Анна Данилова

Парик для дамы пик

Глава 1

Ее разбудил ночной звонок.

– Вы Юлия Земцова?

– Да. Кто это?

– Вы меня не помните, да это и не важно… Понимаете, убили мою лучшую подругу, – услышала она рыдающий женский голос. – Юля, только вы можете помочь…. Вы слышите меня? Почему вы молчите?

– Да, да, я слышу вас… Когда это случилось?

– Не знаю. У нее в квартире сейчас толпа людей, меня не пускают, я ничего не понимаю. Умоляю, пока не поздно и она еще там, приезжайте на улицу Жуковского, 10, может, вам удастся увидеть Зою, прежде чем ее увезут в морг.

– Это принципиально? – Юля никак не могла взять в толк, зачем требуют ее присутствия на месте преступления. Сейчас там наверняка люди из прокуратуры, эксперты. – Как вас зовут?

– Ирина. Ирина Званцева. Говорю же, вы меня не помните. Мы с вами однажды ехали из Москвы в одном купе, но это было больше года назад. Удивительно, что я нашла ваш телефон. Юля, вы еще занимаетесь частным сыском? Вы поможете мне найти убийцу Зои?

Монолог строился задом наперед, сказывалось волнение.

Юля понимала, что звонок носит сильную эмоциональную окраску, и вполне вероятно, уже утром Ирина Званцева пожалеет о том, что набрала ее номер. Во-первых, нанять частного детектива стоит немалых денег, а во-вторых, утром Ирина поймет, что подругу все равно не вернуть, так что нужно ли вообще заниматься поисками убийцы? А если эффект и вовсе окажется обратным и выяснится, что убийца – кто-то из близких или знакомых убитой? Больше того, убийцу могут найти уже сегодня, по горячим следам. Такое встречается не так уж редко. Так что для начала надо эту Ирину остудить. Немного успокоить.

Юля вдруг вспомнила ее. Молодая женщина, запутавшаяся в мужьях или любовниках. Помнится, она всю ночь рассказывала в темноте о своих многочисленных связях, словно наговаривала страницы бесконечного и очень печального любовного романа. Когда не видишь собеседника, но чувствуешь его присутствие и слышишь дыхание, наружу рвутся порой такие откровения, в каких стыдно признаться даже себе. Под стук колес люди обмениваются своими тайнами в надежде никогда больше не встретиться друг с другом. Попутчик – как свидетель чего-то постыдного, интимного в твоей жизни. После таких надрывных признаний даже взглянуть ему в глаза при утреннем свете и то покажется пыткой.

– Вы сейчас где?

– На улице, звоню из автомата. Так вы приедете? Приедете? – Чувствовалось, что у нее начинается истерика. – Неужели вы не понимаете, что и это убийство не будет раскрыто, потому что никому ничего не надо… В стране бардак, и никому, вы понимаете, ну абсолютно никому нет дела до молодой женщины, которую удушили ни за что ни про что… Она была такой красивой и жизнерадостной, что не имела права на жизнь? Да?! Но почему? Почему? – и глухие, тяжелые рыдания.

– Хорошо, я сейчас приеду, – вздохнула Юля, прощаясь мысленно с теплой постелью. – Говорите, на Жуковского?

И она вызвала такси.

* * *

Земцова вот уже два месяца жила спокойной, размеренной жизнью, после того как решила организовать собственное детективное агентство.

Деньги, отстегнутые ей с барского плеча обосновавшимся в Париже бывшим возлюбленным Женей Крымовым – шефом существовавшего до этого сыскного агентства («крымовского»), – были распределены таким образом, что часть пошла на капитальный ремонт их сгоревшего офиса, часть – на покрытие расходов, связанных с переоформлением агентства на ее имя, и выплату долгов экспертам и агентам, а остальное – отложено на черный день.

Игорь Шубин – единственный человек, не предавший ее и ставший ее правой рукой, взял на себя все самые нудные организационные вопросы, связанные с ремонтом и устройством нового офиса. Но когда помещение было отремонтировано и теперь уже в Юлином кабинете появились новая мебель и компьютеры, выяснилось, что город успел забыть о существовании сыскного агентства. Все знали, что Крымов в Париже, и потому считали, будто агентства не существует вовсе. «Клиентура – дело наживное», – говорила себе Юля, а в душе радовалась, что у нее появилась возможность отдохнуть и психологически подготовиться к новой роли хозяйки детективного агентства. К тому же погреться на теплом песочке Черного моря укатил Леша Чайкин – судмедэксперт, без которого не могло решиться ни одно серьезное дело. Вот и получилось, что первые осенние месяцы Юля с Шубиным отсыпались каждый в своей квартире, время от времени встречаясь или перезваниваясь и словно готовясь к грядущим большим делам.

Бывший муж Юли Харыбин пытался дозвониться из Москвы, но всякий раз, услышав его голос, она бросала трубку. С прошлым решено было покончить навсегда. Впереди была целая жизнь, пьянившая свободой и независимостью. «Ты как маленькая африканская страна, – подшучивал над ней Шубин, – которая мечтает о независимости. Но начинать надо с вывода войск…» Войска… Это он о прежних чувствах. О них можно было только догадываться – Юля так и не поняла, свободно ее сердце от Крымова или нет.

В начале октября появилось несколько незначительных дел, связанных с ревностью. Два раза жены нанимали их с Игорем проследить за мужьями, а два раза – наоборот. И всякий раз за подозрениями скрывались ветвистые рога. Такова была реальная жизнь, и Юля лишний раз убеждала себя в правильности сделанного ею выбора: она должна жить одна, никому верить нельзя.

И вдруг этот звонок. Женщина по имени Зоя оказалась удушенной в своей квартире. Это подтвердил Юле и находящийся на месте преступления следователь прокуратуры Корнилов Виктор Львович. Она связалась с ним до того, как вызвала такси.

– Я подъеду? – спросила она осторожно, еще не понимая, какую роль теперь в ее работе будет играть этот человек. В бытность Крымова за мзду Корнилов информировал их о том, как идет официальное расследование дела. Обмен информацией – это было, пожалуй, самым важным в деле раскрытия преступления. Получалось так, что деньги как смазка приводили в действие, казалось бы, давно заржавевшие рычаги основного механизма некогда отлаженной работы. И эксперты выдавали результат много раньше, нежели официальным путем. Да и агенты, привлеченные реальной возможностью заработать, старались изо всех сил. Эта же схема касалась и других параллельных служб МВД. А вот что теперь делать с Корниловым? Это Крымов ему задолжал деньги, которые они выжали у одного наркоторговца, прежде чем отпустить его на все четыре стороны. На эти доллары и было организовано «крымовское» агентство. Но теперь, когда Крымов пишет криминальные романы, обдумывая сюжеты на скамейке под Эйфелевой башней, как строить ей, Юле Земцовой, свои отношения с Виктором Львовичем?

Об этом и думала Юля, пока такси мчало ее по ночному городу. Водитель явно не любил скорость ниже ста, а потому разгонялся предельно, и его машина летела по пустынным улицам как птица. Даже свет фонарей казался размазанным, как желтая масляная или оранжевая краска на синем. А витрины магазинов в центре города воспринимались как декорации к сюрреалистическому фильму.

На Жуковского возле дома номер десять действительно толпился народ. Женщины в ночных рубашках, накинув на себя плащи или пальто, стояли, прижавшись к своим заспанным мужьям, в ожидании увидеть возле машины «Скорой помощи» нечто страшное, кровавое или прикрытое простыней, о чем можно будет рассказывать всю оставшуюся жизнь. Но, судя по «декорациям», выноса тела еще не было. Водитель «Скорой помощи» задумчиво курил в кабине, и по его виду нетрудно было догадаться, что для него это ожидание – лишь возможность немного передохнуть, а то и подремать и что его меньше всего заботит происходящее вокруг. Он почти каждое дежурство сталкивается со смертью и не принимает эту трагическую реальность близко к сердцу, оберегая свою нервную систему.

Черные начальственные «Волги» и «Мерседесы» стояли пустые – их хозяева наверняка пускали дым дорогих сигарет в квартире, где произошло убийство.

Юля поднялась на третий этаж вместе с Корниловым, вышедшим, как оказалось, ее встречать. Неестественно высокий голос его не гармонировал с его мужественной внешностью. Но к этому можно было привыкнуть. Юля ждала от него вопроса, пока они поднимались по лестнице. И дождалась:

– Тебя уже наняли? Поздравляю…

Юля решила промолчать и посмотреть, как дальше будут развиваться их отношения. Виктор Львович человек конкретный, вокруг да около ходить не будет. Потребует процент – придется подчиниться. Иначе у нее не будет доступа к важнейшей информации. Кроме того, что ей нравилось работать параллельно с Корниловым. Но тогда за все платил Крымов. Возможно, за доллары Виктор Львович даже улыбался… Как будет теперь?

Они протиснулись в дверь и оказались в тесном коридорчике с тремя дверями, ведущими в соседние квартиры.

– Нам прямо. – Корнилов вел ее, крепко держа за руку, мимо перепуганных соседей и курящих людей в форме, в квартиру, где витала смерть.

– Зоя Пресецкая. Ты ее знала?

– Нет…

Они вошли в спальню, где на постели, слегка прикрытая простыней, лежала обнаженная красивая молодая женщина. Русые кудри ее рассыпались по подушке. Красные губы делали ее похожей на живую.

– Сказка, а не девушка, – вздохнул Корнилов, словно забыв, кто он и зачем он здесь. – Извини… Так ты ее знаешь?

– Нет, не знаю.

– Тебе кто-то позвонил? – Они разговаривали шепотом. – Как ты узнала?

«Начинается», – подумала Юля.

– Мне позвонила ее подруга, мы с ней едва знакомы. Ехали в одном купе однажды… Но, судя по тому, что я знаю об этой женщине…

– Так ты ее все-таки знаешь? Косвенно? – продолжал допытываться Корнилов.

– Да нет же, – тихо взорвалась Юля. – Я про подругу из поезда… Так вот. У нее нет денег, чтобы нанимать нас.

И тут же пожалела, что сказала «нас». Ведь она-то имела в виду себя и Шубина. А что, если Корнилов поймет все по-другому? Что, если он подумает, будто ничего в его жизни не изменилось и ему по-прежнему будут отстегивать доллары за его же обычную работу?

От этих мыслей ей стало жарко. Но она тут же одернула себя. «Боже, какой цинизм думать сейчас о деньгах, когда убита женщина. Молодая, красивая».

– Ну все?

– Увидела? Теперь выйдем… Разговор есть.

Юля вышла вслед за Корниловым из квартиры. Виктор Львович закурил.

– Ее удушили. Никто из соседей никого не видел. Говорили, что Зоя жила одна, была разведена и вела довольно спокойный образ жизни.

– Чем занималась? Где работала?

– Долгое время была без работы, потом устроилась в какую-то фирму готовить обеды. Но, насколько я понял, ее взяли без трудовой и платили из кармана…

Она понимала, о чем речь. Людей сейчас берут на работу без документов, платили им «черным налом», чтобы не проводить эти деньги в бухгалтерии и не платить налогов. Хозяевам таких фирм (а их большинство) плевать на то, что у работника не идет стаж и прочее…

– Никто из родственников еще не подъехал?

– Должен приехать бывший муж, но пока мы видели лишь ее знакомую, которая все тут залила слезами.

– Это Ира Званцева, которая и позвонила мне. Но я ее что-то не вижу.

– Земцова, у меня к тебе разговор, – Корнилов глубоко затянулся сигаретой и сощурил глаза. – Крымов бросил меня… Нет-нет, он мне уже ничего не должен, мы с ним квиты… Но мне без него будет трудновато. Хоть он и бездельник, но голова у него светлая. Я вот что хотел тебе предложить…

Юля напряглась, ожидая самого худшего. Неужели ее независимости конец? Тогда она уедет из города, купит дом в деревне и займется выращиванием земляники и откармливанием гусей…

– Пусть будет все как прежде.

– Не поняла.

– Параллельные дела. Ты будешь помогать мне, а я – тебе. Я же тебя знаю, у тебя все получится. Вы с Шубиным делали за Крымова всю черную работу… Ну как, ты согласна?

– Я не уверена, что смогу зарабатывать деньги, как Крымов. Думаю, у меня не получится.

– Я не про деньги. Про взаимопомощь. Если нароешь что – приходи, я тебе, как и прежде, помогать буду…

– Значит, вы не будете с меня брать никаких денег? – Юля набралась решимости и задала этот самый трудный вопрос.

– Земцова, а я-то считал тебя умной… – обиделся Корнилов. – Какие к чертям собачьим деньги, когда я предлагаю тебе сотрудничать?!

– Тогда без вопросов, – успокоилась Юля. – Вы слышите, там какой-то шум… Пойдемте. Может, кто-то пришел?

Из квартиры, куда пару минут тому назад понесли носилки, послышались громкие голоса. Там явно что-то случилось.

Они почти вбежали в ту же спальню и увидели жуткую картину. Теперь тело мертвой девушки лежало не на постели, а наполовину сползло на пол. Но самым невероятным и страшным было то, что девушка была совсем без волос. У нее был голый череп.

– Хотели положить ее на носилки, подняли, а с головы свалился парик… – объяснил кто-то Корнилову. – Санитар испугался и уронил носилки. Его рвет в ванной…

Юля выбежала из квартиры. Ей надо было во что бы то ни стало найти Ирину Званцеву.

Уже на улице, оказавшись среди толпы зевак, она крикнула в ночь: «Ирина!»

И тут ей навстречу вышла худенькая женщина в длинном распахнутом пальто. На голове – съехавший набок черный берет, из-под которого выбиваются рыжеватые волосы. Глаза безумные, полные слез.

– Это ты, Ирина? – Она с трудом узнавала знакомые черты.

– Да, это я. Я не узнала вас.

– Да не «выкай» ты, поехали ко мне… Ты ужасно выглядишь.

И тут Ирина закричала. Мимо несли носилки, на которых лежала Зоя Пресецкая. Остриженная. Белая. Неживая. Простыня коконом лишь от груди оборачивала ее длинное вытянутое тело.

– Она была в парике, – сказала Юля Званцевой. – Твоя подруга носила его постоянно?

Но Ира уже не слышала ее. Она мягко опустилась на землю…

* * *

Дома Юля налила ей водки, усадила на диван и укрыла одеялом. Сейчас, глядя на это испуганное насмерть существо с почти черными кругами под глазами, заострившимся носом и растрепанными волосами, трудно было представить себе, что видишь перед собой женщину-вамп, покорившую или даже разбившую столько мужских сердец. Хотя, как подозревала Юля, это ее сердце, Ирины Званцевой, скорее всего было разбито вдребезги и осквернено ложью, предательством и мужским цинизмом. И сейчас оно изнывало от боли за свою подружку, удушенную неизвестным извергом, который, по мнению Ирины, останется безнаказанным.

– Тебя еще не допрашивали?

– Буду я с ними разговаривать. Нет, не допрашивали. И с какой стати я буду что-то рассказывать о Зое?

– Но мне-то тебе придется рассказать. Или тебе уже не хочется?..

– Да я готова любые деньги заплатить, чтобы только узнать, кто эта сволочь. Ты возьмешься за это? Скажи, возьмешься?

– А у тебя есть деньги? Дело в том, что если я и возьмусь, то буду работать, как ты понимаешь, не одна. У нас агентство, люди… Скажу прямо – это дорого. И гарантий – никаких. Единственно, что я могу тебе гарантировать, это хорошую и качественную работу. То есть сделаю все, что в наших силах, чтобы вычислить и схватить убийцу. Но ты сначала хорошенько подумай, тебе это надо? Ведь Зою все равно не вернуть. А убийца может дышать нам в затылок. Это может быть самый близкий Зоин друг. Любовник. Бывший муж. Жених. Сестра. Подруга. Словом, человек, которого меньше всего подозреваешь.

Юля перевела дух. Ну вот, она все и сказала.

– Деньги… Вообще-то я надеялась попросить их у ее бывшего мужа, Сашки. Он хороший парень, и деньги у него есть. Я почему-то уверена, что он оплатит все твои расходы.

– Он еще ничего не знает?

– Нет. Я пыталась ему дозвониться, но у него никто не берет трубку.

– Попробуй еще раз… – Юля протянула ей трубку. – Звони. Пусть приедет.

Но Александра Пресецкого, а именно его фамилию носила убитая, дома не оказалось и на этот раз.

– Холодно… И страшно, – прошептала, кутаясь в одеяло, Ирина. Она закусила водку холодной грушей, которую Юля достала из холодильника, и от этого Ирину аж передернуло. – Мне кажется, это сон. Так не бывает.

– Когда ты видела Зою в последний раз?

– Вчера. Мы виделись с ней часто. Почти каждый день. Я знаю о ней все. Даже какого цвета она носила колготки и сколько ложек сахара сыпала в кофе.

– Расскажи мне о ней.

– Зоя… – по щекам Ирины покатились слезы. – Да она была самая красивая и нежная из нас троих.

– Из троих?

– Нас три подруги. Я, Зоя и Женька. Мы всегда вместе. И если Женька бывала с нами не так уж и часто, потому что вечно занята и в бегах, то с Зоей мы практически не расставались.

– Чем занимается Женя и как ее фамилия?

– Евгения Холодкова. Кусочек льда и рассудка. Вот так я бы ее охарактеризовала. Если мы с Зоей вечно в долгах, как в шелках, у нас нет постоянной работы, то у Женьки деньги есть всегда. Пусть небольшие, но верные. Она делает их из воздуха благодаря своим идеям. То газету какую-нибудь издаст по недвижимости, то займется рекламой, то откроет справочное агентство… Даже кинотеатр свой организовала, привозила из Москвы редкие фильмы. А однажды занялась издательским бизнесом, выпустила тиражом около миллиона экземпляров книги по кулинарии и диете и заработала такую кучу денег, что купила сразу несколько квартир в городе. И теперь, когда она начинает какое-нибудь новое дело, ей уже не страшно, что она все потеряет, потому что эти квартиры дают ей постоянный доход. Это, говорит, мои тылы и верный кусок хлеба. Вот такая она, Женька. И если бы не она, нам с Зоей пришлось бы совсем худо.

– Но почему же вы с Зоей не работали вместе с вашей Женькой?

– Как же… не работали. Мы пытались, но у нас ничего не выходило. Зоя-то вообще не от мира сего. Рассеянная очень, постоянно о чем-то думает… Мне не верится, что ее уже нет.

– Ира, что значит «рассеянная» и «постоянно о чем-то думает»? Это в буквальном смысле или же ее поведению есть конкретное объяснение? Какая она была, твоя подруга Зоя?

– Она была человеком, для которого не существует никаких социальных понятий, ни политики, ни законов, ни того, что мы называем порядком в голове и чувствах. Она была очень красивой, нравилась мужчинам и пользовалась их деньгами, чтобы жить самой и помогать нам. Транжирила деньги по-страшному, если уж быть до конца откровенной. Она имела самое смутное представление о ценах на рынке, никогда там не торговалась, и если бы ей сказали, что курица стоит триста рублей, то, не задумываясь, отдала бы эти деньги. Но при этом купила бы, конечно, самую лучшую курицу. И это относилось ко всему. Она не любила дешевые вещи, презирала тех, кто экономит, считая, что нужно жить одним днем. Казалось бы, они с Женькой должны были все время ругаться, но нет… Женька обожает Зою. А ведь она еще ничего не знает… Она сейчас в Москве, приедет на днях… Можно себе представить, какой ее ждет удар…

– Ира. Постарайся успокоиться и взять себя в руки. Давай еще немного поговорим о Зое. В частности, о ее бывшем муже Саше. Кто он? Что за человек? Как они расстались и по какой причине? Он не мог ЭТОГО СДЕЛАТЬ?

– Мог, почему бы и нет, – пожала плечами Ира, словно речь шла о пустяках или о чем-то само собой разумеющемся. – А разошлись они из-за того, что Зоя изменила Саше. Мало того, сама ему об этом и рассказала. У них вообще были довольно странные отношения. Я бы, кстати, не назвала Зою человеком откровенным. У нее было великое множество тайн, которыми она не хотела делиться даже с нами, со своими близкими подругами. Но вот об этой измене рассказала Саше с легкостью.

– Она полюбила другого мужчину?

– Да, Бобрищева она полюбила по-настоящему. Но у них ничего не получилось.

– Почему? И кто такой Бобрищев?

– Мужчина. Ему за пятьдесят, но он очень спортивен, прекрасно выглядит, у него своя фирма по производству безалкогольных напитков. Мы с Женькой думали, что Николай – тот, кто Зое и нужен. Но она почему-то к нему быстро охладела. По ее словам, он был грубоват с ней, ругался матом, не принимал ее увлечений…

– Каких еще увлечений?

– Она рисовала, тратила много денег на краски, холсты и прочее…

– Они расстались?

– Да.

– И давно?

– Еще в прошлом году. Я звонила Саше, просила его навестить Зою, мы с Женькой надеялись, что он вернется к ней. И он бы вернулся, если бы Зоя неожиданно не укатила в Москву. Я, если честно, до сих пор не знаю, что она там делала больше двух недель. И с кем уехала – тоже представления не имею… Вот тебе и Зоя. Как раковина-беззубка. Скрытная.

– Но вернулась одна?

– Да. Одна, но совершенно счастливая. И снова засела за свои холсты, акварели… Она любила рисовать цветы, писала портреты, а потом все это раздаривала своим друзьям и знакомым.

– Так она была художницей?

– Я бы не сказала, что она была настоящей художницей. Просто она делала то, что ей нравилось. Она еще хорошо играла на гитаре и всегда мечтала выступать в ресторане (почему-то именно в синем бархатном платье) и петь свои же песни. Она сочиняла песни, которые могли бы украсить любой концерт.

– А чем она занималась в последнее время? Рисовала и играла на гитаре? На что же она жила?

– Ее взяли в одну фирму готовить обеды. Она же очень хорошо готовила. Но секрет ее кулинарного успеха был хорошо известен…

– И что же это за секрет?

– Хорошие, дорогие продукты, самые свежие… И еще, конечно, талант, чего уж там…

Юля вдруг почувствовала, что Ирина при всей своей искренней любви к подруге позволяла себе иногда раздражаться из-за пристрастия Зои ко всему шикарному и дорогому. И это чуть было не прорвалось и сейчас, когда Ирина слегка коснулась этой темы. Значит, говоря о Зое и прежде, она наверняка высказывалась, причем отрицательно, именно об этом свойстве ее характера. Что ж, и Ирину понять можно. Зоя была настоящей красавицей, что само по себе не могло не вызывать даже у самых близких подруг зависть. А если прибавить к этому снобизм и стремление к роскоши, то еще подумаешь, стоит ли вообще принимать на веру любовь Ирины к Зое. А что если абстрагироваться и представить себе, что Зою убила Ирина? Из-за мужчины или денег?

Но эти дикие мысли как пришли, так и ушли, оставив, однако, в Юлином сознании неприятный осадок.

– Кстати, о продуктах. Хочешь, я сделаю тебе бутерброд?

На кухне, заваривая чай, Юля думала о том, как же несправедливо обошлась с Зоей смерть. Тело женщины, сделавшей красоту смыслом своей жизни, на смертном одре оказалось выставленным напоказ чужим людям, да еще этот неожиданный парик…

Устраивая поднос с бутербродами и чаем рядом с Ириной, Юля спросила ее об этом.

– Парик? Да ты что?! Она парики ненавидела. У нее были шикарные волосы. Она что-то говорила о том, что ей хочется сменить имидж и постричься, но я эти разговоры хорошо знала – дальше них ничего не следовало. Больше того, я даже знаю, откуда ветер дул… Был у нее один человек, он только и мечтал, как бы ее остричь и превратить в мальчишку… Какой-то безумный. Но она не давалась, ей нравились длинные волосы…

– Кто этот человек?

– Один из ее многочисленных поклонников… Так, – она махнула рукой, – все это несерьезно…

Однако по ее виду нетрудно было догадаться, что она только что выболтала чужую тайну.

– Ты должна рассказать мне об этом человеке…

– Я его не знаю… – покраснела она. – И никогда не видела… Это мне сама Зоя рассказывала… давно…

– Все это крайне серьезно, Ира, ты же сама видела… ее кто-то постриг. Или обрил… А что, если это и есть тот самый человек…

Ира зажала рот рукой и замотала головой, давая понять, что ее тошнит от этого разговора.

– Извини, ты ешь, я помолчу… Вернее, я оставлю тебя на несколько минут, мне надо позвонить…

И она, уединившись с телефоном, набрала номер Чайкина.

* * *

Наташа Зима, девушка, помогавшая ей по хозяйству, появилась рано утром в приподнятом настроении. Она с порога защебетала, как птица, наполняя квартиру суетой и рыночными новостями.

– Я не одна, – шепнула ей Юля. – Говори, пожалуйста, потише. Вчера удушили одну женщину. Ее подруга ночевала у меня.

– Господи, какие страсти ты рассказываешь. Ну и дела… А кто удушил?

– Если бы знать…

– Это будет твое первое серьезное дело?

– Посмотрим. А пока приготовь нам завтрак. И еще… Не знаю, как тебе и сказать. Понимаешь, я эту Ирину Званцеву почти не знаю, мы познакомились с ней в поезде. Поэтому, прошу тебя, не своди с нее глаз. Она сейчас еще немного отдохнет или даже поспит, а я за это время успею навестить Лешу Чайкина. Ты себе представить не можешь, как я рада, что он уже вернулся. Он будет вскрывать Зою…

Выпив чашку кофе и мечтая вскоре вернуться домой, чтобы как следует позавтракать, Юля спустилась вниз, добежала до гаража и, ежась от утреннего холода, открыла ворота. Вывела новенький перламутровый «Фольксваген», заперла гараж и помчалась в университетский городок, прямо в морг, к Чайкину.

– Земцова, ты в своем амплуа: где свежий труп, там и ты… – Леша заключил ее в свои братские объятия и закружил по тесной комнатке. – А я еще думаю, кто же первым заглянет на мой тусклый, мертвенно-бледный огонек? Заходи, выпьем, свежатинкой закусим…

Юля показала ему кулак и покачала головой.

– Чайкин, ты неисправимый циник. А я надеялась, что на солнышке ты отогреешь свою грешную душу и приедешь домой другим человеком. Как был ты некрофилом, так и остался. Ну, посуди сам: разве может нормальный человек с утра до ночи копаться в трупах?

– Думаю, все мы немножко ненормальные, – улыбнулся Чайкин, и Юля подумала вдруг: как же ей повезло, что у нее есть такой друг, как Лешка, да еще и Игорь…

– Слушай, а ведь Шубину-то я не позвонила. Закружилась совсем. Хотя… – Она закусила в задумчивости губу и пожала плечами: – А что, если бывший муж Зои не захочет оплачивать наши услуги? Пусть сначала все прояснится, а там видно будет…

– Ну вот, ты уже и разговариваешь сама с собой, – покачал головой Леша. – А других ненормальными считаешь. – И тут же, без перехода: – Как вы тут поживаете, частные сыщики? Хорошо вам живется без Крымова?

– Нормально, – сухо ответила Юля. – Будто с ним мы не работали, а собирали цветы.

– Ты по поводу этой бритоголовой красотки?

– Чайкин, побойся бога!

– Она изнасилована.

– Этого и следовало ожидать…

– И при этом беременна.

– Беременна?

– Да, беременна. Двенадцать недель. А ведь женщине лет под сорок…

– Сколько? Под сорок? – Перед ее глазами возникло стройное молодое тело и гладкое лицо, обрамленное русыми локонами. «Я бы дала ей лет двадцать восемь».

– Да, ей около сорока, хотя я не ручаюсь… Она действительно хорошо сохранилась.

– Может, мы говорим о разных женщинах?

– Пойдем посмотрим…

В зале было прохладно. Чайкин включил освещение, и Юля увидела в центре стол на колесах. На нем лежало тело Зои.

– Она?

– Да, это она. Но неужели ее изнасиловали? Кто? Ее муж, которому она изменила? Пришел, попытался с ней помириться, а она снова сказала ему какую-нибудь гадость…

– Почему именно гадость?

– Ирина сказала, что Зоя накануне развода спокойно объявила мужу о своей измене. Думаю, не каждый мужчина способен простить такое. Бравировать предательством – что может быть подлее?

– Вот тебе и Зоя. – Чайкин ухмыльнулся. Очевидно, представил себя на месте обманутого Пресецкого. Ему это было нетрудно, поскольку его-то бывшая жена вытворяла и не такое. Ныне она жила в Париже и воспитывала с очередным мужем, теперь уже французом, Лешкиного ребенка…

– Здесь не может быть ошибки?

– Нет. Хрестоматийный половой акт. С элементами насилия, поскольку… вот, взгляни сюда, видишь эти синяки? Они весьма характерны для изнасилования. Собираюсь отправить в лабораторию образец спермы, частички кожи, которую нашел под ногтями этой дамы. Она царапалась, кусалась, взгляни, видишь, вот здесь кровоподтек – она прикусила свою губу. Совсем свежий след от ее же переднего резца. Хотя, – тут он сделал паузу, рассматривая тело. – Синяки от пальцев разного оттенка, и некоторые из них, те, что посветлее, могли появиться раньше на день или два. А вот эти появились недавно…

– Что еще ты можешь мне рассказать о ней?

– Что она не ужинала, только обедала. Курица, рис, яблоки. Еще немного красного вина. Самая малость.

– Ее удушили руками?

– Да. Ты же сама видишь следы от пальцев.

– Снова пальцы? Какие же мерзкие эти пальцы!

– Да, пальцы… Все как по книжке, картинка почти учебная.

Юля содрогнулась, глядя на потемневшие оттиски пальцев на шее Пресецкой.

– Когда наступила смерть?

– Тринадцатого октября приблизительно между девятнадцатью и двадцатью часами.

– Хорошо. Я тебе еще позвоню…

Она вышла из морга весьма озадаченной. Чего-чего, а этого она не ожидала! Оказывается, Зоя была беременной. Интересно, как отнесется к этой новости Ирочка Званцева?

Она вернулась домой и уже с порога почувствовала запах гренок. Наташа приготовила ее любимый завтрак.

– А Иры нет. Она тебя не дождалась, сказала, ей надо во что бы то ни стало найти Пресецкого. Якобы он должен ей какие-то деньги.

– Пусть ищет. – Юля набрала номер Корнилова. – Виктор Львович? Это Земцова. Мне необходимо побывать на месте преступления. Вы можете мне это устроить?

* * *

С Александром Пресецким она столкнулась в подъезде дома, где жила и была убита его бывшая жена. Он сидел на лестнице, обхватив руками голову. Высокий худой мужчина в помятом, хотя и довольно дорогом плаще. Черный зонт валялся возле его ног. Копна каштановых волос блестела при свете тусклой желтоватой лампы.

Он выдал себя сам. Едва Юля остановилась перед дверью, достала связку ключей с брелоком в виде неровного кусочка малахита, одолженную ей Корниловым, и собиралась открыть дверь, как услышала:

– Впустите меня туда, – взмолился он, тяжело поднимаясь со ступенек и глядя в Юлины глаза с видом раненого зверя. – Впустите. У меня были ключи, но они куда-то подевались… Я их обязательно найду, но сейчас мне необходимо туда войти… Она там, я знаю… Она ждет меня…

– А откуда вы знаете…

– Я знаю, – он не дал ей договорить, – что вы не к соседям, а к ней… Ходите все, вынюхиваете, а потом дело закроете и никого не найдете. Вы не обижайтесь, но именно так все и будет.

– У меня разве на лбу написано, что я из милиции? – поинтересовалась она, хладнокровно отпирая дверь и впуская пока еще незнакомого ей мужчину в маленький коридорчик, тот самый, где еще сегодня ночью толпились любопытный народ и люди в форме. Мысль о том, что ей в затылок дышит убийца, явившийся сюда по глухому смертельному зову своей жертвы, чья душа, быть может, еще витает здесь и поджидает его, вызвала почему-то нервическую ухмылку. Нет, вряд ли он осмелился бы прийти сюда так скоро, да еще среди белого дня.

– На лбу-то не написано, но что-то подсказывает мне, что вы пришли именно по ее душу… Зоя – моя бывшая жена. А вы кто?

– Ирина Званцева вас, значит, еще не нашла… – словно бы про себя пробормотала Юля, вместо того чтобы ответить. – Моя фамилия Земцова. Я из «крымовского» детективного агентства, – сказала она вдруг машинально. – Частный детектив.

– Пресецкий. Александр, – он поймал ее руку и крепко сжал. – Очень приятно. Вы извините, что я принял вас за следователя.

– Вы дурного мнения о них?

– Нет, я очень уважаю милицейских и прокурорских работников, но предпочел бы искать убийцу Зои с помощью людей независимых, для которых сроки – понятие условное. Вы понимаете, о чем я?

Он говорил быстро, отрывисто, старался, чтобы каждое его слово дошло до ее ушей, а тело его при этом стремилось вперед, к опечатанной двери, которую пыталась открыть Юля.

Она резко повернулась и покачала головой:

– Вы извините, Александр, но вам сейчас туда нельзя. Я приехала сюда работать, и вы будете мне мешать. Но раз уж мы с вами встретились, то, может, скажете, собираетесь ли вы искать человека, убившего вашу бывшую жену? У вас есть деньги, чтобы заплатить нам за работу?

– А разве не Бобрищев нанял вас? – услышала она и от неожиданности выронила ключи.

– Бобрищев?

– Я, безусловно, все оплачу, но если вы приехали сюда, как вы сами мне только что сказали, для того чтобы работать, следовательно, вас уже кто-то нанял. Еще вы упомянули Иру. Вот я и подумал, что это она и свела вас с Бобрищевым.

– Но кто такой этот Бобрищев? – Юля сделала вид, что впервые слышит эту фамилию. Зачем ей раскрываться перед Пресецким раньше времени? Пусть сам расскажет, кто такой Бобрищев и кем приходился его бывшей жене.

– Это ее любовник, – мрачно проговорил он, словно давясь этим словом.

Наконец дверь была открыта.

– Если вы хотите со мной поговорить, то подождите на лестнице. Объясню сразу. Я приехала сюда по просьбе Иры Званцевой. Попробую что-нибудь для вас сделать пока без денег, быть может, официальное расследование уже в ближайшие дни принесет какие-нибудь результаты. Но если пойму, что дело сложное и требует заключения договора, то дам вам знать через Иру.

– Официальное расследование… – усмехнулся Пресецкий. – Как же, найдут они кого… Я буду ждать вас столько, сколько потребуется.

Юля вошла в квартиру, заперлась и только сейчас поняла, как же она рисковала, подпуская к себе так близко Пресецкого. И хотя его поведение казалось логичным и не подпадало под схему поведения преступника, все равно с ним надо быть начеку.

В квартире пахло сигаретами и дождем, врывавшимся вместе с ветром через раскрытую форточку на кухне.

Юля обошла все три комнаты, заглянула в ванную и вернулась в гостиную. Села в кресло и задумалась. Да, если судить по виду квартиры, Зоя вела именно такой образ жизни, о котором ей и рассказывала Ирина. Уютное чистенькое гнездышко, доступное лишь для самых близких людей. Много красивых дорогих безделушек, добротная мебель, ковры ручной работы. Глядя на всю эту роскошь, разве подумаешь, что хозяйка бедствует и зарабатывает себе на пропитание тем, что готовит обеды в какой-то фирме? У Зои Пресецкой водились денежки, чем она, собственно, и вызывала раздражение своей «лучшей» подруги. Но вот каким образом Зое удавалось их добывать, зарабатывать, выуживать, выманивать, одному богу или дьяволу было известно.

Паркет почернел от грязи, нанесенной теми, кто явился сюда ночью засвидетельствовать факт наступления смерти и совершить необходимые действия, связанные с предстоящим расследованием. И неизвестно, когда и кто приведет эту квартиру в порядок. Разве что эту горькую обязанность возьмет на себя бывший муж Зои, тоскующий сейчас на лестнице. А почему бы и нет? Он будет мыть полы, то и дело натыкаясь взглядом на предметы, которые могут иметь отношение к любовникам его бывшей жены. Мужские домашние туфли, темно-синие, вышитые шелковыми нитками. Оброненная кем-то серебряная зажигалка. Возможно, это подарок Зои своему очередному возлюбленному. Или же наоборот.

Юля достала блокнот и записала несколько вопросов, интересовавших ее больше всего.

1. Кто обнаружил труп и вызвал милицию?

2. Алиби Ирины Званцевой, Евгении Холодковой, Александра Пресецкого, Бобрищева.

3. Кому принадлежит парик? Кто его принес?

4. Где инструмент, с помощью которого убийца сбрил волосы Зои?

5. С кем из мужчин она находилась в интимной связи последнее время?

6. Почему в квартире пахнет скипидаром?

Она встала и пошла на запах. Открыла кладовку, нашарила выключатель. Вспыхнул свет, и она увидела узкое помещение, забитое холстами, натянутыми на подрамники. По обеим сторонам тянулись массивные деревянные полки, на них стояли банки с красками и кистями. На полу аккуратно выстроились бутылки с растворителями и, очевидно, скипидаром, запах которого прочно въелся в стены и дверь кладовки. Юля бывала в мастерских художниц и всегда поражалась одному обстоятельству, которое ее как женщину выводило из себя. Это чудовищный беспорядок, возведенный в культ, выдаваемый непосвященным гостям как непреложная истина существования художника. Окна мастерских не мылись. И солнце, пытавшееся осветить развешенные по стенам бессмертные творения этих художниц, высвечивало лишь грязные полы, куда, подражая хозяйке, следовало стряхивать пепел и выплескивать остатки чая, вина или водки. Что касается закуски, чаще всего состоящей из дешевых салатов, то ее заплесневевшие остатки можно было увидеть прямо на столе, среди пожелтевших тарелок и замутненных жирными следами пальцев рюмок или стаканов. Вот и получалось, что Зоя с ее сентиментальным порядочком никак не вписывалась в понятие «настоящий художник». Что же касалось непосредственно ее полотен, то Юля лишь скользнула по них взглядом. Она же не эксперт, и ей трудно определить, насколько эти работы отвечают профессиональным требованиям. Зоя рисовала и получала от этого удовольствие. Вот что было самым главным и не вызывало сомнений. И именно эта деталь придавала ее образу особую трогательность и таинственность. Красивая женщина, окруженная вниманием мужчин и распускающая слухи о том, что она безработная и нуждается, рисует себе спокойно натюрморты и портреты, а потом вдруг погибает от руки злодея. Да еще какого! Который сначала насилует ее, а потом душит. Но ему и этого мало. Убийце зачем-то требуются ее густые красивые волосы, которые он жестоко сбривает, нахлобучив затем на бритый череп своей жертвы парик. Спрашивается, что может стоять за такого рода поступком? Желание унизить женщину даже после смерти? Снова патология психики?

И тут она вспомнила о том, что обнаружил Чайкин в желудке Зои. Юля зашла на кухню и принялась искать рис с курицей и яблоки. Но ничего похожего, даже куриных костей в мусорном ведре, не нашла. Ведро вообще было пустое, зато рядом, в мусорной же кастрюльке под раковиной, оказались человеческие волосы. Но немного, и в основном короткие, какие бывают, когда волосы подравнивают на пару сантиметров. Юля упаковала их в найденный здесь же на кухне пластиковый пакетик. Ее внимание привлекла еще одна деталь, которую она также забрала с собой. Это был крохотный атласный бантик – деталь женского белья.

– Виктор Львович, – звонила она Корнилову, с телефоном возле уха прогуливаясь по квартире, – ее одежду забрали на экспертизу? И был ли элемент насилия со стороны преступника? Проще говоря, она изнасилована?

– Юлечка, ты слишком многого от меня хочешь. Да, безусловно, всю одежду отправили на экспертизу. Что касается изнасилования, то могла бы сама съездить к Леше Чайкину и все у него узнать, раз уж тебе не терпится. Но и он не господь бог, ему тоже требуется время, для того чтобы ответить на этот вопрос.

– Разве он уже вернулся из отпуска? – Она сделала вид, будто ничего не знает, чтобы побольше выудить у него помимо Чайкина. Тем более что на место преступления выезжал не он, а другой судмедэксперт, которого пригласили из мединститута.

– Вернулся.

– Отлично! Но все же… Как позвонить вашему эксперту? Вы не могли бы помочь мне связаться с ним и объяснить ему, кто я и с какой стати буду задавать ему вопросы?

– Без проблем. Перезвони вот по этому телефону минут через десять, а я его предупрежу. Фамилия его – Ежов. Павел Андреевич.

Юля сунула телефон в карман, села в кресло и снова погрузилась в раздумья. Как она сейчас поступит с Пресецким? Заведет с ним душевный разговор о его погибшей жене и в перерывах между его слезоточивыми признаниями будет задавать ему наводящие вопросы? А что, если он пришел сюда, чтобы уничтожить улику, которую не заметили эксперты? Улика. Но может ли существовать такая улика? Может. Среди великого множества вещей, находящихся в квартире, может скрываться и улика. Но что именно? Ножницы!

Юля снова принялась искать и, к своему удивлению, нашла три пары ножниц. Причем одна пара настоящих профессиональных ножниц лежала прямо на столе в спальне. Удивительно, подумала она, как же это их не изъяли, чтобы снять отпечатки пальцев, тем более что жертва была ОСТРИЖЕНА?! Пусть даже убийца пользовался бритвой, но перед тем как обрить голову Зое, ему понадобилось бы сначала отрезать ножницами ее гриву, а уж потом, покромсав ими же волосы длиною от пяти до десяти сантиметров (те самые, которые нашлись в мусорном ведре), приступить к сбриванию.

Ножницы также были упакованы в целлофан и спрятаны в сумку. Что еще мог забыть здесь убийца? Если он умен, то отпечатки пальцев стер. Хотя если он был вхож в дом, то наличие следов его пребывания здесь не представляло для него никакой опасности. Мало ли чего он мог касаться руками?

Спустя некоторое время она позвонила Ежову и задала ему вопросы, связанные с тем, в каком состоянии была обнаружена жертва и какие чисто визуальные наблюдения он успел сделать. Ежов, которого она представила себе почему-то старым, жирным и седым ежом, оказался довольно приятным и словоохотливым собеседником. Дружеским и каким-то даже свойским, доверительным тоном он постарался ответить на все ее вопросы. Из его слов выходило, что Зоя Пресецкая скорее всего была убита человеком, который длительное время находился в квартире и от которого она никак не могла ожидать нападения. Ежов, скромно напомнив о том, что он всего лишь судмедэксперт, обратил ее внимание на тот факт, что уж слишком прибранной выглядела квартира после совершенного здесь убийства. Больше того, именно он заметил, что одежда убитой не валялась, как если бы ее швырнули в порыве борьбы на пол, а лежала аккуратно сложенная на стуле. И сделать это могла, по его мнению, лишь сама хозяйка, то есть Зоя.

– Из этого следует, что женщина либо встретила гостя уже в обнаженном виде, либо разделась в его присутствии и, возможно, легла с ним в постель. Не исключен также половой акт. Но предварительный осмотр показал лишь несколько небольших темных пятен от пальцев на ее бедрах, происхождение которых указывает на то, что сделаны они были скорее всего не в день убийства, а чуть раньше. Что же касается вопроса, не была ли она изнасилована, то мое мнение следующее: вряд ли к ней было применено насилие. Пресецкая была раздета, а потому – вполне допускаю, что имела нормальный половой контакт с мужчиной. Даже ее постель имела такой вид, словно ее готовили к свиданию, то есть чистое, чуть ли не новое дорогое белье, аккуратно уложенные подушки и только слегка смятая простыня… Вы понимаете, о чем я?

– Да, конечно, вы хотите сказать, что она этому мужчине вполне доверяла? И простыня, говорите, была чистая? – Юля с телефоном прошла в спальню и склонилась над постелью, где погибла Зоя, но вдруг поняла, что рассматривает покрывало, на котором прежде была простыня, поскольку постельное белье было изъято ночью в качестве вещественных доказательств. Так делается всегда, если есть подозрение на изнасилование. Даже наволочки с подушек изымаются.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, например, следы грязи от ботинок, – хмыкнула Юля, представив себе, как убийца-насильник набрасывается на беззащитную жертву, словно зверь, забыв разуться или даже до конца снять штаны. – Или же если допустить, что он все же разулся, то на простыне могли бы остаться частицы грязи с нижней части брюк… Ведь на улице осень, дождь, кругом грязь. Его одежда могла быть забрызгана грязью. Вы не заметили ничего такого?

– Заметил. Кажется, что-то такое было на простыне… Но это уже не ко мне.

– Да, я поняла…

Она осталась довольна этим разговором. И даже подумала, что и в дальнейшем было бы неплохо поддерживать с этим «старым ежом» если не приятельские, то хотя бы чисто деловые, основанные на взаимном интересе отношения.

«А ведь ее могли изнасиловать ДО ТОГО, как появился убийца». Эта мысль пришла и ушла, как сотни других, не менее абсурдных мыслей, оставив в сознании лишь слабую тень…

Поблагодарив Ежова, она отключила телефон и вышла из квартиры.

– Скажите, Александр, – спросила она сидящего на ступенях Пресецкого прямо в лоб, – зачем вы пришли сюда?

– Не знаю…

Он встал и хлопнул себя руками по бедрам – жест отчаявшегося и обессилевшего человека.

– Вы будете надо мной смеяться, если я скажу вам, что мне до сих пор не верится, что Зои нет… Представьте, я приехал сюда затем, чтобы увидеть ее. Мне казалось, стоит позвонить вот в этот самый звонок, как я услышу ее легкие шаги, дверь распахнется, она увидит меня и посмотрит своим насмешливым взглядом… А разве ее сейчас там нет?

– Что у вас торчит из кармана?

– Во всяком случае, не пистолет, это горлышко от бутылки. Вот, смотрите… – и он достал бутылку с остатками водки. – Слаб человек, и ничего тут не попишешь…

– В квартиру я вас не пущу, потому что вы, господин Пресецкий – один из подозреваемых мною. Но мы сможем поговорить с вами в машине, тем более что есть о чем, не так ли? Ведь это вас вчера вечером принимала у себя ваша бывшая жена…

Глава 2

Часам к трем Юля поняла, что превратилась в белку. Рыжую, пушистую и измученную бесполезностью своего головокружительного бесконечного бега в колесе. Пора было останавливаться, выпрыгивать из колеса и браться за ум. И она позвонила Шубину. Пригласила его на обед. А когда он приехал, рассказала ему, как чуть было не начала вести свое расследование по инерции, бесплатно, как заразилась этим преступлением и забылась, не выяснив главного: кто заинтересован в поисках убийцы и, само собой, кто будет платить?

– Но разве сам Пресецкий не заинтересован? – спросил Игорь. – О чем вы говорили с ним в машине?

– Как ни странно, о Бобрищеве. О любовнике Зои. Хотя поначалу я и пыталась взять его на пушку, заявив, что знаю о том, что в тот вечер, когда убили Зою, он был у нее… Но этот номер у меня не прошел. Он ответил мне, что, к великому его сожалению, его там не было… Что, будь он там, Зоя была бы жива. Хотя и алиби на этот вечер у него не было. Говорит, был дома один. Пришлось задавать ему вопросы об их супружеской жизни. Я же не могла не спросить, почему они расстались. И поняла, что Зоя была женщиной искренней, и когда влюблялась, то напрямую объявляла об этом тому, с кем в это время жила. Будь то муж или любовник. Она находилась в поиске, и я хорошо ее понимаю. Очевидно, что-то в Пресецком ее не устраивало. Но что именно, я так и не поняла, да и не наше это, в сущности, дело. Разве мужчина может быть до конца откровенным с посторонним человеком, когда речь идет о такой сфере жизни, как супружеские отношения?

– А женщина бывает до конца откровенной? – улыбнулся Шубин.

– Я не об этом. Просто, если послушать Иру, то получается, что Зоя была чуть ли не шлюхой. Но я бы не хотела говорить об этой женщине, как о нимфоманке. Проведя долгое время в ее квартире, я как будто начала понимать ее. Такое впечатление, словно, познакомившись с ее вещами, которые еще хранили тепло ее рук, я поняла и сущность этой женщины. Я каким-то невероятным образом сблизилась с ней. Ее мысли перетекли в мои.

– Юля, может, хватит мистики?

– Ты, Шубин, грубый человек. И кожа у тебя дубленая. Ты не можешь чувствовать так, как я. Мне почему-то стало очень жаль, что мы прежде не были знакомы с Зоей. По-моему, она была замечательным человеком. И у нас с ней нашлось бы много общего.

– Ты имеешь в виду многочисленных любовников? – словно в подтверждение своей грубости спросил Шубин и покачал головой. – Ты заидеализировала Пресецкую, вот и все. Выброси из головы весь этот мусор и постарайся взглянуть на эту женщину объективно.

– Она жила, как умела. Зоя Пресецкая была настоящей женщиной, и если и был в ее жизни существенный пробел, так это только отсутствие детей. Но она бы восполнила его, если бы осталась жива… Очевидно, она не доверяла до конца Пресецкому и другим своим возлюбленным, раз не хотела иметь от них ребенка. Но месяца три тому назад встретила мужчину, от которого забеременела.

– Думаешь, ее могли убить по этой причине?

– А почему бы нет? Мы ничего не знаем о Бобрищеве. Что, если это он отец ее неродившегося ребенка? Вполне вероятно, что для него эта беременность была нежелательной, и он избавился от своей любовницы.

– И все же, – не унимался Игорь, – что такого особенного ты увидела в ее квартире, чтобы успеть проникнуться к ней? Ведь ЕЕ – то ты увидеть там не могла!

Он явно не верил в мистику и перетекание мыслей.

– Да взять хотя бы ее увлечение живописью, – оживилась Юля, и глаза ее заблестели. – Она рисовала, точнее, писала маслом. У нее полная кладовка холстов. И пусть это все на дилетантском уровне – не берусь судить, – все равно это свидетельствует о том, что женщиной она была неординарной, талантливой и обладала хорошим вкусом. Просто ей многие завидовали. Во-первых, ее красоте, во-вторых, ее умению жить хорошо. Мужчины, которыми она себя окружала, не могли не вызвать зависть у той же Ирочки Званцевой, которая хоть и называет себя ее подругой, а все равно наверняка испытывала к ней чувство неприязни и все той же зависти. Слишком многое раздражало ее в Зое… А ее звонок мне среди ночи я отношу к импульсивному поступку. Как я и предполагала, она уже успела сто раз пожалеть о том, что обратилась ко мне. Зачем ей искать кого-то, кто бы мог оплатить наши расходы по ведению расследования, тем более что Зою-то не вернешь. Пресецкий обещал позвонить и даже официально обратиться в наше агентство и оплатить все расходы, но к тому времени, как он заговорил об этом, его бутылка была почти пуста. Надо бы навести о нем справки, хотя… – она вздохнула, – зачем, если дело растворится в воздухе, как десятки подобных…

Года два назад ей казалось, что она любит Шубина. Надежный, добрый и преданный Игорь мог бы стать ей прекрасным мужем, но в последнюю минуту она передумала и снова предпочла полную неопределенность спокойному и крепкому браку. Крымов заполнил ее всю и болел в ней, как опухоль. Даже теперь, когда он был далеко, любое упоминание о нем, даже звук произносимого слова «Крымов» доставляло ей боль. Присутствие же Шубина, ставшего для нее, как ни странно, уже неотъемлемой частью ее жизни, воспринималось ею как милость божья. И если бы не Игорь, неизвестно, нашла бы она в себе силы организовать собственное агентство, да и вообще вряд ли вернулась бы в С., скорее всего осталась бы жить у мамы в Москве. После развода с Харыбиным и выезда из страны Крымова единственным человеком, которого она хотела ощущать рядом с собой, был Шубин. Но если ее вполне устраивала роль его близкого друга, то Шубину этого было мало. Он хотел любви, но, понимая всю сложность ситуации и то, что ей потребуется немало времени для того, чтобы забыть Крымова, скрывал свою неудовлетворенность. Хотя любовь к Юле скрыть было невозможно, да это и не имело смысла.

