мой муж. Он хочет с вами поговорить. Решайте сами, либо вы сейчас идете в машину и мы с вами разговариваем как цивилизованные люди, либо мой муж поднимается сюда к вам и беседует с вашей женой… Речь идет о совсем небольшой сумме, с помощью которой мы все вместе уладим наш небольшой конфликт… Ну так как? Вы дома сейчас один или за стенкой шебуршится весь ваш выводок во главе с очаровательной женушкой? Как ее, кстати, зовут, а то меня мой муж спрашивает, а я и не знаю…

Она несла еще какую-то околесицу и, хотя и чувствовала, что переигрывает, остановиться уже не могла – вошла в роль. Перепуганный насмерть Засоркин, однако, все понял как нельзя лучше и уже через минуту был одет.

– Хорошо, я готов переговорить с вашим мужем, только умоляю, извините, не помню вашего имени…

– Меня зовут Анна…

– Анечка, не надо скандала, у моей жены плохое сердце… у нас дети…

Они вышли из подъезда, Засоркин послушно, как жертва, сел в ее машину и сразу же окаменел: новый «Форд» многое сказал ему о семье, куда он посмел вторгнуться в прошлом году в силу своих природных страстей и свежего хвойного воздуха. Вот только Анну он совершенно не помнил, хотя она была чудо как хороша. Но сейчас он находился не в пансионате, где ему было все дозволено и все сходило с рук, а потому его тело, которое он так любил и которому никогда не отказывал, какую бы женщину оно ни возжелало, сейчас предательски и трусливо молчало, превратившись в бесформенную глыбу дрожащей плоти.

– Где же ваш муж? – спросил он наконец и опасливо повернул голову, чтобы посмотреть на сидящую рядом с ним молодую женщину.

– А нигде, я вообще не замужем… Я вас разыграла. Я пришла к вам вот по какому делу… Вы знакомы с Верой Лавровой?

Засоркин молчал. Теперь, после всего, что он услышал за какие-нибудь четверть часа, которые перевернули всю его душу и превратили в сгусток страха, он и вовсе не знал, как себя вести. С одной стороны, Анна и сейчас могла его разыгрывать, пользуясь временным отсутствием мужа, а то, что муж у этой женщины есть, он нисколько не сомневался, разве может оставаться без пары такое красивое и породистое существо?

– Я не понимаю, при чем здесь Вера Лаврова? – прошептал он, обливаясь потом и стараясь уже больше не смотреть на Анну.

– А при том, что она мне многое рассказывала о вас…

– Так вы… Лора?

И Юля облегченно вздохнула: она убедилась в том, что Лаврова действительно была знакома с Засоркиным и что Лора, которую только что упомянул Лев Борисович, не кто иная, как соседка Лавровой по дому, та самая Лора, розовым телом которой пользовались местные царьки и князьки.

– А что, Верочка рассказывала вам обо мне? – Юля решила, что, выдавая себя за Лору, она узнает о романе Веры и Засоркина больше, чем если представится кем-то другим.

– Конечно, рассказывала, – с явным облегчением вздохнул Засоркин, и плечи его расслабились, опустились. Он и дышать-то стал спокойнее, размереннее. Достал большой клетчатый носовой платок и промокнул им пот на лице и небольшой аккуратной, окруженной рыжими короткими волосами лысинке. – Но только я представлял вас более… как бы это выразиться, более полной, что ли… Но то, что вы очень сексуальная, здесь Верочка права… Скажите, зачем вам понадобилось меня пугать?

– А разве она вам не говорила, что я люблю розыгрыши?

Она чувствовала, что роль не удавалась, но игра была начата и отступать было поздно.

– Говорила, что вы предпочитаете игры… втроем, вчетвером… Вера восхищалась вами… Скажите, неужели это она прислала вас?

Она смотрела на него и видела, что с каждой минутой Лев Борисович все больше успокаивается, приходит в себя, становится таким, каким он бывал в своей вотчине – в пансионате. Ее это развеселило. Она чуть не расхохоталась, услышав его вопрос:

– Мы сейчас поедем к вам или к Верочке?

– Понимаете, это было бы слишком просто и даже пошло… После того, что она рассказывала, мне захотелось провести с вами время именно так, как вы проводили его с Верой…

– То есть она все-таки не знает, что вы сейчас поехали ко мне?

Да, он был сексуальным маньяком. И Юля вдруг подумала: а если это он убивал женщин, а не Боксер или кто-то другой? Ведь почти все известные в мире сексуальные извращенцы вели двойную жизнь, и их жены считали их хорошими мужьями, отцами семейства. Кроме того, Засоркин был любовником Веры, подруги Оленина, которого убили топором… А почему бы не предположить, что это Лев Борисович развлекался подобным образом? Ведь если разобраться и, как любит говорить Крымов, абстрагироваться, то смерть Оленина меньше всего выглядит серьезной. Оленин сам никогда не был серьезным человеком, а потому навряд ли могла существовать основательная причина лишать его жизни. Та причина, по которой лишают жизни людей сильных, очень богатых, умных, опасных, наконец.

– Куда мы едем? – подал наконец голос Засоркин.

– А вы сами говорите, куда нам ехать.

– Вы хотите, чтобы я проделал с вами то же самое, что проделывал с Верой?

Лев Борисович начал возбуждаться. Машина мчалась по залитым полуденным солнцем улицам к переезду, после которого кончался город и начинались сады.

Юля, не зная, что ему отвечать и как себя вообще вести, чтобы он не набросился на нее прямо в машине, лихорадочно соображала, как же ей построить свои отношения с Засоркиным, чтобы в конечном счете признаться ему, что она частный детектив и что ей от него нужно лишь одно: подтвердить алиби Лавровой на тринадцатое июля. На конкретное время: 13.30.

Задавать подобные вопросы без подготовки – означало потерять свидетеля навсегда. Ведь он скорее застрелится, чем допустит, чтобы о его похождениях узнала его дражайшая супруга. Но, с другой стороны, даже если он сейчас и выложит во всех подробностях, что происходило между ним и Верой тринадцатого числа, разве это будет иметь какое-нибудь серьезное значение для следствия? В частной беседе можно наговорить все, что угодно. Что же делать? Записывать на магнитофон весь разговор? Это тоже нельзя приобщить к делу. Юля впервые была в подобной ситуации.

– Послушайте, Лора, – Засоркин стал зачем-то гладить ее руку, сжимающую руль. – Вы такая красивая… Остановите машину…

Юля резко затормозила: после его слов ее затошнило. Его прикосновения вызвали у нее приступ тошноты. Как же она жалела, что затеяла всю эту авантюру!..

– Значит, так, – сказала она довольно жестко. – Я буду с вами предельно откровенна. Я приехала к вам не потому, что мне хотелось лечь с вами в постель и испытать то, что испытала моя подруга Вера Лаврова… Все гораздо сложнее. Дело в том, что тринадцатого июля, ровно в тринадцать тридцать, то есть в обеденный перерыв, у меня была назначена встреча с одним человеком, которого я очень люблю. Так вот: я подозреваю, что в тот день этот мужчина был с Верой… Вот я и подумала, что Вера, должно быть, нарочно сделала вид, что уезжает в пансионат, чтобы на самом деле встретиться где-нибудь на нейтральной территории с моим любовником. Но она-то утверждает, что в тот день была именно с вами! Вот я и прошу вас, Лев Борисович, скажите мне правду: она была с вами или же ее в тот день вообще не было в «Заре»?

Засоркин изменился в лице. Промокнув лоб, он отвернулся к окну.

– Какие вы, женщины, все же стервы… Каждая так и норовит использовать… Вы, верно, сумасшедшая, Лора… Ведете себя явно как шизофреничка. Вера мне говорила, что вы склонны к фантазиям, экзальтации, к извращениям… Но, по-моему, вы просто психически ненормальная особа… Скажите, какого черта вы меня мучаете уже второй час? Ну, спросили бы меня дома, я бы вам все ответил… Тем более что у меня прекрасная память и я всегда могу с точностью до минуты сказать, где, когда и с кем я находился в тот или иной момент… У меня же расписание приема, стало быть, в свободное время я развлекаюсь как могу…

– Вот и хорошо, расскажите мне все, что происходило тринадцатого числа… Больше того, я вам заплачу за информацию, деньги у меня, слава богу, есть…

Про деньги она сказала нарочно, чтобы показать ему, что для нее это очень важно и что она не поскупится, стремясь узнать правду. Кроме того, мужчины вроде Засоркина ради того, чтобы принести в семью лишний рубль, готовы заработать его где угодно и каким угодно способом, конечно, не физическим трудом.

– Хорошо, невозможная вы женщина… Вот только записную книжку достану… – и Лев Борисович с деловым видом полез в карман джинсового модного жилета и достал оттуда крошечную синюю записную книжечку. Пролистав ее загнутые от частого пользования, затертые странички, остановился на одной из них. Его загоревшее и в общем-то молодое лицо (Юля так и не смогла точно определить его возраст) нахмурилось.

– Тринадцатого числа мы с Верой ездили на озеро и пробыли там до вечера. У нас были фаршированные помидоры с сыром, которые мне приготовила моя жена. Это абсолютно точно. Так что спите спокойно, дорогая барышня…

Он резко поднял голову, задрав кверху округлый, чисто выбритый подбородок, и голубые глаза его засветились ледяным блеском: он явно ждал благодарности.

– Вы ничего не путаете? Это было действительно тринадцатого?

– Конечно. Свидетелей, к сожалению, представить не могу, разве что само озеро…

– Скажите, Лев Борисович, вам действительно нравится Вера?..

Юля почувствовала, как покраснела от собственных же слов: она задала мучивший ее вопрос, вопрос праздный, заданный из чистого любопытства, женский вопросик, который она, как профессионал, не должна была задавать ни в коем случае. Разве имеет она вообще право вникать в такие интимные вещи, как причина, по которой мужчина встречается с женщиной, даже если эта женщина и подозревается в убийстве своего возлюбленного? Но с другой стороны, рассуждала она, пытаясь оправдать свой вопрос, если бы Вера не была столь некрасива и даже уродлива, и вопроса-то никакого не было бы.

– Вы хотите спросить, что я в ней нашел? Признайтесь, ведь вас именно это интересует? Ведь, окажись на ее месте роскошная дамочка вроде вас, вы и не задали бы этого вопроса… Что ж, я вам, пожалуй, отвечу… тем более что вы мне стали почему-то симпатичны… Мы с вами одной породы, вы понимаете, что я имею в виду?

И она поняла: принимая ее за проститутку Лору, ему было приятно при мысли, что ее частые занятия сексом делают их родственными душами, ведь он наверняка отдает себе отчет в том, что его беспорядочная половая жизнь далека от нормы.

– Вы имеете в виду мой темперамент? Представляю, что вам наговорила про меня Вера…

– Вы извините меня, Лора, но Вера вами просто восхищена… Вы вот задали мне только что вопрос: что я нашел в ней? Отвечаю: многое. Безусловно, она страшна, как атомная война, но именно из-за этого она так безрассудна в любви, она истосковалась по мужчине как таковому, она отдается мне не так, как отдаются красотки, пресыщенные частыми любовными связями, которые, засыпая под мужчиной, изнывают от скуки… Вера – великая жертва природы, повторяю, она некрасива, но она обладает способностями любить, и пусть по отношению ко мне ее любовь носила чисто физиологический характер, мне это было приятно… Я просто горел, когда бывал с ней…

– Она говорила вам про Оленина?

– Конечно, говорила. Он великий подонок, этот Оленин, убил бы его собственными руками, так измываться над женщиной…

– Вы были с ним знакомы?

– Еще чего… Но мой брат одно время работал с ним в проектном институте и кое-что рассказывал мне о нем… И все равно, все это были цветочки по сравнению с тем, в какую выгребную яму спихнул этот негодяй Веру…

– Что вы имеете в виду?

– А то, что Миша, это мой брат, буквально на днях рассказал мне такую вещь… Он встретил как-то Захара, они разговорились, зашли пообедать в кафе, где Оленин ему и рассказал, хохоча и гримасничая, что подцепил женщину, некрасивую и все в таком роде, которая старше его, но которая просто умирает от любви к нему… Что он, чуть ли не плача, рассказал ей о своей импотенции, нет, вы только представьте, об импотенции! И что женщина поверила, она жалела его, давала ему деньги на лекарства, заботилась о нем, да что там – содержала его! А он на ее денежки приглашал себе девиц по объявлениям, развлекался как мог, прожигая ее деньги, и ко всему прочему выпросил у нее себе на день рождения шикарную, ну просто роскошную квартиру на Речной… И представьте себе мое удивление, когда я узнал, что женщина эта – директор «Авиценны», то есть та самая, которая сейчас отдыхает в нашем пансионате…

– И вы только поэтому стали с ней встречаться? Только из-за ее денег, как Оленин? – вырвалось у Юли.

– Поначалу, если честно, так оно все и было, но потом, когда я пригласил Веру в баньку и она согласилась, я понял, на какую золотую жилу напал… Это не женщина, а одинокое несчастное существо, которое за один ласковый взгляд, за одно горячее прикосновение готово для мужчины на все… абсолютно… Она была неопытна, но ее естество само знало, что ей нужно… Ее лицо во время любви иногда казалось мне даже красивым… И кто бы мог подумать, что она согласится на такое… Ведь в пансионате она за пару дней сумела себя зарекомендовать настоящей мегерой! Синий чулок!

– Это вы рассказали ей про предательство Оленина, про его мнимую импотенцию?

– Конечно, я! А кто бы ей еще раскрыл на это глаза?

– И какого числа это случилось?

– Сейчас посмотрю… Мы с Мишей встретились… минутку… девятого числа, потом были выходные, а на следующий день мне сказали, что в пансионат приехала Лаврова… Где-то числа двенадцатого…

– А что, в вашем пансионате все про всех знают?

– Конечно. Кроме того, Вера привлекала к себе внимание своими нелепыми нарядами и жутко безвкусной бижутерией… Знаете, так часто бывает: у женщины есть деньги, но она не умеет их на себя тратить. Кончилось это тем, – Засоркин даже улыбнулся, – что мы с ней потом пару раз ездили в город и я сам покупал ей трусики, юбку и две блузки… Она, мне думается, прекрасный организатор, руководитель, но как женщина, в смысле тряпок, быта и всего такого, полный ноль… Ее воспитывать нужно.

– А вы ведь довольно тепло говорите о ней, Лев Борисович. Вы, случаем, не влюблены в нее?

– Не знаю… – замялся стоматолог, – во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы наши отношения сохранились.

– Вы занимали у нее деньги?

– Это она вам уже успела разболтать?

– Нет, она мне ничего такого не говорила… Просто я догадалась. Ведь у вас семья, зарплата маленькая, жена наверняка не работает…

– Но у меня еще кабинет в городе, где я принимаю частным образом…

– Так вы занимали у Веры деньги?

– Конечно, но только справедливее было бы сказать, что она мне сама их давала. Просто так. На расходы. А мы на эти деньги купили Маечке детскую мебель и жене норковую шапку, а вчера приобрели морозильную камеру…

– Ну и чем же вы лучше Оленина?

И тут Засоркин расхохотался. Он просто закатился в хохоте, держась за живот, а когда успокоился, вытирая слезы, то прошептал, едва дыша:

– Так я ж наполняю ее жизненными соками… – И блаженно улыбнулся.

– А по-моему, вы самый настоящий сексуальный маньяк! И вообще… скотина! – Юля отмахнулась от него, как от нахального и неисправимого циника.

– Ерунда все это… Я тоже много думал над этим вопросом и решил так: плоть надо тренировать, как и мозг. Об этом всюду говорят и пишут. А то, знаете, можно потерять форму. Кроме того, у меня гены… Мой отец тоже работал в доме отдыха еще в советское время и наплодил полно детишек. И женщины его любили, как ни странно, хотя он прихрамывал. Но он был очень добрым и ужасно расстраивался, когда какая-нибудь из его любовниц делала аборт. Он до конца своих дней помогал многим женщинам, которые родили от него детей. С некоторыми мы до сих пор дружим… Взять, к примеру, Мишу, о котором я вам только что говорил. Так вот – он сын моего отца, мой сводный брат…

– А что же ваша мать, она знала о похождениях отца?

– Она у меня была умная женщина и никогда не заводила с отцом разговоров на эти темы, она знала, что ее Боренька всегда вернется вовремя домой, что он принесет денежки и положит их в фарфорового ангела, что стоит на пианино. Моя мать была всегда занята на своей работе, в музыкальной школе, давала много частных уроков, и у нее не было совершенно времени, да и желания, я думаю, следить за мужем… Она его очень любила, да и он не мог без нее жить… Вот такие дела, а вы говорите – сексуальный маньяк… И вообще, вы не слушайте никого, ведь если я иду с женщиной в лес или везу ее в баньку, то это не всегда означает, что я непременно совершаю с ней… сами понимаете что… Мне нравятся женщины вообще, вы понимаете меня? Мне нравится рассматривать их, я получаю эстетическое удовольствие, когда вижу красивое обнаженное тело…

Юля слушала его и думала о том, что такой сластолюбец не способен на убийство, и его восклицание «убил бы его собственными руками» лишний раз подтверждает его непричастность к смерти Оленина. Но то, что он спровоцировал Веру Лаврову на убийство, в этом Юля уже нисколько не сомневалась.

– Что? Что вы сказали? – очнулась она и тряхнула головой, пытаясь вернуться в реальность. – Извините, я задумалась…

– Мне пора домой… – каким-то необъяснимо нежным и трогательным голосом произнес Засоркин и покраснел, – вы не отвезете меня обратно в город? Понимаете, я обещал жене сходить на рынок, к нам сегодня придут гости…

Юля достала стодолларовую купюру и протянула ему не глядя. Она почувствовала, как ее взяли…

– Я довезу вас до рынка, – сказала она со вздохом и всю дорогу до города представляла себе лицо Веры в тот момент, когда та узнала от своего нового любовника, как тратит ее денежки и использует ее мнимый импотент Оленин…

И только после того, как Засоркин вышел из машины и побежал в сторону перехода, она поняла, что забыла спросить его о самом главном: как объяснила Вера свое желание отдыхать в захолустном пансионате и сможет ли Засоркин подтвердить алиби своей новой подруги, если это потребуется…

Глава 11

Она приводила себя в порядок автоматически, укладывая феном волосы, подкрашивая ресницы, покрывая лаком ногти, припудривая щеки и нос, рисуя жирным французским карандашом контур губ…

Она стояла перед зеркалом полумертвая от усталости – день, перегруженный работой как физической, так и эмоциональной, плюс домашние хлопоты, связанные с укладыванием купленных продуктов в холодильник, уборкой квартиры на скорую руку, – все это не прошло бесследно. Ноги гудели, спину ломило, а затылок раскалывался от боли. И все же в сиреневом открытом платье из тонкой мягкой полупрозрачной ткани она выглядела вполне сносно.

«Пятнадцать минут целительного сна, и я буду как новая», – сказала она сама себе и легла, как была, одетая и причесанная, на кровать, расслабилась и закрыла глаза. Чтобы уснуть, она стала считать…

Проснулась она от звонка. Открыла глаза, посмотрела на часы – проспала ровно полчаса.

– Крымов, я должна тебя поблагодарить, – сказала она, впуская его, – ты опоздал на четверть часа и дал мне возможность выспаться и восстановить силы…

Она поцеловала его в щеку и даже потерлась щекой о его щеку.

Крымов, смотревший на нее как на обретшее плоть привидение, настолько она его потрясла своим свежим и здоровым румянцем, не говоря уже о роскошном вечернем платье, подчеркивавшем прелести ее изящного тела, и, главное, улыбкой, чего он ну никак не ожидал от капризной и взбалмошной Земцовой, не находил слов, чтобы выразить ей свое восхищение.

– Ты что, Женечка, с бутербродами Щукиной проглотил и свой острый, ядовитый язык?

– Ну, слава богу, я услышал наконец-то голос настоящей Земцовой – резкой и колючей, как осенний дождь… А то уж подумал было, что спутал адрес… Ты прекрасно выглядишь, у меня нет слов…

– Главное, чтобы у тебя были деньги на ресторан, ведь ты же собираешься вести меня именно туда?

– Да, и давай не будем возвращаться к этому разговору… Да, я веду тебя, чтобы ты насладилась сполна своим пианистом. Ешь его досыта, ревновать не буду – обещаю. Ну хочется тебе его достать, что ж, пожалуйста, твое желание для меня – закон.

Он не шутил, он действительно принял решение удовлетворить ее желание заиметь в своей коллекции экзотического пианиста. Крымов надел по этому случаю свой лучший костюм и даже галстук, достал почти новые башмаки из змеиной кожи, ремень к нему и золотые запонки к английской белоснежной сорочке. Словом, вырядился в пух и прах и теперь, неся себя, такого красивого и неотразимого, был готов присутствовать даже на свидании своей дамы Юлии Земцовой с самим Жераром Депардье, который, по ее словам, приснился ей однажды в эротическом сне. Крымов был уверен в себе в этот вечер как никогда. Осматривая себя в зеркало перед тем, как выйти из дома, он решил, что заставит ее страдать уже одним своим видом, покоряя всех присутствующих в ресторане женщин.

– Вот и прекрасно. Кто знает, может быть, ты поможешь мне избавиться от него, как от наваждения, и я забуду это… – Она ласково потрепала Крымова по щеке и, урча и ластясь к нему, дала себя поцеловать. – О работе будем говорить или нет?

– Там поглядим…

* * *

Но как она ни старалась, войдя в зал, не смотреть в сторону большого черного пятна на сцене – рояля, за которым сидел во всем черном пианист, – голова словно сама поворачивалась в его сторону, как намагниченная. Ей хотелось подойти к нему, обнять его за плечи и поцеловать в затылок… Он играл какую-то совершенно легкомысленную и почти порочную мелодию, которая расслабляла каждый нерв и делала жизнь яркой цветной картинкой, где все досягаемо, где любую фигуру можно стереть ластиком, а на ее месте нарисовать большое солнце или цветок, который сразу же заблагоухает… Никакой наркотик не сравнится с музыкой, никакие игры и ощущения… Она хотела иметь этого чудесного мальчика у себя дома, чтобы видеть его каждый день, варить ему кофе, гладить его блестящие длинные волосы, целовать нежные розовые щеки и эти огромные красивые глаза с тяжелыми ленивыми веками…

На глаза ее навернулись слезы – неужели она так никогда и не насладится его красотой, никогда не увидит стройного белого тела, не ощутит своей кожей его горячие мальчишеские и страстные прикосновения? Он не может быть тем, кем его считает Крымов.

Думая о Германе, Юля выпила уже два бокала красного вина и теперь меланхолично поедала какие-то пряные и жирные грибы. Крымов улыбался ей, говорил о своей любви, звал ее после ужина домой и даже сказал что-то насчет чудесных простыней и наволочек из итальянского шелка. Но она слушала его рассеянно, поскольку уши ее вместе с сердцем слушали только ресторанную музыку, которая для нее звучала как самая утонченная и изысканная классика.

– Ну так что, я пойду?.. – вдруг спросила она и, покачиваясь на каблуках, встала со своего места и довольно решительно направилась к сцене. Крымов едва успел схватить ее за руку – на них оборачивались.

– Ты что, ты куда?

– Крымов, прекращай, ты что, забыл, зачем мы сюда пришли? Он должен знать, что меня зовут Юля, я хочу, чтобы для Юлии Земцовой в этот вечер прозвучал ми-минорный грибоедовский вальс… Он для меня его сыграет, вот увидишь…

Крымов отпустил ее руку, и она почти подлетела к сцене, поднялась на пару ступеней и замерла, облокотясь на крышку рояля и глядя прямо в глаза пианиста… Никогда, никогда еще она не испытывала более острых чувств. Она наслаждалась его красотой, словно пила обжигающее ледяное вино в жестокую жару и сушь. Сердце ее ухало где-то в горле, а колени подкашивались, ей хотелось растянуться кошкой на сцене и, закрыв глаза, слушать и слушать эти стеклянные, холодные и вместе с тем какие-то жарко-хрустящие, как прогретое горячее стекло, звуки рояля…

Вдруг стало тихо. Пианист закончил играть и, встав со своего места, медленно подошел к онемевшей, как прекрасное изваяние, девушке в сиреневом платье, вот уже несколько минут пожирающей его глазами.

– Добрый вечер… – сказал он ангельским голосом. – Вы хотите мне что-нибудь заказать?

– Да, – она с трудом разлепила свои запекшиеся губы, – грибоедовский вальс, пожалуйста… Вот этот.

И она напела, все так же неотрывно глядя на него и как бы упиваясь воздухом, окружавшим его. Никогда ей еще не было так хорошо.

Вальс она слушала, смиренно сидя за столом под присмотром озверевшего Крымова.

– В следующий раз посади меня на цепь… – сказала она, возвращаясь на место и не обращая внимания на злые глаза Крымова. – А теперь сиди и слушай, как он играет для меня… И не забудь ему потом заплатить хотя бы пятьдесят долларов…

…А потом она позволила себе странную игру. За окном шел дождь, в каморке, куда они забрались, было душно, повсюду громоздились какие-то ящики, от которых пахло табаком и пивом… Было темно, и пианист, приподняв ее сильными руками, вошел в нее, как хозяин входит в свой давно не посещаемый дом. И с каждым движением счастье, маленькими ручейками просачивающееся ей в сердце, приближало ее к какому-то непонятному и пряному исходу, названия которого она не знала. Пресыщение, граничащее с грустью и тоской, льдом и жаром…

Она тяжело задышала и почувствовала, как руки, сжимавшие ее бедра, ослабли, а дыхание влюбленного в нее мальчика-музыканта стало тише и спокойнее. Он успокоился, наполнив ее, помимо отголосков грибоедовского вальса, еще и чем-то пьянящим и веселым.

– Крымов, негодяй, а ведь я представляла сейчас на твоем месте Германа… – усмехнулась она и сомкнула колени. – И кто бы мог подумать, что я отдамся тебе в подсобке ресторана, какой стыд! Поехали скорее домой, мне надо тебе многое рассказать… Я же сегодня виделась с Львом Борисовичем… Подай-ка мне руку…

22 июля

– Лукашина Татьяна Петровна, девятнадцати лет от роду, не окончив школы, чтобы прокормить свою алкоголичку-мать, пошла работать в вокзальный ресторан посудомойкой, – рапортовала бодрая и как никогда серьезная Щукина, держа перед собой блокнот, но почти не глядя в него, – откуда была уволена за постоянные прогулы. В этом же ресторане у нее была связь с шеф-поваром, неким Синельниковым Владимиром Александровичем, от которого она забеременела и сделала аборт, после чего стала работать уборщицей в расположенной неподалеку от вокзала стоматологической клинике, но и оттуда была тоже вскоре уволена по той же причине… прогулы. После смерти матери Лукашина продала однокомнатную квартиру, которая досталась ей по наследству, и на полученные деньги поехала отдыхать в Крым, откуда вернулась без денег и сняла комнату в коммунальной квартире у пенсионерки Грушко. Лукашина приводила к себе мужчин, в основном так называемых «лиц кавказской национальности», словом, занималась проституцией и этим жила… Здоровье подорвала за один год, внешне сильно изменилась, да так, что ее не узнавали ее же приятельницы из вокзального ресторана, где она прежде работала… Клиентура тоже изменилась – теперь она принимала у себя таких же пьяниц, как и сама, участвовала в оргиях, заканчивавшихся драками… Стояла на учете в милиции, неоднократно ее забирали в медвытрезвитель, откуда всегда отпускали из-за слабого здоровья, опасаясь за ее жизнь, поскольку в последнее время у нее развился цирроз печени, не говоря уже о серьезных гинекологических заболеваниях… В принципе, она перед тем, как ее убили, была уже одной ногой в могиле…

Щукина замолчала, чтобы перевести дух. В приемной по стенам прыгали солнечные зайцы, в открытое окно врывался веселый утренний городской шум, откуда-то доносилась музыка Штрауса, пахло свежесваренным кофе и почему-то огурцами…

В то утро все были в сборе и первым слушали доклад Нади. Крымов по ходу делал из бумаги галок и бросал их, вернее, отправлял в стоящую в противоположном конце приемной корзину, Юля Земцова пила маленькими глотками приторный персиковый сок и, полуприкрыв глаза, представляла себе Лукашину, лежащую на столе в морге, а Шубин, подперев щеку, выглядел и вовсе спящим.

– Блеск! – вдруг воскликнул он и поднялся со стула, подошел к Щукиной и приобнял ее в каком-то невыразимо дружеском или даже братском жесте. – Слушай, и когда ты все это успела узнать?

– Крымов мне позволил взять такси, – покраснела обрадованная произведенным ею впечатлением на всех присутствующих Надя и сделала несколько глотков уже остывшего кофе, – вот я и решила, что за целый день постараюсь отработать все три биографии…

– И что, неужели получилось? – спросил теперь уже Крымов. Он, все утро смотревший на притихшую Земцову взглядом сытого и довольного кота, был готов, казалось, сделать счастливым весь мир вокруг, настолько ему было хорошо и спокойно. Утром он сделал Юле предложение и теперь все, что происходило вокруг него, воспринимал сквозь призму своего нового качества и с прицелом на будущее – он пытался представить себя семейным человеком, а это заставляло его быть другим, более основательным, терпимым и добрым.

– Не мне судить… – тихо произнесла Надя и судорожно вздохнула. – Но у меня еще информация о Петровой и Зеленцовой…

– Блеск… – повторил Шубин, – а мы заставляли тебя делать нам бутерброды…

– Рассказывай, Надя, – сказала молчавшая до этого Юля и закашлялась. Мысли ее путались, и вместо того, чтобы теперь сосредоточиться, она вспоминала утро, переполненное утомительными любовными действиями Крымова, который просто замучил ее своими фантазиями и необузданностью, да еще это нелепое предложение жить вместе и даже устроить свадьбу! Выйти за него замуж означает отдать ему на растерзание свое тело и на попрание душу, ведь Крымов – жуткий собственник, который – и она прекрасно сознавала это, – удовлетворив свое любопытство и насытившись Юлей, очень скоро вновь вернется к своим любовным похождениям и променяет свою молодую жену на многочисленных любовниц. Он не подлежит исправлению, думала она, глядя на Щукину, с жаром рассказывающую о найденной мертвой в реке Гуселка Ольге Петровой…

– История, похожая на лукашинскую… Родители – алкоголики, Ольга – уборщица в магазине, общение в подсобке с пьяными грузчиками…

Юля почувствовала, как лицо ее запылало: общение в подсобке с подвыпившим Крымовым… Вот бы узнала об этом Щукина, наверное, перестала бы здороваться…

– Она тоже снимала комнату, вернее, кровать у пенсионерки Воропаевой, а с мужчинами встречалась в магазине ночью, у нее были ключи от черного хода, которые ей за определенные услуги давал сторож Иванов. Она в отличие от Лукашиной никогда в драках не участвовала, да и со здоровьем у нее было много лучше, хотя мучилась гастритом…

История Зины Зеленцовой мало чем отличалась от предыдущих двух историй. Только она нигде не работала и существовала на то, что ей удавалось украсть у тех мужчин, с которыми встречалась. Она много курила, а потому легкие ее были больны, кожа имела желтоватый оттенок, да и печень начинала походить на морскую губку.

– Я думаю, что немалую роль в твоей работе сыграл господин Чайкин, – усмехнулся Крымов и демонстративно пожал сияющей Наде руку. – Нет, правда, ты действительно много чего успела за один день… Расскажи нам, как тебе это удалось?

– Очень просто. Круг общения этих женщин довольно узок, и в него входят, как правило, такие же «синюшки», как и они…

– Ты покупала им водку! Я угадал? – Крымов хлопнул в ладоши, как ребенок, который только что догадался, какой же подарок приготовили ему на день рождения. – Ну, скажи, я угадал?

– Конечно… Если уж Земцова подкармливает моего Чайкина, чтобы узнать что-нибудь об интересующем ее трупе, так почему бы не простимулировать и этих бедолаг, для которых самое главное – вовремя опохмелиться… Я, вы не поверите, беседовала с таким отребьем, с такими отвратительными и просто жуткими персонажами, что иногда меня так и тянуло вытошнить прямо на их лохмотья… От них исходит такое зловоние, что хоть всех святых выноси… и это, учтите, вам говорит человек, который живет с патологоанатомом и который почти каждый день бывает в морге! Уверяю вас, от живых людей иногда пахнет в тысячу раз хуже, чем от мертвых…

– Да нет, Надечка, – сказал Шубин, – просто у тебя была такая психологическая установка: ты знала, что они живые… Но ты все равно молодец!

– Я не закончила… Они очень разговорчивые и очень подлые, особенно женщины… Никто об убитых не сказал ни одного доброго слова, говорили только всякие гадости. Разговаривают они исключительно на сленге… матерятся.

– А ты думала… – расхохотался Крымов. – Спасибо, Надя. Теперь давайте подведем некоторые итоги. Деньги получены с Шонина, Орешиной, а дело, насколько мне известно, еще не тронулось с места, так?

– Так, – вздохнула Юля, чувствуя себя ужасно от сознания полной неспособности продолжать работу и от физических ночных и утренних перегрузок. – Но все равно, я уверена, что все эти убийства, включая Оленина, каким-то образом связаны между собой.

– Тогда излагай факты…

– Пожалуйста. Правда, мы с Шубиным совсем недавно этим занимались…

– Тогда предлагаю выслушать и меня… – вдруг сказал Шубин. – Я ведь тоже времени зря не терял, и мы с Сашком тоже вчера поработали… С кого начать, с Боксера или с Иноземцева?

– С кого угодно… – разрешил Крымов. – Надечка, ты не могла бы мне дать что-нибудь поесть, я извиняюсь, конечно, но есть ужасно хочется… Я где-то потратил много энергии…

– Интересно, где же это? – улыбнулась Надя, проворно выгружая из холодильника какие-то пластиковые коробочки, пакетики и сооружая прямо на глазах самые разные бутерброды с сыром, ветчиной, рыбой, курицей, помидорами и все это спрессовывая в небольшом ростере. Никто и не заметил, как совещание переросло в большой, сильно затянувшийся завтрак.

Шубин с набитым ртом рассказывал о своей встрече с директором теплицы, в которой работал некто по кличке Боксер.

– Все это блеф насчет того, что он электрик… Он там вообще никто, хотя его действительно все там знают как электрика Сашу или Боксера… Фотографии я его нигде не видел, а того адреса, который ты мне, Юлечка, дала – улица Ипподромная и все такое прочее, – вообще в природе не существует. Дело в том, что дома номер четырнадцать там нет и никогда не было, там всего три дома, а остальное пространство занимает старый ипподром, кстати, тот самый, как ты верно заметила, где и была найдена соломенная шляпа Орешиной… Но я сейчас не о ней. Кто тебе дал этот адрес?

– Стелла Валентиновна Кокорева, заведующая детским садом, в котором работала Катя Иволгина.

– Ты хотела, чтобы я узнал о личной жизни этого самого Боксера на предмет того, не был ли он знаком с Иволгиной, не было ли у него романа с ней и со Стеллой, а также с Рыжовой, так?

– Так… – пожала плечами Юля.

– Отвечаю. Женщины, работающие в теплице, мне действительно подтвердили, что «электрик Саша» – местный донжуан, и что у него на самом деле роман с заведующей детским садом, и что, помимо нее, у него еще целая куча любовниц. Сказали также, что он страшон, что у него перебит нос, но это не мешает ему «портить девок», работающих и в теплице… На мой вопрос, как часто он появляется в теплице и чем занимается, никто ничего вразумительного ответить так и не смог… Я так понял, что он за определенную плату делает какие-то монтажные работы, но все это без документов, и что директор расплачивается с ним наличными. Когда он нужен, звонит Кокоревой в детский сад и вызывает его через нее…

– Значит, только Стелла знает, как и где его найти… Но зачем же ей понадобилось называть мне несуществующий адрес?

– А может, у него есть телефон…

– В любом случае необходимо срочно позвонить ей и выяснить, как она связывается с Боксером…

– Я позвоню, – сказал Шубин, – вот расскажу сейчас все, наметим план действий, и позвоню… Дальше. Из разговоров в теплице же мне стало ясно, что Боксер там чуть ли не любимчик, его все просто обожают… Он никогда не приходит в оранжереи с пустыми руками, всегда приносит какие-нибудь конфеты… Веселый, любит шутить, постоянно что-то напевает… Это я все к чему говорю, не знаете?

– Знаю, – подала голос Юля, – ты хочешь этим сказать, что он не похож на убийцу-маньяка… Веселый нрав и способность шутить – это еще ни о чем не говорит… Рыжова погибла, Иволгина погибла, а он все ходит и смеется? Что, кстати, говорят подружки Рыжовой о ней самой?

– Говорят, что о покойницах плохо говорить не принято, но что девушка она была опасная…

– Что это значит?

– Ну, что она якобы способна на подлость, что очень любила деньги и что они у нее даже водились… Рыжова любила брать деньги в долг, всегда придумывала разные предлоги, чтобы только вытянуть из кого-нибудь денежки, но, когда они у нее появлялись откуда-нибудь неожиданно и, заметьте, в большом количестве, она вместо того, чтобы возвращать долги, расплачивалась водкой и закуской… Любила девушка погулять, попускать пыль в глаза… И все вспоминали ее взгляд – тяжелый и неприятный…

– А откуда у нее были деньги?

– Думается, от мужчин… Это мнение ее товарок.

– А никто из них не знал Еванжелисту?

– Все знали, потому что она нередко приходила и спрашивала Рыжову. Они считали их подружками. И все отметили, что Еванжелиста по сравнению с Рыжовой – Мэрилин Монро. Мол, всегда очень хорошо одевалась, следила за собой, и никто до сих пор не может понять, что связывало этих двух девушек, разве что общий любовник…

– Тебя послушать, так в этой теплице такие свободные нравы… – сказала Щукина. – Просто не верится, что наши женщины так раскрепостились, расслабились…

– Кто-нибудь из работниц теплицы знал, что Еванжелиста работает на лодочной станции сторожем?

– Никто. Они почему-то думают, что она вышла замуж и уехала из города…

– Понятно, значит, Еванжелиста на лодочной станции скрывалась от кого-то…

– От того, кто носит австрийские туфли… Этот человек, убийца, зарубил топором Оленина, убил выстрелами в упор Иволгину, Еванжелисту и Рыжову и теперь готовится к новому преступлению… Было бы проще, если бы эти же самые отпечатки туфель были обнаружены и возле тех мест, где нашли этих «синюшек»… И все равно я не понимаю… – говорил Крымов, – зачем убийце потребовалось орудовать топором… Понимаете, топор – это, как мне кажется, орудие мужчины… И вдруг эти туфли… Я ничего не понимаю… Кстати, я узнал, что женщина, которая выбросилась из окна квартиры, расположенной по соседству с квартирой Оленина, жила не одна, а со своей родной сестрой… Сазонов говорит, что старушка, узнав о смерти родной сестры, даже ухом не повела, не заплакала, сказала только, что у нее было не все в порядке с головой, что ее мучили головные боли… Она даже хоронить ее не собирается, говорит, что денег нет…

– А квартира теперь принадлежит кому?

– Той, что осталась жива, конечно…

– Так, может, это она и столкнула свою сестру?

– У нее есть алиби, она в момент убийства была на рынке и там поскандалила с одной торговкой, которая пыталась ей всучить мятые помидоры… Ее запомнили и алиби подтвердили.

– Крымов, ты, оказывается, тоже немножко поработал… – теперь уже засмеялась Юля. – Кто бы мог подумать…

– Это не я поработал, а люди Сазонова… Но я рассказал это к тому, что навряд ли убийство Оленина как-то связано со смертью старухи. Шубин, что там у тебя еще? Ты раскопал про Иноземцева?

– Да, вчера вечером он действительно приходил к Рогозину, бывшему артисту и своему старинному приятелю, у которого к тому времени уже находился некто Ивонтьев Юрий Петрович… Это врач-гинеколог и тоже хороший друг Иноземцева…

– Послушай, Игорь, – не выдержала Юля, – как ты мог узнать имя-отчество и фамилию человека, который зашел к Рогозину? Ты что, знаешь его лично?

– Да нет, – ответила за него Щукина, – просто этот человек приехал на машине «шестерке», Саша, этот паренек, который работает с Игорем, позвонил мне и попросил выяснить, кому принадлежит эта машина…

– И ты по номерам узнала? Какие же вы молодцы… – Юля вдруг впервые ощутила, что она не одна, что ее окружают люди, так же, как и она, заинтересованные в деле, и что все те комплексы, которые давили на нее все это время, постепенно уходят все дальше и дальше, уступая место уверенности в себе и чувству локтя, которое в такой работе, как у них, просто необходимо. Вроде бы просто – узнать фамилию хозяина по номерам машины? Но как важно сделать это быстро и вовремя!

– Но это еще не все… У меня для тебя сюрприз…

– Для меня? – Юля зачем-то оглянулась и посмотрела на Крымова, словно ища у него поддержки. Крымов незаметно поцеловал воздух: она поймала этот поцелуй и почувствовала, как ей стало трудно дышать. Неужели она любит этого невозможного Крымова? Но за что ей это наказание? Почему они работают вместе?

– Был и четвертый человек, который пришел к Рогозину поздно ночью… Я уже спал в машине, и просто чудо какое-то, что проснулся как раз в тот момент, когда к крыльцу дома подъехало такси и из него вышел человек, довольно хорошо тебе известный и неизвестный одновременно…

– Засоркин? – Юля и не знала, что предположить, но назвала Засоркина, потому что, возможно, он тоже во всем этом замешан.

– Нет, это элегантный молодой человек, который тебе нравится и которого зовут Герман Кленов…

– Врешь! – сорвалось у нее, и она была вынуждена отвернуться, чтобы никто не увидел, как она краснеет. – Что вы все меня разыгрываете этим пианистом?

– Да брось ты, Земцова, всем давно известно, что ты влюблена в него… – Щукина снова превратилась в раздражитель, от которого хотелось поскорее избавиться.

Когда Юля повернулась, чтобы посмотреть ей в глаза – ей было непонятно полное отсутствие женской солидарности у своей бывшей подруги, – она вдруг увидела совершенно сияющее и веселое лицо Нади, словно последняя фраза была произнесена не ею, а кем-то посторонним, настолько не соответствовало это симпатичное и открытое лицо этому «брось ты, Земцова, всем давно известно…».

– Ну правда, Юлечка, не злись на меня, и что дурного в том, что тебе нравится этот мальчик?! Я же видела его – он правда прелесть… Другое дело, что и он оказался в компании подозреваемых… Когда мне Шубин позвонил и сказал об этом, я просто места себе не находила… Но я, кстати, в отличие от Крымова уверена в том, что он не «голубой». Просто он интеллигентен и изыскан, вот и все… И все его манеры явно аристократичны. И мне думается, что, если он немного возмужает, из него вообще получится само совершенство – мужчина, каких поискать… Так что не злись на меня…

– Неужели к Рогозину пришел пианист? – Юля отказывалась верить в услышанное. Ведь пианист был совершенно из другого мира, из мира, где она отдыхала, наслаждалась красотой и не хотела помнить о том, что за стенами его ходит смерть и косит молодых женщин…

– И долго он там оставался?

– Понимаешь, часа в три из квартиры Рогозина вышли Иноземцев и Ивонтьев, а вот пианиста твоего я больше не видел… Думаю, что он остался там ночевать.

– Юля, думаю, что надо собрать все сведения о Германе Кленове: кто он, сколько ему лет, где учился, где работал, семейное положение…

– Записывай, – сказала с важным видом Щукина и вновь открыла свой блокнот. – Итак, Кленов Герман Евгеньевич, приехал сюда из Нижнего Новгорода и поступил в театральное училище, закончил его и долгое время работал в кукольном театре, в последнее время является тапером ресторана «Европа», ему двадцать пять лет, холост, имеет постоянную любовницу, некую Веронику Лапину, гримершу из драмтеатра… Своей квартиры у него нет, первое время после окончания училища жил прямо в кукольном театре, после чего переехал жить к Лапиной в хорошую двухкомнатную квартиру, расположенную неподалеку от драмтеатра.

Юля была потрясена таким количеством обрушившейся на нее информации, ее мучил вопрос: как, каким образом Наде удалось все выяснить о Германе за столь короткий срок?

– Про Лапину мне сказал Крымов еще неделю тому назад… – проронила Щукина и покачала головой. – Просто мы тебя не хотели расстраивать…

– Да, Юлечка, про Кленова узнавал я… – Крымов встал, подошел и похлопал Юлю по плечу, – я не мог сидеть сложа руки и смотреть, как ты убиваешься по этому пианисту… Я подсуетился и кое-что о нем узнал…

– Но ведь это ты же говорил мне, что он «голубой»… – напомнила дрогнувшим голосом Юля, чувствуя, как меняется ее настроение оттого, что теперь ее окружали уже не друзья, на которых она еще минуту назад смотрела с такой любовью, а хитрые пройдохи, действующие заодно с Крымовым, с этим невозможным собственником и вообще нахальным типом…

– Я ошибся… Зато узнал, что у него есть любовница или сожительница, называй как хочешь… Послушай, мы здесь все свои… Почему бы нам не объявить о своей помолвке?

– Крымов!

Это было уже чересчур, слезы брызнули у нее из глаз. Ведь она же еще ничего ему не ответила!

– Мы с Юлей решили оформить наши отношения…

Устраивать сцену на глазах у всех не хотелось. Зато идея выйти замуж за Крымова показалась бредовой.

– Игорь, у тебя все? – Она сделала вид, что пропустила заявление Крымова мимо ушей.

– Пока все. Насчет того, что Вера Лаврова подарила квартиру Оленину, все уже знают. Так что теперь можно составить приблизительную схему действий…

Крымов все это время не отрываясь смотрел на Земцову: он был унижен ее невниманием и реакцией на его слова о помолвке.

– Хорошо, – произнес он с расстановкой и даже поднялся со своего места. – Итак, в городе живет человек, который избивает женщин и бросает их в водоемы… Причем не насилует. Первые три жертвы – Лукашина, Петрова и Зеленцова…

– Первой жертвой, насколько я понимаю, была Инна Шонина, – заметила Юля. – Этих-то троих убили совсем недавно, в этом году…

– Да, ты, как всегда, права… С Шониной уже четыре, а с Орешиной – пять. Что общего между этими жертвами?

– Только способ убийства. Они же принадлежали разным социальным слоям… Шонина и Орешина – девочки из благополучных семей.

– И у них был один любовник – Захар Оленин, так?

– Так.

– А что, если он и есть тот самый маньяк-убийца?

– Это еще надо доказать… – сказал Шубин. – Но после того, что я о нем узнал, честное слово, он не мог иметь дела с такими особами, как Лукашина и ей подобные… Ему незачем было их убивать…

– Убийца явно человек с психическими отклонениями, поэтому говорить «мог» или «не мог» – преждевременно… – высказалась Земцова. – Существует еще Вера Лаврова, которая почему-то сбежала от меня и теперь неизвестно где скрывается… Как вы думаете, могла ли такая здравомыслящая женщина, как она, вести себя подобным образом, не будь она причастна к убийству Оленина? Кроме того, под стражей находится Лена Ланцева, чьи отпечатки пальцев якобы были обнаружены на топоре – орудии убийства Оленина… Я уверена, что Лена здесь ни при чем. Вчера я нашла перчатку почти там же, где был обнаружен топор, убийца запросто мог надеть ее перед тем, как взять топор в руки… Сазонов, как всегда, торопится… И еще. Мы забыли еще об одной детали. Записка, написанная Инной и найденная мною в коробке из-под обуви… Что все это значит?

– Я думаю, – сказал Шубин, – что Оленин был нечист на руку и пытался украсть драгоценности Инны… Но если он взял кольцо, предположим, то самое, которое ты, Юля, купила у Иноземцева и которое оказалось у него пока неизвестным нам образом, то почему же он не попытался украсть что-нибудь еще и вообще не взял все, что было в коробке…

– Да очень просто, – вмешалась Щукина, – сначала он украл кольцо, а когда полез в следующий раз, то увидел там эту записку… Понятное дело, испугался…

– Но ведь он же мог изъять ее, хотя бы из-за соображений собственной безопасности…

– Во всяком случае, это был бы поступок нормального человека. Но чем больше проходит времени, тем мне все больше кажется, что Оленин не просто альфонс, поплатившийся за тунеядство, а чудовище, за которым тянется кровавый шлейф… – сказала Надя трагическим голосом.

– Все это было бы слишком просто… – возразила ей Юля. – Но то, что Оленин связан с убийствами Еванжелисты, Рыжовой и Иволгиной, у меня тоже не оставляет никаких сомнений… Предлагаю вплотную заняться поисками Лавровой. Уверена, что она сейчас либо скрывается с помощью Лоры, либо прячется еще где-нибудь, вплоть до гостиниц…

– Люди Сазонова ищут ее всюду, я звонил вчера днем, справлялся, – сказал Крымов.

– Короче, я поняла: мы увязли по уши. Ни одной зацепки, ничего… Предлагаю в таком случае хватать за руку Иноземцева, у нас больше нет времени следить за каждым его шагом и вычислять, кто бы мог ему подсунуть это кольцо… Вот мы сейчас с вами сидим в уютной комнате и поедаем бутерброды, а убийца, возможно, уже высмотрел себе новую жертву…

– Тогда поезжай к нему в клинику… Похоже, что ничего больше и реальнее мы сейчас предпринять не сможем… – сказал Крымов. Похоже, озаботившись делами, он забыл про свои обиды. – А я, если вы не возражаете, займусь Стеллой, мне кажется, что только через нее мы сможем выйти на Боксера…

– Тогда я займусь Ивонтьевым и Рогозиным, – сказал Шубин, – а заодно постараюсь узнать еще что-нибудь о Кленове. Вы, кстати, заметили, что все они – безработные? Гинеколог Ивонтьев не может найти работу уже месяца четыре, я звонил в службу занятости, Рогозин вообще забыл, когда играл на сцене, и непонятно, на что вообще живет, вот только Кленов неплохо устроен… но не может же он кормить всех этих еще не старых мужиков… Да и зачем ему это нужно, если у него есть женщина?

– А что делать мне? – спросила Надя.

– Я думаю, что неплохо бы проследить за Шониным… – вдруг сказала Юля, и все повернулись в ее сторону. – Ну что вы так на меня смотрите? Как хотите, но я до сих пор не могу понять, почему он спохватился спустя год после смерти сестры, раз он так любил Инну. Где он был прошлым летом, когда можно было найти убийцу по горячим следам? Вы будете смеяться, но я не могу исключить Олега Шонина из круга подозреваемых лиц… Мы ровным счетом ничего – кроме того, разумеется, что он очень богат, – о нем не знаем. У него в Москве бизнес, а он торчит здесь, словно пытаясь оправдаться перед своей покойной сестрой за свое бездействие… Я даже не исключаю того, что он сел в наш поезд после того, как убил Захара Оленина…

– Что? Ты вообще соображаешь, что говоришь? – Крымов многозначительно покрутил пальцем у своего виска.

– Соображаю, за меня не беспокойся… Ну, посудите сами, что стоит человеку, у которого много денег, обеспечить себе алиби, оказавшись в одном купе с человеком, работающим в частном сыскном агентстве? Разве не мог он, к примеру, приехать в наш город, убить Оленина, после чего нанять – или угнать – машину и, встретив поезд, идущий из Москвы, сесть в него как ни в чем не бывало, используя купленный заранее билет, да еще и в одном купе со мной… Если бы я была убийцей, то именно так бы и поступила…

– А разве ты ехала с ним не с самого начала? – почти хором спросили Крымов, Надя и Шубин.

– Не знаю…

– Как это?

– Да очень просто… Я так в последний день устала, мотаясь по Москве в поисках подарков для мамы, что, добравшись до купе, сразу же легла спать… А проснулась уже в полдень, Олег поздоровался со мной и предложил выпить с ним кофе… Так мы и познакомились.

В приемной стало тихо.

– Знаете, может, она и права, – сказал Шубин, – во всяком случае, месть Оленину за год могла стать у Шонина навязчивой идеей…

– Больше того, – добавила Надя Щукина, – он мог действовать не один, а с женщиной, о которой нам пока ничего не известно… Вот вам и туфли на шпильке…

– Маловероятно. Но принять во внимание можно, – кивнул головой Крымов. – Разбегаемся?..

* * *

Увидев очередь в гнойное отделение, где работал Сережа Иноземцев, Юля расстроилась. Она понимала, что стоит ей сейчас попытаться пройти без очереди, как начнется скандал, она услышит в свой адрес такое, после чего останется только бежать отсюда, а потому села на свободный стул и, не проронив ни слова, стала ждать. Но вытерпела всего пару минут, после чего резко встала («В конце-то концов, я пришла по делу, а не на перевязку!») и, стараясь не слушать, что ей кричали вслед, распахнула дверь и оказалась лицом к лицу с Иноземцевым. Сердце ее колотилось, она была сердита на себя, на свою трусость и мнительность, которые постоянно мешали в работе.

– Привет, Сережа, – сказала она, стараясь не смотреть, как Сергей черпает специальным приспособлением гной из огромной резаной раны, как заливает туда пенящуюся перекись водорода и привычным движением накладывает повязку с неприятно пахнущей мазью Вишневского… Старик, на ягодице которого проводилась эта операция, громко матерился, заглушая Юлин голос.

Старик встал, дрожащими руками натянул белье, брюки и, пошатываясь на ослабевших ногах, вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Иноземцев щелкнул ключом и повернулся к Юле.

– Привет, птичка… Каким ветром? У тебя много таких клиентов, как Чайкин?

– А что, с ним ты уже закончил?..

– Конечно, он теперь как огурчик… Сколько я тебе должен за посреднические услуги?

И ведь, что самое главное, он не шутил! Он действительно намеревался расплатиться с Юлей наличными и даже полез для этого в карман, предварительно стянув с пухлых пальцев тонкие резиновые перчатки.

– Сергей, сядь и внимательно меня выслушай… Дело в том, что то кольцо, которое я у тебя купила, раньше принадлежало Инне Шониной, девушке, зверски убитой ровно год назад… Это кольцо признал ее родной брат, Олег Шонин, который приехал из Москвы специально для того, чтобы продолжить расследование ее убийства… Теперь ты понимаешь, в какую историю вляпался?

– Какое кольцо, помилуй бог?! – тихим вкрадчивым голосом произнес Иноземцев, тараща на Юлю свои прозрачные невинные глаза и пожимая полными плечами, обтянутыми белым накрахмаленным халатом. – Я не продавал тебе никакого кольца…

Теперь Юля вытаращила глаза. Она поняла, что ее обманули. Что она попалась, как девчонка. Ну, конечно, разве сможет она доказать, у кого она купила это кольцо? А раз не сможет, то Олег Шонин вполне может думать, что это она, а не Иноземцев, причастна к краже кольца, а то и к убийству Инны… Вот уж вляпалась так вляпалась…

– Значит, ты мне никакого кольца не продавал?!

– Я впервые о нем слышу… Да и вообще, Юлечка, какое кольцо может быть у меня, нищего хирурга?

– Я записала наш с тобой разговор…

– Не ври, у тебя ничего нет на меня… А теперь уходи и не мешай мне работать… – Он, легонько подтолкнув ее к двери, открыл ее ключом, распахнул и крикнул: – Кто следующий?!.

* * *

«Насекомое» она увидела сразу и только спустя мгновение поняла, что оно сидит в машине Крымова. Они куда-то направлялись. Юля, которая никак не могла прийти в себя после визита к Иноземцеву и думала только о том, как же отомстить ему, доказать причастность Сергея к этому злосчастному кольцу, колесила по городу, то кружась вокруг Театральной площади, то вылетая на загородное шоссе. Ей казалось, что только скорость, только встречный ветер и смертельная опасность выведут ее из состояния тупого оцепенения.

Она презирала себя за ту вольность, которую позволила себе в ресторане с Крымовым, и за все то, что за этим последовало…

Девушка с «конским» хвостом рядом с Крымовым заставила ее зареветь. Вот как, значит, господин Крымов, ее жених, проводит свободное время… Да и откуда вообще у него могло появиться свободное время, если они только что распределили обязанности и бросились врассыпную – работать?! «Свинья, негодяй, мерзавец!» – шептала она, давясь слезами и несясь на огромной скорости за машиной Крымова. Она хотела врезаться в нее, смять ее сверкающий зад, да так, чтобы это зловредное «насекомое» влепилось своим нежным личиком прямо в стекло…

Между тем машины вырвались из города и помчались в сторону кладбища, миновав которое устремились дальше к лесу.

На лесной дороге, не понимая, почему Крымов до сих пор не заметил ее машину, но зато отлично понимая, чем может в лесу заниматься парочка, резко развернулась и, сбавив скорость, направилась в город…

На шоссе выяснилось, что бензин кончился. Машина встала. Юля вышла из нее, села на обочину и разрыдалась.

Она не слышала, как рядом с ней остановилась машина, из которой вышли двое.

– Салют…

Она подняла голову и увидела склонившихся над ней мужчин.

– Что, кончился бензин, детка?

Глава 12

Ротвейлер одним прыжком подскочил к хрупкой и изящной борзой и, повалив ее на пыльную арену своими мощными лапами, схватил мертвой хваткой за горло… Несчастное животное забилось в судорогах, а публика забилась в какой-то захлебывающейся истерике… Здесь были и крики женщин, и тоненькое повизгивание совсем еще юных созданий, и почти рычание озверевших мужчин, которые специально приехали в этот лес, в этот закрытый вольер, превращенный в специальную арену собачьих боев, чтобы насладиться незабываемым зрелищем всех времен и народов – прилюдной кровавой смертью слабых…

Когда ротвейлера оторвали от уже мертвой и неподвижной борзой, белоснежная шерсть которой окрасилась густой алой кровью, как и морда тяжело дышащего ротвейлера, Крымов услышал, как кто-то за его спиной начал блевать… От этих звуков поднялись кверху бутерброды, сделанные руками заботливой Щукиной…

Девушка с «конским» хвостом, сидящая рядом с ним, чувствовала себя в отличие от той, которую тошнило где-то сзади, превосходно. Крымов видел, как ноздри ее раздувались, грудь дышала ровно, а на лице появился нехороший, садистский румянец… Но самым ужасным было то, что эта девушка, которую он в постели называл не иначе, как «мое насекомое», улыбалась… У нее были превосходные зубы, да и вся она была породистая, красивая, здоровая… Любовница сразу нескольких присутствующих на этом празднике избранных местных воротил, скупивших полгорода, она ничего не скрывала от своих мужчин и вела абсолютно свободную и независимую жизнь. Крымов знал, что она считает его «интеллигентом несчастным», «белоручкой», «чистюлей, каких свет не видывал», но разубеждать девушку ни в чем не собирался. Он ждал удобного момента, чтобы расстаться с ней, но тот человек, который сидел внутри его и страдал от трудного характера Земцовой, превращавшей его в тряпку, в ничтожество, твердил ему, что девушка с «конским» хвостом ему еще пока нужна… Пока… Но сколько будет длиться это «пока», он, конечно, не знал.

Девушку звали Нина. Она уже месяц твердила о собачьих боях, этом «незабываемом зрелище», подчеркивая, что вход в вольер только для избранных по специальным билетам.

– У тебя что же, есть такой билет? – спросил ее как-то Крымов, причем спросил просто так, лишь бы не молчать. После постели он чувствовал себя утомленным, почему-то неудовлетворенным и раздраженным. Он обнимал Нину, но представлял себе на ее месте Земцову.

– Да зачем мне все эти билеты, когда меня знают все в лицо…

Затем она предложила ему провести вечер втроем, но он отказался. Нина ему порядком надоела, особенно его раздражал в ней своеобразный снобизм, если можно так назвать чувство превосходства проститутки, кичащейся тем, что мужчины, которые ее покупали, занимали в городе самое высокое положение.

– Ты очень красивый, Женя, но у тебя мало денег… ты скучно живешь, не работаешь…

Она знала, что он руководит агентством, не могла не знать об этом, потому что мужчины, с которыми она спала, знали Крымова и часто пользовались его услугами, когда дело касалось их семьи или бизнеса. Проследить за женой, выяснить платежеспособность потенциального компаньона и многое другое, без чего невозможен крупный бизнес, – за все это Крымов драл с них три шкуры. Но Нина мало вникала в суть, считая, что Крымов бездельничает из-за отсутствия клиентуры, а потому даже позволяла подтрунивать над ним… Когда она уезжала под утро на машине, присланной за ней одним из ее покровителей, Крымов, стоя под душем, спрашивал себя, зачем он встречается с этой женщиной, зачем ложится с ней в постель, зачем ему эта грязь и эта глупая и нахальная шлюха, но наступал вечер, Юля носилась по городу, изображая из себя великую сыщицу, а измученный одиночеством и комплексами Крымов звонил Нине…

Когда он спрашивал себя, как бы ему хотелось устроить свою жизнь и кого бы он хотел видеть каждое утро, четкого ответа не было… И он со стыдом признавался себе, что да, ему хотелось бы иметь под рукой Земцову, но при этом иногда встречаться и с другими женщинами. Он знал, что Юля догадывается об этом, но все равно злился, когда она отказывала ему и ставила на место… Он хотел слишком многого, но все равно ждал, когда она сломается, обнимет и скажет – я пришла…

Он ждал ее возвращения из Москвы и, как сумасшедший, ринулся ей навстречу, едва она показалась из вагона… Он соскучился по ней смертельно, он был готов увезти ее прямо с вокзала к себе домой и оставить там навсегда, но холодный и какой-то чужой блеск в глазах, который появился у нее за время их разлуки, тотчас остудил его, опустил на землю… Потом был ресторан, были надежды и было желание… Но она все это растоптала одним махом, все перечеркнула, перевернула с ног на голову…

Пианист, мальчишка, в котором она разочаруется в первую же ночь. Как ей втолковать это?

И все же дело было не в пианисте, а в ней самой. Ведь это не Герман хотел ее, а она – Германа. И отдалась она Крымову в подсобке ресторана, куда они пришли, не помня себя от желания, лишь потому, что от Крымова, как она позже призналась, пахло точно такими же духами, как от этого тапера.

– Тебе нравится? Это же восторг!

Он повернул голову и увидел перед собой влажные завитки волос Нины, покрасневший кончик ее носа, сочные губы, и все это было так близко, что хотелось… нет, даже не поцеловать, а покусать до крови, осквернить… Это настроение родилось, наверное, от пряного запаха крови, которой был уже залит песок вольера, где в центре снова схватились собаки, только на этот раз это были два бультерьера, похожие на взбесившихся клыкастых свиней с отвратительными жирными и лоснящимися, в липкой крови, округлыми телами и маленькими, налитыми кровью, полуприкрытыми от усталости и злости глазками… Они издавали булькающее рычание, и движения их становились уже судорожными, конвульсивными…

– Главное, детка, чтобы нравилось тебе…

– Крымов, – рука Нины легла ему на бедро и заскользила, заерзала в поисках острых ощущений, – Крымов, скажи, а ты видел, кто ехал за нами следом?..

Да, он видел белый «Форд», и он знал, что в нем едет ее знакомый, с которым она рассталась еще зимой, – руководитель крупного российско-французского торгового предприятия, и этот белый «Форд» напомнил ему Земцову… Знала о существовании Юли Земцовой и Нина, которая жутко ревновала, устраивала Крымову сцены, но в душе – он прекрасно знал – она была уверена, что вечно занятая, да еще и с дурным характером «сыщица» отдаст рано или поздно ей своего бывшего любовника без боя…

– Да, видел, ну и что?

– А то, что он почему-то не доехал и повернул обратно… Как ты думаешь, он не поехал сюда из-за меня?

– Я не знаю… Ты очень громко разговариваешь…

Между тем на арене все было уже кончено: труп одного из бультерьеров, схватив за ноги, уволокли за барьер и кинули в большой картонный ящик. Другого же, едва живого, с кровоточащим перегрызенным горлом, человек во всем черном унес на руках, прижимая к груди.

– Это кто, хозяин? – спросил Крымов всезнающую Нину.

– Да ты что… Кто же это отдаст свою собачку на растерзание? Это все собаки либо ворованные, либо брошенные, либо те, кого хозяева отдают для усыпления в ветеринарные лечебницы…

– И кто же ворует этих собак?

– О, это отлично налаженный бизнес… Как ты думаешь, сколько стоит входной билет, который тебе, между прочим, не пришлось покупать? Ведь ты попал сюда бесплатно.

– Не знаю… рублей сто, наверно…

– Тысячу долларов.

Крымов медленно повернул голову:

– Ты хочешь сказать, что заплатила две тысячи баксов?

– Нет, успокойся… – она нежно поцеловала его в ухо, – мне это ничего не стоило, ведь я лично знакома с Боксером…

– С кем, с кем?

– Ни с кем, с одним парнем, который все это организовывает…

– Его кличка Боксер?

– Да, потому что у него перебит нос… Да вон он, видишь? Стоит у вольера и разговаривает с человеком, рядом с которым ротвейлер… Во всем черном, такой высокий, теперь видишь?

И он увидел высокого худого парня в черной рубашке и черных джинсах, с соломенного цвета волосами, спадавшими до плеч, и очень бледным лицом…

– Послушай, а он, случаем, никогда не работал в цветочно-декоративном хозяйстве электриком, что-то мне его внешность кажется знакомой?

– Да он везде подрабатывает понемногу, умный, талантливый парень, умеет делать деньги из воздуха… Кроме того, он ужасный бабник и спит с замужними толстыми тетками за деньги… Он не гнушается никакой работой в отличие от Зорьки…

– А кто у нас Зорька?

– Захар Оленин, которого убили недавно, да ты, наверно, слышал… Его зарубили топором в собственной квартире, говорят, это дело рук Ланцевой Лены, его любовницы… Вот они на пару с Боксером и куролесили, обобрали одну директрису, которая влюбилась в Зорьку, как кошка…

– Откуда ты все знаешь?

– Да мы вместе отдыхали сколько раз втроем! Это ты такой зажатый и закомплексованный, а другие-то не чета тебе…

– Нина, а ты ничего не боишься? – вдруг спросил Крымов совершенно искренне, представив себе на минуту жизнь Нины, состоящую из сплошного секса, выпивки, поисков острых ощущений, физического утомления и спазмов тошноты, которые она так умело скрывала, чтобы не выдавать своего отвращения к очередному клиенту, или, как она их называла, «приятелю»…

– Нет, – ответила она, не поворачивая головы, – я уже столько насмотрелась и пережила в своей жизни, что мне и умирать-то не страшно… Больше всего я боюсь оставаться одна… Вот где ужас…

И она замолчала, почувствовав, наверно, что сказала лишнее.

Двух мощных черно-коричневых, блестящих ротвейлеров держали на натянутых поводках до сигнала, означавшего начало боя… И снова раздались хрипы, урчание, взвизгивания смертельно раненных животных, и снова песок окрасился красным…

Публика неистовствовала, на скамьях, где сидели раскрасневшиеся, мокрые от пота и волнения мужчины в легких летних одеждах и женщины преимущественно в шортах или коротких платьях, творилось что-то невообразимое. Публика превратилась из зрителей в азартных болельщиков, которые топали ногами, что-то выкрикивали, а некоторые – Крымов видел это собственными глазами – возбудились настолько, что начали срывать со своих спутниц одежду… Одна девушка, закатив глаза, сидела на коленях полного раскрасневшегося мужчины и стонала…

– Нина, что с ними происходит?

– Все нормально, Крымов… – Нина повернулась к нему и обняла его, тяжело дыша. – Скажи, Женечка, неужели на тебя это не действует? Ведь все мы в какой-то степени звери… Ты посмотри только, как это красиво, как это страшно… Театр – ничто по сравнению с подлинными чувствами… Человек никогда не сможет играть вот так, захватывающе и натурально, чтобы передать страх… А ведь всеми нами движет только страх…

Она вдруг очнулась, глубоко вздохнула и замотала головой, словно прогоняя наваждение.

– Послушай, по-моему, здесь очень душно… Может, выйдем на свежий воздух? Там, под навесом, продают холодное пиво и закуску… Меня уже начинает мутить от запаха крови… К тому же на тебя это все равно не действует… Вот через неделю обещали борьбу мужчин с собаками… Ты когда-нибудь видел, как собаки разрывают в клочья человека?..

– Нина, ты что, садистка?

Он задал этот вопрос, когда они уже вышли на улицу. Следом за ними вынесли на руках потерявшую сознание ту самую девушку, которая стонала на коленях краснолицего полного мужчины…

– Я ее знаю, она ни в чем не знает меры, сначала нанюхается кокаина, а потом творит черт знает что… Видишь, у нее совсем нет здоровья…

– Ты мне не ответила на вопрос…

Они подошли к навесу, где за прилавком, напоминающим стойку бара, девушка протирала стаканы. Кроме пива, водки, коньяка и прохладительных напитков, здесь можно было купить бутерброды, холодный шашлык, вареных раков, жареную речную рыбу и пирожные.

– Возьми мне пива и бутерброд с икрой, только с красной…

Нина, по всей видимости, оправилась и чувствовала себя прекрасно. Вдыхая всей грудью свежий хвойный воздух, она пила большими, жадными глотками ледяное пиво, заедая тающими во рту бутербродами, и с усмешкой смотрела на потерянного Крымова.

Он и сам себя не узнавал. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникала растерзанная, утопающая в собственной крови борзая…

– Ты часто ходишь на подобные зрелища?

– Нет, иногда меня не берут… Те мужчины, которым нравится вот так проводить время, считают, что подобные зрелища плохо сказываются на женских нервах… Особенно, как я тебе уже говорила, когда в этих боях принимают участие люди…

Крымов смотрел, как Нина поедает очередной бутерброд, и чувство, прежде им неизведанное, заслонило рассудок… Сердце его бешено заколотилось, когда он, схватив ее за руку, потащил куда-то в лес… Животные инстинкты, копившиеся в нем все то время, что он наблюдал собачьи бои, прорвались наружу, и он повалил хохочущую и распаляющую его всем своим похотливым видом женщину прямо на землю, на рыжие, словно полированные хвойные иголки, сверкающие на полуденном желто-оранжевом жарком июльском солнце…

* * *

– Скотина, – Нина изо всех сил ударила его наотмашь по лицу, поднялась с земли и, пошатываясь и отряхивая с себя хвою, одернула юбку и откинула со лба растрепанные, в хвое и пыли, длинные волосы… – Я не знала, что и ты такой же, как они…

Крымов, дрожащими руками застегнув брюки, обхватил ладонями похолодевшее лицо. Он не знал, что с ним произошло.

– Извини, – он догнал ее, взял за плечо и развернул к себе, – слышишь, извини…

Он тяжело дышал, и внутри его что-то мелко и неприятно подрагивало, вызывая прилив тошноты.

– Но ты сама во всем виновата… Пойдем, я отвезу тебя домой…

* * *

Он приехал в агентство около трех и первым делом спросил у Нади, не было ли сообщений от Юли.

– Нет, она не звонила… Да и меня ты здесь просто чудом застал… – Щукина смотрела на него так, словно собиралась сообщить ему что-то очень важное, но оттягивала момент, чтобы не досадить своему вечно занятому и чем-то озабоченному шефу. – Крымов, с тобой все в порядке? Ты выглядишь каким-то помятым… У тебя с желудком все в порядке?

– С желудком? А почему с желудком, у меня что, изменился цвет лица?

– Конечно… Ты весь какой-то зеленый, а под глазами синяки… Что случилось?

– Так… Увидел что-то, чего не следовало видеть. Если честно, то я и сам не ожидал от себя такой впечатлительности…

– Интересно, что же такого ты мог увидеть, чтобы на тебя это произвело столь сильное впечатление?

– Обычную драку между собаками…

– Да, Крымов, кто бы мог подумать, что ты такой впечатлительный… А вот я сегодня увидела куда более неприятное зрелище…

– Ты следила за Шониным? – вспомнил Крымов. – Интересно, что же это за неприятное зрелище такое, связанное с таким симпатичным молодым мужчиной?

– Я наняла одного человека, которого ты мне как-то рекомендовал, он бывший таксист…

– Родьку Шитова, что ли? – Крымов вспомнил, как действительно когда-то говорил Наде, что в экстренных случаях, когда понадобится машина, она может позвонить его бывшему однокласснику, а теперь безработному – Шитову. – Ну и что, неужели застала его дома?

– Да, мне просто повезло… Мы проследили за Шониным прямо от гостиницы – правда, пришлось его ждать около полутора часов – и до самого Затона…

– Затона? А что он там делал?

– Я так думаю, что он ездил на то самое место, где нашли Инну… Там на холме остался обгоревший крест, куда люди приносят цветы…

– Не понял. Какие еще люди?

– Я так думаю, что те, кто живет в расположенном неподалеку селе, в Затоне…

– И много там цветов?

– Крымов, по-моему, ты задаешь очень странные вопросы. При чем здесь вообще цветы?

– Хорошо, молчу, рассказывай сама как знаешь…

– Мы с Родионом видели, как Шонин с цветами, которые он купил по дороге на одном из маленьких базарчиков, доехал на такси до Затона, отпустил машину и стал подниматься на холм и пробыл там около сорока минут, пока мы прятались в посадках дикой смородины в нескольких десятках метров от него… Женя, он молился, как настоящий верующий, он разговаривал сам с собой, плакал… Конечно, мы не могли слышать того, что он говорил, но я уверена, что все его слова были обращены к покойной сестре…

– Но почему он тогда не поехал к ней на могилу, на кладбище?

– Не торопись… потому что после этого такси вернулось, скорее всего они договаривались на какое-то определенное время, и из Затона они поехали как раз на кладбище, где все свои действия он снова повторил в точности… Я понимаю, конечно, что ничего необычного во всем этом нет, если бы мы не вернулись в Затон…

– Зачем же?

– Не знаю, просто я почувствовала, что надо вернуться… Это трудно объяснить, но думаю, что мною двигало как раз то, что называется интуицией… Короче, мы вернулись, Родион со мной поднялся на холм, потому что мне было как-то жутковато, и там, возле креста, заваленного свежими цветами, но вовсе не теми, которые привозил с собой Шонин, а полевыми и, знаешь, такими, которые не продают, – мальвами, космеями и бархотками, какие растут обычно в деревенских палисадниках… Мне показалось это странным… Вот ты только что тоже обратил внимание на цветы… Действительно, ну кому из местных жителей придет в голову приносить цветы к кресту, на котором сгорела никому не известная девушка…

– И ты предположила, что Инну в этом селе кто-то знал? Но почему ты решила, что цветы принес кто-то из местных?

– Да потому, что кто же это станет делать – специально ехать из города, чтобы нарвать букет полевых цветов, когда можно купить более дорогие цветы в самом городе… Не знаю, может, все это и несущественно, но после Затона мы, представь себе, снова поехали на кладбище и там, при ближайшем рассмотрении могилы, увидели точно такие же бархотки и космеи, какие были на холме в Затоне… И полевые цветы там тоже были…

– Надо последить за могилой или попросить кого-нибудь из работников кладбища описать человека, который приносит на эту могилу цветы…

– Думаю, что ждать придется довольно долго…

– Дня три, не больше… пока цветы не засохнут. Ведь могила чистая и старых букетов там нет? – предположил Крымов.

– Правильно… Вот и я так подумала и, не спросясь тебя, дала аванс одному старику, который живет прямо на кладбище, в сторожке со своим братом-сторожем, с просьбой проследить за могилкой…

– Ты сделала все правильно, Надя…

– Он обещал мне позвонить, если туда кто приедет…

– Вот и отлично…

– А я думала, что ты будешь меня ругать…

– Глупости, иногда надо проявлять инициативу… Кстати, об инициативе: набери мне, пожалуйста, Земцову… Она собиралась навестить Иноземцева, кажется…

Но Юля не отвечала.

– Вечно она забывает захватить с собой телефон… Да ты не переживай, ничего с ней не случится… Сидит сейчас где-нибудь в кафе с Иноземцевым и спокойно выпытывает у него все про кольцо, а ты дергаешься… Успокойся, позвони лучше Шубину…

Шубин в отличие от Земцовой сразу же ответил:

– Это ты, Крымов? Стеллы нигде нет, она исчезла…

– Вот черт! Так я и знал! Значит, это все-таки Боксер…

– Я облазил весь ипподром, перевернул там все вверх дном, но там и признака жилья нет…

– А с чего ты взял, что он должен жить именно на ипподроме?

– Потому что неподалеку находится и теплица, и детский сад, где работает Стелла, и общежитие, где жили Рыжова с Еванжелистой, и там же, на ипподроме, нашли шляпу Орешиной… Вот я и подумал, что ипподром – просто идеальное место для того, чтобы быть и на виду, и одновременно чтобы тебя никто не видел… Но там, как я уже сказал, ни тюфяка, на котором бы он мог спать, ни плитки, ничего такого… Просто заброшенные конюшни, многие из которых заперты, какие-то сараи, подсобки и огромное, заросшее травой поле…

– А что в садике говорят про Стеллу?

– Что она спокойно завтракала, как вдруг ей позвонил какой-то мужчина; воспитательница, которая взяла трубку, утверждает, что слышала голос Боксера…

– Игорь, приезжай срочно в агентство, мне надо тебе кое-что рассказать…

– Что-нибудь новое?

– Я знаю, где сейчас находится Боксер…

Шубин приехал через двадцать минут, и не успел он выпить чашку кофе, которое ему приготовила заботливая Щукина, как Крымов чуть ли не силой посадил его в свою машину и повез в лес. По дороге он не сказал Шубину ни слова. И только когда вырвались за город, он рассказал про заброшенный вольер лесного хозяйства, из которого сделали арену для собачьих боев.

– Ты говоришь, что видел там Злобина, Найденова и Борисова? – Шубин называл фамилии вице-мэра города и его ближайших помощников.

– Говорю же тебе, что да!

– Это что же, у них такие развлечения?

– Сейчас сам увидишь…

Но Шубину не повезло: в лесу уже не было ни души. Вместо вольера, окруженного тонкой металлической сеткой, внутри которого находилась арена, боковые стенки которой, в свою очередь, по словам Крымова, были задрапированы красным бархатом, кроме свежего, густо посыпанного в форме круга песка, не было вообще ничего. Даже мусора, который мог бы остаться от зрителей. А на том месте, где располагалось миниатюрное кафе под навесом, на земле остались лишь глубокие следы колес какой-то огромной машины типа «КамАЗа»…

– Ты хочешь сказать, что этот цирк располагался именно здесь, на этом месте?

Но Крымов пребывал в состоянии шока. Он кружился на месте, вертел головой и только мычал, показывая рукой то в одну, то в другую сторону.

– Как же быстро они все свернули… – наконец произнес он первую членораздельную фразу. – Представь, какая у них организация, раз они за пару или тройку часов успели вывезти всю бутафорию, развезти по домам зрителей и убрать территорию… Вот это я понимаю – настоящий бизнес! И попробуй теперь кому-нибудь что-нибудь доказать…

– Не советую тебе в это дело вмешиваться… – сказал Игорь, возвращаясь в машину. – Поедем отсюда, мало ли чего… нас с тобой всего двое, а им принадлежит весь город со всей милицией, прокуратурой и тюрьмами…

– Ты струсил? – У Крымова нервно передернулось лицо. – Скажи, чего ты испугался?

– Я же объяснил – их много, а нас только двое… Это их развлечения, их деньги, их, соответственно, проблемы…

– Но ведь они же уроды! Разве так отдыхают? Ты бы видел, что стало со мной после всего того, что я здесь увидел! Девушка, которая привезла меня сюда, реагировала куда спокойнее, и знаешь почему? Потому что она привыкла к такого рода забавам. Я же на ее фоне выглядел испуганным ребенком, которому нужно все объяснять и вообще водить за руку… И только потом, когда мы вышли из этого «шапито» на свежий воздух – да-да, представь, здесь была полотняная крыша, как в цирке! – со мной стало происходить что-то непонятное… Я превратился в зверя и набросился на Нину! Мне нужен был выход, понимаешь, и я вел себя с ней как последняя скотина… И даже она, эта циничная и испорченная донельзя шлюха, залепила мне пощечину, вот так-то…

– Я могу добавить, – тихо произнес Шубин, повернул к Крымову свое бледное лицо и, прежде чем Крымов мог что-либо сообразить, нанес ему сильный и жесткий удар по лицу. Брызнула кровь, в глазах потемнело…

Ничего не видя перед собой от ярости, Крымов попытался схватить Шубина за грудки, но получил еще один удар, уже в висок…

– Это тебе за Юлю… Ты, кажется, собирался на ней жениться…

На Шубина было страшно смотреть: он был бледен, а глаза его потемнели, стали совсем черными. И Крымов только теперь понял, что Шубин любит Юлю и всегда любил, и видел все, что происходило между ними, и осуждал, и злился…

– Какой же ты подонок… Как ты мог так поступить с ней? То разыгрываешь из себя влюбленного, делаешь вид, что страдаешь от любви, а сам, когда тебя не пускают в постель, находишь утешение в объятиях городских шлюх?.. Ты что, больной, что ли? Спокойно… – Шубин поймал его руку и крепко сжал ее. – Ты здесь руками не размахивай. Я всегда уважал тебя за твою голову и здоровый авантюризм, с тобой можно работать, но Юлю я тебе никогда не прощу и сделаю все, слышишь, все возможное, чтобы она узнала о тебе правду! Мы же только утром наметили план работы, все разъехались кто куда собирать информацию, а ты, не успев остыть от одной… поехал к какой-то Нине, которую же и презираешь, и наслаждался кровавым зрелищем рядом с этими ненормальными, пресыщенными извращенцами… Конечно, теперь ты будешь мне говорить, что выслеживал Боксера… А я тебе не верю, слышишь?

Крымов вышел из машины, достал носовой платок и принялся вытирать кровь с лица. Белая сорочка была забрызгана кровью. Он молчал – а что тут скажешь? Разве объяснишь правильному Шубину все свои неправильные желания? И разве можно вообще объяснить кому-либо, что значит опьянение от вседозволенности, которую он возвел в культ и сделал нормой своей жизни? Что он хочет несравнимо больше, чем Шубин и ему подобные, что и он тоже испорчен, как испорчены властью и деньгами все те, кого он видел сегодня вокруг арены?!

– Оставь ее в покое, а я оставлю тебя…

– Ты хочешь, чтобы я тебя уволил? – Крымов изменил тон и теперь молча наблюдал за реакцией Игоря на его слова.

– А мне все равно, мы сможем работать и без тебя, тем более что я уже со всеми переговорил… Ты мешаешь нам, ты тянешь нас назад, ты забираешь большую часть денег…

Теперь уже побледнел Крымов. Он знал, что когда-нибудь услышит эти слова, но как же ему хотелось недооценить этих неудачников и потенциальных безработных, которых он нанял из жалости в свое агентство и которые вот уже почти два года выполняли за него всю черную работу, получая сотую долю всего заработанного! Исключение составляла, может быть, только Земцова, которая оказалась умнее и талантливее остальных, но которая вовремя сумела оценить и соответственно поставить себя. И что же получилось в результате? Кто виноват в том, что он испытывает потребность видеть ее каждый день, слышать ее голос, чувствовать ее рядом с собой? Что это, любовь, в которую он не верит, или желание новизны, свежих ощущений, которые так не похожи на те, что он испытывал в постели с другими женщинами?

– Ты разбил мне лицо… Успокойся. Возьми себя в руки. Земцова любит меня и никогда от меня не откажется, и это при том, что она все, слышишь, все абсолютно обо мне знает… И, может быть, именно потому так сильно и любит. А ты не вмешивайся в наши отношения, так будет лучше для всех… Ты просто Шубин, а я, Игорек, Крымов!

Шубин ничего не услышал, он лишь видел, как Крымов достал из кармана сотовый телефон.

– Да, – говорил он кому-то отрывистым голосом, покрываясь серой испариной и старея прямо на глазах, – да, Петр Васильевич, я еду…

Он положил телефон обратно в карман и широко раскрытыми глазами посмотрел на застывшего в ожидании Шубина.

– Игорь… – сказал он не своим, чужим голосом, – мне только что позвонил Сазонов… Юля… Юлину машину нашли в овраге… она взорвалась… Все поехали туда…

* * *

– Постарайтесь расслабиться…

– И получить удовольствие? – Надя зажмурилась, чувствуя, как что-то внутри ее раздвигается, чтобы пропустить ледяные, жутко позвякивающие металлом инструменты, тысячи инструментов… Пот струйками потек по вискам, шее и скатился на грудь… А над головой сиял белый ровный потолок, какой бывает только в дорогих получастных клиниках, как та, куда она пришла сегодня на прием к гинекологу.

Врач – мужчина с белой кожей и черными шелковистыми и блестящими волосками на пальцах, лице, руках, или еврей, или грузин, или армянин – Михаил Артурович. Красивый, холеный, в белоснежном халате. Его темно-карие глаза раздевали, а потом имели всех женщин, входящих сюда, как в ад… Но он не был садистом, он обследовал нежно, стараясь не причинить боли, и входил в чрево пациентки естественно, как входит любимый мужчина… Ничего что руками…

– Поздравляю вас, Надежда Александровна, вы беременны. – Резиновый звук стягиваемых перчаток, легкое покашливание. – Что же касается общего состояния вашего организма, то я ознакомился с результатами ваших анализов и рад сообщить вам, что вы совершенно здоровы. Вы хотите этого ребенка или как?

– Да, я хочу… – Она говорила, но голоса своего не слышала.

Осторожно, как во сне, слезла с высокого и неудобного, сверкающего никелем кресла и, осторожно ступая босыми ногами по белоснежному линолеуму, принялась спешно натягивать трусики. В ушах ее стоял шум, но сердце радостно билось, сообщая счастливую энергию всему окружающему миру. Она беременна, у нее будет ребенок, их с Лешей ребенок… И она назовет его Сашей. Даже если это будет девочка. Саша Чайкина. Саша Чайкин. Какая разница…

Одетая, она вернулась к столу и села на стул, спрятав руки почему-то за спину. Она нервничала. Она не верила в ту радость, которой теперь будет заполнена вся ее жизнь до самой смерти… А ведь еще лет пять тому назад после неудачной беременности ей сказали, что она бесплодна. Хотели убить надежду…

– Скажите, вы знаете врача по фамилии Ивонтьев?

Теперь, когда в ее личной жизни все нормализовалось, хотелось сделать невозможное в другом. Ивонтьев, друг Иноземцева, кто он, чем живет и что его может связывать с хирургом, помимо преферанса?

– Знаю, мы с ним вместе учились… Вы с ним знакомы?

– Нет, просто я слышала, что он талантливый гинеколог, а почему-то остался не у дел… Вы не знаете, что с ним случилось?

– Характер дурной, вот и весь сказ. Жуткий эгоист, самодур, мнит себя гением и все такое… Но мы с ним, как ни странно, всегда находили общий язык…

– Михаил Артурович, это правда, что он зарабатывает себе на жизнь тем, что разгружает вагоны на товарке? – Надя придумала это на ходу, чтобы разговорить доктора и выудить у него как можно больше информации.

Михаил Артурович оторвался от своих записей в карточке пациентки и поправил на носу изящные круглые очки:

– С чего это вы взяли? Да он скорее умрет, чем будет разгружать вагоны… Да Юра Ивонтьев хоть нигде и не работает, но до сих пор ходит к одной нашей общей знакомой делать маникюр и на обед, я просто больше чем уверен, ест уху из стерляди… Он – везунчик…

Надя слушала его и думала о том, как это все-таки приятно – прийти на прием к врачу не с улицы, а по рекомендации пусть даже самого черта, но только чтобы тебя осмотрели заботливо, как родную, и поговорили как с человеком. Михаила Артуровича ей порекомендовал Крымов, причем еще полгода назад, когда у нее возникли некоторые физиологические отклонения по женской части, но потом все образовалось само собой, и визит был отложен. И вот теперь она сидит в кабинете известного в городе гинеколога и разговаривает с ним по душам, как старая знакомая. Не будь она от Крымова, стал бы он ей рассказывать о своем коллеге, да еще и с такими подробностями…

– В каком плане везунчик?