Невысокого роста, почти лысый, что не портило его и не лишало обаяния, крепкий, с тяжелым пронзительным взглядом, Игорь Шубин в бытность Крымова носил не озвученную никем кличку Раб, поскольку именно ему Крымов поручал самую черную и неблагодарную работу. Это Шубина он отправлял в дальние командировки; это Шубин корпел над пухлыми томами архивных материалов, выискивая по крупицам нужные сведения; это Шубин проводил холодные ночи или мок под дождем, выслеживая потенциальных преступников и фиксируя встречи…

– Игорь, очнись, Наташа спрашивает, что ты будешь: компот или чай, – Юля коснулась руки Шубина и улыбнулась ему. – О чем задумался?

– Не представляю, за что можно было убить такую красивую женщину, – вздохнул он. – Я ведь, если честно, был у Чайкина.

Юля ахнула. А она-то подробно рассказывала ему о своей встрече с Лешей, пусть неосознанно, но все равно стараясь произвести на него впечатление. И что за народ – мужчины?! Такой выдержке можно позавидовать.

– Успокойся, не по этому делу, а просто так заехал, чтобы увидеть его после отпуска. Он-то мне и рассказал о твоем приходе, о Пресецкой. Я подумал вдруг, что если бы убили мужика, я бы палец о палец не ударил, чтобы найти убийцу. Если бы меня, конечно, не наняли. А вот когда лишают жизни женщину, да еще так варварски с ней поступают, словно бы утверждаются этим гнусным убийством, вот тут даже у меня кровь закипает. Да мало ли по какой причине она оставила мужа и меняла любовников! Это ее личное дело. Не нравится тебе такая женщина – уйди. Это мое мнение. Не смог удержать ее возле себя, значит, сам виноват. Но убивать ее, да еще и брить наголо… – возмущался он, лицо его наливалось кровью, – циничнее не придумаешь… А уж когда узнал от него, что она к тому же была беременна…

– Значит, ты решил заняться этим делом?

– Почему бы и нет? Надоело бездельничать. Мы с тобой заработали приличные деньги, выслеживая неверных жен и мужей. Но с ними-то все понятно, они с жиру бесятся. А здесь настоящее преступление, убийство, и убийца на свободе.

– Мне это нравится. Тогда давай набросаем план. Предлагаю начать с самого начала, вернее, пройдемся по пунктам, которые я здесь наметила… – и она принесла свой блокнот. – Итак. Кто первым обнаружил труп и вызвал милицию? Что-то я рассеянная стала. Столько раз звонила Корнилову, а спросить об этом не удосужилась.

– Я могу позвонить сам, – предложил Шубин.

– Тогда звони.

Корнилов сообщил им, что в милицию позвонила соседка Зои, гражданка Коршикова Валентина Яковлевна. Она давала показания, но очень скудные. В девять часов вечера позвонила Зое в дверь, чтобы попросить у нее лука, а та ей не открыла. Она машинально взялась за ручку, и, как это случается в подобных ситуациях, дверь оказалась незапертой. Коршикова вошла в квартиру, позвала соседку, зашла сначала на кухню, затем заглянула в комнаты и в спальне обнаружила Пресецкую, уже мертвую. Никаких подозрительных звуков, криков в этот вечер они с мужем не слышали, хотя живут за стенкой. О Зое Коршикова говорила только самое хорошее, плакала, жалела ее и отзывалась о ней, как о порядочной и очень доброй женщине. «О таких соседях только мечтать можно». Вот так говорила Коршикова. На вопрос Корнилова, приходили ли к Пресецкой мужчины, соседка ответила уклончиво, мол, она женщина была молодая, красивая, и если и приходил к ней кто, то старался делать это незаметно, чтобы не привлекать к себе внимания. «Никакого шума, никаких пьянок, ничего. Все было тихо и прилично».

– Что там у тебя вторым пунктом? Алиби подружек и любовника с мужем? Это будет посложнее, хотя сейчас время играет на них на всех. Пока их не вызвали в прокуратуру, виновные могут успеть обеспечить себе алиби. Тот же Пресецкий, когда проспится и одумается, приложит все силы к тому, чтобы доказать, что он не причастен к убийству бывшей жены. Ирина Званцева тоже позаботится о том, чтобы у нее не было проблем с этим вопросом. А уж Бобрищев если и убил Зою, то при своих возможностях может доказать, что в момент убийства он вообще находился на Северном полюсе.

– Мне сейчас пришла в голову одна мысль… – протянула Юля задумчиво. – А что, если заниматься этим делом очень тихо?..

– Не понял.

– Не посвящая в расследование Корнилова? Тем более что нас никто еще не нанял. Таким образом, Бобрищев или кто-то там, кто причастен к убийству, даже воспользовавшись своими связями в органах, не будет знать, что этим делом занимается наше агентство.

Она знала, что говорила. В городе помнили Крымова и его агентство, и стоит им «засветиться» с этим делом, как информация, осевшая в прокуратуре благодаря тому же Корнилову, просочится по невидимым каналам и дойдет до убийцы. Она не верила, что Зою убил какой-нибудь бродяга или нищий. Скорее всего это любовник. Но поскольку в любовниках у нее были мужчины состоятельные, то вычислить их в масштабе такого города, как С., не так уж и сложно. Они наверняка появлялись вместе в ресторанах, казино или даже театрах (в том случае, если мужчина холостой). Если же он был женат, его все равно могли видеть с ней пусть даже у нее в подъезде, входящим в квартиру, скажем. Свидетелей можно найти, если постараться. Если же ее бывший муж, протрезвев, все же решится и придет к ним в агентство, чтобы они начали частное расследование, тут уж никуда не денешься. Надо будет отрабатывать деньги. Но если он не появится, они будут работать самостоятельно.

– Услышал бы нас сейчас Крымов, – усмехнулась Юля. – Головы бы поотрывал. Заниматься таким делом, да еще и бесплатно! Это не в его стиле.

Она запнулась, подумав: Шубину вряд ли понравится, если она будет постоянно вспоминать Крымова. Хотя Игорю прежде приходилось терпеть от нее и не такое…

– Что у нас дальше? – продолжал между тем он как ни в чем не бывало. – Парик? Париком займись ты, а я возьму на себя Бобрищева, Пресецкого и Званцеву. Постараюсь узнать, где они были вечером 13 октября между семью и восемью вечера.

Шубин встал, похлопал себя по животу и улыбнулся. Он показался Юле необыкновенно спокойным, даже умиротворенным. И дело, конечно, не в обеде. Она была уверена, что причина в другом. Ведь Юля была свободна, не принадлежала никому. Следовательно, у него появился шанс. Или же, во что верилось с трудом, это сладкое выражение на его лице являлось отражением того счастья, которое он получал, просто находясь рядом с ней. Неужели этому Шубину, черт бы его побрал, так мало надо?

– Тебе понравился обед? – спросила она, провожая его до двери.

– Не то слово.

– Тогда скажи спасибо Наташе, – Юля кивнула в сторону двери, ведущей на кухню, где звенела посудой Наташа Зима.

– А я ей уже сказал спасибо, ты просто не заметила, – загадочно ответил Игорь, и вдруг Юля вспыхнула до корней волос. «Наташа?!» Она вспомнила, как покраснела ее домработница, когда услышала, что к ним на обед придет Игорь Шубин. А что, если у них роман?

«Вот и Шубин… Предатель…» – она почувствовала внезапно вспыхнувшую ревность почти физически. Ее бросило в жар, а тело стало словно чужим. «Но почему? Ведь я же его не люблю?!» Неужели каждой женщине необходимо знать, что ее кто-то сильно любит? И если Шубин вдруг женится на Наташе, то что же будет с Юлей? Кто будет питать ее женскую сущность и втайне восхищаться каждым ее взглядом, жестом, улыбкой?.. В тот момент, когда ее захватила эта беспричинная ревность, ей показалось, что она совсем осиротела.

– Пока, – Игорь чмокнул ее в щеку и скрылся за дверью. И впервые ей показалось, что у Шубина холодные губы. Как лед.

* * *

Поговорили и разошлись. А что ей теперь делать? Как вести расследование втайне, если ей понадобился парик? Парик – вещдок. И он лежит в сейфе у Корнилова или – еще лучше! – уже в НИЛСЭ, на экспертизе.

Она снова достала блокнот и принялась вспоминать все места в городе, где можно купить парик. И хотя она не исключала, что парик не новый и запросто мог принадлежать самой Зое (мало ли для каких целей женщина держит в своем доме парик), пройтись по рынку и по магазинам, чтобы увидеть приблизительно такой же, все же стоит. Итак. Два рынка. Один торговый центр. Пять универмагов. Театры!

Она взглянула на свои записи, и у нее опустились руки. Нет, это нереально. Искать человека, купившего на днях парик из русых кудрей?

Она закрыла глаза, чтобы вспомнить, как выглядел этот парик и из каких волос он был сделан: настоящих или искусственных. Скорее всего из искусственных.

Она решила позвонить в НИЛСЭ (научно-исследовательская лаборатория судебной экспертизы) знакомому эксперту Норе, не раз выручавшей ее в подобных случаях. Парик сейчас наверняка у нее. Но потом подумала, что лучше не звонить, а самой прийти в лабораторию.

Она ехала туда на свой страх и риск. Норы там могло и не быть. Да и парик мог лежать в сейфе у другого эксперта. У них же там своя специализация…

Поэтому когда, приоткрыв дверь, она увидела знакомый силуэт, обрадовалась. Нора подняла взгляд от микроскопа и улыбнулась. Сразу же сообразив, что Юля приехала к ней не на чашку кофе, быстро и тихо вышла из лаборатории. Разговор происходил на лестнице, где их не могли подслушать.

– Ты куришь? – спросила Юля, увидев у Норы пачку сигарет. Следом из кармана белого халата появилась и зажигалка. – И давно?

– Да нет, всего с полгода. Все курят, вот и я стала курящей женщиной. Не знаю, как и получилось. Глупо, да? – Она выпустила дым и усмехнулась. – Ты по поводу Пресецкой?

– Да, но расследование будем вести неофициально. И если ты мне понадобишься…

– Да ладно, разберемся как-нибудь. Я же знаю, что Крымов уехал, так что не переживай, я постараюсь сделать для тебя что смогу без всяких денег, все равно занимаемся одним делом.

Юля как бы пропустила ее слова мимо ушей. Она отблагодарит ее, когда придет время.

– Меня интересует парик.

– Понятно. Скажу сразу – он старый. А потому тебе трудно придется. Был бы новый, обошла бы рынки и магазины и нашла, где, кто и когда купил его. Так? Но увы… Парик старый, его носила какая-то пожилая дама. Я провела исследование сохранившихся внутри него настоящих волос, взяла пробу перхоти… Короче, тебе все это неинтересно. Скажу вот что. Женщина, которая носила прежде этот парик, душилась духами «Пиковая дама». Тебе это ни о чем не говорит?

– «Пиковая дама»? Неужели кто-то еще душится такими духами?

– Думаю, это немолодая дама с устоявшимися вкусами. Парик она носила очень часто, потому что он весь в дырах, короче, изношен предельно. Вот и ищи пожилую даму, почти лысую, которая ни дня не может прожить без парика и на туалетном столике которой стоит флакон духов «Пиковая дама».

– Ну и задачку ты мне задала. Но послушай, Нора, я видела этот парик, когда он был на жертве. Поверь мне, он выглядел как новый.

– Да, действительно. Снаружи он выглядит неплохо… Знаешь что, я его тебе сейчас принесу. Поднимись на один пролет выше, там железная лестница, ведущая в лифтовую шахту, и подожди меня там.

Нора вернулась очень скоро. В руках ее был пакет, из которого она извлекла парик. Да, хозяйка этой потрепанной вещицы была женщина аккуратная, поскольку парик был хорошо расчесан и уложен. Но уже тот факт, что ему было лет пятнадцать-двадцать, свидетельствовал о том, что у этой женщины не было средств, чтобы купить себе новый.

– Ты же должна была увидеть его, чтобы найти ту, кому он принадлежал. Честное слово, не представляю, как ты будешь ее искать.

– Я и сама не знаю. Но парик был на голове Пресецкой. Значит, кто-то его надел, и этот «кто-то» взял его у этой старой дамы. Все, я посмотрела, понюхала… – Юля вдохнула и отвернулась, после чего неожиданно чихнула. – А что с остальными вещами? Простыня, например, или наволочки?

– На простыне след от ботинка, но очень слабый. Частицы грязи, по которым невозможно установить, где именно она налипла на подошву. Мы же не волшебники. Обычная городская грязь с микрочастицами бензина и машинного масла. Перед любым домом можно найти лужицу с таким маслом, сама понимаешь. Но есть в этих частицах и еще кое-что очень интересное, над чем мы бьемся с самого утра. Это биологически активное вещество, происхождение которого нам пока неизвестно. Возможно, это растение, сок которого сохранился на подошве и был занесен на постель во время борьбы…

– Борьба… В том-то и дело, что все указывает на то, что никакой борьбы не было. Якобы Пресецкая ждала этого мужчину, постелила ему эту самую постель, разделась, спала с ним…

– Да, на простынке были пятна спермы, но ими сейчас занимается Вера. Я сообщу тебе группу и все, что мне удастся узнать об этих пятнах. Ты же хочешь сопоставить их с теми образцами, которые нам должен прислать на экспертизу Чайкин?

– Конечно.

– Я не следователь и не имею права высказывать свою точку зрения, но, Юля, ведь если Пресецкая ждала этого мужчину и доверяла ему настолько, что разделась и легла с ним с постель, так, может, вовсе и не он убийца?

– Нора, ничего не знаю. Ни одной зацепки, кроме этого парика. А как я могу найти ту, которой он принадлежал? Словно тупик какой…

– Начни с «Пиковой дамы». Обратись на парфюмерный склад какого-нибудь большого универмага, где люди разбираются в таких вопросах. И спроси у них, кто и когда заказывал эти редкие духи. Уверена, таких магазинов наберется не так уж много. Сейчас, когда все полки завалены польскими и французскими духами, мало кто пользуется «Пиковой дамой».

– Что ж, это идея. Спасибо. Ой, чуть не забыла, я тут тебе еще кое-что принесла, – и Юля достала пакеты с волосами и ножницами, которые взяла в квартире Зои. – Меня интересуют отпечатки пальцев на ножницах. И еще: ты не могла бы определить, каким образом были острижены или сбриты волосы? Машинкой или лезвием?..

Из машины она позвонила Ире Званцевой. Трубку долго не брали, потом сработал автоответчик, и Юля оставила сообщение с просьбой перезвонить ей на сотовый. И почти сразу же ей позвонила Наташа Зима.

– Тебе звонил какой-то Бобрищев. Он хочет с тобой встретиться, запиши номер его телефона… – и Наташа продиктовала.

– А Ира не появлялась? Не звонила?

– Нет. Я почки разморозила. Если хочешь, приготовлю, как в прошлый раз, в сухарях.

– Надо было бы тебе разморозить мозги. Глядишь, и мои бы лучше заработали, – вздохнула Юля. – Что-то у меня ничего не клеится. Вместо того чтобы гнаться по свежим кровавым следам убийцы, приходится возиться с грязным вонючим париком, который носила какая-то старушенция. Ты, кстати, не знаешь, где продают духи «Пиковая дама»?

– Знаю. На Сенном рынке. На первом этаже, где торгуют дешевым мылом и тельняшками. Там есть такой маленький отдел, по-моему, от военторга. «Пиковая дама»… Надо же что вспомнила! Позвони туда, чтобы времени не тратить, спроси, может, там их уже и нет. Хочешь, я найду тебе по справочнику номер телефона?

– Думаешь, эти духи сегодня нарасхват?

– Если они дешевле тройного одеколона или денатурата, то, может, и нарасхват. Алкоголики – народ неприхотливый…

– Ладно, давай свой телефон…

* * *

Юля связалась с Шубиным и сказала, что на встречу с Бобрищевым поедет сама, раз уж он ей позвонил. Шубин к тому времени успел увидеть Пресецкого у него в квартире – мертвецки пьяного. Ни о каком разговоре с ним не могло идти и речи. Мыча и обливаясь слезами, бывший муж Зои, разбуженный Игорем, стал метаться по квартире в поисках пистолета, чтобы застрелить «убийцу Бобрищева».

– Что, вот так прямо и сказал? – удивилась Юля. – Но почему?

– Да разве ж можно разговаривать с пьяным?

– А откуда у него пистолет?

– Да газовый. Он чуть меня не отключил.

– А как у него дома? Он что, пьющий?

– Я бы не сказал. Дома у него нормально. Много книг, все довольно пристойно, чисто. Но сам он пьяный в лоскуты. Видать, никак не может прийти в себя после ее смерти. И винит Бобрищева. Называет его подонком, убийцей, а еще несет какую-то ахинею насчет разбитых красок и разорванных холстов. Я так понял, что Бобрищев не давал твоей Зое рисовать, разбивал банки с красками, портил холсты и называл ее рисунки мазней. Знаешь, я тут подумал, что Зоя даже после развода могла поддерживать со своим бывшим мужем нормальные человеческие отношения. Вполне возможно, она в порыве откровенности пожаловалась ему, как дурно с ней обращается Бобрищев. Это я к тому, что, когда будешь с ним разговаривать, попытайся выяснить, так ли это было на самом деле. Да и вообще будь предельно осторожной и даже возьми пистолет. А лучше будет, если мы поедем к нему вместе.

– Нет, Игорь, не обижайся, но думаю, что больше пользы будет, если я все же поеду одна. Попытаюсь поговорить с ним по душам. Может, между ним и Зоей был какой-нибудь конфликт из-за ее рисования, и она, как человек легкоранимый, раздула его, такое бывает… А ты не спрашивал у Пресецкого, Бобрищев женат?

– Нет, он не женат и никогда не женится. Так я понял, во всяком случае, из его слов. А что у тебя с париком? Ничего не удалось узнать?

– Игорь, мы же виделись с тобой каких-нибудь полтора часа назад…

– Значит, ничего не узнала.

– Узнала. – И она рассказала ему о своей встрече с Норой.

– Если хочешь, я сам могу съездить в военторг, на основную базу и спросить там по поводу этих духов.

– Было бы неплохо.

Она отключила телефон и попыталась представить себе, как должен выглядеть Бобрищев. Высокий, крепкий, краснощекий, холеный, с непременно красивым породистым лицом и ослепительной улыбкой. Вечный холостяк, хозяин жизни, сильный самец, преуспевающий бизнесмен, сволочь. Приблизительно так.

Она позвонила ему, и они условились встретиться через полчаса возле фонтана в самом центре города. Приятный бархатный голос Бобрищева начал околдовывать ее еще по телефону. Когда же она увидела его, в белом плаще, прохаживающимся перед фонтаном, освещенным холодным полуденным солнцем, то поняла, почему Зоя бросила ради него своего прежнего возлюбленного. Это был Крымов в квадрате по части мужской красоты и привлекательности. Оставалось выяснить, обладает ли он таким же изощренным умом и полетом фантазии, как Крымов…

Щеки у Бобрищева оказались на самом деле розовыми, а глаза, мерцающие за толстыми тяжелыми веками, источали страсть. Тонкие губы придавали лицу слегка наглое выражение, выдавая чуть ли не природную жестокость. От такого человека можно было ожидать чего угодно. Мужчина с такой яркой внешностью умеет страстно любить и ненавидеть. С ним приходится постоянно держаться в напряжении и терпеть его тяжелый характер. Хотя эта же внешность может иметь и обратную сторону – тщательно скрываемую уязвимость, мягкость души и желание быть любимым. Юля смутилась, когда он, склонив голову набок, взял ее руку в свою и поцеловал. Жест, покоряющий современную женщину и обезоруживающий ее.

– Николай, – представился он и предложил Юле сесть рядом с ним на скамейку. – Вы – лицо в городе известное. Юлия Земцова. Подруга Крымова. Как он там, кстати?

Она вместо ответа лишь дольше положенного посмотрела ему в глаза, пытаясь прочесть его истинные чувства, заставившие его позвонить ей. Он решил не дожидаться приглашения в прокуратуру и явиться сам перед Земцовой, чтобы поскорее оказаться введенным в курс дела? Либо же он собирается попросить Земцову заняться поисками убийцы его бывшей любовницы?

– Не отвечаете? Ну и правильно. Это не так уж и важно, учитывая то, зачем мы с вами встретились. Убили Зою, мою хорошую знакомую. И поскольку я человек ей не чужой и располагаю кое-какими средствами, мне бы хотелось, чтобы вы лично занялись расследованием этого дела. У Зои не могло быть врагов в принципе. Это примите к сведению. И если ее кто и убил, то либо по недоразумению, либо в порыве ревности. Мне знакомо это чувство именно применительно к ней. Я любил эту женщину и никогда не скрывал своих чувств. Не скрою, у нас с ней не все было гладко, и мало найдется мужчин, которые вытерпели бы от нее унижения, каким она подвергала меня, но несомненно одно – она была замечательной женщиной и не заслужила такой ужасной смерти. А потому я хотел бы своими глазами увидеть эту гадину, удушившую Зою. Вы видите эти руки? – Он показал Юле большие, сильные кулаки. – Я намерен вот этими руками лишить его жизни.

И тут произошло невероятное. Этот красавец мужчина, которым только что любовалась Юля, прямо на глазах превратился в большого несчастного ребенка. Он, обхватив голову этими же сильными и большими руками, поросшими жесткими рыжеватыми волосками, разрыдался в голос. Когда он поднял к ней мокрое от слез лицо, она поняла, что он не рисуется. Что он настолько потрясен смертью своей любовницы, что вполне способен на убийство. И что он позвонил ей и пришел сюда, чтобы она помогла ему найти того, кто должен умереть уже от его руки. Он намерен мстить.

– Если бы вы были знакомы с ней, то не стали бы задавать мне множество вопросов, которые накопились у вас. Зоя – существо трогательное, нежное. Но в этом-то и заключалась ее сила, привлекавшая к ней мужчин. Она не держала меня, и я это знал. Как знал и то, что она может бросить меня в любой день. А это, согласитесь, неприятное чувство. Оно саднящее, болезненное, оно разъедает любовь изнутри. Но ради другого чувства – что ты пока находишься рядом с ней, и живешь дальше, дышишь, надеешься. Думаю, примерно такие же чувства испытывал к ней и Александр. Я уважаю этого мужчину, потому что у него куда больше терпения, чем у меня.

– Но почему она могла бросить вас в любой день?

– Потому что ее настроение менялось от слишком многих факторов, чтобы можно было увидеть в ней нечто постоянное. Она была постоянна лишь в своей красоте. Даже если она поднималась утром с постели и волосы ее были растрепаны, это все равно было прекрасно, вы понимаете? Но в это же утро она могла превратиться в волчицу, которой хочется закусить свежим мясцом. И она начинала говорить о расставании как единственном способе сохранить теплые отношения.

– Вы уходили от нее?

– Да. Три раза. Но всякий раз возвращался.

– О каком мужчине она мечтала?

– Понятия не имею. Думаю, ей нужен был тиран… Но это я сейчас так думаю, а тогда тираном была она. Она тиранила всех, кто любил ее. И основным ее оружием было как раз проявление ее нелюбви к мужчине.

Он не умел говорить, этот Бобрищев. Но Юля его поняла. Зоя, по всей видимости, искала любовь, но так и не нашла ее. А если и нашла, то совсем недавно. И у нее был мужчина, которого она любила и от которого у нее должен был родиться ребенок. Кто этот мужчина?

– Вы не предлагали ей выйти за вас замуж?

– Предлагал. Даже купил ей обручальное кольцо. Но она постоянно откладывала день свадьбы.

– Объясняла причину?

– Да. Говорила, что еще не готова. Что ей нужно подумать. Но больше всего меня бесило, когда она, вместо того чтобы заниматься мной, бралась за свои дурацкие холсты и краски. В доме становилось невозможно дышать. Запах скипидара убивал меня…

– У вас что, аллергия?

– Да! Да, если хотите знать! Аллергия на ее дурацкие выходки! Она изводила меня этим. Представьте себе, я приезжаю вечером к ней. После тяжелого дня. Я не требую от нее ужина или чистых носков, я не идиот какой. Я жду от нее ласки, нежного взгляда, а она меня не замечает. Размазывает краску по холсту, как варенье, и делает вид, что не видит меня. Не слышит. Не чувствует. Она единственная так себя со мной вела. До этого я встречался с Ирой, ее подругой. Это другая женщина. По ней можно ходить в кирзовых сапогах, и она будет от этого счастлива. И я привык к этому. Я же немолод, я видел много женщин, и они успели избаловать меня.

Он словно бы хотел сказать этим: видите, как я с вами откровенен.

«Мужское самолюбие – разверстая пропасть, куда летят все принципы, надежды, привычки…»

– Вы имеете в виду Иру Званцеву?

– Да. Уверен, вы с ней уже встречались и перемывали мне кости.

– Это она позвонила мне в ночь убийства и попросила заняться этим расследованием. Она была в шоке. Мне пришлось даже взять ее к себе, чтобы привести в чувство и уложить спать. Мы познакомились с ней в поезде… – ответила она, опередив его готовый сорваться с языка вопрос, давно ли они знакомы и в каких находятся отношениях. – Она звонила вам?

– Нет. Я узнал о смерти Зои совершенно из другого источника. Я знаю многих людей из прокуратуры. Да и в милиции у меня есть связи. Но Ира мне не звонила, нет. Она до сих пор злится на меня, простить не может, что я ушел от нее к Зое. Но, встречаясь с Зоей, я иногда ночевал у Иры. Знаете, как иногда бывает…

Она попыталась вспомнить, что о нем говорила ей Ира. На вопрос, кто такой Бобрищев, она ответила: «Мужчина. Ему за пятьдесят, но он очень спортивен, прекрасно выглядит, у него своя фирма по производству безалкогольных напитков. Мы с Женькой думали, что Николай – тот, кто Зое и нужен. Но она почему-то к нему быстро охладела. По ее словам, он был грубоват с ней, ругался матом, не признавал и не принимал ее увлечений…»

Значит ли это, что Зоя сама рассказывала своим подругам о Бобрищеве или других мужчинах? Ведь если послушать Иру, то Зоя была «раковиной-беззубкой», с одной стороны. А с другой, откуда же тогда Ира могла знать об ее отношениях с Николаем Бобрищевым? Уж не от самого ли Николая, который плакался ей в ночную рубашку, когда наезжал к ней в перерывах между свиданиями с Зоей? Подруги…

Ей претило, что Бобрищев с такой легкостью выворачивался перед ней наизнанку, рассказывая о том, что спал с обеими подругами. Настоящий мужчина, в ее представлении, не должен был вести себя так непорядочно, хотя бы из уважения к оставшейся в живых Ирине Званцевой. Цинично звучит, но зато верно. Ведь Ирине еще строить свою личную жизнь. А если Бобрищев будет каждому встречному рассказывать о своей связи с Ирой, то к чему это может привести?

– Скажите, Николай, зачем вы мне рассказываете о своих любовных похождениях?

– Вас это раздражает?

– Безусловно. Вы словно хотите заполнить брешь в вашем уязвленном самолюбии, которую проделала Зоя… Но ее уже нет в живых… Не проще было бы простить ее?

– Может, вы и правы. Но я же должен был вам объяснить причину нашего с Зоей разрыва, чтобы меня хотя бы не подозревали в ее убийстве.

– А разве вас подозревают?

– Не знаю, это я так, на всякий случай. Тем более что у меня нет алиби. В то время, когда с ней это произошло, я был дома один, и никто это не сможет подтвердить.

Это признание удивило Юлю еще больше. Да уж, Бобрищев был поистине непредсказуемым. И если он – убийца, то либо чрезвычайно умен и предусмотрителен, либо – полный болван.

– Значит, алиби у вас нет?

– Нет. Разумеется, мне не составило бы труда его организовать, но мне бы хотелось направить свою энергию на поиски настоящего убийцы. Поэтому я вам, собственно, и позвонил.

– Послушайте, Николай. Я пока не знаю, кто убил вашу подругу, но если вы действительно хотите найти убийцу, то помогите мне найти мужчину, с которым она начала встречаться месяца три тому назад. Подключите своих общих знакомых. Может, Зою видели с каким-нибудь мужчиной. Вы ничего не можете сказать по этому поводу?

– Понятия не имею.

– Хорошо. Тогда вы, быть может, знаете, с кем или к кому она уезжала в Москву?

– Про Москву я слышал опять же от Иры, но она не знает, с кем Зоя уезжала или к кому… Но это было давно, кажется, весной.

– А в какой фирме работала Зоя? Вы же знаете, что она готовила где-то обеды?

– В моей фирме… В одном из филиалов.

– Как называется эта фирма, и не могли бы вы назвать номер ее телефона?

– Пожалуйста. Фирма называется «Эдельвейс», телефон там 26-58-83.

– Как она оказалась там? Зое понадобились деньги, и она обратилась к вам за помощью?

– Почти. Я узнал, что ей нужны деньги, и попросил одного человека позвонить ей и пригласить поработать в фирму. Думаю, она догадывалась, кто ее устроил. Тем более что однажды я не выдержал и, когда был в сильном подпитии, сам позвонил ей и предложил деньги. Помнится, я был груб с ней, кричал в трубку, что она дура и что нельзя так относиться к мужчинам, если она хочет нормально жить. Но она бросила трубку. И я бы даже не назвал это гордостью. Упрямство. Принципы. С ней невозможно было ни о чем договориться.

– И как долго она там проработала?

– С неделю, не больше.

Юля не знала, о чем еще разговаривать с ним. Он страдал, жаждал мести, но помочь ничем не мог. Разве что деньгами. Она спросила его об этом.

– Я готов тотчас же заключить договор и заплатить, сколько потребуется. Больше того, я бы хотел, чтобы вы использовали меня, если это возможно. У меня большие связи, и я готов помогать.

– Тогда есть смысл поехать сейчас в агентство и уладить все формальности.

– Юля, я весь в вашем распоряжении… – развел он руками, поднимаясь и всем своим видом показывая готовность исполнить любое ее желание. – Вот вам моя визитка, даже две, одну передайте Игорьку Шубину…

«Вот если бы убили меня, – вдруг подумала она, – как вел бы себя Крымов?» И поняла, что никак. Для начала напился бы, затем все свалил на Шубина, а сам принялся волочиться за очередной юбкой. И от этих мыслей ей стало так грустно, что она даже позавидовала Зое, вокруг которой все постепенно приходило в движение, а ее образ с каждой минутой приобретал новые светлые краски, грозя превратиться в нимб…

* * *

Вечером к ней приехал с новостями Шубин. Он весь так и светился. Но прежде чем дать ему выговориться, Юля рассказала ему о своей встрече с Бобрищевым и о том, что теперь у них есть официальная работа и деньги – пять тысяч долларов аванса.

– Да, хорошая новость, ничего не скажешь… С моей не сравнится. Но все равно послушай. Значит, так. «Пиковую даму» отправили по ракетным точкам, по всей области. У меня есть список райцентров, где эти духи можно встретить не только на военных складах, но и в обычных магазинах. Духи эти очень дешевые, поэтому лучше всего распространяются в сельской местности!

Шубин прямо-таки сиял.

– А откуда столько радости? – не поняла Юля. – Ты предлагаешь мне отправиться в путешествие за «Пиковой дамой»?

– Необязательно. Я бы мог, используя свои связи, навести справки, кто именно там покупает эти духи постоянно. Свяжемся с местной милицией и все узнаем.

– Игорь, ты это серьезно?

Она не верила в успех «Пиковой дамы». Эти духи могли употреблять сотни женщин, живущих где угодно. Преступник мог приехать сюда из какого-нибудь Хабаровска или Челябинска, предварительно украв парик у своей престарелой родственницы или соседки. Или же сорвав его с головы соседки по купе. Да где угодно убийца мог позаимствовать этот парик!

– За сведения, конечно, спасибо, но мне все-таки кажется, что поиски хозяйки этого парика нам ничего не дадут. По-моему, сначала надо попытаться понять, ЗАЧЕМ убийце понадобилось брить наголо свою жертву. Вот если мы поймем это, тогда уже будет проще составить его психологический портрет. Зная ее окружение, будет нетрудно вычислить убийцу. Ты же сам учил меня, что не нужно держаться одной версии, надо бы еще несколько держать про запас. К тому же «Пиковая дама» – это лишь запах духов, а не отпечатки пальцев. Убийца мог нарочно залить парик этими духами, чтобы отвлечь нас от других запахов… Но пока предлагаю остановиться все же на том, зачем преступнику понадобилось обрезать волосы Пресецкой. Что он хотел этим сказать? Ну не из золота же они были сделаны…

– Ты уже думала над этим?

– Думала. Но ничего, кроме уязвленного самолюбия, в голову не приходит.

– А при чем здесь самолюбие?

– Думаю, Зоя отвергла какого-то мужчину, который не смог ей это простить. Судя по тому, что она предстала перед убийцей в чем мать родила, она либо уже была его любовницей, либо собиралась ею стать. Иначе объяснить ее внешний вид нельзя. Разве что мужчина был доктором, перед которым она разделась, чтобы тот ее осмотрел. Но пока отбросим эту мысль. Итак, она собиралась его соблазнить или же делала вид, что соблазняет его. Разве ее отказ в такой ситуации не мог нанести мужчине смертельную обиду? Представь: Зоя приглашает мужчину к себе домой, встречает его либо в нижнем белье, либо обнаженная, провоцирует его на определенные действия, а когда тот бросается к ней, обуреваемый страстью, дает ему от ворот поворот. Вот что бы ты, Игорь, сделал на его месте?

– Оделся и ушел. Мне не нравятся такие игры. Это во-первых. А во-вторых, чтобы так поступить с мужчиной, у нее должна была быть причина. Нормальная женщина так не сделала бы. И тут мне кажется, что картинка, которую набросала ты, не совсем соответствует истинному положению вещей. Смотри. Она была раздета. В квартире отсутствуют следы борьбы, так? А что, если она ждала одного мужчину, а пришел другой?

– Как это?

– Очень просто. Она, как ты говоришь, действительно пригласила мужчину к себе домой, постелила постель, приготовилась, возможно, даже разделась, а когда в условленный час раздался звонок, кинулась к двери и, не посмотрев в «глазок»… Кстати, там есть «глазок»?

– Кажется, да…

– … кинулась к двери и, не посмотрев предварительно в «глазок», распахнула дверь и увидела совсем не того, кого собиралась увидеть. Ее первая реакция?

– Она бы оделась.

– Правильно. Возможно, так оно и было. Она накинула халат, впустила нежданного гостя, они прошли в спальню и…

– Леша утверждает, что она в тот вечер имела половой контакт с мужчиной. Значит, он либо изнасиловал ее и убил, либо они сначала переспали, а потом случилось нечто, что вывело мужчину из себя, и он удушил ее. Но что такого могло произойти?

– Возможно, она сказала ему что-то, толкнувшее его на убийство.

– Объявила о своем новом любовнике? Но вряд ли из-за этого ее убили. Разве что она сообщила ему о своей беременности… Но тогда это более чем странная реакция… Хотя, если мужчина был женат…

Ей вдруг показалось, что она снова заняла место белки, мчащейся вперед, навстречу бессмысленности и усталости. Перебирая лапками по ускользающей дорожке, далеко ли она продвинется в своем колесе?

Юля тряхнула головой и поднялась. Она так явственно представила себе сейчас живую Зою Пресецкую и даже тень мужчины, который набросился на нее, чтобы сдавить руками ее хрупкое, податливое горло, что у нее самой перехватило дыхание…

В какое-то мгновение ей показалось, что она замужем за Игорем. Что они сейчас поговорят, все обсудят, затем спокойно поужинают жареной картошкой и лягут спать. В квартире было тихо, шум дождя за окном придавал этому вечеру тоскливую нотку. Выйти замуж за Игоря? А почему бы и нет? Он нежный, ласковый, у него крепкие руки, сильное и тяжелое тело. И зачем ей было выходить замуж за Харыбина и уступать по первому требованию Крымову, когда рядом был мужчина, способный сделать ее по-настоящему счастливой? Неужели глупость стала ее хронической и неизлечимой болезнью? Разве страсть – единственное и непреложное условие заключения брака? Ведь жизнь уже столько раз доказывала обратное…

Она несколько мгновений не сводила с Шубина глаз, обдумывая возникший только что в ее голове отчаянный план, не имеющий, кстати, ничего общего с ее мыслями об их совместном будущем, после чего вдруг сказала, захлебываясь от собственной дерзости:

– Игорь, тебе не кажется, что мы могли бы провести этот вечер как-то иначе, более интересно, чем разговаривая об убийстве этой несчастной женщины? У меня есть отличное вино, закуска. Я купила новый диск, там классический джаз… На улице идет дождь. Ты не хочешь, чтобы я зажгла свечи и устроила романтический ужин на двоих?

И, не дожидаясь ответа и даже стараясь не глядеть на ошарашенного (иначе и быть не могло!) Шубина, она скрылась у себя в спальне, переоделась и вышла оттуда в красном открытом платье. Не давая своему гостю опомниться, неожиданно села ему на колени, поцеловала прямо в губы и, вдруг выскользнув из его объятий, снова исчезла на кухне. Вернулась оттуда с хрустальным бокалом, заполненным зеленым воском.

– Тебе нравится? Это такая свеча, я сама придумала, – сказала она и зажгла свечу. Погасила свет и снова вышла из комнаты. А спустя несколько минут вернулась с вином и сыром.

Шубин смотрел на нее, не отрывая глаз. Ему не верилось, что он сидит за столом рядом с ней, и пламя свечи, отражаясь в зеленом озере из расплавленного воска, освещает только их лица. Что рядом нет никого…

Он разлил вино, они выпили. Затем она подошла к нему, склонилась совсем низко, так, чтобы ее губы касались его губ, и поцеловала его долгим, изнуряющим поцелуем. Он коснулся руками ее бедер, крепко обнял ее и усадил к себе на колени.

«Подожди», – услышал он словно в тумане и увидел, как она снимает с себя платье. Через голову. Извиваясь всем телом. А под платьем – ничего…

Погасла свеча. Должно быть, это она задула ее. Игорь встал, нашел в темноте трепещущее теплое тонкое тело, и в эту самую минуту услышал:

– Не хотела тебе говорить… но я завтра уезжаю… Постарайся понять меня… Ты же знаешь, как я отношусь к тебе. Но он уже в Москве, он ждет меня… Игорь, у нас с тобой только этот вечер… Обними меня…

Шубин, как парализованный, стоял посреди комнаты в полной темноте и не мог пошевелиться. У него отнялась речь. И то, что произошло в следующую минуту, он потом не сможет объяснить.

Каким-то невероятным образом в его руке оказался стул, точнее, его ножка. Горькое и вместе с тем сладостное мгновение – и стул летит в синий прямоугольник окна, в дождь, в ночь, в бездну боли и обид…

Звон разбитого стекла, женский крик и налетевший ветер еще долго будут преследовать его распаленное сознание…

Вспыхнул свет. Юля в своем красном платье пыталась выдернуть из окна стул. Большие острые осколки стекла падали к ее ногам и разбивались на более мелкие.

Лицо ее при этом было спокойно. Казалось, она нисколько не удивилась тому, что произошло. Ее мягкое и нежное «извини» прозвучало дико, неестественно.

– Игорь, ты прости меня, пожалуйста. Это была игра. Я хотела представить себе, что произошло на квартире Пресецкой, когда она объявила своему гостю, что у нее есть другой мужчина. И все получилось, – сказала она просто, словно и не чувствуя вины.

– Что получилось? – прошептал, не веря своим ушам, Шубин. – Ты бы хотела, чтобы я набросился на тебя и задушил? Ты в своем уме?

– Нет. Просто я рассчитала все верно. Если уж ты, человек-кремень, не выдержал и запустил стулом в окно, и это при том, что я не давала тебе никаких обещаний и у нас вообще дружеские, деловые отношения, то можно себе представить, что бы ты сделал, будь я твоей любовницей… Или потенциальной женой. А что тогда говорить о других, более впечатлительных и ранимых мужчинах?

Говоря это, она куда-то звонила. И вид при этом у нее был крайне невозмутимый и деловой. С таким лицом звонят в справочную, чтобы узнать номер телефона аптеки или прачечной. Шубин смотрел на нее, качая головой. Он еще не понял, радоваться ему или нет. С одной стороны, получалось, что она разыграла его, чтобы проверить свою психологическую версию. С другой, что никто ее в Москве не ждет и это лишь спектакль, который ему надо как можно скорее забыть. Но окно-то ведь разбито!

– Куда ты звонишь? – глухо спросил он и с трудом глотнул.

– Дворнику, он живет в соседнем подъезде. Если он дома, то я попрошу его вставить стекла прямо сейчас. Раньше в дворницкой была стекольная мастерская, – объясняла она как ни в чем не бывало, – но стекольщик спился и умер. Так что стекла там много, на это окно хватит.

Он должен был уйти. Немедленно. Хлопнуть дверью так, чтобы дворнику пришлось не только вставлять стекла, но и чинить дверь. Но не мог. Хотя и не знал, о чем она думает в данную минуту.

«Если он сейчас уйдет, то все останется по-прежнему. А если останется, то уже завтра переедет ко мне…»

– Что-то никто трубку не берет, – она покачала головой, словно только это и занимало ее больше всего в эту минуту. – Вот черт, как холодно-то стало… Шубин, не ожидала от тебя такой экспрессии!

Она положила трубку, и в это время раздался звонок.

– Слушаю…

– Моя фамилия Холодкова, – услышала она хрипловатый и какой-то бесполый голос. – Я бы хотела встретиться с вами. Лучше всего завтра в десять часов. Вы сможете?

«Холодкова. Да это же подруга Зои и Ирины».

– Хорошо. Подъезжайте на Абрамовскую, в агентство. Вы по поводу Зои?

– Да… – сдавленным голосом ответила Холодкова, и Юля сразу представила себе ее: высокая, худенькая, коротко стриженная, в мужской одежде.

– Договорились. Вы, кстати, не видели Иру Званцеву?

– Нет, но это она звонила мне. Может, мы приедем вместе. Всего хорошего.

Чувствовалось, что Холодкова только что узнала о смерти подруги и не могла долго говорить из-за подступивших слез.

– Это подруга Пресецкой, – сказала Юля, обращаясь к застывшему в дверях Шубину. – Завтра подъедет в агентство. Знаешь, по – моему, самое главное – это вычислить ее последнего мужчину. Я имею в виду Зою. Ты еще злишься на меня?

– Значит, ты надевала это красное платье, чтобы сыграть со мной в игру? – спросил Игорь, хватая ее за руку и притягивая к себе. – Отвечай.

Красное платье шилось для Крымова, как и все остальные платья и юбки. Все в этой квартире делалось в угоду Крымову. Но его не было. Был Шубин, который должен был ненавидеть это платье. И это вино, и эту зеленую свечу, и этот сыр. Это был нежный и похожий на масло швейцарский сыр, который любил Крымов. И который теперь продолжала любить Юля.

Она заплакала. Никогда ей еще не было так одиноко и холодно.

Шубин стянул с дивана плед, укутал ее и сунул ей в руки телефон:

– Если тебе так плохо, позвони ему. Не мучайся, – сказал он не своим голосом. – Но ведь так нельзя, пойми ты.

Он не мог больше говорить. Встал, прислонился к стене, скрестив на груди руки, и закрыл глаза. А что еще он мог сказать, глядя, как человек мучается? Крымов не женат, он свободен, как и она. И он тоже любит ее. Так зачем же страдать, если существуют тысячи километров телефонных проводов, которые служат людям как раз для таких экстренных случаев…

Он слышал, как она набирает номер. Содрогаясь всем телом и хлюпая, как какая-нибудь девчонка. Никакого желания скрыть переполнявшие ее чувства. Он стиснул кулаки. А представив, как сейчас далеко отсюда, в своей парижской квартире Крымов берет трубку и, оторвавшись от очередной любовницы, воркует с Земцовой, вливая ей в уши капля за каплей мед любовного красноречия, не выдержал и ушел на кухню. Там закурил.

– Он сейчас придет… – услышал он вскоре ее плачущий голос. – Говорит, с собакой гулял, поэтому его телефон не отвечал.

Оказывается, это она обращалась к нему, Шубину, говоря о дворнике, до которого она все же дозвонилась и который сейчас придет, чтобы вставить стекла. И Шубин подумал, что ему в сердце тоже не мешало бы вставить выбитые стекла – надежду. Вот только где взять такого дворника?..

Глава 3

К трем часам ночи она совершенно забыла о существовании мертвого тела, которое еще недавно было Зоей Пресецкой. Лежа в постели с Шубиным и чувствуя под щекой его упругое и надежное плечо, Юля думала о том, как удивительно приятно находиться в такую непогоду в объятиях мужчины, зная, что он – почти твоя собственность. Как купленный недавно диван или одеяло. И какое счастье, что он не видит ее мыслей… Она улыбнулась и еще глубже зарылась в складки теплого одеяла.

Дворник пришел, несмотря на поздний час, вставил стекла и даже убрал осколки. Чего не сделаешь за деньги.

А когда он ушел, они допили вино и доели сыр. Вечер плавно перешел в ночь, распахивая перед ними невидимые ворота чувственной любви. И даже если бы в ту минуту, когда Шубин любил ее, раздался характерный звонок… издалека, она бы не взяла трубку. От любви любви не ищут.

Молчаливый Шубин говорил ей о своих чувствах губами, руками и всем телом. В отличие от Крымова, который заговорил бы ее до утра, убеждая, что он – единственный мужчина в ее жизни.

– Ты знаешь, у Бобрищева нет алиби, – сказала Юля утром, когда они пили кофе на кухне. – Он сам мне об этом сказал. Или он настолько уверен, что выкрутится, что сам лезет нам в глаза, мол, вот я, никуда не делся и ничего не боюсь. Или он действительно не имеет никакого отношения к убийству Зои.

– Помнишь, ты рассказывала, что Пресецкая ела курицу? Надо бы выяснить, где и с кем она обедала, и были ли у нее в тот день вообще какие-нибудь встречи.

– Послушай, ведь она могла пообедать в фирме, где работала! И как это я раньше об этом не подумала?

Она позвонила Бобрищеву и попросила номер телефона любого сотрудника этой фирмы, который в столь ранний час мог бы ей ответить на некоторые вопросы, связанные с Зоей. Бобрищев с готовностью выполнил ее просьбу, после чего добавил:

– Я тут кое-что вспомнил… Про волосы. Вы, наверное, слышали, что у Зои были чудесные, густые волосы. Просто сказка! Так вот, Ира, для которой Зоина шевелюра являлась предметом зависти, постоянно твердила ей, что ей не помешало бы сменить прическу, то есть имидж, ну и всякое такое… Женщины же постоянно меняют что-то в своей внешности. Вот и Ира пыталась вбить Зое в голову, что ей стоит постричься. Вы, конечно, будете смеяться, но чем черт не шутит… А что, если к этому убийству приложила руку сама Ира?

Юля от такого предположения похолодела. Она и сама допускала, что Ира могла иметь отношение к убийству Зои из-за ревности, тем более что и мужчина, которого делили две подруги, так быстро нашелся. Но чтобы сам Бобрищев подозревал Иру?..

– Вы серьезно?

– А почему бы и нет? Женщина – существо непредсказуемое. Ира злилась на меня, но любила. Поэтому меня оставила в живых. А вот подружку свою удушила. Возможно, не своими руками. Да сейчас за небольшие деньги можно нанять какого-нибудь алкоголика, чтобы тот удавил беззащитную женщину.

– Но согласитесь, что для убийства у Иры было маловато оснований… Ревность. Она же не была вашей женой, стало быть, приняла ваши правила игры. Или я что-то не так поняла?

– Все так, да не так. Но разговор о волосах был. И не раз. Ира и мне говорила, что Зое куда лучше было бы с короткой стрижкой. Она и мастера ей порекомендовала.

– Хорошо, я подумаю над этим сюжетом… Хотя мне он кажется фантастическим. То есть нереальным.

И вдруг Бобрищев, помедлив немного, устало вздохнул:

– И вы мне поверили? Да? Поверили? Вас так легко одурачить? Или вы совсем в людях не разбираетесь?

Юля почувствовала, как к щекам ее прилила кровь: он просто издевается над ней!

– Звоните, если вспомните еще что-нибудь… – сухо проговорила она, уже собираясь прервать разговор, как вдруг вспомнила то, о чем еще не успела спросить: – Кстати, вы не знаете, почему у Зои не было детей?

– Да потому что она сама как ребенок! – воскликнул Бобрищев. – Сама не знает, что хочет от жизни…

Он говорил о ней так, словно она чем-то сильно досадила ему. Пусть даже своей смертью. Но тем не менее говорил о ней, как о живой. В настоящем времени.

– В принципе она могла иметь детей. И даже мечтала об этом. Но я не входил в число мужчин, с которыми она говорила на эту тему откровенно. Я подозреваю даже, что она была беременна от меня этой весной. Допускаю, что она ни в какую Москву не ездила, а лежала в больнице после операции. Но это только догадки. Ира тоже молчит как рыба. Они все трое молчат…

«Видать, он хорошо знает эту троицу», – подумала Юля.

Они вежливо распрощались, после чего Юля сразу же позвонила некоему Стасу, менеджеру из фирмы «Эдельвейс», чей номер телефона ей сообщил Бобрищев. Она рассчитывала обойтись телефонным разговором, но Стас оказался человеком серьезным. Он настоял на встрече, и Юля пообещала ему после завтрака заехать в «Эдельвейс», чтобы поговорить о Зое.

– Он прав. На такие темы по телефону не говорят. Не думаю, что он ограничится позавчерашним меню… Он явно хочет мне что-то рассказать.

И Шубин, который надеялся провести это утро почти так же, как и вторую половину ночи, вздохнул, не желая выпускать Юлю из рук.

– Обещай мне, что сегодня вечером мы обойдемся без битья стекол, – он зарылся головой в ее теплые душистые волосы, – и что ты будешь…

– … такой же покладистой дурой? – рассмеялась она. – Ладно, обещаю, но что касается стекол, то здесь я ни при чем. Это же ты запустил стулом в окно или забыл?

– Забыл.

– Тем лучше. Подстрахуй меня в агентстве, я могу опоздать. Встретишь Холодкову с подружкой в десять, договорились?

* * *

Стас, молодой светловолосый мужчина, явно поджидал ее и встретил прямо в дверях офиса. В большой комнате, заставленной столами, на которых громоздились компьютеры, он был один.

– Еще рано, – объяснил он. – Народ позже приходит. Знаете, я ждал, что кто-нибудь придет к нам и станет задавать вопросы, связанные с убийством Пресецкой, но никто не пришел… Это ужасно! Я не могу поверить, что ее больше нет… Такая милая женщина. Когда она к нам только устроилась, я не мог понять, куда смотрят мужчины, которые постоянно вьются вокруг нее. Разве можно допускать, чтобы такая красивая женщина работала. Да еще кем? Поваром!

– О каких мужчинах идет речь? Кто вокруг нее вился?

– Не знаю… Ей постоянно кто-то звонил, за ней приходили, ее куда-то увозили и привозили. Она приезжала со свиданий в приподнятом настроении и возвращалась к своим кастрюлькам. У нее была своя комнатка. Небольшая, но там есть все что нужно. Если хотите, я вам ее покажу.