– Сидел без гроша, как вдруг ему наследство обломилось – какая-то тетушка в Воронеже умерла и оставила ему кое-какие драгоценности… Он приходил ко мне недавно, предлагал очень даже приличные вещи…

– И вы купили?

– Разумеется, почему бы и нет, раз на изделиях стоит проба и их предлагают тебе за треть цены? А что это вы так заинтересовались?

– Обожаю разные такие штучки… которые достаются по наследству… Они, как правило, старинные, оригинальные…

– Раз так, я могу вам их показать…

– …и продать уже за полцены? – улыбнулась Надя, краснея при мысли, что слишком уж вольно она ведет себя с Михаилом Артуровичем, почти нахально.

– А вы сами оцените…

И спустя минуту на столе появилась сафьяновая розовая коробка, довольно старая и потертая. Михаил Артурович не спеша открыл ее, и Надя увидела довольно массивную золотую цепочку с кулоном в виде головки египетской царицы Нефертити.

– Шикарная вещица…

– И это все?

– Остальное мне показалось слишком дорогим… Ну как, нравится?

– Здесь очень много золота, да и работа отличная… Сдается мне, это не заводская штамповка…

– Правильно, работа ювелира Орлова. Там стоит даже его личное клеймо… Восемнадцатый век, что вы хотите…

Надя слушала его и не верила своим ушам. Глазам – тоже. Ведь перед ней лежала на столе цепочка Инны Шониной, цепочка с кулоном в форме головы египетской царицы – та самая цепочка, которая, по словам Олега Шонина, была у Инны перед смертью, а потом пропала. Что же это за банда такая, что за врачи-бандиты, перепродающие краденые драгоценности, да еще и с убийственным спокойствием? И как себя сейчас вести: говорить ли Михаилу Артуровичу о том, что цепочка принадлежала убитой Шониной, или подождать и установить слежку уже за ним или Ивонтьевым?

– Михаил Артурович, – приняла она не очень приятное для себя как для будущей постоянной пациентки решение, – мне надо с вами… серьезно поговорить…

– Что, вы запали на цепочку? – расплылся в улыбке доктор и погладил свою черную бородку. – Так и быть, отдам вам ее за ту же цену, что и…

– Мне необходимо сообщить вам нечто очень важное. Но сначала дайте слово: наш разговор должен остаться в тайне… Согласны?

– А что случилось? Я не совсем вас понимаю…

– Михаил Артурович, вы знаете, где я работаю?

– Вы сказали, что от Крымова, а Женю я знаю как самого себя… Вы его приятельница?

– Мы с ним коллеги, и я работаю в частном сыскном агентстве. Под началом Крымова…

– Вы говорите это таким тоном… Вы хотите мне что-то сообщить?.. А… понял… Это краденая вещь. Или… В общем, дело темное, так? Как же я раньше не догадался?.. Но нет, этого не может быть, Юра Ивонтьев в жизни бы не взял сомнительную вещь, он слишком любит себя…

– Эта цепочка принадлежала Инне Шониной, девушке, которую убили в прошлом году… Сейчас в городе находится ее родной брат, он озабочен поисками убийцы сестры. Так вот: стоит ему узнать, у кого находится цепочка, как у вас сразу же начнутся неприятности…

– Я вам все расскажу, Надежда Александровна… Наденька… Тем более что ничего особенного в этом нет, и я никого не подставляю… Я знаю, откуда у Ивонтьева эти драгоценности, эта цепочка и еще кое-что… У него есть пациентки, он принимает их на дому…

– Неужели подпольные аборты?

– Какие глупости! Извините, Надя. Нет, он просто лечит. Он опытный гинеколог… Я знаю, что не так давно у него была пациентка, которую он обслуживал на дому. У нее случился выкидыш, но она наотрез отказалась ложиться в больницу по каким-то семейным обстоятельствам. Так вот, Юра сам навещал ее, лечил… в общем, вернул ее к жизни…

– Михаил Артурович, вы говорите о каких-то совершенно фантастических вещах… Зачем женщине доверяться безработному, пусть даже и очень талантливому врачу, если у нее случился выкидыш и ей необходима квалифицированная помощь, медикаменты и все прочее?

Она не верила ни единому его слову.

– В таком случае, дорогая Надежда Александровна, будем считать, что мы друг друга не видели и я вам ничего не показывал. Мне совершенно ни к чему эта головная боль…

– Вы и в пользовании мне откажете? – Надя уже успела пожалеть, что затеяла весь этот разговор, тем более что дело с цепочкой можно было поручить Юле или тому же Крымову, который, будучи другом Михаила Артуровича, выпотрошил бы его с блеском.

– Нет, бога ради, приходите через две недели, как мы и договаривались… Но про цепочку я вам ничего не говорил…

– Извините, но не получится. Сегодня же о ней станет известно Крымову…

– Вот и хорошо, – перебил ее уже начавший сердиться гинеколог. – С Женей я уж сам как-нибудь разберусь… До свидания, Надежда Александровна, берегите себя…

Он чуть ли не вытолкал ее из кабинета.

На улице она нашла телефон-автомат и позвонила на сотовый Крымову.

– Женя, ты себе представить не можешь, что я только что видела… Помнишь, Юля дала мне список украденных драгоценностей Инны…

– Стоп, Надя… – Голос Крымова показался ей каким-то странным, необыкновенно высоким и хрипловатым. – Понимаешь, у нас случилось несчастье…

– Что… что случилось?.. – Надя почувствовала, как на голове ее зашевелились волосы, а под ложечкой засосало от страха. Сейчас она услышит что-то такое, от чего, возможно, изменится вся ее жизнь… Но что именно? Что-нибудь с Лешей?

– С Юлей…

Надя почувствовала, как в горле ее образовался ком, дыхание перехватило; перед глазами замелькали, как кадры хроники, Юлины портреты, послышался ее голос, смех… И стало страшно, смертельно страшно…

– Ее машина взорвалась… и сейчас находится в овраге, за городом, неподалеку от поворота на лесное хозяйство…

– Ты сейчас там? – Надя с усилием сглотнула. Ей стало стыдно за то, что придиралась к Юле. Ведь на самом деле… Ведь она всегда любила… и любит до сих пор эту чудесную девушку по фамилии Земцова…

– Да, здесь пожарные… Если хочешь, бери машину и приезжай. Как выедешь на московскую трассу, так сразу все и увидишь…

Она не помнила, как останавливала машину и как позже, уже на повороте к лесному хозяйству, где в скоплении транспорта можно было разглядеть и «Скорую», и пожарные машины, попросила водителя какое-то время побыть рядом с ней – до тех пор, пока она в толпе стоящих на обочине людей не разглядит знакомые лица. И вдруг она увидела Чайкина. Надя помотала головой, ей все еще не верилось, что это уже произошло… Значит, и ему стало известно о трагедии, и он приехал сюда из-за Юли, вернее, из-за памяти о ней… Разве можно теперь, глядя на горящую в овраге машину, обильно поливаемую пеной из широких брандспойтов, надеяться на то, что в ней могла сохраниться жизнь?..

– Леша! – Она бросилась к Чайкину и была подхвачена им в последнюю минуту, когда силы оставили ее.

Глава 13

– Машина была пустая, а вы пьете не чокаясь… – Щукина шумно высморкалась и утерла платочком слезы. – Да она жива, вот увидите, она скоро вернется…

И опять разрыдалась, как там, на трассе.

В агентстве обстановка напоминала похороны. Шубин и Крымов пили ледяную водку молча. Надя то и дело подсовывала то одному, то другому закуску. Настаивала на том, чтобы они хоть немного поели.

– Ну что вы все молчите? Для Чайкина работы не нашлось… Разве вам это ни о чем не говорит?

Крымов, откусив крепкими зубами от лимона, зажмурился и содрогнулся от брызнувшего из него сока.

– Она ехала за мной сегодня по той самой дороге… – произнес он глухим голосом. – Я думал, за нами едет белый «Форд» Виноградова, директора «Бизнес-Франс». А Нина, девушка, которая со мной была, сказала, что Виноградов почему-то развернулся и поехал в другую сторону… По времени все совпадает…

– Ты хочешь сказать, что это Юля ехала за тобой? Что она следила, куда и с кем ты едешь?

– А что еще я могу подумать? Ведь ее же нет! А белый «Форд»-то – с ее номерами! Виноградова вообще нет в городе. Я уже звонил, мне сказали, что он еще несколько дней тому назад улетел в Москву…

– Ты думаешь, что она, увидев тебя с твоей девицей, решила свести счеты с жизнью?

У Шубина изменился голос. А на Крымова он смотрел как на свою потенциальную жертву. Он ненавидел его и готов был растерзать, лишить его жизни за то, что он сделал с Земцовой. Он, пожалуй, и сам не ожидал от себя таких сильных чувств и ощущал почти физически ту ненависть, которая скопилась у него под сердцем…

– Земцова не способна на самоубийство, – возразил Крымов. – Она скорее всего вылетела на встречную полосу, маневрируя, не справилась с управлением и сорвалась с трассы в овраг… Но ее там нет… Вы же сами видели, что машина пустая! Игорь, ну что ты так на меня смотришь… скажи, скажите все вы, что ее там не было! Она могла вывалиться из машины на дорогу, после чего ее могли подобрать и увезти в больницу…

– Крымов, я обзвонила все больницы… Я ненавижу тебя… Ее нигде нет…

* * *

Больше всего она боялась насилия, но мужчины, которые привезли ее в этот огромный загородный дом, не тронули ее. Более того: они развязали ее и вынули изо рта кляп.

Ужасно болели губы, саднило в горле, потому что она еще в машине пыталась крикнуть, чтобы привлечь к себе внимание, но вместо этого издавала какой-то рык, ранящий и без того слабое горло. Она боялась, что захочет в туалет, но организм ее, похоже, настолько мобилизовался, что «позабыл» о таких пустяках, как переполненный мочевой пузырь. Даже пить не хотелось.

Страх парализовал ее. Даже после того, как ее оставили одну в комнате, предварительно развязав, она какое-то время лежала на диване, боясь пошевелиться.

Окно было чисто вымыто, и за ним покачивались от легкого ветерка хвойные ветви, покачивались, касаясь стекла. Хороший, добротный дом с прекрасной мебелью и чистыми простынями… Разумеется, дверь этой комнаты была заперта. Она стала пленницей каких-то весьма самоуверенных молодых мужчин. Что они уготовили ей? Какие испытания и мучения? Или смерть?..

Юля задавала им вопросы, но не услышала от них ни слова в ответ. Два здоровых мускулистых парня могли бы воспользоваться ее положением и сделать с ней все, что угодно…

Представив себе, что могло бы происходить сейчас в этой комнате и чем бы это закончилось, она почувствовала, что обливается потом.

Наконец она поднялась. Голова кружилась, а в области желудка появился холод.

Дверь с матовым стеклом вела в ванную комнату. Юля решила помыться перед смертью. Разделась, сняв с себя абсолютно все, и, изнемогая от жары и неприятной влажности и липкости своего тела, вошла в прохладную, явно с кондиционером, ванную комнату. Там было все розовое и чистое. Казалось, и вода сейчас должна политься розового цвета. Но она оказалась мутновато-молочной, как дома. Нашелся и большой кусок белого, пахнущего миндалем мыла. И даже мочалка.

Она мылась с каким-то остервенением, с силой надавливая на мочалку и доводя свою кожу до красноты, до боли. Шампунем вымыла волосы, накинула на плечи чужой махровый халат цвета морской волны и подумала о том, что внешне ее пленение выглядит как таинственное романтическое свидание. Вспомнился Ломов, странный любовник, от которого можно было ожидать чего угодно… Но здесь любовными отношениями и не пахло. Можно было бы предположить, что ее похитили с вполне определенной целью: она понравилась «новому русскому», который собирался произвести на нее впечатление необычным знакомством и острыми ощущениями, если бы… Если бы Юлин новенький белый «Форд» не столкнули у нее на глазах в овраг… Он взорвался, и жаркое оранжевое пламя взметнулось в воздух… Она поняла, что перед тем, как это сделать, в машину поместили не одну канистру бензина…

Она, Юлия Земцова, – случайная жертва? Или же тем, кто ее сюда привез, была нужна именно она? Причин может быть несколько, и первая, возможно, связана с ее деятельностью частного детектива. Она вышла на след убийцы? Но сколько этих убийц разгуливает по городу? Убийца, обрушивший на голову Оленина топор или избивавший никому не нужных пьяниц? Или убийца, хозяин (или хозяйка) австрийских туфелек, который стреляет в упор из пистолета «ТТ» в молодых женщин?

Она не знала, где находится дом, в который ее привезли. Глаза ей завязали повязкой, и она могла понять только одно: на дорогу ушло минут сорок и до самого дома был ровный асфальт.

Она вышла из ванной комнаты и села на диван. Затем быстро подошла к окну и распахнула его. За соснами и елями стоял высокий забор, точнее, оштукатуренная толстая стена. Как в тюрьме.

– Захотелось подышать свежим воздухом? – услышала она и резко обернулась.

В дверях стоял мужчина. Рядом с ним она увидела накрытый столик на колесах.

– Как вас зовут и зачем вы меня сюда привезли? Это связано с моей работой?

– Вам не следует задавать мне вопросы, потому что я все равно вам ничего не скажу. До поры до времени… Отдыхайте, набирайтесь сил и побольше кушайте. Все, что я принес вам на обед, вы должны непременно съесть, иначе мы силой заставим. И не думайте о неприятном, вам ничего не грозит. Потому постарайтесь сделать так, чтобы ваше душевное состояние не отразилось на вашем аппетите. Главное для вас сейчас – хорошо питаться.

– Что за чертовщина? Зачем меня кормить? Вы что, собираетесь ставить на мне эксперименты, хотите, чтобы я растолстела?

– Вас как зовут? – неожиданно спросил мужчина. Юля за те несколько минут, что видела его перед собой, успела оценить дорогую одежду своего тюремщика, его хорошие манеры, правильную речь, приятную внешность… Такие, как он, были в школе «ударниками», ходили на субботники и делали содержательные доклады по биологии…

Он, точнее, они, те, что привезли ее сюда… они не знают ее имени! О чем это говорит? Прежде всего о том, что она – из категории случайного. То есть на ее месте могла бы оказаться любая другая девушка. Ведь если бы ее плен был как-то связан с происшедшими в последнее время в городе убийствами, то убийца, который почуял опасность, исходящую от верно выбранного Юлей направления расследования, уж наверняка бы узнал и ее имя, и фамилию, если не всю биографию…

– Как меня зовут, вас не касается. Я не собираюсь знакомиться с вами до тех пор, пока не узнаю, что вам от меня надо… Могу сказать только одно – меня ищут. Причем ищут профессионально. Меня видели на повороте к лесному хозяйству, и теперь, когда моя машина, взорванная вами, привлекла к себе внимание половины города, вам не уйти от ответственности… Меня найдут, вас вычислят, и все ваше осиное гнездо разнесут… Стоит вам сейчас отпустить меня, как многое в вашей жизни изменится…

Но Юля не успела договорить – сильный удар в скулу опрокинул ее на диван. Больше всего она боялась, что мужчина набросится на нее, но, открыв глаза, она увидела, что он стоит на прежнем месте, возле столика. Стоит и смотрит на нее совершенно бесстрастным взглядом.

– Вы не должны так много говорить… тем более угрожать. Ешьте и набирайтесь сил. Спать ложитесь пораньше, будить вас утром никто не станет – когда проснетесь, тогда и проснетесь.

С этими словами он покинул комнату. Юля, держась за скулу, подошла к столику и увидела на нем прикрытые металлическими крышками-полушариями тарелки. В одной из них был горячий суп, в двух других – второе и салат. Еще стакан сметаны, два кусочка желтого сливочного масла, мисочка с рисовой молочной кашей, шесть кусков белого хлеба и графин с соком или компотом. И все это ей предстояло съесть?

Она вздрогнула – снова открылась дверь, и появился ее тюремщик.

– Не вздумайте выбрасывать еду в унитаз – это может для вас кончиться инвалидным креслом.

И исчез. Юля зажмурилась, надеясь открыть глаза – и оказаться в своей машине. Но сколько бы она их ни открывала, перед ней стояли блюда с едой, от которых исходил очень вкусный аромат.

Она ничего не понимала.

23 июля

– Сегодня ты выглядишь намного лучше… Проходи, присаживайся, – пригласил Крымова Петр Васильевич Сазонов, закуривая сигарету. – Как спалось?

Но Крымов ему ничего не ответил. Он вообще не спал, просидел всю ночь на кухне, составляя какие-то схемы, планы, рисовал стрелки и… плакал. В смерти Юли он винил только себя, а в то, что она могла после всего, что с ней произошло, остаться в живых, он не верил. Он слишком много видел в своей жизни подобных случаев, чтобы на что-то надеяться. И ни Шубин, ни Щукина его так и не смогли убедить в обратном.

Поздно вечером в агентство пришли Чайкин, Корнилов и Сазонов. Все пили, молча обменивались рассеянными взглядами, и каждый боялся сказать что-то не то… И вдруг Щукина заговорила. Говорила про Ивонтьева, про гинеколога Михаила Артуровича, у которого она видела цепочку покойной Шониной. Все слушали ее не перебивая.

– Я уверена, что Юля жива и ее держат как заложницу или собираются убить как человека, который слишком близко подобрался к убийце… Поймите, они все связаны: и Иноземцев, и Рогозин, и Ивонтьев, и, может быть, даже Михаил Артурович. К ним в руки попали драгоценности Инны Шониной, которые мог украсть у нее Захар Оленин… Скажите мне, пожалуйста, Виктор Львович, – обратилась она к Корнилову, старшему следователю прокуратуры, – алиби Оленина надежно? Вы точно знаете, что в день убийства его не было в городе?

– Точно. Мы проверяли несколько раз. Его видели в нескольких местах. На станциях. Кроме того, имеются билеты до Р. и обратно на его имя.

– Мне очень жаль, что в лаборатории, куда я отправила записку, адресованную Инной Шониной Оленину, мне так и не смогли ответить, когда же она была написана. Кроме того, ручка, вернее, паста или гель, которым эта записка была написана, очень странного цвета – темно-вишневого…

– А что же тут странного? – спросил захмелевший Сазонов, которому уже порядком надоели эти похоронные посиделки; он всем своим видом показывал, что ему пора домой. – Темно-вишневая… мало ли. У этих гелевых ручек… самые разные оттенки…

– А вот и нет. Я занималась этим вопросом, и мне удалось выяснить у оптовых торговцев канцелярскими принадлежностями, что гелевых ручек темно-вишневого цвета в нашем городе не было. Нет их и в Москве на оптовых базах. Я пересмотрела много таких ручек и взяла образцы всех оттенков. Поверьте мне, такой ручки нет ни у кого… Разве что та, которой писали, была привезена из-за границы…

– По-моему, Наденька, вы несколько отвлеклись… Нам нужно искать убийцу Орешиной…

– Женщин кто-то истребляет, – подал голос Корнилов; он сидел с озабоченным видом и вырезал из сырных пластин кленовые листья. – Мои люди с ног сбились, но ни одной зацепки не нашли… На лодочной станции, где было совершено убийство Еванжелисты, ни в день убийства, ни до этого не было ни одной женщины… Вы понимаете, что я хочу этим сказать? Что туфли на шпильке, да еще к тому же маленького размера, каким-то образом надевал мужчина. Но ведь у мужчины не может быть такая маленькая, ну просто детская ножка…

– А что, если это ребенок? Подросток? – предположила Щукина.

– А может, лилипут? Карлик? – подал голос Шубин. Он тоже уже не скрывал своих слез и теперь сидел с отрешенным видом, ни во что не веря и страдая невыносимо от сознания невосполнимой потери.

– Может, и лилипут… разные истории бывают… – сказал со вздохом Корнилов. – То же самое касается и детского садика… На крыльце следы туфель есть. А вот на дорожке, ведущей к воротам, ни одного следа, словно эта женщина или мужчина переобувались нарочно для того, чтобы наследить этими самыми каблуками… Честное слово, какая-то чертовщина… И в теплице, где сплошная земля, отпечатки туфель нашли только неподалеку от трупа. А на дороге, ведущей к входу, нашли вообще странные следы… Как бы отпечатки мешковины…

– Значит, переобувался… возможно, после совершенного убийства. Да и стрелял из пистолета с глушителем, потому что никто выстрелов не слышал, – сказал Крымов. – Но зачем ему… или ей… зачем им Юля?

– Ее убили, а машину столкнули в пропасть, – сказал Игорь. – Это же ясно как день…

– Но наши люди прочесали все посадки, всю лесополосу, дошли до соснового бора, но там, видать, большая группа отдыхающих развлекалась, так что никаких следов…

Шубин бросил взгляд на Крымова. Тот молчал. Молчал и не собирался рассказывать о том, кто именно развлекался в лесу и каким образом. Шубин вдруг подумал: а что, если и Сазонов с Корниловым иногда принимали участие в таких зрелищах, вернее, были зрителями этих зверств? Люди – оборотни, не знаешь, чего от них ждать… Быть может, Крымов тоже так подумал, а потому решил не рисковать и не рассказывать им о собачьих боях?

* * *

– Время идет, – говорил Крымов Сазонову. – Время идет, а дела наши стоят. А что будет теперь, когда исчезла Юля, я вообще не знаю… Сегодня целое утро думал о том, как и где ее искать, но ничего не придумал…

– Ты, наверно, всю ночь не спал, поэтому тебе в голову ничего и не пришло. А я подумал вот о чем. Что, если твоя Земцова затаилась нарочно? Тебе такое в голову не приходило?

И тут Крымов взорвался. Он кричал на Сазонова, называл его «лентяем, вымогателем, свиньей, скотиной». Потом выбежал на улицу. Он понимал, почему Сазонов так себя вел, – ему проще было никого не искать. Больше всех работала Юля. Она везла основной груз, и теперь, когда ее не стало, Сазонов будет находить тысячи причин, только бы ее не искать…

Он понимал: теперь работать ему станет намного сложнее. И перекроются многие информационные каналы. И никакие деньги не заставят подчиненных Сазонову людей работать на Крымова. Будет приказ – и появятся препоны.

Он никогда не любил Сазонова – считал его бездельником, болтуном и любителем поживиться за чужой счет.

Крымов сел в машину и открыл в ней все окна. Жара спала, ветер теребил волосы. Машина летела по улицам города навстречу непогоде, смури, дождю…

Перед глазами все расплывалось. Крымов то и дело доставал носовой платок и утирал слезы.

Остановившись у городской клиники, он выскочил из машины и взбежал на второй этаж. Остановился перед табличкой «Гнойное отделение». Но в кабинете Иноземцева не оказалось. И тогда Крымов поехал к нему домой.

Он долго и упорно звонил, пока за дверью не послышались торопливые шаги.

– Кто? – услышал он знакомый голос.

– Открывай, бестия… Это я, Крымов!

Дверь распахнулась, и он увидел закутанного в длинный темный халат Иноземцева.

– Господи, разве можно так звонить? – спросил он, впуская Крымова, заглядывая ему в глаза. – Я не один… – прошептал он, гримасничая и яростно жестикулируя, давая понять, что дальше коридора продвигаться не следует. – Она не одета…

– Послушай, меня твои бабы, Иноземцев, не интересуют… Как и мужики… Всем известно, что ты дерьмо… У тебя Юля была? – Крымов втолкнул расслабленного и ошарашенного таким оборотом дела Сергея в кухню и прикрыл за собой дверь. – Ну же, отвечай!

– Нет, не было… С какой стати?

– А с такой, свинья, что она должна была вчера увидеться с тобой и расспросить про кольцо Шониной… Так вот. Она поехала к тебе, а спустя несколько часов ее машину взорвали и сбросили в овраг. В пятнадцати километрах от города… Вот я и спрашиваю тебя: где она? Куда вы ее дели?

– Н-никуда! Ты что, Крымов, хочешь повесить на меня убийство Земцовой?

– Убийство? Кто сказал, что убийство? Ты что, знал, что ее убили? Отвечай!

– Я ничего не знаю, мне нечего отвечать… И кто дал тебе право так со мной разговаривать? Ни о каком кольце я ничего не знаю… И вашу Шееву… тоже…

– Не Шееву, а Шонину, понятно? Инну Шонину какая-то скотина в прошлом году привязала к кресту в Затоне и сожгла… А ее кольцо, которое ей подарил брат, – с бриллиантами – оказалось у тебя. Откуда оно у тебя?

– Я не знаю ни про какое кольцо!

Иноземцев был непробиваем. Тогда Крымов ударил его по физиономии – да так, что тот упал прямо на кухонный стол. Со стола посыпалась посуда, зазвенело стекло… Но на шум, как ни странно, никто не прибежал…

Пока Иноземцев приходил в себя, Крымов бросился в комнату, где застал парочку, совершенно не обращавшую на него внимания. Широкая кровать – это все, что им было нужно на сегодняшнее утро. Они не заметили отсутствия Сергея и продолжали заниматься своим делом. На столе стояла пустая коньячная бутылка, на блюдце красовались дольки апельсина. У женщины были длинные рыжие волосы и очень белое тело. Мужчина же был огромен; тело его поросло густой черной шерстью. И оба – изрядно пьяны.

Крымов вернулся на кухню, где Иноземцев делал себе примочку из льда, завернутого в полотенце.

– Одевайся, поедешь со мной. Ты подозреваешься в убийстве Юлии Земцовой, – сказал Крымов, тяжело дыша. – И больше здесь, в этой мерзкой квартире, ты не услышишь от меня ни слова…

– Помилуй бог, Женя, зачем все усложнять? У тебя могут быть большие неприятности, если ты не оставишь меня в покое…

Услышав такое, Крымов утратил над собой контроль. Он овладел собою, лишь сообразив: еще секунда – и задушит Сергея, лицо которого налилось кровью. Крымов ослабил хватку.

– К-кольцо мне дала одна женщина… я ее лечил… – прохрипел Иноземцев. – Имени не знаю, ничего не знаю, ее держали на даче, в Затоне…

– И от чего же ты ее лечил?

– Она была… как труп… Мы лечили ее вместе с Ивонтьевым, это он мне позвонил и рассказал о вчерашнем визите вашей Щукиной к Мишке, у которого цепочка с головой Нефертити… Послушай, мы здесь ни при чем, это наши гонорары…

– Что с женщиной? Кто такая, сколько ей лет, от чего лечили? И что значит – была как труп?.. Что за болезнь?

– Я не знаю, что с ней делали, но, если человека провернуть через мясорубку, получится приблизительно такой же эффект… Молодая женщина… на ней живого места не было…

– Ее изнасиловали?

– Нет, просто били…

– Ты вылечил ее? Что с ней стало после того, как она расплатилась с вами драгоценностями Шониной? И как вы вообще ее нашли?

– Мне позвонили и сказали, что есть возможность заработать. Человек, который встретил нас с Ивонтьевым на станции, был мне незнаком. Он привел нас на дачу и показал женщину. Взял с нас слово, что мы никому ничего не расскажем. Она была совсем плохая…

– А вы не поинтересовались, почему эту женщину не отвезут в больницу?

– Поинтересовались… Нам сказали, не наше дело.

– Когда это было?

– Давно, почти два года назад… Но этой женщины уже нет, она… умерла… Ей отбили все внутренние органы, и она потеряла ребенка. Но этим занимался Юрка Ивонтьев…

– И что, с вами расплатились, а женщина умерла?

– Ну да!

– А как вы об этом узнали?

– Приехали, как договаривались – уж месяц прошел, как мы ее лечили, – а дача пустая… А вечером ко мне сюда позвонил тот самый мужчина и сказал, чтобы я пришел к шести часам к церкви, что возле планетария, и чтобы я пригласил с собой Ивонтьева. Мы с Юркой пришли, мужчина отдал нам несколько дорогих вещей, поблагодарил за все и сказал, что женщина умерла, а нам лучше забыть об этом.

– И все?

– Нет, еще он сказал, что если мы проболтаемся, то у нас будут большие неприятности… Вот мы и молчали… Но время-то идет, денег не хватает, вот мы с ним и решили потихоньку продавать эти побрякушки… В основном дешевые… По-настоящему ценные вещи – только кольцо да цепочка…

– Как выглядела женщина? Сколько ей было лет?

– Лет сорок, худенькая, симпатичная…

– Неужели вы с ней ни разу не поговорили?

– Так она же была в таком состоянии… К тому же… когда мы приезжали, при осмотрах всегда присутствовал этот человек.

– Ты бы мог его узнать?

– Конечно. Мужчина лет тридцати пяти, одет очень скромно. Внешность самая обычная…

– А женщина? Ты бы мог ее описать?

– Брюнетка, глаза зеленые, и очень, очень больна…

– Чем же вы ее лечили?

– Он нам давал денег на лекарства.

– Разве вы не могли определить, что женщина обречена и нуждается в нормальном лечении? Ведь она же умерла по вашей вине…

– Знаешь, Крымов, нам тоже хотелось жить… Я просто уверен, что этот мужик – зек. Я был на той даче в прошлом году – она стоит запертая, нежилая. Когда я спросил у соседей, где хозяева, то знаешь, что услышал?

– Что?

– А то, что хозяин уже пять лет как в зоне сидит за убийство. Фамилия его Конев. Можешь проверить по своим каналам…

– Ты думаешь, это был он?

– Откуда мне знать? Я уже тысячу раз пожалел, что связался с ним!

– Я не верю ни единому твоему слову, так и знай… Но насчет Конева проверю… А теперь слушай и не говори, что не слышал. О нашем разговоре никому ни слова. Из города не уезжай, ты можешь мне понадобиться в любой момент. Для опознания… Если узнаю, что ты все наврал и по твоей вине мы потеряли Земцову, я из тебя фарш сделаю, ты меня понял? Живешь… как червь, все на инстинктах… Ненавижу таких.

– А я – таких, как ты… Ты не узнал?..

– Что я должен был узнавать?

– Бабу, которую сейчас… на моей кровати?

– А почему я должен был ее узнать?

– Да потому что она-то тебя отлично знает, каждый волосок на твоей заднице… Это же Ритуля Трубникова… твоя прошлогодняя приятельница, которая по твоей вине не вышла замуж за Жору…

– Ты хочешь сказать, что тот, кто с ней сейчас… Жора Адамов?

– А ты даже и не заметил?

– Ну и бордель вы здесь устроили, извращенцы несчастные… Делайте, впрочем, что хотите, ваше дело… Просто противно…

– Да что вы говорите, господин Крымов…

Крымов едва сдерживался, чтобы снова не заехать по сытой, лоснящейся физиономии Иноземцева. Он вышел на лестничную площадку и перевел дух. Все, что он только что услышал, выглядело вполне правдоподобно. Тем более что женщина-то была избита, как и те, которых нашли недавно в Затоне, Гуселке… Но что это была за женщина и почему за два года никто так и не обнаружил труп несчастной?

Крымов остановился, чтобы еще раз посмотреть на дверь, которая только что захлопнулась за его спиной. Правильно ли он сделал, оставив на свободе Иноземцева, который видел в лицо человека, наверняка имевшего отношение к убийствам женщин? Ведь если бы тот невзрачный мужчина являлся другом или родственником женщины, которую лечили Иноземцев с Ивонтьевым, – то зачем ему было таиться? Он мог бы отправить ее в больницу. И не проще ли вполне легально, официально продать ее украшения и истратить эти деньги на лечение? Быть может, дело в том, что эти драгоценности они украли у Инны Шониной вместе с той женщиной? Но почему же тогда Инна не рассказала брату о том, что ее обокрали? Может, она сама продала свои драгоценности?.. Но для чего? Ведь драгоценности женщины обычно продают только в одном случае – когда нужны деньги. Брат Инны – вполне состоятельный человек, и ей достаточно было только попросить – тот сразу же решил бы все ее проблемы. Другое дело, что ей деньги потребовались срочно, а брат, к примеру, в это время находился в Испании, где он как раз покупал дом…

Город тонул в дожде, которого Крымов не замечал. Он думал об убитых женщинах и старался не думать о том, что Юля тоже мертва. Она не могла умереть. Ее подобрали и отвезли в больницу. Щукина ищет Земцову. А может, Юля без сознания и никто не знает ее имени?

Дождь заливал стекла, слезы заливали лицо. Никогда еще Крымов не был так несчастлив…

* * *

Щукина заперла агентство и поехала в Затон. Шитов, которого она вызвала по телефону, ничего не знал про Земцову и старался даже шутить, пока не был резко одернут и поставлен на место.

– Какой ужас, – пробормотал он, услышав рассказ Нади о найденной в овраге горящей машине Юли.

Водителем он был первоклассным, и Надя, которая побаивалась дороги, почему-то рядом с ним забыла о том, что она в машине, задумалась.

– Значит, так… – сказала она Родиону, когда они въехали в Затон – поселок с аккуратными коттеджами и старыми покосившимися избушками. – Смотри вместе со мной на палисадники… Где-то здесь должен быть такой палисадник, где одни бархотки и космеи, причем в большом количестве….

Но, объехав весь Затон, такого палисадника они не нашли. Зато в саду рядом с большим новым домом росли целые плантации других цветов: лилий, календулы, душистого табака, садовой ромашки, львиного зева…

Надя вылезла из машины и подошла к калитке. Позвонила. Вышедшая на звонок молодая худощавая женщина спросила, по какому делу они приехали и кого ищут.

– Я вас заметила еще полчаса назад, – говорила она, недоверчиво оглядывая Надю, то и дело заглядывая ей за спину, где стояла машина с сидящим в ней Шитовым. – Кого ищете-то?

Кожа на лице женщины была какая-то коричневая, а ранние морщинки – светлые, как нарисованные мелками. Тяжелый физический труд превратил эту совсем еще молодую женщину почти в старуху. И только глаза, добрые и вместе с тем недоверчивые, смотрели по-детски, с любопытством.

– Дело серьезное, вы не могли бы подойти поближе, – попросила Надя, которая решила больше не тратить время на поиски палисадника, а попытаться поговорить с жительницей Затона откровенно.

– Пожалуйста… – Женщина подошла прямо к сетке, которая отделяла ее участок от улицы. – Что же это за дело у вас такое?

– Там, на холме, – показала Надя, махнув рукой в сторону, – стоит обугленный крест, а при нем что-то вроде могилки… И цветы свежие. Вот мы и хотели узнать, чья это могилка и кто за ней ухаживает… Мы из администрации области, из социального отдела… Понимаете, неучтенная могила… такого не должно быть…

Надежда почувствовала, как краснеет от собственной лжи. Но она знала по опыту: на деревенских жителей такие слова, как «администрация» и «социальный отдел», оказывают магическое действие.

– Вот вы все правильно говорите, но кто ж людям запретит приносить цветы на могилку… Да и никакая это не могилка, там девушку убили, городскую, вот кто-то цветы и носит… И я не думаю, что правильнее будет крест убрать… Для кого-то это память, а вас интересует только порядок… – И эта скромная деревенская женщина сразу же потеряла всякий интерес к приезжим «администраторам». Круто развернувшись, она ушла в дом.

Надя даже порадовалась в душе тому, как отреагировала собеседница на ее ложь, но извиняться или что-то объяснять было уже поздно. Главное она узнала: женщина не знает, кто из деревенских приносит к кресту цветы.

– Надо бы съездить на кладбище, да больно рано… Цветы еще не завяли. Вот дня через три будет самый раз…

Но при мысли о кладбище, о цветах она почувствовала жжение в носу, и слезы по Юле Земцовой хлынули из глаз… «Кто знает, – подумала Надежда, – к кому мне придется приходить на кладбище в следующий раз…»

* * *

Шубин вот уже час как сидел в гостиничном номере с Шониным и расспрашивал его об Инне. Он пришел сюда после встречи с Крымовым, который рассказал ему о своем визите к Иноземцеву и той потрясающей истории с женщиной, которую «лечили» на даче в Затоне. Крымов же поехал к Корнилову, чтобы выяснить все о человеке по фамилии Конев, которому, по словам Иноземцева, и принадлежала вышеупомянутая дача.

– Скажите, Олег, что могло произойти с Инной? Что, ей так срочно понадобились деньги?.. Понимаете, другой причины продавать свои драгоценности, да к тому же еще и за бесценок, просто существовать не могло…

– У Инны были довольно скромные запросы. И все же, учитывая, что в жизни может всякое случиться, я положил на ее счет в банке около тридцати миллионов старыми… Полагаю, это внушительная сумма… И вот что удивительно: когда я приезжал на ее похороны, я наводил справки и узнал, что практически все деньги были целы! Теперь вы понимаете, что продажа ее драгоценностей не имеет никакого отношения к проблеме денег… Я так думаю, что драгоценности у нее украл Оленин, тем более что существует записка, написанная Инной… И убили его, как мне кажется, по той же причине…

– Что вы хотите этим сказать?

– Нет-нет, речь идет не об Инне, конечно… Просто мне думается, что Оленин был вообще нечист на руку. Присвоил чужое, за что и поплатился…

– Но ведь при обыске в его квартире нашли много дорогих вещей и деньги…

– Значит, убийца оказался настолько порядочным человеком, что взял только то, что принадлежало ему, а остальное оставил… Удивительно – вы уж извините меня! – что к дорогим, как вы выразились, вещам не приложила руку наша доблестная милиция…

– Вы же знаете, что хорошие люди, как и плохие, встречаются на каждом шагу… независимо от того, идет ли речь о милиции или другой службе… – Шубину было неприятно слышать такое о своих бывших коллегах. Хотя, с другой стороны, он очень хорошо понимал и Шонина. – Вы действительно проверяли ее счета?

– Да, причем сделал это через милицию. Поскольку только там мне могли помочь в этом вопросе…

– И где сейчас эти деньги?

– Хороший вопрос. Но я абсолютно ничего не предпринял, чтобы забрать их себе… Я даже после похорон Инночки о них не вспомнил.

– Понятно. Олег, я бы хотел вас предупредить, что в расследовании нам помогает великое множество… невидимых вам людей… Так вот, может случиться, что от меня к вам придет паренек, такой симпатичный, светленький, Саша Александров… У меня есть кое-какие мысли на ваш счет. Вы уж, если потребуется, помогите ему при случае или окажите доверие…

– А чем же я смогу помочь вашему пареньку? – пожал плечами Шонин. – Не понимаю…

– Мало ли что…

И Шубин, словно какая-то сила толкала его в спину, сразу же из гостиницы направился в то банковское отделение, где, по словам Шонина, Инна хранила свои сбережения.

Вымокнув под дождем за минуту, которая потребовалась на то, чтобы добежать от машины до крыльца, Игорь, достав свое удостоверение частного детектива, пригласил для беседы заведующую.

– Что-нибудь случилось? – спросила высокая статная женщина в красном полупрозрачном платье; она пригласила Игоря пройти в крохотный, но уютный кабинетик, обитый белоснежными пластиковыми панелями и немного напоминающий своей белизной и фруктовым ароматом дорогой общественный туалет.

– Одна моя клиентка, некая Инна Шонина, хранит в вашем филиале свои сбережения… – Шубин нарочно говорил об Инне в настоящем времени. – Но сейчас у нее кое-какие неприятности, и мне бы хотелось узнать, не воспользовался ли кто ее документами, чтобы снять со счета деньги…

– Одну минутку… – Заведующая принялась щелкать розовыми ноготками по клавишам новенького компьютера. – Шонина, говорите? Вот, пожалуйста, тридцать четыре тысячи пятьсот шестьдесят четыре рубля… У нее хороший процент… Как видите, больше года к вкладу никто не притрагивался.

– А я не мог бы поговорить с оператором, который непосредственно обслуживает ваших клиентов? У меня есть фотография этой девушки, может, ее кто-нибудь вспомнит?

Через несколько минут перед Шубиным стояла еще одна женщина, оператор. Увидев фотографию Инны, она покачала головой.

– Я очень давно ее не видела… Но вот с фамилией Шонина или Шестопалова, сейчас точно не вспомню, несколько месяцев назад произошел… небольшой казус… Пришла молодая женщина, очень красивая, и попыталась взять один миллион старыми именно с книжки вот этой самой девушки… Шониной… Но Инну Шонину я знаю в лицо и сразу заподозрила неладное… И эта женщина тут же ушла, так быстро, что мы даже не успели сказать охраннику, чтобы ее задержали…

– А как выглядела эта женщина?

– Красивая, как артистка. И голос у нее громкий, красивый… Накрашена сильно, а духи такие пахучие, что аж дух захватывает…

– Вы так о ней рассказываете, словно видели ее не один раз…

– Правильно, так оно и есть. Я потом несколько раз встречала ее в городе. Потом увидела в драмтеатре, она бежала и чуть не сбила меня с ног…

– А вы бы не могли ее описать?

– Конечно, могу. У нее длинные рыжие волосы, она высокая, красивая, фигура у нее отменная… Она… яркая такая, поэтому я вообще не понимаю, как можно было вот так заявиться и попытаться снять чужие деньги с книжки…

– Значит, вы ничего не знаете о Шониной?

– Нет, а что?

– Она погибла ровно год назад. Теперь понимаете, как нам важно найти эту рыжую девушку?

Женщину-оператора эта новость потрясла, она даже побледнела.

– Вы знаете, такое у нас случается довольно часто. В стране беспорядок, сведения о смерти клиентов поступают с большим опозданием…

– Давайте сделаем так… – Шубин достал из кармана свою визитную карточку. – Как увидите эту девушку на улице ли, здесь, в банке, или еще где – звоните немедленно мне и постарайтесь ее как-нибудь задержать… Я вам больше скажу: если поможете мне ее найти и задержать, я, то есть наше агентство… мы вам заплатим. Это крайне важно.

– А что же вы целый год-то ждали? Хотя, извините, это же не мое дело…

* * *

Судя по тому, что она спала хорошо, Юля поняла, что в ужин ей вместе с чаем дали что-то успокоительное или снотворное.

Визитами ей не докучали, словно не замечали, и давали о себе знать лишь в часы приема пищи. Ее откармливали, как свинью на убой.

Утром, выспавшись, Юля приняла холодный душ, взбодрилась и стала разрабатывать план побега. На это ушло не более минуты, после чего она поняла, что обречена и что никогда, пожалуй, не увидит ни негодяя Крымова, ни Щукину, ни Игоря, ни… маму…

Смириться с этим было невозможно. Ей все чаще и чаще стала приходить в голову мысль об убийстве охранника: он заходит, она бьет его чем-то тяжелым по голове, выходит из комнаты, и там… Нет, ничего не выйдет, там ведь еще один.

Распахнулась дверь, и появился ее тюремщик, толкавший перед собой столик на колесах. Обильный высококалорийный завтрак, фрукты, закуски, молочные каши…

– Я столько не съем, – прошептала Юля и отошла на всякий случай в сторону, чтобы ее вновь не ударили, как в прошлый раз.

– А это вам на двоих. Сейчас к вам приведут подружку.

Он ушел, а через несколько минут дверь открылась, и в комнату вошла, озираясь по сторонам, перепуганная насмерть женщина. И что самое удивительное: Юля ее знала.

– Это вы? – Юля не верила своим глазам.

Брючный костюм цвета топленого молока, светлые волосы, зеленые глаза… Нет, теперь Стелла Валентиновна выглядела иначе: растрепанные грязные волосы, размазанная тушь, разорванный костюм, залитый непонятно чем… Взгляд затравленного зверя, еще не успевшего приготовиться к смерти…

– Так это дело ваших рук? – спросила Стелла, пятясь к стене, словно ожидала от Юли резких движений, а то и ударов. Очевидно, относительно чистый и вполне приличный вид Юли навел ее на мысль, что именно Юля и есть хозяйка этого дома.

– Я тоже пленница, как и вы…

Юле потребовалось время, чтобы убедить Стеллу в том, что она – тоже пленница, после чего она помогла ей раздеться и принять ванну.

Стелла почти ничего не говорила. Вода в ванне стала серовато-коричневой – пришлось купание повторить.

– Они держали меня в какой-то конюшне, – прошептала, глотая слезы, Стелла. – Я ждала, что меня изнасилуют, но, думаю, они сначала откормят нас… Вы видели, сколько нам принесли еды? Они и в конюшню приносили мне вареную говядину, какие-то булки с деревенским молоком, от которого у меня расстроился живот…

– Значит, и вы не знаете, зачем нас здесь держат? – спросила Юля.

И тут снова появился тюремщик.

– Если через пять минут вы не съедите все, что здесь есть, вам же будет хуже, – отчеканил он и скрылся за дверью.

– Как сон… Все как в страшном сне… Так не бывает. Юля, надо же что-то предпринимать… Вы видели этих здоровых парней? Представьте, что они с нами могут сделать! Я не выдержу насилия, я умру, если ко мне кто-нибудь из них приблизится… А ведь они наверняка принимают наркотики! Боже, как же я боюсь…

– Вам надо есть, а то он будет бить вас… Мне вот вчера, например, за мой длинный язык досталось… – Юля показала синяк на скуле. – Скотина!

Как ни странно, но ели они с аппетитом. Все съели.

– Может, на нас, как на подопытных кроликах, пробуют какие-нибудь пищевые биодобавки? – предположила Стелла. Без высокой прически, с распущенными волосами, она была совершенно на себя не похожа.

– Вы не видели, где мы находимся? Нет ли в соседней комнате телефона?

– Меня привезли из конюшни… с завязанными глазами…

– А как вы вообще сюда попали? Меня вот, к примеру, взяли прямо с трассы, у меня кончился бензин, я вышла из машины, а тут ко мне подходят двое… Тоже на машине, на черной «Волге», это я хорошо запомнила. Меня взяли за руку и насильно посадили в машину, а мою, новенький белый «Форд», завели и скатили с насыпи прямо в овраг… Я видела, как он взорвался… Представляете, что теперь думают обо мне мои друзья и близкие?

– Конечно, они ищут вас в моргах… А я возвращалась с рынка, торопилась на работу. И почти у самого детского сада, на тихой улочке, возле меня остановилась машина… какая-то белая, кажется «Жигули», меня схватили, как и вас, и посадили в машину… Я, наверное, сразу потеряла сознание, потому что потом, когда пришла в себя, поняла, что лежу на соломе в сарае. И воняло лошадьми… Я в детстве гостила в деревне и знаю этот запах…

Она замолчала, и Юля вдруг поняла: что бы они сейчас ни говорили, какие бы планы ни строили, они обречены… Каменная стена, охрана и… причина, по которой их сюда привезли, – все это делало их существование понятием эфемерным. Во всяком случае, они уже не принадлежали себе, это было ясно. Сначала их будут кормить неизвестно для чего, а потом с ними что-то сделают, что-то такое, что уже ничто их не спасет… Возможно, что их тела найдут в Затоне…

– Стелла, что ты можешь рассказать о Боксере?

Стелла тяжело вздохнула и покачала головой:

– Зачем тебе?

Они как-то незаметно перешли на «ты», и это их сразу сблизило, хотя скорее всего сблизило их пленение, то безвыходное положение, в котором они оказались по воле случая.

– Ты дала мне его адрес, но, как оказалось, в природе его не существует… Нет такого адреса…

– Это он назвал свой адрес, когда я заполняла карточку приема на работу…

– А паспорт ты его видела?

– Нет, никогда… Дело в том… В общем, условия, на которых он ко мне нанимался, устраивали нас обоих – Боксер просил очень мало. И если разобраться… Я так до сих пор и не поняла, зачем ему было устраиваться в детский сад электриком… Дело он свое знал, я справлялась в теплице, но у нас только один раз сгорела проводка, и Саша, починив ее, долгое время не появлялся…

– Разве что ночью…

– Да что там… Я вот что тебе скажу: мы делили пополам его ставку, как делились со мной «мертвые» души – коридорные, за которых лестницы мыли наши нянечки… Так делают практически все заведующие… Это очень удобно для всех.

– Ты обворовывала и Катю?

– Теперь это уже не имеет никакого значения… Мы не выйдем отсюда… – Лицо Стеллы посерело, руки задрожали. Было очевидно, что она на грани истерики. – А насчет Кати я тебя тогда обманула – это Саша привел ее ко мне и сказал, что здоровая как лошадь и что ей нужна работа… Но я так и не поняла, зачем он ее ко мне устроил…

– Что же тут непонятного? Катя была подружкой Боксера.

– В том-то и дело. Поэтому-то мне ничего не понятно… Дело в том, что у Саши всегда водились деньги, и немалые… Он вообще как-то легко жил. Покупал мне дорогие духи, конфеты, вел себя как настоящий мужчина… Но все же было в нем что-то непонятное… его усмешка и целая… коллекция улыбок, от которых мороз по коже… Он ни разу ни на один вопрос не ответил прямо – все-то у него с какими-то недомолвками и паузами, которые выводят из себя. А однажды, когда он раздевался… ночью, мы встретились с ним на моей половине, то есть на территории младшей группы… Он раздевался, и вдруг у него из кармана брюк выпала пачка долларов! Я, конечно, не могла не обратить на это внимания…

– Это было давно?

– Нет, как раз в тот день, когда ты приходила ко мне и расспрашивала про Катю…

– Значит, ты виделась с ним после ее смерти? Интересно, как он отнесся к тому, что с ней произошло?

– Он вообще не говорил на эту тему. Понимаешь, это мужчина, для которого женщина существует только для определенных целей… И мне это, как ни странно, нравилось… Даже его грубость доставляла мне удовольствие… Я вот сейчас тебе про него говорю и понимаю, что то, что я сейчас оказалась здесь, – расплата за все наслаждения, которые я испытала не с мужем… Это кара за мои грехи…

– Чушь собачья! Прекрати! Мало ли женщин изменяют своим мужьям? Нам надо отсюда выбираться… Но для начала было бы неплохо написать записку и выбросить ее из этого окна. Так, чтобы она перелетела через забор…

– Бессмысленно… Даже если записка и окажется по ту сторону забора – где гарантия, что ее кто-нибудь увидит?

– Значит, эту записку нужно поместить во что-то… большое и заметное, чтобы на нее обязательно обратили внимание… Послушай, в доме наверняка есть телефон, газ, вода и прочее… А это что значит? Прежде всего то, что рядом с этим домом существуют и другие, что между домами, по дорожкам в лесу, ходят люди… Взять, к примеру, этот красный бокал, положить в него записку, обмотать полотенцем и бросить…

– Полотенце… фу, навряд ли к нему кто-нибудь подойдет… А что, если взять флакон от шампуня?

Послышались шаги, дверь распахнулась, и они увидели одного из похитителей.

– Гулять, – сказал он. – Чего стоите? Вам пора гулять. Можете поплавать в бассейне…

Женщины переглянулись.

– Вы что, меня не слышали?

Глава 14

Вечером Шубин забылся болезненным и тревожным сном. Неожиданно зазвонил телефон. Оказалось, Сашок. Он просил о встрече.

– Приезжай… – Игорь посмотрел на часы: десять.

Курточка Сашка вся промокла, с черного зонтика стекала на пол вода, а разрумянившееся от быстрой ходьбы лицо сияло от непонятной в этот час радости. Шубин даже позавидовал его «нейтральности», его неведению и непричастности ко всему тому, что происходило вокруг… Саша еще не знал об исчезновении Земцовой, как не знал ничего о тех зверствах, которые происходили в городе, но в расследовании которых он, как ни странно, принимал довольно активное участие.

– Значит, так, – говорил Сашок, с благодарностью принимая от Шубина бокал горячего чая с ромом. – Ой, спасибо, только после дайте мне лимон, чтобы мать не унюхала коньяк…

– Это ром, пей, иначе простудишься… Как дела в институте?

– Сдаю экзамены, но думаю, что не поступлю, – там деньги нужны… А вообще, не хочется об этом говорить… Значит, так, – повторил Саша, и лицо его сделалось сосредоточенно-серьезным, совсем как у взрослого. – Пианист ночует у Рогозина – это точно. Он живет у него, они вместе ужинают… Я видел, как вчера этот Герман Кленов приехал на такси к Рогозину. Приехал с пакетами, в которых были продукты, я видел… Я наблюдал за окнами и видел, как они оба возятся на кухне, наверное, готовили ужин. Потом сели за стол и долго о чем-то говорили… А уж после этого зажглось окно в большой комнате, чуть позже – в спальне, и я понял, что они спят в разных комнатах… Тогда я уехал домой, а вернулся к их дому в семь утра… И проторчал под окнами почти целое утро – сидел на скамейке с учебником. Но ни Рогозин, ни пианист из дома так и не вышли. Я так понимаю: Рогозин нигде не работает, а пианист ходит на работу в ресторан только вечером. В четыре часа я отправился, как вы мне и говорили, в гостиницу к Шонину. Сказал, что от вас, и даже предложил вам позвонить, чтобы он ни в чем не сомневался, но он отнесся ко мне с доверием. Пригласил к себе, угостил сушеными финиками и сказал, что не возражает против того, чтобы я провел ночь в квартире его сестры…

– А он не спросил, зачем нам это нужно?

– Нет, но по его виду я понял, что он ни во что уже не верит… И ему не то чтобы было все равно… просто он устал от всего этого…

– Да ты психолог, как я посмотрю… Но он спросил хотя бы, почему пришел ты, а не Крымов или я?

– Он сказал… – Сашок сделал паузу и внимательно посмотрел в глаза Шубину. – Сказал, что все понимает и что скорбит вместе с вами… И вот тогда я узнал про Юлю… Она погибла?

– С чего ты взял?

– Шонин сказал. И еще пробормотал что-то про кольцо, что он очень сожалеет…

– Ах, это… Юля купила у Иноземцева кольцо, а оно, как оказалось, принадлежало Инне… Вот он сначала и подумал, что Юля из их команды… Хотя надо же быть круглым болваном, чтобы предположить такое… Разве человек, у которого рыльце в пушку, станет носить украденное или снятое с трупа кольцо вот так запросто, как это делала Юля?.. Мы вот с тобой сейчас пьем чай, а она или умерла, или близка к этому, и мы, чертовы детективы, ничего не предпринимаем, чтобы поскорее разыскать ее… Но мы найдем ее, чего бы нам это ни стоило…

– А что слышно про убийство Орешиной?

Игорь обратил внимание на то, что Сашок говорит с ним как с равным. Очевидно, долгие часы, проведенные им в засадах, и то рвение, с которым он относился к его, Игоря, поручениям, не могли не отразиться на парне. Вот он и решил, что вправе задавать подобные вопросы и даже получать на них ответы… Что ж, справедливо…

– Ничего не слышно. Она купила шляпу, вышла из магазина, и, должно быть, пока шла по улице, ее кто-то насильно посадил в машину и куда-то увез… Потом ее убили и бросили в Затоне, на берегу… Она была беременна… Кстати, подожди-ка минутку, я сейчас кое-кому позвоню…

Игорь набрал домашний номер Чайкина.

– Леша, это Шубин, привет…

– Привет, – бодрым голосом ответил Леша Чайкин. Шубин же несколько секунд молчал – снова вспомнил про Юлю и про ее хлопоты по поводу алкоголизма Чайкина… Теперь он отрезвел, у них с Щукиной налаживались отношения, а Юли уже нет… – Ты чего молчишь-то?

– Вспомнил кое-кого…

– Ты не раскисай, а то сопьешься, как я… Раз у меня ее нет, значит, она жива, и заруби это себе на носу. Юлька – умная и сильная девка, она так просто не даст себя в обиду… Я вообще-то нисколько не удивлюсь, если окажется, что она сама сымитировала собственную смерть… Она работает, у нее из ушей дым валит, вот и придумала такую хитрость, чтобы убийца немного расслабился… Хотя, знаешь, говорю вот тебе все это, а у самого на душе кошки скребут… Надюша ревет как белуга… Все это, конечно, ужасно… Ты мне зачем позвонил?

– Юля мне говорила, что у нас появилась лаборатория, которая занимается генетической принадлежностью плода, крови… Я про Орешину… Ты не узнавал, ее ребенок, вернее, плод, – от Оленина?

– От него. Это точно. Я сам звонил в лабораторию, потому что знал, что они выполняют задание прокуратуры, и мне сказали, что все исследования завершены, что Орешина была действительно беременна от Оленина… Более того: незадолго до смерти Орешина имела половой акт с Олениным – это уже по моей части… Я сам лично занимался экспертизой, не без помощи, конечно, Нади… Я подумываю о том, чтобы вообще уйти из морга и заняться исследованиями. Сейчас есть возможность поехать в Москву, поучиться немного… Знаешь, надоело по локоть в этом дерьме возиться… Я ведь женюсь, Шубин, можешь меня поздравить… У нас скоро будет ребенок…

– Поздравляю… – Шубин аж зажмурился, представляя себе лицо Юли и ее улыбку: он тоже мечтал о женитьбе и о ребенке, которого она родит ему…

Сашок молча наблюдал, как Шубин, положив трубку, смотрит куда-то в пространство.

– Игорь, – наконец осмелился подать голос Саша, – я вот только не понял: зачем нам проводить ночь на квартире Шониной?

– А мы туда и не пойдем… Мы сейчас поедем к гостинице и будем ждать, когда оттуда выйдет сам Олег Шонин… Понимаешь, чувствую, что он приехал сюда вовсе не для того, чтобы устраивать поминки по своей сестре… У него какие-то дела здесь, а мы ничего не знаем… После того, как ты сказал ему, что будешь ночью в квартире его сестры, он будет думать, что мы меньше всего заняты его личностью… А вот мы как раз и проследим, чем занимается по ночам этот… уже московский бизнесмен… Впрочем, все это только предположения…

– И что же это за предположения?

– Поживем – увидим. Согрелся?

– Еще как… Аж в пот бросило… А кто вас научил делать такие вкусные горячие бутерброды с луком?

– Жизнь. Колбасы не было, вот я и научился делать их с луком… Ну что, поехали?

* * *

Крымов допоздна находился на даче Конева. Он выяснил у Корнилова, что гражданин Конев – убийца-рецидивист – действительно являлся собственником этой большой и явно заброшенной дачи, но ни два года назад, ни год, никогда он из мест заключения не сбегал, а потому дачей наверняка воспользовались либо его дружки, либо просто посторонние, которые знали, кому принадлежит дача.

В четырех просторных комнатах Крымов нашел следы пребывания в доме женщины: черные кружевные трусики, застрявшие между матрасом деревянной кровати и стеной, губная помада, закатившаяся под кровать же, и расческа с несколькими рыжеватыми волосами. Постель за два года, что здесь никого не было, приобрела какой-то желтовато-сероватый оттенок и пропиталась запахами сырости и плесени.

И вдруг, уже перед тем, как уйти, Крымов в сенях, на подоконнике, увидел местную газету «Рекламный вестник». И каково же было его удивление, когда он рассмотрел дату – 23 июля 1997 года. Газете было чуть больше года. Что это означало? Что на этой даче год назад кто-то побывал. Ну и что с того? Мало ли бездомных или влюбленных парочек, которые провели ночь в заброшенной даче, которая, кстати, даже не запирается?

Крымов раскрыл газету, и в глаза ему бросилось объявление, обведенное жирной розовой помадой, той самой, которую он нашел под кроватью. Объявление было кратким и гласило: «Пианист по вечерам, т. 24–54–36».

Крымов вернулся в машину. Предварительно запер дачу специально прихваченным для этого случая «амбарным» замком. И сразу же позвонил по сотовому по указанному в объявлении номеру.

– Ресторан «Европа», я вас слушаю… – раздался спокойный и даже немного «ленивый» женский голос.

– Извините, я ошибся…

«Кленов! Герман Кленов!»

Крымов не помнил, как домчался до города. Он притормозил у ресторана «Европа», который в эту ночь выглядел особенно уютно – из-за нового, искрящегося разноцветными лампочками освещения и белых кружевных занавесей, колыхавшихся в распахнутых узких окнах… Из окон же лилась настоящая «ресторанная» музыка, приторная и манящая в этот сладостный притон одинокие и заблудшие души… Но это были не звуки рояля, по которым так страдала Юля. То была запись джазового оркестра, потому что так играть на саксофоне в этом богом забытом городе никто не мог.

Крымов вошел в утопающий в ночных призрачных огнях зал и сел за предложенный ему знакомым официантом столик.

– Ледяной апельсиновый сок, грушу и… Скажите, где ваш пианист?..

– Уволился сегодня… Так неожиданно… И никто не может понять, чем его могли обидеть… Ведь ему хорошо платили, к тому же он очень нравился хозяину. А тут вдруг пришел сегодня часов в пять и сказал, что срочно уезжает. Попросил расчет, а когда узнал, что денег в наличности нет, пожал плечами и спокойно так, словно деньги его мало интересовали, ушел… И больше его никто не видел.

– Тогда четыре груши и бутылку сока – с собой… Только, пожалуйста, побыстрее…

И снова ночь и дождь. И сочная мякоть груши в салоне машины… Юля Земцова любила груши. Любила и любит, и будет любить…

Крымов поехал в драмтеатр, где работала гримершей Вероника Лапина – любовница или сожительница – без разницы – Германа Кленова.

В театре заканчивался спектакль. Администратор, которого Крымову с трудом удалось разыскать, сказал, что Лапина уже давно ушла домой, что этот спектакль главный герой играет без грима, потому что у него аллергия. Что же касается остальных артистов… Но Крымов его не дослушал. Перебил и спросил адрес Лапиной.

– Она живет вот в этом доме, видите? – Администратор, красноносый худощавый мужчина в поношенном костюме и несвежей рубашке, подвел Крымова к окну фойе и указал на стоявший прямо рядом с воротами театра пятиэтажный, старой застройки дом. – Квартира девятая. У них свет горит, видите?

– А с кем она живет, не скажете? – Крымов догадался достать свое удостоверение.

Администратор, даже не читая его, сказал, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся:

– С Германом живет, с Кленовым, содержит его… А он пьет и в своем кукольном театре не показывался, наверно, уже месяца два, это уж точно… Не понимаю, что находят женщины в таких, как он…

– О каком еще кукольном театре вы говорите? Разве Герман Кленов не работает в ресторане «Европа» тапером?

– Кто, Герман? Это вы что-то путаете, молодой человек… – До Крымова только сейчас дошло, что администратор пьян, причем основательно, и вообще – едва стоит на ногах. – Герка не умеет играть ни на чем… Какой он, к черту, тапер?! Он пьяница, алкоголик…

– А может, в нашем городе два Германа Кленова?

– Может, и два, и три… Я не знаю, извините…

Крымов вышел из театра и побежал к дому, где жила Вероника Лапина. Поднялся на третий этаж и позвонил в квартиру номер девять. Но сколько ни звонил, ему так никто и не открыл. Тогда он принялся изо всех сил колотить по двери кулаками. Вышедшая на шум соседка пригрозила, что вызовет милицию, если Крымов сейчас же не прекратит «хулиганить».

– Чего стучите-то? Уехали они. В Крым. Ключи мне оставили, чтобы я цветы поливала. Быстро собрались и укатили, вернее, улетели…

– На самолете?

– А на чем же еще летают?

– И Герман?

– И муж ее улетел, оба… И откуда только такие деньжищи у людей, чтобы в наше время летать по Крымам да югам?..

* * *

Они просидели в холле гостиницы до половины первого ночи, пока к ним не подошел администратор и не спросил, кого они ждут. Шубин, ожидавший подобного вопроса, с готовностью ответил, что у них здесь назначена встреча с одним человеком, который должен прибыть из Москвы и остановиться именно в этой гостинице.

– Так ночных рейсов, если вы имеете в виду самолет, уже не будет. А поезд прибудет только в десять утра…

– Его привезут на машине, – ответил Шубин и с важным видом посмотрел на часы.

В этот момент из лифта вышел Олег Шонин, одетый во все черное, с зонтом в руке. К счастью, он не мог увидеть Шубина, поскольку его закрывал своими обширными телесами администратор. Шонин подошел к застекленной конторке, за которой сидела девушка-дежурная, и, сказав ей что-то, неспешно направился к выходу.

Спустя несколько минут за ним последовали Шубин с Сашей. Они видели, как Шонин, нигде не останавливаясь и даже не пытаясь остановить такси, уверенным и довольно быстрым шагом направился к темному переулку и вскоре скрылся из глаз.

– Я думаю, нам тоже следует идти за ним пешком, – прошептал Игорь. – Ты давай вон туда, за угол. И жди меня там. Сейчас главное – его не упустить…

Саша со всех ног – но совершенно бесшумно благодаря пружинящим кроссовкам – бросился в противоположный конец улицы – посмотреть, в какую сторону, минуя арку, свернет Шонин.

Они преследовали его минут двадцать, пока Игорь не понял, куда же именно направляется Олег. Все стало ясно, когда он, выйдя на пустынный и блестящий от дождевой воды и лунного света Кировский проспект, остановился перед знакомым уже домом номер четыре и вошел в подъезд, где жил Рогозин.

– Вот это да!.. – прошептал потрясенный открытием Саша. – Он пошел к Рогозину!

Шубин же, остановившись в двух шагах от подъезда, в который вошел Олег Шонин, встал за дерево и стал наблюдать за окнами. Когда кухонное окно рогозинской квартиры приобрело розовато-янтарный оттенок, а после и вовсе вспыхнуло ярким светом, он покачал головой.

– Ничего не понимаю… Зачем он туда пошел? Он что, знаком с ним? Что будем делать, а, Сашок?

– Я бы на вашем месте, – отозвался юноша, – тоже зашел в подъезд и попытался подслушать, о чем они говорят… Стены в доме тонкие, а ночью все слышно.

Неожиданно дверь подъезда отворилась, и на ступеньках появился… Рогозин. Свет тусклой лампочки, раскачивающейся от ветра на толстом шнуре прямо над его головой, осветил лицо бывшего артиста, и по его выражению нетрудно было догадаться, что он в прекрасном настроении. Вытащив из кармана пиджака сигареты, Рогозин неспешно закурил и, тихонько насвистывая, двинулся прямо на Шубина. Остановившись метрах в двух от него, он отбросил только что раскуренную сигарету. И вдруг, подпрыгнув, ухватился за планку турника – Шубин только сейчас его заметил.

– Раз-два, раз-два! – считал Рогозин, подтягиваясь. Потом несколько раз сделал «солнышко». Услышав, как из карманов брюк и пиджака посыпалась мелочь, он весело выругался и, спрыгнув на землю, прогулочным шагом направился к переулку, ведущему к проспекту.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Саша, приближаясь к Шубину и глядя на него блестящими от возбуждения глазами. – Похоже, он пошел погулять… А радостный-то какой, видали?

– Видал, да только ничего не понял…

И тут свет в кухонном окне погас, а спустя несколько минут из подъезда вышел Шонин. Но вышел не один, а, судя по всему, с пианистом, закутанным в длинный светлый плащ. Оба – и Олег, и Герман – курили и о чем-то возбужденно говорили… И как будто бы даже смеялись!

– Тьфу ты!.. Он же «голубой»! – воскликнул Шубин и тоже полез за сигаретами. – А мы с тобой, как идиоты, за ним слежку установили…

– Вы хотите сказать, что Шонин повел пианиста к себе в номер?

– А это уже меня не интересует… Скорее всего Рогозин оставил их вдвоем, но им, видать, что-то там не понравилось, и они решили пойти в гостиницу или еще куда… Все, поехали к нему домой. Может, там что изменилось… Честное слово, квартира Инны напоминает мне декорации из фильма ужасов… У меня идея… Давай по-быстрому вернемся к гостинице, к моей машине, и постараемся их обогнать, а? Квартира Инны находится довольно далеко отсюда, и Шонин со своим дружком добредут до нее не так скоро…

– Но ведь вы же сами дали ему знать, что этой ночью в ее квартире можем появиться мы… Что-то я уже ничего не понимаю…

– Дело вот в чем… Он думает, что если в квартире его сестры кто-нибудь и был, то уже давно ушел… Они же как влюбленные, им нужна пустая квартира. В крайнем случае они могут запереться на цепочку, чтобы их не застукали.

На квартиру Инны они прибыли спустя полчаса. Окна были черны, а это означало, что Шонин с Германом еще не пришли. Шубин ключами, доверенными ему Юлей, открыл квартиру и пропустил Сашу вперед.

– Здесь есть кто? – спросил Игорь нарочно громко – на тот случай, если они все же опоздали и Олег уже в квартире.

Но Игорю никто не ответил.

– Вот черт, забыл взять фонарик… Пойдем, я смотрю, ты дрожишь? Кстати, твои родители знают, где ты и чем занимаешься?

– Вообще-то я обещал позвонить… – замялся Саша, с виноватым видом поглядывая на Шубина. Уличный фонарь довольно сносно освещал большую часть квартиры, однако невидимая часть ее таила жуткую игру теней-призраков…

– Вот и звони немедленно…

Но позвонить Саша не успел. Послышался скрежет замка, после чего в прихожей вспыхнул свет. Они едва успели спрятаться в кладовке, как в коридоре появилась женщина. В черных брюках и в черном свитере. И вообще, вся какая-то черная. Она включила свет и в комнате. Потом села в кресло и закурила. По тому, как она себя вела, можно было подумать, что она бывала в этой квартире не раз…

– Инночка, это я, не бойся… – услышал Шубин и почувствовал, как по спине у него мурашки пробежали. – Я только приберусь и уйду, не буду тебе мешать… Там я уже убралась… Я же предупреждала тебя, глупая, что ему нельзя верить… Но если бы я знала, что ты встречаешься с Захаром, уж я бы нашла слова, чтобы убедить тебя, что он не стоит твоей любви… Это для такой зрелой женщины, как я, он не представлял угрозы, потому что я видела его и понимала, что он собой представляет… А для тебя, чистой девушки, которая еще не сталкивалась с животными по имени мужчины, встреча с ним стала настоящим испытанием, соблазном… Я не приходила к тебе давно, потому что мне необходимо было побыть одной и все обдумать. Я любила Захара не меньше, чем ты, но он предал меня, как и тебя… Он так жестоко посмеялся надо мной, такие гадости рассказывал моим знакомым про меня, так унизил меня в их глазах. Он просто должен был умереть… А теперь нет ни тебя, моя хорошая, ни его, зато осталась я, твоя мать, никому не нужная, не признанная… Если бы ты только знала, как тяжело мне было все это время скрывать от тебя, что я – твоя настоящая мать… Но у меня не хватило духу сказать тебе это, когда ты была еще жива, а теперь, когда твоя душа на небе, знай: я помню тебя и люблю… Ты можешь спросить меня: как же так случилось, что ты росла без меня и что тебя воспитывала другая женщина? И я тебе отвечу. Я продала тебя твоему отцу, потому что знала, что не смогу тебя прокормить… То была сделка, но ничего дурного я в ней не вижу… Женщина, которую ты считала своей матерью, не могла иметь детей, поэтому и Олега они тоже купили… Но я тебе уже об этом рассказывала… Я не знаю, как так случилось, что они оба погибли и оставили вас, но я бы не смогла, наверное, вам доказать, что я – твоя мать… А потому я хотя бы сейчас побуду здесь, рядом с тобой, с твоими вещами. И подышу воздухом, которым ты когда-то дышала…

Так, разговаривая, женщина принесла ведро с водой и принялась мыть полы. Это было жуткое, противоестественное зрелище, от которого можно было сойти с ума.

Она была некрасива, хотя имела довольно стройную фигуру. Внешне она не походила на сумасшедшую, хотя речи ее были, безусловно, абсурдны.

– Они посадили Лену Ланцеву, ни в чем не повинную девушку… А ведь она ни в чем не виновата, абсолютно. Но мне нет резона вмешиваться, она женщина самостоятельная, как-нибудь выкрутится… Или ты думаешь, что мне стоит заплатить этим чудовищам, чтобы ее выпустили под залог? Ты как считаешь?

Шубин, который почти не дышал, стоя рядом с Сашей в кладовке, наверное, умер бы от страха, если бы этой «черной» женщине кто-нибудь ответил.

– Говорю тебе, что квартира нехорошая, она наполнена призраками… А что, если она сейчас откроет кладовку и обнаружит нас? – прошептал Шубин на ухо Саше.

Но тот ничего не ответил, наверное, и сам был близок к обмороку.

– Смотри не обмочись, – нашел в себе силы пошутить Шубин.

Послышались звуки пианино. Шубин не мог ничего видеть, но предположил, что женщина, решившая стереть пыль с клавиш, нечаянно пробежала по ним пальцами… А потом стало тихо.

– Ты бы видела своего Олега, какой он стал… – Женщина в черном продолжала свою беседу с призраком покойной Инны. – Солидный такой стал, интересный… Я знала его мать, он сейчас на нее очень похож… Она переехала в Воронеж, кажется. У нее, помимо Олега, еще трое детей, и тоже взрослых… Ума не приложу, как это твой отец польстился на меня… Хорошо, что ты внешностью пошла в него, а то бы страдала так же, как и я… Уф… Устала. Я, пожалуй, пойду. У меня больше нет сил. Я знаю, что меня ищут, и знаю, что скоро найдут… Была бы ты жива, я бы еще поборолась, а так… Я не смогу им ничего доказать, а Захара все равно не вернуть… Да, ты слышала, что его соседка выбросилась из окна? Какая ужасная смерть… Думается мне, что это дело рук ее сестры, но это еще надо доказать… Она встретила меня как-то, поздоровалась, посмотрела довольно странно и посоветовала мне читать Достоевского… Какие все странные… Ну, все, Инночка, мне пора возвращаться… Скоро встретимся…

Она вошла в ванную комнату, где некоторое время гремела ведром, после чего все стихло. Дверь раскрылась, и запахло мылом. Женщина вновь появилась в коридоре. Поправила перед зеркалом волосы, подкрасила губы и, едва заметно улыбнувшись своему отражению, вышла из квартиры, предварительно выключив свет. Затем послышался лязг дверного замка.

– Кто бы мог подумать… Сдается мне, что это Лаврова… Ну и ночка у нас с тобой сегодня выдалась… Сашок, ты живой?

– Живой, – буркнул Саша, выходя из темной кладовой и щурясь от яркого света.

Шубин тоже решил не церемониться и включил в прихожей свет.

– Ну надо же – пришла помыть полы в квартире своей покойной дочери… Уму непостижимо!

– Так, нам здесь больше делать нечего… Какой же я идиот!

– Да что случилось?

– А то, что раз Шонин сюда не пришел, значит, он уже, наверное, на вокзале или в аэропорту… Уехал, вот увидишь. А мы с тобой его прошляпили… Быстро выключай свет… Все, поехали в гостиницу… Хоть бы успеть, хоть бы…

* * *

Утром в почтовом ящике агентства Крымов нашел письмо от Шонина, в котором говорилось, что его срочно вызвали в Москву, что он потерял всякую надежду на положительный результат расследования и что деньги, которые он дал Земцовой, «пусть послужат для ее поисков, думается мне, что ее стоит искать на старом ипподроме».

Крымов несколько раз перечитал письмо. Слова «на старом ипподроме» вызывали ужас. Значит, Шонин что-то знал, но уехал, даже не сочтя нужным что-то объяснить? Свинья!

Подъехал Шубин. В лице – ни кровинки.

– Мы с Сашей всю ночь провели на квартире Шониной… Знаешь, кто туда пришел? – Он принялся рассказывать о визите Лавровой.

– Я абсолютно уверен, что это она… Но эта женщина явно не в себе…

– Шубин, по-моему, ты рехнулся… Ты понимаешь, что несешь?

– Думаю, с ней происходит что-то такое… В общем, либо в психушку отвезут, либо она вены себе перережет. Звони Сазонову или Корнилову – пусть едут к ней на квартиру, может, она еще жива!

– Шонин уехал… – Крымов швырнул на стол письмо.

Появившаяся в дверях Щукина выглядела невыспавшейся и утомленной.

– Я знаю, кто приносил цветы на могилу Инны Шониной, – заявила она прямо с порога.

– Кто же? – прохрипел Крымов. – Лаврова?

– Почему Лаврова? Это мужчина, и живет он в Затоне. Мне позвонил брат кладбищенского сторожа и сказал, что этот мужчина снова приходил. А сразу после кладбища поехал на Предмостовую площадь и сел на автобус, следующий до Затона. Маленький, голубоглазый, почти лысый, ходит в белой старомодной кепке и клетчатых светлых брюках. На вид ему лет пятьдесят.

24 июля

Вода в бассейне была зеленоватая и прозрачная. Юля с каким-то непонятным чувством, граничащим с истерикой, плавала до ломоты в костях, пока не замерзла. Вышла из воды и уселась в полотняное, нагретое солнцем кресло.

– Надо же – вчера шел дождь, а сегодня с самого утра печет, – сказала она загорающей на солнышке Стелле.

Пленницы уже успели привыкнуть к тому, что они совершенно голые. Охранник объяснил им, что купальников в доме нет, а потому пусть привыкают показывать свое тело.

– Грязные скоты… – Юля старалась не смотреть на охранника, которого побаивалась.

– Вы бы прогулялись… – сказал охранник, обращаясь к лежащей на кушетке Стелле. – Вам надо двигаться…

– Зачем? Убивайте так, – отозвалась Стелла.

– Стелла, пойдем… Они не шутят, – пролепетала Юля.

И она насильно подняла разморенную солнцем Стеллу. Накинула на нее простынку, взяла ее за руку и повела вдоль стены по тенистой аллее.

– Ты видела охрану возле ворот? – не поднимая головы, пробормотала Стелла. – Они живые мужики… Может… выпустят?

– Остальных не выпустили, а нас выпустят? К тому же мне не хочется отдаваться этим бритоголовым… Лучше смерть…

Юля произнесла слово «смерть» – и тотчас же подумала о том, что оно стало обычным в их лексиконе. Что ж, именно смерть была бы избавлением от предстоящих страданий.

Но больше всего томила неизвестность. Зачем их так кормят, почему позволяют так много спать и заставляют плавать и гулять?.. Что все это значит?!

– Это ты потеряла? – Юля наклонилась и подняла с земли золотую цепочку. И тут же лицо ее изменилось, а лоб покрылся испариной. – Стелла, да подожди же ты!

Она догнала ее и показала свою находку.

– Господи, смотри… Это золотая цепочка с кулоном в форме сердечка, видишь?

– Но она не моя… Это ловушка, надо немедленно отдать охраннику…

– Ты ничего не поняла… Это цепочка… Тани Орешиной!

– Какой еще Тани Орешиной? Ты что, ее знаешь?

– Это девушка, которую убили и бросили в Затон. Мне поручили заниматься этим делом, но я так ничего и не успела. Более того: я даже не смогла присутствовать на ее похоронах… Значит, и нас с тобой тоже… в Затон… Ты хотя бы понимаешь, что происходит?

– Нет, я ничего не понимаю, да и что вообще можно понять, когда с нами даже не разговаривают! Я понимаю еще, когда за человека просят выкуп, пусть даже и фантастическую сумму. Но тогда хотя бы появляется какая-то надежда на то, что твои близкие продадут последнее, чтобы только сохранить тебе жизнь, а так… Ведь в основном все преступления совершаются ради денег – а что с нас можно взять? Даже если из нас попытаются сделать проституток, я не уверена, что на этом можно заработать такие уж большие деньги, тем более что я сделаю все, чтобы спровоцировать скандал, даже если мне придется для этого рисковать жизнью… Я не собираюсь сдаваться и ложиться под кого попало… Пока я дышу, буду сопротивляться, кусаться, царапаться, драться…

Стелла даже остановилась, говоря все это и эмоционально жестикулируя. Юля за то время, что они находились в раздетом виде, не могла не разглядеть слегка располневшее, но все еще стройное и красивое тело Стеллы, и мысли ее вновь и вновь возвращались к Боксеру.

– Давай присядем, – предложила она, и они устроились на белой широкой скамье под соснами. – Я понимаю, что тебе не очень-то приятно вспоминать Боксера, но все же придется кое-что послушать… Дело в том, что в нашем городе совсем недавно произошли сразу три убийства. Убили девушек. Одну из них ты знаешь – это Катя Иволгина, но с двумя другими, наверное, не была знакома… Наталия Рыжова и Елена Еванжелиста. Твой Саша-электрик, он же Боксер, был сутенером Елены, а она жила в одном общежитии с Рыжовой. Таким образом, выходит, что все эти девушки имели какое-то отношение к Боксеру… Когда я узнала о том, что он и к тебе имеет прямое отношение, я подумала, что и тебе тоже может грозить опасность… Ведь не может же быть столько совпадений. Он был любовником и Иволгиной, и Еванжелисты, которых убили выстрелом в упор. Кроме того, никто и никогда не видел его документов, не знает его настоящего адреса… Как ты думаешь, что все это значит?

– Ты хочешь сказать, что теперь моя очередь?

– Думаю, что да… И если меня схватили случайно, а я в этом совершенно уверена, то тебя взяли по команде Боксера… Другое дело, что я не знаю зачем.

– Ты рассуждаешь так потому, что не знаешь Сашу. Никакой он не убийца, он нежный… и очень внимательный мужчина, который хорошо знает, что нужно женщине… Быть может, это просто совпадение какое-то, может, в городе есть еще один человек по кличке Боксер?

– Но с Иволгиной-то спал твой Боксер! Постарайся хорошенько вспомнить, о чем вы с ним говорили, не упоминал ли он эту фамилию – Еванжелиста…

– Нет, мы с ним вообще почти не разговаривали. Я же рассказывала: он приходил… – Стелла покраснела и отвернулась. – Приходил, мы раздевались, и все… Потом он уходил. А после его ухода я находила на столе то духи, то коробку конфет, то какую-нибудь безделушку… А иногда… иногда он давал мне деньги и говорил, чтобы я купила себе что-нибудь…

– Ты раньше об этом не говорила…

– Ну и что? Разве не понятно? Мне не хотелось признаваться в этом, ведь получалось, что я отдавалась ему за деньги…

– Глупости. Просто он понимал, что ты сама лучше знаешь, что тебе нужно, и потому эти деньги он тебе дарил. Это не проституция, так принято даже в приличных семьях…

– Но он не мог убивать этих женщин, он вообще к женскому телу относился… с каким-то трепетом…

И тут прозвучал выстрел. Юля вскочила со скамейки и, придерживая на груди простынку, глянула по сторонам.

– Что это? – спросила Стелла, побледнев. Она стояла, скрестив руки на груди, но смотрела не по сторонам, а на Юлю. – Кого-то убили…

Женщины, прячась за деревьями, подбежали к бассейну, откуда хорошо просматривалось высокое каменное крыльцо дома, и увидели нескольких охранников, стоящих в полной боевой готовности: в руках они держали нацеленные на ворота автоматы. Один из них лежал на асфальтовой дорожке в луже крови.

Затем раздались еще несколько выстрелов, и еще двое охранников упали, сраженные пулями.

– Пистолет с глушителем, – сказала Юля, чувствуя, как от страха у нее подкашиваются ноги.

Но больше выстрелов не было. Распахнули ворота. Оставшиеся в живых охранники – все в черно-зеленой камуфляжной униформе – принялись прочесывать лес…

– Тот, кто стрелял, был на машине, я слышала, как она отъезжала, – сказала Стелла. – Уж теперь нас точно не выпустят отсюда живыми…

– Кто бы это ни был, но приезжал он сюда не за нами. Ведь если бы приехали за мной, то приехали бы профессионалы, которые от этого осиного гнезда не оставили бы и следа… А это просто сводили счеты, вот и все… Но теперь, когда приедет хозяин, которого, кстати, мы с тобой не видели, он усилит охрану, а нас вообще могут перевезти в другое место…

Словно в подтверждение ее слов, в ворота въехала черная «Волга» и затормозила у крыльца. Из машины вылез высокий мужчина, худощавый, с соломенного цвета длинными волосами.

– Это он, – прошептала Стелла – и вдруг кинулась ему навстречу. – Саша! Я здесь, здесь!

Юля видела, как Стелла упала в объятия мужчины и забилась в истерике. Она что-то говорила, кричала, рыдая, топала ногами, пока с нее не сползла простыня… В эту минуту она являла жалкое зрелище…

Боксер?

Мужчина успокаивал ее, гладил по волосам, что-то шептал на ухо… Потом взял Стеллу за подбородок и о чем-то спросил. Она тотчас указала в сторону зарослей, за которыми спряталась Юля. Мужчина снова что-то сказал, после чего Стелла позвала Юлю.

Ей оставалось лишь подчиниться. Крепко прижимая к груди простыню, она подошла к блондину. И теперь, увидев его безобразный, явно сломанный нос, поняла, что не ошиблась в своих предположениях. Перед ней стоял Боксер.

– Как ваша фамилия? Стелла говорит, что Земцова…

У него был тихий и ласковый голос, а глаза смотрели не мигая, гипнотизирующе… И трудно было определить, что в эту минуту происходит в его душе, о чем он думает. Не лицо – маска.

– Да, я Земцова, и я бы хотела знать, случайно ли я здесь оказалась или нет? – Юля старалась говорить твердым голосом, но от страха он дрожал, и это было более чем заметно. – Ведь это же ваша идея?

– Моя? С чего вы взяли? Вот и Стеллочка здесь оказалась… Что вы здесь делаете, девочки?

– Кто-то перебил половину вашей охраны, а вы стоите здесь и разыгрываете из себя идиота… Вы же Боксер, это вы убили Лену Еванжелисту и Катю Иволгину, это вы убийца и садист… А теперь вам захотелось пустить кровь вашей очередной любовнице… Скотина! Отпустите нас немедленно, и нечего так на меня смотреть. Ваше напускное спокойствие – всего лишь поза! Ваши люди истекают кровью, а вы ничего не предпринимаете… Неужели вам все равно, живы они или нет?

– А лес на что? – так же спокойно возразил Боксер и развел руками. – Живы они или нет, их похоронят в лесу…

Стелла, услышав это, отпрянула от своего любовника, в ужасе прикрыв рот ладонью, наверное, чтобы не закричать…

– Саша… Что ты такое говоришь? Скажи, что ты пошутил, что ты приехал за нами… Поедем отсюда скорее, ну чего мы ждем? Не обращай на нее внимания. Она не в себе, она не знает тебя…

– Идите к себе, девочки, – сказал Боксер, беря Стеллу за руку и ведя ее в дом, вынуждая перешагивать через распростертые на крыльце, неподвижные тела охранников. – И вы, Юлия Земцова, вам что, нужно отдельное приглашение?

Она не посмела ослушаться и последовала за ними.

– Скажите, что вам от нас надо? Если выкуп, то звоните Крымову, ведь вы же с ним знакомы? Перестаньте играть с нами в прятки. Чем скорее вы нас выпустите, тем больше у вас шансов остаться в живых! Ведь это вы убили Рыжову, Еванжелисту, Иволгину… За что?

И вдруг он остановился и, резко развернувшись, ударил Юлю в солнечное сплетение. Она согнулась пополам и чуть не задохнулась от боли, словно ее ударили не кулаком, а вогнали нож по рукоять…

– Слишком много болтаешь своим языком, – услышала она изменившийся, ледяной голос. – Земцова… Слышал я о твоих похождениях… Посмотрим, какая ты на деле…

Стелла уже ничего не говорила. Она шла, опустив голову и даже не пытаясь ничего выяснять. Чувствовалось, что она в глубочайшем шоке.

– Сейчас вам принесут обед, после чего вам надо будет хорошенько выспаться…

– А Орешину, эту совсем еще девочку, которая ждала ребенка, тоже убили вы?