И он провел Юлю в дальнюю комнату, которая служила кухней и столовой одновременно.

– Видите, этот стол. На нем она резала овощи, вон плита. Вытяжка, все, как полагается. Зоя хоть и проработала мало, но ее здесь долго будут помнить. И знаете почему? Потому что она не похожа была на женщину, готовящую обеды. Слишком шикарна для такой работы. Кроме того, она хорошо готовила.

– Скажите, а с чего вы взяли, что она ходила или ездила на свидания?

– Не знаю. Сказал, и все. Может, потому, что она красивая. Один раз, когда здесь никого, кроме нее, не было, я и сам начал приставать к ней. Честное слово! И ничуть не жалею о том, что произошло…

– А что произошло?

– Она отвесила мне оплеуху и сказала, что в следующий раз подмешает мне в суп какую-нибудь отраву, чтобы одним нахалом на земле стало меньше.

– Прямо так и сказала?

– Да, прямо так и сказала. Но не зло, а как-то весело. Знаете, она вообще была вся веселая, легкая, но при этом чувствовалось, что она очень умная и хорошо разбирается в жизни. Вот есть люди, которые всегда знают, как им поступить в той или иной ситуации. Такие люди необходимы, потому что лично я часто не знаю, как мне быть… А вот у нее, как мне кажется, таких проблем не было. Она с каждым человеком умела находить общий язык, старалась никого не раздражать, особенно женщин. Ведь у нас женщины много о себе мнят. Высокого о себе мнения, я бы так сказал. Вероятно, это оттого, что фирма крепко стоит на ногах и получают все наши сотрудники довольно прилично. Наши женщины – не чета американским. Если те бегут на работу в кроссовках и переобуваются в лифте, то наши будут и по камням идти на шпильках… Вы понимаете, о чем я?

– Зоя Пресецкая тоже была НЕ АМЕРИКАНСКОЙ женщиной? – улыбнулась Юля, с интересом выслушивая мнение молодого человека о женщинах. – Или же она все-таки чем-то отличалась от остальных ваших сотрудниц?

– Вроде бы она была как все. Но, с другой стороны, отличалась, конечно. Вот к примеру. Она – повар. Готовит, накрывает на стол и моет посуду. Значит, она должна и одеваться соответственно, ведь так? Она и одевалась, да только ее одежда выглядела куда стильнее, чем у наших девушек-менеджеров. Она была более женственной, что ли… Мне трудно об этом говорить. Но все мужчины на нашем этаже выходили в коридор покурить, если там появлялась Зоя.

– А что она делала в коридоре?

– Курила, разговаривала с теми, кто к ней приезжал.

– Вы видели хотя бы одного мужчину, с которым она разговаривала в коридоре? – У Юли кончалось терпение. Если этот Стас и дальше будет говорить о красоте и стильности Зои, то разговора не получится. Похоже, он на самом деле был неравнодушен к ней.

– Видел, конечно. Его все видели. Его невозможно было не увидеть, поскольку это был наш шеф… – и Стас покраснел.

Вон оно что?! Бобрищев приезжал в офис, чтобы поговорить с Зоей.

– Бобрищев?

– Да, но они не скрывали своих отношений. И мы все думали, что они находятся в ссоре, отсюда и эта смешная поварская должность, и смешной оклад… Думаю, она таким образом чего-то добивалась от него. Но это все мои домыслы. Да и не только мои.

– А еще кто-нибудь к ней приезжал?

– Кажется, бывший муж. Я так и не понял, в каких отношениях он был со своей бывшей женой. И вообще все выглядело, как фарс. Каждый у нас понимал, что Зоя не на своем месте, и все ждали развязки… Думали, Бобрищев женится на ней. И тут вдруг такое…

– А еще кого-нибудь, кроме Пресецкого и Бобрищева, вы рядом с Зоей видели?

– Спрашивал ее тут недавно один мужчина, но она разговаривала с ним недолго.

– Они говорили в коридоре?

– Да, курили на лестнице, как все.

– Вы не могли бы описать этого человека?

– Описать этого мужика? – Стас даже скривил лицо, вспоминая Зоиного собеседника. – Тяжелый случай… Дело в том, что если Бобрищев – мужчина видный, яркий и даже красивый, то этот – полная противоположность.

– Возраст?

– Ему за пятьдесят. Маленький, щуплый, какой-то серый, невзрачный, одет небрежно, хотя в костюме и при галстуке. Как бомж, который приоделся для важной встречи.

– Бомж? Это интересно. Вы не слышали, о чем они говорили?

– Нет, я не имею привычки подслушивать.

– Но хотя бы выражение ее лица вы видели? Ведь вы находились где-то рядом, раз видели, как они курили на лестнице.

– Мне показалось, она разговаривает с ним из вежливости, чтобы только отвязаться. Она и смотрела куда-то в сторону, пока слушала его. А потом кивнула головой, пожала плечами и вернулась к себе. Налить вам кофе?

Через полчаса в комнате уже началась работа. Засветились экраны компьютеров, заработали принтеры и факс, на столиках появились чашки с кофе. Только теперь, когда Зои не стало, каждый сам наливал себе кофе из кофеварки. Юля так и не поняла, чем же конкретно занималась фирма «Эдельвейс», но если судить по обрывкам телефонных разговоров, то поставками какого-то сырья для фруктовых напитков.

Пять девушек-менеджеров были по очереди опрошены Юлей в той самой кухне, где еще недавно хозяйничала Зоя Пресецкая. На множество самых разных вопросов, которые Юля им задавала, девушки отвечали односложно и без энтузиазма, в отличие от словоохотливого и импульсивного Стаса, из чего можно было сделать вывод, что они в душе будто даже рады, что в их офисе больше никогда не появится эта привлекательная, красивая женщина. Хотя у Юли возникли и другие подозрения, касающиеся интеллектуального уровня этих раскрашенных и нарядно одетых созданий, – уж больно примитивными они ей показались в роли собеседниц. Однако некоторая польза от этих разговоров все же была. Так, выяснилось, что позавчера никакой курицы и риса, а тем более яблок в меню не было. Зоя приготовила овощное рагу и селедку под шубой. Значит, курицу она не ела ни дома, ни на работе, но тогда где и, главное, с кем? Вряд ли она, приготовив еду для работников «Эдельвейса», сама отправилась обедать в кафе или ресторан. Это абсурд. Если, конечно, ее не пригласил на обед один из ее поклонников. Пусть даже встреча происходила у него дома, где он и угостил ее курицей, вином и яблоками. Кто этот человек? Предполагаемый убийца или мужчина, с которым у Зои были серьезные отношения и от которого она собиралась родить ребенка? Едва ли это тот щуплый мужичок в потертом костюмчике, который приходил к ней сюда. Одна из девушек сказала, что после разговора с ним Зоя много курила, а потом позвонила какой-то Ирине и сказала, что «плохи наши дела».

– Вы ничего не спутали? Она так и сказала: «Плохи наши дела»?

– Может, я слова переставила, не знаю, но смысл примерно такой. Я еще подумала тогда, что этот человек что-то знает или она должна ему деньги.

– Они говорили о деньгах?

– Нет, но я почему-то так подумала.

Положительно, с этими девушками невозможно было разговаривать. Выходило, что из любопытства они постоянно держали Зою в поле своего зрения, однако когда речь заходила о каких-то конкретных вещах, касающихся ее встреч с кем-то или услышанных обрывков разговоров, то получалось, что они ничего не видели, не слышали и вообще ничего не знают. Вероятно, сказывалось, что каждая из них держалась за свое место: ведь Зоя встречалась с их шефом, с Бобрищевым, и сказать об этом означало озвучить сплетню. Вот они и молчали, не желая усложнять себе жизнь.

Но почему одна из девушек подумала, что этот мужичок требовал у Зои денег? Быть может, она сделала такой вывод, потому что слышала разговор Зои с Бобрищевым о деньгах? Он сам говорил, что часто бывал несдержанным и устраивал своей строптивой любовнице головомойки, убеждая ее не позорить его и бросить работу. Деньги. Не похоже было, чтобы у Зои не было денег. Ей достаточно было продать любую серебряную безделушку или что-нибудь из драгоценностей, чтобы решить денежную проблему. Оклад повара в «Эдельвейсе» уж точно не спас бы ее от финансового краха. А уж если она действительно вляпалась в какую-нибудь историю, где понадобилась крупная сумма, то вряд ли она отказалась от помощи самого Бобрищева. Не тот случай. Вот и получалось, что в «Эдельвейс» она устроилась, чтобы насолить бывшему любовнику. Из гордости. Из каприза. Чтобы что-то доказать. Но это ее личное дело и никого, кроме нее и Бобрищева, не касается.

Юля спросила, не слышал ли кто о том, что Зоя собирается сделать себе стрижку.

– Да, – ответили ей, – она собиралась постричься, но никак не могла решиться. Мы ей даже давали примерить парик с короткими волосами. Она надела его и помолодела лет на десять.

– А где она собиралась стричься?

– Она сказала, у нее есть свой мастер. Мы живо обсуждали этот вопрос, потому что уж больно жалко было отрезать такие волосы… Спрашивали ее, что она собирается делать с отрезанными волосами, а она рассмеялась и сказала, что продаст их за тысячу долларов. Вот и все.

Юля очень осторожно расспрашивала девушек, не тошнило ли Зою и не говорила ли она о беременности. На этот вопрос никто ничего не ответил. Стало ясно, что Зоя скрывала свою беременность.

После всего услышанного Юле захотелось увидеться с подругами Пресецкой, чтобы окончательно выяснить, с кем именно встречалась Зоя в последнее время, с кем могла пообедать в день убийства, зачем ей понадобилось устраиваться поваром в «Эдельвейс» и кем мог приходиться ей мужчина в потертом костюме. Она посмотрела на часы – Игорь уже наверняка беседует в агентстве с Холодковой и Званцевой. Она попрощалась с сотрудниками «Эдельвейса», вышла на крыльцо и вдохнула холодного воздуха. Было свежо, пахло опавшими листьями и почему-то снегом, которого не было… Приятный сладковатый арбузно-январский запах. «Скоро зима…»

* * *

Евгения Холодкова была вся в черном. Осунувшееся бледное лицо, большие запавшие глаза и тонкая полоска темно-красных губ. Аромат незнакомых духов, трансформируясь в воздухе и смешиваясь с каким-то другим запахом, возможно, кофе, превратился в довольно неприятный жирный и лекарственный дух. «Кусочек льда и рассудка» – вспомнились Юле слова Иры о подруге.

Женя оказалась еще более некрасивой, чем Юля предполагала. Таким женщинам-подросткам ничего другого не остается, как устраиваться в жизни самостоятельно – мужчины не видят в них женщин, не хотят их, а потому на них не распространяются их щедроты. Непонятно только, как могли ладить Зоя и Женя, два антипода. При всем уме и таланте казаться счастливой Холодкова не могла не завидовать Зое. А Ира говорила, что «Женька обожает Зою».

– Вы не знаете, когда можно будет забрать Зою из морга?

Это был первый вопрос, который Холодкова задала Юле. Она действительно была деловой женщиной, и практическая сторона события, приведшего ее в частное сыскное агентство, интересовала ее не меньше, чем постигшее горе.

– Вы сможете забрать тело лишь после того, как будет проведена судебная медицинская экспертиза. Вам известно, как погибла ваша подруга?

– Ира сказала, что ее удушили. – Холодкова промокнула платком уголки глаз и высморкалась. – Не могу поверить, что ее нет. И пока не увижу ее, пока не… Я могу увидеть ее? Отвезите меня, пожалуйста, в морг. Может, это не она?

– Вы хотите ее увидеть?

– Да, хочу. Я должна, потому что у нее никого, кроме нас с Ирой, не было.

Эта просьба оказалась для Юли неожиданной. Она поймала такой же недоумевающий взгляд Шубина, застывшего с банкой кофе в руках.

– Я могу вас туда отвезти. Но сначала ответьте мне: вы кого-нибудь подозреваете?

– Конечно, – почти выкрикнула она и тряхнула головой, отбрасывая волосы назад, как человек, предупреждающий окружающих о том, что он готов к любой неожиданности, к любому испытанию. Чисто мужское движение. И Юля только сейчас заметила, что, несмотря на коротко остриженную челку и торчащие в разные стороны вихры у висков, остальные волосы у Жени были длинные, стянутые на затылке в узел. Странная, ни на что не похожая прическа, свидетельствующая о том, что внешность в жизни этой женщины носит условный характер.

– И кого же?

– У нее был только один враг, и он этого не скрывал. Я говорю о Бобрищеве. Это он убил ее, я уверена в этом. Это не человек, а дьявол! Когда вы увидите его, – говорила она с жаром, брызгая слюной, – то подумаете, что он – само совершенство. Да, он обаятельный мужчина, ничего не скажешь. У него прекрасные манеры, приятный голос, он умеет говорить с женщинами. Но при всем этом он – негодяй, каких мало. Ведь вы же были в квартире Зои, вы же видели ее работы… Согласитесь, она была одаренным человеком. И пусть нам так и не удалось устроить ни одной ее выставки, а некоторые умники считают ее кустарем, все равно он не имел права так поступать…

– Вы имеете в виду его отношение к ее занятиям живописью? – не в силах скрыть иронии усмехнулась Юля. Ей уже поднадоела эта история нелюбви Бобрищева к Зоиному искусству. – Неужели вы действительно верите, будто его настолько нервировало то обстоятельство, что ваша приятельница рисовала, что он решил положить этому конец, удушив свою бывшую возлюбленную?

– Вы напрасно защищаете Бобрищева. – Женя сощурила глаза и хмыкнула. – Или вы тоже успели попасть под его обаяние? – И, не дав Юле опомниться, добавила: – Между прочим, она не была его бывшей, как вы выразились, возлюбленной. Он не переставал любить ее, но вместе с тем и ненавидел за то, что она бросила его.

– Да что же это за женщина такая, которая разбрасывается такими мужчинами, как Бобрищев? – не выдержала Юля. – Да, вы правы, я попала под его обаяние, он действительно произвел на меня хорошее впечатление, но если бы вы слышали, с какой горечью говорил он о том, как с ним обошлась Зоя. Скажите, Женя, каким человеком была ваша подруга? Что она искала в жизни? Кого по-настоящему любила?

– Да никого она не любила, в том-то и дело. Я часто слышала от нее, что она не знает, что такое настоящая любовь. Она ни к одному мужчине не испытывала страсти. Если вы встречались с Ирой Званцевой, то наверняка слышали от нее, что у Зои было много любовников. Да, это так. Но это были скорее друзья, покровители, но не любовники. Она никого не любила и страдала от этого.

– Значит, ее в мужчинах интересовали только деньги?

– Даже не знаю… Скорее всего ей нравился тот образ жизни, который она вела, эта праздничная атмосфера свиданий с цветами и шампанским, восхищенные взгляды мужчин. Каждой женщине нравится, когда ею восхищаются. Но мужчины приходили и уходили, а она оставалась одна, наедине со своим холодным сердцем. Вы понимаете, о чем я?

– Отсутствие страсти.

– Правильно.

– Скажите, Женя, а что вам известно о последнем ее увлечении?

– Последнем? А кого вы имеете в виду?

– Не знаю… Дело в том, что месяца три назад Зоя встречалась с мужчиной, которого, возможно, любила. У нее, судя по всему, был таинственный воздыхатель. Любовник, поклонник, назовите, как хотите, которого она, возможно, даже скрывала. Вы тоже будете об этом молчать как рыба?

– Вы хотите сказать, как Ира? – Она улыбнулась. – Нет, я не знаю, о ком вы говорите. У нее долгое время был Бобрищев, и если она изредка встречалась с другими мужчинами, то это могли быть просто люди, с которыми она поддерживала дружеские или даже деловые отношения. С их помощью, кстати, она время от времени пыталась устроиться на работу. Это я точно знаю.

– Но что это за мужчины? Вы знаете их фамилии? Где они работают?

– Конечно, нет. Ведь это мужчины Зои, и этим все сказано. Она никогда не бравировала своими любовниками, в отличие от других… Знаете ведь, что некоторые женщины даже выдумывают себе мужчин, играют сами с собой в обманные игры… Блефуют, одним словом. Так вот: Зоя была не из таких.

– Хорошо, тогда поговорим о работе. Ей действительно нужна была эта работа? Я имею в виду фирму «Эдельвейс».

– Да бросьте! Вы же прекрасно понимаете, ей не настолько были нужны деньги, чтобы она развила такую бурную деятельность по поиску работы. Это все делалось назло Бобрищеву, чтобы досадить ему: мол, посмотри, я могу сама содержать себя…

– А почему он не женился на ней?

– Этого никто не знает. Понимаете, в наше время, когда людям так трудно живется, а вокруг дороговизна и безработица, бредни Зои о том, что она устала жить без любви, воспринимаются по меньшей мере как рисовка. Я вот тоже, к примеру, живу без любви. Совсем одна. Но ничего, не жалуюсь, хотя, в отличие от Зои, мне приходилось самой зарабатывать на жизнь. Я рисковала, закладывала однокомнатную квартиру, чтобы на эти деньги издать свою первую газету. И мне никто не помогал. Все, чего я добилась в жизни, далось мне трудом и здоровьем.

Вот и Женя Холодкова выплеснула наружу свою неприязнь к Зое. И это лучшие подруги?

– Из ваших слов выходит, что Зоя была несчастна.

– Все относительно. Это с ее слов выходило, что она несчастна, но я бы не отказалась от такого НЕСЧАСТЬЯ…

Она все же сказала это. И густо покраснела. Юле даже стало неловко оттого, что она выбила из этой бизнес-леди порцию зависти, смешанной чуть ли не с ненавистью. И как это Зоя могла дружить с Ирой и Женей, не чувствуя фальши в их отношениях? Или же она догадывалась о том, как относятся к ней ее «лучшие» подруги? Но тогда что же связывало этих трех женщин, если не теплые чувства? К тому же и Ира говорила, что Женя не раз выручала своих подруг деньгами.

– Женя, это правда, что вы давали Зое деньги?

Холодкова как-то странно посмотрела на Юлю, и глаза ее стали наполняться слезами.

– Вы думаете, наверно, что я чудовище, что я завидовала Зое и даже ненавидела ее, но это неправда! – Она почти выкрикнула последнее слово. – Но разве я виновата, что природа не наградила меня так же щедро, как ее?! И разве могла я знать, что красота – это пропуск в совершенно другой мир, мир богатых мужчин и наслаждений, который никогда не будет принадлежать мне…

– Вы не правы…

– Да нет, я-то как раз права. А хотите, я скажу вам, о чем вы сейчас думаете? Вам не дает покоя один вопрос: что меня притягивало к Зое, ведь так? Я отвечу. Предельно откровенно. Сама Зоя. И именно ее красота. Знаете, это как покупаешь красивую вещь и ставишь у себя в комнате на видное место. Вот так и Зоя была для меня источником вдохновения. Я была счастлива тем, что могла в любое время приехать к ней, увидеть ее и насладиться ее несчастьем. Мысль о том, что эта женщина доступна мне, что я могу подсмотреть все ее женские тайны, приводила меня в восторг.

– О каких тайнах вы говорите?

– Понимаете, Зоя на людях и Зоя домашняя – это две разные Зои. Так вот, я знала ее разную, чувствовала ее слабые места и, прекрасно зная о ее уязвимости, становилась сильнее сама. Вы вот сейчас смотрите на меня и думаете, наверно, что я – самая настоящая мымра. Как в «Служебном романе». Но вы ошибаетесь. Это я сегодня такая неприбранная. А так-то я слежу за собой. Рядом с Зоей всегда хочется выглядеть лучше, чище, что ли. Ира тоже говорила мне, что после встреч с Зоей ей хочется сшить новое платье или купить духи, помаду… В этом плане она действовала на нас благотворно.

Юля слушала ее и чувствовала, что самого главного она еще не знает. И вдруг до нее дошел смысл всего сказанного Холодковой. Разбились розовые очки, и все вокруг стало серым и пошлым. Особенно Холодкова с ее шитой белыми нитками хитростью.

– Женя, вот вы сейчас говорили о красоте, о том, что вам было приятно иметь у себя в подругах очень красивую женщину. Не означает ли это, что есть одно существенное обстоятельство, которое позволило вам приблизиться к Зое?.. Скажите, как вы с ней познакомились? Ведь вы же сами подошли к ней, как подошли бы в магазине к красивой и дорогой вещи, и каким-то образом расплатились за счастье обладать ею…

Женя некоторое время молчала, подбирая слова, чтобы и себя не унизить, и не осквернить память подруги. Потом, вздохнув, призналась:

– Да, конечно. Чего уж там… Я сама подошла к ней и познакомилась. Она была с Ирой. Знаете, такие женщины предпочитают иметь в подругах либо некрасивых, либо невезучих. Так вот, невезучая у Зои уже была. Ира. На ее фоне Зоина жизнь была похожа на сказку. А тут появилась я. Некрасивая, зато с деньгами. Вы правы, сначала у нас с ней не было ничего общего. Меня-то сжигало любопытство, желание узнать, как живут такие женщины, как Зоя, чем они привлекают мужчин. Я даже стала покупать такие же духи, как у нее, ходила в те же парикмахерские и старалась быть хотя бы немного похожей внешне на нее. Но вот что давало ей мое присутствие, я долго не могла понять. А когда поняла, было уже поздно…

– Деньги?

– Безусловно.

«Выходит, Женя покупала общение Зои за деньги. Что ж, они были заинтересованы друг в друге… А почему бы и нет?»

– …Она всегда могла взять у меня в долг. А это не так уж и мало. Становится легче жить, когда знаешь, что есть человек, который всегда примчится к тебе на помощь. Я повторюсь, но в жизни так и бывает: мужчины приходят и уходят, а подруги остаются. И когда Зоя болела, скажем, гриппом, а болела она очень тяжело, с осложнениями, она хотела видеть только нас с Ирой. Мужчины для нее переставали существовать. И даже с домашними животными она бы, мне кажется, обращалась нежнее, чем со своими любовниками.

– Вы любили ее?

– Да, мне нравилось бывать у нее, видеть ее, слышать ее голос. Это не была любовь двух женщин, я имею в виду – никаких сексуальных чувств мы друг к другу не испытывали, но она придавала мне сил. И мне всегда казалось, что вот еще совсем немного, и я дотянусь до нее, мне удастся примерить на себя ее тонкую, душистую кожу и сделать себе такую же прическу… Но теперь получается, что не я одна была влюблена в нее, в ее тело и волосы… Ира рассказала мне, что кто-то состриг ее кудри. Вам не приходило в голову, что это могла бы быть женщина?

«Приходило, еще как приходило…» – подумала Юля и про себя усмехнулась.

Подозревала ли она теперь, после этого откровенного разговора, Холодкову? Да. И Иру тоже. И Бобрищева. Хотя его – в меньшей степени.

– Вы слышали о том, что Зоя хотела постричься, сделать себе стрижку?

– Это Ира ее подбивала. Ей бы пошло.

– А кому она могла довериться? У нее был свой мастер?

– У нее были длинные волосы, и она не делала стрижек, а потому постоянный мастер ей был не очень нужен. Единственное, что она делала, это обрезала концы волос или делала обычную укладку феном. Но с такими волосами, как у нее, это могла сделать любая ученица…

– Значит, у нее не было своего парикмахера?…

– Парикмахера? Да кто ее знает. У нее было много знакомых… – уклончиво ответила Женя. – Был один знакомый, с приветом, все уговаривал ее принять участие в каком-то конкурсе парикмахеров, но он был слишком высокого мнения о себе и мечтал о международном признании. Словом, Зоя не дала ему уродовать себя…

– Вы знаете, что это за человек?

– Понятия не имею…

– Тогда еще один, последний вопрос: вы знали о том, что Зоя была беременна?

Женя в тот момент прикуривала. Услышав вопрос Земцовой, она выронила сигарету.

– Беременна? Вы шутите? Она не могла иметь детей.

Значит, Зоя хотела, чтобы подруги считали ее бесплодной.

– Это она вам так говорила, – сказала Юля в сердцах, – и знаете, почему она скрывала это от вас?

«Да потому, что вы, ее лучшие подруги, не простили бы ей этого. Ведь Зоино бесплодие было вашим утешением на фоне ваших неудач в личной жизни. И если бы вы узнали, что она ждет ребенка, да еще и от мужчины, которого, наконец, полюбила, вы бы разорвали ее на куски, как голодные волчицы», – так хотела сказать ей Юля, но сдержалась, чтобы не испортить отношения с Женей и не помешать таким образом следствию.

– Почему? – Вопрос повис в воздухе и требовал ответа.

– Вероятно, потому, что она вам не доверяла, – как можно мягче произнесла она, чтобы не задеть самолюбия Холодковой. – Вы еще не передумали ехать в морг?

* * *

В машине, которую вел Игорь Шубин, Женя много курила, плакала, вспоминала Зою и говорила, что не простит себе, что в последнее время уделяла ей мало внимания. Это был слезоточивый монолог матери-шизофренички, опомнившейся вдруг, что у нее есть взрослая дочь. Юля не верила ни единому ее слову. Ее беспокоило отсутствие Иры Званцевой. Ира звонила Холодковой на следующий день после убийства, когда Женя только что вернулась из Москвы.

– Вы сказали мне, что можете приехать в агентство с Ирой. Вы договаривались с ней или же это были лишь предположения?

– Скорее предположения. Но Ира знала, что я приеду к вам в десять часов. И, зная ее, я была уверена, что она появится здесь.

– Если вы не возражаете, я сменю тему и задам вам еще один, быть может, некорректный вопрос, связанный уже с Ирой.

– Слушаю ваш некорректный вопрос…

– Вы не знаете, почему ей так не везет с мужчинами? Ведь она внешне довольно привлекательная, сложена неплохо… Причина того, что ей не удается удержать мужчину, кроется в ее характере?

– Если честно, она просто дура. Она могла выйти замуж за Бобрищева. Ей достаточно было забеременеть от него, и все. Хоть я сейчас и злая на него, но надо признать, что он человек не черствый и за вызывающей внешностью скрывается довольно доброе сердце. Он любвеобильный, это правда, но Ира ему нравилась, он встречался с ней даже после того, как бросил ее и стал жить с Зоей.

– А когда вы в последний раз видели Зою?

– Несколько дней тому назад, до отъезда в Москву…

– Кстати, о Москве. Может, вы мне скажете, что делала в Москве Зоя? А что, если у нее там был тайный воздыхатель, от которого она и забеременела?

– Никто не знает, где была Зоя. И Москва – это лишь предположение. Вернее, она сама, помнится, говорила о Москве, но мы с Ирой думаем, что она лежала в гинекологии. Зоя не всегда раскрывала нам свои секреты.

– Но если учесть, что вы были ее лучшими подругами, то с какой стати скрывать обычный аборт? – не удержалась Юля. – Вот если бы она была замужем, тогда… Подождите! Какой может быть аборт, если она была беременна! Когда она ездила в Москву?

Но Женя так и не вспомнила. Снова стала плакать и сморкаться, пока машина не въехала в ворота университетского дворика.

– Вы, Женя, посидите здесь с Игорем, подождите меня, я скоро вернусь… Мне надо предварительно переговорить с судмедэкспертом. Возможно, вам сейчас лучше не видеть вашу подругу…

Леша Чайкин встретил ее возле дверей, почти на крыльце. Он собирался покурить на свежем воздухе.

– Земцова, привет. Я вижу, твоя разведка работает…

И она поняла, что у него готово заключение. Это было очень кстати. Кроме того, это означало, что с телом закончили работу и теперь его можно показывать Холодковой.

– Я не одна. Мы пройдем вместе, посмотрим? Ей не верится, что ее подруга погибла. Кроме того, думаю, что именно эта дама, ее фамилия Холодкова, возьмет на себя расходы, связанные с похоронами.

– Какие вопросы? – Чайкин развел руками, как бы приглашая войти в свое царство мертвых. – Милости просим.

– Что-то ты сегодня какой-то бледный… Вроде отдохнул… – Юля махнула рукой и увидела, как по ее знаку из машины выходят Женя с Игорем.

…Она листала заключение, когда услышала крик. Чайкин влетел в кабинет и замахал руками: «Б-бутылку нашатырного спирта… н-на п-п-полке…»

Юля с ватным тампоном, смоченным в нашатыре, кинулась в зал, где должны были находиться Женя и Шубин.

Холодкова лежала на полу. Ее коричневые туфли сливались цветом с плиткой пола. Посеревшее, как у мертвеца, лицо испугало Юлю.

– У нее что, сердечный приступ? – Она опустилась перед Женей и, приподняв ей голову, поднесла к носу вату. – Женя, что с вами?

Но та не подавала никаких признаков жизни. Тогда они с Игорем перенесли ее на кушетку в коридор.

– Леша, она хотя бы живая?

– Да живая, не переживай ты так. Ну, отключилась баба. Такое бывает.

– Я знаю, она испугалась ее из-за волос, вернее, из-за того, что она обрита… Даже санитар уронил носилки, когда с нее свалился парик…

Она подняла голову, чтобы увидеть Игоря, но когда поймала его взгляд, то поняла, что, пока она листала заключение в кабинете, здесь, в этом прохладном зале, в котором невозможно было дышать, что-то произошло.

– Пойдем, я тебе кое-что покажу, – сказал Игорь. – Только обещай, что ты хотя бы не грохнешься в обморок.

Она подумала, что впервые за последние час-полтора слышит его голос. Все то время, пока она беседовала с Холодковой в агентстве, он молча наливал им кофе, подносил сигареты и зажигалку, молчал и в машине, не мешая разговору. «Удивительный человек. Всегда в тени». А теперь он зовет ее зачем-то туда, где лежит тело Зои Пресецкой. Что он хочет сказать, этот немногословный Шубин? Что еще интересного или необычного Чайкин нашел в этой женщине? У нее обнаружились крылья или хвост? Что могло так испугать Женю, тем более что она была подготовлена к тому, что у Зои не было волос?

Юля вошла в зал, где на столе лежало прикрытое простыней тело.

– Смотри, – побледневший Шубин откинул край простыни, и Юля увидела голубоватый бритый череп, белое лицо, тонкую шею с темными отпечатками пальцев и ухо с продетой через мочку маленькой золотой серьгой.

И она поняла, почему потеряла сознание Женя. На столе лежала не Зоя, а Ира Званцева.

– Не может быть… – от волнения у нее пропал голос. – Игорь, почему он не предупредил нас?

Она оглянулась на звук шагов. Леша с виноватым лицом теребил край резинового фартука, которым был обернут чуть не по самые уши. Маленькая, бирюзового цвета шапочка едва прикрывала его белесые редкие волосы.

– Я думал, ты знаешь. Я был уверен… Помнишь, я тебе еще сказал про разведку, мол, твоя разведка работает, не успели ее привезти, как ты уже здесь…

– Ты что-нибудь еще знаешь? Где ее нашли, когда наступила смерть? Да говори же ты, не молчи!

Она вдруг услышала голос Иры, которая, узнав о трагической гибели своей подруги, звонила ей и кричала в трубку. Она была взволнована не меньше, если не больше. А что тогда говорить о Холодковой, на долю которой выпало такое испытание?! Сразу две подруги приняли мученическую смерть.

– Мне звонил Корнилов недавно, тебя спрашивал, искал, значит… – быстро, словно очнувшись, заговорил Чайкин. – Смерть наступила предположительно вечером или ночью, ближе к двенадцати. Я осмотрел ее, но пока не вскрывал.

– Она тоже изнасилована?

– Явных, внешних признаков насилия я не обнаружил. Но определенную работу провел, к вечеру смогу тебе ответить, была она с мужчиной или нет. А то, что смерть наступила от асфиксии, думаю, ты и так видишь…

Она позвонила Корнилову.

– Приезжай, – сказал он сухо. – Бобрищева мы арестовали. Уж слишком много пальчиков он оставил в ее спальне. (Непонятно было, говорил он о Зое или Ирине.) И еще. Ты сейчас наверняка держишь в руках заключение, вернее, копию, которую тебе подарил твой дружок Леша Чайкин. Так вот, ему привезут образец спермы Бобрищева, которую у того должны взять, и он сможет сам определить его группу и проверить идентичность той, что обнаружили в половых органах Пресецкой. («Так все-таки его обвиняют в убийстве Зои».) И если окажется, что это он ее изнасиловал и убил, то дело по второму убийству будем считать закрытым.

– Но одна и та же группа спермы – еще не доказательство! – возмутилась она, смутно представляя себе Бобрищева, позволяющего брать у себя на анализ сперму. – У него не было мотива! К тому же… – она чуть было не проговорилась, что у него не было алиби.

Но Корнилов уже положил трубку. Вероятно, он считал, что раскрыл оба преступления.

Глава 4

– Кто бы мог подумать, что человек, нанявший нас, чтобы мы нашли убийцу его подружки, сам окажется арестованным по этому делу?

Юля с Шубиным сидели в коридоре, ожидая, когда Корнилов закончит допрашивать Холодкову. С минуты на минуту должен был приехать адвокат Бобрищева, находящегося под стражей, чтобы добиться встречи со своим подзащитным и решить вопрос с представителями органов об изменении ему меры пресечения на подписку о невыезде. Юля была даже готова заплатить залог, чтобы только Бобрищева выпустили на свободу. Будучи уверенной в его невиновности, она неожиданно поняла, что только этот человек, Николай Бобрищев, мог бы помочь ей в расследовании этих двух убийств.

Женя Холодкова вышла из кабинета Корнилова в таком жутком виде, что Юля поняла – человеку требуется помощь. Круги под ее глазами почернели, губы стали почти белыми. Трясущимися руками она пыталась застегнуть пуговицы своего длинного черного пальто. Едва за ней закрылась дверь, как она вспомнила что-то, снова зашла в кабинет и вернулась оттуда уже с портфелем. «Извините, я что-то плохо соображаю…»

Юля пригласила ее к себе домой.

– Вам нельзя оставаться одной, – сказала она крайне осторожно, избегая ее взгляда.

Нельзя было допустить, чтобы Женя, находясь сейчас в стрессовом состоянии, поняла, что именно имела в виду Юля, говоря эти слова: ведь Холодкова единственная из трех подруг была жива и являлась возможной мишенью для убийцы. Кто знает, может, этот ненормальный решил истребить всех трех подруг?

– Я дам вам хорошее американское успокоительное средство, вы немного согреетесь, и мы поговорим с вами о том, что нам делать дальше. Ведь вы знаете теперь, наверное, что Николая арестовали…

– Теперь уж его точно посадят, – пробормотала Холодкова, растерянно оглядываясь, словно надеясь в мрачном коридоре прокуратуры кого-то увидеть. Но кого? Призраков своих подруг?

– Почему вы так говорите? – забеспокоилась Юля, с опаской поглядывая на находящуюся в шоке женщину. – Что вы наговорили про него Корнилову? Вы уверены, что не сказали ничего лишнего?

– Нет, я не сказала ничего лишнего, я только выполнила свой долг. Мужчины думают, что им все позволено, особенно если у них есть деньги. Но я – свидетель, и я пока еще жива…

– Свидетель чего? Что вы такого знаете о нем?

– То, что эти женщины стали ему в тягость и он убил их. Он – маньяк, для него женщины – все равно что для наркомана доза. Это я точно знаю…

Юля хотела было уже увести ее, как вдруг в конце коридора появился человек в развевающемся светлом плаще. Она не верила своим глазам. Это был Бобрищев. Собственной персоной. Значит, его адвокат успешно поработал на другом поле, и Николая освободили благодаря каким-то каналам.

Узнав Земцову, он остановился довольно далеко от нее, замотал головой, как если бы увидел привидение, затем резко развернулся и пошел в обратную сторону.

– Николай, подождите! Нам надо поговорить… – окликнула его Юля.

И вдруг услышала за спиной злобное шипение:

– Убийца! И ты еще на свободе?! Негодяй, это ты убил Зою и Иру!

У Холодковой началась истерика. Юля с Игорем взяли ее под руки и вывели на улицу. Бобрищев сидел в машине неподалеку. И пока Шубин успокаивал Женю, Юля подошла к нему:

– Если окажется, что вы были с Зоей в тот вечер, то плохи ваши дела. Мы должны с вами встретиться и поговорить. Но не в такой обстановке, конечно, – она бросила взгляд на Холодкову, которую Шубин усаживал в машину. – Почему она так ненавидит вас? Что она о вас знает? Почему…

– Потому что дура, разве не видно? – довольно грубо ответил ей Бобрищев. – Я позвоню вам вечером, когда немного приду в себя. Наш контракт остается в силе, или вы тоже считаете меня маньяком-убийцей?

– Пока остается в силе. Вы – деловой человек и должны понимать, что в нашем деле имеют значение лишь факты. Сейчас вскрывают Иру, и если окажется, что вы успели наследить за эти полтора дня и в ее спальне, то вам конец, господин Бобрищев.

Она увидела, как побагровело и напряглось его лицо. Какие тайны связывали трех подруг и этого преуспевающего красавца-мужчину, спрашивала себя Земцова. Она не верила, что они касаются исключительно интимной жизни этих молодых женщин. Как не верила и в искренность их дружбы. Каждая из этой троицы нуждалась в общении со своими так называемыми подругами, но истинная причина, заставляющая их быть вместе, пока не просматривалась. Пожалуй, лишь Холодкова была с ней искренна, когда говорила, что «питалась» женственностью Зои Пресецкой и пыталась с ее помощью хотя бы немного приблизиться к своему идеалу.

Она нарочно не вернулась в прокуратуру к Корнилову, хотя он прекрасно знал о том, что они с Шубиным во время допроса Холодковой находились в коридоре и ждали, когда он освободится, чтобы поговорить с ним. Ей не хотелось выслушивать его решительные доводы, направленные против Бобрищева, тем более что у него были на то все основания, то есть показания Холодковой.

Что касается самой Жени, то в машине она окончательно раскисла и разрыдалась, когда до нее дошло, ЧТО же она наговорила Корнилову. «Теперь я буду еще виновата и в том, что посадят такого порядочного человека, как Бобрищев».

Эта ее фраза «Теперь еще…» привела Юлю в замешательство. Надо было ковать железо, пока горячо, и она задала прямой вопрос: в чем именно она чувствует себя виноватой?

– Я должна была заехать за Ирой, тогда бы ее не убили… – испуганно проговорила Женя, словно застигнутая врасплох этим вопросом. Некрасивая, с распухшим носом, она сидела на заднем сиденье машины и нервно поглаживала свои острые колени, обтянутые прозрачными черными чулками. Кисловатый запах лекарства и духов, исходящий от нее, вызвал у Юли тошнотворный спазм.

– Вы приехали на следующее утро после убийства Зои, – пыталась понять ход событий Юля. – И этим же утром вам позвонила Ира Званцева, так?

– Так.

– Но мне-то вы позвонили лишь ночью. Вам не хотелось увидеть вашу погибшую подругу пораньше? Что вы делали весь день 14 октября? Ира вам больше не звонила?

– Нет, не звонила. А я чем была занята? Работала, звонила по своим делам. Я же вернулась из Москвы, мне надо было улаживать некоторые дела.

Значит, она занималась своей работой, а поздно ночью решила вдруг позвонить Юле. Но откуда она узнала ее телефон?

– Мне Ира сказала, что собирается найти Пресецкого, который заплатит вам, или же Бобрищева… Она, насколько я понимаю, искала их, чтобы выбить из них деньги и чтобы вы начали работать. Я тоже готова была заплатить, чтобы только выяснить, кто же убил Зою.

– Но почему, когда я спросила вас, кого вы подозреваете, вы сразу же назвали Бобрищева? Почему бы вам не рассказать мне все начистоту? Что такого вы знаете о Николае, что так ненавидите его и так спокойно подставили в кабинете следователя прокуратуры? Ведь для этого у вас должны быть веские основания.

– А я вообще ненавижу мужчин… – сорвалась у нее с языка глупейшая фраза, после которой Юля поняла, что Холодкова загнана в угол и ни за что ничего не расскажет.

– Понятно. Тогда продиктуйте мне, пожалуйста, адрес Иры Званцевой. Корнилов вам не сказал, где и кем был обнаружен ее труп?

– Ирочку нашли дома. И тоже, как это ни странно, соседка. Дело в том, что дверь в квартиру была очень долго открыта. Ирочкина соседка – это вам не общительная Валя Коршикова, которая часто навещала Зою и поддерживала с ней более тесные соседские отношения. Эта, в отличие от Вали, только здоровалась с Ирой, и все. Даже за солью не обращалась. И если бы не дверь, соседка бы никогда не зашла… Иру убили ночью, и она до утра пролежала в открытой квартире, пока туда не вошла эта женщина… Вот так я поняла со слов следователя.

– А вам Ира не говорила, с кем собиралась встретиться? У нее был приятель, друг, любовник?

– У нее был Бобрищев, который мешал ей устраивать личную жизнь. Только она начнет с кем-нибудь встречаться, как приедет этот… кобель, с цветами, коньяком и продуктами… Какой мужчина потерпит такое? Вот ее все и бросали. А он – как собака на сене… ни себе, ни людям.

– Но ведь она могла поставить его на место.

– Ира? Нет, уж если Зоя не могла его поставить на место, то что взять с такой простушки, как Ира? Она же никому ни в чем не могла отказать. У нее характера не было.

– А что вы думаете о Пресецком? Его вы не подозреваете?

– Нет. Он хороший человек, мягкий и… однолюб. Вот ему бы с Ирой жить – два сапога пара. Оба – слабые и бесхарактерные люди.

– Он пьющий?

– Нет, не слышала. Но после смерти Зои будет пить, я чувствую. Ведь, кроме нее, ему никто не был нужен. Тряпка…

В этом последнем слове, брошенном ею с презрением, крылась все та же, плохо скрываемая неприязнь к Зое. «Тряпка», что не мог забыть о ней, о своей бывшей жене. Значит, она этого вроде как недостойна? Или же «тряпка», как и мужчины, которых она ненавидит, причем бравируя этим?!

Машину вдруг резко занесло направо, и Женя почти упала на Юлю. И снова этот запах, въевшийся в ее одежду, если не в кожу. Откуда он известен ей, этот запах болезни и старости, грязных комнат и немытых окон?

Когда она поняла это и вспомнила все свои ассоциации, ей даже показалось, что из-за туч выглянуло солнце. Воспоминания, замешанные на запахах – что может быть проще и одновременно сложней? «Скипидар?».

* * *

Дома Наташа накормила их всех обедом, и Юля решила вместо таблеток сделать Холодковой инъекцию этого самого американского успокоительного. После чего та проспит часа три-четыре. А за это время Юля обсудит с Игорем их дальнейшие действия и встретится с соседкой теперь уже Ирочки Званцевой.

И Женя действительно очень скоро уснула.

– Я вот тут подумал и решил, что надо бы проработать «московскую» линию, – сказал Игорь, когда они уединились в спальне, где могли спокойно отдохнуть и поговорить. Наташа на кухне мыла посуду, а за окном продолжал шуметь дождь.

Юля, которую стало клонить ко сну, легла головой на плечо Игоря и закрыла глаза. «Московская линия», – подумала она, чувствуя, как быстро ускользает от нее прозрачная и ясная мысль, уступая место радужным разводам надвигающейся дремы.

– Сегодня утром, пока я ждал Холодкову, мне удалось связаться с одним человеком из информационного центра, и я попросил его узнать, числится ли в весенних железнодорожных списках Пресецкая.

Юля открыла глаза. Вот вам и молчун Шубин.

– И что же? – Она приподнялась на локте. – Числится?

– Да, двадцать шестого мая Зоя Федоровна Пресецкая отправилась в столицу. И лишь десятого июня вернулась обратно.

– Она в купе была одна?.. Я имею в виду, без своих подружек?

– Да, я проверял. Ни Званцевой, ни Холодковой с ней не было. Хотя Холодкова ездит в Москву почти каждую неделю. Но для человека, занимающегося бизнесом, это естественно.

– И как же ты намерен узнать, с кем ездила Зоя в Москву и чем там занималась? Ведь ты именно это имел в виду?

– Начну с гостиниц. Предположим, Зоя приехала в Москву совершенно одна… Кстати, забыл тебе сказать. Бобрищев тоже довольно часто ездит в Москву, но в те дни, когда Зоя была там, его в Москве не было. Я даже запрашивал аэропорт. Прими к сведению – у Бобрищева есть однофамилица. Некая Евгения Бобрищева… Она тоже довольно часто выезжает в столицу… Я сначала даже подумал, что это его жена, но потом выяснил, что он все-таки не женат.

– Ты отвлекся. Так как будешь действовать в отношении Зои?

– Понимаешь, если учесть ее характер, привычки и материальное положение, то, как бы она ни старалась казаться бедной, деньги у нее были, следовательно, она ни за что бы не остановилась в затрапезной гостинице. Значит, она могла снять номер только в хорошей гостинице, а их в Москве я насчитал около тридцати. У меня есть знакомые на Петровке, они помогут мне вычислить, где именно она останавливалась. В случае же, если она ездила в Москву не одна, то никакие гостиницы не помогут – она могла остановиться у этого человека дома, если он москвич.

– А если это женщина?

– Женщина?

– К примеру, доктор, которая лечила ее от бесплодия. Ведь Женя говорила, что Зоя не могла иметь ребенка. Поэтому я и подумала о враче. Смотри, десятого июня Зоя возвращается из Москвы, а уже приблизительно тринадцатого-четырнадцатого августа, если верить Чайкину, она забеременела.

– Хорошо, я попытаюсь узнать и это. Но мне не верится, что Зоина поездка в Москву связана с женщиной, пусть даже она и врач.

– У меня есть и еще кое-какие соображения на этот счет, но я пока их тебе не скажу, хорошо? Они могут показаться тебе нелепыми…

– А ты не хочешь прямо сейчас еще раз съездить на квартиру к Зое и поискать среди ее бумаг что-нибудь, что может иметь отношение к Москве?

– Нет, и знаешь, почему?

– Не знаю…

– Потому что записная книжка Зои Пресецкой находится у Корнилова. Но мы так лихо кинули его, даже не зашли, словом, поступили не по-человечески, и он теперь, наверное, обиделся.

Впрочем, мы успокаивали Женю. Я прямо сейчас позвоню ему и извинюсь…

И Юля набрала номер прокуратуры.

– Виктор Львович? Это Земцова. Вы извините, что мы так неожиданно уехали, но с Холодковой надо было что-то делать. Она сейчас у меня, я сделала ей укол, и она спит. Нам надо срочно встретиться и поговорить. Я понимаю, что вы собираетесь все повесить на Бобрищева, но он здесь ни при чем, это я знаю точно… Алиби? Он сказал вам, что у него нет алиби? У него есть алиби, просто он не имеет права говорить, где он находился вечером тринадцатого октября, когда убили Зою… И знаете, почему он так себя ведет?.. Уф… – Она сделала паузу, посмотрела на Игоря и сделала ему страшные глаза. – Виктор Львович, тринадцатого Бобрищев был у меня, можете спросить у него… Просто он как мужчина порядочный не мог подставить меня, тем более что у меня сейчас налаживаются отношения с Игорем. Мне неприятно вам во всем этом признаваться, но сами знаете: слаб человек… – вспомнились ей слова Александра Пресецкого.

Шубин от удивления застыл, слушая ее придуманные признания. Он явно не ожидал такого поворота дела.

Когда Юля положила трубку, ему ничего не оставалось, как многозначительно покрутить пальцем у виска.

– Земцова, где ты научилась так врать? А в каком виде ты выставила меня? Разве так можно?

– Игорь, ну ты-то знаешь, что я была дома одна…

– Нет, не знаю… Теперь я уже и тебе не верю и сделаю все, чтобы этого красномордого Бобрищева упекли в тюрьму. Я еще вчера подумал, как это так, у такого человека и нет алиби. Смешно! Так вот, оказывается, кого покрывает этот хлюст!

– Игорь, я знаю, что ты шутишь, поэтому прекрати. Я же придумала это только что! На твоих глазах. Нам надо было срочно улаживать отношения с Корниловым. Я думаю, как бы нам не пришлось все-таки делиться с ним гонораром. Вот увидишь, он еще поднимет эту тему.

– Ты уходишь от основной темы, – Шубин говорил серьезно, и по его виду было трудно догадаться, что он шутил. – И давно это у вас?

Но Юля уже не слушала его, она звонила Бобрищеву:

– Николай? Как хорошо, что я вас застала. Я только что обеспечила вам алиби. Я позвонила Корнилову и сказала, что вечером тринадцатого октября вы были у меня. Надеюсь, вы на меня не сердитесь?

Бобрищев, который в это время лежал в ванне и пытался расслабиться, от удивления чуть не уронил в воду телефон.

– Алиби? – повторил он, не веря своим ушам. – Вы это серьезно?

Юля сделала знак Шубину, чтобы он взял трубку параллельного телефона. Таким образом он мог услышать весь их разговор.

– Да, я не шучу. Безусловно, я взяла на себя слишком большую смелость, сказав Виктору Львовичу такое, но у меня не было выбора. Вы нужны нам, поскольку хорошо знали обеих убитых женщин. Кроме того, я просто уверена, что вы никого не убивали.

– Я польщен, Юля, и даже более того… Но если этот обман раскроется, то я окажусь в ловушке.

– Какая ловушка, если я пожертвовала своей честью, чтобы обеспечить вам это алиби. Тем более что дело сделано и мне Корнилов все равно поверит больше, чем вам.

– Вам Корнилов еще не рассказал, что наговорила про меня Холодкова? Она с ума сошла! Она битый час внушала ему, что это я удушил Зою и Иру.

– А вам это откуда известно?

– У Корнилова только что был мой адвокат, он мне позвонил и рассказал.

– Вы вот все молчите, а ведь Холодкова действительно имеет на вас зуб. Она что-то знает о вас.

– Да бросьте! Женя ничего не знает. Она ненормальная, ненавидит мужчин, у нее идея фикс, что все мужики сволочи. Терпеть не могу таких баб… Извините.

– Но если она так ненавидит мужчин, то почему же она не бросилась обвинять Пресецкого? А ведь у него, если посмотреть со стороны, куда больше оснований для ревности или даже убийства. Он любил Зою.

– Да он скорее бы убил меня, чем ее. У него бы рука не поднялась. И вообще, Юлия, все это смахивает на бездарный спектакль… я имею в виду Холодкову. Вы бы намекнули ей, что настоящий преступник, возможно, маньяк, разгуливает на свободе, и если убил уже двух ее подруг, то ей надо бы вести себя поосторожнее. Она должна побеспокоиться о собственной безопасности, а не направлять всю свою злую энергию на то, чтобы обвинять первого попавшегося… А вдруг она третья на очереди?

Он словно читал ее мысли.

– Да нет, думаю, сейчас говорить с ней об этом не стоит. Она и так на грани нервного срыва. Хотя то, что вы сказали, вполне может быть реальностью. Вот только не пойму, за что он мог убить их. Что их объединяло? Дружба? Да мало ли кругом подруг?! Почему он выбрал именно их?

– Понять мотивы маньяка-убийцы довольно сложно. Я бы на вашем месте обратил внимание на то, что их обеих постригли, обрили… Согласитесь, что это странно.

– Я прорабатываю эту версию. Но пока все безрезультатно. Николай, а вы не знаете, у Зои был знакомый мужчина, похожий чуть ли не на бомжа?

– На бомжа? – удивился он. – Понятия не имею. Хотя в «Эдельвейсе», куда я иногда к ней наведывался, мне доложили однажды, что ею интересовался один человек, но мне его описали далеко не как бомжа, а как солидного, хорошо одетого господина или что-то в этом духе. Да и какие у Зои могли быть знакомые бомжи? Смешно.