Казалось, это говорила не Юля, а кто-то упрямый и злой, поселившийся в ней одновременно с появлением Боксера.

– Если ты не прекратишь, то не узнаешь свое лицо, – тихо проговорил Боксер, открывая дверь в комнату и пропуская вперед своих пленниц. – Лучше делай, что тебе говорят…

Глава 15

На сцене кукольного театра шла репетиция. Старые, с облупившейся краской декорации оживали, когда на их фоне появлялись громкоголосые фигурки сказочных животных, которые разыгрывали перед пустым залом очередную хрестоматийную историю о добре и зле, с песнями, музыкой, которую утомленный бессонницей и переживаниями Крымов воспринимал как анахронизм…

Он стоял за кулисами и, глядя, как актеры-кукольники держат на длинных металлических стержнях своих кукол и при этом еще умудряются их озвучивать, на время забыл, зачем пришел. Он мысленно перенесся в детство, которое у него ассоциировалось с запахами вот этого самого кукольного театра, молочного аромата детского сада и ландышевыми духами, которыми душилась его мама…

– Вы к кому? – спросил его красивый седой старик в клетчатой рубашке и мягких фланелевых шароварах. Казалось, такие, как он, «живописные» старики живут в театре и совершенно оторваны от реальной жизни. – Вас, случаем, не Селиванов прислал?

– Нет, я частный детектив, – очнулся от своих грез Крымов и помотал головой, приходя в себя. – Меня зовут Евгений Крымов, а пришел я к вам, чтобы справиться о Германе Кленове… Говорят, он работает у вас…

– Гм… Правильнее было бы сказать – работал. Он способный молодой человек, чувствует роль и к тому же физически силен… Вот если бы еще не пил…

– А где он сейчас, не подскажете?

– Он позвонил сюда вчера и сказал, что уезжает в Крым, что решил отдохнуть… Поверьте, все мы очень удивились, ведь всем известно, что у него нет денег… Но вы можете поспрашивать наших женщин, которые хорошо знакомы с Вероникой – это его жена, – и они вам подтвердят, что и Вероника, и Герман вчера вылетели в Крым… Еще я вам скажу, молодой человек, он специально позвонил нам, чтобы сказать об этом…

– Как это? Зачем?

– А затем, что, даже если бы он и не позвонил, никто особо его здесь не хватился бы. Не тот он человек, чтобы о нем помнили. Вот он и позвонил, чтобы все знали, что у него появились деньги и что он может себе позволить такой шикарный отпуск в Крыму… Я тоже в былые времена отдыхал и в Ялте, и в Феодосии, но все изменилось…

– А вы не скажете, где Герман научился так хорошо играть на пианино? Ведь он же подрабатывал тапером в ресторане.

– Кто это вам сказал? Какие глупости! Да он до от ре отличить не может. Он никогда не работал никаким тапером. Он бездельник, этот ваш Кленов, хотя и талантливый… А что случилось-то?

– Извините, вы не могли бы представиться? Вы кто?

– Директор, молодой человек. А зовут меня…

– Шестопалов Юрий Александрович?

– Совершенно верно.

– Вот и отлично. Тогда скажите мне, уважаемый Юрий Александрович, трудовая книжка Германа у вас?

– Ах, вон оно что… Нет, он работал без трудовой книжки, потому что этот шалопай ее где-то потерял. Да и вообще не тот это человек, чтобы задумываться о своем будущем… работал себе, получал жалкие гроши, да и те пропивал… И повезло же дурню – у него такая красивая и умная жена! Вы знакомы с Вероникой Лапиной?

– Нет, к сожалению, не приходилось… Но разве она ему… официальная жена?

– Нет, конечно, но какое это имеет значение, раз они живут вместе… А что он натворил-то?

– Его документами воспользовался другой человек, который довольно долго работал тапером в ресторане «Европа» и, надо сказать, прекрасно играл на рояле. Но он тоже исчез. А у вас случайно нет фотографии Кленова?

– Может, и есть, но только дома. У меня вообще-то много разных фотографий… Знаете, у кого можете спросить? У нашего костюмера, Симона. Он как раз здесь. Как выйдете, сразу же сворачивайте налево и поднимайтесь на второй этаж – первая дверь налево. У них с Германом были какие-то свои дела…

Симон, высокий костлявый старик в потертых джинсах и кожаной жилетке, надетой на голое тело, увидев Крымова, снял очки и уставился на него черными, слегка навыкате, внимательными и умными глазами. Гладкий череп обтянут глянцевитой коричневой кожей, высокий лоб, горделивый профиль и не по годам полные и чувственные губы.

– Вы к кому? – спросил он низким, «жирным» голосом.

– Вы Симон?

– Да, я Симон. Что дальше?

– Я ищу фотографию Германа Кленова… Моя фамилия Крымов, я из частного сыскного агентства.

– Он опять куда-нибудь вляпался? – хмыкнул Симон и как ни в чем не бывало вернулся к своему утыканному булавками манекену. – Что случилось?

– Для начала мне бы хотелось увидеть его фотографию. Только после этого я, быть может, и смогу удовлетворить ваше любопытство.

Крымов изо всех сил старался быть вежливым, но терпение его было на исходе.

– Так-с, понятно. Вы не знаете его в лицо, так?

Крымов промолчал. Тогда Симон, отойдя от манекена, «упакованного» в черную бархатную тройку, покачал головой и, открыв дверцу небольшого старинного шкафчика, достал оттуда красный кожаный альбом.

– Присаживайтесь… – Симон кивнул на шаткий табурет. – Так-с… это не он, это тоже не он… Вот, видите? Задрал голову и смотрит куда-то в поднебесье? Это и есть Герка. Вы, я чувствую, так серьезно за него взялись, у вас и лицо такое… как бы это сказать, словом, вам не до шуток. А между тем знайте, молодой человек, что Герман Кленов совершенно безобидное существо, для которого весь смысл жизни заключается в Веронике.

– А я думал, в вине… – Крымов внимательно рассматривал фотографию худощавого брюнета с веселым и немного дурашливым выражением лица. Снимок был старый, изображение расплывчатое, но даже это фото доказывало, что тапер из ресторана – совершенно другой человек… Ничего общего, абсолютно…

– Вы напрасно считаете его алкоголиком. Ведь кто такой алкоголик? Больной человек, ведь верно?

– Верно, – вяло отвечал Крымов, думая о своем.

– Так вот, а разве может алкоголик зарабатывать деньги с такой легкостью, как это делал Гера?

– Что значит – «с легкостью»?

– А то, что Гера подрабатывал где только мог, чтобы только обеспечить свою семью, свою Веронику… К примеру, он работал здесь, у нас в театре, озвучивал все роли подряд, когда у Васильевой заболело горло, а Сторожев лег в больницу с аппендицитом… Мыл лестницы в театре по ночам, страшно стыдясь этого и скрывая от своих знакомых. Затем подрабатывал, ночью же, в аптеке, после чего день ходил квелый и тяжко так, надсадно зевал… Мне лично Герман всегда был симпатичен, честное слово. Кроме того, он довольно часто приводил мне клиентов: то придет от его имени какая-нибудь барышня с просьбой сшить ей театральный костюм, чтобы поразить жениха, то какая-нибудь важная мадам захочет, чтобы я сшил костюмчики для ее мальчиков из настоящего панбархата… Или вот еще был случай…

– Извините, мне пора. Спасибо вам за все.

– …был случай: пришел Герман с отрезом дорогой костюмной ткани и попросил, чтобы я сшил ему… фрак!

Крымов замер, думая, что ему почудилось слово «фрак».

– Как вы сказали: он заказал фрак?

– Именно! Я спросил его, зачем ему фрак, на что он ответил: ты, мол, Симон, поменьше задавай вопросов и побольше работай, вот что-то в этом духе…

– И он вам так и не сказал, зачем ему фрак?

– Нет. Но самое-то главное: он заплатил мне за него вперед! Из чего я сделал вывод, что костюм я шил не для Германа, а для кого-то, фигурой схожего с ним, потому что он настаивал, чтобы я сделал чуть покороче рукава и пошире брюки…

– Он заказывал фрак для пианиста, который работал по его документам в ресторане «Европа» тапером… Вот поэтому я к вам и пришел… Скажите, Симон, Герман ничего вам не рассказывал о нем? О человеке, для которого он заказывал у вас костюм и которому доверил свои документы?..

– Нет, извините, но ничем не могу помочь… Одно скажу: раз Герман ему, этому таперу, как вы изволили выразиться, помогал, то делал он это скорее всего ради денег… И вы не слушайте Шестопалова, который станет вам наговаривать на Германа, – он славный малый и очень любит свою жену. Но его беда – алкоголь – сильно мешает ему, это верно. Была бы Вероника более практичной женщиной, нашла бы способ вылечить Германа, но она, как и он, не живет, а витает где-то в облаках… А ведь красивая женщина, очень красивая. Одевается хорошо, за собой следит, волосы держит в порядке, а вот заняться мужем не может. Рассеянная она какая-то…

– Вы, случаем, не влюблены в нее?

– Влюблен. И не скрываю этого. Она иногда приходит ко мне, мы с ней пьем чай или красное вино, и она слушает, как я ей рассказываю о Польше и Франции, а я тем временем хорошо и много работаю… Она вдохновляет меня… Сядет вот здесь, в уголке, обхватит пальчиками бокал и смотрит на меня, прикрыв глаза, словно в полудреме… А иногда приносит отрез и просит меня сшить к празднику какое-нибудь открытое, шикарное платье. Расплачивается мелочью, из чего я делаю вывод, что она копит эти деньги, экономя на хозяйстве. Нищета, одним словом…

– А вы бы женились на ней?

– Да уж сколько раз я ей предлагал, но она только улыбается и качает головой… Роскошная женщина, красавица, одни волосы и глаза чего стоят…

– А как вы думаете, откуда они взяли деньги на поездку в Крым?

– Думаю, Герман расстарался. Любовников у Вероники нет, это точно. Она слишком… неземная, чтобы пачкаться в этой грязи. К тому же у нее есть Герман…

Крымов вернулся в агентство.

– Есть новости? – спросил он у Щукиной, которая, едва увидев своего шефа, тотчас бросилась подогревать для него обед.

– Нет, пока нет… Хотя звонил Сазонов и просил передать, что ни в Затоне, ни на Гуселке, словом, нигде в тех районах, где прежде обнаруживали тела убитых женщин, Юли нет… Женечка, я понимаю, что ты не в себе, но тебе надо бы поесть. Я принесла тебе из ресторана холодные котлеты и пирог с вишней. Поешь?

– Ты прямо как мама родная, – грустно улыбнулся Крымов. – Конечно, поем… Спасибо. Шубин не появлялся?

– Нет… А что в кукольном театре?

– Судя по всему, Герман Кленов – настоящий Герман Кленов – прикрывал пианиста, работая на него непонятно на каких условиях. А сейчас в Крым улетел, судя по всему, на полученные от него деньги… Что касается Шонина, то я думаю, он решил возвратиться к себе в Москву. Уверен, что он приезжал сюда не из-за Инны, это как пить дать. Ведь кто такой Олег Шонин? Крупный бизнесмен, который не мог, поверь мне, столько времени потратить впустую. Он наверняка проворачивал здесь какие-то свои коммерческие или какие другие дела. А чтобы его пребывание в городе выглядело более-менее правдоподобным – не надо забывать, что такие люди, как он, слишком заметны, чтобы местные власти не обратили на него внимание, – он придумал историю с поминками… Ты помнишь, что рассказывала Юля про поминки? Там народу-то почти никого не было, так, какие-то случайные знакомые… Кроме того, Шонин не жил на квартире сестры, он жил в гостинице, а это наводит на мысль, что человек или люди, с которыми он общался здесь по своим делам, тоже наверняка жили в гостинице… И про кольцо Инны он тоже, как мне кажется, все придумал, чтобы каким-то образом выразить свое недоверие к нам и чтобы наше расследование в конечном счете зашло в тупик… Ведь на эксгумации трупа своей сестры он не настаивал, более того – даже ни разу не зашел к Корнилову и не предложил ему ни денег, ничего такого, из-за чего бы тот мог расстараться. Все это – спектакль: и любовь к покойной сестре, и обида на Юлю, купившую кольцо с бриллиантами у Иноземцева… Думаю, что Иноземцев с Ивонтьевым действительно лечили какую-то женщину несколько лет назад, но доказать, что человек, который их нанял, расплачивался драгоценностями Инны, – невозможно! Разве кто-нибудь, кроме Олега, может подтвердить, что это кольцо и цепочка с Нефертити принадлежали именно Инне? Похожих колец сколько угодно… как и цепочек. Я справлялся в центральном ювелирном магазине насчет кулона с Нефертити – эта бессмертная головка была модной во все времена, и в советские… Ты же не изъяла у своего гинеколога кулон?

– Я бы в крайнем случае могла его у него купить, – развела руками Надя. – Но посмотреть цепочку можно хоть сейчас…

– Это тебе только так кажется… Уверен, что твой доктор, равно как и Ивонтьев, – оба сделают вид, что впервые об этом слышат… Знаю я этих людей.

– Тебе кофе с молоком или чай с лимоном?

– Кофе без сахара и без молока… Надя, ты-то как себя чувствуешь?

– Никак. Пока не найдем Юлю, я не успокоюсь. Как представлю себе, где она и что с ней могут сделать, так сразу реву… Давай-ка лучше будем говорить только о делах. Это отвлекает… Ты мне обещал показать письмо Шонина. А вдруг это не его письмо? Я уже, знаешь, ничему не удивлюсь…

– Пожалуйста… – Крымов вытащил из кармана смятый конверт и протянул его Наде.

– Женя!..

– Господи, что это ты так громко? Что случилось? – Крымов, поднесший к губам чашку, чуть не захлебнулся, услышав вскрик Щукиной. – В конверте оказался таракан?

– Неужели ты ничего не заметил?

– А что такого я должен был заметить?

– Письмо написано темно-вишневыми чернилами, вернее, гелем… точно таким же, как и письмо Инны! Ты как хочешь, но я срочно еду в НИЛСЭ… Что-то здесь не так. Если Шубин не появится, запри агентство…

Крымов, не успев ничего возразить, увидел сквозь оконное стекло, как Щукина перебегает дорогу и останавливает такси.

– Чертовщина… Дьявольщина…

* * *

Люди Сазонова вошли в подъезд дома, где жила Лаврова, но вышли оттуда спустя несколько минут в том же составе: в квартире хозяйки не оказалось. Шубин, дождавшись, когда машина с опергруппой уедет, вышел из своего укрытия и направился к Лоре, соседке Лавровой.

Лора встретила его неестественной улыбкой – так улыбаются под дулом пистолета.

– Если вы, молодой человек, насчет Веры, то она еще не возвращалась…

– Бог с ней, с этой Верой, тем более что ее уже нашли…

– Но тогда зачем же вы ко мне пришли? – Лора, в розовом шелковом халате, распахнутом на груди и прозрачном донельзя, стояла на пороге и, похоже, не собиралась пускать нежданного гостя.

– А ты думаешь, Лора, что мы сделаны из другого теста? – Шубин поймал ее за руку и почти втолкнул в квартиру. – Запрись-ка поскорее, я не хочу, чтобы меня увидели твои соседи…

– А мы уже на «ты»? – Лора не знала, как себя вести. С одной стороны, она видела перед собой коллегу Земцовой, а значит – сыщика, но, с другой стороны, перед ней стоял молодой и сильный мужчина. Тело ее, привычное к каждодневному сексу, натренированное и болезненно-чувствительное, ощутив не дряхлое и жирное шестидесятилетнее «мясо», которое надлежало ублажать за деньги, а здоровую свежую плоть, заволновалось… – Ты что, пришел ко мне просто так?

– Нет, не просто так… – Шубин, уже успевший забыть, как пахнут женская кожа и волосы, каким податливым и нежным бывает тело женщины, прикоснувшись к Лоре, этой еще недавно раздражавшей его женщине, вдруг почувствовал приятное томление внизу живота. – Мы– рабы своего инстинкта…

Он сказал чистую правду. Но еще большей правдой стал тот факт, что он вдруг понял, почему захотел эту женщину – она принадлежала многим мужчинам, и этот ореол порочности и испорченности сделал ее желанной… Раз она сама выбрала такой образ жизни, так пусть и покажет, на что способна…

Шубин смотрел, как вздымается ее грудь в глубоком вырезе шелестящего тончайшего халата, как блестят ее широко раскрытые глаза, как раскрываются в немом вопросе влажные пухлые губы, созданные для поцелуев… Он вдруг понял всех тех мужчин, которые, сбежав от суеты серых будней, от политики, от неотложных дел и семейных проблем, прятались в этой просторной квартире, чистой и уютной, где к их услугам было все: и ледяная водка с изысканной закуской, и роскошное женское тело, с которым можно делать все, что только заблагорассудится…

Лора обладала притягательной силой, она возбуждала своим сливочным телом, своими плавными изгибами, ароматом кожи, свободными и мягкими движениями… В ней все дышало сексом, этим настроением был напоен даже ее голос, который из высокого и девичьего вдруг превратился в хрипловато-порочный и страстный…

– Тебя зовут Борис, – прошептала она, чувствуя, как этот почти незнакомый ей мужчина обнимает ее крепкими руками и прижимает к себе. – Я же помню…

Шубин вспомнил: когда Лора давала им ключи от квартиры Веры Лавровой, Юля действительно назвала его нарочно Борисом – ради конспирации, и он еще тогда посмеялся над ней в душе…

Так, обнимаясь, они прошли в комнату. Шубин спросил:

– Ты одна? К тебе сейчас никто не должен прийти?

– Нет, никто…

– Ты не переживай, у меня есть деньги…

– Не надо об этом…

Шубин достал из кармана рубашки презерватив и протянул Лоре. Она какое-то мгновение смотрела на него. Потом молча кивнула. Очевидно, это был хорошо отрепетированный прием: сделать вид, что не понимаешь, что все это значит. Она как бы говорила: разве можно в такую минуту думать о болезнях, о беременности, СПИДе?..

Шубин, опрокидывая на диван послушную Лору, поймал себя на мысли, что впервые ложится в постель с проституткой. Но вместо того чтобы овладеть ею грубо и насытиться до тошноты, до боли, Игорь обрушил на эту притихшую и испуганную новыми ощущениями женщину столько нежности и ласки, сколько накопилось в нем за последние месяцы одиночества… Ведь с тех пор, как он ушел от жены, предавшей его, он был практически один, если не считать нескольких случайных связей…

Он не помнил, сколько прошло времени, но прозвучавшие в темной комнате слова долго не выходили из памяти, вызывая самые разные и противоречивые чувства: «Не уходи…»

Едва ли Лора произносила эти слова, находясь в обществе других мужчин, своих настоящих клиентов…

– Ты был так нежен со мной… Почему? У тебя давно не было женщины?

Он промолчал. Промолчал именно потому, что ждал этого вопроса…

Она поднялась. Накинула халат. И спросила так, словно они были знакомы много лет:

– Ты сейчас поужинаешь или позже?

Шубин почувствовал, как запершило у него в горле… Этого вопроса он ждал, оказывается, много лет. И услышал – от кого? От проститутки. Почему же его жена никогда не спрашивала его об этом? Почему она никогда не ужинала с ним и считала, что ему ничего не стоит, возвратившись домой, самому разогреть себе ужин и проглотить какую-нибудь несоленую кашу с жареной колбасой, сидя в одиночестве на кухне и глядя в черное ночное окно?

Он не ответил. Он лежал, раскинув руки и глядя в потолок. Лежал, слушая, как откуда-то из глубины квартиры доносятся дивные звуки готовящегося ужина…

А потом была солянка и много чего вкусного и необыкновенного. И была Лора, раскрасневшаяся от волнения…

– Меня зовут вообще-то Игорь… И пришел я к тебе, чтобы ты рассказала мне все про Лаврову… Я… я должен был тебе это сказать…

Но она была закалена – в ее жизни случались удары и похлеще. Поэтому, внезапно побледнев, она взяла себя в руки и сказала:

– Вот и хорошо…

– Что хорошо?

– А то, что ты мне сказал об этом… Ведь ты же мог и не говорить?

– Но я сказал. Скажу и то, что Юля… та самая Юля Земцова, с которой мы тогда приходили к тебе, пропала… Ее машину нашли в овраге… И никто не знает, жива Юля или нет. Мы все в ужасе… В городе живет маньяк, который избивает до смерти молодых женщин. Есть и еще один убийца, который убивает выстрелом в голову… И смерть Захара Оленина, бывшего возлюбленного Инны Шониной, погибшей год тому назад, – все это каким-то образом связано… А твоя подружка, Вера Лаврова, была, оказывается, матерью Инны, а ты нам ничего не сказала…

Лора заплакала. У нее не было больше сил делать вид, что она ничего не знает.

– Это не моя тайна… – Плечи ее судорожно подрагивали; казалось, ей не хватало воздуха. – Я же обещала никому не рассказывать… Но даже если бы я вам и рассказала, что Инна – ее дочка, что бы изменилось? Она любила Инночку на расстоянии, потому что знала, что не имеет права раскрываться. У нее была связь с Шониным-старшим, она забеременела и сказала ему об этом. И тогда он признался, что любит только свою жену и что переспал с ней, с Верой, только лишь для того, чтобы проверить себя, не бесплоден ли он. И сказал, что готов сделать для нее все – только бы она отдала ему ребенка. Он предлагал ей квартиру, машину… а она понимала: без образования и профессии ей все равно не потянуть ребенка. Поэтому сама назначила цену… Вера была молода, неопытна и страшно переживала свое унижение… Посуди сам: услышать такое от своего первого мужчины – я, мол, связался с тобой для того, чтобы… Ох, да что там говорить! Но она не знала еще тогда, что такое материнские чувства… И все эти годы жила как в аду. Ребенка, Инночку, даже не принесли ей после родов. Вера сильно изменилась за последнее время, многого достигла и стала жестче, злее, что ли… И смерть Шониных – а они оба разбились в автомобильной катастрофе – она восприняла как закономерность… Считала их великими грешниками.

– А Вера здесь ни при чем?

– Ты хочешь меня спросить, не виновна ли Вера в смерти Шониных? Нет… Она всегда говорила, что на все воля божья…

– Она что же – верующая?

– Нет, конечно. Она нормальная, обыкновенная, но очень несчастная… Вера больше всего на свете – после дочери, конечно, – любила Захара! Сколько раз она мне говорила: Лора, я хочу, чтобы он был счастлив… Она закрывала глаза на его похождения и думала, что он встречается с другими женщинами лишь из-за комплекса неполноценности, что он ищет ту, с которой у него все получится. Ведь он же наплел ей, что импотент. А я, ее лучшая подруга, не посмела ей рассказать правду, хотя знала об Оленине все…

– Он бывал здесь?

– Конечно! И он никогда не был импотентом, женщины его просто обожали… И он их, разумеется. Но еще он любил деньги и был готов играть любые роли, чтобы только выуживать их у Веры. Он придумывал тысячи причин, чтобы только она дала ему «зеленые». То на лекарства, то на врачей, то заплатить долги…

– А когда она узнала, что Захар встречается с Инной?

– Ей сказал об этом один человек, с которым она познакомилась в пансионате… Он рассказывал ей про Захара, даже не предполагая, что она – мать Инны… Представь, что испытала Вера, когда узнала, что, во-первых, мужчина, которого она боготворит, обманывает ее и славит по всему городу, а во-вторых – он же был и любовником ее погибшей дочери?!

– И тогда она решила, что это Оленин виноват в смерти Инны, и убила его?

– Кто убил? Вера? Да ты что? Я тебе такого не говорила… Она не убийца…

– Ты не можешь знать, какие чувства испытывала Вера после всего, что узнала о Захаре… Ты не можешь поверить в то, что это она убила Захара. Не можешь только потому, что уверена: ты знаешь Веру… На самом деле все куда сложнее…

– А как ты узнал, что Вера – мать Инны?

– Так ведь она же приходит, как я понял, время от времени на квартиру Инны, разговаривает с ней, моет полы, оправдывается…

– Ты и это знаешь?

– Я был там вчера, когда она туда пришла. Но мне показалось, что она не в себе… Скажи, Лора, где сейчас Вера? Я просто уверен, что она на грани. Слишком много всего свалилось на ее голову…

– Ты думаешь, что она убила Захара…

– Пойми, она твоя подруга, это многое объясняет в твоем поведении. Но ведь сейчас в камере сидит ни в чем не повинная девушка, Лена Ланцева, которую подозревают в убийстве Захара. У нее нет денег на адвоката – или чтобы выйти хотя бы под залог… Ты должна мне помочь найти Веру. Если она не убивала, значит, ей ничего не грозит, но, если выяснится, что это она убила Оленина, тогда могут привлечь к уголовной ответственности и тебя…

– Я не знаю, где она…

– Знаешь, ты всегда знаешь… И в прошлый раз, когда мы приходили к тебе и ты дала нам ключи от ее квартиры, ты знала, что она в «Заре», иначе бы ты не вела себя так спокойно. Ведь ты даже не спросила, нашли мы тогда кого-нибудь в квартире или нет.

– У нее есть алиби! – выпалила Лора. – Вера была с Засоркиным, она мне сама рассказывала. А он – порядочный человек и подтвердит на суде, если до него, конечно, дело дойдет, что Вера в тот день, когда убили Оленина, была с ним на озере или где-то на речке… Вера говорила, что он добрый человек и что на него можно положиться…

– Тогда тем более… тебе нет никакого смысла скрывать, где находится Вера. Пойми, она сейчас, повторяю, в таком состоянии, что способна на все. Если она твоя подруга, ты должна помочь нам найти ее… Она заговаривается, у нее бегающий взгляд, она затравлена, не спит и постоянно вздрагивает от любого шума. Кроме того, она является директором крупной фирмы, а потому ей нельзя рисковать своей репутацией. В ее же интересах поскорее объявиться и доказать свою невиновность. Пусть прямо сейчас нанимает адвокатов, если боится, что ее посадят за преступление, которое она не совершала…

– Говоришь-то ты хорошо, но только Вера не такая наивная. Хотя она действительно стала нервная, это верно… Скажи, Игорь, ты пришел ко мне только из-за Веры?

– Я не знал… Я не знал, что так все случится… Я же разговариваю сейчас с тобой не как с той Лорой, какую я знал прежде. Ты сейчас совсем другая. И я бы остался у тебя до утра, если бы не Юля…

– У тебя с ней роман?

– Нет, у меня с ней ничего нет… Но она… я никогда себе не прощу, если с ней что-нибудь случится… Она такая хрупкая, нежная, и ей почему-то не везет в жизни…

Игорь подошел к Лоре и обнял ее. Поцеловал влажные от набежавших слез щеки.

– Не плачь. Я приеду к тебе завтра. Или, если хочешь, приезжай ты ко мне… Записывай адрес… телефон…

– Я и так запомню.

Игорь продиктовал и стал собираться. Он чувствовал на себе тяжелый женский взгляд, молящий его о том, чтобы он остался, но на сердце была рана, и она сильно кровоточила. Он знал, что не успокоится, пока не найдет Юлю… А для того, чтобы найти ее, надо было отыскать Веру. Теперь уже и он считал, что все действующие лица в этой трагедии – живые ли, мертвые – каким-то образом связаны…

– Она у Захара…

Игорь резко повернулся, но Лоры уже в прихожей не было.

– Встретимся, – пробормотал он.

* * *

Рогозин встретил его пьяной и благодушной улыбкой.

– Вы ко мне? Проходите.

Глядя в опухшее, деформированное алкоголем и нездоровым образом жизни лицо Рогозина, Крымов вспоминал, что когда-то, очень давно, даже восхищался им – и этим лицом, и этим человеком. Он был хорошим артистом и, безусловно, талантливым человеком, звездой местного драмтеатра. А потом его пригласили в Москву, сниматься в каком-то фильме на «производственную» тему. Снялся. Дальше пошли небольшие, но яркие роли, а затем пауза длиной в оставшуюся жизнь… Крымов слышал, что он вернулся из Москвы много лет назад, вернулся поистаскавшийся, как загулявший кот, и наотрез отказался работать в своем театре. Точно одержимый, Рогозин ждал новых приглашений из Москвы, и не только с «Мосфильма», но из «двух театров», но так и не дождался… Во время его столичной «эмиграции» у него умерла мать, которая оставила ему две квартиры в центре. Если бы не квартиранты, которых Рогозин туда пускал за большие деньги, он бы умер голодной смертью… Умер бы со своими обидами, амбициями и упорным желанием не работать…

– Мы с вами знакомы? – все еще улыбаясь и не представляя, чем может для него закончиться эта встреча, спросил Рогозин.

– Нет, но сейчас познакомимся… – Крымов одной рукой схватил Рогозина за ворот рубашки, который тут же порвался из-за ветхости, другой врезал ему кулаком в челюсть…

Рогозин отлетел в дальний конец коридора. Он лежал, подтянув к подбородку колени и глядя снизу вверх на надвигающегося на него Крымова.

– Кто вы? Что вам надо?

– Где тот человек, что жил у вас?

– Какой человек? У меня многие жили! Кто именно вас интересует?

Крымов вдруг вспомнил глаза борзой – как она смотрела на своего оскалившегося убийцу перед смертью, и ему пришлось сделать даже несколько шагов назад, чтобы снова не наброситься на этого жалкого актеришку и не выбить из него дух…

– Меня интересует пианист из «Европы», который назывался Германом Кленовым, понятно?

– Но я не знаю никакого пианиста! И у меня никогда здесь никто не жил! Я сдаю квартиры в другом месте, но и там нет никого, кто бы работал в «Европе»… Вы что-то путаете…

– К вам приходили Иноземцев, Ивонтьев, и вы играли с ними в карты, а еще поздно вечером к вам приходил, как к себе домой, пианист Герман Кленов, хотя никакой он не Кленов… Те двое ушли поздно ночью, а пианист остался…

– Но у меня действительно никогда не было никакого пианиста… Может, он заходил в другую квартиру?

Крымов сжал кулаки. Он понимал, что над ним издеваются и провоцируют на дальнейшие действия, после которых ситуация может осложниться… Да, Рогозин хоть и пьет, но мозги свои еще не пропил. Видать, этот пианист ему хорошо заплатил.

– Поднимайтесь… – Крымов протянул руку и резким движением поднял перепуганного актера с пола. – У вас тут есть стулья?

Он подтолкнул Рогозина к кухонной двери.

Первое, что поразило его, так это чистота и порядок. У такого человека, как Рогозин, не могло быть порядка. Даже Крымов, который терпеть не мог грязной посуды и немытых полов, редко когда заставлял себя убираться и находил тысячи причин и оправданий, чтобы только этого не делать. А здесь – идеальная чистота, не считая оставшейся после ужина посуды: одной тарелки с остатками яичницы, стакана, вилки и пустой бутылки из-под водки. Холодильник, скудная мебель – все было без единого пятнышка. Красивые кружевные занавески придавали кухне уют и наводили на мысль о том, что в квартире жила или живет женщина…

И тут Крымов увидел нечто такое, что заставило его вздрогнуть, как если бы он увидел что-то противоестественное, абсурдное, из области сюрреализма: под столом, самым аккуратным образом придвинутые одна к другой, стояли крошечные черные женские туфельки на шпильках…

Крымов, позабыв на время, где находится, видя сейчас перед собой лишь туфли, вытащил из кармана брюк носовой платок и, обернув им правую руку, взял одну туфлю и перевернул подошвой вверх. Конечно, она была сильно потерта, но все же не настолько, чтобы не различить надпись, выполненную готическим шрифтом: «Vena».

Он резко повернул голову, чтобы уловить выражение лица Рогозина. Тот самым внимательнейшим образом наблюдал за движениями своего нахального, агрессивного и непредсказуемого гостя…

– Вы так рассматриваете эти туфли, словно они в крови, черт возьми… – хмыкнул Рогозин и покачал головой. – Вы бы хоть по-человечески объяснили, что вам от меня надо…

Крымов достал свое удостоверение.

– Я расследую убийства, вы хорошо слышите меня: убийства! Так вот, все следы привели в вашу квартиру, понятно теперь? Я уж не знаю, кто вас так подставляет на каждом шагу, но, будьте уверены, уж вы-то от меня не отвертитесь… не сбежите, как ваш знакомый пианист!

– Да я и не собираюсь от вас никуда сбегать. Живу себе тихо-мирно, никого не трогаю…

– Откуда у вас эти туфли? Отвечайте немедленно!

– Вы постоянно на меня орете… кидаете меня на пол, того и гляди прибьете совсем… И хотите после этого, чтобы я вам рассказал всю свою жизнь?

– Идиот! – теперь уже по-настоящему заорал на него Крымов. – На кой черт мне твоя жизнь, если я спрашиваю тебя про туфли?

– Я не имею права отвечать вам, откуда у меня эти туфли. Тем более – чьи они…

– Тогда поднимайся, и поедем в прокуратуру, уж там-то ты расскажешь все. И куда пианиста спровадил вместе с Шониным…

Крымов сделал паузу, чтобы посмотреть, какова будет реакция Рогозина на эту фамилию, впервые произнесенную здесь и сейчас.

Но тот оказался непробиваемым. Либо он был действительно талантливым, если не гениальным актером, решившим до конца играть свою роль ради каких-то – явно материального плана – ценностей, либо он вынужден был играть – из страха за свою жизнь… Одно из двух. Потому что не мог человек, так плотно завязанный в деле, ничего не знать и не видеть. Но более всего Крымова раздражало то, что Рогозин наверняка знал гораздо больше уголовного розыска, прокуратуры и сыскного агентства, вместе взятых, и бравировал этим, с блеском изображая из себя кретина…

– Я никуда с вами не поеду… Я живу очень тихо, нигде не работаю, практически ни с кем не встречаюсь, и если и есть у меня своя личная жизнь, так ни с кем обсуждать я ее не намерен, так и знайте…

– Внешне, быть может, вы действительно живете тихо и ни с кем не встречаетесь, но вы же не можете отрицать, что к вам время от времени приходят ваши друзья, с которыми вы играете в преферанс…

– Вы что, следили за мной? – Теперь уже Рогозин играл другую роль – роль оскорбленного в лучших чувствах интеллигента; потому и тон его резко изменился; теперь он говорил уверенно, с какими-то бархатными интонациями. И осанка его тоже стала другой – теперь он стоял, выпятив грудь, словно провоцируя своего обнаглевшего обвинителя.

– Разумеется…

– Разумеется, да? Или, разумеется, нет?

– Да, да! И хватит кривляться! – закричал взбешенный Крымов, из последних сил сдерживаясь, чтобы не наброситься на Рогозина. – Повторяю: если ваши лучшие друзья – Иноземцев и Ивонтьев – ушли от вас за полночь, то пианист, который называл себя Германом Кленовым, остался! Он ночевал у вас, причем неоднократно…

– Никакого пианиста я не знаю, и прошу оставить меня в покое… И нечего размахивать у меня перед носом своим дурацким удостоверением. У меня таких знаете сколько?

Крымов снова сжал кулаки.

– Кому принадлежат эти туфли?

– Моей любовнице. Что дальше? – Рогозин, скрестив на груди руки, сделал губы кружочком и принялся гримасничать, словно стоял перед зеркалом и разучивал роль дегенерата.

– Кто ваша любовница?

– Вы же все равно не поверите…

– Да мне все равно, кто ваша любовница. Но знайте: если это ее туфли, то вам все равно придется поехать со мной. Это слишком серьезно, и нечего валять дурака и испытывать мое терпение. Да поймите же вы наконец: все происходящее сейчас, вот здесь, у вас, – все это имеет прямое отношение к преступлениям, которые я расследую… Предупреждаю, кстати, хотя вовсе и не обязан это делать, поскольку руковожу частной сыскной фирмой и не являюсь официальным представителем правоохранительных органов. Так вот предупреждаю: вы можете прямо сейчас позвонить своему адвокату, чтобы даже в беседе со мной не наговорить лишнего и не угодить за решетку…

– Да не пугайте… Я вас все равно не боюсь. А если все действительно так серьезно, как вы говорите… – Рогозин снова поменял свое обличье и превратился в вежливого донельзя собеседника, жадно ловящего каждое слово своего гостя, – то я уж, так и быть, назову вам имя этой женщины. Только вы мне не поверите, не поверите, что такая женщина, как Вероника, могла оставить здесь свои туфли… Более того… – Рогозин метнулся к кухонному шкафу и, раскрыв его, достал оттуда хрустальную шкатулку с дешевой, но довольно-таки изящной бижутерией. – Вот, полюбуйтесь, но и это еще не все. В моей постели вы найдете и ее пижаму, а на туалетном столике – косметику и даже бигуди. Знаете, по утрам у Вероники целый час уходит на то, чтобы привести себя в порядок…

– Вероника? Назовите ее фамилию.

– Лапина… Она работает гримершей в драмтеатре.

– Это та самая, которая является сожительницей Германа Кленова?

– Сдаюсь… Вот теперь, когда речь зашла о Веронике, имя Герман уже не воспринимается… как нечто из ряда вон… Но посудите сами, господин… как вас?

– Крымов! – рявкнул Евгений.

– Так вот, господин Крымов… Как бы вы себя повели, если бы к вам на ночь глядя ввалился незнакомый человек и начал обвинять вас в том, что у вас ночует… можно сказать, муж вашей любовницы? Это я про Германа… Да, они живут, и довольно долго, но это еще ни о чем не говорит… Они – свободные люди, ничем не связанные. И вольны жить так, как им хочется. Она привязана к Герману и относится к нему с материнской нежностью. Нас же с Вероникой связывают совершенно другие отношения…

– Вы хотите сказать, что она вас любит?

– У меня есть деньги, а Вероника понимает в этом толк. Быть может, она и романтична, но не настолько, чтобы отказываться от того обеспечения, которое ей предоставляю я.

– Но вы же сами только что сказали, что нигде не работаете.

– Я сдаю квартиры, а это не такие уж плохие деньги.

Крымов вдруг понял, что его держат за дурака – уводят от темы. А ведь туфли, австрийские, на шпильках, – вот они!

Ни слова не говоря, Крымов направился в прихожую, где он, как только вошел, увидел телефонный аппарат. Потребовалось всего несколько минут, чтобы связаться с Корниловым и сообщить адрес Рогозина. Напоследок он добавил: «Это срочно!» И положил трубку.

– Вы что, вызвали милицию? – с презрительной усмешкой спросил Рогозин, стоявший в дверях кухни. – Боитесь, что не справитесь?

– Мне не нужны неприятности, – признался Крымов, присаживаясь на табурет и готовясь к встрече с Корниловым. – Советую и вам проявить благоразумие.

– Скажите, на что вам сдались эти туфли и Вероника? Что такого она могла сделать? Она что, украла их, что ли?

– Вы бы лучше показали мне ее фотографию…

– Пожалуйста…

Рогозин под взглядом Крымова прошел в комнату и вернулся с небольшим фотоальбомом, раскрыв который показал несколько снимков Вероники Лапиной. Это была настоящая красавица, рыжая, яркая, белокожая, роскошная…

– Думайте, гадайте, что она нашла в таком неудачнике, как я, – усмехнулся Рогозин.

Глава 16

25 июля

– Мне кажется, что я скоро стану толстая, как бочка… – Юля стояла перед зеркалом и рассматривала свое тело.

Она старалась не думать о том, где она и что с ней собираются делать. За распахнутым окном щебетали птицы, которые то и дело присаживались на ветки и, казалось, словно подглядывали за пленницами. Но если Юля то принимала холодный душ, то делала гимнастику, то чертила, сидя за столом, план побега, то Стелла лежала ничком на кровати, переваривая сытную и калорийную пищу; она готовилась к смерти. Во всяком случае, она так говорила. Предательство Боксера, ее любовника, сломило ее окончательно. Теперь она рассказывала о нем только самое мерзостное – Боксер, оказывается, был редкостный садист. Стелла обвиняла уже и себя: считала, что смерть – лучшее наказание за измену мужу, честному и порядочному человеку. А потом и вовсе замолчала – то рыдала, то всхлипывала, изнуряя себя стонами и надрывными возгласами.

Между тем утро выдалось солнечное и прохладное. И необычайно тихое. Не слышно ни выстрелов, ни грубых окриков противного охранника, умолкшего навеки…

Юля со Стеллой видели накануне вечером, как подъехавшая «Газель» увезла тела убитых (а может, и недобитых) охранников в лес…

– Стелла, прекрати хандрить! Если они нас откармливают, значит, мы им зачем-то нужны! Копи силы, дурочка, а не раскисай! Ну-ка, поднимайся! Ты что, забыла, что вчера кто-то перебил половину охраны? Значит, есть люди, которые знают, что мы здесь; пусть даже они и действуют по какой-либо другой причине, но действия их направлены-то против этого выродка! И вообще, постарайся вспомнить все, что ты о нем знаешь… Ты фамилию-то его хотя бы узнала, когда принимала на работу?

– Я не хочу говорить… Зачем сотрясать воздух, если и так все ясно?

– Что тебе ясно?

Стелла с трудом поднялась и принялась растирать свое помятое от подушки лицо. Выпрямилась, потянулась и тяжело вздохнула.

– Понимаешь, в чем дело… Он в некоторой степени извращенец, это я поняла вчера, когда мы вернулись из сада… после того, как я увидела его… Я долго думала, а ты считала, что я сплю… Так вот, ответь мне, пожалуйста, зачем молодому и денежному мужику ходить по таким непривлекательным местам, как детский сад, теплица? Ни за что не догадаешься… А я вот подумала и все поняла. Ведь кто такой электрик? Это человек, которого всегда ищут. Если он требуется в садике, то его ищут в теплице – и наоборот… Уверена, что ему платили и еще где-нибудь, где он почти не работал…

– Что-то я тебя не пойму… Если у него есть деньги, то зачем ему подрабатывать за гроши в детском саду? И в теплице?

– Все дело в его организации… Он, как я уже сказала, извращенец: любит женщин, но любит не в обычной обстановке. Он в нашем садике переспал не только со мной. Я же следила за ним, протягивала нитки и волоски на дверях прачечной, кухни, кладовки…

При слове «кладовка» Юля поняла все. Очевидно, Боксер соблазнял женщин, встречаясь с ними то в прачечной, то на кухне, то в спальнях…

– Необычная обстановка? Это его возбуждало?

– Не то слово! – Стелла оживилась, глаза ее заблестели. – Скажу честно: и мне это тоже нравилось… Представляешь, днем в этих кроватках спят маленькие дети и постели пахнут чуть ли не молоком, а ночью на этой же самой кроватке тебя терзает огромный и сильный мужчина… Думаю, что приблизительно те же чувства испытывала и наша прачка Даша, с которой он тоже встречался несколько раз… И я даже знаю, где именно…

– Ты же сама только что сказала: в прачечной…

– Да нет, ты не поняла. Знаю, где именно это происходило!

– Ну и где же?

– В нише для чистого белья… Когда я утром вошла в прачечную – Даши еще не было, – я почувствовала этот запах… его запах…

– Да ты сама извращенка, – сказала Юля, чтобы немного отвлечь Стеллу, может, даже вывести из себя – только бы она вновь не впала в хандру.

– Да, есть немного, – улыбнулась Стелла и вмиг похорошела. – Но главное в моем извращенческом характере – это то, что я, прекрасно зная обо всех похождениях Саши – а для меня он так и останется Сашей, а не Боксером, – все равно ждала его с трепетом и готова была даже платить ему за эти странные свидания… Он был как зверь…

– Он и есть зверь, – пробормотала Юля и тотчас пожалела о сказанном.

– То же, наверное, происходило и в теплице, причем в самых разных местах… Я знаю, что он ходил и по женским общежитиям, и по интернатам… Да его, наверное, знает весь город! Но числится он электриком… Как странно, правда?

– Он поубивал своих любовниц, а ты…

Но она не успела договорить – в окно влетело что-то большое и тяжелое. Юля тотчас же подобрала это что-то и, засунув между кроватью и стеной, замерла в ожидании продолжения… Юля знала, чувствовала: сейчас что-то произойдет, и она не ошиблась.