– Солидный, говорите? Хорошо одетый? Это интересно.

Она, пообещав, что перезвонит ему, чтобы назначить встречу, положила трубку. Шубин тоже отключил телефон. Он смотрел на нее, улыбаясь. Похоже, его пусть даже шутливая ревность растаяла без следа после того, как он прослушал их разговор.

– Ну что, Игорек, поехали к Корнилову. Может, он смилостивится и даст нам полистать записную книжку Зои Пресецкой? – Юля искала в себе силы выразить Игорю хотя бы десятую долю той нежности, которая все еще цвела пышным цветом в ее душе, как напоминание о ее страсти к другому мужчине, но так и не найдя, лишь слегка коснулась губами его щеки. – Кто знает, может, ты еще успеешь на московский вечерний поезд…

Корнилов встретил их на удивление спокойно. Даже кофе предложил.

Разливая по стаканам кипяток, он то и дело поглядывал на Земцову, едва сдерживаясь, чтобы не спросить, на самом ли деле она провела вечер тринадцатого октября с Бобрищевым. Но здесь был Шубин, поэтому говорить на эту тему было невозможно.

– Как там Холодкова? Она здесь много рассказала об этом Бобрищеве… Послушать ее, так он без женщины и дня прожить не может. Удивила, тоже мне! Не знаю, как вам, а мне показалось, что она малость с приветом, а, Юля?

– С ней мы еще разберемся, а мы к вам по другому делу. Виктор Львович, дорогой, не в службу, а в дружбу: дайте нам хотя бы на время записную книжку Пресецкой.

– Понятно, – Корнилов придвинул гостям коробку с сахаром и банку с кофе. – Записную книжку, значит. Ну что ж, поищите в ней что-нибудь интересное, если думаете, что это поможет вам. Я лично несколько раз внимательно просмотрел ее, но, кроме телефонов портних, поликлиник, магазинов и прочей ерунды вроде лифтеров и тепловых сетей, ничего не нашел.

– А что вы хотели там найти? Телефон убийцы?

– Хотя бы номера телефонов или адреса знакомых. Володя К., такой-то телефон, к примеру. Как это делают все женщины.

– Я считаю, Зоя была из числа других женщин, тех, кто не держит в памяти телефоны своих любовников. Это ее номер телефона, как мне кажется, до сих пор украшает записные книжки и календари этих мужчин. И этот номер еще долго будет храниться в их памяти.

– А тебе не кажется, что ты заидеализировала эту шлюху? – вдруг не выдержал Корнилов и достал сигареты. – Тебя послушать, Земцова, так все мужики – скоты и кобели, которые только и думают, как завалить бабу, а вот такая б… как Пресецкая – цветок любви! Я понимаю, тебе жалко ее, потому что она была красивая и умела рисовать, но скажи мне, зачем ей было нужно так много мужиков? Почему ты в этой истории видишь только привлекательную сторону и не хочешь видеть правду?

– Какую правду?

– Такую! Она спала с мужиками за деньги, вот какая правда! Ты же была у нее в квартире, причем не один раз. Скажи, чего не имела твоя Пресецкая? Только птичьего молока! Мы проверили ее счета – там около тридцати тысяч долларов! В разных банках. Откуда эти деньги?

– Сколько? Тридцать тысяч? На валютных счетах, что ли?

– Представь себе. И сто тысяч в рублях. Спрашивается, если у тебя так много денег, то зачем тебе работать в вонючей фирме и кормить бездельников?

– Это вы об «Эдельвейсе» навели справки?

– Навел. Обыкновенная посредническая контора. Закупают какие-то пряности, порошки, из которых потом делают безалкогольную продукцию. Я ездил туда, увидел этих дур, которые сидят там за итальянскими дорогими столами и сдувают пыль со своих лакированных ногтей! Львицы! Тигрицы! Смотрели на меня как на моль. Сверху вниз, и это при том, что они сидели, а я – стоял! Мнят из себя… слов нет! Пигалицы! Играют себе в компьютерные игры, получают доллары, а сами через плечо не переплюнут. Работнички золотые.

– Да, видать, достали они вас, – рассмеялся Шубин. – Вы как будто первый раз в подобной фирме были. Но я, если честно, поддерживаю вас в том, что Пресецкая работала там неспроста. У нее там был интерес. Но вот какой?

– Не знаю, – махнул рукой Корнилов. – Я беседовал с ними, задавал дурацкие вопросы, но постоянно натыкался на стену презрения. Быть может, им не понравились мои ботинки? Ведь эти люди встречают по одежке, оценивают, сколько ты стоишь… Зато я там постригся! – вдруг вспомнил он и погладил сам себя по голове. – Одно утешение. А то меня уже домой не пускали нестриженого.

– Не поняла. Где вы постриглись?

– А там же в этом здании, только с другой стороны, есть парикмахерский салон. И хотя туда можно попасть только по записи, меня почему-то постригли. И даже феном уложили.

– Так вы покажете нам записную книжку? – напомнила ему Юля. – Одна голова – хорошо, а три – лучше, сами же говорили…

– Да пожалуйста! – Корнилов достал из сейфа записную книжку и протянул ей. – Читай, изучай. Ты же знаешь, я буду только рад, если ты что-нибудь найдешь.

– Спасибо. – Юля спрятала книжку в сумку. – А что говорят эксперты по части отпечатков пальцев и прочего?

– То, что в этой квартире очень много «пальчиков» оставил ваш господин Бобрищев. Его следы повсюду: в спальне на каретке кровати и дверных ручках, на посуде, зеркалах… Словно он жил там. Но есть и отпечатки пальцев ее бывшего мужа. Я почему позволил отпустить его из-под стражи-то… я про Бобрищева… уж слишком наследил. Человек, совершивший столь тяжкое преступление, постарался бы уничтожить максимум следов. А он пил и ел в этой квартире, мылся-брился и все такое прочее.

– А я слышала, что они с Зоей разругались и она ушла работать в его фирму, чтобы якобы доказать ему, что может сама себя содержать.

– Еще бы не могла! Да с такими процентами можно целый день в полоток плевать и ни о чем не задумываться! Но мне не верится, что эти деньги дал ей Бобрищев. Я наводил и о нем справки. Вроде как жадноват он, хотя и любит пыль в глаза пустить. Хотя, с другой стороны, своим работникам платит он хорошо. Думаю, его щедрость прямо пропорциональна его отношению к человеку. Если предположить, что он любил Пресецкую по-настоящему, то при его деньгах, возможно, он и смог бы время от времени подбрасывать ей пару тысчонок баксов… Но удивительно другое – деньги начали поступать на ее счета с 15 июня. Раньше там были копейки. Надо бы выяснить, может, у Бобрищева летом дела пошли в гору или же он провернул какую-нибудь сверхприбыльную аферу. Не верю, чтобы такие деньжищи можно было заработать честным трудом.

– А что с постелью? Узнали группу спермы? Она соответствует той, что изъяли у Пресецкой?

– Разумеется, да. Странно было бы, если бы она не соответствовала. Похоже, Пресецкая не ожидала от своего любовника, что тот, вместо того чтобы хорошо провести с ней время, набросится на нее, изнасилует, а потом убьет. Мне как мужику вообще непонятно, как можно изнасиловать женщину, которая и так готова… Однако экспертиза показала, что Пресецкая сопротивлялась, царапалась, то есть она не хотела этого мужчины. Но, с другой стороны, получается, что она сама ждала его, открыла ему дверь и даже разделась перед ним… Или же можно предположить, что убийца, после того как удушил свою жертву, хладнокровно навел в комнате порядок, сложил аккуратно ее вещи на стуле, поправил постель, чтобы уничтожить следы борьбы. Такое возможно?

– Да может, конечно, – сказал Шубин.

– Может, ее убили все-таки из-за ее беременности? – предположила Юля. – Хотя, на мой взгляд, мотив более чем необоснованный.

– Вот именно, – согласился с ней Корнилов. – Трудно представить себе мужчину, который испугался бы беременности своей любовницы. Подумаешь! Это случается сплошь и рядом. Пресецкой было не пятнадцать лет, она сама вполне могла позаботиться и о ребенке, и о том, чтобы не испортить жизнь своему любовнику. Кроме того, у меня из головы не идет это второе убийство! Оно кажется просто невероятным! И уж на его фоне беременность Пресецкой никак не воспринимается мотивом к убийству. Может, те тысячи долларов, о которых я только что говорил, заработаны этими двумя подружками криминальным путем? А почему бы и нет?

– Но тогда вряд ли Пресецкая положила бы их в банк. Куда спокойнее она бы себя чувствовала, если бы они лежали у нее дома или где-нибудь в другом, безопасном месте, – возразил Шубин.

– Тоже правильно.

– А что Ира Званцева? Вы проверяли ее счета?

– Хороший вопрос, Земцова. Мне нравится, как ты работаешь. Пришла, пьешь кофе, а я тут распинаюсь, все выкладываю…

Юля покраснела и чуть не поперхнулась, после чего непроизвольно отодвинула от себя стакан:

– Когда-нибудь придет и моя очередь, Виктор Львович…

– Да ладно, я шучу, – хохотнул Корнилов и погасил сигарету. – Значит, тебя интересует финансовое положение второй жертвы. Картина прямо противоположная первой. Званцева бедна, как церковная мышь. Ты ведь еще не была у нее дома?

– Нет, я же совершенно случайно узнала о ее смерти. – И Юля рассказала ему о том, как привезла Холодкову в морг посмотреть Пресецкую, а та увидела на столе труп Званцевой.

– Тогда понятно, почему она вела себя, как ненормальная. Тут любой свихнется.

– Так что у Иры дома? Как она жила?

– Более чем скромно. Особенно по сравнению с Пресецкой. Возможно, она была умнее и не афишировала свои заработки, но скорее всего жила на пособие по безработице. Мы сделали запрос в социальную службу – она больше двух лет уже стоит, точнее, стояла на бирже и безуспешно пыталась найти работу. По профессии, как указано в ее анкете, Званцева была воспитателем детского сада.

– Я могу сегодня попасть в ее квартиру? Вы мне поможете?

– Поезжай, ключи я тебе дам. Но постарайся сделать это незаметно. Помнится, я давал тебе ключи и от квартиры Пресецкой. И где результат? Где незамеченные улики? Все это, поверь мне, пустая трата времени. Мартышкин труд – искать то, чего там уже в принципе не может быть. После того как там поработали мои ребята, там ничего, кроме грязи, не найдете. Вы, ребята, похоже, стоите на месте? Что случилось с вашим чутьем? Я завалил вас информацией, а вы отмалчиваетесь. Неужели ничего не нарыли про двух подруг? Почему ничего не скажете о том, как они делили Бобрищева? Ведь ты же, Юля, наверняка беседовала со Званцевой об этом. Что интересного она рассказала тебе об этом человеке?

– Он действительно встречался одновременно с двумя подругами, но любил все же Пресецкую. А она в последнее время не ладила с ним из-за того, что он, по словам ее подруг, иронизировал по поводу ее занятий живописью. Зоя не стала терпеть его грубость и прогнала его, отказалась даже от денег и устроилась в фирму «Эдельвейс», как вы уже знаете. Но фирма-то его… Поэтому мне трудно что-либо сказать об истинных отношениях между Бобрищевым и Пресецкой. Ясно одно – когда у него не клеилось с Зоей, он отправлялся за утешением к ее подружке. Не понимаю и того, почему, будучи все-таки любовником Званцевой, он не помогал ей материально. Это не похоже на Бобрищева. Он производит впечатление порядочного мужчины, для которого помочь женщине, с которой ты спишь, – святое дело.

Юля вдруг поняла, что теряет драгоценное время. Им пора было уходить – Игорю надо было успеть на поезд. И хотя поездка в Москву мало что обещала, попытаться найти причину, заставившую Пресецкую провести в столице целых две недели, все же стоило. Тем более что, как сейчас выяснилось, деньги на ее счет стали поступать именно после этой поездки. А что, если ее возлюбленный, от которого она забеременела и кто явился ее же убийцей, живет в Москве?

Пообещав Корнилову держать его в курсе дела, Юля забрала у него ключи от квартиры Званцевой, выпросила адреса всех квартир, принадлежащих Холодковой (их оказалось четыре), и они с Игорем поехали домой. Надо было успеть изучить записную книжку Пресецкой, выписать нужные номера телефонов, а еще лучше снять ксерокопии со страниц, затем собрать Игоря в дорогу, а самой наведаться сначала на квартиру Званцевой, а потом еще раз побывать дома у Пресецкой. Таков был план действий.

Но уже дома, листая записную книжку, она поняла, что Игорь отправляется в Москву напрасно. Скорее всего Зоя ездила туда просто так – потратить деньги. И этот вывод Юля сделала именно после того, как изучила записную книжку. Да, как и говорил Корнилов, ничего интересного она собой не представляла. Да и записей было в ней меньше, чем ожидалось. Многие номера были знакомы и Юле: водоканал, ремонт телефонов, библиотека, справочные вокзала, аэропорта, аптеки, театры, горгаз, цирк, сберкассы, жэк, филармония, почтовое отделение и десятки магазинов… Из фамилий знакомыми оказались «Званцева», «Холодкова», «Коршикова»…

Шубину, также долго вертевшему в руках записную книжку, повезло больше. Среди номеров телефонов магазинов он случайно нашел семизначный. Судя по всему, московский. Магазин назывался «Гал. АРТ», и в скобках было «Кутузовск. пр.».

– Думаю, это какой-нибудь художественный салон, где она покупала свои краски или холсты, – предположила Юля.

Игорь уехал на вокзал, а Юля еще какое-то время сидела за столом и черкала в своем блокноте, анализируя все, что ей удалось узнать в последнее время, и пытаясь свести воедино полученную информацию. Она так увлеклась, что не услышала даже, как Наташа два раза сказала ей о том, что ей надо в парикмахерскую. Но не могла же девушка просто так взять и уйти, оставив Юлю наедине с малознакомой особой. Холодкова ей не понравилась сразу. «Я бы ни за что не положила ее в свою кровать. Она как змея внушает мне ужас».

В дверь постучали. Юля вздрогнула. Заглянула Наташа и сказала, что Холодкова проснулась и просит чаю.

– Вот и отлично.

От Юлиной недавней уверенности в себе не осталось и следа. Ей было почему-то стыдно смотреть в глаза Холодковой. Слыша шаги за дверью и зная, что та сейчас войдет к ней, Юля заставила себя принять расслабленную позу на диване, чтобы встретить эту истеричную особу, как и подобает хозяйке единственного в городе детективного агентства. Усилием воли она постаралась изобразить на своем лице полную уверенность и спокойствие. Вот только о чем они сейчас будут говорить, она понятия не имела. У нее, несмотря на то что расследование должно было идти полным ходом и уже дать хотя бы первые результаты, не было ни единой зацепки, с помощью которой можно было двигаться дальше. В ее сознании замелькали расплывчатые фрагментарные куски ранее увиденного: бывший муж Пресецкой с бутылкой в кармане; вечный «плейбой» Бобрищев с яблочными ранетными щеками; хитрая контора «Эдельвейс» с накрашенными куклами, играющими на компьютерах; и, наконец, две удушенные женщины, остриженные наголо… Ни алиби, ни мотивов, ничего… Ах да, еще парик, снятый с головы какой-то лысеющей престарелой особы, обожающей душиться «Пиковой дамой», и коробки с этими самыми «совдеповскими» духами, раскиданные по ракетным точкам по всей области. Дурдом!

– Можно? – Дверь приоткрылась, и Юля увидела порозовевшее от сна лицо Холодковой.

– А… Женя. Проходите. Как вы себя чувствуете? Голова не болит?

– Нет. Как ни странно, чувствую я себя отлично. Но это физически. В душе у меня две незаживающие раны.

– Я понимаю. Сейчас Наташа принесет нам чаю, а пока расскажите мне, пожалуйста, об Ирине. Говоря последнее время лишь о Зое, я как-то упустила из виду Иру. Чем она вообще занималась? На какие средства существовала? Это правда, что она жила на пособие по безработице?

– Как ни грустно, это правда… – вздохнула Женя, разводя руками, словно она здесь ни при чем и ничего не может поделать. – Дело в том, что у Ирочки был неуживчивый характер. Она работала воспитателем в детском саду, но у нее ни с кем из заведующих не складывались отношения. Она постоянно с ними конфликтовала. Ира была человеком бескомпромиссным и говорила в лицо этим мымрам правду.

– Какую правду? Вы можете привести хоть один пример?

– Конечно! Вы знаете, что такое детский сад? Это безграничная власть заведующей, в том числе и бесплатные продукты, которые распределяются между завхозом, заведующей и поваром. Так, во всяком случае, мне рассказывала Ира. Она сама сколько раз была свидетельницей того, как эти люди выходили из детского сада с полными сумками. А Иру это бесило! Тем более что последние годы даже самим воспитателям было запрещено питаться в детском саду, поскольку все подорожало, и если бы им пришлось оплачивать хотя бы даже обед, на это ушло бы ползарплаты. Кроме того, она была против того, чтобы с воспитателей собирали деньги на бесконечные подарки начальству из районо и гороно, она пыталась бороться и с этим. Теперь форточки. В ясельных группах детских комбинатов, где ей приходилось работать, многие воспитатели нарочно открывали форточки и устраивали в группах сквозняк, чтобы дети заболевали и не ходили в сад. Таким образом, возникали эпидемии простудных заболеваний, а воспитатели, вместо того чтобы менять штаны и мыть горшки за двадцатью малышами, оставались с пятью-шестью. Чувствуете разницу? И когда Ира говорила об этом на собраниях, можно себе представить, скольких людей она настраивала против себя. Я пыталась объяснить ей, что своим поведением она лишь портит себе кровь. Ведь та система, которую ей так хотелось разрушить, устанавливалась годами, и люди, у которых она собиралась вырвать изо рта жирный кусок, скорее откусят ей голову, чем позволят что-то менять. И она как будто даже прислушивалась к моему мнению, обещала не вмешиваться и жить спокойно, не высовываясь, но характер есть характер, и спустя какое-то время все повторялось. Ей приходилось менять место работы, и в конечном счете она ее потеряла. И это в наше время!

– Она говорила, что вы брали ее с Зоей к себе на работу, но якобы у них ничего не получилось.

– Правильно. И знаете, почему? Потому что для таких людей, как Зоя и Ира, нужен кнут, дисциплина. Являясь их подругой, я не могла требовать от них того, что потребовала бы от других. Мне вот, к примеру, надо было, чтобы они ходили по организациям и заключали договора с фирмами на обслуживание моим справочным агентством. Двадцать процентов за то, чтобы Зоя, скажем, пришла к директору какой-нибудь фирмы и, мило улыбаясь, предложила ему свои услуги – по-моему, это круто! Если контракт тысяч на семь-восемь, то и гонорар, соответственно, неслабый. Но они вдвоем заключили всего пару контрактов, да и то не совсем удачных. Спрашивается, кто им мешал делать деньги?

– А чем занималось ваше справочное агентство?

– Мы собирали банк данных о товарах в магазинах. Вы, допустим, хотите купить диван, звоните нам, и мы бесплатно сообщаем вам, в каком магазине и по какой цене вы можете купить диван.

– Женя, но ведь такое агентство давно существует, – осторожно сказала Юля, боясь, что, быть может, не поняла принцип работы холодковской конторы.

– Ну и что?! – возмутилась та, как если бы ждала этого вопроса. – Им просто повезло, что у них трехзначный и легко запоминающийся телефон. Я же не виновата, что мне не удалось выкупить телефон с более привлекательным номером. К тому же он стоил немалых денег.

И Юля поняла, почему ни Зоя, ни Ира не стали заниматься этим делом. Вероятно, Холодкова надеялась их руками делать самую сложную работу – заключать договора с магазинами и фирмами, поставляющими товары, а сама бы имела с этого восемьдесят процентов, лишь следя за работой телефонисток и оплачивая аренду помещения. И это называется подруга?

Ее так и подмывало сказать Холодковой что-нибудь резкое, поставить на место и объяснить, что не надо делать из людей идиотов, тем более если речь идет о близких подругах. Но, подумав, она решила промолчать. Холодкова наверняка давно поняла, что ее идея организовать справочное агентство, альтернативное уже существующему и известному на весь город, обречена. Зато теперь Юля знала, какой благотворительностью по отношению к своим подругам занималась эта энергичная бизнес-леди.

– Женя, ваших подруг убили. Вы, как никто другой, знали их. Скажите, что могло послужить мотивом этих страшных преступлений? Что связывало Иру с Зоей помимо любовных отношений с Бобрищевым? Ведь этих молодых женщин лишили жизни, причем сделал это один и тот же человек, скорее всего мужчина. За что? Подумайте хорошенько и вспомните, не рассказывали ли они вам о каких-нибудь встречах, знакомствах, новых романах? Ведь Зоя ждала ребенка, не говорила ли она вам о мужчине, которого встретила, скажем, в Москве?..

– Да не была она ни в какой Москве! Все это чушь собачья! Что ей там делать? – Холодкова выпалила это на одном дыхании, сильно нервничая, от чего на лице ее появились красные пятна.

– Почему вы так уверены, что она не была в Москве? – спросила Юля, не желая открывать ей правду о Пресецкой, которая выехала из С. в Москву 26 мая, а вернулась обратно лишь 10 июня.

– Да потому, что я знаю Зою. Она – человек очень тяжелый на подъем.

– Хорошо, оставим это. Тогда ответьте мне, пожалуйста, откуда у нее было столько денег? Ведь ее квартира ломится от дорогих вещей! И еще: зачем она устроилась в «Эдельвейс», если у нее и без того было на что жить…

«И это еще мягко сказано», – подумала про себя Юля.

– Она была на содержании у мужчин, это же ясно.

– У кого именно, вы можете назвать этих людей? Вы знакомы с ними? Фамилии, имена, адреса, телефоны! Кому, как не вам, знать о Зое! Да и об Ирине тоже!

– Я знаю только про Бобрищева, потому что у них именно с ним была наиболее продолжительная связь. Что же касается других любовников моих подруг, то это были, как правило, случайные знакомства, о которых они не любили говорить…

Юля понимала, что Холодкова лжет, но ничего не могла поделать. Три одинокие женщины, встречаясь, первым делом обсуждали свою личную жизнь. Уж во всяком случае, это касалось Ирины Званцевой. Она сама могла в этом убедиться в поезде, слушая признания своей попутчицы и поражаясь, как много стрессов приходится переживать женщине с неустроенной личной жизнью, пока она находится в поиске мужа.

Безусловно, Холодкова знает имена и фамилии приятелей Зои и Иры, и если она скрывает их даже теперь, когда подруг нет в живых и любая информация может быть полезна для следствия, значит, на это должна быть какая-то веская причина? В другой ситуации ее молчание расценивалось бы как проявление уважения к чужим тайнам. Но ведь не сегодня, когда два тела лежат в морге!

И тогда она решилась и сказала то, что приберегла как раз для подобного случая. У нее уже не было выбора.

– Хорошо, представим, что вы действительно ничего не знаете о других мужчинах, с которыми они встречались. Или не хотите говорить. Это ваше право. Но тогда скажите мне, разве вам не приходило в голову, что следующей жертвой можете стать… вы?

Женя взялась за голову и закрыла глаза. И так просидела несколько секунд.

– Вы и дальше будете молчать? – У Юли кончалось терпение.

Время шло, ей предстояло еще съездить на квартиры обеих жертв, чтобы еще раз осмотреть их, возможно, встретиться с соседями, поговорить. А вдруг все же кто-то видел человека, входившего или выходившего из квартиры Иры Званцевой или Зои Пресецкой, и мог бы описать убийцу.

Сейчас же перед ней сидела потенциальная жертва, чьи волосы были так же длинны, как и у погибших женщин, и могли быть так же острижены, а голова обрита наголо… Но она либо не хотела признаваться себе в этом, либо была уверена, что ее минует рука преступника.

Холодкова подняла голову. Она смотрела на Земцову затравленным взглядом, к которому примешивалась злость. Юля много бы дала, чтобы узнать, какие чувства переживает сидящая перед ней женщина и какие тайны сокрыты в ее маленькой смешной голове с копной темных волос, небрежно стянутых в узел на затылке.

Наташа, которая во время их напряженного разговора не раз входила в комнату, чтобы принести чай, пирожки и затем убрать со стола, как бы между прочим заметила:

– Вообще-то я хотела в парикмахерскую…

Холодкова вздрогнула и оглянулась, словно не поняла, кто сказал эту фразу.

– Парикмахерская… – произнесла она сухими губами и тяжело вздохнула. – Какое тихое и приятное слово. Как бы мне хотелось, чтобы все, что случилось с моими девочками, оказалось дурным сном. Чтобы мы по-прежнему встречались, говорили о парикмахерских и магазинах, пили чай или вино, перезванивались по телефону… Чтобы к нам вернулась спокойная и размеренная жизнь, пусть даже мы жили бы трудно и без денег… – она всхлипнула. – Неужели я больше никогда не увижу их?

– Женя, я предлагаю вам провести сегодняшнюю ночь здесь. Вам опасно появляться дома. Убийца может оказаться душевнобольным человеком, и тогда вам грозит опасность. Пусть Наташа сходит в парикмахерскую, я отправлюсь по своим делам, возможно, мне придется установить возле вашего дома наблюдение, а вы пока побудьте здесь. Посмотрите телевизор, отдохните, полистайте журналы, у меня их много…

– Но вы же не знаете, где я живу, – сказала она, склонив по-птичьи голову набок и не спуская с Юли глаз. – И где вы возьмете людей, чтобы установить наблюдение?

– Пусть это вас не беспокоит. Бобрищев заплатил нам, чтобы мы нашли убийцу Зои, а потому мне надо работать. Что касается адреса, то вы мне его сейчас продиктуете…

Холодкова заозиралась по сторонам прямо как тогда, в прокуратуре, словно и здесь, в Юлиной квартире, она все еще надеялась найти кого-то, кто помог бы ей справиться с охватившей ее растерянностью. Но что за ней кроется, кроме страха? И чего именно она боится? Того, что будет третьей по счету среди жертв, которых наметил маньяк-убийца? Или собственного разоблачения?

– Вообще-то у меня несколько квартир, – осипшим от волнения голосом пробормотала Женя, обнимая свои худые плечи костистыми руками и поеживаясь от озноба. – Какой адрес вам дать?

– Женя, вы должны дать мне адрес квартиры, в которой постоянно проживаете, разве непонятно? Вы что, не заинтересованы в том, чтобы обеспечить себе хотя бы какую-нибудь безопасность? С одной стороны, вы выглядите крайне напуганной, а с другой – задаете странные вопросы. Если хотите, можете прямо сейчас отправиться к себе домой…

– Нет, извините, кажется, я на самом деле сказала что-то не то… Просто у меня в голове не укладывается, что какая-то тварь может преследовать теперь и меня… Я не вижу в этом никакого смысла…

– В поступках маньяка, как правило, нет никакого смысла. И если он есть, то ведом лишь ему самому. Предположим, это какой-то ваш знакомый, который знает вас троих…

– Нет! – почти крикнула она и покраснела, словно испугавшись собственного голоса. – У нас не было и нет такого знакомого! И вообще я представить не могу, какая причина или связь может существовать между нами, чтобы вызвать желание убить… нас…

– Тогда тем более вам надо поостеречься и оставаться здесь хотя бы до тех пор, пока мы не выйдем на след преступника. Если у вас и на это есть что возразить мне, то выкладывайте сразу, пока я не ушла.

– Да нет, Юля, кроме слов благодарности и извинений за то, что я вела себя, как самая настоящая идиотка, других слов у меня нет. Безусловно, я останусь здесь и буду ждать вас. Вы же позволите мне пользоваться вашим телефоном, чтобы не запустить свои дела?

– Звоните куда угодно.

Она оставила Холодкову перед телевизором – та энергично нажимала на кнопки пульта…

Юля вышла в переднюю и увидела Наташу, набиравшую номер телефона.

– Здравствуйте, вы не могли бы пригласить Михаила Георгиевича? Да? Хорошо, тогда скажите ему, что к нему придет сейчас Зима. Да нет, вы не ослышались, у меня фамилия такая – Зима. Ничего… Спасибо.

Услышав шорох, Наташа вздрогнула и резко повернулась. Но, увидев Юлю, испустила вздох облегчения.

– Фу ты, испугалась… – покачала она головой. – Я уж думала, что это Холодкова… Я ее, если честно, побаиваюсь.

– Я тоже, – отозвалась Юля, заинтересовавшись, кому это только что звонила Зима. – Так ты в парикмахерскую или к… Михаилу Георгиевичу?

– В парикмахерскую и одновременно к Михаилу Георгиевичу. Это мой мастер. Я давно хожу только к нему. Правда, на некоторое время он исчезал из моего поля зрения, потому что раньше он работал в парикмахерской, находившейся в одном доме с библиотекой, где я работала, а теперь вот мне сказали, что они переехали в другое помещение и что это теперь не обычная парикмахерская, а салон. Если хочешь, я могу познакомить тебя с ним. Пусть даже ты и не собираешься делать никакой стрижки, все равно, поверь мне, это такое удовольствие – прийти к Михаилу Георгиевичу, сесть в кресло, расслабиться и улететь… А он, даже если ты попросишь его укоротить твои волосы всего лишь на сантиметр, так ублажит тебя, что тебе не захочется выходить из парикмахерской. К тому же он такой приятный мужчина.

– Почти такой же, как Шубин? – усмехнулась Юля, вспомнив, как краснеет Зима при виде Игоря, и испытывая вновь унизительное чувство ревности.

– Юля, что с тобой? Уж не ревнуешь ли ты меня к своему Шубину? – вдруг спросила Наташа без обиняков.

– Ревную, а что?

– Значит, ты все-таки неравнодушна к нему? Вот это да! Тогда и я признаюсь тебе кое в чем. Знаешь, а ведь мне действительно ужас как нравится Игорь. Лучшего мужа и не найти. Только я всегда почему-то думала, что он тебе глубоко безразличен. Или я ошибаюсь, и Крымов… забыт?

Юле был неприятен этот разговор. Тем более ее бесило, когда ей напоминали об отношениях с Крымовым. И кто? Наташа!

– Да, ты права. Крымов забыт, а Шубин, возможно, станет вскоре моим мужем. Но, Наташа!..

– Нет, нет, у меня с Шубиным ничего не было, – опередила ее вопрос Наташа и горько улыбнулась. – Хотя я-то надеялась, что это вопрос времени.

«Вот вам и Наташа-тихоня», – подумала Юля и неожиданно рассмеялась, глядя на пунцовую Зиму. Этот смех на редкость кстати напомнил Юле о том, что, помимо страшных преступлений и присутствия в квартире непредсказуемой Холодковой, в жизни есть еще место радости и даже беззаботности, чего ей в последнее время не хватало. И ей вдруг так захотелось пойти вместе с Наташей в парикмахерскую и отдать себя в руки хорошего мастера, что она даже сказала об этом вслух.

– Ну и пойдем! Какие проблемы? У тебя что, сегодня много дел?

– Не то слово. Мне надо побывать в квартирах убитых женщин еще раз. Да и к Холодковой наведаться не помешало бы…

– Жаль, что у меня назначено, а то бы я составила тебе компанию. Шубина-то нет, страшновато, наверное, ходить по пустым квартирам, в которых пахнет смертью?..

– А ты могла бы пойти со мной?

– Конечно! Я только стеснялась тебе это предложить. По-моему, это жуть как интересно.

– Так, может, ты отложишь свой поход?

– Но я же предупредила, что приду… Прямо не знаю, как и поступить. Нехорошо обманывать Коршикова.

– Кого-кого? Коршикова?

Она где-то слышала эту фамилию.

– Подожди, мне нужно кое-что взять… – Юля оглянулась на дверь, за которой находилась Холодкова, быстро открыла стоявшую на столике в прихожей сумку Жени и достала связку ключей. Наташа смотрела на нее с ужасом. – А что еще прикажешь делать? Мы же должны увидеть все своими глазами!..

Глава 5

Вечер, который был распланирован чуть ли не по минутам, грозил превратиться в приятное, полное безделья и отдыха времяпрепровождение. Юля поняла это, едва лишь переступила порог уютного парикмахерского салона «Коломба», расположенного, как ни странно, в том же здании, где и фирма «Эдельвейс», только в правом крыле. Несмотря на то что на город опустилась сырая тягучая осенняя мгла, отчего казалось, что все жители забились по своим теплым квартирам и на улицу никого не выгнать даже под дулом пистолета, в салоне кипела яркая и веселая жизнь: здесь наводили красоту около десятка женщин. Темно-синий бархат, которым были обтянуты стены, и великое множество желтых светильников в сочетании с оранжевой мебелью и огромными подвижными зеркалами создавали иллюзию существования параллельного мира – настолько поразила Юлю роскошь «Коломбы», провинциальной парикмахерской… Откуда здесь, в этом богом забытом городе, такое великолепие, стоящее усилий талантливого дизайнера и немалых денег?

Ее взгляд отмечал все, начиная от чудесных мощных фенов, которыми орудовали улыбающиеся юноши и девушки-мастера, и кончая отличными немецкими расческами, щипцами и белоснежными раковинами для мытья головы.

– Послушай, Наташа, и давно существует этот салон? Почему я о нем ничего не знаю?

– Он недавно открылся, но реклама уже успела пройти на местном телевидении, в газетах… Говорят, что этот салон – придумка Бобрищева, и что он набрал сюда лучших парикмахеров города. Но самое главное, что цены здесь нормальные. Вот только не запишешься. И если бы я не была лично знакома с Михаилом Георгиевичем, то мне пришлось бы ждать своей очереди пару месяцев. Но он меня, слава богу, запомнил, и когда я пришла к нему на днях, он записал меня в свой блокнот. Теперь понимаешь, почему мне так не хотелось отказываться?

– Еще бы! Не салон, а сплошной разврат. Какие кресла, диваны, черт, я вижу вон там даже небольшой бар! Все, решено, я остаюсь тоже. И если уговоришь своего Михаила Георгиевича, то сделаю себе прическу, пусть даже на длинные волосы и на ночь глядя. Если бы ты только знала, как я устала от этих трупов, моргов и тому подобного. Мне тоже хочется комфорта, тепла и чтобы меня кто-нибудь ублажил… Зови своего Коршикова… Вот черт… – Она осеклась, подумав, что чертыхаться почему-то доставляет ей удовольствие, и задала себе вопрос: – Где же я раньше слышала эту фамилию?

И вдруг вспомнила. И даже прикусила губу, чтобы раньше времени не выдать вслух информацию.

Между тем Наташа подошла к вдохновенно работающему над прической клиентки мастеру, высокому худому мужчине с аккуратно постриженными рыжеватыми волосами, и что-то сказала ему. Тот, даже не оборачиваясь в ее сторону и продолжая распылять лак, кивнул головой. Блеснули очки в золоченой оправе, в порыве движения распахнулся длинный черный халат… Да, здесь и мастера выглядели импозантно, стильно. Наташа вернулась, сияя:

– Он сказал, что примет нас обеих, представляешь? Давай сядем вон там, поближе к бару. Сейчас нам принесут по чашке кофе, и мы немного отдохнем. А потом – обещаю тебе – даже несмотря на ночь, я составлю тебе компанию и поеду с тобой, куда угодно. Даже, если потребуется, на кладбище.

Они сели в глубокие мягкие кресла и стали ждать кофе. Под жужжание фенов и приглушенные голоса Юля почувствовала, как ее потянуло в сон. Она даже забыла про Коршикова! И вдруг, оглядывая стены с висевшими на них фотопортретами великих красавиц столетия – Мерилин Монро, Греты Гарбо, Вивьен Ли и не менее красивых Синди Кроуфорд и Клаудии Шиффер, – она увидела знакомое ей лицо. Это был тоже портрет удивительно красивой женщины. Тонкое бледное лицо, окруженное облаком пышных светлых волос, и надменная улыбка, сложенная из темно-вишневых полных губ. Глаза – огромные, немного грустные, затуманены и глядят словно мимо тебя, в пространство.

Да, здесь ошибки быть не могло. Это был портрет Зои Пресецкой. Выполненный в той же прекрасной технике, что и портреты известных актрис и манекенщиц.

– Мне необходимо срочно поговорить с твоим мастером, – заволновалась Юля, чувствуя, что напала наконец-то на след убийцы Зои.

Коршиков! Коршикова Валентина Яковлевна, соседка Зои, обнаружила свою соседку мертвой. У Зои были острижены волосы. Да этот Коршиков наверняка приложил свою руку и… ножницы с бритвой к смерти Пресецкой. Это не может быть простым совпадением.

Сказала и сразу же пожалела. Его нельзя спугнуть. За ним теперь нужно срочно установить наблюдение. Но как, если она осталась совсем одна?! Шубин в Москве. Крымов – в Париже. А у нее не было времени связаться со своими агентами и поручить им работу. Грош ей цена в таком случае.

– Что с тобой? Ты вся побелела? – испугалась за нее Наташа. – Может, здесь душно? И зачем тебе разговаривать с ним? Он уже заканчивает, если хочешь, ты пойдешь первая. А я подожду. Полистаю журналы…

– Я сейчас, мне надо отлучиться на пару минут и кое-кому позвонить.

Она вышла в холл, лестница откуда вела в фирму «Эдельвейс», подошла к окну, достала телефон и, стараясь говорить потише, чтобы ее не услышали охранники и редкие посетители, набрала номер Стаса.

– Это Юлия Земцова, я приходила к вам по поводу убийства Зои Пресецкой…

– Да-да, я узнал вас, – услышала она знакомый голос. – Что-нибудь случилось?

– Да, мне срочно нужна ваша помощь. Вы не могли бы приехать сейчас на работу? В «Эдельвейс»?

– Хорошо…

– Я буду ждать вас в холле, внизу, возле кадки с пальмой, – уточнила она, отключая телефон и усаживаясь на небольшую кожаную кушетку, расположенную прямо под ветвями большой искусственной пальмы. «Идеальное место для курения», – подумала она.

– Салют, – услышала она неожиданно у себя за спиной, резко встала, повернулась и чуть не столкнулась со Стасом. Он улыбался во весь рот. И она поняла, что он разговаривал с ней по сотовому телефону, находясь в каких-нибудь десяти метрах от нее.

– Значит, вы еще на работе… Вы что, живете здесь? – Она старалась не выдать своего волнения. Ведь Стас через пару минут будет либо свидетелем ее открытия, либо – провала.

– Да нет, просто у одной из наших девушек сегодня день рождения, и мы празднуем.

– Понятно, тогда мне повезло. Стас, у меня к вам просьба. Дело в том, что в «Коломбе» работает один человек. Вы должны мне сказать, видели ли вы его раньше, как его зовут и не навещал ли он когда-нибудь Зою. Это очень важно.

– Хорошо, пойдемте… Хотя я и так догадываюсь, о ком речь. Я вспомнил о нем недавно, когда перебирал в памяти наш с вами разговор. Ведь вы имеете в виду Коршикова? Такого высокого рыжего мужчину в очках?..

– Значит, вы все знали и молчали?

– Но он всего лишь парикмахер. Я не подумал, что это может вас как-то заинтересовать.

Разговаривая, они подошли к прозрачным стеклянным дверям, и Юля пригласила Стаса войти в «Коломбу».

Коршиков уже расчесывал волосы Наташи Зимы. Увидев входящую в зал Юлю, Наташа из зеркала улыбнулась ей.

– Его зовут Михаил Георгиевич. – Стас присел на стоящую у стены банкетку и предложил Юле устроиться рядом. – Да, он приходил к Зое, они беседовали на лестнице.

– Но ведь вы не его имели в виду, когда говорили о каком-то бомже?

– Нет, упаси бог! Коршиков – сама элегантность. Просто он на виду, известный в городе человек. Мне и в голову бы не пришло, что он может быть замешан в убийстве…

– Но с чего вы взяли, что он в нем замешан?

– Так ведь вы им заинтересовались. К тому же Зою остригли… Я бы тоже, окажись на вашем месте, насторожился, если бы узнал, что у убитой есть знакомый парикмахер. Волосы, парикмахер, парик… Все это наводит на определенные мысли, вы не находите?

– Вы и про парик знаете?

– Так ведь он слетел с ее головы, когда ее труп собирались выносить. Кажется, даже санитару стало плохо, его затошнило…

– Вы что, были там? На месте преступления? – удивилась она. «При чем здесь этот мальчик?».

Вопрос, казалось, застал его врасплох.

– Я? На месте преступления? Нет, меня там не было, да и не могло быть…

Юля схватила его за руку и вытянула из салона обратно в холл. Почти насильно притащила к пальме и усадила на кушетку.

– Рассказывайте, что вы видели, где были и есть ли у вас алиби на тот вечер?

– Алиби нет, но есть свидетели, которые могут подтвердить, что в тот вечер я был в нескольких местах… – зло ответил Стас. – У вас на меня ничего нет, но вы правы, я действительно был в комнате Зои в тот момент, когда туда набилась милиция. Я вообще торчал у нее под окнами всю последнюю неделю. Я звонил ей, умолял о встрече, она нравилась мне, я же рассказывал вам… Я был влюблен в нее… Но она смеялась мне в лицо и говорила, что я еще ребенок. И что физиологические особенности моего организма, – он горько усмехнулся, – ее нисколько не интересуют. Она сначала кокетничала со мной, улыбалась, чуть ли не искала со мной встреч, но скорее всего мне это только казалось… А потом, когда я стал более настойчивым, она принялась грубить мне, чуть ли не оскорблять…

– Каким же образом?

– Называть меня мальчиком, – он опустил голову.

– Понятно. Так как вы оказались на месте преступления? Случайно?

– Говорю же, – процедил Стас, и его слегка качнуло, поскольку он выпил на дне рождения своей сотрудницы. – Я торчал у нее под окнами, звонил ей, пытался докинуть камешки до ее окна. Мне хотелось увидеть, как она живет, с кем живет, с какими мужчинами спит. Я заранее ненавидел их…

– Ну и что, увидели?

– Увидел.

– И с кем же она спала?

– С Бобрищевым. И ничего они не конфликтовали. Это все была рисовка или игра. Не знаю… Но он приходил к ней почти каждый день.

– И в день убийства был?

– Может, и был, но только днем. Он приходил к ней обычно после обеда, а если вечером, то оставался на ночь. Он у нее почти жил.

– А откуда тебе известно, что они не конфликтовали?

– Так видно же… С чего бы это мужику ездить к женщине почти каждый день?

– У тебя есть бинокль?

Он замотал головой так, словно в его присутствии произнесли нечто, что не должно было прозвучать по уговору, будто кто-то проболтался, предал его, произнеся запретное слово. Он явно не ожидал последнего вопроса.

– Ну вот, бинокль… – он сжал кулаки и покраснел. – Ну, есть… Но когда шторы задвинуты, мало что увидишь… Но то, что они встречались часто и у них были полноценные, если так можно выразиться, свидания, это я точно знаю.

– А кого ты видел вечером, после семи часов? Был кто-нибудь из тех, кто навещал ее в «Эдельвейсе»?

– Кроме Коршикова, никого. Но вы сами, наверное, уже знаете, что Михаил Георгиевич живет через стенку от нее. Поэтому, если бы он даже и входил в подъезд, я бы подумал, что он идет к себе домой.

– Так Коршиков входил тем вечером в подъезд или нет? Ты видел его?

– Нет, не видел. Вообще-то он работает допоздна, у него клиентура…

– А того мужчину, который показался тебе бомжом, тоже не видел?

– Да говорю же, нет, – огрызнулся он.

– А как ты узнал, что Зою убили?

– Как и все. Когда приехали машины с сиреной, собралась толпа…

– Но ведь было уже очень поздно, неужели ты все это время торчал под окнами?

В это невозможно было поверить. Как можно несколько часов ночью простоять на холоде, да еще под дождем, зная, что тебя все равно не впустят?

– Стас, хватит валять дурака! – не выдержала она. – Мне бы не хотелось тебе угрожать, но ты только что признался мне, что был на месте преступления. Ты сказал о парике, это деталь, которая может помочь мне арестовать тебя. Мне стоит только позвонить, – блефовала она, – как ты окажешься за решеткой. Если ты сейчас не скажешь, что делал всю ночь возле дома Пресецкой, я вынуждена буду позвонить в прокуратуру и сообщить, что у меня есть важный свидетель, если только это не ты сам убил Пресецкую…

– Вы что, с ума сошли? – грубо усмехнулся он. Похоже, ее слова не произвели на него никакого впечатления. – Кто же вам поверит? И как вы будете доказывать, что я там был?

– Тогда и вовсе не понятно, зачем ты мне все это говоришь… – она бессильно развела руками.

– Говорю потому, что и сам хочу понять, кто и за что ее убил. Но иногда мне в голову приходят очень странные мысли… – Тут он приблизил к ней свое лицо с позеленевшими и какими-то мутными глазами и покачал головой: – Эх вы… Думаете, мне так приятно признаваться в том, что меня тогда чуть не спустили с лестницы? Что я звонил ей весь вечер, колотил кулаками в дверь, ту самую общую с Коршиковыми дверь, чтобы только увидеть ее?.. Кстати, можете спросить у жены парикмахера, она подтвердит, что слышала мои звонки и стук. Она даже вышла и сказала мне, чтобы я убирался…

– Прямо так и сказала?

– Нет, конечно, она – женщина вежливая, потому помягче выразилась. Но я и так понял. Не дурак.

– И ты ушел?

– Нет, мне не хотелось уходить. И тогда я решил залезть к ней в лоджию.

– В лоджию? И что же? Тебе это удалось?

– Это было нетрудно… Я в том смысле, что кто-то уже все сделал до меня, дорожка-то была проторенная. Сначала я по пожарной лестнице поднялся на третий этаж, к Коршиковым в лоджию. Она у них не застекленная, открытая. Заглянул в их окна – сплошные шторы. А мне холодно, ветер, дождь… И я спокойно перелезаю в лоджию к Зое. А ведь она у нее закрытая, застекленная… И что вы думаете? Я рукой надавил на окно, оно открылось, да так легко, что я чуть было не сорвался, как вдруг увидел такую деревянную планку, необычную, словно нарочно приделанную к основанию, для того чтобы за нее держаться, когда перелезаешь с лоджии на лоджию, да еще и выступ для ноги внизу, чтобы было куда наступить… Говорю же, кто-то постарался… Вот я и перелез.

– И что же было потом? – Юля затаила дыхание.

– А потом было самое интересное…

– Подожди, в каком часу ты оказался в лоджии?

– Думаю, где-то в половине восьмого.

– И что же ты увидел там интересного?

– Я увидел Зою.

Здесь он сделал паузу. Отвернувшись, он закрыл глаза, словно заново переживая те мгновения.

– Между шторами была щель, – проговорил он, часто дыша. – И оттуда мне было видно всю спальню и Зою. Она была одна, ходила по спальне в чем мать родила, а в руке у нее был лимон.

– Лимон?

– Да. Я сначала не мог понять, что у нее в руке, но потом увидел, что это лимон. Точнее, половинка лимона. Зоя давила корку и протирала свои руки и плечи, должно быть, для того, чтобы от нее приятно пахло…

– Какой она выглядела? Радостной или озабоченной? Она кого-то ждала?

– А зачем я, собственно, к ней поднимался? Сам хотел узнать, кого же она ждет, раз меня не пускает.

– Ну и как, дождался?

– Да. Но только этого человека я не увидел. В какое-то мгновение мне показалось, будто что-то произошло, как если бы в прихожей раздался звонок. Потому что Зоя остановилась как вкопанная и посмотрела на дверь. Я-то ничего такого не слышал, просто предположил… Но она почему-то, вместо того чтобы кинуться к двери, подошла к кровати, склонилась, поправила подушки, улыбнулась… непонятно кому… Вот вы спрашиваете, какой она выглядела? Стервой, поджидающей своего любовничка, вот какой! Она вся светилась! Я смотрел на нее, как сумасшедший, и готов был распахнуть дверь лоджии и наброситься на нее… А она поправила постель, подошла к зеркалу, провела расческой по волосам…

– Стоп! На ней был парик?

– Какой еще парик?! У нее были такие шикарные волосы… Свои волосы, понимаете!

– Парика ты не видел? Может, возле зеркала или на столике?

– Нет, я не видел парика.

– И что же было потом?

– Она вдруг подошла чуть ли не ко мне, посмотрела куда-то сквозь стекло, не замечая, что я стою слева от нее за стеклом, в тени, затем распахнула дверь, вышла в лоджию, высунулась голая в окно и стала… дышать. Полной грудью, с удовольствием, со стоном… Я еще подумал тогда, что стоит мне пошевелиться – а я стоял, зажатый среди нагроможденных друг на друга пустых коробок, – как она испугается, закричит, вызовет милицию и все такое…

– Она подышала и вернулась в комнату. Потом, словно опомнившись, кинулась открывать дверь. А звонка не было. По-моему, она взглянула на часы… или нет, звонок все же был… Не знаю. Но было такое впечатление, словно она знала, что за дверью ее ждут, что к ней пришли. Возможно, я пропустил мимо ушей какой-то условный сигнал… А потом я услышал голоса…

– То есть звонка ты не слышал, а голоса услышал? Значит, звонка не было?

– Не знаю. Но голоса я точно слышал.

– Какие?

– Один – ее, а другой принадлежал мужчине.

– Она испугалась? Кричала?

– Нет, она смеялась… И мужчина тоже. Кажется, я даже услышал фразу: «Кто бы мог подумать…» Это сказала она, я тогда еще представил, что к ней пришел кто-то, кого она либо не ожидала увидеть, либо о встрече знала, но волновалась, как если бы этот человек явился неожиданно в широком смысле, то есть приехал откуда-то издалека. Только я не понял, она сказала эту фразу радостно или удивленно. Но согласитесь, если бы она увидела мужчину, который приходит к ней почти каждый день, как Бобрищев, вряд ли она произнесла бы эту фразу… «Кто бы мог подумать…» Ведь это все равно что сказать: «Сколько лет, сколько зим!»

Да, он рассуждал вполне логично, несмотря на свое волнение. Нет, это не он убил Зою.

– А что было потом?

– Ничего. Тишина. И тут как назло повалились коробки… Я так испугался, что не помню, как выбрался из-под них и бросился через лоджию Коршиковых к пожарной лестнице, а оттуда уже вниз, спрыгнул и побежал…

– Ты хотя бы понимаешь, что произошло в те минуты, когда в квартире было тихо? И что это была за тишина?

– Теперь, да. Думаю, что тот, кому она открыла дверь нагишом, удушил ее в прихожей, после чего перенес ее в спальню. Вероятно, все произошло очень быстро, она даже не успела ни крикнуть, ни защититься… И если бы не эти дурацкие коробки, я мог бы его увидеть…

– Коробки были пустые?

– Да, пустые. Упаковка из-под какой-то бытовой техники…

– Значит, преступник мог и не слышать этого шума. Это тебе показалось грохотом, а он, раз находился в прихожей или гостиной, вряд ли обратил внимание на этот звук. К тому же он был уверен, что Зоя одна. И то, что она открыла дверь раздетой, указывало ему на то, что в квартире, кроме нее, никого нет.

– Но кто же это был? Бобрищев? Но он не мог удушить Зою. Он обожал ее. У него не было причины ее убивать. И хотя я страшно ревновал ее к нему, все равно он не мог…

– Но тогда кто?

– Может, Коршиков?

– Ты уже второй раз говоришь о нем как о предполагаемом убийце. Он-то что тебе такого сделал?

– Ничего. Просто это он прибил деревянную планку, чтобы удобнее было перелезать со своей лоджии на Зоину. Он – ее любовник. Я больше чем уверен.