Распахнулась дверь, и появился мужчина, который подавал им завтрак.

– Что произошло? – спросил он, врываясь в комнату и подбегая к окну. – Вы слышали что-нибудь? В окно ничего не влетело?

– Вылетело, – ответила Стелла, с презрением глядя на тюремщика. – Мы выбросили бутылку из-под шампуня, а в ней – письмо – SOS. Слыхали о таком? Сигнал бедствия называется.

Охранник, войдя в ванную, действительно проверил, на месте ли все шампуни.

– Шишки падают… с сосны, – хмыкнула Юля, отвернувшись от нового охранника и всем своим видом выказывая ему свое презрение. – А вы поставили бы часового под окнами, глядишь, и поспать бы смогли.

Мужчина ничего не ответил и ушел. Судя по тому, как он был воспитан и одет, роль охранника подходила ему менее всего.

– Интересно, чем держат таких вот парней, с виду вполне приличных? – пробормотала Стелла.

– Деньгами… Сейчас мужику устроиться на работу куда сложнее, чем нам, женщинам. Вот инженеры да учителя и идут в охрану.

Юля с бьющимся сердцем подала знак Стелле встать совсем рядом с дверью, чтобы в случае опасности иметь возможность сунуть «посылку» обратно в щель между стеной и кроватью.

Обернутый коричневой вощеной бумагой и перевязанный бечевкой сверток она разворачивала для надежности под простыней. Развернула – и ощутила прохладу металла.

Стелла, широко раскрыв глаза, не выдержала напряжения – сорвалась со своего места и, сдернув простыню, замерла, увидев, как поблескивает в лучах утреннего солнца рукоять пистолета. Кроме того, в «посылке» были еще два каких-то предмета…

– Это кастеты, – прошептала Юля, с трудом представляя, кто же это мог подбросить им такой странный подарок.

Понимая, что дорога каждая минута и что в любое время может вернуться охранник, Юля сунула пистолет под подушку, а один из кастетов протянула Стелле.

– Смотри, как это надевается, – прошептала она, просовывая пальцы правой руки в круглые отверстия бляхи из тяжелого и холодного металла. – Затем сжимаешь руку и… Уж если ударишь кого-нибудь в челюсть вот этой штуковиной, то мало не покажется… Стой, здесь еще что-то…

В складке вощеной бумаги оказалась записка. Сердце Юли забилось еще сильнее, потому что написана она была уже знакомыми ей красными чернилами. Текст был прост и загадочен, как и все происходившее этим утром: «30 июля».

– Что такое «30 июля»? Стелла, что же это может означать? Разве можно писать такие дурацкие записки?.. – Юля была готова разреветься от досады на того, кто им все это послал. – Ну что такого может произойти тридцатого июля?

– День рождения вице-мэра нашего города, господина Злобина, – усмехнулась Стелла. – Это все, что я могу сказать… У нас было совещание по этому поводу. Нас проинструктировали, сказали, чтобы мы, заведующие детскими садами, приготовили к этому мероприятию концертные номера.

– Зачем? – изумилась Юля. – Кому вы должны показывать эти самые… номера? Имениннику, что ли?

– И вот еще что, – усмехнулась Стелла. – Из этих номеров будет отобран самый лучший. В прошлом году, например, на первом месте оказался как раз наш детский сад: мы поставили детскую оперу «Телефон».

– А кому показывали-то? – не унималась Юля, которая, вместо того чтобы спрятать и кастеты под подушку, теперь сидела и чуть ли не с открытым ртом слушала Стеллу. – Неужели вице-мэру?

– Да, мы были приглашены в мэрию, где в актовом зале проходил концерт, на котором присутствовала вся наша администрация. А в отдельной комнате принимались подарки для Злобина – и чтоб непременно с визитками или открытками. От нашего сада был подарен ковер ручной работы!

– Какие интересные вещи ты рассказываешь! Но мы, по-моему, отвлеклись… Я так понимаю, Стелла, все это смертоубийственное хозяйство мы должны использовать именно тридцатого июля, тебе так не кажется?

– Трудно сказать… – пожала плечами Стелла. – Я не смогу пользоваться этими штуковинами не только тридцатого, но и вообще… Скажи, ты можешь представить меня с кастетом в руке или с пистолетом? Кошмар какой-то…

– Скажи, а кто твой муж?

– Административный работник – раз, депутат городской думы – два. Кокорев, разве ты никогда не слышала?

– Кажется, что-то слышала… Точно, я видела в прошлом году листовки с его именем. Как раз перед выборами. У него светлые волосы и такое… благородное лицо?

– У него не светлые, а совершенно седые волосы. Он приятный мужчина, но помешанный на политике и на своей карьере… И, как ни странно, почти всегда добивается своего…

– Он… полный или худой?

– Плотненький. Я бы даже сказала, слишком. А что? Ты его где-то видела?

– А зовут его случайно не Иваном Петровичем?

– Да… Ты с ним знакома?

И Юля, не понимая, зачем она это делает, неожиданно проговорила:

– Ты вот все мучаешься, называешь своего Ивана Петровича порядочным и благородным человеком, а ведь он меня чуть не изнасиловал совсем недавно… у Лоры…

– У Лоры? У какой?

– Ни у какой, – растерялась Юля, чувствуя, что сделала большую глупость, разрушив, быть может, иллюзию семейного счастья и благополучия, которой жила сидящая перед ней молодая женщина.

– Кажется, я знаю, о ком ты говоришь… Она живет на Большой Горной, в новом доме… Такая красивая полноватая женщина, да?

– Почти…

– И ты видела у нее моего мужа? Но ты-то там как оказалась? Это он тебя туда пригласил?

– Нет, я была у Лоры… как у свидетельницы…

– Старый козел! Я, как дура, работаю, везу на своих плечах целый детский сад, а он тратит деньги на шлюху! Ведь могла бы не работать, между прочим, как это делают жены наших общих друзей. Но я же тогда закисну и превращусь в такую же Лору, принимающую у себя любовников. Это не по мне. Да, подружка, расстроила ты меня…

– Если честно, то я хотела, чтобы ты просто не комплексовала по поводу своих отношений с Боксером или с кем бы то ни было…

– А… в этом плане? Да чего уж там… Может, ты и правильно сделала, что рассказала мне все это… А что там про изнасилование-то? Он тебя, что ли, хотел изнасиловать?

– Это я преувеличила, конечно. Просто он пытался ухаживать за мной и был, честно говоря, почти раздет… Я поняла, что он прекрасно знает эту квартиру и ее хозяйку – впрочем, как и всех остальных мужчин, которые находились там. Он чувствовал себя уверенно, как у себя дома… Так что не переживай и живи, как тебе хочется.

– Легко сказать: живи! А как жить-то, когда нас держат неизвестно для каких целей? Сама же говорила про его любовниц, что их находили застреленными… Одна Рыжова чего стоит… Но за что, за что, я не понимаю, нас-то убивать?

– Снимай кастет. Я спрячу все это вот сюда… – Юля сложила кастеты с пистолетом в большой напольный цветочный горшок с искусственной пальмой и прикрыла все это стопкой иллюстрированных журналов, чтобы в случае необходимости можно было легко их достать. – А теперь давай немножко поплаваем в бассейне. Мы не должны терять форму. А вдруг на тридцатое число намечен побег, а мы к тому времени с тобой растолстеем и не сможем уже двигаться без одышки?

– Побег, – мечтательно произнесла Стелла и шумно вздохнула. – Если бы…

* * *

Крымов ехал в агентство – было что рассказать Щукиной и Игорю.

Вчера, кроме австрийских туфель и предметов женского туалета и косметики, о которых так спокойно рассказал сам Рогозин, Крымов вместе с Корниловым – тот приехал уже ночью – нашел на антресолях коробку с очень странным содержимым. В бутафорской, оклеенной черной бархатной бумагой обувной коробке, предназначенной, очевидно, для фокусов – поскольку она была с двойным дном, – хранились огромные мужские ботинки, черные, дорогие…

– Примерь-ка, – сказал Корнилов, приказывая оробевшему Рогозину надеть ботинки. – Что-то кажется мне, что они не с твоей ноги…

– Они мне великоваты, но других не было, а мне надо было пойти на важную встречу, вот я и купил…

– Где купил и когда?

– А там, в коробке, и чек есть… Кажется, зимой, в центральном универмаге… А что особенного вы нашли в ботинках-то?

– А то, Рогозин, что они набиты газетной бумагой, – ответил за Корнилова Крымов. – Вот и спрашивается: зачем вы их набили бумагой?

– Чтобы хранили форму, – невозмутимо и даже несколько раздраженно ответил Рогозин, пожимая плечами. – И что это вы ко мне придираетесь? У меня что, не может быть любовницы с такой маленькой ножкой? Или я не имею права набивать свои ботинки газетной бумагой? Можете сходить в универмаг и спросить у продавщиц, покупал я у них эти ботинки или нет… Они меня прекрасно знают, еще по фильмам. Я у них тогда, перед Новым годом, перемерил все, что только можно было.

Крымов незаметно от Корнилова вынул из одного ботинка газетный ком и сунул его в карман. Как вор. Сердце его, казалось, бьется, точно колокол – громко и гулко, на всю квартиру… Он почему-то нервничал. А почему – сам не знал.

Крымов посматривал в сторону человека, которого привез Корнилов, – тот аккуратно укладывал крохотные туфельки в целлофановый пакет… Скоро, совсем уже скоро они узнают, те ли это туфли или просто похожие… И если окажется, что те, значит, подружка Рогозина – Вероника Лапина была на месте преступления и, возможно, именно она убила на Сазанке Еванжелисту, в детском саду – Иволгину, а в теплице – Рыжову… Если это так, значит, она имеет прямое отношение и к убийству Захара Оленина! А если и это так, то вполне вероятно, что она замешана и в убийстве Инны Шониной, которая была убита так же, как и Таня Орешина…

От этих мыслей у Крымова голова пошла кругом. Нет, так не бывает, решил он. Вскоре выяснится, что это не те туфли. А как хотелось бы поскорее добраться до убийцы. Ведь, возможно, это он (или она) похитил Юлю Земцову…

– Ничего не слышно? – спросил Крымов у Корнилова, когда они уже выходили из подъезда вместе с Рогозиным, который, озираясь по сторонам, словно в поисках поддержки, брел к машине.

Корнилов, прекрасно понимавший, о ком идет речь, покачал головой:

– Нет, Женя, к сожалению, ничего не слышно. И, слава богу, не видно… Мы прочесали Затон на всякий случай. Причем, как ты, наверно, уже знаешь, во второй раз. Мало ли… Но там ничего нет. Правда, за могилкой, вернее, за тем местом, где сожгли Инну Шонину, действительно, как ты и говорил, кто-то ухаживает.

– Этим сейчас занимается Щукина. Дело в том, что на кладбище за могилой Инны Шониной тоже кто-то ухаживает и кладет такие же цветы, как и возле креста в Затоне. Родственник кладбищенского сторожа утверждает, что это какой-то «затонский мужик», причем немолодой.

– А что же это Шонин-то уехал?

– Понятия не имею. Думаю, мы в нем сильно ошиблись… Не такой он человек, чтобы здесь, в такой провинциальной дыре, как наша, терять драгоценное время. Я просто уверен: у него здесь было какое-то очень выгодное и прибыльное дело… И он, сделав с нашей помощью вид, что ищет убийцу своей сестры, за нашей же спиной творил что-то такое, что нам и не снилось…

– Наркотики?

– Без понятия…

– Надо бы проверить, каким рейсом и с кем он уехал, вернее, улетел. Такие люди, как он, на поездах не ездят, для них скорость – превыше всего.

– Вот бы раскрутить Рогозина и выпотрошить его… Ведь Шонин несколько дней назад вместе с пианистом вышел именно из его квартиры, и, по словам Шубина, они оба смеялись. Он еще подумал тогда, что они «голубые».

– Всякое может быть… У «голубых» тоже есть свой бизнес, что-то типа проституции, хотя, скажу я тебе, говорят, что у них иногда бывают более нежные и сентиментальные отношения, чем между мужчиной и женщиной…

* * *

– Привет, – улыбнулся он Наде, отмечая про себя, что и внешний вид агентства, и приемная, и даже запах кофе, очевидно только что сваренного, – все осталось как будто прежним, словно ничего и не случилось. И не было только одного человека, ради которого он и приходил сюда, особенно в последнее время… Интерес к работе сменился интересом к женщине, в то время как с ней произошло прямо противоположное: Крымову она предпочла работу! За что, вероятно, и поплатилась…

Но он не хотел верить в то, что Юли уже нет в живых. Ведь они постоянно бьются над решением задач, поставленных перед ними самой Юлей… Что-нибудь да обязательно сработает. В один прекрасный день телефон заговорит ее нежным воркующим голоском, и она поприветствует своих друзей и скажет, что находится в нескольких минутах от агентства…

– Привет, – улыбнулась в ответ Надя. Оставив бумаги, с которыми работала, она кинулась к кофеварке. – Будешь кофе?

– Конечно. Земцова не звонила?

Надя громко звякнула чашкой о блюдце и, качая головой, вперилась взглядом в своего шефа, проверяя, очевидно, таким образом, в своем ли он уме, не пьян ли.

– Нет, не звонила…

– И где ее носит? Ты извини, Надя, можешь считать меня больным человеком, но сердце подсказывает мне, что она жива и что скоро позвонит. Потом, когда это случится, ты еще вспомнишь мои слова… А теперь давай попьем кофейку, и я тебе кое-что расскажу.

– А я – тебе, хорошо?

– Во-первых, я вчера был у Рогозина, и мы увидели эти проклятые туфли…

Крымов рассказал Наде обо всем, что произошло в квартире актера. В конце рассказа он вдруг вспомнил про газету, которую вынул из мужского ботинка и оставил в машине. Быстро сбегал и принес этот серый ком. Расправил прямо на чистом столе.

– Что ты делаешь? Хочешь выяснить, какого числа Рогозин засунул ее в ботинки?

– Почти… Знаешь, я вчера так устал, что даже забыл про эту газету. – Крымов замолчал и некоторое время стоял, склонившись над столом, словно увидел что-то необычное…

Надя подошла к нему поближе.

– Щукина, ущипни меня, пожалуйста! Смотри… – Он ткнул пальцем в ту часть газетного листа, где красным кружочком было обведено уже знакомое ему объявление: «Пианист по вечерам, т. 24–54–35».

Вот так совпадение… Крымова даже в пот бросило.

– Где та газета, «Рекламный вестник» за 23 июля прошлого года, и то объявление, которое я давал тебе позавчера?.. Помнишь, оно еще было обведено розовой помадой, которую я нашел на даче Конева?!

– Я же отдала ее на экспертизу… Если хочешь, я сейчас же позвоню Марине и все узнаю…

– Что это за экспертиза?

– Отпечатки пальцев на тюбике, слюна… Кроме того, я отдала еще и расческу с рыжими волосами и трусики…

– Ты умница, а я, как всегда, на тебя ору…

– Да ладно тебе, сейчас я позвоню, может, они что-нибудь узнали.

Надя подошла к телефону. Крымов же зашел в свой кабинет и позвонил Сазонову.

– Петр Васильевич, я хочу просить у вас прощения…

– А, Крымов! Рад тебя слышать, скандалист! А у нас тут полно новостей. Спасибо за туфельки, это те самые.

– Шутите, Петр Васильевич!

– Ничего подобного. Я это понял, как только увидел их. Потому что левый каблук сточен, и там есть такая бороздка, наверно, от камня или еще от чего. Так вот, я когда открыл папку, где фотографии следов, – ну точно все совпадает! А сегодня утром мне принесли результаты экспертизы. Это те самые туфельки… Так что Рогозин теперь у нас на крючке. Правда, он молчит, говорит, что без адвоката и слова не произнесет. Более того, он позвонил и пригласил… Кого бы ты думал?

– Не знаю.

– Левина. Слыхал о таком?

– Так это же самый дорогой адвокат в нашем городе… Он вел тогда дело Найденова, после которого его оправдали, он защищал его в Верховном суде…

– Так вот, Левин приехал, причем сразу же.

– Может, они знакомы лично, друзья? – Крымову не верилось, что у спившегося актеришки Рогозина имеются деньги на такого адвоката, ведь всем известно, каким количеством нулей исчисляются левинские гонорары…

– Не знаю, но у меня лично создалось такое впечатление, что Левин знал о том, что его скоро вызовут. Они обменялись улыбками.

– Значит, Вероника Лапина замешана в этом деле, а мы дали ей уехать… надо было раньше копать под настоящего Кленова…

– Не дергайся, успокойся! Тебе Корнилов говорил, что никого не нашли?

– Говорил…

– Зато на даче Конева я сам кое-что нашел… Держись…

– Что? – Крымов почувствовал, как на его голове что-то зашевелилось. «У меня волосы встают дыбом, а Сазонов меня томит», – подумал он, теряя терпение, но понимая, однако же, что таким тоном, каким было сказано это «держись», невозможно говорить о чем-то трагическом и необратимом.

– Это не телефонный разговор. Приезжай ко мне, и поговорим. Ничего страшного, просто все жутко интересно…

– Сейчас приеду.

Когда Крымов вернулся в приемную, Надя развела руками.

– Пока ничего не готово, они работали всю ночь с твоими туфлями… И не только…

– Зато нашли кое-что на даче Конева…

– А ты откуда знаешь?

– Мне только что сказал об этом Сазонов. Я с ним, кстати, помирился… Идиот, нашел на кого орать… Скажи, Щукина, может, я идиот?

– Есть немного…

– Так я пошел?

– Подожди… – Она загадочно улыбнулась. – Я тут провела свое собственное расследование. Хотя у меня здесь нет никакой аппаратуры, кое-что я все-таки сумела выяснить. Темно-вишневый гель… Им написана не только записка, адресованная Оленину, но и записка, написанная самим Шониным, в которой он отказывается от наших услуг. А теперь смотри… Твое объявление о пианисте – оно же обведено той же самой ручкой!

– Что ты этим хочешь сказать?

– А то, что записка, которую ты нашел в квартире Инны и в которой она обвиняет Захара в том, что тот ворует ее драгоценности, написана скорее всего самим Олегом… Я все-таки думаю, что это он убил Захара. А затем догнал поезд, обеспечив себе таким образом алиби. Он нанял нас для отвода глаз, а сам, чтобы как-то объяснить свой поступок, подкинул эту записку…

– А при чем же здесь тогда это прошлогоднее объявление?

– Думаю, что Олег в свой прошлогодний приезд оставил где-нибудь свою испанскую ручку или подарил кому-нибудь…

– Рогозину, например? А тот передарил Иноземцеву или Ивонтьеву, которые лечили женщину на даче Конева… Знаешь, Надя, у меня голова уже не соображает. Давай сделаем так: я еду к Сазонову, а ты занимаешься своими делами. Ты выяснила, где живет тот человек, который носит цветы на могилу Инны?

– Как раз сейчас я и собиралась это сделать… Да, кстати, чуть не забыла. Мне же звонила сотрудница Сбербанка. Помнишь, я вам рассказывала о рыжеволосой женщине, которая пыталась взять по документам Инны Шониной ее деньги в банке?

– Да, что-то припоминаю… И что же?

– А то, что она видела ее два дня тому назад в аэропорту в обществе молодого мужчины. Эта женщина, ну, из банка, встречала в аэропорту свою мать и вдруг видит, идет та самая, рыжая. Они летели в Ялту…

– Ты и представить себе не можешь, как важно то, что ты только что сказала! Ведь это же Лапина! Значит, так… Как только будет готова экспертиза волос с расчески, которую я нашел на даче Конева, надо будет сразу же сравнить с волосами, которые придется поискать в квартире Лапиной. Если окажется, что это одни и те же рыжие волосы, значит, это Лапина была на даче Конева и, возможно, ее лечили Иноземцев с Ивонтьевым… Честное слово, более сложных дел у меня еще не было!

* * *

На квартире Оленина Веры не оказалось. Это могло означать, что либо Лора его обманула, либо Вера там была, но куда-то ушла.

Шубин чувствовал себя самым настоящим негодяем, но знал, что придет к Лоре и сегодня вечером, и завтра. И будет встречаться с ней до тех пор, пока не исчезнет та магия, которая превратила его из «правильного» и рассудительного мужчины в совершенно безвольное и аморфное существо. Без Лоры Игорь никогда бы, наверное, и не узнал, на что способен. Более сильных чувств к женщине – не считая горячей привязанности к Земцовой, конечно, – он еще никогда в жизни не испытывал. Он, человек, который считал, что жить категориями положительного характера – это и есть норма жизни, вкусив порочной любви, понял, что не знал себя. Все в Лоре было противоречивым, начиная от ее похотливого взгляда и кончая совершенно домашними запахами ее кухни. И разве не о такой женщине мечтает полумальчик-полумужчина, когда стонет во сне от нахлынувших на него эротических видений? Разве не о такой кухне мечтает изголодавшийся по домашним обедам и ужинам холостяк, присматривающий себе на вечеринках жену?

Он не спал, он находился в полусне – и был счастлив. И только утром вдруг понял, что Вера Лаврова – одно из главных действующих лиц его реальной жизни – могла прятаться в новой квартире, подаренной Захару, в квартире на улице Речной…

Шубин решил заявиться туда пораньше, чтобы застать Лаврову врасплох. И теперь медленно ехал по пустынным в этот ранний час улицам города, ехал, вдыхая прохладный утренний воздух, наслаждаясь запахами недавно прошедшего предрассветного дождя, мокрой листвы и цветов, высаженных вдоль центральных бульваров. Ему нравился и запах бензина, как нравится он иногда беременным женщинам…

Игорь улыбнулся: мать, нося его под сердцем, тоже любила запах бензина и специально ходила на автозаправочную станцию – понюхать… насладиться…

Какая-то высокая и худая старуха, задумавшись, чуть не угодила под колеса – Игорь едва успел затормозить. Эта старая женщина напомнила ему соседку Захара по лестничной клетке, ту самую, которая как раз вчера схоронила свою сестру. Он вспомнил, как Юля рассказывала, что якобы эта самая старуха сначала отказывалась вовсе хоронить свою сестру, жаловалась на нехватку денег, но потом все-таки похоронила. Когда Шубин вчера вошел в подъезд, то первое, что он увидел, поднявшись по лестнице, была крышка гроба, прислоненная к стене. Здесь же, на лестнице, толпились старушки, от которых, как показалось Игорю, крепко пахло ладаном, потом и мочой. Старость – не радость… Увидел он и саму старуху, сестру покойной; старуха, словно услышав звонки и стук в соседнюю квартиру, вышла, увидев Шубина, фыркнула и демонстративно развела руками:

– Ходят тут разные… не поймешь кто…

На вопрос Шубина, не видела ли она недавно Веру Лаврову, приятельницу погибшего соседа, старуха покачала головой:

– А что ей здесь делать, раз он помер? У меня вот тоже все померли, одна я осталась… Утром по привычке налила молочка Арсению, а он не пришел, оттуда-то не приходят… А вы, молодой человек, Достоевского читайте, очень хорошо писал он про русскую жизнь, про преступление и наказание…

– При чем здесь Достоевский-то? – не понял Игорь, и ему стало неловко за старуху: совсем из ума выжила…

* * *

Машина плавно притормозила возле дома, где Захар Оленин мечтал продолжить свою полную любовных утех жизнь…

Игорю пришлось разбудить консьержку, чтобы войти в подъезд.

– Вы к кому? – сонным голосом спросила молодая женщина, кутаясь в теплую желтую кофту и с интересом разглядывая незнакомого мужчину.

– Я ищу Веру Лаврову, которая временно живет в квартире Оленина…

– А, понятно… Она дома… Я видела ее вчера днем, – сказала женщина и зевнула. – Ой, извините…

Спустя несколько минут Игорь барабанил в дверь помещения, где жила консьержка:

– Быстрее!.. В квартире нет телефона, нужно срочно вызвать «Скорую»!..

Ему потребовалось несколько минут, чтобы открыть дверь оленинской квартиры. Затем всего одна минута, чтобы определить, что лежащая на полу женщина находится в беспамятстве… Это была, безусловно, Вера Лаврова, та самая, которую они с Сашей видели недавно в квартире Инны Шониной. На ней была та же самая черная одежда, только вот признаков жизни почти не наблюдалось.

На кухне в стакане еще оставалась какая-то темная жидкость, дурно пахнущая и наводящая на мысль о самоубийстве…

* * *

Сазонов встретил Крымова так, словно не видел его лет сто и теперь был явно обрадован встречей.

– Садись… Пива не предлагаю, потому как ты за рулем, а вот минералочки…

– Нет, Петр Васильевич, спасибо. Нет времени. Мне только что позвонил Игорь Шубин и сказал, что Веру Лаврову нашли в новой квартире Оленина, она едва жива – приняла огромную дозу какого-то сильнодействующего снотворного. Если не откачают – плохи наши дела. Я очень надеюсь на ее показания… думаю сразу же после разговора с вами отправиться в больницу и караулить, когда она придет в сознание. Хотя надежды мало, очень мало… Она лежала там на полу со вчерашнего вечера…

– Тогда слушай… – оживился и Сазонов. – На даче Конева, вернее, в сарае, где хранятся старые дрова и разный хлам, мы нашли большой пакет, который, вероятно, хотели выбросить, но в спешке забыли. А в нем…

Крымов почувствовал, как по лицу его заструился пот; Евгений нервничал и чувствовал, что все у него внутри напряглось, он ожидал чего-то страшного, невероятного, ужасного…

– …а в нем окровавленные простыни, салфетки, вата, бинты, использованные ампулы от антибиотиков и витаминов, одноразовые, использованные уже, разумеется, шприцы и еще одна деталь – розовая сорочка… Мы подняли наш архив – эта сорочка числилась в списке одежды, что была на Инне Шониной в день, когда она пропала. Сейчас наши эксперты исследуют кровь, вернее, это уже не кровь, а так… Столько прошло времени, сарай заброшенный, крыша протекает… Не знаю, что там можно определить, но мы попытаемся…

– Значит, ее кто-то хотел спасти? Мужчина, который вышел на Иноземцева… Вот черт! Хорошо, я все понял… Спасибо за информацию…

– А тебе спасибо еще раз за туфли, а теперь и за Лаврову! – Сазонов потянулся к телефону: – Ну пока, работай, позвони мне вечерком…

В машине Крымов вздрогнул, услышав сигналы телефона. Звонила Нина. «Насекомое».

– Салют, Крымов! Ты, видать, уже забыл меня?

– Привет, Ниночка! Как дела? – Крымов тронулся с места; он почему-то подумал, что ему позвонила Земцова, даже приготовил для нее фразу: «Явилась?»

– Хотела тебя пригласить на одно мероприятие, и вот думаю, стоит или нет…

– Опять собачьи бои?

– Нет, петушиные! – расхохоталась Нина. – Что, не понравилось, как пускают кровь собачкам?

– Да как тебе сказать…

– А ты не хочешь встретиться со мной? Хотя бы на часок? Я вот лежу одна на широкой кровати, все журналы уже пролистала, все, что было у меня вкусненького, – съела, впору вызывать себе какого-нибудь мальчика… Никто не звонит, все страшно заняты, про меня забыли. А я, ты сам знаешь, не могу без любви – без ласки. Так как, приедешь?

– Я занят, Нинуля…

– Твоя помощница не нашлась?

– А ты откуда знаешь?

– Я все знаю! Тоже мне, решил сделать тайну… У меня знакомый в ФСБ работает, они землю роют – ищут твою Земцову. Но мне кажется, что ее уже нет в живых…

– Прекрати!

– Да ладно тебе! Найдешь еще одну такую… Она что, не знала, на что шла, когда устраивалась в ваше крутое агентство?

– Нина! Как тебе не стыдно?

– Короче, так: мне некогда тут лимонничать-сиропничать с тобой, ко мне пришли. Запоминай: тридцатого июля на старом ипподроме. Я буду ждать тебя в пять часов. Смотри не опаздывай. Если честно, – она перешла на шепот, – то мне ужасно понравилось, как ты на меня набросился там, в лесу… Повторим?

И она бросила трубку. А у Крымова заломило чуть ниже живота.

* * *

Родион Шитов привез Щукину в Затон и был несказанно рад, когда, поставив машину прямо под ивами, оказался у воды.

– Может, искупаемся? – предложила Надя, наблюдавшая за Родионом. – Это тебе, конечно, не река, но пруд довольно большой, глубокий… В нем пытались утопить…

– Стоп! – Родион даже выставил вперед руки, словно ограждая себя от ненужной информации, которая могла бы испортить ему настроение. – Никаких утопленниц и трупов, пожалуйста! Я мужчина впечатлительный, могу грохнуться в обморок – кто тогда повезет тебя обратно?

– Все, поняла, молчу… Ну так что? Искупаемся?

– Только я без плавок…

– И я тоже без купальника. Но это же мелочь. На мне черное белье, вполне сойдет… Раздевайся, я тоже на тебя смотреть не буду…

И Надя, скинув через голову платье, поеживаясь с непривычки, вошла в воду… Оттолкнувшись от дна, она, выставив перед собой руки, нырнула и поплыла. Родион тут же бросился в воду и вскоре обогнал ее.

Несколько минут спустя они, посвежевшие, вернулись в машину. И тут произошло нечто из ряда вон выходящее: Надя достала из пакета бутерброды и термос с кофе.

– Ты балуешь меня, – покраснел Шитов, закоренелый холостяк, который, увидев огромные, с мясом, рыбой и зеленью, бутерброды, решил почему-то, что Надя таким образом соблазняет его. Вздохнул и поцеловал Надю в оголенное плечо.

– Ты знаешь что, Родион Шитов, брось… Я кормлю тебя не потому, что у меня мужа нет, он у меня как раз есть. И вообще, я беременная… А потому, друг мой… – говорила она, умудряясь еще и улыбаться с набитым ртом, – кормлю потому, что ты мне сейчас понадобишься для одного очень важного дела…

– Если там будут трупы, то меня вырвет всем этим…

– Не опошляй трапезу. Сейчас поедем искать мужчинку лет пятидесяти, который почти лысый и носит белую кепку и клетчатые штаны. Это очень важно. Но он, бестия, может быть опасным. Вот поэтому-то я тебя и подкармливаю, чтобы ты меня спасал, если что… – Она достала из того же пакета пистолет и протянула его Шитову. – А это тебе на всякий случай… Я еще молодая, у меня слишком много дел в этой жизни, чтобы умирать, понятно?

– Понятно… – Родион с уважением посмотрел на Надю и даже присвистнул.

– Ну что, поехали?

В магазине, куда они направились в первую очередь, Надя описала мужчину теми самыми словами, какими описал его родственник кладбищенского сторожа.

– А вы ему кто будете? – спросила продавщица, рассматривая Надю с любопытством скучающей деревенской женщины, которая, кроме мух да залежалого товара, ничего за весь день и не видела.

– Да я ищу человека, который хотел купить у нас дачный участок… Мы и цену сбавили, а он что-то не едет…

– Странно… Зачем это Норкину дачный участок, если у него дом и большой сад? Неужто в город решил податься?

– Так его фамилия Норкин?

– Только он похож на того, кого вы описали. И штаны клетчатые носит только он…

– А что он за человек, с ним можно договориться?

– Вообще-то напрасно вы к нему приехали… Характер у него тяжелый, и скорее всего Норкин не будет у вас покупать участок… Он малость не в себе…

– А что с ним такое?

– У него горе большое – в прошлом году, вот тоже летом, у него пропала жена… Молодая такая, красивая, правда, гулящая… Он неизвестно откуда ее привез, не то из дома отдыха, не то с юга, только счастья в этом своем браке Норкин не поимел, как и жену свою… А кроме него, все ее поимели. – Продавщица перешла на шепот. – Он мужик простой, тихий, зажиточный, у него пасека и кролики. Но она блядь еще та была… Вы уж извините, что я так, по-простому… Но блядь – она и есть блядь…

Похоже, продавщице нравилось повторять это слово; произнося его, она даже как-то мечтательно закатила глаза, словно желая хотя бы на миг оказаться на месте этой молодой жены Норкина.

– И как же ее звали?

– Имя у нее было редкое – Саша. Она, конечно, красивая была, много младше Норкина и хвостом вертела как могла… Все уж поняли, что она согласилась выйти за Борьку замуж только из-за большого дома да достатка. И никто ее за это не осуждал. И вот в прошлом году она исчезла… Сказывали, что видели ее в лесу с местным доктором. В то лето у нас вообще неспокойно было – девушку убили вон там, на холме, и сожгли, а потом то ли утопили, то ли нет… Не помню, но водолазы приезжали, искали утопленницу… Я даже сначала подумала, что это Сашку ищут, а оказалось, что городскую девушку… Так и не нашли… в пруду-то, а только позже оказалось, что ее сжег какой-то сексуальный маньяк… Их в городе тьма сколько! Там же наркотики употребляют, у кого деньги есть. А у наших хорошо, если на бутылку найдется…

Надя бросила быстрый взгляд на Родиона – он стал бледный как мел.

– У вас тут есть откуда позвонить?

– Только на почте, если вам в город звонить…

На почте было тихо и пусто. Только мухи жужжали и бились в грязное оконное стекло.

Надя звонила Сазонову:

– Петр Васильевич, родненький, это я, Надя Щукина… Звоню вам из Затона… Да нет, никого в кустах не нашли… Мне, честное слово, не до смеха! Проверьте по своим данным, не нашелся ли труп Александры Норкиной, жены Бориса Норкина, жителя Затона… Эта молодая женщина пропала в прошлом году почти в одно и то же время с Инной Шониной… Вполне вероятно, что ее убил, а потом сжег сам Норкин-муж…

И тут у нее перехватило дыхание – она увидела сквозь мутное стекло кабинки маленького лысоватого человечка в белой кепке и широких клетчатых брюках… Он дрожащей рукой целился в нее из пистолета…

– Сука!.. – Это было последнее, что она услышала. Потом в ушах зашумело, раздался грохот, и Надя рухнула на пол кабинки.

Глава 17

Шутник и повеса Крымов – все это было уже в прошлом. Евгений чувствовал, что изменился даже физически, не говоря уже о душе: он стал чище, легче и готов был к полету… Вот только сил недоставало.

Представляя себе, как возносится на прозрачных крыльях Юля, он краснел от стыда за тот риск, которому он подвергал ее все время, что она работала в агентстве. Крымов принимал Юлю, чтобы помочь обрести уверенность в себе, облегчить ее страдания, вызванные комплексами и неудачами, которые она, как начинающий адвокат, переживала очень тяжело, близко принимая к сердцу; когда же он сделал свое дело и увидел результаты своего труда – Земцова из робкой, хотя и принципиальной девочки превратилась в азартного игрока-профессионала, – он тут же стал ее первым врагом. Как же так могло случиться? Разве не имел он права пофлиртовать с ней, не обременяя себя ответственностью за ее будущее? Разве не имел он права наслаждаться ее телом, пока она не выберет себе достойного (именно – достойного!) спутника жизни? Разве не имел права на нежность, источаемую этой восхитительной девушкой? А ведь любая другая, окажись на ее месте, была бы счастлива находиться рядом с таким мужчиной, как Крымов, дышать одним с ним воздухом… Так что же такого отвратительного он совершил по отношению к ней? Почему, вспоминая о ней, он чувствует, как на глаза его наворачиваются слезы? Какое счастье, что его никто не видит в эти минуты!

Множество дел, которые Крымов наметил на этот день, были взаимно связаны и, возможно, даже переплетены в тугой узел, который легче разрубить, нежели распутывать…

Он приехал к Иноземцеву на работу. Приставив дуло пистолета к его виску, приказал покинуть кабинет. Они отправились на квартиру к Иноземцеву. На счастье, в кабинете не было ни одного пациента – Сергей только что закончил работу и собирался домой.

Надо было видеть его бледное лицо и потемневшие глаза, полные животного страха и ненависти…

Все произошло очень быстро, и уже спустя полчаса они входили в квартиру, хранившую в себе крупицу чужой тайны…

– Ты знаешь, зачем я к тебе пришел, а потому знай: я не уйду отсюда до тех пор, пока ты не вернешь все драгоценности Инны Шониной.

Казалось, услышав это, Иноземцев даже успокоился. Не говоря ни слова, достал шкатулку, в которой лежали недостающие украшения – золотой перстенек с авантюрином и обручальное кольцо матери Инны…

– А теперь скажи мне, какую роль во всем этом играл ты лично?

– Я лечил ее…

– Ты и твой друг Ивонтьев, вы оба погубили ее… Она умерла по вашей вине, из-за вашей трусости, которая не позволила вам сделать так, чтобы эта девочка попала в больницу. Получив свои деньги, вернее, драгоценности, вы спокойно созерцали, как ее мучитель со своей любовницей отвезли Инну в Затон и швырнули в заросли, как это делалось не раз и не два. Я даже знаю, зачем они вас взяли с собой. Чтобы в случае, если вы проговоритесь, вы бы пошли как соучастники! Но на этом дело не закончилось! Она оказалась живучей как кошка. Когда на следующий день убийца вернулся в Затон, чтобы убедиться, что она мертва, она была еще жива… И он сжег ее, живую… Но сделал так, что при этой казни присутствовали и вы, горе-врачи, польстившиеся на дармовщинку и отсутствие всякой ответственности…

– Крымов, замолчи! – воскликнул белый как мел Иноземцев. Внезапно лицо его налилось кровью, и Крымов, к своему ужасу, понял, что еще секунда, и Сергея хватит удар…

Иноземцев упал, грузный, большой и тяжелый, упал как мешок с камнями, отчего затрясся весь пол, да и вся квартира… Он хрипел, извивался и пытался схватить себя за горло. Крымову потребовалась минута, чтобы вызвать «неотложку»…

Когда приехала «Скорая», Иноземцев был уже без сознания.

– Да не пугайтесь вы так, – сказала девушка-врач, делая укол распростертому на полу коллеге. – Давление… Сейчас оно спадет, и он придет в себя… Но лучше, конечно, если мы возьмем его с собой…

– Да, пожалуйста, – пробормотал Крымов; он чувствовал себя мерзейшим образом. – Да, так будет лучше… Сколько я вам должен?

– У нас бесплатная медицина, – обворожительно улыбнулась девушка, пряча свои инструменты в саквояж.

Крымов достал стодолларовую купюру и протянул ей, умоляя взглядом не отказываться от денег.

Потом пришли какие-то люди с носилками, и вскоре квартира опустела. Не было ни Иноземцева, ни девушки, никого…

Крымов еще раз обошел квартиру. Заглянул всюду, отметив про себя, что Иноземцев жил соответственно своим амбициям и желаниям. Однако ничего интересного не нашел. Крымов запер дверь найденными в прихожей ключами и с тяжелым сердцем вернулся в машину.

Предстояло еще несколько подобных визитов.

Ивонтьева дома не оказалось. Крымов разговаривал с его женой, милой женщиной, красивой и холеной, как и ее муж.

– Да, мой муж в прошлом году действительно лечил одну пациентку, и ему приходилось ездить куда-то на дачу, кажется, в район Затона. Она… была беременна не от своего мужа и поэтому скрывала выкидыш.

– А вы не знаете, чем закончилось это лечение?

– В смысле? – порозовела Ивонтьева, глядя на Крымова непонимающим взглядом. – Вы хотите сказать, что у него с ней был роман? – Лицо ее побагровело.

Крымов понял, в чем заключалась трагедия этой семьи, и усмехнулся: ему бы их проблемы!

– Нет, не переживайте… Просто я хотел узнать, осталась ли она здорова?

– Разумеется. Мой муж – хороший доктор, вы можете справиться о нем у кого угодно в нашем городе. Просто он трудно сходится с людьми…

– Вы знали, что эта женщина расплатилась с ним золотой цепочкой?

– Конечно, знаю. Она мне просто шею жгла, и я решила продать ее через друзей, через Юриных друзей… А что случилось-то? Я понимаю, конечно, что лучше для всех было бы, если бы Юра работал в клинике, но уж такой он человек… А за женщину вы не волнуйтесь… Вы вот представились как частный детектив… Я не знаю, что или кого именно вы ищете, но знайте: мой муж – глубоко порядочный и очень щепетильный человек. Он вылечил эту женщину, я знаю. Искал для нее лекарства, сам покупал вату, бинты и шприцы. Спустя две недели, как он стал лечить ее, он мне так прямо и сказал: все, Машенька, я отработал, слава богу. И при этом лицо его было просветленным… А уж я знаю, когда у Юры на душе неспокойно, как он себя ведет… Не знаю, может, я сказала что-то лишнее, но не думаю, что вы повернете мои слова против Юры…

Крымов подумал, что Ивонтьеву крупно повезло с женой. Он поблагодарил ее за беседу и ушел, так ничего ей и не объяснив.

Следующий визит был в гостиницу, к администратору. На вопрос, кто приходил к Шонину и с кем тот встречался, находясь в гостинице, Крымов получил вполне конкретный ответ. Шониным интересовался только молодой человек интеллигентной наружности, который приходил к нему несколько раз, и всякий раз они заказывали шампанское и закуску. Когда Крымов спросил о характере их отношений, администратор даже не знал, что ответить. Скорее всего дружеские, если не больше… И все – больше никаких встреч, никаких знакомств. Шонин практически все время находился в гостинице. Несколько раз звонил в Москву.

Уставший Крымов возвращался домой, но по инерции завернул в агентство. Он бы многое отдал, чтобы там сейчас оказалась Щукина. Но было уже одиннадцать вечера – она наверняка спала в объятиях своего патологоанатома.

И все-таки какое-то внутреннее чувство подсказало Крымову: надо зайти в приемную – а вдруг Юля оставила сообщение на автоответчике?

Включив на террасе свет, он увидел почтовый ящик с белеющим листком бумаги в прорези. Судорожным движением Крымов открыл ящик и вынул оттуда листок, на котором была сделана надпись красными чернилами: «30 июля на старом ипподроме в 17.00».

Он ворвался в приемную и увидел мигающие зеленые огоньки на двух телефонах. Первое сообщение было от Сазонова: «Женя, Надя Щукина в первой городской больнице. Позвони мне в любое время. Это я, Петр Васильевич Сазонов». Второе сообщение было уже от самой Нади: «Женя, за меня не переживай, я уже дома, вернее, у Чайкина. Нервы сдали… Твой друг, Родион…» Лимит магнитофонной ленты был исчерпан, сообщение длительностью в пять секунд – это предел!

Крымов позвонил Чайкину. Трубку взял Леша:

– А, это ты, Крымов? Даю-даю трубку…

И сонный голос Нади:

– Женя, это ты? Все нормально, не переживай за меня… Просто я поехала в Затон и вычислила мужчину, который убил свою жену, Сашу Норкину, и сжег ее на кресте… А все думали, что это останки Инны Шониной… Понимаешь, ведь ее окровавленные вещи нашли на берегу, поэтому вероятнее всего было предположить, что она утонула…

И Надя начала во всех подробностях рассказывать про встречу с Норкиным на почте и о Родионе, который выстрелил ему в ногу и тем самым спас Щукину от верной смерти.

– Ты не представляешь себе, это сумасшедший человек. Он помешался на ревности, и непонятно, как это никому в голову не пришло заподозрить его…

– Инна Шонина не утонула, ее лечили Иноземцев с Ивонтьевым, но недолечили… Я-то думал, что тот, кто собирался ее убить, сжег на кресте, а теперь уже я вообще ничего не понимаю… И вообще, зачем ему, ее мучителю, нанимать врачей и расплачиваться с ними драгоценностями Инны, если он собирался ее в конечном счете убить… Надя, я ровным счетом ничего не понимаю… А сейчас вот… в почтовом ящике нашел записку, написанную такими же чернилами – или гелем, не знаю, – что и письмо Шонина, и записка Инны. В записке говорится: тридцатого июля на старом ипподроме в семнадцать ноль-ноль… Что это значит?

– Что нас заманивают на старый ипподром…

– Если честно, то меня туда уже сегодня приглашали… Одна моя знакомая… Я знаю ее тысячу лет. Она дура, но любит захватывающие зрелища. Садистка.

– Жень, я сплю на ходу… Давай поговорим завтра, хорошо?

– Хорошо… Только я забыл тебя спросить: что с тобой случилось и как ты оказалась в больнице? Тебя что, ранили?

– Нет, глупейший обморок… Ну все? Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Надя…

26 июля

Шубин сам вызвался дежурить возле палаты, в которой медленно приходила в себя Вера Лаврова.

За все время, что она лежала в больнице, к ней никто не пришел, и Игорь сделал вывод: Вера вела довольно замкнутый образ жизни и практически ни с кем, кроме Лоры, не общалась.

Шубин позвонил Лоре и сказал, что Вера нашлась, что с ней все в порядке. Он не хотел, чтобы шумная и эмоциональная Лора своим появлением «смазала» атмосферу ожидания. Игорь знал, что ему никто не помешает поговорить с Верой. Знал он и то, что, не будь у Сазонова такого множества дел, он и сам бы поприсутствовал при пробуждении и возвращении в мир живых этой странной женщины.

Кроме того, Шубин прекрасно понимал: теперь, после того, что он услышал из уст самой Веры в квартире Инны Шониной, она, Вера, становится подозреваемой номер один. Ведь это именно у нее, женщины, так жестоко обманутой мужчиной и с ужасом узнавшей, что ее «любовник» мог быть причиной смерти ее дочери, могло возникнуть желание лишить его жизни. Хотя никто не знал, как и каким образом Вера узнала о том, что Инна встречалась перед смертью именно с Олениным.

Имелась и еще одна причина, по которой это убийство можно было приписать именно Вере, – ее психическая неуравновешенность.

И кроме того, существовали обстоятельства, которые делали Веру вполне нормальной современной женщиной. Во-первых, это хорошо идущие дела в «Авиценне», во-вторых, ее вполне нормальная реакция на предательство Оленина, а именно – ее поездка с целью развеяться и забыться в объятиях сексуально озабоченного дантиста «Зари». Она не рыдала, не упивалась своей болью, не «мазохировала» своей униженностью, напротив, вела себя там как капризная и избалованная вниманием окружающих особа. Разве так вел бы себя убийца? Разве не естественнее в этом случае вести себя поскромнее и позаботиться о более убедительном алиби, чем сопутствующие ее роману с Засоркиным встречи на каком-то озере и надежда на его показания?

– Она хочет пить, – сказала сестра, жестом подзывая к себе приглянувшегося ей Шубина и показывая ему, что пациентка приходит в себя.

Игорю стало жарко. Он боялся предстоящего разговора с Лавровой и, как ни странно, боялся себе в этом признаться… Ему казалось, что вся больница уже знает о том, что пациентка из третьей палаты приходит в себя и что с минуты на минуту в коридоре раздадутся шаги наемного убийцы, выполняющего заказ настоящего убийцы, которого или о котором может знать Вера Лаврова…

От этих мыслей стало стыдно. Кроме того, Игорь никогда раньше не замечал за собой подобной унизительной мнительности. Неужели это может быть связано с появлением в его жизни Лоры?

Он вошел в палату и зажмурился от яркого света. В коридоре было сумрачно, палата же была залита ярким солнечным светом, который не пожелали даже приглушить розоватыми жалюзи.

Вера лежала в палате одна – это было распоряжение Сазонова. Но подобное решение диктовалось не мнительностью – элементарным профессионализмом. И еще кое-чем, что зовется емким и таким приятным словом «деньги». Ведь Петр Васильевич, разрешив Шубину присматривать за Лавровой, как бы авансировал свое участие в деле и надеялся на скорейшее вознаграждение. Все знали, что он строит дачу и ему требуются деньги для завершения отделки. Все было предельно просто. И пошло.

– Только недолго, – произнесла на вздохе сестра и улыбнулась Шубину очаровательнейшей улыбкой.

Он ответил не менее лучезарной улыбкой. И, словно бросился в холодную воду, вошел в царство пробуждающейся жизни.

Вера лежала с открытыми глазами. Она взглянула на Шубина, встретив его немым вопросом.

– Меня зовут Игорь, я работаю в частном детективном агентстве и занимаюсь поиском убийцы вашей дочери, Инны Шониной… Чтобы вы не утруждали себя излишними вопросами, скажу сразу: мою, то есть нашу, работу оплачивает человек, которого вы хорошо знаете…

– Олег? – Вера разлепила запекшиеся губы и с трудом сглотнула.

Шубин, решив, что она хочет промочить горло, взял с тумбочки стакан с водой и, приподняв голову Веры, помог ей сделать несколько глотков. Она поблагодарила его кивком головы и тут же откинулась на подушку. Глаза Веры закрылись, но вскоре снова раскрылись, и теперь взгляд был более осмысленным – похоже, она приходила в себя.

– А откуда вы знаете про Инну? Что она моя… дочь?

– Совсем недавно, в ту ночь, что вы приходили к Инне, чтобы помыть в ее квартире полы, я со своим коллегой находился там. Мы прятались в кладовке и слышали все, что вы говорили… Это правда, что отец Инны купил ее у вас?

Вместо того чтобы изобразить трагическую гримасу, Вера вдруг выпростала бледную и еще слабую руку из-под тонкого голубого одеяла – и улыбнулась.

– Молодость… Вечно не хватает денег. К тому же я была глупа и не уверена в себе… Боялась, что не смогу прокормить мою девочку. И кроме того, я очень хорошо относилась к жене Шонина, это была красивая и очень несчастная из-за своего бесплодия женщина. Она специально уезжала в деревню, чтобы вернуться оттуда уже с ребенком, которого я рожала там, в том же доме, где жила и она… Лиля и я – мы, как ни странно, дружили.

– Извините, у вас с Шониным были какие отношения?

– Я была рада, что хоть какой-то мужчина обратил на меня внимание… Вам, наверно, это трудно понять… Наши отношения были простыми, их даже не назовешь «односторонней любовью», потому что я не любила его… Мне сначала стало любопытно, потому что я была девственницей, а претендента на роль моего первого мужчины не наблюдалось… А потом, когда я забеременела, он предложил мне сделку, и я сразу же согласилась… Вы поймите, – она перевела дух, потому что была еще очень слаба и не могла долго говорить, – поймите, что, если бы я любила этого человека, разве смогла бы дружить с Лилей?

– В «Зарю» приезжала Юлия Земцова, моя коллега…

– Да, я знаю… Я сбежала, потому что мне стало противно… Эти наручники… Какое хамство! Со мной обращались как с преступницей… Извините, у меня кружится голова…

* * *

Вечером она впервые прошла почти через весь дом. Он был огромен, с великим множеством коридоров, каких-то черных ходов, лестниц, проходных комнат. И везде – ощущение того, что находишься в нежилом помещении. Пахнет краской и лаком, хотя ремонт явно закончился, пора было бы приехать хозяевам. Но хозяином, как Юля поняла, и являлся странный молодой человек по имени Саша, который подрабатывал электриком, вернее, играл роль электрика. Возможно, он был вором в законе или грозой местных рэкетиров. Но Юля прекрасно знала: каждого «авторитета» Шестой отдел держал на мушке. Так вот: «весомого» человека по кличке Боксер в картотеке отдела не существовало. Это она знала точно, как знал и Крымов, который куда лучше ее разбирался в подобных вещах. А это означало, что Боксер занимал совершенно другую, быть может, параллельную нишу в преступном мире.

За ней пришли и повели ее к Боксеру. Она приготовилась к хамству и, возможно, к насилию: в правом кармане шортов (им привезли шорты, майки, трусы и гигиенические прокладки) она прятала руку с кастетом; в левом же кармане находился пистолет.

Приготовилась ли она к смерти? Маловероятно. Юля старалась не думать об этом, в ее воображении рисовались очень даже «веселые» картинки: тесный гроб, заваленный землей; десяток обезьяноподобных охранников, насилующих ее и Стеллу; лужа крови, настолько густой, что из нее невозможно выбраться… И так до тошноты, до одури, пока она не начинала петь… А пела она все подряд, и на русском, и на английском, и даже песенку из репертуара Шарля Азнавура завывала на французском.

– Не вой, и так тошно, – умоляла ее потерявшая всякую надежду Стелла. – Разве можно так блеять на пороге смерти?

– Можно и даже нужно. Я где-то читала: чтобы не раскисать и не впадать в депрессию, психологи рекомендуют петь, танцевать… Стелла, ты не потанцуешь со мной? – спросила Юля, почувствовав, что глаза наполняются слезами.

* * *

На сей раз Боксер был не в черном – они уже привыкли видеть его именно в черном, он часто проходил под окнами, – а во всем белом. Боксер был красивым худощавым блондином с тонкими губами и спокойными, до скуки, светлыми глазами… К бледному лицу его, похоже, не приставал загар. Его можно было бы назвать красивым, если бы не невидимая ледяная оболочка, в которой он жил; при приближении Боксера появлялись дрожь в коленях и спазмы в желудке… Красота и страх – явления, которые не должны быть совместимы. Как не может быть красивым зло или пошлость.

На нем тоже были шорты и белая майка. «Курортный роман» продолжался. Огромный сад, окружавший дом, заполнял комнату, куда привели Юлю, птичьим гомоном, шелестом листвы и ароматами флоксов. Боксер, казалось, только что позавтракал и теперь вертел в руках лимон.

– Объясняю, мадемуазель Земцова. То, что предстоит вам уже очень скоро, для меня и всех тех, кто ожидает этого зрелища, будет в новинку. Впервые мы увидим не безмозглых полупьяных животных, именуемых женщинами, а существо более развитое, с намеком на интеллект. И это, я думаю, будет интересно… Однако есть кое-какие проблемы… Дело в том, что вы, Юлечка, слишком хороши для наших забав, которые заканчиваются подчас, не скрою, превращением участников в куски мяса… Мне жаль вас, жаль вашу красоту, вашу чудесную кожу… Разденьтесь, пожалуйста!

Вот сейчас наконец настало время достать пистолет и выстрелить этому извращенцу прямо в голову. Но раздеться – еще не значит лечь под этого подонка. Главное – последнюю пулю пустить себе в висок (Юля уже даже тренировалась, приставляя холодное дуло к виску), чтобы ее тело не досталось этим ублюдкам в пятнистой униформе…

И вдруг она поняла, что, раздевшись, останется без оружия.

– Может, не надо? – спросила она, чувствуя, как в ней растет огромное желание убить, убить во что бы то ни стало, сделать так, чтобы эта белая скатерть, на которой стоят приборы с остатками завтрака, оросилась кровью…

– В принципе, маечка так плотно тебя облегает, – сказал он, обращаясь к Юле уже на «ты» (действительно, к чему церемонии?), – что мне не составляет труда представить твою грудь… Ты просто прелесть… Подойди сюда… Ты не хочешь посмотреть на меня? Знаешь, за что меня так любят женщины?

– Не знаю, что вы там задумали. Очевидно, я просто не в состоянии представить то, до чего додумались вы, но предупреждаю сразу: я найду способ умереть до того, как до меня кто-нибудь дотронется… Это решено. А я не думаю, что вы кормили меня здесь, как свинку на убой, только для того, чтобы закопать в землю… Поэтому предлагаю вам прежде рассказать, что меня, то есть нас, ждет…

– Нас? Ты сказала нас? Ты еще заботишься об этой стерве Стелле? Она – мой человек, и больше, во всяком случае до субботы, ты ее не увидишь… И это даже хорошо, что ты еще ничего не поняла. В этом и заключается весь фокус. Ты попадешь под свет прожекторов такая, как ты есть, и будешь бороться за свою жизнь не на живот, что называется, а на смерть… И от того, насколько ты окажешься умна и изворотлива, сильна и ловка, зависит, наступит ли для тебя август… Я хотел тебе дать совет, но ты не разделась, а советы я бесплатно никому не раздаю. Я возжелал тебя, а ты меня – нет. Теперь пеняй на себя…

И она увидела, как рука Боксера плавно опустилась, и он погладил себя чуть ниже живота, словно успокаивая плоть. Лицо его при этом было страшным, бледным и злым. Затем он закрыл глаза и несколько минут просидел без движения, глубоко дыша…

И тут вошел охранник. Боксер сказал ему что-то – Юля не разобрала, что именно, – потом ее схватили за руку и повели через весь дом обратно.

Они проходили пустые комнаты, коридоры, поднимались по лестницам, спускались в расположенные уже под землей тоннели…

– Неужели нельзя было вывести на улицу и привести меня в нашу комнату? Что ты петляешь?

– Ты еще и говоришь? – Охранник резко остановился и крепко сжал руку Юли.

Они находились в узком коридоре с тускло мерцающими голубоватым светом неоновыми лампами. Юля повернулась и внимательно посмотрела на охранника. Высокий, широкий в плечах, с невозмутимым лицом человек, не обремененный интеллектом… И вдруг она поняла, зачем он ее сюда привел.

– Пикнешь – пристрелю, и мне за это ничего не будет, понятно? Я приметил тебя еще вчера, когда ты была в бассейне… – Он снял с плеча автомат и прислонил к стене. Затем расстегнул штаны. – Только не ори… Тебе хорошо будет…

Он схватил Юлю за шею и пригнул к полу, сдирая свободной рукой с нее шорты и пытаясь коленом раздвинуть ей ноги. Почувствовав себя как в тисках, находясь в одной из самых уязвимых поз, Юля напряглась, чтобы отсрочить момент насилия, но животное, обхватившее ее сзади, оказалось намного сильнее; спустя мгновение она почувствовала, как в ней забилась чужая плоть, чужая сила, наполнявшая ее бессильной злобой и уже знакомой жаждой убить…

– Мне так больно… Подожди, отпусти, я попытаюсь расслабиться… – Юля чуть не плакала.

Насильник, тяжело дыша, отпустил ее. Запустив правую руку в карман шортов, Юля, резко развернувшись, ударила охранника кастетом. Удар пришелся прямо в нос. В следующее мгновение, растопырив средний и указательный пальцы левой руки, она с силой вонзила их ему в глаза…

Издав глухой стон, охранник отшатнулся и, держась руками за нос и глаза, сполз по стенке на пол. Он выглядел отвратительно в полуспущенных штанах, на которые уже лилась кровь из расплющенного носа…

Между тем Юля, прекрасно понимавшая, что охранник, если схватит ее, мигом свернет ей шею, вновь пустила в ход кастет – теперь уже била по макушке. Потом увидела висевший на поясе охранника нож в ножнах. Выхватив его за рукоять, не соображая, что делает, она вонзила лезвие в мощную крепкую шею; остро отточенный нож вошел в нее, как в масло…

В доме же по-прежнему царила тишина. И Юля вдруг поняла, почему охранник не схватил ее, не попытался защищаться… Неожиданность, с которой он получил болевой шок – разбитый нос и проколотые глаза, – обезоружила его, расслабленного, стремящегося к скотскому наслаждению… А ведь он ожидал от нее понимания…

Неподалеку от того места, где произошло убийство, Юля, открыв дверь в первую же комнату, напоминающую пустующую кладовку, втащила туда труп охранника. Хладнокровно вытащив из его шеи нож, ополоснула его и сунула в карман шортов, затем подтащила труп к окну и прикрыла валявшимися здесь же, на полу, упаковочными картонками. После чего пустила воду в раковину, смочила тряпку и тщательно подтерла в коридоре следы крови. При такой жаре, рассудила она, все высохнет быстро, а тело охранника найдут не скоро – слишком уж неподходящее место она для него определила.

Оставалось лишь смыть кровь с рук.

* * *

Рано утром Крымову позвонил Петр Васильевич Сазонов и попросил приехать. Вскоре Крымов узнал, что за Лену Ланцеву Вера Лаврова заплатила – чтобы девушку выпустили под залог.

– Вы хотите ее выпустить? – обрадовался Крымов, и эта его реакция не ускользнула от Сазонова.

– Что это ты так обрадовался? Думаешь, что она на свободе наведет нас на убийцу?

– Да как вы не понимаете? Лена была в следственном изоляторе, а Юля-то все равно исчезла…

– Но при чем здесь Лена и Юля?

– А при том, что все это связано. И я устал, устал, честное слово, говорить вам об этом и спорить. Кроме того, я просто уверен, что она не виновна.

– Тебя не поймешь, Крымов.

– Дорогой Петр Васильевич, если Ланцеву отпустили, значит, предполагается другой убийца, и с Лены как бы снимаются подозрения… Да вы и сами прекрасно знаете, что она ни при чем… Она – здравомыслящий человек, поэтому не стала бы бросать топор с отпечатками своих пальцев в траву под окнами дома… Это было бы слишком глупо. Да и вообще, сдается мне, что это Шонин: уж слишком странно он себя в последнее время ведет…

– О, кстати! Забыл тебе совсем сказать, что Шонин скорее всего уехал в Москву либо на машине, либо на воздушном шаре улетел.

– Как это?

– А так, что в списках улетевших в тот день пассажиров ни Шонин, ни Кленов не значатся. Такие дела. Узнавали мы и насчет железной дороги – то же самое. Остается такси или частная машина. Но ведь, по-моему, он приезжал на поезде, значит, машины у него здесь не было…

– Возможно, он в городе?.. Ну, конечно! И записку насчет старого ипподрома тоже наверняка он написал…

– А что старый ипподром? – не понял Сазонов.

И Крымов пересказал ему содержание записки.

– Интересно… Надо будет подумать над этим и на всякий случай подготовить людей…

– А что с туфельками?

– Ищем Лапину, уже с ног сбились. Они в Крыму, сейчас там наши люди…

– А вы проверяли ее алиби на пятнадцатое июля?

– Нет, не проверял. Но при чем здесь алиби? Ведь ее все равно надо брать – отпечатки ее ног оставлены во всех местах, где были совершены преступления!

– Не ног, а туфелек!

– Но ведь туфли-то ее!

– Так сказал вам Рогозин. А вы уверены, что ему можно верить?

– Крымов, а тебе не кажется, что ты задаешь слишком много вопросов?

– Нет… А вы действительно не знаете, что произойдет тридцатого числа на старом ипподроме?

– А откуда мне знать?

– Вы ничего не слышали про петушиные бои?

– Слышал, почему же… Ты хочешь сказать, что в нашем городе будут петушиные бои?

– А про собачьи бои тоже никогда не слышали?

– Слыхал. Да и что за дурацкие вопросы ты мне задаешь? При чем здесь все это?

– Да это я так, ничего. Я, с вашего разрешения, поеду – у меня дела. Если хотите, подключу Щукину к вопросу об алиби.

– Подключи, хотя не уверен, что этим надо заниматься именно сейчас.

Крымов вышел из кабинета Сазонова с чувством досады на самого себя: он в который уже раз убеждался в том, что нельзя окружать себя тупицами – это рано или поздно отразится на здоровье. Беседа с Петром Васильевичем, не желающим признать его, Крымова, профессионализм, окончательно выбила из колеи. И это в самом начале рабочего дня!

Крымов направлялся в агентство, когда увидел возникшего словно привидение молодого мужчину с соломенного цвета волосами, в белоснежной «двойке» – в итальянской майке (такая же, но только красная, была у самого Крымова, и он знал, что она стоит двести долларов) и в шортах. Боксер запирал дверцу скромных «Жигулей» – видимо, собирался войти в ресторан «Европа», который стал теперь для Крымова своего рода Меккой в память о Юле… Ему вдруг подумалось, что он больше уже никогда не увидит ее…

Влекомый самыми противоречивыми чувствами, Крымов, надев солнцезащитные очки, последовал за Боксером и тоже вошел в прохладный холл ресторана. Он не успокоится, пока не поговорит с этим пижоном о собачьих боях и о том, что намечается тридцатого числа на старом ипподроме.

Обведя рассеянным взглядом зал, Крымов занял самый близкий от него свободный стол. И тотчас же увидел белую фигуру, скользящую вдоль стены в сторону сцены. Подумалось: если сейчас Боксер сядет за рояль и заиграет что-нибудь из «Порги и Бесс», то он, Крымов, прямо здесь сойдет с ума, сложит с себя все полномочия и, продав Корнилову агентство, уедет в Оптину пустынь.

Но Боксер занял уютный столик между окном и большой ухоженной пальмой. К нему подошел официант и поздоровался с улыбкой. Судя по всему, они с Боксером были знакомы.

– Вообще-то ресторан не работает, – услышал он откуда-то сверху.

Крымов поднял голову и увидел уже своего знакомого официанта – тот обслуживал их столик, когда они с Юлей приходили сюда. Лицо этого мальчика казалось вылепленным из глины: во-первых, оно было красно-коричневого цвета, а во-вторых, было совершенно непроницаемым. Взгляд же паренька пронзал насквозь.

– Как это не работает? Вон, обслуживают белобрысого. Ты что, меня не помнишь? – Крымов схватил официанта за рукав и притянул к себе. – Ты, сукин сын, не помнишь, сколько я тебе дал в последний раз на чай? Ты на эти деньги мог бы купить килограмм копченого угря! Свинья! Ну-ка, быстренько принеси мне все то же, что заказал вон тот господин, а не принесешь, разнесу ваш ресторан в щепки, понял?

Официант побледнел и попятился в сторону кухни. Он словно ошалел от всего того, что происходило; никак не мог взять в толк: принять ли всерьез слова Крымова о том, что тот разнесет ресторан, либо слушаться своего хозяина, приказавшего спровадить случайно зашедшего в такой ранний час посетителя. Официант зашел в кабинет директора и обрисовал ситуацию.

– Тебе же сказали, идиот, чтобы ты выставил его, – не глядя на парня, бросил сидевший за компьютером и игравший в «тетрис» завзалом, пользующийся тем, что директор в отъезде и директорский кабинет в его распоряжении.

– Это Крымов…

– Крымов? Вот черт! – Завзалом выключил компьютер. – Свела же судьба… Накорми. Смотри не обсчитай – с Крымовым нужно дружить, запомни это.

Завтрак был более чем скромный. Молочная рисовая каша, вареное яйцо, булка с маслом, кофе с молоком. Крымов сделал вывод, что Боксер воспитывался в семье, где его кормили такими вот завтраками, но теперь, по воле случая лишенный семейного очага, он был вынужден «реанимировать» прежние устои.

– Вам с того столика… – На столе Крымова появилась бутылка дорогого шампанского. Он с удивлением посмотрел на официанта.

– Не понял… С какой это стати?

– Откуда же я могу знать, – обиженным тоном ответил «глиняный».

– Тогда пригласи его за мой столик.

– Извините, он уже ушел.

Крымов мгновенно обернулся, но Боксера и след простыл. Тогда он, опрокидывая стулья, бросился к окну и, к счастью, успел разглядеть и запомнить номер машины.

Спустя полчаса он уже находился в агентстве, в своем кабинете, и звонил Корнилову:

– Виктор Львович, мне срочно нужно узнать фамилию и адрес владельца «шестерки» белого цвета номер 34-56А…

– Крымов, ты что, спятил? У меня что, дел других нет? Позвони Сазонову, вот он пусть и узнает. Мне сейчас некогда, извини…

Крымов положил трубку. Его предположение и опасения подтвердились. Он, Корнилов, знает, кому принадлежит эта скромная машина, и ему важно выиграть время. Или же он, Крымов, стал таким мнительным?

– Надя, будь другом, узнай, кому принадлежит машина… – Крымов продиктовал номер.

Спустя десять минут корректная и собранная, как никогда, Щукина докладывала:

– Машина принадлежит Юдину Александру Владимировичу, проживающему по адресу: ул. Речная, д. 14, кв. 5.

– Понятно теперь, почему он всем говорил этот адрес…

– Какой? Ты про кого, Женя?

На Щукину в это утро приятно было посмотреть: волосы аккуратно уложены, платье – нежно-голубого цвета, туфли – белые, на низкой, но изящной шпильке. А глаза – полные какого-то света и тепла!

– Что с тобой, Надя?

– Ничего особенного, – покраснела Щукина. – Просто мне вчера Чайкин сделал предложение… Тридцатого выхожу замуж…

– Тридцатого? Но почему?

– Не знаю, так нам в загсе сказали. Я же в положении, у меня и справка есть…

Крымов почувствовал себя одиноким, как никогда. А ведь он надеялся тридцатого на помощь Нади, пусть даже она заключалась бы в ее присутствии в агентстве.

– Поздравляю… Ты извини, что я задаю тебе нелепые вопросы, просто на тридцатое намечается что-то на старом ипподроме… Но ты не бери в голову, не бери… – Он тяжко вздохнул.

– Ты это о чем?

– Не помнишь? Ипподромная, 14, квартира 5?

– Кажется, это адресок донжуана по кличке Боксер?

– Правильно. Он называл номер дома и квартиру, вот только улицу придумал, чтобы его потом не смогли сыскать… Но это так, ради забавы. Потому что этот человек никого не боится, раз покупает себе квартиру в таком престижном доме. Ведь в этом же доме жил и Оленин. Кстати, Шубин не звонил?

– Звонил, сказал, что Вера очнулась, и просил, чтобы я перезвонила Сазонову, – мол, пусть пришлет охрану. Вера сейчас в таком состоянии, что может выдать всю информацию, даже ту, которая приведет ее к смерти… У него нехорошие предчувствия.

– А что ты?

– Я позвонила Сазонову, но он отчитал меня за то, что это я обращаюсь к нему. И еще сказал, что сам знает, присылать ему охрану или нет.

– Да что они все, сговорились, что ли?

– Крымов, а ты вспомни, когда ты последний раз платил им? Особенно Сазонову?

Вон оно в чем дело! А он-то думал, что Сазонов с Корниловым…

– У нас есть деньги?

– Только те, что дала нам Орешина. Там вполне достаточно, чтобы заплатить им за год вперед, – заметила Надя, стараясь не смотреть в глаза Крымову.

– Дай мне две тысячи, иначе мы не сдвинемся с места…

В три часа дня он вместе с Сазоновым, успевшим принять на грудь «несколько капель коньяку», вскрывал квартиру номер пять в доме номер четырнадцать на улице Речной (разрешение на обыск подписал прокурор города!).

– Юдин Александр Владимирович – скромный бизнесмен, занимается макаронными изделиями… – говорил Сазонов; Крымов же едва успевал записывать.

Впрочем, обыска практически не было, поскольку никто не знал, что искать. Даже Крымов.

– Послушай, ты видел розовую ванну? Вот бы мне такую себе домой, а свою я бы отвез на дачу… Я как-нибудь возьму тебя, покажу, как я построил второй этаж.

Сазонов просто сиял, глядя на Крымова как на сына, ловя его взгляды. Корнилов же хмурился; принял деньги, помотал головой и предложил Крымову выпить.

– Между прочим, мы топчемся на месте, – заметил Крымов, рискуя испортить отношения со всей прокуратурой.

– А ты на что? Работай… – Корнилов закурил и выпустил дым чуть ли не в лицо Крымову.

* * *

– В квартире ничего особенного нет. Одежда, бытовая техника… Женщины здесь нет, ничего такого…

– Я возьму домой его видеокассеты, просмотрю, нет ли в них чего… И еще у меня к вам просьба, Петр Васильевич. Как бы нам попасть на квартиру Вероники Лапиной? Там нужно взять…

– Солнце мое! Там уже все взяли! Ты поди спроси у своей Щукиной, и она тебе скажет, что у Лапиной уже поработали эксперты. На ее обуви, за исключением туфель, которые ты нашел на квартире Рогозина, нет той почвы, которая соответствовала бы почве, взятой с мест преступлений… А вот на тех туфельках, что ты нашел, есть и частицы речного ила, и чернозем с теплицы. То есть это те еще туфельки…

* * *

Из машины Крымов позвонил Щукиной и спросил ее о квартире Лапиной.

– Хорошо, что ты позвонил. Я только что узнала результаты экспертизы: рыжие волосы с расчески, которую нашли на даче Конева, и волосы, обнаруженные Мариной на квартире Лапиной, принадлежат одной и той же женщине – Веронике… Что касается ее трусиков и трусиков, которые взяли с дачи, то, учитывая группу спермы Германа Кленова, настоящего Кленова, образцы которой также взяли с его белья в стиральной машине на квартире Лапиной, можно предположить: она была с ним на даче Конева. Именно с Кленовым, а не с Рогозиным…

– Что же это получается? Не дача, а дом свиданий? Интересно, когда же они там были? А что, если после того, как там умерла та женщина, которую «залечили» Иноземцев с Ивонтьевым? Знаешь, ведь я довел Сергея чуть ли не до инфаркта, выпалил ему, будто бы они с Ивонтьевым бросили труп своей пациентки в кусты в Затоне… Ну он и отключился.

– Крымов, мы, конечно, многое узнали за последние дни… Но мне кажется, что дело еще больше запуталось. Непонятно, зачем было лечить свою жертву? Все непонятно от начала и до конца. И где же похоронена Инна Шонина, если на кладбище лежит Александра Норкина, которую убил ее муж, Борис Норкин?

– Это еще надо доказать. Может, он просто психически больной человек, которого бросила жена, а ему привиделось, что он ее убил… Но, с другой стороны, ведь Иноземцев только вчера подтвердил, что они с Ивонтьевым лечили именно Инну Шонину!

– Не уверена, что она представлялась им… И не думаю, что человек, нанявший этих горе-докторов, счел нужным сообщать подлинное имя пациентки.

– Все очень просто – она сама сказала врачам, как ее зовут, быть может, даже попросила о помощи, попыталась через них вызвать милицию. Но разве могла она предполагать, с какими людьми имеет дело?

– Но если она умерла, то кто и где ее похоронил? Послушай, надо срочно найти Ивонтьева.

– Быть может, узнав что-то об Инне, о том, кто ее убил, ее брат Олег и уехал отсюда? Может, он сейчас где-нибудь в пригороде и рыдает над настоящей могилкой Инны?

– Я знаю, ты до сих пор думаешь, что именно Шонин убил Оленина. А тот в свою очередь убил Инну?

– Она, как и Орешина, могла быть беременна, а Оленин, согласно показаниям Ланцевой, не любил сложностей. Он знал, что за Инной стоит ее могущественный брат, а потому ему было проще избавиться от нее, а заодно и от брата.

– Во всяком случае, логично… Но тебе не кажется, что мы, говоря о ком угодно, думаем о Юле?

– Кажется… Я до сих пор жду ее… И при каждом звонке вздрагиваю, – со вздохом пробормотал Крымов.

Глава 18

После обеда приехал Сазонов и застал Шубина, кормящего Лаврову из ложки.

Увидев незнакомого человека в милицейской форме, Вера вздрогнула и отвернулась – бульон вылился из ложки ей на грудь. Шубин вдруг почувствовал себя мальчишкой рядом с этим высоким худощавым мужчиной, от которого исходила какая-то внутренняя сила.

– Она еще очень слаба, – проговорил Шубин, хотя понимал: уж раз Сазонов лично приехал, то просто так, не выудив нужной ему информации, не уедет.

– Добрый день, Вера Васильевна… – Сазонов присел на стул и изобразил улыбку доброго киношного милиционера, с появлением которого жизнь главных героев меняется к лучшему.

– Здравствуйте. – Страх на бледном лице Веры сменился ироническим выражением и даже некоторой «здоровой» злостью, что свидетельствовало о ее выздоровлении. – Вы пришли меня арестовать?

– Ну что же это вы так сразу… про арест?.. Вот мы с вами сначала побеседуем, а там уж видно будет… Для начала, чтобы не мучить вас мелочами, задам главный вопрос. В зависимости от вашего ответа мы будем решать, как с вами поступить. Ведь вы же взрослый человек и должны понимать, что ваше бегство от Земцовой и попытка скрыться от милиции – все это лишь усложняет дело… Мы с вами заочно знакомы, мне пришлось навести о вас справки. И, не скрою, я был даже удивлен, когда узнал, что такая умная женщина, как вы, руководитель такой процветающей фирмы… а ведет себя как-то легкомысленно, по-детски… Итак, ответьте мне, пожалуйста, где и с кем вы были пятнадцатого июля сего года начиная с двенадцати часов дня и до вечера?

– Я была на озере вместе со своим любовником, вас устраивает такой ответ?

– Но кто ваш любовник и сможет ли он это подтвердить? И кто еще вас видел в этот день? Кто мог бы помочь вам с алиби?

– Мой любовник – человек семейный, и мне не хотелось бы подвергать его допросам. У него нормальная семья, жена и дети, которых он любит, поэтому я и не знаю даже, что вам ответить…

– Видите ли, Вера Васильевна, сейчас речь идет о вашей жизни, о вашем будущем, а потому советую позаботиться о себе. Ведь вы же остались совсем одна! У вас теперь нет ни Захара Оленина, к которому вы были так привязаны, нет и дочери, которую вам приходилось любить на расстоянии… Скажите, вот вы лежите здесь два дня, а вас хоть кто-нибудь навестил?

Это было уже слишком: Вера, закрыв ладонями свое искаженное болью и страхом лицо, разрыдалась.

Шубин ущипнул Сазонова – выходка совершенно немыслимая, спонтанная, продиктованная исключительно эмоциями, жалостью к этой несчастной женщине.

Наконец Лаврова взяла себя в руки и даже подала знак Шубину, которого в эту минуту сочла, очевидно, единственно близким человеком, чтобы он помог ей чуть приподняться на подушках.

– Моего любовника зовут Лев Борисович Засоркин, он стоматолог в пансионате «Заря». Только прошу вас, постарайтесь допросить его как можно тактичнее и сделать все возможное, чтобы не допустить его выступления на суде. Его жена этого не вынесет, она уйдет от него, она его очень любит. Вы не поверите, но при том, что мы были любовниками, мы довольно часто говорили с Львом о его жене. Более того, когда Лев устраивал пикники, наподобие того, что и был пятнадцатого числа, он привозил приготовленную его женой еду, и я понимала, судя уже по этому, как она относилась к своему мужу и насколько доверяла ему, если разрешала практически постоянно находиться в пансионате… Я для чего вам все это рассказываю? Просто призываю вас к человечности…

– Как вы думаете, Вера… Можно я буду вас так называть?

– Как вам угодно…

Шубин смотрел на эту растрепанную и некрасивую женщину – и вдруг поймал себя на том, что любуется ею, любуется ее осанкой, даже восторгается тем достоинством, с которым она говорила с Сазоновым, восторгается взглядами, столь красноречивыми и осмысленными, что мысль о ее психическом заболевании показалась нелепостью. Он видел не раздавленную и униженную женщину, упивающуюся своим трагическим одиночеством, а вполне умеющую владеть собой сильную личность, способную не только постоять за себя, но и позаботиться о душевном спокойствии других, близких ей людей.

– Вера, как вы думаете, ваш друг Засоркин подтвердит ваше алиби?

– Безусловно.

– А можно полюбопытствовать, какие отношения связывали вас с покойным Олениным?

– Я его не убивала, – занервничала Вера и даже как-то заерзала на постели. – Честное слово, я его не убивала, и его смерть стала для меня неожиданностью… Я любила его, очень любила, как можно только любить в моем возрасте молодого и красивого мужчину. Я для него ничего не жалела, и он этим пользовался…

– Когда вы узнали, что Захар Оленин – мужчина, с которым встречалась перед смертью Инна?

– Я узнала это совсем недавно, когда уже приехала в «Зарю», узнала от Льва. А он, в свою очередь, знал все о Захаре от своего брата, Михаила Засоркина, который очень хорошо был знаком с Захаром… Мы и заговорили-то о Захаре случайно, как-то… слово за слово… И кто бы мог подумать, что именно он, человек, от которого я, можно сказать, сбежала, чтобы привести в порядок свои чувства и мысли, окажется еще и возлюбленным Инны? Это казалось невероятным…

– Но как же вы могли не знать этого, раз вы все время, живя в одном городе со своей дочерью, могли наблюдать за ней и, даже не встречаясь с ней, каким-то образом заботиться. Ведь родители ее погибли, брат уехал, и девочка, по сути, была предоставлена самой себе…

– Я следила за ее учебой в университете и всячески подстраховывала ее на экзаменах. Я присылала ей деньги, а она думала, что это от брата. Понимаете, Инна была такая девочка… Встречаясь с мужчиной, она старалась скрыть это от окружающих. Кроме того, не следует забывать, что Захар не хотел афишировать свою очередную связь… Это сейчас я знаю о нем все, но не тогда, когда он жаловался мне на свою беду, ведь он убедил меня, что он импотент – это нарочно, чтобы не спать со мной, старой и уродливой теткой! А я его жалела, мне и в голову не могло прийти, что он ведет такой образ жизни… И еще: вы забыли, что моя работа была связана с многочисленными командировками. Что уж говорить о бедной девочке, когда я не могла разглядеть живущего рядом со мной Захара!

– Скажите, Вера, а зачем вы заплатили залог за Ланцеву? Вы с ней знакомы?

– Лена? Она такая же жертва, как и я… Она любила Захара и никогда бы в жизни не смогла его убить, даже из ревности, даже из мести! Вы разве не знаете, что город полнится слухами? Говорят, что она зарубила топором своего любовника. Какая глупость!

– Но откуда вы все это знаете?

«От Лоры», – подумал Шубин, но промолчал.

– Просто знаю, и все. Из бульварной прессы, если угодно… Не понимаю, как вообще можно помещать фамилию Ланцевой на страницы пусть даже и низкопробных газет, если виновность ее не доказана? И разве отпечатки ее пальцев на топоре что-то доказывают? Она же не идиотка, чтобы оставлять топор рядом с местом преступления… Вы отпустите ее?

– Посмотрим. Ну, хорошо… Отдыхайте, скоро я приду опять.

Сазонов вышел из палаты, а Вера, утомленная разговором, закрыла глаза. Шубин увидел, как заструились по ее щекам слезы.

– Теперь многое будет зависеть от поведения Засоркина, – сказал Игорь, подсаживаясь поближе к Вере и знаком показывая, что не мешало бы ей все же закончить обед.

– Он хороший и добрый… – Вера утерла слезы и снова приподнялась, устраиваясь на подушках. Вздохнула как-то обреченно и горько. – На него можно рассчитывать. Давайте, что там у вас?

– Бульон. Сегодня вечером вам привезут фрукты.

– Кто же? – усмехнулась она. – Милиционеры?

– Нет, Надя Щукина, наша сотрудница.

– А где же та крутая барышня, которая чуть не скрутила меня в «Заре»?

– Юля Земцова? А она… пропала, ее нет уже несколько дней…

Вера внимательно посмотрела на Шубина, пытаясь определить, насколько серьезно то, что он сказал.

– Как вы сказали? Пропала?

– Ее машина оказалась в овраге, она взорвалась. Но Юли в машине не было, слава богу…

– Бедняжка… Что же с ней случилось? Жива ли она?

– Я бы и сам многое отдал за то, чтобы увидеть ее… Но она не звонит… значит, не может…

* * *

Крымов вот уже больше трех часов занимался уборкой своей квартиры: выносил мусор в огромных пластиковых пакетах – пустые банки из-под пива, консервов, молока… Он едва не выбросил в запале и всю накопившуюся за эту сумасшедшую неделю грязную посуду, но все же удержался, стал складывать посуду в раковину…

Между тем в гостиной прокручивались, то и дело меняясь, видеокассеты, которые Крылов прихватил с собой из квартиры Боксера. Включив громкость на полную мощность, он внимательно прислушивался к доносящимся из гостиной звукам, но пока что ничего интересного не услышал. В основном – боевики, порнуха и глупейшие американские комедии.

И все же терпение его было вознаграждено. Стоя у раковины, он вдруг услышал женский смех, но не актерский, а настоящий, заразительный…

Крымов – как был, в фартуке, с руками в пене по локоть, – влетел в комнату и увидел на экране любительские кадры, сделанные на природе… И женский смех, льющийся откуда-то издалека, становился громче по мере приближения к кустам камеры… И вот наконец появилась девушка, высокая, стройная, с длинными волосами и раскосыми глазами. И хохочущая во все горло… Она была совершенно голая и позировала невидимому оператору с явным удовольствием, принимая самые смелые позы…

Между тем за кадром шел разговор, оператор задавал девушке вопросы, суть которых сводилась к тому, как она занималась любовью с каким-то Злобиным; причем отвечала она тому, кто задавал вопросы, предельно откровенно, перемежая нормальную речь матом и продолжая хохотать…

Эту девушку звали Лена Еванжелиста.

* * *

Когда Юля вернулась в комнату, Стеллы там уже не было. В воздухе запахло предательством, подлостью, мерзостью…

Она зашла в ванную и заперлась. Разделась и улеглась в ванну, наполнявшуюся теплой водой. Мысль о том, что ее сейчас пытался изнасиловать, почти что изнасиловал теперь уже мертвый мужчина, вызвала приступ тошноты, и она едва успела добежать до унитаза – ее вырвало. Это нервы, решила Юля. Собрав в кулак всю волю, она попыталась не думать о том, что произошло в коридоре… А ведь она лишила жизни человека, она убийца… Знала Юля также и то, что охранник – только первая ее жертва… Если Стелла – подставное лицо, значит, Боксер уже знает, что она, Юля, вооружена кастетом и пистолетом…

Юля вновь выбралась из ванны и побежала в комнату, чтобы проверить, на месте ли пистолет, который она оставила под подушкой. И страшно удивилась, обнаружив его под подушкой. Причем пистолет был заряжен!

Что это? Провокация?

Она вернулась в ванну и принялась намыливать свое оскверненное тело. Мысли вновь и вновь возвращались к предательству Стеллы. Теперь она, наверно, лежит в постели со своим любимым Боксером и ублажает его, как и прежде… И они вместе смеются над Юлей и готовят для нее очередное испытание! Но что же это за испытание? И что это за прожектора, которые будут направлены на нее? Прилюдное убийство? А может, на нее спустят собак?

Какие только мысли не приходили ей в голову, одна страшнее другой…

Выйдя из ванной, она привела себя в порядок перед зеркалом, надела чистое белье и шорты, которые предназначались для Стеллы, и ее майку, затем сунула в карман кастет, нож и пистолет и села у окна в ожидании гостьи с косой. Смерть – какое неприятное и вместе с тем конкретное слово… И если она явится, эта гостья, то все остальное потеряет значение.

Смерть могла прийти в обличье Боксера, Стеллы или кого-либо из охранников. Но прошло несколько часов, а никто не появлялся. Правда, принесли обед, как всегда сытный и калорийный. Он показался… до неприличия аппетитным. Юля даже не притронулась к нему. Но спустя пять минут охранник, который вкатил столик, вернулся. Заметив, что обед не тронут, он проговорил бесцветным голосом:

– Не усложняй себе жизнь. – И снова исчез.

«Все они на одно лицо и на один голос, – подумала Юля, принимаясь за куриную лапшу и чувствуя, как желудок ее, несмотря ни на что, вполне нормально принимает пищу. – Ну и пусть, хоть наемся перед смертью…»

Остальные три дня тянулись бесконечно долго. И самое удивительное: уже к вечеру того дня, когда был убит охранник, Юля видела собственными глазами из окна своей комнаты, как его тело вынесли и положили на крыльцо, после чего подъехавшая машина увезла труп в неизвестном направлении. Боксер, несомненно, знал, чьих рук это дело, но появляться перед Юлей не собирался. И к себе не вызывал.

Видела Юля и плавающую в бассейне Стеллу, но ей в это время было запрещено выходить из комнаты.

Что-то зрело, что-то готовилось, и становилось невыносимо душно при мысли о том, что она видит эти деревья и траву, цветы, солнце и небо в последний раз…

А еще она злилась на Крымова, который своими «золотыми» мозгами так ничего и не придумал, чтобы найти ее и спасти.