– Ну а ему-то какой резон ее убивать?

– Такой, что он может быть маньяком. Скажите, зачем убийце отрезать Зое волосы и брить ее наголо? Конечно, это я так, вроде предположения… Но в том, что он к ней лазил по ночам, я просто уверен… И хотя они, встречаясь на лестнице в «Эдельвейсе», разговаривали довольно спокойно и выглядели просто как друзья, у меня-то глаз наметанный…

– А что было потом? Ты не поднимался снова в лоджию?

– Нет. Я же не знал, что ее убивают… Спустился в бар, что за углом, напился там и долго слушал одну и ту же мелодию. Она такая грустная, и от нее мурашки по коже… Я спустил там все деньги, какие у меня с собой были. Я понимаю, конечно, это не алиби, потому что я притащился в этот бар уже после того, как Зою удушили, но все равно… Если бы я ее убил, вряд ли спокойно пил в соседнем доме… Да и зачем бы мне понадобилось нахлобучивать ей на голову парик? И где бы я его взял?

– Но кто-то же ей это сделал. Парик… Чертовщина какая-то! Значит, ты был в баре. А дальше?

– Вышел и решил снова подняться к ней и позвонить. Я же был пьяный, плохо соображал. И вдруг услышал какой-то шум, сирену, я свернул за угол и увидел машину «Скорой помощи», милицейские фургоны… Подошел, спросил, кинулся в подъезд и, хотя меня не пускали, все равно прорвался, сказал, что я живу в соседней квартире… Я с перепугу протрезвел.

– Коршиков тоже был там?

– Да, я увидел его рядом с ее дверью. Но в квартиру он не заходил. По-моему, там, в спальне у Зои, была его жена. Ведь это она обнаружила труп…

– Ладно, Стас, ты извини, что я на тебя наехала… Но согласись, то, что ты спустя несколько часов после убийства оказался в ее спальне вместе с зеваками, не могло не насторожить меня. А что касается жены Коршикова, то я непременно спрошу ее о тебе.

– Мне можно идти?

– Да, иди. И постарайся не отключать свой сотовый. Ведь ты хочешь мне помочь найти убийцу Зои?

– Конечно.

– Значит, я могу рассчитывать на твою помощь?

– Безусловно.

Он собрался уже уйти, как услышал:

– А ты знаешь, что удушена еще одна женщина?..

Он замер, замотал головой, запуская пальцы в волосы и словно бы желая оторвать голову… Когда он поднял к ней свое лицо, она внимательно посмотрела в глаза Стасу.

– Слышал?

Но он ей не ответил.

Отпустив все еще находящегося под впечатлением от последней новости Стаса на все четыре стороны, Юля вернулась в зал, где увидела вместо своей домработницы Зимы – девушки с простым лицом и затянутыми в узел волосами – совершенно другого человека. В кресле, освещенная ярким светом, сидела обворожительная молодая леди с копной пышных кудрей над высоким лбом. Разглядывая себя в зеркале, она была страшно довольна.

Юля подошла к ней, стараясь не смотреть на Коршикова. И хотя он держал в руках всего лишь фен, ей все равно казалось, что вместо провода у Наташи за спиной болтается удавка…

Еще разговаривая в холле со Стасом, Юля решила вести себя с Михаилом Георгиевичем как можно осторожнее, чтобы не спугнуть его и иметь возможность проследить за ним. И как ни старалась она быть объективной, ей казалось, что она стоит рядом с убийцей, удушившей двух молодых женщин. Ну, конечно, это Коршиков, кто же еще мог знать свою соседку Зою Пресецкую и ее лучшую подругу?! И кому, как не ему, захотелось в пылу своих бредовых фантазий осквернить их женское естество, обрив им головы?.. Тем более что она где-то читала, будто в волосах заключена вся сила человека. Что, если этот парикмахер одержим маниакальной идеей стать сильным при помощи волос, срезанных с голов своих жертв?

Она задумалась, а потому не сразу услышала, что к ней обращаются.

– Вы хотите сделать прическу?

У Михаила Георгиевича был низкий и даже приятный (несмотря на то что он в ее глазах уже превратился в маньяка) голос. Должно быть, им он и околдовывал своих жертв. Поразили и его необыкновенно длинные и белые пальцы, которыми он развязывал и снимал с шеи и груди Наташи темно-синюю болоньевую накидку, стряхивая на пол состриженные волосы.

– Нет, спасибо, – отозвалась слабым голосом Юля, пытаясь представить себе, как мог он вот этими белыми тонкими пальцами, покрытыми красноватыми волосками, душить сначала Зою, а потом и ее подругу.

«Стас мог просто не заметить, когда он вошел в свой подъезд. Или не придать этому значения. Он же сам сказал, что если бы и увидел входящего в подъезд парикмахера, то воспринял бы это как должное. Коршиков же сосед Пресецкой».

– Нет… В следующий раз… У вас… золотые руки, я Наташу не узнала…

– Спасибо. Не забудьте забрать из гардероба вашу сумочку… – Коршиков говорил совершенно бесстрастным тоном, как заводная кукла.

– Наташа, забери сумочку и поехали домой, – поторопила ее Юля, не желая больше ни минуты задерживаться в этом сине-желтом аду. – Здесь хорошо, но у меня что-то разболелась голова.

– Жалко, что ты не захотела сделать ни стрижку, ни укладку… – сказала со вздохом Наташа.

Юля не слушала ее. Она подняла голову и, не спуская глаз с портрета Пресецкой, вдруг спросила Коршикова, проходившего мимо:

– Михаил Георгиевич, а кто эта женщина?

Он остановился и тоже взглянул на портрет. Его лицо оставалось непроницаемым, словно он впервые видел Зою.

– Это ваша работа? Это вы фотографировали ее, чтобы повесить здесь портрет? – Она говорила это так, словно продолжала прерванный допрос, происходивший мысленно в ее голове, не задумываясь над тем, насколько странно могут звучать ее неожиданные для него вопросы. Или он ждал их?

И тогда Коршиков впервые за весь вечер посмотрел ей в глаза, и в его взгляде она прочла упрек.

– Нет, я только делал ей прическу, – холодно отозвался он. – А фотографировал ее кто-то другой. Вы что, были с ней знакомы?

– Да, можно так сказать.

– Это моя соседка. Она трагически погибла. Мне очень жаль. Прекрасная была женщина.

– А где были вы в тот вечер, когда ее убили?

Она ожидала застать его врасплох, шокировать и вызвать бурю возмущения, но вместо этого услышала:

– Я был здесь, на работе. Это могут подтвердить все мои коллеги. Если хотите, я приглашу их сюда… Ведь вы пришли сюда не просто так? Вы расследуете убийство? Ладно, можете не отвечать. Но я прав?

– Да, вы правы… Я верю вам.

– Вот и замечательно. Вы извините, но мне надо работать…

И все. Коршиков, не глядя, бросил синюю накидку в корзину и, делая вид, что больше не замечает Земцову, быстрым шагом направился навстречу следующей клиентке. В зеркале промелькнуло его лицо, измененное до неузнаваемости дежурной улыбкой, как кукольное, фарсовое…

«Скотина. Лицемер», – подумала Юля и, воспользовавшись моментом, незаметно для окружающих взяла с рабочего столика Михаила Георгиевича расческу, которую он только что держал в руках, укладывая волосы Наташи Зимы, и поспешно сунула ее в сумку. Сердце ее колотилось от страха, что кто-нибудь мог заметить это. Но ведь на расческе – свежие отпечатки его пальцев! Ради такого можно было и рискнуть.

– Пойдем отсюда, – шепнула Юля Наташе. – Не понимаю, что со мной, но не могу спокойно смотреть на этого парикмахера. Мне кажется, от него исходит холод. Не знаю, что ты в нем нашла. Хотя как парикмахер он неплохой. Ты взяла сумку в гардеробе?

– Да, взяла. Все в порядке. Хорошо еще, что здесь есть гардероб. Сейчас в парикмахерских так воруют, просто жуть.

Они как раз проходили мимо гардеробщицы, молодящейся дамы в красной ежикообразной шапке, которая, облокотясь на деревянный полированный барьер, отделявший ее от посетителей, красила губы оранжевой помадой. Услышав их разговор, гардеробщица с чувством поддакнула Зиме:

– Да, вы правы. Воруют страсть как. У моей знакомой сумочку украли, пока она маникюр делала. Всю пенсию вытащили, изверги. А еще ключи от квартиры. И пенсионное удостоверение, черт бы их побрал. А куда пенсионеру без этого удостоверения? Вот и пришлось по новой все оформлять, замки новые покупать и в долги влезать. Так что ей маникюр обошелся в две или три тысячи рублей. А недавно на Астраханской в парикмахерской, где я работала, тоже кража была. Я еще говорила этой женщине, мол, не оставляйте в кресле сумку и плащ, предложила ей держать все это при себе. Но она, видно, спешила, ей надо было срочно куда-то идти. Так она парик сняла, стрижку сделала, а когда вернулась к своим вещам, парика уже не было. Спрашивается, кому мог понадобиться парик?

– Вы видели этот парик? – спросила Юля, удивленная тем, что в этом салоне ей пришлось не только увидеть портрет Пресецкой, но и познакомиться с ее личным парикмахером и соседом в одном лице, да к тому же услышать байку про украденный парик. Не слишком ли много совпадений за один вечер?

– Конечно, видела. Старый, страшный парик. Эта дама была похожа в нем на мужчину. Брр… И как это люди не понимают, что им идет, а что нет? – Гардеробщица зябко передернула плечами, проворно достала из клеенчатой розовой сумочки с золочеными шариками-защелками помаду и с удовольствием, как бы подчеркивая, что уж она-то знает толк в красоте, провела ею по тонким губам. – А парик черный, коротко стриженный, тифозный… Может, даже и хорошо, что его сперли.

Юля вздохнула с облегчением. Ни о каком парике, сколько-нибудь похожем на тот, что был на голове Пресецкой, не прозвучало ни слова. Вот и славно.

– Но история на этом не закончилась, – хмыкнула оранжевогубая рассказчица, закрывая помаду и щелкая сумочкой. – Представляете, она так расстроилась, что чуть не плакала. И тогда я предложила ей свой парик… Нет-нет, вы не подумайте, что у меня совсем нет волос. У меня нормальные волосы. Но в тот день на мне был парик. Просто для тепла. Ему лет сто, наверное. Но красивый, я его как раз в порядок привела. Так вот… Я продала его этой даме за пятьдесят рублей, выручила человека… А мне деньги были нужны.

– Хороший парик? – Юля была вынуждена поддерживать разговор, чтобы убедиться, что и второй парик не будет иметь никакого отношения к убийству Зои.

– Да, отличный парик. Тоже стрижка, но совершенно белые волосы. Я в нем была похожа вот на эту… – она кивнула головой на висящий на противоположной стене портрет американской кинозвезды. – Мерилин Монро! А вам что, тоже парик нужен? Так купите у меня вот этот, – и женщина стянула с головы красную пыльную шапку, которую меньше всего можно было принять за парик, обнажив при этом почти лысый череп, жирно блеснувший при свете яркой лампы. Прилипшие к нему тонкие седые волосы, припорошенные перхотью, вызвали у Юли приступ тошноты.

Они с Наташей буквально выбежали из парикмахерской. На свежий воздух. Расхохотались, как сумасшедшие.

– И где это Бобрищев раскопал такую гардеробщицу? – смеялась Наташа, кружась волчком на одном месте и не в силах успокоиться. – Она же всех клиентов распугает! Я только не поняла, зачем ты ее так подробно про парик расспрашивала.

И Юля, понимая, что в создавшейся ситуации ей все равно придется посвятить Наташу в свой план расследования, рассказала ей все с самого начала.

– И как же ты поступишь с Коршиковым? Все расскажешь Корнилову, а тот его арестует? – вздыхала Зима сокрушенно, жалея в душе волшебника-парикмахера, сумевшего силой своего несомненного таланта превратить ее в настоящую красавицу. – Ты что, тоже веришь в то, что это он убил Зою?

Разговор происходил уже в машине, они мчались по холодным мокрым улицам на улицу Жуковского, где жили Коршиковы и – до трагедии – Зоя.

– Трудно представить его убийцей, тем более что у нас на руках нет никаких доказательств, но уж слишком много совпадений… – ответила Юля, думая о том, как завтра утром она передаст Норе расческу Коршикова.

– Прежде чем наговаривать на человека, надо бы узнать результаты экспертизы. Ты же отдала на исследование остатки волос, ножницы…

– Да, ты права, мне нужно позвонить Норе… Бедняжка, она, наверное, уже отдыхает после трудов праведных, а мы ее сейчас озадачим…

И Юля, достав телефон, позвонила Норе домой.

– Юля? Привет… – отозвалась Нора. – Подожди, я только накину что-нибудь на себя, ты вытащила меня из ванны… Я сейчас… Ну вот, теперь можно и поговорить. Значит, так. У меня довольно много интересного. Но, боюсь, за ту информацию, которую ты сейчас услышишь, меня никто по головке не погладит. Это во-первых. Во-вторых, ты можешь принять меня за сумасшедшую. Но случай уникальный. Суди сама. Помнишь, я говорила тебе о биологически активном веществе, происхождение которого мне неизвестно. Так вот. Это грибок. Очень странный и ни на что не похожий. Это что-то новое, у нас нет таких препаратов, которые указали бы нам хотя бы на происхождение… Кажется, я начинаю волноваться.

– Не волнуйся и объясни толком, откуда взялся этот грибок?

– Сначала мы нашли на простыне след ботинка с примесью сока какого-то растения, потом на подушке Пресецкой обнаружили необыкновенные споры, то есть этот самый грибок, но только в микроскопических количествах…

– Думаешь, она была отравлена?

– Да нет, я звонила Чайкину, он наорал на меня и сказал, что пока еще в своем уме и что обе женщины удушены. Скорее всего одним и тем же человеком.

– Но тогда при чем же здесь эти споры? – Юля была совершенно сбита с толку.

– Да при том, что когда эта скотина душила Зою, возможно, была все же небольшая борьба, во время которой частички этих спор были перенесены на волосы или шею жертвы. А потом женщину переложили на кровать. Ведь она была найдена на кровати?

– Да, сегодня я узнала, что убийство произошло не в спальне и что тело Зои действительно было перенесено на постель… Но что же это за грибок? И почему я должна принять тебя за сумасшедшую? Может, убийца был болен, у него был грибок на коже…

– Да нет же, говорю! Это грибок не кожный, это растение… Хотя, с другой стороны, на ботинке убийцы сок растения… И пусть это лишь мое предположение… – Нора выдержала паузу, словно собираясь с силами: – Ты только не пугайся, не смейся… но это похоже на… КОКУ…

– Не поняла. Какую еще коку?

– Растение такое – кока, из которого получают кокаин. Но это мое личное мнение. Я провела ряд экспериментов, возилась долго, пока не пришла к этому выводу. Мои девчонки в лаборатории посоветовали мне взять дополнительный отпуск, чтобы я привела мозги в порядок. Они смеются надо мной и считают, что я несу ахинею. Но ты все же подумай, может ли в этом преступлении иметь место это растение?

– Послушай, какая кока может быть в нашей местности? – Юля уже и сама была готова принять сторону коллег Норы, уверенная, что вышла какая-то ошибка химического толка и Нора явно переусердствовала в своих стараниях. – Ладно бы еще конопля. Это добро может произрастать в огородах, как и мак… Но кока? По-моему, ты переутомилась… Давай лучше поговорим о грибке. Что с ним делать? Он как-то связан с соком этого странного растения?

– Думаю, что нет.

– Хорошо, перейдем к следующему пункту. Ножницы. Там есть отпечатки пальцев?

– Да, причем прекрасные отпечатки. Четкие. Они у меня лежат в отдельной папке.

– Это еще почему?

– Да потому, что в нашей лаборатории работает человек некоего Бобрищева, который постоянно сует во все нос, копается в наших бумагах, а наше начальство закрывает на это глаза.

– Как это?

– А вот так! Дело, видать, серьезное. Насколько я поняла, Корнилов хотел взять у этого Бобрищева анализ спермы, чтобы сопоставить с тем, что прислал нам Чайкин и что было обнаружено на теле и постельном белье Пресецкой. Но все приостановилось после одного телефонного звонка.

– Понятно. Что ж, Бобрищев тоже не сидит сложа руки и пытается всеми способами защититься… Но, думаю, он здесь ни при чем. Постой, так ты считаешь, что отпечатки пальцев на ножницах могут принадлежать тоже Бобрищеву?

– Не знаю. Дело в том, что Корнилов тоже постарался и отпечатки пальцев Бобрищева снял сам, представляешь, когда тот был в прокуратуре. Но сопоставить их я не могу. У нас, лаборанток, свои профили. Иногда мы делимся информацией, но все, что касается Бобрищева, оплачено уже им, понимаешь меня?

– Да уж… – растерялась Юля. Она никак не ожидала от Бобрищева такой активности. Разве так должен вести себя невиновный человек? Хотя, с другой стороны, каждый подстраховывается как может.

– Теперь, что касается твоей просьбы насчет волос. Волосы острижены ножницами, причем следы этих волос присутствуют на всех ножницах. А на самых коротких волосах сохранились частицы пены. То есть волосы сбрили. Скорее всего опасной бритвой. Но очень хорошо наточенной.

– Понятно. Где бы только ее еще найти…

– Юля, я тут узнала от Чайкина, что убита еще одна женщина. Но вроде не изнасилована, а просто удушена. Чудовищно! Она тоже была в парике, не знаешь? Кажется, они были подругами?

– Да, подруги. Но, по-моему, парика не было, иначе я бы об этом знала. Убита Ира Званцева, та самая, которая и обратилась ко мне первая, чтобы я нашла убийцу Пресецкой. Представь, она была и обрита таким же образом, как ее подруга. Тот же почерк, черт бы его побрал! Вам еще не поступили вещдоки с места преступления?

– Поступили. Но их заперли в сейфе.

«Значит, Бобрищев и здесь успел…» – подумала Юля.

– Нора, у меня к тебе еще одно дело есть. Я утром принесу тебе еще один небольшой вещдок. Посмотришь пальчики?

– Приходи… Но насчет коки все же подумай.

– Хорошо, подумаю.

Юля поблагодарила Нору и пожелала ей спокойной ночи.

– Ничего не понимаю, – призналась она Наташе. – Теперь еще этот Бобрищев… И что он так разволновался? Надо бы встретиться с ним и поговорить. Ну что, приехали?

Машина въехала во двор дома, что на улице Жуковского. Юля заглушила мотор, погасила фары и несколько минут еще сидела в машине в непонятном оцепенении.

– Ты что, боишься? – спросила ее шепотом Наташа. – Пойдем, я же буду рядом.

– Да ничего я не боюсь… – ответила, дрожа всем телом, Юля, выходя из машины. – Думаю, я где-то простыла. Меня знобит.

– Неправда. Это нервы. Но будь спокойна – я никому не скажу, какая ты трусиха…

Они вошли в подъезд, поднялись на третий этаж. То есть повторили ночной маршрут, которым ее провел в ту ночь Корнилов. Только теперь двор был черен и пуст, светящиеся окна дома казались совсем маленькими и тусклыми. На лестнице пахло кошками, капустой и камфарой. Отвратительный запах. В лифте, оплеванном сверху донизу и исписанном скабрезными словечками, витал дух тлена и упадка. Под ногами хлюпала моча.

– Странно, раньше я всего этого не замечала. Быть может, потому, что шла по лестнице пешком?

Они остановились перед дверью, за которой находился маленький коридор с тремя дверями: одна вела в квартиру Коршиковых, другая – к Пресецкой, а третья – к соседям, о которых Юля ничего не знала.

Она достала ключи, стараясь держаться уверенно, открыла сначала общую дверь, затем – Зоину.

Оказавшись в квартире, они с Наташей заперлись изнутри, включили свет и двинулись вдоль прихожей в гостиную.

Казалось бы, все выглядело, как и в прошлый раз. Все, кроме полов. Они были чистыми. Непривычно чистыми, словно хозяйка вернулась сюда специально для того, чтобы привести свое жилище в порядок.

– Кто-то помыл полы, – сказала Юля, предлагая Наташе разуться, чтобы не наследить.

– Но ведь квартира опечатана… Кому это могло понадобиться?

– Опечатана-то опечатана, но ведь и мы отлепили бумажку с печатью без труда, значит, это мог сделать и кто-то другой. Я думаю, что это ее муж.

Осмотр квартиры почти ничего не дал, разве что Наташа смогла сама убедиться в том, насколько талантлива была покойная. Юля разрешила ей посмотреть спрятанные в кладовке работы.

– Не понимаю я этих мужчин… – говорила, цокая языком в восхищении, Наташа, разглядывая одну картину за другой. – И чего им еще нужно было? Красивая женщина, умная, рисует как!..

Юля искала фотоальбом. Хотя бы один. Но так и не нашла.

– Как ты думаешь, Наташа, это естественно, что у такой женщины, как Зоя, нет ни одного фотоальбома? Причем есть два фотоаппарата, смотри…

– Значит, кто-то забрал. Возможно, именно тот, кто и помыл полы.

– Это я виновата. Не знаю, почему мне раньше не пришло в голову поискать эти альбомы. В них мы бы нашли много интересного. Ведь красивые женщины любят фотографироваться. Уверена, у Зои сохранилась и копия того портрета, который висит в «Коломбе».

– Знаешь что, давай сядем на диван и спокойно подумаем, где еще Зоя могла хранить свои фотографии. Судя по тому, что у нее были любовники, она была женщиной широких взглядов и без комплексов. Об этом свидетельствует многое. Взять хотя бы ее отношения с Бобрищевым, которым она нисколько не дорожила. Она капризничала, назло ему устроилась поваром в его же фирму и вела себя, как хотела… Возможно, он ей и нравился, но то, что она не держала его на поводке, не вызывает сомнений, не так ли?

– А к чему ты все это говоришь?

– К тому, что у нее был какой-то источник дохода, о котором нам ничего не известно. Сегодня я узнала от Норы о том, что на ее постели обнаружен сок растения под названием кока. Из этого растения делают кокаин. Может, ей привозили откуда-то из Южной Америки сырье, а она организовала подпольный цех, где выпаривала его?

– Юля, по-моему, это нереально.

– Да я понимаю, и все же… Больше того, они могли действовать на пару с Бобрищевым! И свидания у них в последнее время могли носить лишь деловой характер. А эта ее странная поездка в Москву? Что ей там делать? Москва… Там мог быть покупатель или организатор…

– Не знаю, что тебе и сказать…

– Да я и сама не знаю, что несу. Как это можно у нас в городе наладить производство кокаина? Действительно, это бред. Итак. Я отвлеклась. Я говорила об отсутствии комплексов у Зои. О том, что она была женщиной раскованной, смелой и решительной. Но и красивой…

– Да, она по-настоящему красивая, только я что-то не пойму, к чему ты клонишь.

– А к тому, дорогая моя, что такие женщины любят фотографироваться, причем голыми. Приступы эксгибиционизма для таких особ естественны. Даже у меня, хоть я и не Мерилин Монро, где-то спрятана фотография, где я позирую в чем мать родила. Я сделала это для того, чтобы в старости, когда тело мое изменится до неузнаваемости и мне захочется вспомнить, какой я была в молодости, я бы могла достать этот снимок и посмотреть, а может, и показать внучкам… – Она улыбнулась, представив, как показывает фотографию двум кудрявым хорошеньким девочкам. – Но сейчас не обо мне речь.

Сказала и покраснела, потому что фотографировал ее Крымов. И не для старости, а просто так, под настроение. Они пили вино, хохотали, и им было хорошо.

– Так давай поищем, куда бы она могла спрятать эти фотографии.

– Но где искать? Перерыть весь дом? Надо подумать… Значит, так. Она – художница. Наверняка у нее есть книги по живописи.

– А при чем здесь эти книги?

– Лично я всегда прячу деньги или нечто подобное в книги, которые не могут заинтересовать людей, имеющих наглость без разрешения рыться в моих вещах.

– Но тогда книги по искусству или живописи точно исключаются. Там, как правило, репродукции, значит, они похожи на альбомы по живописи…

– Я имела в виду специфическую литературу. Например, как писать портреты или что-нибудь в этом духе.

– Нет, уверена, что не в таких книгах, – заявила Наташа. – Давай подойдем к книжному шкафу и посмотрим, какие книги нас с тобой не заинтересовали бы. Кулинарные? Заинтересовали бы. Меня уж точно. Да и Зоя пользовалась ими часто, смотри, какие они потрепанные.

– Любовные романы… Она могла давать их почитать своим знакомым, как и детективы. Словари? В них заглядывают, чтобы что-нибудь выяснить… По медицине? Тоже. Комнатные растения? Вряд ли.

– У нее есть и детские романы. Смотри, Жюль Верн, Дюма, Астрид Линдгрен… Слушай, а ведь это же ее книги! Старые, вытертые, оставшиеся с времен ее детства… Я думаю, что едва ли кто из ее любовников или подруг брал их почитать. Тем более что ни у Званцевой, ни у Холодковой детей не было…

Они сняли книги с полки и принялись их трясти. Но все оказалось безрезультатно. Если оттуда что-то и вылетало, то это были закладки или деньги старого образца. Не было никаких скрытых книг и в глубине книжных полок, куда обычно стараются спрятать что-то от чужих глаз.

И тогда Юля сняла с полки Толстого «Петр Первый» – толстый том, страницы которого оказались практически склеенными. Видно было, что эту книгу уж точно никто не читал. И вот как раз там, среди листов, нашлись три небольших фотографии. Но только Зоя на них была не обнаженная, а в черном коротком кружевном халатике и с букетом белых роз. Она прижимала цветы к лицу и наслаждалась их ароматом.

– А ведь это не старая фотография, я видела этот халатик в ванной. Он почти новый. Значит, этот снимок сделан недавно.

Юля вертела фотографии, пытаясь увидеть хотя бы один признак, по которому можно было бы определить, кто именно фотографировал. Зоя была снята в своей спальне, рядом с туалетным столиком. Мужчина, подаривший ей этот букет, стоял неподалеку от нее и держал фотоаппарат в руках. Но почему эти снимки Зоя спрятала? Они были ей особенно дороги?

– По этим фотографиям ничего не определишь… Бесполезное занятие, – сказала Юля и протянула снимки Наташе.

Та тоже долго изучала их, пока не показала на туалетный столик и не спросила:

– А что это за книга там лежит? Книга или фотография?

Юля поднесла снимок к глазам и действительно увидела небольшую тонкую книгу или брошюру, на обложке которой был тоже изображен букет белых роз. Была и надпись – цифра 30, после чего все расплывалось, и невозможно было ничего прочесть.

– Постой, я где-то уже видела эту картинку… – Юля бросилась в кладовку, снова включила там свет и принялась перебирать картины. – Ну вот, я же говорила!

Она извлекла на свет эскиз, выполненный маслом и изображавший большой букет белых роз в темно-синей керамической вазе. Работа была не завершена, но отличалась точностью переданного цвета. Густые махровые розы с пышными лепестками разных оттенков, начиная от почти черных и палевых и кончая белоснежными и прозрачными, поражали своей красотой. В комнате словно бы заструился сладковатый аромат роз. Даже отсутствие фона не испортило удовольствия от созерцания этого маленького незаконченного шедевра. Холст был натянут на подрамник. Рама, которая придала бы натюрморту законченный вид, отсутствовала.

– И картину нашли, а я все равно ничего не понимаю… Ну и что, что на туалетном столике в спальне лежала фотография с этого натюрморта? Что в этом особенного?

– Наверное, ничего, – пожала плечами Наташа.

– Пора уходить. Ничего-то мы не нарыли, как сказал бы Корнилов. Он ждет от меня имя убийцы, а я хожу по квартирам убитых женщин, как по музеям, и рассматриваю картины…

Она открыла сумку и, сунув туда руку, вытащила целый килограмм ключей. Две связки переплелись, и их оказалось довольно трудно отцепить.

– Послушай, у меня должно было быть три связки. Вот эта, что без брелока, Званцевой, эта, с кусочком малахита – Зои… Постой, но если этот малахит здесь, то каким же образом я открыла эти двери? Какими ключами? Чьими?

Она пощупала свои карманы и извлекла из одного ключи, которыми открыла квартиру Пресецкой.

– Наташа, я ничего не понимаю. Выходит, я открыла эти двери ключами Холодковой. Да ты посмотри только! Все три связки абсолютно одинаковые!

Юля разложила три связки на столе и внимательно осмотрела каждый ключ.

– Похоже, подруги настолько доверяли друг другу, что обменялись ключами, – сделала заключение Наташа. – Очень интересно. Теперь мне понятно, кто забрал альбомы Зои.

– И кто же?

– Кто-нибудь из двух подруг. Или ее бывший муж. У него тоже наверняка есть ключи…

– Нет, у него нет ключей, потому что он здесь, на лестнице, на следующий день после убийства жены умолял меня открыть ему дверь.

– Значит, Званцева или Холодкова. Мы сейчас поедем к ним и все увидим. Хотя не думаю, что альбомы – улика. Если бы в них было что-то компрометирующее одну из подруг, то проще было бы просто сжечь фотографию, но не уничтожать все альбомы. И все-таки эта картина – шедевр, – вздохнула Наташа, все еще не выпуская из рук натюрморт с розами. – Жалко, что нельзя забрать. Красота-то какая…

– А это что за штамп?

Юля перевернула холст и увидела округлую фиолетовую печать.

– Думаю, это торговый штамп фирмы, которая изготовляет такие заготовки. Видишь, как все аккуратно сделано: холст натянут и отлично загрунтован. Она где-то купила его…

Наташа вернула картину в кладовку, Юля выключила везде свет, и они, так ничего нового для себя и не выяснив, покинули квартиру Зои Пресецкой.

Жилище Званцевой резко отличалось от Зоиного. Как и говорил Корнилов, Ира жила бедно. Она ела и пила из потрескавшейся старой посуды, доставшейся ей наверняка еще от матери, спала на продавленном топчане с протертой обивкой, укрываясь старыми ватными, живописными от заплат одеялами, и смотрела черно-белый телевизор «Горизонт».

«Ну и Бобрищев, вот свинья!» – ругалась Юля, обходя квартиру и пытаясь найти в ней хотя бы какой-нибудь предмет роскоши, который мог бы подарить своей любовнице Бобрищев.

– Странно, конечно, но он держал ее в черном теле… – Наташа тоже обратила внимание на бросавшуюся в глаза нищету. – Но куда смотрели ее подруги? Ничего не понимаю!

В это время Юля снова зашла в кухню, открыла дверцы маленькой тумбы, что под раковиной, где положено находиться мусорному ведру, и ахнула:

– Послушай, да тут целый склад!..

Наташа, прибежавшая на голос Юли, тоже застыла на пороге: тумба была забита пакетами с пустыми бутылками из-под водки и вина.

– Так, мне срочно надо позвонить Леше…

Юля набрала домашний номер Чайкина.

– Леша? Привет. Я тебя не разбудила? Будь другом, скажи все, что ты знаешь о печени Званцевой.

– Это все, что ты хотела мне сказать в столь поздний час?

– Пока да.

– Эх ты, Земцова… Печень, почки, легкие…

– Ты что, пьян?

– Нет, что ты… – Чайкин сразу же изменил тон, он стал бодрым и веселым. – Печень – мрак. Она пила, твоя Званцева, забыл тебе сказать… Странно только, как при такой печени у нее сохранилась кожа. Обычно все разрушается… Да и курила она как паровоз. Не легкие, а сплошной бархат… от копоти…

– Она не была изнасилована?

– Нет, но у нее побывал тот же мужчина, что и у Пресецкой. Во всяком случае, так мне сказали в лаборатории.

– Я догадываюсь. Иначе бы ее не удушили.

– Да нет, я не об этом. Она переспала с этим мужчиной. Но это еще не говорит о том, что он же ее и убил. Хотя группа спермы та же.

– Тогда я тем более догадываюсь, кто бы это мог быть… Что еще интересного?

– У нас электричество вырубали. Можешь представить себе морг, в котором не работают холодильники?

– Ничего себе! Докатились! И много у тебя там подпортилось клиентов?

– Нет, немного… Твои подопечные еще нормально выглядят, а вот тот безымянный, за которым что-то никто не едет, сильно сдал…

– Это ты о ком?

– Мужик один, солидный такой, головастый. Думаю, большой умница был. Но ему крупно не повезло. Головой обо что-то ударился и отдал богу душу. Представляешь?

– А почему он солидный?

– Одет был хорошо, правда, без документов. Так что, если к тебе кто обратится за помощью, мол, найди пропавшего мужа, брата или отца, направляй ко мне.

– А когда он к тебе поступил? Откуда?

– Десятого октября вечером. Понимаешь, уж больно интеллигентная у него физиономия, хотя и подпорченная. Здоровый был, крепкий, не курил. Только выпил немного где-то и закусил. А потом либо сам ударился, либо ему помогли… По-моему, его из «Европы» привезли…

– Из какой еще «Европы»?

– Ресторан у нас такой есть, если помнишь. Еще вопросы будут?

– Если кто его опознает, скажешь?

– Договорились.

– А как насчет примет?

– Никаких особых примет вроде родинок или тому подобного как будто нет.

– Понятно…

– А у тебя-то как дела? Где Игорек? Стоит рядом?

– Да нет, он уже в Москве. А я как крот… рою… Кстати… ты не мог бы постараться для меня?..

– Да вроде и так стараюсь… – хохотнул Чайкин. «Наверное, он все-таки приложился к бутылке…»

– Мне нужен смыв с рук и плеч Пресецкой…

– Думаешь, ее посыпали ядом или дустом?

– Это серьезно.

– Сделаем. Пока еще время есть. Мне, кстати, звонила ее подружка, которая собирается забрать тело…

Юля поняла, что речь идет о Холодковой. «Вот человек, все успевает…»

– Так я тебе позвоню завтра?

– Позвони сразу Норе. Я сам заеду к ним в лабораторию и отдам ей эти смывы. Теперь все?

– Ты хороший… Спасибо.

Она попрощалась с Чайкиным и снова взглянула на пустые бутылки.

Затем позвонила к себе домой, надеясь, что Женя возьмет трубку.

– Да? – услышала она испуганный голос.

– Женя? Это я, Юля. Мне никто не звонил?

– О господи… Как же вы меня напугали. Звонили. Корнилов, я вот тут записала… Затем какой-то мужчина, который не представился. Он сказал, чтобы вы завтра в восемь утра приехали на станцию Багаевка, что в тридцати километрах от города. Он вам что-то передаст.

– Какой у него был голос?

– Плохая слышимость, я не разобрала. Но он сказал, что это очень важно и что он вам еще перезвонит.

– И это все?

– Нет. Звонил еще один мужчина, он сказал мне, думая, что разговаривает с вами, что-то вроде «привет, птичка». Наверное, какой-нибудь ваш близкий друг. Голос у него очень приятный. Я слышала его отлично.

Юля почувствовала, как ноги ее подкашиваются, а саму ее бросает в жар. Только один мужчина мог к ней так обратиться…

– Он ничего не просил мне передать?

– Просил. Я вот тут записала… – Она прочитала: – «Каштаны шумят, идет дождь»… короче, ему без вас очень грустно.

– Это все?

– Да… Правда, когда я дала ему понять, что я – это не вы, он бросил трубку. Разочаровался, наверное. Я всех в последнее время разочаровываю.

– Понятно, – сухо отозвалась Юля. – Женя, ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос: почему вы не сказали мне, что ваша подруга Ира Званцева пила?

Сначала в трубку долго молчали и дышали. Потом Холодкова сказала:

– Мы держали это в секрете. Я пыталась лечить ее, устраивала в клиники, но безрезультатно.

– И с такой женщиной общался Бобрищев? Ведь он был ее любовником!

– А она ему нравилась в таком состоянии… Ведь он же, как и все мужчины, скотина… – Она неожиданно выругалась, а Юля от омерзения содрогнулась и в сердцах швырнула трубку.

Глава 6

Перед тем как ехать на Ждановскую, где жила Холодкова, Юля решила разыскать крымовского «агента» Брича, бывшего уголовника, подлейшую и опаснейшую тварь, готовую за деньги услужить хоть самому дьяволу. Внешне гофмановский уродец – маленький, горбатый и вечно лохматый, с грязной головой, Брич, однако, как говорили, свои сведения получал преимущественно от женщин, которых буквально околдовывал. Говорили также, что он варит какую-то траву, от которой развязываются языки тех, у кого он собирается выведать интересующую его информацию. Никто не знал, сколько ему лет и чем он занимается, но у него по всему городу были «углы» – снятые им квартиры либо другое какое жилище, поэтому найти его было почти невозможно. Однако Крымов находил его очень просто. В самом центре города на тумбе, оклеенной афишами, он рисовал сердце, пронзенное стрелой, это означало, что Бричу надлежит позвонить в агентство. А поскольку Брич был человеком энергичным и все его пути пролегали через центр, Юле ничего не оставалось, как нарисовать сердце на тумбе прямо сейчас, ночью, и ждать, поймается Брич и на этот раз или нет. Если учесть, что помимо Крымова работодателей у него было больше чем достаточно, один шанс из ста, что он все же клюнет и позвонит в агентство, был. На это Юля и сделала расчет.

– Ты хочешь сказать, что мы всю ночь проведем в агентстве, и это вместо того, чтобы поехать к Холодковой? – недоумевала Наташа, настроенная действовать немедленно.

– Ничего не поделаешь, Брич мне очень нужен. Если у Холодковой свой бизнес, значит, существует человек, которому она отстегивает проценты. И мы должны его вычислить. К тому же Брич может знать Зою или Иру. Мало ли… Мир слухами полнится…

– Но ведь мы можем сделать по-другому! Ты поедешь к Холодковой домой, а меня отвезешь в агентство, где я буду дожидаться звонка твоего Брича.

– Ты предлагаешь оставить тебя в пустом агентстве ночью? А ты не испугаешься?

– Да ты что! Мне, наоборот, будет приятно тебе помочь. Тем более что мне совсем не хочется спать.

В это время машина притормозила возле тумбы, ярко освещенной уличным фонарем. Казалось, афиша, призывающая посетить ледовое шоу и представляющая собой почти пустой белый лист лощеной бумаги, была создана для того, чтобы на ней ярко-красным маркером было нарисовано сердце, пронзенное стрелой.

Юля обошла круглую тумбу со всех сторон и заметила еще несколько знаков («венерино зеркальце», шестиконечная звезда, цветок, рыбка и тому подобные), по большей части зачеркнутых, что могло означать уже состоявшиеся встречи Брича или кого-то другого, обитавшего в той же вселенной, что и он, являющейся, по сути, дном общества.

Абрамовская улица казалась вымершей. Даже фонари на ней были разбиты. Особняк, в котором размещалось агентство, смотрелся необитаемым. «Во времена Крымова все выглядело по-другому…»

Юля вышла из машины, поднялась на крыльцо, открыла двери и принялась везде включать свет.

– Тебе повезло, здесь тепло, – сказала она Наташе, чуть ли не на цыпочках двигающейся следом за ней. – Расслабься, ничего не бойся. Запрешься хорошенько и будешь в полной безопасности. В холодильнике есть консервы и даже бисквиты в герметической упаковке. На полке в приемной ты можешь найти кофе, чай и сахар. Чувствуй себя, как дома, но постарайся все же находиться поближе к телефону. Можешь включить телевизор и даже подремать. Но не проспи звонок…

– Ты поезжай и за меня не беспокойся. Что я должна буду сказать Бричу? И как я узнаю, что это он?

– Он сам назовется. Если спросит про Крымова, сделай вид, что не расслышала. Скажешь, что Земцова просила перезвонить ей на сотовый. Мой номер ты знаешь. Вот и все. Ну что, подружка, пожелай мне удачи…

Наташа в порыве благодарности за оказанное ей доверие бросилась Юле на шею и поцеловала ее.

«Странно, чувство страха, похоже, совсем покинуло ее», – подумала Юля уже в машине, на огромной скорости летя по ночному городу и испытывая тоже какое-то странное возбуждение.

«Итак, – рассуждала она, глядя на дрожащие на ветровом стекле или разбивающиеся о него капли и чувствуя себя защищенной в этой большой и теплой машине, уносящей ее в неизвестность, – что мы имеем на этот час? Три подруги. Одна – деловая женщина, почти гермафродит, страшная и похожая на подростка. Завистливая и злая. Змея. Авантюристка, судя по всему, любящая надевать на себя маску благотворительности. Другая – любящая жизнь женщина, художница, занимающаяся неизвестным бизнесом, доходы от которого позволяют ей чувствовать себя свободной и независимой даже от мужчины, с которым встречается. А ведь Бобрищев – тоже не бедный. И, наконец, тихая алкоголичка. Бобрищев ездит к ней, чтобы расслабиться.

Что странного в поведении подруг? Зоя устраивается в „Эдельвейс“, где варит обеды. Это абсурд. Ира пропивает все деньги, которые ей дают Холодкова и Бобрищев. Холодкова люто ненавидит Бобрищева и мечтает увидеть его за решеткой. Двух из трех подруг убили. Остригли. На одной был парик, а на другой – нет…»

Она резко затормозила, развернула машину и помчалась в другую сторону.

Понимая, что задуманное ею – сплошной риск, она все же вернулась в дом, где жила Ирина Званцева, и позвонила соседям.

Ее шаги на лестнице, звонок резко выделялись на фоне погруженного в тишину подъезда. Но вероятность быть непонятой в столь поздний час разбуженными людьми, да еще какой-то смутный страх, от которого в животе образовался словно кусок льда, все равно стоили того, что она хотела узнать.

Ей долго не открывали. Затем послышались шаркающие, медленные шаги. Дверь явно была одна, а не две, как это стало принятым в последние годы у всех россиян, поскольку слышимость была отличная. Отсутствие второй двери означало низкий материальный уровень проживающих в этой квартире людей. А с таким контингентом общаться, пусть даже и ночью, проще. Достаточно напустить на себя важный вид или просто заплатить. Откупиться за беспокойство.

– Кто там? – послышался хрипловатый женский голос.

– Извините, это из милиции. Откройте, пожалуйста. Взгляните в «глазок», это мое удостоверение… – Она чуть ли не припечатала фальшивое удостоверение к «глазку», и на свое счастье услышала, как задвигались замки, зазвенели ключи.

Дверь открылась. На пороге появилась пышнотелая дама лет шестидесяти, но молодящаяся из последних сил: розовая шелковая пижама, распираемая огромным бюстом, бигуди на круглой как шар голове, лоснящиеся от крема щеки, перламутровые хищные коготки… Из квартиры тянуло слабым запахом сигарет, ванили и какими-то прокисшими духами.

– Вы из милиции? Что случилось? – Маленькие глазки перепуганы, жирные, в креме, губы дрожат.

– Мне надо срочно поговорить с вами. Я по делу об убийстве вашей соседки, Ирины Званцевой…

– Ой, Ирочка… – лицо дамы приняло жалостливое выражение, отчего на розовой жирной коже проступили все тщательно разглаживаемые морщины. – Какая трагедия! Я до сих пор не могу прийти в себя… Входите, я одна, так что можете говорить в голос, никого не разбудите.

Юля прошла в тесный, забитый разным хламом коридор, в большую комнату, где ей предложили сесть на широкий, покрытый плюшевым покрывалом диван.

– Вас как зовут?

– Вера Ивановна Абрамова, но можно просто Вера. Вообще-то у меня уже были из милиции, задавали какие-то вопросы, но я не видела того, кто удушил бедняжку, – говорила Вера Ивановна, надевая длинный шелковый халат, расшитый райскими птицами, и запахивая его на груди. – Ну и работка у вас! Ни за что не пошла бы в милицию. Ходить вот так ночью по квартирам, опрашивать людей. Это хорошо, что вы напали на меня, потому что у меня бессонница и мне даже приятно будет вместе с вами вспомнить Ирочку. Но я не смогу описать убийцу.

– А я не за этим к вам пришла. Вы не могли бы рассказать мне об Ире? Что вы о ней знали? Вы дружили?

– Не то слово! Мы жили с ней душа в душу. Я помогала ей как могла. Она же сирота. А кто поможет бедной сиротке? В детском саду, где она работала, у нее были постоянные конфликты. Она не могла молчать, когда видела несправедливость. Сколько слез она пролила у меня на кухне, вы бы знали…

– Это вы обнаружили ее труп?

– Труп… Слово-то какое страшное. Ну, я. Забежала к ней, удивилась еще, что дверь открыта, а она, бедненькая, уже вся синяя лежит… И голова… лысая. Просто жуть!

Юля вспомнила, как Женя Холодкова говорила, что соседка, которая нашла Иру мертвой, была крайне необщительная («Это вам не Валя Коршикова…») и даже за солью к Ире не обращалась. Значит, Холодкова не хотела, чтобы Юля встретилась с Верой Ивановной. Но почему? Очевидно, чтобы даже после смерти как можно меньше людей узнали о пагубной привычке покойницы. Что ж, это понятно.

– Насколько мне известно, она долгое время бывала без работы. Так на что же она жила?

– Ей подруги помогали. Та, что теперь тоже покойница, и Женя Холодкова. С такими подругами не пропадешь.

– А родственников у нее не было?

– Нет. Ее воспитывал дед, фронтовик. Он долго жил, но потом умер. Ира говорила, он был каким-то генералом, что ли… Когда вернулся с войны, привез целый вагон с трофеями. Много золота, вещей, которые Ира продавала всю жизнь. Особенно фарфор… Вот и халатик я у нее купила, настоящий, японский. По сходной цене… Видите, какая вышивка? И подушки вон те, голубые…

– А пианино? – Юля посмотрела на старинный инструмент темно-желтого цвета, с серебряными канделябрами, втиснутый между шкафами и заваленный старыми журналами.

– Пианино? Да, и пианино тоже… Там клавиши из слоновой кости…

Юля оглянулась. Сквозь тусклое стекло громоздкого серванта просматривались массивные хрустальные сосуды, тоже, видимо, из трофеев старого генерала. Недурственно поживилась за счет своей соседки-алкоголички Вера Ивановна.

– Как складывалась у Иры личная жизнь?

– В том-то и дело, что никак не складывалась. Не везло ей с мужиками. Они бросали ее. Думаю, из-за того, что она была слаба на передок.

– Не поняла…

– Никому не могла отказать. Как придет к ней кто с бутылочкой, конфетками, так она сразу и таяла, все разрешала. Я говорила ей, дурочке, что нельзя так, с мужчинами надо по-другому, и не приводить их никогда к себе домой. Это их развращает. Но разве она слушала?

– Вы не были знакомы с ее мужчинами?

– Нет, почему же, – замялась Вера Ивановна, и по лицу ее пошли розовые пятна, – была знакома с некоторыми. Ведь иногда Ира звала меня, когда к ней приходили гости… Но я их не помню. Совершенно. Разве что Бобрищева. Этого самца ни с кем не спутаешь. Он часто приходил к Ире, и всегда один. Я так понимаю, он обслуживал сразу двух подружек. Зоеньку тоже… Господи, какая же сволочь удушила бедных девочек? – вдруг запричитала она.

– Вера Ивановна, вы больше ничего не хотите мне рассказать об Ире?

– А что мне рассказывать? – Она испуганно захлопала глазами. – Жила себе и жила. Бедно жила, плохо…

– У нее на кухне целая батарея бутылок…

– А… Значит, сами поняли. Через водку эту она и погубила себя. Я имею в виду свою жизнь. Убили-то ее не из-за водки, конечно. Но если бы не это, она бы сто раз себе жизнь устроила. Она девка видная, если накрасится и приоденется, глаз не оторвать. Но как выпьет – дура дурой… Прости меня, господи…

– Вера Ивановна, вы можете вспомнить, как выглядела Ира, когда вы вошли в квартиру?

Наступила тишина. Женщина часто задышала. Она сидела с закрытыми глазами и как-то театрально морщила лоб, отчего бигуди на голове задвигались.

– Вошла я, значит, а она, голубушка, лежит. Уже мертвая. Волос на голове нет. На шее отпечатались пальцы душегуба.

– Она была одета или раздета?

– В халатике она была. У нее такой розовый халатик. Она в нем и гостей принимала. Это был подарок Зои.

– И вы не видели, кто к ней приходил в тот вечер?

– Нет, не видела. Я же не могу через стенку видеть. Нет, никого не видела.

– Ну хотя бы слышали, как кто-то звонит ей в дверь, как Ира открывает?..

– Нет, моя хорошая, ничего такого не знаю. Ничего я не слышала.

Юля встала и вышла в коридор. Она уже поняла, что разговаривать с этой Верой Ивановной без толку. Оставалось претворить в жизнь то, что она задумала. Убедившись, что защелка на двери, ведущей в ванную, исправна, она вдруг сказала подошедшей к ней соседке:

– По-моему, у вас кончилась вода… Сейчас по всему городу отключают… Только этого не хватало!

Как она и рассчитывала, Вера Ивановна ринулась в ванную. Где и была благополучно заперта на защелку.

– Вера Ивановна, не советую вам кричать или колотить кулаками в стену. – Юля говорила спокойно, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. – Я лишь осмотрю вашу квартиру, подсчитаю стоимость вещей, тех, что Ира продала вам за бесценок, а потом составлю акт… Если получится кругленькая сумма, а фарфор, который вы где-то прячете, эксперты признают музейной редкостью, у вас будут большие неприятности…

– Да вы что? – ахнули из-за двери. – Побойтесь бога… Я лишь спасала Ирочку. Да кто бы стал покупать у нее эту рухлядь?

– Сидите смирно и не шумите…

Юля заметалась по квартире. Больше всего ее интересовала одна вещица, которую нечистая на руку Абрамова наверняка украла из квартиры Званцевой в ту злосчастную минуту, когда застала ее мертвой.

И она нашла, что искала – маленький черный парик, в точности как тот, который украли, по словам гардеробщицы из «Коломбы», у клиентки парикмахерской, что на Астраханской. Нашла в спальне, на трельяже. Понятное дело, даже если бы здесь побывала рота милиционеров, никому бы и в голову не пришло, что парик не принадлежит Вере Ивановне. У нее была целая коллекция париков. И сложены они были на полке в шкафу, в шляпной коробке. Но самая приятная находка поджидала Юлю на подоконнике, где стояло старинное бюро, инкрустированное, роскошное, стоящее целого состояния. И в нем, в самом большом ящике, Юля обнаружила запас духов «Пиковая дама». Она смотрела на эти коробки и не верила своим глазам.

– Вера Ивановна, – спросила Юля, приблизившись к двери, за которой находилась пленница. – Вы давно пользуетесь духами «Пиковая дама»? Это ваши любимые духи?

– А вам-то что за дело? – зло замычала, давясь слезами, женщина. – Ворвались в мою квартиру, предъявили фальшивое удостоверение, а теперь еще собираетесь ограбить меня? Выпустите меня отсюда… Что вам за дело до моих духов?

– Зачем вы обманули меня? Ведь когда вы вошли в комнату, где лежала мертвая Ира, на голове ее был парик… Вот этот черный парик… Убийца, перед тем как уйти, надел его на остриженную голову своей жертвы, как это он уже проделал с Зоей Пресецкой. Но вы-то зачем украли его? Чтобы пополнить свою коллекцию? Вам не было страшно?

– Какая чушь! – возмутилась и уже не на шутку разозлилась Абрамова. – Это мой парик! Я его сразу узнала, когда только вошла к ней в комнату… У меня его украли в одной парикмахерской. Мне даже пришлось покупать прямо там, в этой же вонючей забегаловке, другой парик, чтобы только прикрыть голову. Было холодно… Думаете, я не поняла, что произошло? Убийца ходил по парикмахерским и искал парики, чтобы украсть. А потом надевал эти парики на головы своим жертвам. И вы хотите, чтобы я спокойно оставила свой же парик на Ирочкиной голове? Чтобы меня потом пригласили в прокуратуру?

– А больше у вас париков не крали?

– Нет, – буркнула она.

– Опять лжете. Красивый парик с локонами… Его нашли на голове Зои Пресецкой… Он весь пропитан запахом духов «Пиковая дама».

– Далась вам эта «Пиковая дама»! – разрыдалась Вера Ивановна за дверью, после чего заскулила, как большая собака, и принялась царапать дверь.

– Так вы мне ответите, кто украл у вас этот парик?

– Я не знаю, как его зовут. Выпустите меня отсюда…

Юля открыла дверь, и Абрамова, вся какая-то мокрая и источающая кислый запах, вывалилась в коридор, но тут же проворно поднялась на ноги и зашлепала в комнату. Плюхнулась на диван и принялась рассказывать, куря одну сигарету за другой.

– Он пришел ко мне одиннадцатого октября вечером. Я отлично запомнила этот день, потому что должен был начаться новый сериал, а этот му… словом, этот придурок явился ко мне и попросил познакомить его с Ирой. Какой уж тут сериал!

– Как это познакомить? Он что, не был с ней знаком?

– Да был знаком, но хотел, чтобы я помогла ему познакомиться поближе, чтобы я внушила ей, что он – отличная партия, что ей пора выходить замуж, и все в таком роде…

– Но почему он пришел именно к вам, а не к той же Холодковой или Пресецкой?

– Я так поняла, ему сама Ира сказала, что мы с ней в приятельских отношениях и что мое мнение для нее что-нибудь да значит. Попросту говоря, он хотел, чтобы я выступила в роли свахи, понятно? Я – женщина общительная, жизненного опыта у меня достаточно, а потому к мнению моему люди прислушиваются, вот он и обратился ко мне за помощью. Я тогда еще подумала, что это от его неуверенности в себе, иначе зачем было ему идти такими окольными путями…

– Вы видели его раньше? – перебила ее Юля.

– Нет, я вообще не знаю, кто он и откуда. Позвонил, извинился, вежливый такой и сказал, что хочет поближе познакомиться с Ирой. Он пришел не с пустыми руками. У него была бутылочка красного. А еще маленький торт. Дешевый, но зато с орехами. Я пригласила его к столу, мы сели, выпили. Он рассказал, что познакомился с Ирой случайно, что она ему нравится и он хотел бы серьезных отношений.

– Как его звали?

– Толя.

– Он что, прямо так и представился: «Толя»?

– Да, и если уж быть откровенной, этот Толя хоть и одет был прилично, но выглядел неважно, не тянул на «Анатолия». Какой-то неприбранный, глаза безумные… Все говорит и говорит про Иру, просит о ней подробнее рассказать. Я ему: с какой это стати я буду первому встречному рассказывать про Ирочку? Говорю ему: мол, как же я могу вас с ней поближе свести, если ничего о вас не знаю? Как я уговорю ее выйти за вас замуж? Мне же надо каким-то образом убедить ее, что вы достойный кандидат в мужья. Вот в таком плане у нас протекала беседа.

«За бутылочкой красного вина», – ухмыльнулась в душе Юля.

– И что же?

– Как что? Он принялся рассказывать о себе. Что у него есть собственный дом на окраине города и что он собирается покупать машину… Ну, я как услышала про машину, так и растаяла…

Юля слушала ее и не верила собственным ушам. Получалось, какой-то Толя, сомнительный тип, случайно познакомившись с Ирой Званцевой, притащился с бутылкой вина и тортом к ее соседке для того, чтобы навести о ней справки. Неужели такое бывает? Нет, она слышала, конечно, о том, что родители жениха или невесты, перед тем как сыграть свадьбу, пытаются что-то выведать о семье, в которую войдет сын или дочь. Собирают все сплетни, пытаясь определить степень положительности будущих родственничков. А вдруг в роду шизофреники или алкоголики? Но чтобы мужчина вот так позвонил в дверь к соседке своей избранницы и за бутылкой вина попытался вытянуть из нее всю правду о будущей жене, такого Юля себе представить не могла. Глядя на Веру Ивановну, пройдоху, подлую бабу, так по-свински обобравшую доверившуюся ей тихую пьяницу Ирочку Званцеву, она с трудом скрывала неприязнь к ней.

– Я ему говорю, – между тем продолжала с жаром рассказывать Абрамова, брызгая слюной, – иди, мол, к Ире и толкуй с ней сам, я-то здесь при чем? А он мне твердит, что сначала хочет все узнать о ней, чтобы потом неприятностей не было. Что у него серьезные намерения, а вдруг у нее темное прошлое или просто есть другой мужчина…

«Вот мерзавец!»

– Ну, я и сказала ему, что у Иры никого нет, что ей давно пора выходить замуж и рожать детей. Ничего плохого я о ней не говорила. Вы мне верите? И вот тогда… – Вера Ивановна внезапно смутилась, словно почувствовала, что подошла к самой неприятной части своего рассказа, порозовела и даже странно склонила голову набок, как бы ожидая удара от Земцовой, – …тогда он попросил меня рассказать о двух подругах, с которыми она была в кафе, где они и познакомились.

– А это еще зачем? – вырвалось у Юли. – Подруги-то здесь при чем? Как он мотивировал свою просьбу?

– Ну как же… – маленькие, сложно вылепленные уши Абрамовой заалели, а лицо и вовсе пошло бордовыми пятнами. – Скажи мне, кто твой друг… А накануне Ира на самом деле встречалась с Зоей и Женей в кафе, это я точно знаю, потому что она еще просила у меня денег взаймы… Сказала, покойница, что стыдно ей каждый раз за чужой счет кофе пить. Я понимаю, конечно, сколько же можно одалживаться у подруг… Но я-то знала, что деньги ей не столько на кофе нужны, сколько на такси. Хоть и бедно она жила, но страсть как любила на такси ездить. Бывало, вызовет такси, знаете, желтенькие такие машины, с шашечками, новенькие «Волги», так вот, сидит и ждет, пока за ней не приедут. Привычка с прошлого осталась, это дед ее избаловал, что ли…

– При чем здесь такси?

– Да такси как раз и ни при чем! Просто я, услышав про подруг, поняла, что этот Толя не врет, что он действительно мог увидеть всех троих – Ирочку, Зою и Женьку – в кафе. Увидел и решил спросить у меня, что это за подруги такие. А может… проститутки?

И по интонации, с какой это было сказано, Юля поняла, что слово «проститутка» в лексиконе этой особы является любимым и определяющим всю суть женской половины общества. «Такие, как она, – подумала Земцова, – в каждой особи женского пола видят проститутку, то есть свое собственное отражение, но никогда не признаются себе в этом».

Сейчас же, представляя себе Абрамову, поучавшую свою непутевую соседку и изгалявшуюся над ее дружбой с любвеобильной Пресецкой и одинокой Холодковой, Юля словно слышала, как та покрывает этим любимым словцом ее подруг, завидуя их молодости, любовникам, удачливости (в особенности, если разговор заходил о Зое) или, наоборот, злорадствуя по поводу их несчастий.

– И тогда он попросил, чтобы вы дали ему телефоны и адреса ее подруг? Так? – спросила Юля дрожащим от негодования голосом. Она вдруг все поняла, порывисто встала и в волнении заметалась по комнате. – Сказал вам, что хочет лично встретиться с каждой из них, чтобы поговорить об Ире, так? Так это было или нет? – крикнула она, остановилась и сжала кулаки – до того противно ей было смотреть на эту гнусную старуху. – Отвечайте, черт бы вас побрал, сколько он заплатил, чтобы вы дали ему всю информацию о Пресецкой и Холодковой? Сколько?

Ее всю колотило, она готова была накинуться на эту раскормленную розовую свинью, скользкую от ночного жирного крема с запахом дешевой карамели, к которому примешивался роковой запашок прокисшей «Пиковой дамы», и оттаскать ее за волосы.

Но реакция Абрамовой была удивительна: она вся обмякла, как тесто, и принялась хлюпать носом:

– Но я же не знала, что он собирается их всех убить… – Подбородок ее дрожал, по нему катились крупные слезы. – Я же думала, он хочет навести об Ирочке справки, чтобы жениться на ней. Я же не могла сказать ему, что она пьет, что у нее никогда не будет детей… Я хотела помочь ей…

«Она лжет, она подло лжет…»

– Парик пропал после его визита?

– Да… Я вышла в кухню, мне что-то надо было взять, и он мог успеть украсть у меня этот парик…

– Но почему тогда он не взял сразу ДВА ПАРИКА? Или больше? ТРИ, ЧЕТЫРЕ, столько, сколько ему было нужно для его черного дела?

– Да потому, что тот парик с локонами, который, как вы говорите, нашли на Зое, лежал на самом виду, был надет на болванку… Вот он его и взял. У него не было времени рыться в шкафу, где лежали остальные парики. Да и откуда бы ему знать, сколько у меня париков? Может, он у меня один?

– А какого числа вы пошли в парикмахерскую?

– На следующий день.

– А этот Толя, или как его там… он знал, что вы собираетесь в парикмахерскую?

– Да, дело в том, что у меня редкие волосы, я их стесняюсь, а у него голова заросшая, как газон. Я еще сказала, что ему постричься надо. И тогда он спросил, где ему лучше всего постричься…

– И вас не удивил этот вопрос? Он что, не знает, где стригут людей?

– Вопрос? Да, немного удивил. И тогда я подумала, что он наверняка приехал из деревни, раз не знает, где парикмахерские. Но выглядел он очень прилично… очень.

– Вы договорились с ним о встрече?

– Откуда вы знаете? – вылетело у нее, но было поздно.

– Так ведь и у вас тоже нет мужа. Вот вы и подумали, а почему бы вам самой не выйти замуж за этого фермера, или как его там, который собирается покупать машину? Разве могли вы допустить, чтобы такая горькая пьяница, как Ира, устроила свою жизнь раньше вас?

– Да, – затараторила та как заученный текст из любительского спектакля, – все так и было. Мы договорились встретиться с ним после парикмахерской. На следующий день я собралась идти в парикмахерскую. Хотела надеть парик и только тогда поняла, что у меня его нет. Болванка была покрыта полотенцем. Но мне и в голову не могло прийти, что его украл этот… Толя… Зачем мужчине парик? И я подумала, что это Ира. Потому что она часто ко мне заходит.

– Вы рассказали ей о Толе?

– Нет, я только сказала, что к ней приходил щуплый мужичок, долго звонил в дверь. Я даже придумала, что он был с цветами, мне хотелось сделать ей приятное…

«И сделала…»

– Хотела узнать, кто он и в каких они отношениях. Но она расхохоталась и сказала, что это один ненормальный из ресторана, у которого они просили прикурить. Вот и все. Что он якобы увязался за ней, но она его отшила. «Забирайте его себе», вот так она сказала. Так что я никого не собиралась уводить…

– И что же было дальше? Вы обнаружили пропажу парика и поэтому не пошли в парикмахерскую?

– Да нет, я как раз пошла туда. Пришлось надеть черный парик. Он ужасный, сильно меняет внешность, а мне этого и надо было. Когда я поняла, что он зачем-то украл у меня парик (Ирочка-то мне сказала, что она ничего у меня не брала, значит, это он!), у меня пропала всякая охота встречаться с этим типом. Спустя сутки, вспоминая его ужимки и дурацкое выражение лица, я и сама удивилась, как могла допустить мысль о том, чтобы выйти за него замуж. И вот в таком жутком виде, в этом кошмарном парике я и вышла из дома.

– Но зачем, если передумали с ним встречаться?

– Да просто решила пойти в парикмахерскую.

– Где вы договорились с ним встретиться?

– В сквере, напротив парикмахерской. Бульвар на Астраханской знаете? Вот там… Я захожу в парикмахерскую, сажусь в кресло и думаю только о том, как бы он меня не узнал, когда я выйду, и не увязался за мной… Меня постригли, я хотела уже уйти, как оказалось, что у меня пропал парик. Вот этот дурацкий парик! – Абрамова схватила со стола ворох черных волос – искусственный скальп, Юлину находку и важнейшую улику – и в сердцах швырнула на пол. – Вы не поверите, но гардеробщица оказалась такой душевной женщиной, что отдала мне за полтинник свой парик. Белый! Шикарный! Даже я себя в зеркале не узнала, не то что какой-то там Толя…

– Вы с ним больше не встречались?

– Нет, слава богу. Но теперь-то я понимаю, для чего он меня поджидал на бульваре… Тоже, наверное, хотел придушить. Как свидетельницу. Ведь это я назвала ему всех Ирочкиных подруг, дала ему телефоны и адреса… Надо бы мне теперь той гардеробщице шоколадку купить, ведь она меня этим париком от смерти спасла, выходит…

Получалось, Толя зашел в парикмахерскую и украл парик у Абрамовой. Зачем? И почему именно там? Потому, что он пришел на Астраханскую, чтобы встретиться с Верой Ивановной. А поскольку ему было все равно, где раздобывать парики, то почему бы не…

«Стоп. Он вовсе не собирался красть парик в парикмахерской. Вероятно, он ждал Абрамову на улице, затем решил зайти и посмотреть, там ли она. Ведь та пришла туда в черном парике, поэтому он мог ее и не узнать. Подумал, что просмотрел. Вошел, огляделся и наверняка ее не увидел, иначе Веры Ивановны уже не было бы в живых, ведь он назначил ей встречу исключительно для того, чтобы убрать ее как свидетельницу… Так вот, вошел, Абрамова сидела перед зеркалом, и ей делали стрижку. Он мог ее не узнать, вернулся в коридор или холл, где на стуле лежали сумка и парик, и, увидев этот парик, взял его просто по случаю… Взял, вышел снова на улицу и еще какое-то время ждал. Когда же Абрамова вышла из парикмахерской в белом парике гардеробщицы, Толи на улице либо уже не было, поскольку все сроки вышли, либо, увидев выходящую из парикмахерской пышную блондинку, он просто не обратил на нее внимания. И это на самом деле спасло ей жизнь».

Проведя рукой по горячему лбу, Юля вдруг поняла, что смертельно устала. Была глубокая ночь. Мозг просил отдыха, сна. Она, тысячу раз пытавшаяся представить себя на месте убийцы, оказалась бессильной понять логику, мотивы его чудовищных поступков. Силы иссякли.

Взглянув в глаза Абрамовой, она увидела в них страх.

– Сколько заплатил вам Бобрищев, чтобы вы молчали о том, что в день смерти Ирины он был здесь?

Вера Ивановна закрыла лицо руками.

– Тысячу рублей, – выдавила она из себя. – Но убил не он, ведь когда он от нее уходил, она была жива и здорова и даже зашла ко мне покурить…

– Тысяча рублей… Не густо…

– Для вас, может, и не густо, а для меня это – деньги! – с пафосом выдала она.

«На суде, если она скажет об этом, Бобрищев будет оправдан», – подумала Юля.

– Скажите, Вера Ивановна, а больше вы из квартиры Иры ничего не брали?

– Клянусь, ничего…

– А ножницы? Хорошие, дорогие ножницы, которые стоят не меньше тех денег, что заплатил вам Бобрищев…

Абрамова встала, шумно прошлась по комнате, выдвинула ящик письменного стола, достала что-то блестящее («Господи, ножницы! – не поверила своим глазам Юля, пустившая в ход обыкновенный блеф. – Сработало!») и грохнула этим об стол: мол, нате вам, подавитесь!

Юля молча упаковала эти поистине драгоценные ножницы в пакет и, не сказав больше ни слова, вышла из квартиры.

«Коршикову – конец», – пронеслось у нее в голове, когда она усаживалась в машину.

Свет, льющийся из окон агентства, казался единственным источником тепла и жизни в холодной осенней ночи.

Наташа Зима встретила Юлю улыбкой. Аромат кофе, хлынувший из оранжевого аквариума приемной, едва она перешагнула порог, вызвал угрызения совести: бедная Ната, ей пришлось глушить всю ночь кофе, вместо того чтобы спать себе спокойно в теплой постельке!

– Он звонил… – лицо Зимы светилось.

– Кто, Брич?

– Ну да, а кто же еще? Я хотела продиктовать ему твой телефон, но он оборвал меня, сказал, что все знает, и повесил трубку.

– А что мне еще оставалось делать, если тебя здесь нет? – вдруг послышался сочный булькающий голос, и в приемную ввалился грязный мужичок с растрепанной бородой и жирными, торчащими в разные стороны кудрявыми волосами. Его хитрые глазки забегали по сторонам в поисках возможной опасности. Все знали, как осторожен Брич – благодаря этому он, как говорили, еще оставался жив.

Юля быстро оглянулась, боясь, как бы от столь неожиданного появления Брича у Наташи не разорвалось сердце – в приемной материализовался сам сатана, разве что серой не пахло…

Но Зима стояла и улыбалась, как человек, любующийся результатом своих усилий.

– Хотите кофе? – спросила она, не скрывая радости от того, что все удалось и Брич все-таки клюнул. – А еще есть сардины… Будете?

– Валяй, – махнул рукой вмиг расслабившийся Брич и упал в кресло.

Наташа кинулась готовить кофе, а Юля, воспользовавшись минутой, прошептала на всякий случай в ухо Бричу: «Это наш человек», расставив все точки над «i», после чего можно было спокойно разговаривать.

– Ну, что там у тебя? Как Крымов? – прохрипел ночной гость, по-кошачьи царапая столешницу журнального столика грязными ногтями. – Все нормально?

– Про Крымова ты и так все знаешь, предлагаю сразу перейти к делу. У меня мало времени.

– Еще только три часа, успеется. Сейчас вот кофейку выпьем…

Наташа поставила перед гостем поднос с кофе и едой, села рядом и приготовилась слушать.

– Сардины в масле? – спросил Брич, подозрительно осматривая золотистые рыбки, просвечивающиеся сквозь прозрачный слой масла.

– Ну да, а что? – насторожилась Наташа. – Вы такие не любите? Но это отличные сардины!

– Да у меня что-то с печенью…

– Наташа, налей и мне тоже кофе, – попросила ее Юля.

Кофейник пошел по кругу. Брич попросил себе молока, а когда оказалось, что его нет, сильно расстроился, сказал, что у него и желудок барахлит и что он предпочитает кофе с молоком.

Еще не понимая, что происходит, Юля попросила Наташу принести ему из аптечки хорошие швейцарские таблетки против несварения. Брич с улыбкой их запил водой, после чего все же решился поесть сардин. Сидели, пили кофе, Брич говорил о мерзкой погоде, о ветре, о том, что зима нынче будет теплая, без снега, с дождями…

И вдруг случилось то, ради чего и был, оказывается, устроен весь этот спектакль. Наташа уснула. Свернулась кошкой в кресле, подобрав лапки, и уснула, словно забыв, где находится.

Юля с укором взглянула на Брича:

– Твоя работа?

– Вы мне таблетки, я вам таблетки, что такого? А девочку эту я не знаю, зачем говорить при ней? Тебе что, не жалко будет, если ее найдут с пробитой башкой? Меньше знаешь – целее будешь, – изрек Брич, моментально отрезвляя Земцову. Как же она могла допустить мысль, что Брич станет ей рассказывать что-то в присутствии неизвестной ему Зимы? Он усыпил ее, кинув незаметно ей в кофе снотворное или наркотик.

– Это хотя бы не опасно?

– Это даже полезно. Не переживай. Зато теперь она хоть и рядом, но ничего не услышит и выспится заодно. Какие проблемы? Я тебя слушаю.

– Зоя Пресецкая и Ира Званцева. Тебе что-нибудь известно о них?

– Званцева – генеральская дочка, пила, за выпивку могла обслужить многих моих знакомых прямо в машине.

Юля почувствовала, как щеки ее запылали – услышать такое про Ирочку Званцеву! Какие же мужики циники! И все же в глубине души она верила Бричу. Не стал бы он наговаривать на Иру, не тот человек. Раз уж сказал такое, значит, так оно и было…

– Это все, что ты можешь о ней сказать?

– Ее убили. Как и ее подружку, Зою. Вот красивая баба была. Я бы никаких денег не пожалел, чтобы только коснуться ее кожи…

– Но откуда ты их всех знаешь? – не выдержала Юля. – Ведь у нас такой большой город…

– Город у нас как раз маленький. Большая деревня. Все про всех знают. Все в принципе знакомы. Поэтому мне, с одной стороны, легко работать – информация поступает постоянно, а с другой – я всю жизнь под перекрестным огнем. Работаю на двух или даже на трех хозяев.

– А сейчас ты будешь работать на меня и Бобрищева?

– Посмотрим.

– Что посмотрим: кто сколько заплатит?

– Не злись. Ты – трудяжка. Я тебя не обижу, но и сказать ничего путного про этих дамочек не могу. Знаю, что Зоя была подружкой Бобрищева. Мне кажется, они всю жизнь вместе, хотя и делают… точнее, делали вид, что ссорятся…

Юля достала из кармана приготовленные заранее двести долларов и молча протянула Бричу. Пора было действовать решительно. Время приближалось к утру, а результаты были нулевые.

– Они хотели заказать Бобрищева, – вдруг услышала она и на какое-то мгновение оглохла. «Он и меня опоил какой-то гадостью… Сейчас повалит на диван и возьмет…»

– Ты устала, что ли? – брезгливо поморщился Брич и зацепил вилкой еще одну золотую рыбку. Капнул маслом себе на бороду и вытер ладонью. Как крестьянин.

– Я не ослышалась? – Она снова почувствовала себя нормально. «Очевидно, спазм сосудов…» – подумала она с облегчением.

– Зоя говорила с моим человеком, предлагала пять тысяч баксов, чтобы оскопить Бобрищева.

– Что сделать?

– Говорю же, оскопить. Кастрировать, если тебе больше нравится.

– Ты шутишь… Такого не бывает.

– Бывает. Они накачались все трое, три злые бабы, приняли на грудь графинчик водочки и решили наказать мужика неизвестно за что… Мол, с тремя спит, головы морочит… Причем заводила была Званцева, я слышал… Вышли на Соню, как порядочные… мол, помоги отрезать… заплатим…

– Кто такая Соня?

– Это мужик, говорю же, мой человек. Он, если нужно, и убить может. Зоя, между прочим, познакомилась с ним через Бобрищева. А потом три подружки решили отрезать его причинное место, понятно?

– Нет…

И тогда Брич сказал ей это по-русски, смачно, грязно и захохотал.

– Бобрищев об этом знал?

– Знал. Соня ему и сказал.

– Интересно, и как же отреагировал этот местный Казанова? – Юле вдруг стало смешно, что она говорит о Бобрищеве, как о постороннем человеке, причем с не меньшим цинизмом, чем говорил о Званцевой Брич, между тем как именно он-то и являлся в настоящее время ее работодателем.

– Он сказал, что Зоя никогда на это не пойдет и что она скорее всего обратилась к Соне исключительно потому, что знала: он все расскажет своему хозяину, то есть самому Николаю. Покуражились бабы-дуры, на этом дело кончилось.

– А ты откуда знаешь?

– Земцова, не задавай глупых вопросов. Если говорю, что на этом все закончилось, значит, так оно и было, – закипятился он, но потом смягчился и пояснил: – Она, Зоя, чуть ли не в тот же день или же утром следующего дня снова встретилась с Соней и дала ему отбой. Вот и все-о-о… Поэтому-то я и удивился, когда узнал, что и Зою, и Иру порешили. Если со стороны посмотреть, получается, вроде как Николай сам их и решил наказать. Но это только со стороны. На самом же деле их смерть никак не связана с Бобрищевым. Абсолютно. Он чист. Хотя ему и приходится сейчас тяжко, тем более что третья дура, которая осталась жива из этой троицы, такие показания дала Корнилову, что странно, как это Коля еще на свободе.

– Я ничего не понимаю.

– Рассчитывала, что я тебе на блюдечке принесу имя убийцы?

– Почти, – призналась она. – Тогда кто же мог их убить и, главное, за что? И при чем здесь эти дурацкие парики…

– Я лично думаю, что это парикмахер.

– Какой еще парикмахер?

– Не знаю. Но человек со сдвинутой психикой, помешанный на волосах, прическе, словом, парикмахер.

Юля не стала говорить ему о своих подозрениях относительно Коршикова. Расческу и ножницы она утром отвезет Норе, а там видно будет.

– А что ты знаешь про Холодкову? Может, у них, у троих, бизнес был какой-нибудь криминальный?.. – осторожно допытывалась она, боясь проговориться о коке.

– А какой у нас сейчас бизнес не криминальный? – усмехнулся Брич. – Но эти-то две дуры ничем таким не занимались, это точно.

– Слушай, может, хватит их дурами называть?! – в сердцах воскликнула Юля. – Все-таки покойницы! Побойся бога.

– А что, разве станут умные бабы заказывать такое для мужика, который их обслуживает, да еще и содержит? – тут уже взорвался и Брич, махнул рукой и чуть не опрокинул кофейник.

Наташа, промурлыкав что-то во сне, застонала и вытянула руку, открыла глаза и тут же снова их закрыла.

– Не ори! Если они такое задумали, значит, причина была…

– Не знаю, что за причина такая могла быть, чтобы мужика изуродовать.

– У Зои было много денег. Откуда, не знаешь?

– Так Николай же!

– У нее на банковских счетах такие суммы, что тебе и не снились… – прошептала Юля, словно боясь, что ее кто-нибудь подслушает.

– Да брось… Откуда у нее большие деньги?

– Коля Бобрищев ни в какой бизнес ее не посвящал, она ему не помогала… – она хотела сказать «…заниматься наркотиками?», но промолчала.

– Николай хорошо знает баб, чтобы им доверяться. И правильно делал, что никого и ни во что не посвящал. Сама видишь, чем все это могло кончиться.

– Но почему Зоя решила обратиться к твоему Соне?.. Кстати, почему его так зовут?

– Его еще зовут Пожарником, потому что спит много… Почему обратилась к Соне? Что же здесь непонятного? Тут и расследования никакого проводить не надо было бы, все знали, что этот конь спит сразу с тремя бабами.

– С тремя? – Ей и раньше показалось, что Брич в разговоре упомянул трех подруг. – Он что, и с Холодковой крутил любовь?

– Вряд ли, больно уж она на мужика похожа, но какие-то общие дела у них были. И если не амурные, то, может, бизнес… Чего не знаю, того не знаю. Но что эта Холодкова делает деньги из воздуха, это точно…

Делает деньги из воздуха… А ведь ей кто-то уже говорил об этом. Она напряглась, вспоминая. Ну да, конечно, это Ирочка Званцева говорила: «Евгения Холодкова. Кусочек льда и рассудка. Вот так бы я ее охарактеризовала. Если мы с Зоей вечно в долгах, как в шелках, то у Женьки деньги есть всегда. Она делает их из воздуха благодаря своим идеям…»

Но из какого воздуха? И кто ей теперь об этом расскажет, если в живых из трех подруг осталась только сама Холодкова?!

– Мне понятно, откуда ты можешь знать, что Николая заказали. Как-никак Соня – твой человек. Но откуда тебе известно, что подружки приняли, как ты выразился, на грудь? И когда это было? Где?

– Эта информация дорогого стоит.

Юля достала еще одну сотенную долларовую бумажку. Протянула со скрытым отвращением, не представляя себе, на что Брич станет тратить эти немалые деньги.

– У меня знакомый официант в ресторанчике одном работает. Скромный такой молодой человек. Немой и слепой. У него все органы чувств пробуждаются лишь при шелесте долларов.

– Я жду…

– Девочки собрались в ресторане 10 октября.

– Какой ресторан? Говори!

Брич снова протянул руку, но на этот раз Юля не сдержалась, вскочила и с силой ударила его по этой грязной волосатой руке. Все, с нее хватит. Так можно и отдаться этой скотине прямо здесь за одно лишь слово! Мысль о том, что он все же успел бросить и в ее чашку с кофе какую-нибудь мерзость, не давала покоя.

Брич тоже встал, вынул пачку «Парламента» и закурил. Он усмехался и был страшно доволен. Глаза его масляно блестели, когда он переводил взгляд на Юлю.

– А ты тоже ничего, красивая… – сказал он, выпуская дым и улыбаясь. – Скучаешь небось по Крымову?

– Я тебя сейчас застрелю…

– Прекрасно! Ладно, я пошутил… – Он достал из кармана две стодолларовые купюры и вернул их Юле. – Извини. Что-то на меня нашло. Ресторан «Европа». Запомнила? А про Холодкову, третью дуру, я правда ничего не знаю… Ну все, пока, если что – рисуй… Твой сотовый я знаю. Адье…

– Стой! – крикнула она, чтобы успеть спросить, не знает ли он, где можно здесь, в С., достать свежие листья коки, но Брича уже не было. Он исчез, оставив после себя ворох вопросов, крепко спящую Наташу и облако сигаретного дыма…

Глава 7

Они завтракали в ресторане: яичница, горячий куриный бульон и огненный кофе. Маленький полутемный зальчик, заставленный столами и стульями, высокие узкие окна с белыми занавесками, завывание ветра за окном, приглушенная музыка – все казалось по-утреннему холодным, унылым и бессмысленным. Особенно тягостное впечатление от этих ранних часов было у Наташи, которая жаловалась на головную боль, потерю памяти и никак не могла согреться.

– Помню, что была в агентстве, – говорила она, вытрясая из солонки соль в чашку с бульоном. – Помню, что пила кофе. Помню даже, как ты пришла, а потом – полный провал, ничего не помню, хоть застрелись.

– Это кофе такой, – стараясь не смотреть Зиме в глаза, говорила Юля, проклиная в душе алхимика Брича, который выкроил из Наташиной памяти свой визит напрочь. – Не переживай, просто ты вчера устала, вот и результат. Я же предупреждала, что работа у меня – не сахар. Вот позавтракаем сейчас, я отвезу тебя домой, ты, может, еще поспишь, а потом приготовишь что-нибудь поесть.

– А разве ты не хочешь, чтобы мы с тобой съездили к Холодковой? На квартиру?

«Значит, еще что-то помнит…»

– Вообще-то я не против. Только потом не жалуйся на усталость и головную боль. Кстати, у меня есть отличное средство от мигрени…

– Нет-нет, я лучше еще чашку бульона попрошу. Не хочу я никаких лекарств. У меня во рту привкус какой-то странный, словно я яду напилась…

После ресторана заехали к Норе в НИЛСЭ, Юля отдала ей на экспертизу расческу Коршикова, украденную из парикмахерского салона «Коломба», и ножницы, изъятые у соседки Иры Званцевой, любительницы «Пиковой дамы» Абрамовой.

Как всегда, разговор и передача пакетов происходили на лестнице. Наташа стояла внизу, готовая предупредить о приближении посторонних, Нора же, затягиваясь сигаретой, делилась с Юлей новостями.

– Похоже, дело сдвинулось с мертвой точки, – говорила она, явно волнуясь. – Бери блокнот и записывай.

Юля подчинилась, боясь пропустить хоть слово.

– Значит, так. Отпечатки пальцев на ножницах – на ВСЕХ трех ножницах, обнаруженных на квартире Пресецкой, принадлежат одному и тому же человеку. Эти же «пальчики» совпадают и с отпечатками на многих предметах в ее квартире, из чего можно сделать вывод, что человек, который их оставил, чувствовал себя там как дома. Дальше. Поступило распоряжение сверху заняться исследованием вещдоков с квартиры второй жертвы, Званцевой…

– Распоряжение сверху? С чего бы это?

– А ты не слышала? У Корнилова неприятности. Ты что, телевизор не смотришь?

– Нет, не смотрю, некогда. А в чем дело?

– Так ведь у нас в городе убили известного журналиста-международника Рыскина. Это же скандал! Человек приехал к нам из Москвы делать репортаж, а его в ресторане забили насмерть.

– Так. Подожди. Не все сразу. Журналиста оставим на потом. Ты мне ответь, при чем здесь вещдоки с квартиры Званцевой?

– Так ведь комиссия из Москвы приехала, начальство наше стало из штанов выпрыгивать, тут уже не до взяток Бобрищева, здесь сейчас такая работа развернулась, ты себе не представляешь…

– И все-таки я не понимаю: при чем здесь Званцева и простыни с ее постели?

– Да ни при чем! Говорю же – люди из Москвы приехали, а у нас сейф забит неизвестно чем…

– Люди из Москвы приехали… – передразнила ее Юля. – Они такие же люди, как и мы с тобой. Из такого же мяса и костей сделаны.

– Юля, не придирайся к словам. Разве это плохо, что мы работали с вещами Званцевой? Зато теперь точно известно, что группа спермы с вещей Званцевой та же, что и у Пресецкой. Безусловно, группа еще не указывает на то, что она принадлежит одному и тому же мужчине, но вероятность очень высока.

«Неужели Бобрищев? Вот кобель!»

– Это все?

– Теперь о том растении, о котором я тебе говорила. Ты можешь мне не поверить, но я навела о нем справки и выяснила, что расти оно здесь, конечно, не может. Но несколько лет назад коку выращивали в теплицах нашего Ботанического сада, на экспериментальной плантации…

– Ты шутишь… зачем это?

– Понятия не имею. Но в нашем Ботаническом саду собраны растения чуть ли не со всего земного шара! Разве ты не знала? На то он и Ботанический сад.

– Ты говоришь, эту самую коку выращивали несколько лет назад, но ведь на простыне Пресецкой СВЕЖИЙ СОК коки?

– Да, свежий. Вот я и подумала, что либо в саду снова занимаются этой кокой и выращивают ее для каких-то исследований, либо тебе надо найти своего человека в НИИ «Микроб» и попытаться выяснить, нет ли коки в их экспериментальном хозяйстве. Потому что в огороде кока не растет, это понятно… Да и какой смысл выращивать ее?.. Ты представляешь, сколько листьев коки надо вырастить, чтобы сделать один грамм кокаина?

– Понятия не имею, но думаю, что много.

– То-то и оно.

– А про грибок рассказывать будешь?

– Я не знаю, что это за грибок и с чем его едят. Если хочешь, я принесу тебе образцы в пробирке, а ты, когда пойдешь в «Микроб» насчет коки, попроси определить его природу и происхождение. Хотя я, если честно, к этому грибку уже остыла.

– Но ты все равно молодец… Между прочим, я нашла женщину, которая всем духам предпочитает «Пиковую даму»… Но больше пока ничего не могу сказать… – Юля вдруг подумала, что Бобрищев мог подкупить и Нору, и от этой мысли ей стало нехорошо.

– Ты не доверяешь мне? Да? – Нора словно прочитала ее мысли. – Вообще-то правильно делаешь… Только я не про себя, а так, вообще…

– Ты обиделась?

– Нет. Давай сюда свои пакеты, позвони вечером, я постараюсь что-нибудь для тебя успеть.

– Тебе Чайкин пришлет смывы с тела Пресецкой, попробуй определить, чем пропитана ее кожа, хорошо?

– Ну, ты меня заинтриговала. Ладно, иди, тебя заждались…

И тут проснулся телефон, замурлыкал в кармане. Юля, извинившись и попрощавшись с Норой, спустилась вниз, к Наташе.

– Слушаю…

– К сожалению, я не мог позвонить вам ночью, как обещал, – услышала она суховатый мужской голос, – чтобы поточнее назначить время и место встречи, но я готов сделать это сейчас.

– Кто вы? – Юля указательным пальцем ткнула в телефон, взглядом давая понять Наташе, что звонит тот самый человек, который пытался назначить ей встречу за городом. «Багаевка», – по слогам беззвучно произнесла она, и Зима ее поняла.

– Я просто человек, который хочет помочь вам разыскать убийцу двух женщин. У меня есть доказательства того, что к убийству имеет непосредственное отношение особа, вам хорошо известная. Подъезжайте часам к двенадцати к Багаевке, это в тридцати километрах от С. Там есть небольшой лесок, куда ведет песчаная дорога. Вы же будете на машине?

Он не давал ей времени опомниться и говорил так, словно и речи не могло быть о том, что Земцова не заинтересуется его информацией.

– Да, разумеется…

– Вот и отлично. Тогда у меня просьба. Приезжайте вместе с ней, и посадите ее рядом с собой на переднее сиденье. Мне важно, чтобы она увидела то, что ей положено увидеть своими глазами. Вы даже можете взять фотоаппарат или кинокамеру, чтобы запечатлеть выражение ее лица в тот момент, когда она увидит все это…

От его неприятного голоса и произнесенных им слов Юля почувствовала, как ступени лестницы начинают расплываться у нее перед глазами. Она физически, как снег на обнаженном теле, испытала страх.

– Что она должна увидеть? И о ком идет речь? Кого я должна посадить на переднее сиденье?

– А вы не догадываетесь?

Она промолчала, боясь сорваться и нагрубить. За кого он ее принимает? И как смеет вообще разговаривать в таком тоне? Но, с другой стороны, ей нельзя было сейчас спугнуть единственного человека, возможно, свидетеля, который знает что-то об убийствах Пресецкой и Званцевой. «Приезжайте вместе с ней…» Она. Женщина. В этом деле была только одна женщина, имевшая отношение к Зое и Ирине. И она сейчас находилась у нее дома. Холодкова?

«Какая короткая ночь. Я не успела доехать до ее квартиры… Но что, если это на самом деле она, а у меня на руках нет ни одного доказательства ее вины!»

– Алло, вы слушаете меня?

– Да, слушаю. Я поняла, о ком речь. О Холодковой?

– Правильно.

– Но где я вам ее найду?

– Представления не имею. И вообще это ваше дело. Это же вы ищете убийцу.

«Что-то уж слишком много он знает…» И тут вдруг она поняла, с кем говорит! Да это же Соня, тот самый Соня, или Пожарник, которого собирались нанять три подружки, чтобы кастрировать Бобрищева. Что ж, пусть будет Соня. Только зачем ему все это надо? Даже если он и собирается ей что-то показать, какой ему резон устраивать весь этот спектакль? Деньги?

– Послушайте, давайте определимся. Сколько вы хотите за информацию? Или у вас с Холодковой личные счеты?

– Только дураки отказываются от денег, – услышала она бесстрастный голос и поежилась. «Значит, все-таки деньги. Пусть так».

– Сколько?

– Тысяча долларов меня устроит.

– Но за что я должна буду дать вам тысячу долларов? – Ей хотелось вытрясти из этого телефонного разговора как можно больше.

– За то, чтобы схватить за руку преступника. Или это не входит в ваши планы?

– Хорошо. – Ей надо было выиграть время, чтобы до встречи с Соней успеть съездить на квартиру Холодковой и попытаться найти там хотя бы альбомы с фотографиями Зои. Она была уверена, что найдет их именно там. (Хотя промелькнула и обожгла мысль, что альбомы взял все-таки Пресецкий в память о своей горячо любимой жене.) – Я захвачу с собой эти деньги, привезу их вам, но при условии, что вы поможете мне, если это понадобится, справиться с Холодковой. Уж слишком решительно вы настроены… Мне даже жутко становится…

Она боялась переиграть, но говорила с ним так, чтобы дать понять, что она верит ему и как бы заранее просит о помощи. И лишь после этого как бы невзначай добавила:

– Предлагаю перенести нашу встречу на шесть часов вечера.

– Это поздно, будет темно…

– Тогда в четыре?

– В три.

– Но я не успею и найти Холодкову, и подготовить необходимую сумму. Вы что же, думаете, это так просто?..

– Хорошо. Договорились. Завтра в три часа в Багаевке. Вы там не заблудитесь, только одна дорога ведет к лесу. Надеюсь, вы понимаете, что, кроме вас и Холодковой, в машине никого не должно быть. Это непременное условие.

– Вы тоже будете на машине?

Но трубку уже повесили. Наташа смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Вероятно, она подумала, что Юля знает имя убийцы. Пришлось передать ей весь разговор.

– Как ты думаешь, Холодкова еще у нас?

Юля позвонила домой, но в эту минуту на лестнице показалась Нора с пакетом в руке.

– Вот, это пробирка с грибком. Не знаю, правильно ли я сделала… Желаю тебе во всем этом разобраться как можно скорее. И все же обратись в «Микроб»… Все, пока, мне некогда…

Она исчезла так же неожиданно, как и появилась. «Опять этот грибок…»

Юля снова набрала домашний номер, и Женя тотчас взяла трубку. Голос у нее был спокойный.

– Все нормально? – спросила Земцова.

– Да, более или менее. Напилась успокоительных таблеток, которые нашла у вас, теперь меня мало что беспокоит. Разве что предстоящие похороны. Но я и к этому постараюсь подойти философски. Должен же кто-нибудь держать себя в руках…

Юля отметила, что, несмотря на спокойный тон, Холодкова все же не в себе.

– Мы позавтракали в ресторане, сейчас едем по вашему делу и неизвестно, когда вернемся. Но, судя по тому, что нам удалось узнать за то время, что мы с вами не виделись, вы не должны покидать мою квартиру. Это более чем опасно. Если же ваш бизнес значит для вас больше, чем жизнь, поступайте, как хотите…

– Жизнь? Да что такое, в сущности, жизнь? Еще Сартр говорил, что жизнь – это дерьмо…

Юля поняла, что успокоилась Холодкова не таблетками, а водкой.

«Что-то Игорек не звонит», – подумала она с тоской и тяжко вздохнула. И тут же, вспомнив про Москву, пожалела о том, что не расспросила Нору поподробнее об убитом журналисте.

Она снова достала из кармана телефон и набрала номер Чайкина.

– Леша, вся эта шумиха вокруг твоего большеголового покойничка?

– Не большеголового, я сказал, а головастого, это большая разница. Да, представь себе, через стенку от меня все это время находился известный Рыскин. А я его и не признал. Все смотрел на него, но так и не признал.

– И что, его сильно избили?

– Кто тебе сказал такую глупость?

– Не важно, – ответила она, вспоминая слова Норы.

– Я говорил тебе уже, что он ударился головой. Сейчас, когда он лежит вот тут передо мной, как… – он закашлялся. – В сущности, не важно, как он передо мной лежит. Но я вскрыл его и могу сказать тебе, что его никто не бил. Скорее всего он сцепился с кем-то в ресторане, упал, ударился головой обо что-то твердое, и все… Больше на его теле ничего подозрительного. Никаких других следов насильственной смерти. Он был здоровым человеком, крепким, я бы даже сказал… Водочку попивал, конечно, не без этого, но с этой печенью он бы прожил еще долго.

– Я прошу тебя, если это возможно, возьми смывы с его пальцев, это может быть очень важно…

– Слушай, Земцова, и дались тебе эти смывы… Я только что отправил стекляшки со смывами Пресецкой, а теперь подавай еще и рыскинские….

– Так сделаешь?

– Так точно, товарищ генерал, – смазывая слова, пролаяли на другом конце провода, и Юля поняла, что Чайкин тоже набрался. «И чего они все пьют? Погода, что ли, так на людей действует?»

– Я тебе позвоню, Леша… – сказала она нежно, как говорят с тяжело больными людьми, и отключила телефон.

– Все, Ната, едем к Холодковой, а потом к Корнилову. Вечером должны быть дома – будем ждать звонка Игоря.

Квартира Холодковой открывалась ключами, две копии которых были на связках ключей Зои и Ирины. Стало быть, туда помимо хозяйки могли наведаться в ее отсутствие и подруги. Это несколько усложняло дело, хотя, с другой стороны, развязывало руки.

Обычный дом, типовая квартира, напоминающая склад. Чего здесь только не было! Какие-то ящики, коробки, запаянные в полиэтилен упаковки с минералкой и соками! Ни уюта, ни комфорта, хотя следы ремонта все-таки наблюдались: новые обои с абстрактным рисунком на стенах и в рулонах по углам; новые люстры, стоящие на столах вместо ваз (некому было повесить?); новый линолеум под ногами, новые двери, которые невозможно открыть, поскольку они прижаты наставленными чуть ли не до потолка коробками…

– Интересно, и где же здесь искать альбомы? – спросила Юля.

И Наташа живо откликнулась:

– У нее есть сейф, я уверена. Она же – бизнесмен, наверняка хранит «наличку» дома, значит, у нее должен быть где-нибудь в стене замурован сейф.

Сейф они нашли в спальне, за ковром, но, судя по внешнему виду стены, размера он был маленького и туда вряд ли могли поместиться альбомы с фотографиями.

Здесь же, на прикроватной тумбочке, Юля увидела пузырек с таблетками.

– Не знаешь, что это такое?

Наташа не знала. Тогда они принялись искать упаковку от этого пузырька, чтобы прочитать инструкцию. «Запомни, Ната, коллекция лекарств может многое рассказать о человеке», – бормотала, наставляя Зиму, Юля. А когда нашли – в этой же тумбочке, среди прочих пузырьков и женских мелочей вроде тюбиков с кремами, недоеденных шоколадок в хрустящей фольге, расчесок, заколок и носовых платков коробку с втиснутым в нее крохотным пергаментным свитком с мелкими буковками-точками («Вот оно, указание к применению!»), то все еще более усложнилось. Разноцветные таблетки, которые принимала Холодкова, оказались витаминами для беременных женщин. В ванной комнате на полочке стояла еще одна пластиковая бутылочка с таблетками, повышающими иммунитет опять-таки у беременных… А на кухне, за банками с крупами, оказался целый склад пустых пузырьков и коробочек из-под препаратов против бесплодия.

– Кажется, она вылечилась и забеременела, – всплеснула руками Наташа и уселась на табурет, закинув ногу на ногу. – Только этого не хватало! Интересно, от кого могла забеременеть эта мымра?

– Как бы нам открыть сейф… Я просто уверена, что там лежит что-то важное. Документы, например… Мы узнали хотя бы, чем она занимается, каким именно бизнесом…

– Может, у тебя есть знакомый «медвежатник»?

– У Крымова, может, и был. Но я никого не знаю.

– Значит, мы напрасно сюда пришли?

Можно было, конечно, опять обратиться за помощью к Бричу, но где его искать? Снова рисовать сердце на тумбе и ждать, когда он заявится и опоит их своим «опиумом»? Земцова позвонила Корнилову.

– Виктор Львович? Это я.

– Земцова?! Я тебя сейчас убью… – застонал Корнилов в трубку и даже выматерился. – Ты куда пропала, черт бы тебя подрал? Я ищу ее, звоню, к телефону подходит какая-то баба и посылает меня…

– Так позвонили бы по сотовому, – невозмутимо ответила ему Юля.

– Сотовому… Да где бы его взять? Я потерял его, а наизусть запомнить не могу.

– Так запишите в записную книжку. Что случилось, Виктор Львович? Есть новости по нашим общим делам? Я вам нужна?

– Нужна! Но только по другому делу. Убит Рыскин, журналист… – И он принялся объяснять ей, кто такой Рыскин и сколько шума поднято вокруг имени известного журналиста-международника. – Мне нужны люди, а у меня их нет, да ты еще не звонишь, я зашиваюсь…

«Интересно, кто из нас следователь прокуратуры?»

– А как вы узнали, что Рыскин здесь? Кто-то опознал его? – Она подумала, что этот вопрос могла бы задать еще Чайкину. – Ведь его труп с десятого числа, если мне не изменяет память, лежит у Чайкина на полке?

– Его жена вернулась из Испании, видите ли, целую неделю была в полной уверенности, что он где-то в Южной Америке, а потом, когда он не позвонил в условленный день или что-то в этом роде, вспомнила, что он собирался к нам сюда, в С.

– Променять Южную Америку на С. – это уже интересно. Но я-то что могу для вас сделать?

– Как что? А ты еще не поняла? Позвонить Крымову и попросить навести справки об этом человеке: чем он занимался в Южной Америке и что его могло толкнуть в нашу дыру…

– А разве его жена об этом не знает?

– Его жена – совсем девчонка, сведения у нее о работе мужа самые поверхностные… Говорит, что он является собственным корреспондентом газеты «Мир вокруг нас», но работает также на… минуточку, у меня здесь записано… вот! Работает в журнале «Глобус», снимает сюжеты для телевидения и записывается также на радио. Вот и все!

– Значит, жена не знает, а Крымов узнает? И как же он это, интересно, сделает?

– Ему это не составит труда. Он мне и не такие вещи узнавал. Ты плохо знаешь Крымова. Забыла, где он и каким образом оказался ТАМ?

– Так позвоните ему сами.

– У тебя это лучше получится.

Отказать Корнилову сейчас, когда она собралась попросить его прислать ей на квартиру «медвежатника», было невозможно. Но и звонить в Париж Крымову, чтобы навести справки о Рыскине, – абсурд. Да, Крымов говорил, что работает на одну организацию, располагающую колоссальными возможностями, чуть ли не на Центральное разведывательное управление, но интуиция подсказывала ей, что все это – блеф и что Крымов в случае необходимости обходится исключительно личными связями, используя свою неотразимую внешность и обаяние, на которое покупаются даже мужчины. Крымов не тот человек, чтобы работать в ЦРУ, – слишком ярок, не в меру общителен и очень любит женщин. Такие люди ненадежны. Хотя всякое может быть.

– Хорошо, я позвоню ему. Сегодня же. Но, Виктор Львович, услуга за услугу… Мне срочно нужно проникнуть в один сейф.

– Юля, что ты такое говоришь?! У меня нет времени.

– А человек-то такой есть?

– Есть. Но его надо искать и разговаривать с ним лично, понимаешь? «Медвежатник» в завязке – это тебе не бывший зэк-дворняга, хватающий на лету брошенные ему куски… Прежде чем встретиться со мной, он двадцать раз подумает.

«Тогда ты и Крымова с его информацией не получишь», – решила про себя Юля, разозлившись на Корнилова. Он, видите ли, занят. Она попрощалась с ним холодно, отключила телефон и задумалась.

– Позвони Бобрищеву, – предложила Наташа. – У него связей не меньше, чем у твоего Корнилова.

– Может, ты и права…

Она набрала номер человека, который оплачивал каждый ее шаг, еще смутно представляя, как вести разговор. Ведь если он знал, что три подруги собирались его изуродовать и в пылу даже вышли на Соню как на исполнителя, то вряд ли он станет помогать ей открыть сейф Холодковой, в котором может храниться нечто, что подтвердит это намерение. Тогда уж ему точно не удастся избежать ареста – убийство двух женщин повесят на него, поскольку оно будет расценено как месть. Либо как желание обезопасить себя. «Самооборона», – усмехнулась она про себя.

– Николай? Это Земцова.

У Бобрищева был недовольный тон. Голос, который поначалу просто обволакивал Юлю, просачиваясь сквозь телефонные провода теплым, сексуально-электрическим облаком, теперь показался совсем чужим и отстраненным. Выходило, Николай воспринимал Земцову как предательницу, поверившую в его виновность.

– Нам надо срочно встретиться и поговорить, – начала Юля, чувствуя, что каждое произнесенное слово тонет в неприязни и недоверии. – Ваше поведение мне понятно, оно и логично, и нелогично одновременно, но сейчас я звоню вам для того, чтобы попросить у вас помощи.

– Деньги? – взвился Бобрищев где-то в далеком невидимом пространстве. – Снова деньги? Боже, как я устал…

Юля отключила телефон. Посмотрела на Наташу и пожала плечами.

– Орет?

– Орет.

– Конечно, – с чувством произнесла Наташа, – заорешь тут, когда его обложили со всех сторон, загнали… Красные флажки кругом, охотники в затылок дышат… Я бы тоже не сдержалась.

И тут телефон ожил. Юля схватилась за него нервно, словно только и ждала этого звонка. Но, услышав уже знакомый недовольный рык, широко раскрыла глаза. Это снова был Бобрищев.