30 июля, в десять часов утра, позавтракав и выпив по настоянию охранника какую-то гадость, которую он назвал «витаминами», Юля вышла из своей комнаты, и первым человеком, которого она увидела, была Стелла. Она шла, сопровождаемая охранником. Они встретились на верху лестницы, ведущей к просторному холлу, и каждая взглядом дала понять, чего стоит другая. После чего спокойно, стараясь не задеть друг друга, спустились вниз и вышли на крыльцо, где их встретил одетый во все черное Боксер.

– Доброе утро, девочки, – поприветствовал он их кивком головы и насмешливой улыбкой. – Поехали, мои хорошие, пора…

Они сели в подъехавшую «Газель» с зашторенными окнами, где на них сразу же надели наручники.

Утром Юле принесли ее одежду, ту самую, в которой она была, когда ее схватили на дороге, – белую кружевную блузку и короткую черную юбку. И еще испанские сабо, плетеные, удобные, не то что чужие тапочки из парусины, которые она носила, находясь в плену. Надевая все это, она действовала как механическая заводная кукла, потому что чувствовать что-либо или думать была уже не в силах: проснувшись, Юля не нашла в комнате ни кастета, ни ножа, ни пистолета…

* * *

30 июля чуть свет Крымов с Шубиным уже были на месте. В четыре часа утра в ворота заброшенного старого ипподрома въехал огромный фургон, в который поместились бы несколько автобусов, – эдакая сверкающая мощная игрушка, покрытая красным глянцем и расписанная белыми стильными надписями «Pepsi-Cola». Из фургона вышли разодетые в красно-белую форменную «пепси-кольную» одежду молодые ребята, которые хорошо отработанными движениями начали выгружать из фургона огромные тюки, ящики, контейнеры. Все это вносилось в конюшню, расположенную в самой дальней части ипподрома.

С помощью мощного бинокля Крымов сумел разглядеть зачехленные барные стойки, какие-то странные панели, в которых он позже узнал основания для своеобразной арены – он видел такую в лесу, когда там проводились собачьи бои.

– Они превращают конюшню в нечто… наподобие цирка. Смотри, видишь, понесли белые пластиковые конструкции? Это стулья, тогда были точно такие же… А вот и напитки, пиво, кола… Вот это организация, скажу я тебе! А прикинь, сколько все это может стоить?!

Спустя полтора часа фургон уехал, облегчившись на несколько тонн, а конюшня на ипподроме осталась стоять, как и прежде, словно ничего и не произошло…

– Видишь, все делают загодя, чтобы днем не светиться.

Они вернулись в агентство, оставив вместо себя подъехавшего в шесть часов Сашу, который должен был через каждые полчаса звонить в агентство и докладывать, что происходит на ипподроме.

Надя, которая варила кофе, надев длинный клетчатый фартук на свадебное платье, встретила Крымова и Шубина тревожным взглядом.

– Ты еще не раздумала выходить замуж? – пошутил Крымов, но шутка вышла не смешной, потому что все думали только о предстоящем, о том, что произойдет в семнадцать ноль-ноль. Регистрация же брака Нади была назначена на полдень и считалась не торжественной, хотя платье на невесте было самое что ни на есть торжественное, настоящее, белое, воздушное, делавшее ее непохожей саму на себя… А волосы – красиво уложенные в парикмахерской полчаса назад, они источали легкий ванильный аромат. Появившийся буквально вслед за Крымовым и Шубиным Леша Чайкин, жених, сказал, что на сегодня он свободен и готов помогать своим друзьям. Он тоже сильно изменился. В черном строгом костюме, в белой сорочке и при бабочке Леша выглядел совершенно другим человеком.

– Если бы сейчас был, к примеру, май или хотя бы июнь, я бы напился, так нервничаю, – признался он, потирая свой длинный и крупный нос, то и дело приглаживая руками и без того уложенные и смазанные гелем волосы. – Я, наверное, не доживу сегодня до вечера… А все, что происходит, у меня в голове не укладывается… Я только не понял, при чем здесь петушиные бои? Футбол, это еще понятно, но это… Их откуда должны привезти, из Индии, что ли? Знаете, братцы, я не знаю, конечно, как вы, а я чувствую себя преступником по отношению к Юле… Мы ловим какого-то придурка, организовывающего зрелища для богатых, и совершенно бездействуем в отношении ее… Ведь тело-то не нашли… Господи, сделай так, чтобы эта красивая девочка никогда не оказалась на моем столе… А что это ты мне, Надя, рассказывала про Еванжелисту? Думаете, ее смерть каким-то образом связана с Боксером?

– Леша, выпей-ка лучше кофейку и успокойся… Никогда еще не видела тебя таким возбужденным. – Надя, как настоящая невеста, а то и жена, поднеся Чайкину большую чашку с дымящимся кофе, поставила ее перед ним и погладила своего любимого по голове. – Главное, не накалять обстановку, а то и я скину нашего ребеночка…

Шубин смотрел на всех присутствующих, и его не покидало ощущение нереальности происходящего… Кроме того, он находился еще под впечатлением встречи с Засоркиным, который, явившись в кабинет Сазонова, где в это время присутствовал и Игорь, наотрез отказался признаваться даже в своем знакомстве с Верой Лавровой. Держа себя с величайшим достоинством, он блестяще разыграл полное непонимание и сказал, что не может помнить всех своих пациенток. И как Сазонов ни пытался выпытать у него, где он был пятнадцатого июля, ответ был всегда один и тот же: в кабинете, лечил зубы повару Савельевой.

Пришлось вызвать повара Савельеву – худенькую краснолицую женщину лет пятидесяти, которая подтвердила, что была на приеме у Засоркина Льва Борисовича с 12 до 12.45, потому что «очень сложный попался зуб»… Кроме того, она заверила, что и у нее есть свидетели, которые могут подтвердить, что она была у дантиста именно в это время, поскольку сразу после нее в кабинет вошла посудомойка, и ей тоже Засоркин в тот же день запломбировал зуб.

Алиби Веры разрушилось вмиг. Ее арестовали, а Лену Ланцеву отпустили под залог.

* * *

Они ехали довольно долго, больше часа. Когда же машина остановилась, дверь распахнулась, и запахло травой, солнцем и пылью… В прямоугольнике дверного проема возник пейзаж – поляна, заросшая желтым чистотелом и белой и розовой кашкой.

Охранник грубо схватил Юлю за руку и поднял с сиденья. Толкнул кулаком в спину:

– Иди!

Точно так же он обращался и со Стеллой.

Юля спрыгнула на траву. Она с трудом узнала это место. Старый ипподром. «Теперь моя очередь приземлиться в Затоне», – подумала она, наблюдая, как с нее снимают наручники.

Их привезли к такому месту на ипподроме, которое плохо просматривалось и с моста, и со стороны жилого, застроенного девятиэтажками массива. Вокруг стеной стояли высокие тополя, и на много десятков метров не было ни души.

Прямо под тополем, в тени был расстелен круглый вытертый ковер. Стеллу, с которой Юля не перемолвилась и словом, увели в конюшню. К Юле подошел Боксер. Сел прямо на ковер и жестом пригласил последовать его примеру.

– Послушай, Земцова, где это ты так хорошо вооружилась? А ты молодец, не дала себя в обиду… И кто бы мог подумать, что такая хрупкая девушка, как ты, способна завалить такого бугая! Ну да ладно, не об этом речь… Слушай меня внимательно. Примешь к сведению все мои советы, которые я, заметь, сейчас буду тебе давать бесплатно, – останешься живой, а нет – сама виновата. Здесь есть только два выхода. Значит, так… Я это называю женские бои. Есть женщины-бойцы, есть женщины-овцы. Ты вольна сама выбрать себе роль. Кем ты хочешь стать – бойцом или овцой? Если хочешь стать бойцом, то наверняка останешься живой, но тебе придется уехать. Если же ты настроишься на проигрыш, Стелла превратит тебя в груду мяса, которую потом сожрут раки или рыбы. Как это произошло с теми дурами, которых мы подобрали на улице… Ты ведь в курсе?

– А кто же убил Еванжелисту, Рыжову, Иволгину? Ведь они все были твоими любовницами…

– Кроме Рыжовой – она была не в моем вкусе. Хотя бойцом оказалась отменным… Да и все эти девки были что надо, дрались, как звери… Я от Еванжелисты такого и не ожидал, знал, что она в постели зверь, что бесстыжая и без комплексов, но что она в состоянии нанести с одного раза смертельный удар – и не предполагал…

– Так они были бойцами?

– Разумеется. Причем классными бойцами… Мы выезжали с ними в другие города, гастролировали…

– А Таня Орешина? Что вы сделали с ней?

– Я предложил ей работать у меня, меня тогда пригласили выступить в Москве, и я возил ее туда. И она, ты не поверишь, дралась, как тигрица… Я собирался подлечить ее здесь, привез сюда, а она пыталась бежать… Одна из моих девочек перестаралась, и Таня вышла из игры…

– Ты не боишься, мразь, что когда-нибудь тебе придется за все это ответить?

– Нет, не боюсь. Потому что у меня есть покровители, которые просто жаждут твоей теплой крови… И это они виноваты, а не я, потому что я только удовлетворяю их желания, правда, за большие деньги… Но ведь именно спрос рождает предложение! И не надо меня оскорблять, а то мне придется попортить твою физиономию. Что же это тебя, Юлия Земцова, никто не ищет, не освобождает? Ты никому не нужна?

Но Юля уже не слышала его. Она думала о том, что Боксер так откровенен с ней, потому что знает: даже после боя, который назначен на пять часов, он ее все равно не оставит живой. Ведь он понимает, что она не будет молчать; даже если он увезет ее далеко от этого города, она все равно вернется и станет мстить…

– Я бы хотел, чтобы вы потренировались, но это довольно рискованно. Решай сама – будете репетировать или нет. Предупреждаю – Стелла настроена самым решительным образом. Она сильная, злая… В бою разрешено все, даже кусаться и вырывать волосы… Ты себе представить не можешь, какое это замечательное зрелище, когда женщины таскают друг друга за волосы и вырывают их с корнем. А из разбитого носа льется кровь… Зрителям почему-то больше всего нравится, когда разбивают лицо…

– Инна Шонина… Ее брат убьет тебя собственными руками, он не пощадит тебя…

– Она сама виновата, раскисла… Из нее мог бы получиться отличный боец.

– Это ты лечил ее на даче Конева?

– После меня уже не лечат… Она была еще жива, когда я сделал ей вот так… – И он показал, как перекрывают сонную артерию. – А на даче развлекался, должно быть, кто-то другой… Это же бизнес, дорогуша. Ты и представить себе не можешь, как некоторые женщины, которые у меня работают, счастливы, что зарабатывают такие бабки… У них мужья столько за всю свою жизнь в дом не приносят…

– Где же ты находишь таких моральных уродов?

– Да уж нахожу… Это тоже труд: завербовать, научить, убедить, сделать вид, что заботишься о них, подкармливать их, гладить по головке или еще по каким местам…

– И всегда кончается смертью одной из участниц?

– В этом заключается великий смысл этой игры, этой забавы, этого зрелища… Но, может, хватит болтать? Говори, будешь пробовать со Стеллой?

– Нет… И боюсь тебя разочаровать – я и на твою арену цирковую…

– Откуда ты знаешь про арену?

– Ну на сцену, какая разница…

– Пойдем, я тебе кое-что покажу… – Боксер взял Юлю за руку и потащил в сторону конюшни.

Распахнув высокую деревянную дверь, он втолкнул девушку внутрь – и она едва не лишилась чувств. Всюду, насколько хватал глаз, конюшня была заставлена ровными рядами стульев, а в центре помещения действительно находилась арена, но только вместо красного бархата она была обита белым…

– Это чтобы кровь было хорошо видно, – пояснил с видимым удовольствием Боксер. – А вон и бар. Может, выпьешь?

И тут она заметила Стеллу, которая, не скрывая своей ненависти, смотрела на Юлю расширенными от возбуждения глазами. Внезапно и Юлю охватило странное желание наброситься на эту холеную и раскормленную женщину и вцепиться ногтями прямо ей в щеки, в мягкие розовые щеки…

От этого нахлынувшего на нее чувства ей стало жарко. Она поняла, что утреннее питье, которое ее заставили выпить за завтраком, и являлось причиной этого обострившегося чувства ненависти и желания убивать.

– Я хочу на свежий воздух…

Юля вернулась на ковер под тополем. Легла и стала мысленно готовиться к предстоящему бою. Она обдумывала приемы, которыми смогла бы сбить с ног Стеллу; вспомнила и об охраннике – об удачном ударе растопыренными пальцами.

Время, которое тянулось так медленно в загородном доме, где она прожила почти неделю, теперь бежало – неумолимо приближалось роковое время: семнадцать ноль-ноль.

Она не могла себе представить зрителей, если таковыми можно назвать тех, кто придет сюда поглазеть, как умирает человек.

Неожиданно для себя Юля уснула. Когда же проснулась, то увидела, как к противоположному концу конюшни, где, очевидно, находился другой вход, подъехала «Газель», из которой стали выходить самые обыкновенные люди, преимущественно мужчины средних лет – в нарядных костюмах и рубашках, толстые и невзрачные…

И вдруг она вздрогнула – ей показалось, что она увидела Кокорева Ивана Петровича, мужа Стеллы… Юле сделалось дурно… Она вдруг поняла, какую злую шутку сыграл с ней Боксер! Он специально сказал ей, что Стелла – из его лагеря. Он сделал это нарочно, чтобы разжечь в Юле злобу и ненависть, которые просто необходимы для боя, а Стеллу он, очевидно, таким же образом настроил против нее, сказав, что Юля – «человек Боксера»! Но не может же он выпустить на арену Стеллу, зная, что зрителем будет ее муж?.. Муж вряд ли знает, что увидит сейчас свою пропавшую жену… Что же это за урод такой, который, несмотря на исчезновение жены, продолжает радоваться жизни и посещает подобные мероприятия?!

В голову ей пришла совершенно нелепая мысль: неужели ей предстоит драться со Стеллой вот в этой одежде? Юбка короткая и будет взлетать при каждом движении. И это предусмотрел Боксер…

Она видела, как машина отъехала, но вернулась буквально через четверть часа, и двое молодых людей вытащили из нее нечто напоминавшее упакованный холодильник…

«Охлаждать водку, которую они наверняка будут пить ведрами… Скоты!»

И тут она увидела Крымова – ноги ее подкосились… Это был точно он, а рядом с ним шла девица с хвостом на макушке… «Насекомое»! Ну конечно, как же она раньше не поняла, что ее плен – дело рук Крымова! Ведь она ехала за ним, когда ее схватили… Значит, он видел, что она ехала следом, и отдал распоряжение убрать ее. Навсегда. Так вот, значит, почему он постоянно уклонялся от ведения расследования. Он знал, он знал все с самого начала…

Крымов со своей спутницей вошли в конюшню, а к Юле шел, быстро приближаясь, Боксер.

– Ты готова? – спросил он и сделал движение, словно хотел похлопать Юлю, как лошадь по крупу. Однако сдержался и с удовольствием окинул взглядом ее стройную фигурку. – Я вижу, что готова.

– Готова, – ответила она каким-то чужим голосом. – Я уже ко всему готова… Пойдем, нас все ждут…

Едва передвигая отяжелевшие ноги, она вошла с черного хода и какое-то время стояла за черным плотным занавесом, наблюдая оживленных – хотя и старающихся сдерживать свои эмоции – зрителей. Разумеется, многих она знала в лицо. Вот, к примеру, сидит расфуфыренный, разодетый в пух и прах Злобин, вице-мэр, лицо у него довольное; а сидящая рядом с ним женщина откровенно скучает… Да это же Лора!

Это были люди, люди-оборотни, которые днем, на свету, делали вид, что творят добро, а в темноте, при определенных обстоятельствах и декорациях, оборачивались вампирами, сосущими кровь из одураченных, околпаченных идиоток вроде Тани Орешиной, Инны Шониной… и вот таких дур, как Юля Земцова… Они питались их страхом, унижением, желанием выжить, кровавым зрелищем, щедро оплаченным из казны, наполняемой такими же простыми смертными, как и их будущие жертвы…

Рядом с ней стояла Стелла, она зачем-то повернула голову и посмотрела на Юлю. Правда, посмотрела уже без ярости, как прежде, она словно пыталась понять, что движет ее бывшей подругой. А ведь они действительно стали за эти кошмарные дни настоящими подругами…

Юля незаметно протянула руку и, ощутив ледяную ладонь Стеллы, крепко сжала ее. Только бесчувственное существо может не понять этого жеста, жеста дружбы, предлагаемой помощи и поддержки. Стелла ответила ей, и Юля, чуть повернув голову, успела зажмурить глаза – в знак полного понимания и извинения, за что получила точно такой же знак. Они были счастливы это мгновение, которое длилось тысячную долю вздоха…

Боксер, артистично выйдя на арену, белоснежную и сияющую в свете прожекторов, оставил на белом покрытии пола темные следы от башмаков, и Юля поняла, что он сделал это нарочно – для контраста, для того, чтобы подчеркнуть, насколько здесь все шикарно и дорого…

– Небольшое объявление, – вдруг раздался чей-то голос, и Боксер, который уже раскрыл рот, чтобы произнести свою приветственную речь, резко повернулся и встретился взглядом с высоким молодым брюнетом, при виде которого ему явно стало не по себе.

– Небольшое объявление, – повторил Крымов, ибо это был он. Его спутница, не ожидавшая от него подобного, вся съежилась и смотрела на него со страхом – здесь старались не привлекать к себе внимание, здесь полагалось смотреть и наслаждаться. – Сегодня день рождения нашего уважаемого вице-мэра господина Злобина… И я рад, что оказался на этом празднике. По этому случаю у меня для всех собравшихся небольшой сюрприз…

Боксер уже направлялся к Крымову, но тут в противоположном конце конюшни произошло какое-то движение, и нечто прямоугольное, то, что Юля недавно приняла за холодильник, катясь, словно на колесиках, обогнуло арену и въехало на нее, оставляя позади черные полосы… Крымов, оттолкнув от себя Боксера, стремительно приблизился к барьеру и, перешагнув через него, встал рядом с двумя рабочими в красно-белых фирменных костюмах, которые привезли этот странный предмет. В конюшне стало очень тихо. Собравшиеся не знали, как реагировать, то ли повскакивать со своих мест и броситься врассыпную, боясь огласки, то ли терпеливо дождаться сюрприза – ведь он мог оказаться кстати, если учитывать повод, ради которого все и собрались… Что только не придумаешь ради того, чтобы угодить вице-мэру!

– К вам пришла гостья… Она прибыла сюда издалека… – Крымов выдержал паузу, осматривая сидящих напротив него людей, словно пытаясь запомнить их лица, растерянные и изумленные. – Прибыла, откуда не возвращаются… И только ради вас, господин Злобин, она явилась сюда, чтобы поцеловать вас…

Юля не верила своим ушам, в голове ее шумело; она была уже близка к обмороку. И все же заметила, что охранники взялись за пистолеты.

– Это все запланировано, – прошептала она, обращаясь к одному из них, интуитивно чувствуя, что Крымов появился на арене не случайно, что, возможно, у него есть план и он знает, что она здесь…

При этой мысли у нее перехватывало дыхание – ведь появилась надежда, что она когда-нибудь выберется отсюда!

Крымов сдернул простыню, и все увидели обитый белым атласом гроб, обшитый воланами и украшенный вычурными золотыми капроновыми розами. Открылась крышка. И из гроба поднялась девушка, окровавленная, с перекошенным лицом и опухшими веками… Ее трудно было узнать… Крымов помог ей выбраться из гроба, и «покойница», опираясь на его руку, благополучно дошла до побелевшего Злобина. Когда же она, касаясь вице-мэра спутанными волосами, вымазанными в запекшейся крови, попыталась поцеловать его (двигалась она с размеренностью сомнамбулы; при этом глаза ее были чуть прикрыты, словно ей было трудно открыть их), Злобин дико закричал и оттолкнул ее от себя, замахал руками…

– Уберите ее отсюда! Я ее не знаю! Она сумасшедшая! Кто ее сюда привел?

– Да ведь это же шутка, господин Злобин! – зловеще усмехнулся Крымов. – А девушку вы эту очень хорошо знаете… Ведь сначала вы сами пробовали ее на роль бойца. И даже ударили несколько раз по лицу, после чего у нее чуть не вылетел глаз, а уж потом к ней подпустили словно сорвавшуюся с цепи Еванжелисту… Что, не узнаете эту девушку? Это же та самая девушка, которую на ваших глазах забили до смерти, а потом с вашего же согласия бросили в Затон… И это именно ее вы заприметили и затащили в свою машину ровно год назад и тоже накануне вашего дня рождения! Это же был подарок…

Девушка между тем, прекрасно ориентируясь в пространстве, подошла к еще более растерянному Боксеру. Юля, наблюдая эту сцену, поняла, что этот в общем-то смелый и рискованный человек, для которого не существует ничего святого, а человеческая жизнь – ничто, даже этот человек был потрясен появлением девушки.

Конечно, Юля понимала, что это розыгрыш, давление на психику и что история с гробом и загримированной под покойницу девушкой лишь блестящая идея Крымова, но Боксер почему-то не понял этого. Он поверил. И превратился в изваяние от неожиданности…

– Ипподром окружен, выходите по одному, – раздался раскатистый, наэлектризованный угрозой голос, рвущийся из динамика, установленного где-то сверху, – не советую усложнять ситуацию. Все будут отпущены после формального допроса. Извините, господин Злобин, но вы по уши в дерьме!

Нет, это была не милиция, никто бы не посмел задержать такую компанию, да еще и при таких щекотливых обстоятельствах… Но, учитывая шок, который испытал каждый, начиная с вице-мэра и кончая буфетчицей, протирающей в своем крошечном баре стаканы, все поверили властному механическому голосу, послушно встали и, как овцы на заклание, потянулись к выходам…

Несколько человек в масках, проворно проскользнувшие с черного хода, мгновенно обезоружили охранников, и Юля собственными глазами увидела, как защелкнулись наручники на том охраннике, который обычно приносил ей завтрак.

За считаные минуты старая конюшня опустела… Откуда-то снаружи доносились возмущенные крики, шум подъезжающих и отъезжающих машин, затем завыла сирена: вот теперь приехала милиция!

Юля подхватила почти бесчувственную Стеллу, которая, бормоча что-то, казалась невменяемой.

– Юля, он был здесь, ты видела его? Это мой муж, Кокорев… Он пришел посмотреть, как будут избивать меня… Я не знаю, что на меня нашло, но еще полчаса тому назад я готова была задушить тебя вот этими вот… – Она посмотрела на свои, словно бы чужие, руки и разрыдалась.

Увидев бежавшего к ней со всех ног Шубина, Юля закрыла лицо руками, боясь, что все это ей только снится и открой она сейчас глаза, как вновь окажется в том страшном доме…

– Юля, родная моя, господи, я и не думал, не ждал… – Он подхватил ее на руки и прижал к себе сколько было силы. Он плакал, уткнувшись ей в волосы. Он тоже не верил, что держит на руках именно ее, а не плод своего измученного воображения. – Мы знали, знали, что ты живая… Пойдем скорее…

– Игорек, подожди минутку, мы не можем оставлять здесь Стеллу, тут был ее муж… Она в шоке…

– Не переживай, за ней пришли… из детского сада две ее подруги. Думаю, что им будет о чем поговорить.

И действительно, выйдя на свежий воздух, Юля увидела обнимающихся Стеллу и двух женщин, которых она видела в детском саду.

– И как вы догадались?..

И тут она увидела Крымова, который о чем-то беседовал с Корниловым. Оба курили, Крымов смотрел под ноги, а Корнилов его сердито отчитывал. Появление Юли заставило Корнилова замолчать. Крымов подошел к ней, обнял, а Корнилов, последовав его примеру, растроганно гладил ее, как маленькую, по голове.

– Ну вот, видишь, жива… А ты переживал… Руки-ноги целы, голова вроде тоже… Где же тебя держали, детка?

– На курорте… – Губы у нее сводило судорогой, внутри все дрожало, она не могла еще прийти в себя, вымолвить хоть слово.

– Ей надо отдохнуть, – сказал Шубин и повел ее к своей машине.

Вокруг конюшни стояли милицейские машины и одна «неотложка», за которыми медленно двигался к конюшне огромный красный автобус. «Вернулись за пивом-водкой, стульями-гробами…» – подумала Юля, глядя на эту фантасмагорию.

* * *

В машине Шубина она потихоньку приходила в себя. Пила коньяк, обжигающий, горько-сладкий, – прямо из горлышка и рыдала в голос… Слезы все это время стояли у нее в горле, но ведь не всем же можно их показывать. Обнаруживать свою слабость…

– Куда мы едем, Игорек? – спросила она после того, как немного успокоилась.

– Сейчас увидишь…

Машина остановилась возле ресторана «Европа».

– Зачем? А где Крымов? – Она уже опьянела, и легкая истерика плавно переходила в сказочно-блаженное состояние.

– Он едет следом… Мы сняли зал, там все те, кого ты знаешь или узнаешь…

– Но я не могу в таком виде… Кроме того, мне надо хотя бы принять душ…

– Все предусмотрено, сейчас вы с Надей пойдете в ресторанную гостиницу; она там уже ждет тебя, а потом все вместе отпразднуем твое возвращение и еще кое-что очень важное…

– Хорошо… Игорек, можно я тебя поцелую?

Она как во сне поднималась по мраморной лестнице, шла, сопровождаемая Шубиным, по длинному, застланному красной ковровой дорожкой коридору, вошла в комнату и наконец увидела Щукину… Но это была она и не она…

– Я не поняла, – слабым голосом прошептала Юля, оборачиваясь к Шубину и ища у него поддержки, – это Надя? Но она так красива, у нее такое платье… Что со мной?

– Все в порядке… – Щукина бросилась ей на шею и разрыдалась.

– Так, девочки, мне пора. Мы вас ждем. Не задерживайтесь, а ты, Щукина, ей больше не наливай, а то она пропустит самое главное…

Он ушел, а Надя, которая обещала всем своим мужчинам – и Чайкину, и Крымову, и, конечно, Шубину – не волноваться, быстро взяла себя в руки и потащила Юлю в ванную комнату.

* * *

Спустя час обе женщины вышли из гостиничного номера и направились в банкетный зал ресторана «Европа». Надя – в своем свадебном платье, Юля – в своем вечернем туалете. Она уже знала, что Надя сегодня расписалась с Чайкиным, что Боксер и его команда арестованы, что Лена Ланцева отпущена за отсутствием доказательств, что Вера Лаврова в командировке в Москве, но обещала подъехать часам к одиннадцати…

– Больше я тебе ничего не скажу, пусть они тебе все расскажут… Для тебя мы приготовили настоящий подарок.

– Какой же? – Она с трепетом остановилась перед дверями, ведущими в зал, откуда звучала музыка Гершвина. – Музыка, как тогда… Это…

– Это Герман Кленов, твой обожаемый музыкант…

– Так какой же подарок?

– Мы нашли убийцу Лукашиной, Петровой, Зеленцовой и Орешиной…

– Это Боксер?

– Ты и сама догадалась… И еще убийцу Еванжелисты, Иволгиной и Рыжовой…

– Это тоже он?

– Нет… И теперь мы знаем наконец, кто убил Захара Оленина…

Распахнулась дверь, и Юлю чуть не сбил с ног… Олег Шонин.

– Браво! Наконец-то!

Никогда в жизни Юля еще не видела Шонина в таком радостном возбуждении. Он был просто счастлив. Взяв Юлю за руку, он повел ее за собой навстречу залитому огнями праздничному залу, из которого пахло жареным мясом, духами, лимонами и… розами. За накрытыми столами уже сидело множество гостей – мелькали знакомые лица… А за роялем сидел, словно ничего не изменилось за это время, – Герман… Он был все так же спокоен и меланхоличен, красив и обворожителен, являя собой образец изящества и какой-то учтивой снисходительности… Да, он был очень хорош, этот музыкант…

Ее усадили между женихом – подвыпившим Чайкиным, который со слезами на глазах умильно глядел на «воскресшую из мертвых» Юлю, и раскрасневшейся сияющей невестой.

– Вы… Я поздравляю вас, и спасибо вам за то, что спасли меня… Извините, я слишком волнуюсь и не могу толком ничего сказать… Горько!

Это была просто фантастическая свадьба…

А потом появились Крымов и Шубин. Но если Крымов был один, то Шубин вел под руку красивую женщину в черном открытом платье. Юля узнала Лору.

– С ума я схожу, что ли… – пожала плечами потрясенная этим зрелищем Юля и, встав из-за стола, направилась к выходу. Мимо Крымова, мимо всех…

Она вышла на улицу и оказалась в объятиях ночи. Нежно-голубая, влажная от только что прошедшего дождя, который словно бы вымыл весь город после всего того, что в нем произошло… Природа будто решила позаботиться о заблудших душах и очистить их хотя бы таким вот простым и гениальным способом.

Она дышала полной грудью, наслаждаясь тем, что она жива, относительно здорова и только, пожалуй, слегка отощала, несмотря даже на отменную кормежку…

Когда к ней подошел Крымов, она облегченно вздохнула. Злясь на него, она вместе с тем хотела его видеть. Как никого другого… Он сейчас ей все расскажет…

Он обнял ее бережно, словно боясь причинить боль. Они присели на скамейку. Зажглись фонари, осветив своим теплым светом очень бледную Юлю. В своем прозрачном черном платье она казалась тенью одетого во все светлое Крымова.

– Как вы меня нашли?..

– Пришел Олег Шонин с сообщением: тридцатого июля на старом ипподроме состоятся женские бои… И что его сестра – представляете, чудом уцелевшая, – нашлась.

– Не может быть… Так это была она?! Там, на ипподроме?! В гробу?!

– Конечно…

– Она так ужасно выглядит?

– Ей досталось, это точно… Но все равно Веронике пришлось еще немного поработать над ней, чтобы сделать похожей на ту несчастную полумертвую Инну Шонину, которая предстала перед своими истязателями…

– Вероника, это кто? Сожительница… Кленова?

– Послушай. Год назад, когда все это произошло и Инну бросили в Затоне, на ее счастье, на берегу – представляешь себе! – ловил рыбу Рогозин!

– Артист?

– Ну да. Он выловил ее, сначала подумал, что труп, а девушка, оказывается, была жива… И пока он промывал ей лицо от песка и ила, все в запекшейся крови, она, на минуту придя в себя, попросила его никому не говорить, что осталась жива… И он, Рогозин, человек, как ты понимаешь, неординарный и склонный к лицедейству и, конечно же, ко всему необычному, интригующему и авантюрному, – словом, человек, которому так не хватало в жизни театра, решил, что настал его звездный час, и если жизнь в театре, к которой он так стремился, не удалась, значит, судьбе стало угодно подарить ему большую роль в жизни… И, надо сказать, он сыграл ее с блеском… Он стал ангелом-хранителем Инны, решил посвятить ей всю оставшуюся жизнь, то есть ни больше ни меньше – принести себя в жертву этой несчастной… У него имеется старенький «Запорожец», на котором он, собственно, и ездил на рыбалку, а оставлял у одного знакомого в поселке Затон. Вот на этом «Запорожце» он и отвез Инну к себе домой, вызвал по телефону своего друга Иноземцева и, взяв с него клятву никому не говорить о том, что он сейчас увидит, привел в комнату, за шкаф, где лежала в полубреду несчастная Инна. Понятное дело, Иноземцев испугался, но после тщательного осмотра девушки понял, что Инна не столько плоха физически, сколько морально… Кроме того, она была беременна, и в тот момент, когда ее нашел Рогозин, она лишилась ребенка, у нее случился выкидыш, она истекала кровью… Теперь потребовалось вмешательство гинеколога, и был вызван Ивонтьев…

– Но почему они не обратились в больницу? Это же черт знает что! – Юля слушала, не веря собственным ушам. Рассказ выглядел фантастическим.

– А потому что Инна сказала им, что, если только они привезут ее в больницу, она тотчас же убьет себя… Она находилась в таком состоянии, что могла сделать с собой все, что угодно… Но, конечно, и Иноземцев, и Ивонтьев чуть позже, спустя несколько дней, натянув на Инну какие-то неприметные одежки, свозили ее на необходимые снимки и процедуры, за деньги, разумеется…

– Но откуда у них деньги? И как вообще согласились эти прохиндеи работать за так?

– Правильно ты заметила… У Инны были драгоценности, за которыми она и отправляла домой Рогозина. А потом, когда ей стало много лучше, она ночью наведывалась к себе на квартиру, чтобы взять очередное кольцо или цепочку… И однажды едва не столкнулась там со своим бывшим возлюбленным Захаром Олениным… Оказывается, у него оставался ключ от ее квартиры, и он, воспользовавшись им, как-то забрался туда и украл какие-то сережки…

– И тогда Инна написала ему эту записку… Понятно.

– Причем записка-то была написана ручкой, которую привозил уже после ее смерти ее брат Олег, эта ручка осталась у нее в квартире и…

– Значит, она написала эту записку уже после своей «смерти»?

– Совершенно верно… Представляешь реакцию Захара, когда он в следующий раз вошел в квартиру и обнаружил там эту записку?..

– А почему она не вернулась к своему любимому Захару?

– Да потому, что Рогозин со свойственным ему актерским красноречием рассказал про Оленина все, что знал… Больше того, он добился того, что у Инны на руках оказались копии снимков, которые были сделаны на квартире Захара и героем которых он являлся… И тогда Инна даже обрадовалась, что у нее нет ребенка от этого человека.

– А кто же тогда был на даче Конева?

– Инна же и была, просто Иноземцев нарочно путал нас, чтобы мы отстали от него и ничего не узнали об Инне…

– Но где же она скрывалась целый год, неужели жила у Рогозина?

– Она жила где придется, а в последнее время снимала дом в деревне, расположенной недалеко от города, возле лодочной станции… Ты еще не поняла, зачем она так долго скрывала, что она жива?

– Нет, признаться… Ведь по ней так убивался брат…

– Правильно. Женщины-бойцы, которые били ее и едва не лишили жизни, которые убили ее ребенка, и были – Иволгина, Рыжова и Еванжелиста…

– Ты хочешь сказать, что это она их убила? Что это ее туфли оставили свой след на лодочной станции, в детском саду и в теплице?

– Да, но об этом никогда и никто не должен узнать… Она отомстила, и, как мне кажется, правильно сделала…

– Но где она?!

– Она скоро приедет, Олег сам ждет ее, не может дождаться…

– Но как же он ее нашел?

– Это она его сама нашла, просто пришла к нему в гостиницу – и все тут… И он сразу же «уехал», а на самом деле они остались, чтобы завершить, так сказать, свои дела… И первым делом она с Олегом поехала в Генералово, в тот дом, где в свое время держали ее, пытаясь сделать из нее бойца… Она, умница, рассчитала все правильно и бросила вам через забор, с дерева, пистолет и кастет…

– Кое-что мне пригодилось, – покраснела Юля и опустила голову, – мне тоже есть что тебе рассказать…

– Ну вот, а потом она дала маху: попыталась перестрелять всю охрану, чтобы вас со Стеллой выпустить… Но затем, когда они поняли, что им самим с Боксером не справиться, Олег пришел ко мне и все рассказал… И вот тогда-то мы и придумали это представление с гробом и Инной…

– Я поняла, она сейчас приводит себя в порядок после грима…

– Ты еще не знаешь, – продолжал Женя, словно не замечая ее слов, – что на квартире Рогозина были обнаружены туфли, которые носила убийца… И Рогозин, рискуя жизнью своей приятельницы Вероники Лапиной, которая за этот год очень привязалась к Инне, «созналась» мне, что эти туфли принадлежит ей… А она, как нарочно, в это самое время отправилась со своим другом Германом Кленовым в Крым… Он тоже оказал Инне определенную услугу, и она хорошо заплатила ему…

– И что с Вероникой? Ее обвинили в убийстве?

– Ну конечно! Вместо того чтобы рассказать, кому на самом деле принадлежат эти туфли, Рогозин подставил Веронику, которую тут же объявили в розыск и очень скоро, надо сказать, нашли и привезли сюда едва ли не в наручниках… Но у нее оказалось железное алиби, это расстаралась наша Щукина… Оказывается, 15 июля этого года Вероника лежала в больнице, ей сделали аборт… Причем на операционном столе она лежала именно в то время, когда убили Захара. И пролежала она в больнице около двух недель, поскольку возникли какие-то осложнения. Значит, она не могла убить и Еванжелисту с Рыжовой, и Иволгину…

– И что же?!

– Ее вынуждены были отпустить.

– Корнилов или Сазонов знают что-нибудь об Инне?

– Нет, что ты! Инна завтра же утром вылетает по чужим документам в Москву, а оттуда летит с Олегом в Испанию…

– Скажи, а что будет Злобину и всем тем, кто заказывал Боксеру все эти жуткие зрелища?..

– Смеешься? Они же – неприкасаемые…

Они смотрели друг на друга и молчали, думая каждый о своем…

– Женя, а что Кленов? Зачем он приходил к Рогозину и оставался у него ночевать?

– Видишь ли, у них с Рогозиным было одно дело, связанное с Инной же… Он кое-кому одалживал свою одежду, свои документы, примерял что-то, словом, выполнял мелкие, но очень важные поручения…

– Знаешь, что-то я туго стала соображать… Но оставим Германа, главное, что он здесь и продолжает играть на рояле совершенно потрясающие вещи… Вера Лаврова? Что стало с ней? Она объявилась?

– Ее сначала нашли, арестовали, но тоже вскоре отпустили, как и Ланцеву…

– Лену отпустили? Прекрасно!.. Скажи, неужели я наконец узнаю, кто же убил Оленина? Если это не Вера, не Лена, не Инна, не Олег Шонин – тогда кто же?

– А ты не помнишь эту историю с веревкой, в которой застряла кошачья шерсть? Так вот, Захар терпеть не мог свою соседку, которая вечно вмешивалась в его дела, грозила вызвать милицию и положить конец его оргиям, а потому он взял и удушил ее любимого кота. Причем сделал это почти демонстративно, чтобы женщина видела мучения своего любимца… Садист… И она в тот же день зашла к нему – у него дверь была открыта: он только что выбросил мусор и не успел запереться – и украла у него топор. Жажда мести была так велика, что старуха готовилась пару дней к убийству, молила бога о том, чтобы ей все это сошло с рук, а когда план созрел, она надела садовые перчатки, взяла в руки топор и позвонила Захару… Она говорит, что предложила ему мировую, на что он расхохотался ей в лицо и при этом бросил что-то оскорбительное. Затем махнул на нее рукой и отвернулся, чтобы выключить чайник. В эту-то минуту она со всей силы и ударила его топором по голове… Когда Сазонов, к которому она пришла с повинной (не выдержала старуха, испугалась, сестра-покойница, которую она, как свидетельницу убийства Оленина, столкнула с подоконника, вдруг стала являться к ней по ночам и требовать раскаяния), так вот, когда следователь спросил ее, как она вообще додумалась до такого убийства, старушка ответила, что вычитала этот способ у Достоевского. А Федора Михайловича она считает хорошим и справедливым писателем…

Инна Шонина наследила своими туфельками в квартире Оленина в тот день, когда было совершено убийство. Она хотела войти, а дверь оказалась незапертой. Увидев мертвого Оленина, она сбежала оттуда.

Юля, ты вся дрожишь. – Крымов наконец отвлекся от своего рассказа. – Пойдем, нас, наверное, заждались…

Они вернулись в ресторан. Их тут же окружили веселые хмельные гости, среди которых оказались и Рогозин, и Ивонтьев… Вот только Иноземцева Юля не нашла и спросила о нем у Крымова.

– Я запугал его до смерти, чуть ли не до инсульта довел… Но я был вчера у него, он поправляется…

Юля с Крымовым сели за столик, и сразу же к ним подошел Олег.

– Юлечка, спасибо вам большое за все. И еще: я очень, очень рад, что с вами все обошлось… Извините меня, но я ради сестры готов был на все… поймите меня… И простите.

– Так где же ваша сестра?

– Она смывает с себя грим, кроме того, я велел ей немного поспать, чтобы прийти в себя после такого потрясения…

– Ведь это вы с Инной бросили нам со Стеллой пистолет и кастеты?

– Да уж, потрепала она мне нервы, мы тогда от этого придурка едва унесли ноги, хорошо, что мой друг, бывший одноклассник, был на хорошей машине. Улетели оттуда со скоростью ветра… Вы знаете, кстати, что стали еще красивее? – Он поцеловал Юле руку и удалился.

– Крымов, а ведь я убила человека…

– Не надо об этом… Как-нибудь в другой раз… Иначе мы бы сейчас не пили с тобой шампанское… Смотри, кто к тебе идет…

Юля подняла голову и вдруг увидела приближающегося к ней Германа, а с ним высокого худого парня, который еще недавно отплясывал на площадке вместе с красивой рыжеволосой девушкой, которую Юле еще не представили, хотя она уже знала, что это Вероника Лапина, подруга Германа, гримерша из драмтеатра.

– Познакомься, это и есть Герман Кленов… – сказал Крымов, и Юля, зачем-то встав и разволновавшись от присутствия юноши, которым она не переставала восхищаться, пробормотала что-то вроде «счастлива познакомиться» и протянула ему руку. Но тот почему-то руки ей не протянул… Юля, ничего не понимая, повернулась к Крымову и пожала плечами.

– Вот этот человек, – Крымов указал на худощавого парня, – и есть Герман Кленов…

Юля прикрыла глаза, словно таким образом хотела постичь непонятное, вернуть память, которая ее так некстати подводила на этот раз…

– Но кто же тогда этот молодой человек? – Она слегка коснулась рукой прохладной кисти пианиста, который смотрел на нее с таким же восхищением, как она на него минуту назад.

– Вы не узнаете меня? – спросил музыкант, и голос его дрогнул.

– Почему же, узнаю… Вам кто-нибудь говорил, что вы восхитительно играете? Я так вами всегда любовалась, что меня даже приревновал один человек… Так как же вас зовут?

Но пианист, резко повернувшись на каблуках, зашагал к сцене, легко взошел на нее и сел за рояль. И она услышала звуки бравурной джазовой мелодии – немного бесстыдной и манящей, ироничной и разухабистой. Музыка, обволакивая ее своей тайной, освобождала от рвущейся из груди тоски. Этот пианист, кажется, был послан ей в этот вечер самим провидением – своей внутренней свободой его музыка, слившись с ее душой, освободила ее для любви, для счастья.

– «Пианист по вечерам…» – услышала она и встрепенулась, очнувшись словно ото сна. Крымов вложил свою руку в ее ладонь. – Это объявление «пианист» прочел в местной газете и пришел сюда устраиваться – по документам Кленова… Так что, моя дорогая, ты влюбилась в девушку. Инну Шонину. Ей же надо было как-то оплачивать свое лечение… Кроме того, это был единственный способ отвлечься. И это для нее настоящий Герман Кленов заказывал и примерял фрак у Симона…

Юля оглянулась на зал, и ей показалось, что десятки пар глаз обращены к ней, что все ждут от нее какого-то поступка. Или слова… И девочка, волею судьбы превращенная в мальчика с помощью хорошего парика, грима и фрака, тоже смотрела на нее глазами, преисполненными благодарности и какого-то необъяснимого восторга… Может, они все смеялись над ней?

– Я бы хотел, чтобы ты сейчас поехала ко мне… – услышала она словно откуда-то издалека голос Крымова и не сразу поняла, о чем идет речь, а когда поняла, было уже поздно: пианист (а человек за роялем теперь навсегда останется для нее пианистом, музыкантом, гением, волшебником) заиграл другую, не менее чарующую мелодию, от которой хотелось смеяться, плакать – да еще и танцевать одновременно.

– Это Петерсон… Я узнала эту мелодию. Петерсон…

– Ты меня не слышишь, Юля?

– Я же говорю, Оскар Петерсон! Пойдем потанцуем, ну что ты, на самом деле, Крымов!.. Только сначала налей мне немного красного вина… чтобы забыться… Или же – вспомнить.

Content

Анна Данилова
Выхожу тебя искать

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18