– Что вам нужно? – спросил он устало. – Извините, если был груб.

– Мне нужен человек, который мог бы открыть один сейф.

– Надеюсь, не мой?

– Нет. Но я не могу сказать вам, где он находится и кому принадлежит.

– Вы работаете на меня или против меня? Давайте начистоту.

– На вас. И мне бы не хотелось, чтобы вы в этом сомневались. Не забывайте о ВАШЕМ алиби. Или вы забыли, ГДЕ провели ночь, когда убили Зою?

– У вас. Помню. Это была незабываемая ночь, – произнес он задумчиво. – Я хотел бы встретиться с вами еще раз, если вы не против…

Он играл в собственную игру, придумывая на ходу сцены несуществующего свидания и обманываясь, как мальчик.

– Хорошо. Обещаю. Так что с сейфом?

– У меня есть такой человек.

«У тебя везде есть свою люди: в НИЛСЭ, прокуратуре, адвокатуре, администрации и, я не удивлюсь, даже в правительстве…»

– Я не сомневалась. Он может подъехать через час к моему дому?

– Хорошо, я постараюсь. Он подойдет к вам и спросит, в какой квартире живет слесарь. Это условный знак, – и без перехода: – Восемь вечера вас устроит?

– Не поняла… Я же сказала, через час.

– Я насчет свидания, – возмутился он, как будто встреча с «медвежатником» была пустяком по сравнению с его планами на вечер.

– А… – удивилась Юля. – Вы позвоните мне в семь, тогда и решим, хорошо? Мне трудно загадывать. Я же работаю.

Юля сунула телефон в карман и вдруг представила себе, чем может для нее, да и для него, закончиться их свидание… Но имеет ли она право так поступать с ним? Так рисковать собой лишь для того, чтобы…

– Что случилось? На тебе лица нет… Юля, – Наташа помахала рукой у нее перед глазами. – Очнись. Замечталась… Он что, нравится тебе? – И, не дав ей ответить, добавила с укоризной: – А как же Шубин?

– Нам придется съездить ко мне, чтобы встретиться с человеком-ключом. Не могла же я направить его прямо сюда, Бобрищев бы сразу догадался, о каком сейфе идет речь. Но у нас в запасе полчаса, мы можем еще раз осмотреть квартиру.

И они снова принялись осматривать комнаты.

В целом получалось, что Евгения Холодкова – женщина довольно безалаберная, немного грязнуля, у которой неразбериха, оказывается, не только в делах и мыслях, но и в вещах. Черновики договоров, накладные, документы на право собственности на недвижимость, затертые до дыр записные книжки с адресами оптовых складов и фирм, занимающихся перепродажей продуктов и бытовой техники, валялись где попало вперемежку с рекламными брошюрами, призывающими лечить бесплодие и псориаз, кариес и дерматит, себорею и колики в животе. Помимо этого в нижнем этаже небольшого старинного и запыленного бюро, втиснутого между прикроватной тумбочкой и шифоньером, хранились нераспечатанные упаковки дорогих французских и швейцарских кремов против морщин, помады, пудры, румян и даже духов. Словно хозяйка, запасаясь всем этим впрок, ждала наступления новой жизни.

– Она же почти ничем этим не пользовалась, – Наташа разочарованно смотрела на роскошные коробки с косметикой и вздыхала. – Иметь такое и выглядеть, как ощипанная курица?!

– Мне кажется, она собиралась выйти замуж и родить ребенка.

– Значит, на восьмом месяце беременности эта квартирка была бы забита упаковками памперсов, присыпок и ящиков с детским питанием?

– Вполне возможно.

– Ты все думаешь, от кого она собиралась рожать?

– Думаю… Но ничего пока не придумала.

Все. Время вышло. Пора было ехать за «медвежатником».

Встреча произошла вовремя и без осложнений. Возле подъезда болтался какой-то тип в черной куртке и больших черных «шпионских» очках. В руке у него был деревянный чемоданчик, в таких хранят рыболовные снасти. Увидев подъезжающую на машине Земцову, он достал что-то из кармана и, удовлетворенно кивнув, быстро направился к ней навстречу. Юля поняла, что Бобрищев снабдил его ее фотографией.

– Где тут живет слесарь? – спросил мужчина, и Юля, поздоровавшись с ним за руку и отметив про себя, что тот в нитяных перчатках («Бережет руки…»), предложила ему сесть в машину.

– Думаю, знакомиться необязательно. Нам надо открыть один сейф, а потом его закрыть. И все.

– Вы не сказали еще, что о нем надо тотчас забыть, – усмехнулся человек, которого Юля про себя уже назвала Ключом.

– О таких вещах не говорят, это и так ясно.

Сейф он открыл за двадцать минут. Как только дверца поддалась, Юля вытолкала его из спальни почти взашей. «Подождите меня на кухне».

Когда она увидела, что в сейфе лежит всего один конверт, ей стало нехорошо. Она надеялась найти там как минимум пачку договоров…

Конверт. Большой, незапечатанный, из серой плотной бумаги и легкий. Что в нем может быть такого, чтобы его хранили в сейфе?

Она открыла его, заглянула и увидела несколько сложенных листов бумаги, какой-то документ с жесткой картонной коркой и все. Она достала первый листок. Это был список. Но очень странный.

– Смотри… Что бы это могло быть? – Она развернула его и показала Наташе.

– «1. Апельсины без кожуры» – 2; 2. «Девушка и собака» – 2.5; 3. «У окна» – 5» и т. п. – Зима вертела листок в руках. – Ничего не понимаю. Может, это печенье? Сейчас продают такие большие жестяные коробки с печеньями, у них очень поэтические названия… Только непонятно, почему все это хранится в сейфе?

– А это что еще такое?

Юля извлекла из конверта еще два небольших, сложенных вчетверо листочка. Развернула их, быстро прочла глазами; затем достала и документ, раскрыла и, заглянув в него, ахнула, после чего сразу же сунула вместе со списком в конверт, затем – к себе в карман. Наташа и опомниться не успела, как Земцова позвала Ключа.

– Заприте, пожалуйста, сейф.

Он запер его и, сложив инструменты в рыболовный ящичек, выпрямился.

– Вот ваши деньги…

Но тот, скрещивая движениями маятника растопыренные пальцы рук, замотал головой, напоминая Железного Дровосека из «Волшебника Изумрудного города»:

– Мне уже заплатили.

– Тогда спасибо. Мы могли бы работать вместе. Вам дать мой телефон?

– Он у меня уже есть, и я всегда рад помочь вам.

Он вежливо поклонился и направился к двери. Но вдруг на полпути остановился, повернул голову и, широко улыбаясь и показывая гнилые зубы, просвистел:

– Крымову – привет! – и ушел, хлопнув дверью.

«Что ж, тем лучше. Проверенные люди никогда не помешают».

– Ты мне уже не доверяешь? – услышала Юля за спиной и вздрогнула.

Наташа обиделась, что ей не показали секретные листочки из конверта.

– Наташа, ты скоро узнаешь все сама. А теперь нам надо срочно домой. Мне кажется, я знаю, что связывало Холодкову с Зоей…

– Так это все-таки она… убила своих подружек?

– Может быть… Надо подождать, что скажет Шубин.

В машине ожил телефон. Юля сразу узнала голос Брича.

– Я тебе подарок приготовил, в почтовый ящик сунул, – прохрипел он весело.

– Какой еще подарок?

– Увидишь. На свалке мои люди нашли.

– На какой свалке?

– Прямо в центре города, за рынком… Кто-то хотел, чтобы ЭТО нашли…

– За каким рынком?

Но Брича уже не было. Он словно приснился. Затем позвонил Шубин. И его звонок был воспринят Юлей, как сигнал из космоса – настолько оказался неожиданным и таким коротким, что уместился в одно мгновение: «Я сейчас в аэропорту. Еду к тебе. Где Холодкова?» – «У меня…» – «Не спускай с нее глаз». И все. Короткие гудки. Словно и голос Шубина тоже приснился. Она посмотрела на притихший телефон, как на некую, составленную из сгустков воздуха, бесплотную субстанцию. «Кто это?» – спросила Наташа, но Юля ее даже не услышала. В ее голове голос Шубина благополучно трансформировался в голос совершенно другого человека, чей образ был для нее сейчас еще более нереальным, хотя и стоил дорогого…

Зато у себя в почтовом ящике Земцова обнаружила вполне реальный целлофановый пакет.

Она развернула его прямо в подъезде, на подоконнике, чтобы не нести в квартиру, где находилась Холодкова.

В пакете был газетный сверток, из которого показались волосы. Много волос, длинные – светлые и потемнее. Она сразу подумала, что это волосы Зои и Иры. В голове прозвучала фраза, небрежно брошенная Бричем: «Кто-то хотел, чтобы ЭТО нашли». Но Брич здесь ни при чем, а уж его умозаключения тем более…

– Думаешь, это ИХ волосы? – прошептала Наташа, закрывая собой страшную посылку с того света.

– Думаю, кто-то морочит нам голову… Это могут быть чьи угодно волосы. Из парикмахерской, например… Хотя очень похоже, что убийца подкинул нам эти волосы. Но зачем?

– Здрасте! Чтобы предупредить о том, что готовится еще одно убийство! Разве непонятно?

Юля между тем рассматривала газету. Это было не рекламное бесплатное чтиво, которое мог найти в своем почтовом ящике каждый житель города, а «Российская газета», причем датированная июнем этого года. Пожелтевшая, грязноватая, чуть ли не припорошенная пылью и сложенная вчетверо. «Вероятно, Брич и газету нашел на этой же свалке за рынком», – подумала Юля, кончиками пальцев цепляясь за уголки газетного листа и приподнимая его, чтобы заглянуть внутрь, в порыжевшую темень газетного внутреннего угла. Потянула носом – слабый запах типографской краски, пыли и рыбы. Чихнула.

– Будь здорова, – услышала она над ухом и аж подскочила, забыв о стоящей рядом Наташе.

– Спасибо… Хотя какое может быть здоровье у человека, забывшего, что такое еда, сон и отдых? Все, идем домой. Холодковой – ни слова…

И тут взгляд ее упал на несколько расплывчатых знаков – выведенных синими чернилами цифр… «10—16». Дом и квартира. Ее бросило в пот.

– Наташа, взгляни, пожалуйста, сюда… Вот здесь, рядом с цифрами ничего нет?

– Что-то есть, какие-то буквы. Давай поднесем к свету…

– Да где тут быть свету, если за окном такая смурь…

Тем не менее она поднесла газету к окну и прочла три буквы. «Жук.».

– Это адрес, – сказала просто Наташа. – АДРЕС.

– Жуковского, 10, квартира 16. Чей это адрес?

– Коршиковых. У Зои квартира расположена прямо, квартира, значит, семнадцать. Третий этаж. Все сходится.

Юля тотчас набрала номер лаборатории, в которой работала Нора.

Спустя несколько минут ее сомнения были развеяны в пух и прах. Отпечатки пальцев, взятые с расчески, которой Коршиков делал прическу Наташе Зиме в салоне «Коломба», и ножниц, которые Юля «конфисковала» у соседки Званцевой – Абрамовой совпали с отпечатками пальцев трех ножниц, обнаруженных в квартире Пресецкой. Эти же «пальцы» обнаружены и на некоторой посуде в квартире Зои.

«Получается, Коршиков убил Зою и Ирину, остриг их, а волосы завернул в свою же газету, после чего выбросил на свалку. Свалка в центре города, неподалеку от „Коломбы“.»

– А что с отпечатками Бобрищева?

– Подожди минутку, мне надо перейти к другому телефону… – прошептала Нора заговорщицки. И через несколько секунд Юля снова услышала ее голос: – Они тоже повсюду. Он бывал на квартирах обеих жертв. Так что убийцей мог быть как Коршиков, так и Бобрищев.

Юле не нравилось, что Нора так активно делает выводы, но и оборвать ее было нельзя, слишком много она за столь короткий срок успела сделать для нее.

– Тебя еще интересуют смывы?

– Да, конечно… – очнулась Юля. – Ну и что там?

– На руках и плечах Пресецкой эфирное масло… лимона!

«Отлично. Что и требовалось доказать. Стас не лгал, говоря, что видел Пресецкую незадолго до смерти, когда та протирала себе руки половинкой лимона, готовясь к свиданию с убийцей… Не забыть бы еще расспросить жену Коршикова, видела ли она Стаса в тот вечер, когда тот скулил под Зоиными дверями…»

– Алло, ты меня слушаешь?

– Да, извини, Нора… Все правильно – лимон. А что показали смывы с пальцев журналиста? – вдруг вспомнила она о Рыскине, убитом в том же ресторане, где встречались три подружки, чтобы приговорить Бобрищева почти к смерти.

«10 октября в „Европе“ убит журналист Рыскин, 11 октября к Абрамовой приходит бомж по имени Толя и крадет ее парик; 13 октября – убита Зоя Пресецкая, 15 октября в полночь – погибает Ира Званцева… Существует ли связь между этими преступлениями?» – вспомнила она свою запись в блокноте. «Надо бы встретиться с женой Рыскина и спросить, что понадобилось ему в этом чертовом городе…»

– На пальцах журналиста… тот же грибок.

– Спасибо, Нора. Мне кажется, эта головоломка не для средних умов. Твой грибок меня просто доконал. Я перед тобой в долгу. Встретимся, обсудим… Я позвоню.

Она повернулась к Наташе:

– Слушай, мы сегодня дойдем до дома или нет?

Но перед дверью, за которой их должна была поджидать Холодкова, Юля вдруг остановилась и хлопнула себя ладонью по лбу:

– Слушай, но какая же может быть у нее беременность, если она принимает горстями успокоительные таблетки, если согласилась на мой «американский» убойный укол, да и пьет потихоньку… Могу поспорить, она и сейчас набралась по уши и спит себе спокойно… благо что выпивка в моем доме всегда есть, что…

Она позвонила в дверь. Тишина. Пришлось открывать самой.

Холодкову они нашли спящей поперек кровати. Отвратительное зрелище. Юля, помня о том, что в ее квартире они так и не нашли альбомы с фотографиями Зои Пресецкой, вернулась в прихожую и стала искать портфель, с которым она и Шубин привезли Холодкову из прокуратуры, где она давала показания против Бобрищева. Вскоре к поискам подключилась и Наташа.

Портфель они нашли на шкафу, в спальне же, где и спала его владелица; он был завален журналами. Вынесли его тихонько в кухню; Юля открыла его и, к своей радости, увидела несколько фотоальбомов, явно принадлежавших Зое.

– Интересно, как она объяснит, что в ее портфеле находятся фотографии Пресецкой? – возмущалась Юля, листая альбомы и восхищаясь фотогеничностью Зои, которая смотрела на нее с каждого снимка. – Ты только посмотри, какие фотографии! Словно Зоя была не простой домохозяйкой, а актрисой.

Наташа тоже смотрела альбом с интересом, но никак не комментируя. Казалось, она находится в ожидании чего-то необыкновенного, шокирующего…

– Ты что-то ищешь?

– Конечно. Ищу Бобрищева или кого-то другого, кого мы пока еще не знаем. Мне вдруг пришло в голову, что Зоя могла встречаться с человеком, имеющим самое непосредственное отношение к Холодковой, с ее родным братом, скажем…

– … который и убил Пресецкую? – усмехнулась Юля, не собираясь раньше времени открывать Наташе тайну Холодковой, обнаруженную у нее в сейфе. «Родной брат…»

Фотографии не представляли для следствия никакого интереса – Зою фотографировали в основном ее же подруги, почти всегда находившиеся рядом с ней. Перед Земцовой медленно проплывала полная обычных человеческих радостей жизнь Зои Пресецкой: вот она с подружками на природе, в купальнике, демонстрирует свое роскошное тело; дома, на кухне позирует перед празднично накрытым столом; на улице, возле дома под зонтиком, улыбаясь и радуясь чему-то или кому-то; вот Зоя, подняв руками кудрявые пышные волосы, изогнулась вся на фоне своих же картин… И ни одного мужчины.

– Почему ты молчишь? – вдруг спросила Наташа, не выдержав все-таки, с надрывом в голосе.

– О чем ты?

– О тех листках, которые ты нашла в конверте в сейфе. О звонках в машине… Ты не доверяешь мне, я же вижу… – она вела себя, как обиженная маленькая девочка, готовая расплакаться.

– Тс…

Юля приложила палец к губам и прислушалась. Так и есть – шаги. Они приближались. Дверь кухни распахнулась, и они увидели на пороге страшную в своем тяжком похмелье и неприбранности Женю. Машинально поправляя волосы, закрывающие половину лица, Холодкова решительно прошла в глубь кухни, села на свободный табурет и, скрестив руки под грудью и закинув ногу за ногу, уставилась на Земцову.

– Пришли? Наконец-то… – сказала она, поджимая губы, словно лишь усилием воли ей удавалось сдерживать поток брани. Такое у нее было в тот момент злое и бледное лицо. – Бросили меня, напугали до смерти… Проснулась, слышу – голоса. Разве так можно?

Тут взгляд ее упал на альбомы, и она изменилась в лице.

– А… – она чуть не поперхнулась воздухом, который как острая кость застрял в горле. – А кто вам позволил рыться в моих вещах? Что это еще такое? – Она рванулась к столу, на котором лежали разложенные альбомы, но Юля с силой остановила ее.

– Убери руки!

И в эту минуту раздался звонок в передней. Страх, который волнами исходил от Холодковой, как будто передался остальным. Наташа резко повернулась к двери, а Юля, выронив из рук непонятно как оказавшийся у нее нож («Инстинкт самосохранения?»), бросилась на звонок.

Сквозь стеклянную толщу круглого, искажающего стереометрические формы дверного «глазка» Юля увидела Шубина. Он приехал настолько вовремя, насколько может появиться на сцене затянувшейся драмы один из ключевых персонажей – хоть и подзабытый публикой, но в глубине души ожидаемый ею.

– Игорь! – Юля впустила его и бросилась ему на грудь. – Как хорошо, что ты приехал… Где ты так долго был? Я даже стала забывать, зачем ты туда отправился. Разве так можно?

Захлебываясь этими простыми словами-упреками, она помогала ему снять куртку и даже приглаживала в каком-то материнском порыве волосы на его голове. Но при этом Юля ловила себя на мысли, что с Крымовым ей не приходилось чувствовать себя настолько одинокой и уязвимой, как с Шубиным. Да, когда Игорь был рядом, она ощущала силу, исходящую от него. Но когда он оставлял ее одну, уезжая, то становилось понятным, что его нет и он не появится так же внезапно, как появлялся в свое время вездесущий Крымов, для которого перемещение в пространстве носило характер полета… И пусть мысли ее являлись плодом идеализации, все равно она отдала бы несколько лет жизни только за то, чтобы, открыв сейчас дверь, увидеть на пороге не Шубина, а Крымова. И ей было нестерпимо стыдно.

«Холодкова на кухне. Она не знает о том, что я догадываюсь… Нам надо поговорить. Придумай что-нибудь…» – прошептала она. Игорь кивнул головой, ласково потерся щекой о ее щеку («Жест вернувшегося из командировки мужа, стосковавшегося по жене»), поцеловал ее легким поцелуем в висок и, осторожно подталкивая в спину, направил на кухню.

У Холодковой был уже не такой агрессивный взгляд. Понимая, что в квартире появился мужчина, к тому же и Шубин, напарник Земцовой, она молча встретила его и теперь, судя по всему, ждала какой-то развязки действия.

– Наташа, привет, – вдруг обратился Шубин не к ней, а к оробевшей Зиме. – Ты не хочешь меня покормить?

– Я с-сейчас… минут-точку… – она заикалась от волнения. В отличие от Юли она испытывала к Игорю сильное сексуальное чувство. И если бы не присутствие Холодковой, она бы продолжила невидимую игру-битву за Шубина, в которую играла с тех пор, как поселилась у Юли.

– Вот, – Юля взяла в руки альбом. – Нашли у Жени кучу Зоиных альбомов. Я-то думала, в них будет что-нибудь интересное, что как-то продвинет следствие, но я ошиблась. Только человека зря перепугала, – она бросила взгляд на съежившуюся на табурете Холодкову. – Фотографии самые обычные. И ни одного мужчины. Думаю, Женя взяла альбомы на память о подруге, ведь правда?

Холодкова кивнула головой. У нее словно отнялась речь.

– Она пока живет у меня, думаю, я правильно сделала, позволив ей здесь остаться, – и хотя Юля обращалась к Шубину, взгляд ее был прикован к лицу Холодковой. – Вам страшно, Женя?

Но та по-прежнему молчала.

Наташа, разогревая еду для Шубина, вообще ничего не понимала. В воздухе чувствовалось какое-то напряжение, чуть ли не электрическое поле, образовавшееся в результате сплошных недомолвок и подозрений. Она решила молчать, ни во что не вмешиваться и дождаться развязки.

– Я спрашиваю, вам не страшно?

– Если вам не жалко, налейте мне еще немного водки, той, которая стоит у вас в комнате… – попросила Холодкова, поеживаясь. Ее знобило.

– А вы подите сами и налейте себе, ведь вы же знаете, где… (Холодкова метнулась из кухни, чуть не опрокинув табурет, за который зацепилась подолом юбки.) Наташа, ты накрывай на стол, а мы с Игорем сейчас вернемся… Смотри, чтобы Женя не сбежала. Запри дверь еще на один замок, ключ знаешь где…

И Юля удалилась с Игорем в спальню. Ей не терпелось услышать подтверждение своих подозрений.

Шубин, не так истолковав это ее желание уединиться с ним в спальне, крепко обнял ее и прижал к себе.

– Подожди, ты мне сначала скажи, ты привез буклет?

– Буклет? Но откуда ты могла узнать? – Было видно, что Шубин разочарован.

– Так привез или нет?

Вместо ответа он достал из кармана тоненькую книжечку – яркую и блестящую, обложка которой выглядела именно так, как Юля себе и представляла. Это означало, что на туалетном столике в спальне Пресецкой, то есть на снимке, который они с Наташей нашли в книге Толстого «Петр Первый», была запечатлена именно эта брошюра с белыми розами. А цифра 30 оказалась первыми буквами имени «ЗОЯ».

Юля листала книжечку в каком-то исступлении. Этот буклет был издан ООО «Галерея АРТ», что на Кутузовском… Фотографии репродукций Зои Пресецкой говорили о многом. Особенно же приятным было то обстоятельство, что полотна «талантливой русской художницы», коей считалась Пресецкая, носили те же самые названия, что и в списке, обнаруженном пару часов назад в сейфе Холодковой: «Апельсины без кожуры», «Девушка и собака», «У окна», «Белые розы в синей вазе»…

– Есть еще новости? – спросила она, даже не глядя на Игоря. – Игорек?

– Да разве тебя чем удивишь?

– Удивишь. Выкладывай, что ты узнал там, в столице?..

…Они вернулись, когда на столе уже дымился в тарелках суп, приготовленный на скорую руку Наташей, а по кухне распространялся запах яичницы с луком. Женя, которую тоже позвали обедать, шумно и долго усаживалась за стол, с трудом справляясь с хмельной слабостью и выказывая явное нарушение координации движений.

Обедали в молчании, лишь изредка перебрасываясь дежурными фразами вроде «передай мне, пожалуйста, соли» или «тебе побольше лука или сала?».

Юля понимала, что все ждут связного рассказа о преступлениях, расследованием которых они занимаются, именно от нее, она должна прямо сейчас объяснить, что же произошло на квартире Зои Пресецкой, а потом и Иры Званцевой. И она собиралась, объединив все логические нити в одну, основную, разоблачить сидящую перед ней и что-то подозревающую Холодкову. Но все равно половина того, что она хотела озвучить, являлось чистым блефом. И как долго она продержится, прежде чем услышит нечто куда более важное, чем то, чем располагают они с Шубиным?

– Женя, вы в состоянии отвечать на мои вопросы?

Холодкова, перед которой Наташа поставила чашку с чаем, опустила голову, как человек, почуявший приближение развязки.

– Какие еще вопросы? – буркнула она неуверенно. – Вы что, приютили меня лишь для того, чтобы задавать мне дурацкие вопросы?

– Расскажите нам, пожалуйста, как и за что вы убили вашу подругу Зою Пресецкую.

Глава 8

Наташа бухнула о стол сахарницей и села от неожиданности к Шубину на колени. Подскочила и тут же забилась в угол, по-кошачьи устроившись на деревянном ящике для овощей и обратившись в слух.

Холодкова между тем продолжала молча курить, словно и не к ней был обращен этот вопрос.

– Хорошо, тогда я отвечу за вас, а заодно и расскажу историю вашей жизни, начиная с того момента, как в ней появился мужчина по фамилии Бобрищев. Вы стали его женой в девяностом году, я правильно говорю?

Холодкова покраснела, но продолжала упорно молчать. Тогда Юля достала из кармана конверт, при виде которого Женя прикрыла рот рукой, словно сдерживая вскрик. Из конверта показался паспорт.

– Это ваш паспорт? – Земцова сунула документ Холодковой под нос и сразу же отдернула руку, боясь, что та схватит его и разорвет на мелкие части. – Бобрищева Евгения Леонидовна, приятно познакомиться. Законная супруга Бобрищева. Не так ли?

– Мы в разводе, – прошептала, глотая слезы, Холодкова, отворачиваясь к окну, не в силах смотреть в глаза Земцовой, так неожиданно раскусившей ее.

– Я догадалась. Ведь отсутствие штампа о разводе еще ни о чем не говорит, тем более что в этом конверте есть все: и свидетельство о заключении вашего с Бобрищевым брака, и, само собой, о расторжении брака. Вы прожили с ним два года?

– Это была не жизнь… Это человек, который находится в постоянном поиске…

– Согласна. Но тогда объясните, как же вам удавалось вплоть до сегодняшнего дня жить сразу по двум паспортам? Кто вы на самом деле – Евгения Холодкова или Евгения Бобрищева? Молчите? А я догадываюсь, что Бобрищев, разводясь с вами и по каким-то своим личным или коммерческим мотивам не желая скандала, откупился от вас, снабдив поддельным паспортом и, думаю, приличной суммой денег. Меня сейчас не интересует, чем именно шантажировали его вы, бывшая жена, но, думаю, причина кроется в каких-то денежных махинациях, в которые вы были посвящены. Я права? Итак, после развода с Николаем у вас появился еще один паспорт, деньги, благодаря которым вы смогли начать свое дело, ринулись с головой в коммерцию… Это похвально. Но возникает вопрос, почему вы разошлись с Бобрищевым? Молчите?.. Я понимаю, об этом трудно говорить, ведь Бобрищев бросил вас, чтобы уйти к Пресецкой. И, судя по всему, до того, как он изменил вам, точнее, официально объявил о своей измене, вы с Зоей не были знакомы. Я права?

– Да, я не знала ее… И увидела лишь после того, как он сам мне во всем признался. Я хотела его понять, я все делала для этого, но мысль о том, что он ушел к женщине, которая его не любит и спит с ним лишь из-за денег, убивала меня. Она не давала мне покоя. Да, я познакомилась с Зоей, не раскрываясь перед ней, кто я на самом деле. Она всегда воспринимала меня как существо среднего рода, которое в принципе не может понравиться мужчине. Но ведь Коля женился на мне, Бобрищев – часть моей жизни… Значит, когда-то я нравилась ему, он хотел меня. Теперь-то я понимаю, что я осталась бы для него хорошей женой, если бы позволяла ему жить свободно. Мы бы вместе занимались бизнесом, нас связывали бы в основном дружеские отношения, но не более. Я потом пожалела, что настояла на разводе. Коля, знаете какой?

– Какой?

Тут Женя оживилась, и на лице ее появилась мерцающая, задумчивая улыбка.

– Он не может отказать женщине. И если бы я по-прежнему была его женой, то лишь выиграла бы от этого. Посудите сами, быть женой такого мужчины, как Коля – это уже социальный статус, которого мне сейчас так не хватает. Образ никому не нужной женщины – вечного подростка стал моей визитной карточкой. А так, если бы мы жили с ним вместе и даже если бы он время от времени встречался с другими женщинами, то большая часть его любви и ласки все равно перепадала бы мне. Что вы смотрите на меня такими удивленными глазами? Просто вы никогда не были его женой. А Коля ласковый, добрый. Но Зоя не любила его. Уж я-то знаю. Мы стали с ней подругами и очень часто говорили с ней о Коле.

– Она была откровенна с вами?

– Изредка, я полагаю, да. Но она и не скрывала своей нелюбви от него. Коля это знал и страдал. Больше того, я думаю, именно это и притягивало его к ней… Знаете, как иногда бывает: чем хуже женщина относится к мужчине, тем больше он ее любит. Это закон, который я не в силах понять.

– Вы должны были ненавидеть вашу разлучницу…

– О нет, что вы! Тогда бы мне пришлось ненавидеть десятки женщин, с которыми встречался мой бывший муж. Нет, вы ошибаетесь, я не могла ее ненавидеть. Я любила ее. Вы снова смотрите на меня с недоверием… Но я, правда, любила ее. Я любила ее, как вещь, которую носит любимый мужчина. И пусть это воспринимается как цинизм, это правда. Когда Коля от меня ушел, я иногда, расчувствовавшись и окунаясь с головой в воспоминания, целовала чашку, из которой он пил чай… Это фетишизм… Но когда я видела Зою, ничего не подозревающую Зою, которую время от времени держал в своих руках Бобрищев, как вещь, за которую он платил и которой мог воспользоваться в любое время дня и ночи…

Юля слушала ее и не верила своим ушам. Никогда еще ей не приходилось выслушивать такие откровенные признания женщины-мазохистки, получавшей наслаждение от дружбы с соперницей, которая увела у нее мужа. Говоря о Пресецкой и своем Коле, Холодкова с плавной, даже несколько заторможенной речи перешла на почти истерический крик, быстро проговаривая слова, а иногда даже глотая их.

– Вам хотелось стать похожей на Зою?

– Да, конечно. Я же рассказывала вам…

И Юля вспомнила их первую встречу, когда они говорили о Зое.

«Меня-то сжигало любопытство, желание узнать, как живут такие женщины, как Зоя, чем они привлекают мужчин. Я даже стала покупать такие же духи, как у нее, ходила в те же парикмахерские и старалась быть хотя бы немного похожей внешне на нее. Но вот что давало ей мое присутствие, я долго не могла понять. А когда поняла, было уже поздно…»

Сегодня ее признания воспринимались совершенно по-другому. Тогда Женя пыталась внушить, что они с Зоей были нужны друг другу совершенно по другим причинам. Мол, Жене от нее нужен был образ для подражания, некий эталон женственности, который хотелось примерить на себя, а Зое от Жени нужны были только деньги! Теперь же каждое слово несло новый смысл.

«Деньги?» – «Безусловно. Она всегда могла взять у меня в долг. А это не так уж и мало».

– Вы любили ее? – Да, мне нравилось бывать у нее, видеть ее.

– Но если вы так любили ее, – подал голос Шубин, – то как же могли продавать в Москве ее картины, выдавая за свои? Ведь первые работы были выставлены в «Галерее АРТ» как принадлежащие кисти Евгении Бобрищевой… Зачем вам это было нужно? Неужели вы не понимали, что рано или поздно вам придется отвечать за свои поступки? Вы не боялись этого? Или для того и убили Зою, чтобы обман не раскрылся?

Холодкова снова потянулась за сигаретой. Но, не раскурив ее, вдруг захохотала. Истерично, дико и громко.

– Послушайте, – заговорила она, содрогаясь всем телом, – зачем вам это надо? Вы же прекрасно знаете, что произошло потом…

– Нам интересно знать, с чего вообще все началось? Как вам пришло в голову поехать в Москву, именно в галерею Майера? Кто подсказал вам эту мысль? Откуда ветер дует?

– Майер – директор «Галереи АРТ», – пояснил Шубин, поворачиваясь к Наташе, для которой это имя прозвучало впервые. – Немец, толковый человек, он мне рассказывал о своих первых впечатлениях от картин Зои… Он был просто потрясен…

– Так как вы, Женя, угадали, что Зоины работы нужно показывать именно в этой галерее и именно Майеру? Вы были знакомы с ним раньше? Кто вас познакомил? Бобрищев?

– Он здесь вообще ни при чем! Нет… Я прочитала о его галерее в одной московской газете случайно, я действовала наобум…

– И что же было в этой газете?

– Да обычная рекламная статья, написанная очень хорошим языком. Это сам Майер писал о своей галерее, о том, насколько повысился в мире интерес к молодым российским художникам… Он приводил примеры, имена, рассказывал о перспективах, выставках… Я взяла подаренный мне Зоей натюрморт, тот самый, который понравился в свое время одному местному художнику, и повезла в Москву. С оказией, я ехала туда по своим делам… Майера тогда не было, я показала работу его помощнику, он сказал, что Майер в Дюссельдорфе, что вернется не раньше следующей недели. И я, недолго думая, оставила работу этому помощнику вместе с запиской, в которой был номер моего домашнего телефона здесь, в С.

– И он позвонил вам?

– Да, представьте себе, позвонил. Спросил, нет ли у меня еще что-нибудь этого автора… А мне как раз снова надо было отправляться в Москву. Я прихватила еще несколько работ, купленных у Зои, и повезла в Москву. Вот и все. Майер охал и вздыхал…

– А вы не находили себе места от зависти, ведь так? И все равно, я не понимаю, зачем вам понадобилось везти ее работы в Москву? Вы что, интуитивно чувствовали, что ее работы дорогого стоят? Отвечайте!

– Юля, вы вот считаете себя умной женщиной, а сами думать никак не хотите… Пораскиньте вашими драгоценными мозгами и представьте себе ситуацию. Я, Бобрищев, Зоя. Зоя рисует, чем сильно раздражает Колю.

– Почему, кстати?

– Да потому, что сама Зоя вдруг стала относиться к своим занятиям живописью слишком уж серьезно. Она даже забывала, когда к ней должен был прийти Коля, а потому встречала его, по уши вымазанная в краске, от нее за версту разило скипидаром. Мало того что она всячески провоцировала его на разрыв, демонстрируя свое полное равнодушие, так теперь еще и «эти дурацкие картины», как говорил Коля… Он считал, что она рисует назло ему.

– Боже, какая глупость!

– Но мы с ним не верили, что в ней проснулся талант…

«Мы с ним»? – Юля покачала головой.

– Ну, рисовала она, злила его, он даже собирался выбросить все ее картины и мольберт. А что же произошло потом?

– Ничего особенного. Просто, поразмыслив хорошенько, я вдруг пришла к потрясающему выводу, от которого мне стало так хорошо на душе, что вы даже себе представить не можете… Ведь Зоя – аллегория удачливости. Ей всегда и во всем везло. Разве что она еще не встретила человека, которого бы полюбила. Но она была любима, у нее были деньги, которые падали на ее красивую голову прямо с неба, так чего еще желать?

– И что же это за вывод?

– Даже не вывод. Просто я нашла ее ахиллесову пяту, вот и все. Зоя была уверена абсолютно во всем, за исключением… своих картин. Для нее мнение о ее живописных работах значило, как я вдруг поняла, очень много. И лишь в этом она была уязвима. Как же после этого не попытаться поставить ее на место? Внушить мысль, что ее рисунки – мазня, ничего не стоящие упражнения?

– Ну так и устроили бы ей встречу с местным экспертом, критиком, не знаю…

– Я и устроила. Пришел один такой человек, посмотрел работы и сказал, что они талантливы, но все равно это «самодеятельность»… Сказал и ушел, а я осталась наедине с Зоей и явилась свидетельницей полной ее растерянности. Я никогда прежде не видела ее в таком состоянии. На нее было тяжко смотреть! Но тут же на моих глазах произошла метаморфоза, которую я никогда не забуду. Зоя нашла в себе силы убедить меня, что мнение местного критика для нее ничего не значит. Она говорила о провинциальном менталитете, о зависти, о том, что «нет пророков в своем отечестве», и несла прочую подобную чушь. А я наслаждалась… Хотя потом поняла, что она не шутит. И вот тогда я намекнула ей, что было бы неплохо показать ее работы в Москве, настоящему профессионалу, ценителю искусства… Я вспомнила о той статье, которую прочитала в поезде, и решила для себя, что в свою следующую поездку непременно возьму подаренные мне Зоей пару-тройку работ. Кроме того, я сфотографировала те картины, которые пылились у нее в кладовке. Вот так я и оказалась на Кутузовском проспекте, в «Галерее АРТ», принадлежащей Майеру.

– Зоя знала о том, что вы собирались показать ему ее работы?

– Знала, но посмеивалась надо мной, подтрунивала, чем вызывала во мне еще более низменные чувства… Она, мне кажется, понимала, зачем все это нужно мне… Но опять же она никак не могла связать это с Бобрищевым. Ей казалось, я просто завидую ей и хочу доказать, что ее занятия живописью – блажь…

– Значит, вы поехали в Москву, оставили картины помощнику Майера, затем, когда стало ясно, что уже сам Майер заинтересовался ими, вы стали потихоньку скупать у Зои ее картины и отвозить в Москву. Она знала что-нибудь о Майере? О том, что он в восторге от ее картин и что ему удалось продать несколько работ в частные коллекции Европы и Америки?

– Разумеется, нет, – пожала плечами Женя. – Вы такие странные… Я что же – враг себе?

– Но она хотя бы знала, что вы встречались с ним и у вас был разговор?

– Да, я сказала ей, что в Москве критики еще злее и что мне бы не хотелось доставлять ей боль.

– Прямо так и сказали?

– Да, представьте себе.

– Но зачем было выдавать ее работы за свои?

– Просто так получилось…

– А что вы предприняли, чтобы обезопасить себя на тот случай, если Зое станет известно о том, что вы ее попросту грабили?

– Абсолютно ничего. Я продавала ее картины и часть денег отдавала ей, говоря, что «загнала твои работы на Арбате». Она была счастлива. «Раз эти снобы, москвичи, покупают мои картины, значит, это не так уж и плохо…» Кроме того, не забывайте, я на протяжении нескольких лет помогала ей деньгами… Да и вообще мне даже хотелось бума, взрыва… Мне доставляло удовольствие представлять ее лицо в тот момент, когда обман раскроется и она узнает, что я заработала на ней несколько тысяч долларов. А тут мне в голову пришла еще одна идея. И хотя она требовала от меня некоторых усилий, все равно…

– Вы захотели родить Бобрищеву ребенка?

– А откуда вы знаете? Гм… с вами не соскучишься. Все правильно. Я решила нанести еще один удар по ее самолюбию. Ведь все знали, что она не могла иметь детей. Я пригласила Колю на ужин, напоила его и, чего уж там, затащила к себе в постель. Один бог знает, чего мне это стоило! Захотела реанимировать его прежнее ко мне чувство… Он приходил ко мне еще несколько раз, и тогда я впервые почувствовала, что он меня жалеет. У него были такие глаза, такие… Я, если честно, так и не поняла, разозлилась я на него за это чувство или нет.

– Вы забеременели? – Юля задала этот нетактичный вопрос скорее из любопытства и, сознавая это, испытала угрызение совести.

– Да, представьте себе, я забеременела. И объявила ему об этом. А дальше уже начала просто шантажировать, угрожая обо всем рассказать Зое. Это были самые приятные дни моей жизни…

– Что вы хотели от него? Чтобы он вернулся к вам?

– Да, я хотела опять выйти за него замуж. Я уже говорила вам про статус.

– Вы собирались обо всем рассказать Зое?

– Вы имеете в виду то, что я была раньше замужем за Колей? Да, безусловно. Готовила ей, точнее им двоим, бомбу. Хотя мой шантаж строился на том, что я буду молчать при условии, что Коля женится на мне, я все равно бухнула бы им в глаза всю правду. Всю. Я мечтала объявить и о своем предстоящем замужестве, и о беременности, и о том, что неплохо заработала на Зоиной наивности и глупости… И пусть, начиная с этого момента, художница Евгения Бобрищева перестала бы существовать и у Майера были бы неприятности, если бы Зоя приехала в Москву, все равно меня уже невозможно было остановить.

– Но у вас что-то не получилось? – проронила Наташа.

– А… Это ты, мышка? – Холодкова снисходительным тоном продолжила, обращаясь к ней: – Да, ЧТО-ТО не получилось. Я повезла в Москву Зоины картины и надорвалась… Моя беременность закончилась прямо в поезде… Я потеряла Колиного ребенка, а вместе с ним и себя…

И она разрыдалась.

– Вы убили Зою, чтобы и дальше продавать ее работы? – теперь уже спросила Юля. – Вы что же, задушили ее?

Холодкова вытерла слезы, выпрямилась на табурете и откинула волосы назад. Подобралась вся, словно готовясь к еще более неприятной ей части разговора.

– Я не убивала ее. Хотя мысленно представляла ее себе в гробу раз сто… У меня развилось довольное сложное чувство к ней. И я, быть может, и убила бы ее, честное слово, если бы не роман Бобрищева с этой пьянчужкой Званцевой. Эта связь вообще не укладывалась у меня в голове. Ира была яркая женщина, я понимаю, она всегда нравилась мужчинам, но не той изысканной красотой, какая была у Зои, а другой, вульгарной, но и привлекательной в чисто сексуальном плане. Бобрищев не скрывал от меня своих отношений с Ирой, и когда я спрашивала его, что он в ней нашел, пожимал плечами, а то и просто улыбался… И улыбка у него была при этом какая-то гаденькая, – захлебывалась она своей злостью, и в уголках ее рта начала скапливаться сероватая пена. («А ведь она психически нездоровый человек…») – Вы можете мне, конечно, не поверить, но, когда погибли Зоя с Ирой, только тогда до меня, наконец, дошло, что я из всех живущих на земле больше всего ненавижу эту слащавую рожу, этого Бобрищева, который долгие годы являлся большим упреком всей моей жизни…

– Поэтому вы решили все свалить на него? И даже дали против него показания в прокуратуре?

– Да. А что?

– Когда Зое стало известно, что вы обманывали ее, наживаясь на ее картинах?

– Когда она увидела репортаж о работе таможни в «Шереметьево-2»… У одного из покупателей Майера возникли проблемы с провозом ее натюрморта, сюжет был снят и показан по телевидению, причем камера весьма удачно выхватила само полотно, в котором Зоя сразу же признала свою работу… И хотя потом все закончилось благополучно и картина уехала в Германию, свое черное дело журналисты сделали.

– Зоя сразу поняла, что произошло?

– Нет, конечно. Она сначала подумала, что человек, купивший ее натюрморт на Арбате, и есть тот немец, которого остановили таможенники… Но потом, все проанализировав, она как-то ночью позвонила мне и попросила приехать.

– И вы рассказали ей про Майера?

– Да. У нас был тяжелый разговор. Бомба разорвалась не там, где мне бы хотелось. Она взорвала лишь мое сердце. Ведь Зоя, повторяю, не любила Бобрищева, а только пользовалась им. Мы поссорились, но Ира об этом ничего не знала…

– И что было потом?

– Сначала она сама поехала в Москву, встретилась с Майером, объяснила ситуацию. Майер – умный человек, он понял, что произошло, но картины-то были уже проданы, он собирался уже организовать выставку «Бобрищевой»… А тут такой скандал…

– Бросьте… – прервал ее Шубин. – Никакого скандала не было… У вашей подруги с директором состоялась довольно душевная беседа, в результате он обещал пригласить экспертов, которые подтвердили бы, что автором полотен является Зоя Пресецкая. Эта процедура заняла определенное время, почти неделю, после чего покупателям ее картин были отправлены ценные письма с уведомлением о том, что автором работ, которые они приобрели, является не Евгения Бобрищева, а Зоя Пресецкая. Эта информация была продублирована и передана покупателям же по электронной почте, и в результате этого появилась идея организации персональной выставки уже не Бобрищевой, а Пресецкой, тем более что у нее оставалось еще много непроданных картин здесь, в С. И эта выставка, как вы, наверно, хорошо знаете, состоялась в августе. И прошла она весьма успешно. Разумеется, на собственной выставке присутствовала и Зоя, вот только неизвестно, каким образом она добиралась до Москвы… Вероятно, ее туда кто-то отвез на автомобиле.

– Бобрищев и отвез, – процедила Женя сквозь зубы. – И привез обратно с чемоданом денег. А где сейчас эти денежки? Вы спросите у Николая, спросите, а то вы все меня за сумасшедшую принимаете, а он спокойненько гуляет на свободе… А ведь это он убил Зою. Уверена, что он. Больше некому. Убил и денежки взял. А Ирина свидетелем оказалась, поэтому он и ее убил. Вот и весь расклад.

– Но ведь деньги начали приходить на ее счета после 15 июня, то есть почти сразу после ее возвращения из Москвы. Что это были за деньги? Уж не вы ли, мучаясь угрызениями совести, вернули ей «гонорары Бобрищевой»?

– Вот еще! Эти деньги прислал ей Майер за те картины, которые Зоя привезла ему в свою первую поездку в Москву… Она тогда поехала одна, сильно нервничала… И это именно ей принадлежит идея перевода денег на ее счет. Она боялась везти наличные. Да и вообще казалась ошарашенной от таких сумм. А уж потом они стали ездить к Майеру в Москву вместе с Колей. Подлые. Да если бы не я, никто бы и не увидел ее работ!

– Нет худа без добра, – заметила Юля, в душе удивляясь, почему Бобрищев скрывал от нее такую важную сторону жизни своей обожаемой Зои, как успехи в живописи! Больше того, он делал вид, что его раздражали ее занятия рисованием («У меня аллергия на ее дурацкие выходки!»). Неужели это делалось для того, чтобы не всплыли все те суммы, которые Пресецкая заработала, продавая свои работы? – Вы так и не помирились?

– Помирились. Зоя все рассказала Ирине. Та сначала и видеть меня не хотела, но потом мы решили, что во всем виноват Бобрищев. Зоя, хотя и не любила его, но, узнав, что он не только был любовником Ирины, но ходил и ко мне и даже чуть было не сделал мне ребенка, разозлилась и решила ему отомстить.

– Приблизительно тогда она и устроилась на работу в «Эдельвейс»?

– Вот насчет этого я так до сих пор ничего и не поняла… Так вот, мы втроем, Зоя, Ира и я, решили встретиться, посидеть где-нибудь в ресторане и придумать Коле «моральную» казнь. И ведь мы, дуры, чуть было его не убили… Выпили там хорошенько, начали вспоминать, каким негодяем он был по отношению к нам, и надумали его… кастрировать. Такие дела… Понятное дело, это была пьяная шутка. Да только мы-то были такие «хорошие», что позвонили и назначили встречу одному человеку, который за деньги может хоть скальп с человека снять. Но, слава богу, вовремя опомнились и дали ему отбой.

– А где вы все это придумывали? Где пили? Где праздновали это вселенское перемирие?

– В «Европе».

– А вы уверены, что человек, которому вы сначала поручили изуродовать Бобрищева, станет молчать?

– Да какая разница? Коля-то жив и здоров…

– Большая… – И Юля рассказала протрезвевшей и уже охрипшей от столь долгого разговора Холодковой о звонке незнакомца, назначившего им обеим встречу в Багаевке.

– Завтра в три? Но что такого он собирается мне показать? Кастрированного Колю, что ли?

– Мы бы и сами хотели это узнать. А теперь, Женя…

Юля поднялась и, задумчиво взглянув в оконное стекло, за которым густели фиолетовые сумерки, словно увидела где-то в хрустальном пересечении временных и пространственных измерений трех подвыпивших женщин, красные бархатные портьеры ресторанных кабинок и даже официанта с подносом в руках.

– … теперь, Женя, выпейте горячего кофе, успокойтесь немного и попытайтесь вспомнить, что же произошло в тот вечер в ресторане «Европа»…

Как ни хотелось Наташе поехать вместе с Юлей и Шубиным к Коршиковым, ее оставили дома в обществе растревоженной воспоминаниями Холодковой. Она почти плакала, когда Юля объясняла ей, что не имеет права рисковать ее жизнью.

– Наташа, ты же знаешь, сколько против него улик, одна расческа с ножницами чего стоят, да и тот факт, что он был любовником Зои Пресецкой, делает его главным подозреваемым… Либо в этих убийствах замешана его жена, что тоже опасно… Думаю, здесь не обошлось без ревности…

После рассказа Жени Холодковой о том, что же происходило в тот вечер в ресторане, где три подружки развлекались придумыванием «казни» своему общему возлюбленному и где в то же самое время погиб известный журналист Рыскин, необходимо было срочно определиться с ролью во всех этих странных историях Коршикова.

Кто он? Убийца, хладнокровно удушивший Зою из ревности к Бобрищеву или другому мужчине, или обычный вор, похитивший у талантливой художницы все ее наличные деньги?

Кроме того, пакет с пробиркой, где находился неизвестный грибок, поры которого были обнаружены на пальцах журналиста Рыскина и постели Зои Пресецкой, тоже требовал какого-то действия. Следовало каким-то образом связать эти факты и найти то общее, что было между Пресецкой и журналистом. А что, если он тоже был ее любовником, с которым она встречалась в Москве, пока устраивала свои дела в галерее? Быть может, именно это и вызвало ревность Коршикова, соседа, повадившегося лазить к своей красивой любовнице через лоджию? А что делать с кокой, этим поистине фантастическим растением, отправившим на тот свет не одну тысячу человек, пожелавших прожить остаток жизни в сомнительных наркотических наслаждениях?..

Думая обо всем этом, Юля старалась не спешить с выводами. Машина неслась по черным мокрым дорогам, нагоняя тоску. Неосознанно бормоча что-то, привалясь плечом к Игорю, Юля была крайне удивлена, когда услышала:

– Ты должна решить для себя насчет своей домработницы…

– В смысле?..

– Сначала ты возишь ее повсюду с собой, рассказывая обо всем, чем занимаешься, и даже принимая ее помощь, а потом вдруг, как надоевшего котенка, запираешь в квартире, чтобы не мяукал и не мешался под ногами… Разве можно так с людьми обращаться?

Он сказал и замолчал надолго. Юля же, пытаясь осмыслить услышанное, почувствовала, как горит ее лицо. Ревность?!

Наташа же, действительно в силу обстоятельств посвященная в расследование, была оскорблена до глубины души, когда ей намекнули, что ее место на кухне. К тому же она не знала, как вести себя с одурманенной алкоголем Холодковой. И хотя та лежала, зарывшись в плед, на диване и делала вид, что смотрит телевизор, все равно время от времени принималась рыдать, стонать и пугала находящуюся на кухне Зиму.

И словно в пику ее воплям Наташа, разморозив в микроволновке мясо и нарезав его кусками, принялась с остервенением отбивать его металлическим молоточком, подняв такой шум, что теперь уже не могла не отреагировать Холодкова.

Опухшая от слез Женя появилась в дверях кухни и, подперев косяк, уставилась на размахивающую молотком Зиму.

– Дайте мне тоже какую-нибудь работу, – вдруг попросила она, состроив кислую мину, словно слова эти вылетели помимо ее воли. – Мне надо немного отвлечься, а то я сойду с ума… И еще. Скоро будут похороны моих девочек, вы не поможете мне с поминками?

«Права была Юля, Холодкова никогда не теряет рассудка и всегда остается реалисткой…» – подумала Наташа и дала свое согласие на участие в приготовлении поминального обеда.

– Так что мне прикажете делать? – Холодкова, засучив рукава, подошла к Наташе, выражая полную готовность действовать.

– Как что, чистить картошку, – усмехнулась Наташа. – А еще – лук…

– Зоя тоже не любила чистить и резать лук… Если бы вы только знали, какая она была… Я по сравнению с ней – настоящая сволочь… Ограбила ее, обманула, предала, называйте, как хотите… И все из-за чего?

– И из-за чего же?

– Из зависти, конечно. Из ревности. И если кто и убил ее, голубушку, то только из сильного чувства. Мужчины любят красивых женщин… Давайте вашу картошку… Между прочим, картошку у нас, когда мы собирались, всегда чистила Ирина. И хотя так нельзя говорить о покойницах, но она была создана для черной работы точно так же, как Зоя – для украшения… Люди не рождаются одинаковыми, и те, кто считает иначе – глубоко заблуждаются… Некоторые появляются на свет для того, чтобы мыть полы и чистить унитазы, причем они нисколько не страдают и воспринимают это как само собой разумеющееся. А других даже лютый голод не заставит взять в руки швабру, вот как Зою, например…

– Но ведь она готовила обеды в «Эдельвейсе», – возразила ей Наташа.

– Она устроилась для того, чтобы быть поближе к своему обожаемому парикмахеру…

Наташа подумала, что впервые Женя так откровенно рассказывает о последнем любовнике Зои. Раньше она упоминала о нем лишь вскользь, мол, был у нее «один знакомый, с приветом», который все уговаривал ее принять участие в каком-то конкурсе парикмахеров: «он был о себе слишком высокого мнения и мечтал о международном признании, но она не дала уродовать себя…»

– …да только он плевать хотел на нее. Просто пользовался ею и никогда ее не любил. А Зоя не любила Бобрищева. Вот такая несправедливость…

Наташа в сердцах отшвырнула от себя вымазанный в мясном красном месиве молоток и закивала головой, в душе соглашаясь с Женей: вот она любит Шубина, а Шубин любит Земцову, которая, в свою очередь, любит Крымова, который не любит никого… Какая уж тут справедливость?..

Она взяла фарфоровый «лимон» с перцем и принялась судорожно сыпать черный порошок на распластанные, отбитые куски мяса. И не заметила, как на них закапали слезы обиды и отчаяния.

И тут она вспомнила другие отбивные и черный перец…

– Извините, Женя, я покину вас ненадолго… Мне надо в магазин… – и Наташа кинулась к двери.

«Только бы она была на месте…»

Машина остановилась возле подъезда дома на улице Жуковского. Юля достала блокнот и сделала вид, что прощает Шубину его слова про Наташу.

– Послушай, Игорь. Где ты все это время находился? О чем думал?

– Не понял…

– Все ты понял. Ты постоянно молчишь, ничего не говоришь. Я понимаю, что ты по натуре молчун, но какие-то мысли у тебя насчет этих убийств есть или нет? Что с тобой?

– Если честно, я только об этом и думаю. Но я не Крымов, и ты напрасно ждешь от меня каких-нибудь сногсшибательных идей. Я устроен много примитивнее, и ты об этом знаешь. А что касается моего молчания, то тебе же нравится роль руководителя.

Юле показалось, что ее ударили по щекам. Неужели у них с Шубиным все кончено, отношения испорчены окончательно? Но что произошло?

– Это ты из-за Наташи?

– И из-за нее тоже. Ты сильно изменилась. Держишь что-то при себе, словно боишься поделиться. Ведешь себя не так, как раньше. Пользуешься нами, а взамен – полное недоверие.

…Она открыла глаза. Машина свернула в проулок и остановилась напротив подъезда, в котором жила Зоя Пресецкая. Неужели этот разговор с Игорем ей только приснился?

А ведь она от волнения даже вспотела.

– Игорь… Я не разговаривала во сне?

– Нет. Ты посапывала, как младенец, – сказал Шубин и нежно поцеловал ее в щеку. – Я рад, что ты выспалась. Правда, мне пришлось несколько раз сделать круг, чтобы ты не проснулась.

«Господи, какой же он хороший и любит меня… Так, может, и про Наташу мне все приснилось?»

– Тогда поговорим?

– У тебя есть план?

Юля достала свой блокнот, открыла его и быстро, скороговоркой зачитала некоторые факты:

– «10 октября в „Европе“ убит журналист Рыскин, 11 октября к Абрамовой приходит бомж по имени Толя и крадет ее парик; 13 октября – убита Зоя Пресецкая, 15 октября в полночь – погибает Ира Званцева…Существует ли связь между этими преступлениями?»

– Если позволишь, я продолжу… – вдруг оживился Шубин. – И постараюсь выдавать факты более системно, чтобы можно было составить хотя бы схему связей между действующими лицами. Вот ты говоришь, что 10 октября в «Европе» убит журналист Рыскин. Что ты о нем знаешь?

– Ничего, за исключением того, что он – журналист-международник. Хотя, подожди… – она напряглась, вспоминая, что ей рассказывал о Рыскине Корнилов. – Он – корреспондент газеты «Мир вокруг нас», работает в Южной Америке… Также является сотрудником журнала «Глобус», снимает сюжеты для телевидения, выступает на радио… И вообще Корнилов просил меня позвонить Крымову и расспросить об этом самом Рыскине. Он почему-то уверен, что Крымов до сих пор ему что-то должен.

– Может, и должен. Мы не знаем. Но звонок Крымову не повредил бы.

– А я считаю, проще встретиться с женой этого самого Рыскина, пока она еще здесь и занимается организацией отправки гроба с телом мужа в Москву… Может, она что-то знает о том, к кому был приглашен в С. журналист такого уровня. Что могло его здесь заинтересовать?

– Ну, если хочешь, я могу заняться этим прямо сейчас. А ты пойдешь беседовать с Коршиковыми. Кстати, ты уверена, что сам Коршиков дома?

– Если его нет, поговорю с его женой…

– Так и поступим. Но прежде вернемся к нашим фактам. Итак, Рыскин убит в ресторане «Европа», где ужинали три подруги. Этот ужин мог закончиться трагически для Бобрищева. Следовательно, Бобрищев вполне мог «заказать» смерть ставших для него опасными любовниц. Причем он мог обратиться к тому же самому исполнителю по кличке Соня или Пожарник. Как ты думаешь, может на такого мужчину, как Бобрищев, произвести впечатление информация о готовящемся против него преступлении, да еще каком преступлении?! Его решили лишить мужского достоинства!

– Думаю, впечатлений ему хватило… Значит, убийцей, чисто теоретически, может быть Бобрищев. Поехали дальше. У двух жертв довольно странные соседи. У Званцевой – Абрамова. Женщина, заморочившая тебе голову своими париками. Почему-то именно к ней приходит мужчина по имени Толя и крадет один из париков. Прямо из дома. А другой парик у нее воруют в парикмахерской. Кто? Я думаю, это дело рук одного и того же человека.

– Но почему?

– Да потому, что вероятность того, что у одной и той же женщины крадут подряд два парика и это делают разные люди, – ничтожно мала. Толя, встреча с которым была назначена возле парикмахерской, украл ее второй парик скорее всего случайно. Ну, посуди сам. Толик – убийца-маньяк, помешанный на волосах и париках. Где ему взять эти парики? В магазине покупать – дорого. Кроме того, его могут там заметить. Другое дело – украсть при случае. Как было сначала в квартире этой Абрамовой. Возможно, идея «наряжать» своих жертв в парики возникла именно тогда, когда он увидел парик на Абрамовой…

– А ведь ты права. Если бы он был настоящим маньяком, то «засветился» бы со своими париками раньше. Сколько женщин пропало или было убито в нашем городе, но ни на одной из них не было парика…

– Вот и получается, что этот Толя приходил к Абрамовой исключительно для того, чтобы узнать как можно больше о подругах Званцевой. Их адреса. Зачем?

– Чтобы их убить?

– Думаю, да. Потому что его байка, будто он хотел как можно больше узнать о самой Званцевой, своей «избраннице», никуда не годится. И рассчитана она на таких недалеких теток, как Абрамова. Вот он пришел, поговорил с ней, узнал адреса…

– Подожди. Но как он узнал адрес самой Званцевой? И где он с ней познакомился?

– Сначала Вера Ивановна говорила что-то про кафе, а вот когда речь пошла о том, как она пыталась узнать у Ирины, в каких отношениях был с ней этот Толя, Званцева «…расхохоталась и сказала, что это один ненормальный из РЕСТОРАНА…» Что, мол, какие там могут быть отношения… Да, именно из ресторана. Да и Брич говорил, что они были в ресторане. Так что все сходится. А этот Толя и есть, видно, тот самый мужчина, «…у которого они просили прикурить». Затем Абрамова добавила: «он увязался за ней, но она его отшила». Узнав об этом, Вера Ивановна, я думаю, решила прибрать мужичка к своим рукам.

– Получается, этот Толя-прилипала, этот «ненормальный», попросту увязался за Ириной. Шел за ней по пятам и таким образом просто выследил ее. Заявился, возможно, к ней домой, а ее нет. И тогда он звонит к соседке и начинает вешать ей лапшу на уши, что хочет жениться на понравившейся ему Ирочке. То, что ее зовут Ира, он мог узнать прямо там, в ресторане, когда она просила у него прикурить.

– Выходит, вечером 10 октября в ресторане «Европа», где произошло убийство Рыскина, находились и наши три подруги, – задумалась Юля. – А уже 11-го, то есть на следующий день, к Вере Ивановне Абрамовой приходит какой-то деревенский мужик или бомж, выдающий себя за фермера, Толя и узнает адреса двух других женщин, которые были в ресторане в тот вечер, когда убили Рыскина. Возникает естественный вопрос: какое отношение может иметь этот бомж к Рыскину и трем женщинам, попросившим у него прикурить?

– Надо бы расспросить официанта, который обслуживал их столики, и попытаться выяснить, был ли 10 октября в ресторане человек, похожий на бомжа… Думаю, такого посетителя запомнить нетрудно… Если хочешь, я возьму это на себя.

– Конечно… Хотя Брич говорил что-то об официанте, который ему, судя по всему, и рассказал про наших подруг. Скромный, говорит, такой молодой человек. Немой и слепой. У него все органы чувств пробуждаются лишь при шелесте долларов. Может, если у тебя не получится, пригласим еще раз Брича?

– Посмотрим.

– Что у нас еще?

– Коршиков и его отпечатки пальцев на расческе, которые совпали со следами, оставленными на ножницах, кстати, не только на тех, что обнаружены у Пресецкой, его соседки, но и на ножницах… Званцевой! Если я не путаю…

– Нет-нет, все правильно. На ножницах, которые я «конфисковала» у Абрамовой, тоже отпечатки его пальцев…

– Ну вот. А если приплюсовать к этому волосы, которые тебе подкинул Брич и которые были завернуты в газету с проставленными на ней номерами именно его дома и квартиры! Да еще учесть при этом, что сверток был найден на мусорной свалке неподалеку от салона «Коломба»! То кого подозревать, как не парикмахера?!

– Если честно, не могу представить этого милейшего человека в роли убийцы.

– Но ты же сама говорила – слишком многое указывает на то, что это он убил Зою… Ведь кому-то же она открыла дверь, находясь в обнаженном виде. Кому, как не своему соседу-любовнику? И если бы Стас, тот самый молодой человек из «Эдельвейса», о котором ты мне рассказывала, находился во время убийства в лоджии, не сбежал оттуда, он мог бы точно сказать, кто убийца…

– Но у Коршикова есть алиби… – неуверенно возразила Юля. – Там, в «Коломбе», он сразу раскусил меня и предложил пригласить его коллег, чтобы они подтвердили, что вечером, когда была убита Зоя, он находился в салоне… Я ему поверила.

– Если это так, то получается, что Коршиков не может быть убийцей… Но как тогда объяснить, что он повсюду наследил?

– Если бы я знала ответ на этот вопрос…

– Хорошо. Коршикова и Бобрищева мы обсудили. Почти. Теперь поговорим о кокаине и каком-то грибке, о котором Нора посоветовала тебе справиться в «Микробе». Кокаин – дело серьезное. Это наркотик, поэтому если три подруги пусть даже косвенным образом были связаны с его производством в нашем городе, районе, я не знаю, или области, то мотив убийства становится более понятным. Но лично я не верю, что в наших условиях можно выращивать эту самую коку и производить из него самый лучший и качественный наркотик – кокаин.

– Но сок именно этой коки был обнаружен на простыне Зои Пресецкой. И споры грибка. И эти же споры оказались на пальцах Рыскина.

– Может, это Рыскин привозил сюда кокаин? – Шубин, сказав это, пожал плечами, настолько эта мысль ему самому показалась нелепой.

– Подожди… Рыскин. А что, если прямо сейчас отправиться в библиотеку и порыться в газетах?

– Хочешь узнать, о чем писал Рыскин?

– А почему бы и нет?

– Я могу и это взять на себя.

– Что же тогда останется мне?

– Коршиковы. Думаю, это самое сложное из всего, что мы запланировали на ближайшее время…

«Если бы ты знал, какое задание мне предстоит еще выполнить сегодня ночью…», – вдруг вспомнила Юля о предстоящем свидании с Бобрищевым и снова испытала чувство глубокого стыда перед Шубиным.

– А как же институт «Микроб»?

– Займемся этим завтра. У нас и так много дел. Иди к Коршиковым, а я подожду тебя пять минут. В случае, если у них дома никого не будет, вернешься, и мы поедем с тобой в библиотеку. Если же тебя в течение десяти минут не будет, я отправлюсь туда сам. Ты готова?

– Готова…

– Вечером встретимся у тебя дома. Или, еще лучше, у меня. Созвонимся?

И он, нежно обняв, сказал ей на ухо несколько слов, от которых по телу разлилось странное, болезненное тепло. Так бывало, когда ей звонил Крымов и приглашал провести у него ночь. На какое-то мгновение ей показалось даже, что она сидит в машине совершенно голая, в ожидании…

– Созвонимся, – сказала она чуть слышно и ответила на призыв Игоря не менее нежным поцелуем и обещанием, которое он прочел в ее глазах.

«Эта чертова работа… – подумала она, с улыбкой вспоминая близость с Шубиным. – Вот найду убийц и неделю проведу с ним в постели…» Подумала и тут же забыла об этом. На крыльце появился человек, при виде которого у нее забилось сердце…

– Мне пора… – и она, выйдя из машины, стремительно направилась к знакомому подъезду.

Глава 9

Когда Наташа вышла из квартиры, Женя увлеченно жарила отбивные, будто от того, как поджарится мясо, зависела ее дальнейшая жизнь. Это и понятно: как еще забыться человеку, запутавшемуся, вляпавшемуся в жуткую историю с картинами, принадлежавшими близкой подруге? Выйти из предоставленного ей убежища на улицу, где ее ждет полная неизвестность и пока единственная дорога в морг, откуда скоро ей придется вывозить тела подружек? Это всегда успеется. К тому же Женя была напугана звонком, о котором ей рассказала Земцова. Завтра их ждут в три часа в Багаевке. Зачем? Кто звонил? Что ей собираются показать и зачем встречаться в таком странном месте? Багаевка. Это название ей ни о чем не говорило. Да, звонить мог Соня. Этот недоносок, вспоминала она слова Зои, способен на какое угодно преступление ради денег.

Она перевернула отбивные и почувствовала, как подступившие слезы душат ее. Неужели она никогда больше не увидит своих подруг, не услышит их веселые голоса? Ира Званцева. Она хоть и любила выпить, но все равно Женя считала ее цельным и интересным человеком. Ей хронически не везло, но только из-за ее бесхарактерности. Дурочка. Добрая и открытая для всех. Разве можно было так жить? Сколько раз Женя помогала ей «завязать» с алкоголем, начать новую жизнь. И всякий раз срыв происходил из-за мужчины. А как она любила Бобрищева! Встречаясь с ним, она думала, что ни Зоя, ни Женя не знают об их связи. Ей казалось, их отношения – компенсация за все ее неудачи и одиночество. Зная, что Бобрищев – официальный любовник Зои, она воспринимала Николая как подарок судьбы, как запретный и отравленный предательством плод, вкусить который ей позволялось только после Зои… Низкая самооценка – такой диагноз ставили подруги Ирочке Званцевой. Но ведь это не грех? За что ее убили? За что?

Высморкавшись и выпив ледяной минералки, Женя вспоминала во всех подробностях свой разговор с Земцовой. Та почему-то все больше расспрашивала о ресторане. Ну, были они в «Европе», выпили, распахнули друг другу души и покаялись. Поговорили о Зоиных картинах, Женя просила прощения и целовала Зоины пропитанные запахом скипидара пальцы… В тот же вечер Зоя и Ира узнали о том, что Коля был мужем Жени. После этого известия официанту пришлось принести еще один графинчик с водкой. Зоя очень возмущалась, узнав о том, как подло с ней, с Женей, своей бывшей женой, обошелся Бобрищев! Она плакала и просила прощения у нее, говорила, что ничего не знала, что уступила Коле и стала его любовницей просто от скуки, потому что ей до смерти надоел ее муж Пресецкий, да ради денег. Но она ведь никогда и не скрывала этого. Что касается Иры, то та казалась подавленной. Пила одну рюмку за другой и тихо плакала, пока не призналась, что она тоже давно встречается с Бобрищевым. И хоть знает, что он приходит к ней из жалости, но все равно принимает его… Зое пришлось даже успокаивать Ирочку, сказать, что она давно знала об их связи, но не придавала этому большого значения, потому что у них с Колей были «нетрадиционные отношения», то есть, являясь любовниками, они были относительно свободны… На что Ира возразила: «Все это ерунда, ваши нетрадиционные отношения… Коля – настоящий мужик и никогда не позволил бы тебе встречаться с другими мужчинами. Он любит тебя, понимаешь? Из всех троих он любит только тебя!» Она повторила это несколько раз. Пила, плакала и повторяла, как заклинание. Потом настроение ее резко изменилось. Ее теплое чувство к своему уже не тайному любовнику сменилось открытой ненавистью. Она говорила, что Бобрищев – негодяй, раз мог так запросто откупиться от своей жены. Если бы он по-настоящему любил Зою, то рассказал бы о Жене, не опускался бы до такого «растроения». Зоя попала под влияние слов Иры и тоже завелась. И только Женя пыталась их успокоить, внушая им, что Коля любит их всех троих. Что каждая из трех подруг дорога ему, что он нужен им, что он стал им почти родным человеком, мужем… Но их было уже не остановить. И тут Зоя вспомнила откровенный рассказ Жени о желании иметь от своего бывшего мужа ребенка, как затащила она Колю к себе в постель и сколько унижений ей при этом пришлось испытать… «Вот мерзавец, и ты после этого его защищаешь?» И Зоя, которой ничего не стоило придать разговору черты чуть ли не трагизма, вдруг нашла слова, спровоцировавшие желание Жени наказать Бобрищева, своего идола, отца ребенка, которому так и не суждено было родиться… Водка была выпита. Закуска кончилась. Но женщинам было уже не до этого. Зоя искала в сумочке записную книжку с телефоном Сони. «Он записан у меня как телефон жэка, – говорила она заплетающимся голосом. – Так надежнее…» А потом был звонок, разговор с Соней, и Зоя назначила ему встречу…

Часть из того, что произошло тем вечером в ресторане, Женя, конечно, рассказала Земцовой. Пусть себе думает, какое отношение их вечеринка может иметь к смерти ее подруг. Бобрищев платит ей за это деньги. Но что, если Соня действительно имеет что-то против Жени? Что? Ведь все переговоры с ним вела Зоя. И что он собирается ей показать? Что? Или кого? Кастрированного Бобрищева? Так ведь он жив-здоров!

Ей захотелось курить. За своими мыслями она забыла, где находится и что делает. Отбивные чуть не подгорели, когда она вспомнила о них и сняла со сковороды. Курить. На подоконнике она увидела пачку сигарет. «Шубинские», – вспомнила она и с удовольствием закурила. В ресторане они тоже много курили. Особенно Ирочка. Но у нее барахлила зажигалка. Сначала огонь был такой высокий, что она обожгла пальцы, а потом, когда она захотела его убавить, зажигалка вообще перестала действовать. Благо, вокруг все курили и можно было спросить огонька.

Что еще? Когда они уже выходили, за Ирой увязался мужчина. Жутко пьяный. Он горланил песни, попутно объясняясь ей в любви. Но потом он исчез. Кажется, упал…

Все. На этом их веселье и закончилось. На следующий день Бобрищева должны были казнить. Зоя обещала заплатить Соне. Но утром все опомнились, принялись звонить друг дружке, и Зоя перезвонила, встретилась с Соней и дала отбой. Извинилась и даже заплатила за причиненное беспокойство. Встречей с Соней была довольна и смеялась. Должно быть, сама мысль о наказании принесла всем троим удовлетворение. Им этого оказалось достаточно.

Очнувшись от своих воспоминаний, Женя выключила огонь на плите и позвала Наташу. Но квартира ответила ей тишиной. «Вот черт, забыла совсем… она же сказала мне, что ей нужно в магазин… Может, догадается купить вина?»

Человек, вышедший из подъезда, был Коршиков. Собственной персоной. Длинное темное пальто, шляпа. Сама элегантность. Он растворился в сумерках, а Юля скользнула в подъезд. Поднимаясь на третий этаж, она думала о том, как встретит ее Валентина Коршикова. Что скажет? Если она женщина с характером, то может даже не впустить…

Она остановилась перед дверью и позвонила. Услышала звон ключей и шаги за дверью, после чего ее спросили тонким испуганным голосом: «Вы кто?» вместо привычного «кто там?». Вероятно, женщина за дверью увидела ее в «глазок».

– Валентина Яковлевна? Это Земцова. Я по поводу вашей соседки…

Дверь немедленно распахнулась. Юля увидела красивую худощавую женщину лет сорока пяти в темно-вишневом платье. Волнистые каштановые волосы были ровно подстрижены и мягко заложены за маленькие аккуратные уши. Огромные фиолетовые глаза смотрели с болью и в ожидании самого худшего.

– Я давно жду вас, – сказала Коршикова. – Можете называть меня Валентиной. Проходите, пожалуйста.

Но перед тем как войти, Юля все же чуть задержалась на пороге. Бросив взгляд на третью дверь, расположенную в этом же коридорчике и ведущую в квартиру, о жильцах которой ей ничего не было известно, спросила у Коршиковой, кто там живет. Оказалось, квартира пустует уже несколько месяцев – хозяева уехали за границу.

Их разговор занял сорок минут. За это время Юля узнала практически все о жизни маленькой семьи Коршиковых.

– Когда вы заметили, что муж изменяет вам?

– Летом… Я сразу поняла это. Дело в том, что Миша сильно изменился, – она усмехнулась. – Вы себе представить не можете, каким он стал по отношению ко мне…

– Предупредительным? Ласковым? Вы читали в его глазах вину? – предположила Юля.

– Представьте себе, все наоборот. Мой муж не такой, как все. Это касается не только его особенностей как творческого человека. Его поступки вообще не вмещаются в общепринятые клише поведения в обществе. Он – непредсказуем, от него можно ожидать чего угодно…

– И как же он вел себя по отношению к вам?

– Никак. Он словно не замечал меня. Они оба – Миша и Зоя – совершенно потеряли голову. Забыли про осторожность и вели себя, как молодые влюбленные зверьки. Словно им не по сорок лет, а по пятнадцать. Прежде мы общались по-соседски, ходили друг к другу на дни рождения, однажды даже вместе встретили Новый год. Я знала, что Зоя ему нравится, но у нее же был Бобрищев… А Миша не такой человек, чтобы делить женщину с другим мужчиной. Он ждал, когда она обратит на него внимание, всячески подбирался к ней, предлагая то сфотографировать ее, то сделать ей прическу, да мало ли… Хотя о прическе можно рассказать отдельно. Дело в том, что Миша мечтал сделать ей какую-то необыкновенную стрижку, которую придумал специально для нее. Он даже хотел с ней участвовать в конкурсе мастеров-парикмахеров, да только она не соглашалась… Я знала эту историю и в душе радовалась, что она не идет на уступки и, следовательно, как мне тогда казалось, на сближение с моим мужем… Так что они и раньше общались, но все это было не то… Это были поначалу невинные предложения, можно даже сказать, дружеские. А вот где-то в июле-августе между ними что-то произошло, и они словно очумели. Забыв о всякой осторожности, принялись ходить друг к другу в гости. Стоило мне выйти за порог, как либо Миша скребся в ее дверь, либо она по телефонному звонку приходила к нам. Я никогда не видела, чтобы взрослые люди вели себя таким идиотским, неприличным образом. Вы, конечно, можете мне возразить, мол, это была любовь. Что ж, я соглашусь с вами, потому что, когда я встретилась с Мишей, у нас все происходило примерно так же невероятно и дерзко, прямо на глазах моих родителей… Но мы были молодые.

– И что же вы предприняли? Сделали вид, будто ничего не замечаете?

– Совершенно верно… – Валентина придвинула к себе пепельницу и покачала головой. – Я, если честно, ждала, когда же они одумаются и вспомнят о моем существовании. Ведь я по-прежнему считалась его женой, стирала ему рубашки, готовила еду, жила рядом с ним, делая вид, что мне все равно, спим мы вместе или в разных постелях… Да и он, забывшись, иногда ложился ко мне, по привычке обнимал меня…

– Зоя тоже вела себя так же… неосторожно?

– Зоя? Иногда, когда мы с ней встречались, мне казалось, что она отводит взгляд, но вообще-то эта женщина была не из тех, кто долго мучается угрызениями совести. Она была помешана на рисовании, из ее квартиры постоянно несло красками и скипидаром, она вроде бы жила рядом со мной, на одной площадке, а с другой стороны, она существовала совершенно в другом измерении. Вы понимаете, о чем я?

– Я стараюсь… – искренне отозвалась Юля, в душе жалея красивую и терпеливую Валентину.

Конечно, пережить то, о чем рассказывала Коршикова, было невозможно из-за абсурдности ситуации. Муж изменяет с соседкой почти открыто и не чувствует при этом вины перед женой.

– Иногда мне казалось, что она его заколдовала. Ну не может так вести себя нормальный человек, к тому же такой, как Миша…

– Но вы же сами только что говорили: ваш муж – не такой, как все…

– Правильно. Но он ведь и не сумасшедший. Он не мог не понимать, что я вижу, как он прилаживает ступеньку, чтобы ему удобнее было перелезать с лоджии на лоджию…

– Он что же, делал это в вашем присутствии?

– Нет, конечно… Но все равно это попахивало безумием.

– Может, ваш муж принимал наркотики? – Юля не могла забыть про кокаин, а потому осмелилась задать Валентине и такой вопрос.

– Я тоже думала над этим, но потом поняла, что нет, это не наркотики, это кое-что посильнее…

– Что вы имеете в виду?

– А то, что их сексуальные игры зашли слишком далеко. И Зоя в конечном счете забеременела.

– Как вы узнали об этом?

– Я научилась подслушивать их разговоры. Выйду в лоджию и слушаю. Мне важно было понять, что же так тянет моего мужа к этой женщине…

– И что же, поняли?

– Да! Зоя – свободный, раскованный, лишенный каких бы то ни было предрассудков и комплексов человек. С ней интересно было даже мне, женщине, а что уж говорить о мужчине?! Она была свободна во всем, и в первую очередь в любви. Она умела любить мужчину и разбиралась в этом. Она и Бобрищева прибрала к рукам исключительно благодаря своему искусству любви.

– Вы имеете в виду секс?

– Нет, это было бы слишком просто. Она умела найти для мужчины такие слова и так его умаслить, что он отдаст ей последнюю рубашку и пойдет по миру… Она была чрезвычайно умной женщиной. И, безусловно, красивой.

– Чем закончился их роман?

– Я же говорю – ее беременностью. Миша был страшно горд. У меня, к сожалению, не все в порядке в плане гинекологии, хотя я лечусь до сих пор и не теряю надежды…

– Так они расстались? Что случилось? – Ей не терпелось узнать, как развивались их отношения после того, как Коршиков узнал о беременности своей любовницы.

– А случилось то, что и должно было случиться… Однажды Миша пришел к ней… рано утром, перелез через лоджию и застал ее не то с Бобрищевым, не то с ее бывшим мужем, а может, сразу с двумя… Я так и не поняла. Но после этого с ним что-то случилось. Он заболел. Тяжело переживал это предательство и никак не мог понять, как же она могла после того, как они зачали вместе ребенка, отдаваться другим мужчинам… Вот тогда-то он и сам, вероятно, понял, что Зоя хороша со своей широтой взглядов и свободой лишь тогда, когда дело не касается детей…

– Вы так говорите, словно…

– Да, вы правильно поняли… Миша мне все рассказал. Он словно прозрел, увидел меня и, вероятно, по моим глазам понял, что я все знаю. Он так переживал, что мне пришлось успокаивать его… И после этого их отношения резко изменились. Теперь уже Зоя преследовала Мишу. Он переехал в другое здание, знаете, в «Коломбу», так Зоя непонятно зачем устроилась туда же, в «Эдельвейс», готовить обеды… Разве это не смешно? Вполне возможно, что впервые в ее жизни мужчина отвернулся от нее, пренебрег ее чарами, ее красотой, ребенком, которого она носила под сердцем…

– Где был в момент убийства ваш муж? Вы можете знать это наверняка?

– Нет. Но я знаю, что он обещал зайти к ней, чтобы сделать ей стрижку… Представляете, Зоя, которая никогда в жизни не носила стрижку, вдруг решилась и пригласила к себе Мишу… И это после стольких уговоров с его стороны! Вам трудно понять меня, потому что вы не были знакомы с ней…

– Отпечатки его пальцев присутствуют на всех трех парах ножниц, найденных у Зои, – не могла не признаться Юля. – А также на ножницах, которые обнаружили на квартире Ирины Званцевой. Кроме того, у нас есть… волосы… – И Юля рассказала о посылке Брича, не упоминая, естественно, его имени. – Вы не могли бы это объяснить?

– Могла бы – в том, что касается отпечатков его пальцев в Зоиной квартире. Миша практически три месяца жил у нее, ел, спал, мог касаться всех вещей в ее квартире… Но вот как его следы остались на ножницах Званцевой – ума не приложу!

– Да нет, я думаю, это не совсем ЕЕ ножницы, хотя и обнаружены у нее дома. Это, видите ли, профессиональные ножницы, дорогие…

– В таком случае их могли просто подкинуть. У Миши пропадали ножницы, а совсем недавно кто-то вынес из «Коломбы» расческу, тоже очень хорошую и дорогую…

Юля сделала вид, что пропустила это мимо ушей.

– Валя, а вы не могли бы сказать мне, где были сами в тот день, когда задушили Зою?

– Целый день была на работе, а вечером пришла домой. Я знала, что Миша обещал зайти к ней, чтобы ее постричь, и, хотя у нас с ним к тому времени уже установились доверительные отношения и он всячески пытался загладить свою вину передо мной, все же на душе у меня было тревожно…

– Вас никто не беспокоил в тот вечер?

– Ну, если не считать одного молодого парня, который кружил у нее под окнами и барабанил в дверь, забыв, что существует звонок… Кажется, он был пьян…

– Это было до того, как ВЫ УБИЛИ ЗОЮ, или после?..

В комнате стало очень тихо. Юля увидела, как задрожала рука Коршиковой.

– Расскажите, как вы убили ее?

– Да, вы правы… – побледнела Валентина и втянула в себя дым сигареты. – Я зашла к ней не за спичками и не за луком. И даже не за солью…

– Вы пришли, чтобы убить ее, положить конец своим страданиям… и избавить своего мужа от зависимости, ведь так?

– Да, так… Вот видите, – засмеялась она хрипло, – вы и сами все знаете.

– Давайте по порядку. Вы позвонили в ее квартиру, кто вам открыл дверь? Миша?

– Нет, – глаза ее заблестели, а кончик носа покраснел, она была готова заплакать. – Нет, что вы! Миши там не было! Там вообще никого не было!

– Вы не заметили никакого запаха в ее квартире?

– Запаха? Странно… Почему вы спрашиваете об этом?

– Это очень важно…

– Да, запах был. Запах лимона. От Зои пахло лимоном. Я никогда теперь не забуду этого сильного и странного запаха лимона… – Она словно очнулась и продолжила: – Зоя встретила меня совершенно голая. Распахнула дверь, уверенная, что это Миша. Понятное дело, ни о какой стрижке она и не думала. Ей нужно было от моего мужа совсем другое.

– Она удивилась, увидев вас? Бросилась одеваться?

– Нет, это была бы не Зоя… Думаю, она все поняла. – Валентина сделала паузу, словно вспоминая пережитое. – А потом расхохоталась. Прямо мне в лицо.

– И все?

– Если бы… Она принялась унижать меня, оскорблять… А что произошло дальше, расплывается в памяти… – Она вдруг улыбнулась, как если бы рассказывала не о совершенном ею тяжком преступлении, а об увиденном фильме. – Кажется, я схватила ее руками за горло и сдавила. Очень сильно, до хруста…

– Она быстро умерла?

– Минуты три трепыхалась…

– А что было потом?

– Ничего особенного. Я перенесла ее из передней в спальню, положила на кровать, вернулась домой, надела резиновые перчатки, в которых я стираю, взяла в руки первые попавшиеся ножницы и обрезала с Зоиной головы волосы… Она же хотела выглядеть помоложе…

– А дальше?

– Дальше – хуже. Побрила ей череп.

– Но зачем? – почти выкрикнула Юля.

– Не знаю… Такие вещи, знаете ли, трудно объяснить.

– А где вы взяли парик?

– Украла в одном месте…

– В парикмахерской?

– Это неважно. Разве вам недостаточно того, что я призналась в убийстве?

– А… А ваш муж об этом знает?

– Думаю, нет. Иначе он бы не жил со мной.

Юля слушала сидящую перед ней женщину, и ей казалось, что комната закружилась вокруг нее с ужасающей скоростью.

– Тогда за что вы убили Ирочку Званцеву? Она-то вам ничего не сделала!

– Я бы не убила ее, если бы она не позвонила мне и не назначила встречу у нее на квартире.

– Но зачем?

– Вот и я себя спрашивала тогда: зачем?

– И вы поехали к ней?

– Да, 15 октября я приехала к ней. И она мне сказала, что знает, кто убил Зою.

– И она назвала вас? Она что, видела вас на месте преступления?

– Выходит, да.

– Вы и ее удушили? – У Юли волосы на голове зашевелились. Она вдруг испугалась, что эта женщина сейчас набросится и на нее!

– Не бойтесь… Я не собираюсь вас убивать. – Коршикова словно прочла ее мысли. – Но Иру мне пришлось убить.

– А зачем обрезали волосы?

– Чтобы сбить всех с толку.

– А где взяли парик?

– Я привезла его с собой. Я не могу больше… Не могу, не могу!.. – закричала нечеловеческим голосом Валентина, срываясь с места и бросаясь к двери. – Не мо-огу!..

Юля побежала за ней, схватила ее прямо у двери, с силой скрутила ей руки и, сорвав с вешалки шелковое мужское кашне, связала их. Она сделала это инстинктивно – испугалась, что и ее сейчас удушат… Но через несколько секунд, оценив трезво ситуацию, все поняла и ужаснулась тому, что здесь сейчас произошло.

– Я понимаю, что вам трудно, – сказала она, тяжело дыша, – но ни один мужчина на свете, тем более такой, как ваш Коршиков, не достоин того, чтобы вы его выгораживали. Успокойтесь… Я же знаю, что вы никого не убивали. Мне жалко вас, просто по-женски… Знаете, у меня тоже жизнь не сложилась, и человек, которого я люблю, сейчас очень далеко… – говорила она, давясь слезами, – но нельзя нам, женщинам, вот так защищать мужчин, тем более тех, кто причинил нам столько боли…

– Простите меня, – Коршикова обмякла, и Юле пришлось поддержать ее. – Простите… Но он так хотел постричь ее… Он так любил ее, и я подумала…

Она все-таки потеряла сознание. Понимая, что оставлять Валентину одну в таком состоянии одну нельзя и что надо предпринять все меры по задержанию Коршикова, Юля позвонила Корнилову, объяснила ему ситуацию, затем дождалась его и отвезла Валентину к себе домой.

Блеф подвел ее в очередной раз. И ничего-то у нее не получилось.

От жалости к себе она заплакала, уткнувшись в плечо Холодковой.

Ей даже не хватило сил спросить, куда делась Зима.

Наташа некоторое время стояла в нерешительности на крыльце огромного здания из стекла и бетона, подставляя лицо обжигающему ветру. Ей было страшно при мысли, что Земцова осудит ее за этот самовольный поступок. Ведь она примчалась сюда, в институт «Микроб», исключительно ради того, чтобы помочь Юле узнать хотя бы что-нибудь о грибке, пробирку с которым дала Нора и которую она сейчас держала в кармане.

Отбивая мясо, Наташа вдруг вспомнила невинные девичьи вечеринки, которые они устраивали с одноклассницами на квартире Кати Носовой, где, пользуясь отсутствием взрослых, они сами готовили себе вкусные ужины, танцевали, играли в странные игры, разбиваясь на пары – «мужа» и «жену», ведя при этом еще более странные разговоры… Они словно готовились к взрослой жизни, открывая для себя этот пока неизвестный для них мир и уже тогда поражаясь его несовершенству. Их невинные забавы носили скорее образовательный характер, чем чувственный. «Пары» вели разговоры о хозяйстве, растущих детях, деньгах, вероятных заботах. «Мужем» Наташи Зимы одно время была как раз Катя Носова, веселая и умная девочка, отличница, которая мечтала стать врачом, а выучилась на биолога-вирусолога или что-то в этом духе. И именно она уже года два работала в знаменитом на всю Россию институте «Микроб». Произнося это название, Наташа всегда представляла себе гигантских размеров головастика – визуальную картинку, изображавшую вирус, и почему-то именно черного цвета, со специфическим запахом химического кабинета, какой ей запомнился со школы.

Подруги долгое время не виделись, поэтому для Наташи было важно дозвониться до Кати и уговорить принять ее именно в институте. Она страшно обрадовалась, когда Катя оказалась на месте.

И вот теперь, когда оставалось только открыть массивную стеклянную дверь, чтобы войти в этот волшебный институт и узнать, что же представляет собой грибок, храбрость и уверенность в том, что она все делает правильно, оставили ее, и она с тоской оглядывалась по сторонам…

Ветер гнал по асфальту белый снежный песок, над городом нависло угрюмое темно-синее небо. «Ну и погодка…» – она поежилась и все же взялась осторожно за ручку двери. Перед Наташей возникло лицо Игоря Шубина, он словно поддерживал ее своим теплым и, как ей тогда казалось, ласковым взглядом. «А… Была-не была!» – и она вошла в институт.

Катя встретила ее на лестнице, ужасно обрадовалась ей и провела коротким ходом по черной лестнице в свою маленькую лабораторию, расположенную прямо под самой крышей и напоминавшую крохотную оранжерею.

– Будешь чай? – спросила она, с какой-то ностальгической радостью рассматривая порозовевшее от мороза лицо своей подружки. – Как дела? У тебя какие-то проблемы? Деньги нужны? Я слышала, тебя… сократили…

– Нет, слава богу, работа у меня есть. И хотя не очень-то почетная, я вроде домработницы, но живу хорошо и относительно свободно… Понимаешь, Катя, я прибежала к тебе на минутку и теперь не знаю, стоило мне тебя беспокоить или нет… уж больно необычное дело… Ваш институт занимается грибками?

– Какими еще грибками?

– Я не знаю… Просто моя хозяйка – частный детектив. И я расскажу тебе, в чем дело, если ты пообещаешь молчать об этом… Даже если ты не сможешь помочь, все равно об этом надо молчать. Я сюда пришла самовольно и принесла вот это… – Наташа достала пробирку.

– Частный детектив? Как интересно… – всплеснула руками тоненькая черноволосая, затянутая в коричневое платье Катя. – Тебе поклясться кровью или как?

– Мне достаточно твоего слова, ты же знаешь…

– Да не переживай ты, никто ничего не узнает. Но что в твоей пробирке и почему все так таинственно?

И Наташа рассказала коротко об убийствах двух женщин.

– Да, я что-то слышала об этом. Но ведь действительно странно, что на простыне этой Зои обнаружен сок коки и споры какого-то грибка… Возможно, это обычный кожный грибок. Дай-ка я взгляну… – Она взяла пробирку в руки и посмотрела на свет. – Нет, я ничего не вижу. Какая-то серо-зеленая пыль. Это надо смотреть в микроскоп. Ты не волнуйся, я дам тебе точно такую же пробирку, даже с такого же цвета резиновой пробкой, если хочешь, я даже насыплю туда немного мха, и верни ее на место, чтобы твоя хозяйка ни о чем не догадалась… А я попробую что-нибудь для тебя сделать. Но должна сразу предупредить – наш институт секретный. И многого обещать не могу. Если этот грибок имеет какое-нибудь отношение к нашим разработкам и природа его известна, то я без проблем объясню тебе, что это такое и чем может быть интересно. Если же грибок – неизвестный, то придется действовать другими путями… У меня здесь есть один знакомый, если уж быть откровенной, то любовник. Человек, с которым я встречаюсь уже полтора года. Он старше меня почти на двадцать пять лет и много чего знает о «Микробе». Так что, подружка, не переживай. Поможем мы твоему частному детективу. Оставляй свою пробирку и позвони мне завтра…

Наташа вышла из института, покачиваясь на ослабевших ногах, как человек, совершивший преступление. Все, пробирка с грибком отдана. И теперь случись что – ей не будет прощения. Она потеряет не только работу, но и Юлю Земцову, ее дружбу и доверие…

Вся в слезах она возвратилась домой. В подъезде решила привести себя в порядок, достала платок, зеркальце и, устроившись на лестничной площадке возле почтовых ящиков, принялась высмаркиваться, подсушивать веки… Она стояла лицом к лестнице, чтобы свет от лампы освещал ее лицо, когда сзади кто-то набросился на нее. Едва удержавшись на ногах и закричав от страха, она, резко развернувшись, ударила невидимого противника…

– Вы кто? – стуча зубами спросила она, глядя на корчившееся на полу существо в замызганном грязью коротком пальто, узких кримпленовых брюках и черной шапчонке, надвинутой почти на глаза. На вид это был обычный алкоголик.

– Я в почтовом ящике бутылку оставил, это ты взяла? – прошамкал старик (а может, и не старик, но очень похожий на старика бомж), поднимаясь и потирая ушибленный зад.

– Очень мне нужна ваша бутылка… – разозлилась Наташа. Только этого алкоголика ей и не хватало. – Я сейчас милицию вызову.

– Да пошла ты… – отбрил он ее, махнув одной рукой, а другой шаря по почтовым ящикам, как слепой. – Я вот в этом ящике бутылку оставил, кто взял?

Мужик на глазах не успевшей прийти в себя Наташи приоткрыл сверху ящик Земцовой и, сунув руку внутрь, вытащил наружу… волосы.

От удивления он сначала не мог ничего сказать, а только держал их в руке, затем грязно выругался, отшвырнул от себя волосы («Парик!» – подумала Наташа) и бросился вон из подъезда.

Наташа, преодолевая отвращение и страх, достала ключ от почтового ящика и открыла его. Она уже не удивилась, когда оттуда выпало еще два парика. Подняла с пола первый. Парики были разных цветов: белый, черный и рыжий. И все. Ни записки, ни письма…

Руками в перчатках она сложила их в сумку и поднялась в квартиру, где оставила одну Холодкову.

Дверь ей открыла Юля. Приложив палец к губам, она объяснила, что в спальне спит Валентина Коршикова, жена парикмахера. «Прикинь, она только что призналась мне в убийстве Зои и Ирины», – она с явным сочувствием покачала головой и, извинившись, исчезла в своей комнате. Шубина не было. Во всяком случае, его обуви в прихожей Наташа не видела.

На кухне за столом сидела, как у себя дома, Холодкова и спокойно курила. Видимо, она смирилась с тем, что ей еще какое-то время придется пожить в чужой квартире, и старалась найти в этом хотя бы минимум удовольствия.

– Привет, – она махнула ей рукой в знак приветствия и слабо улыбнулась. – Вот бабы дуры, а? Представляешь, – она почему-то перешла с ней на «ты», – Коршикова только что призналась Земцовой, что удушила моих девочек. А твоя Юля тоже хороша, уши развесила…

Она напилась, эта Холодкова. Нашла, вероятно, припрятанную в буфете (по словам Юли, «еще со времен Крымова») бутылку виски. «Вылакала, точно!» – убедилась она, открыв буфет и обнаружив там почти пустую бутылку.

– Да у меня дома знаешь, сколько таких бутылок? – фыркнула Женя. – Целый ящик! Я верну, я не такая… Интересное дело, все ушли, бросили меня, а кто-нибудь обо мне подумал? Как мне одной здесь оставаться, как жить-то дальше?

Но Холодкова больше не интересовала Наташу. Она направилась к Юле рассказать про свои находки, а заодно спросить, будут ли в этом доме когда-нибудь ужинать. И застала ее в своей комнате почти раздетую, в красивом черном белье. Сердце ее ухнуло. «Это она для Игоря надела», – подумала Наташа, изнывая от ревности.

– Я пришла спросить, будешь ли ты ужинать… – начала она явно не с того, с чего собиралась. – И еще…

– Ну что еще, Наташа? – Юле не понравилось, что Наташа так откровенно разглядывает ее. – Ужинать буду, но немного, котлету и чай. Все. Присмотри, пожалуйста, за этими двумя… ненормальными. Я устала, честное слово. Ты не заметила, меня в последнее время окружают исключительно психопатки… Одна Аперманис[1] чего стоила, а теперь еще и эти… Еще что-нибудь случилось? Кто-нибудь еще признался в убийстве?

Чувствовалось, что нервы ее на пределе, Наташа даже пожалела ее в душе.

– Успокойся, – сказала она как можно ласковее, – и приготовься выслушать…

Юля демонстративно закатила глаза к потолку – она на самом деле смертельно устала, и ей меньше всего хотелось сейчас услышать какую-нибудь ошеломляющую новость или… гадость.

– В твоем почтовом ящике я не без помощи одного алкаша нашла три парика. Тебе это интересно?

Вместо ответа Юля беспомощно развела руками.

Они рассматривали парики вместе, надев перчатки. Юля в неглиже, даже не накинув халата, сидела в прихожей на корточках и с интересом копалась в чужих волосах.

– Послушай, они все меня достали… Я уже на грани, понимаешь? – почти плакала она. – Я устала, я так больше не могу. Я подозреваю каждого, понимаешь? Я уже во всех нормальных людях вижу убийц. Разве это не патология?

– Но меня-то ты, надеюсь, не подозреваешь? – пыталась шутить Наташа, принюхиваясь к рыжему парику. – По-моему, запах знакомый…

Юля схватила парик и резко встала. Поднесла еще раз его к носу и покачала головой:

– Нет, только не это… – застонала она.

– «Пиковая дама»?

– Кажется, да… Но если это так, значит… Господи, надо срочно звонить Корнилову…

А через минуту она уже говорила с Виктором Львовичем.

– Да, это я. Коршикова не нашли? Задержали? Понятно. Вы сами будете его допрашивать? Да-да… Все материалы по Коршикову у Норы, и если его прижать, он во всем сознается. Позвоните ей, она скажет, над чем мы с ней работали в последнее время. Но я все равно, Виктор Львович, не уверена, что это он, я вообще уже ни в чем не уверена… Да я не раскисаю… Новости? Да есть, – ныла она, – но они все больше бестолковые… Как при чем здесь парикмахер? Даже если он сам не убийца, то все равно – уж слишком много против него улик… Я же говорю, позвоните Норе. Только минут через двадцать, я должна ее предупредить о вашем звонке. Хорошо. А как у вас? Как Рыскина? Она еще здесь? – И через плечо Наташе: «Шубин разговаривал с Рыскиной». – Я устала, если честно. И у меня ничего не получается, ничего… Вот и сейчас, – она всхлипывала, как ученица, не оправдавшая надежд своего учителя. – В почтовом ящике Наташа нашла три парика. Я думаю, произошло еще одно убийство… Соседка Званцевой – Вера Ивановна Абрамова. Виктор Львович, дорогой, пошлите людей на квартиру, чует мое сердце… Потом мне перезвоните? Хотя нет, – одумалась она, – не надо. Я вам сама позвоню. Игорь? Я знаю, да, он будет ужинать у меня…

Сказала и покраснела, ужасаясь тому, что собиралась предпринять. Но другого выхода у нее не было. Сыграет в блеф еще с одним участником драмы. «Или трагедии. Или комедии? Нет, трагикомедии. Или фарса?»

– Ты что, в театр собираешься? – услышала она над ухом и пришла в себя. Оказывается, последние слова были произнесены ею вслух. Этого еще не хватало.

– Шутишь? Какой еще театр? Я в цирк… Можешь Игорю так и сказать…

Она позвонила в НИЛСЭ.

– Нора? Это Земцова. Тебе сейчас будет звонить Корнилов. Его интересует все, что касается Коршикова. Ты знаешь, чем его обрадовать. Но о грибке пока – ни слова.

Она не видела лица Наташи, присутствующей при этом разговоре. Лицо ее пошло красными пятнами, а на лбу выступил пот.

– …Нет, в «Микробе» еще не была, я зашиваюсь, если честно. Но завтра утром поеду туда и все узнаю, что возможно. Жалко, что у тебя там никого нет… Все, пока…

И словно забыв, что рядом стоит Наташа, Юля снова скрылась в своей комнате и позвонила Корнилову.

– Виктор Львович… – она перешла на шепот. – Обещайте мне, что все, о чем я сейчас вам расскажу, останется между нами. Вы себе представить не можете, насколько рискованно то, что я задумала. Но иначе мы так и не соберем доказательств причастности этого человека к преступлениям… Вы должны мне помочь. Слушайте меня внимательно и ничего не перепутайте…

Она вышла из комнаты разодетая в пух и прах, благоухая как цветок, и заглянула на кухню, где раздосадованная ее невниманием Наташа и находящаяся в прострации после выпитого скотча Холодкова молча поглощали отбивные.

– Девочки, мне бы перекусить чего…

– Ты уходишь? – Наташа снова уставилась на нее, как на появившийся внезапно на кухне манекен. – Куда?

– Говорила же тебе – в цирк!

– А Игорь?

– Я позвоню…

Зацепив со сковороды котлету, Юля принялась есть ее прямо на ходу, запивая горячим чаем, в который Наташа успела бросить кружок лимона. «Сейчас надо есть лимоны и грызть чеснок», – пробормотала она как во сне, пытаясь понять, что же все-таки происходит.

– Куда это мы намылились? – подняв голову от тарелки и едва держа ее, как если бы у нее отсутствовало несколько шейных позвонков, спросила Холодкова. – Ба-а… Да какие мы красивые!..

– Женя, вам нельзя так много пить! – крикнула ей, как глухой старухе, Юля и помахала ей ручкой.

А в прихожей она чмокнула ничего не понимающую Зиму в щеку:

– Не обижайся, Натка, я тебе потом все объясню…

Норковое облако, блеск красной губной помады, сверкнувшие на груди бриллианты, шлейф божественного аромата – и Юля – фррр! – выпорхнула из квартиры.

«Крымов приехал», – сделала заключение Наташа, и на лице ее расцвела умиротворенная улыбка.

В половине седьмого Юля позвонила Крымову и от имени Корнилова попросила его узнать что-нибудь о Рыскине. Рассказала, как идет следствие по делу об убийстве Пресецкой и Званцевой, посоветовалась… Разговор был деловым, сухим. Вероятно, она нервничала перед свиданием, а потому не могла думать ни о чем другом, кроме своих неудач. Она чуть было не призналась Крымову, что находится в тупике, что подозревает всех… Положила трубку, изнывая от тоски и безысходности. А без пяти семь, когда она спускалась на лифте, зазвонил «мобильник». Это был звонок, которого она ждала весь день.

– Я жду. У подъезда…

Глава 10

Она села в машину к Бобрищеву в четверть восьмого. И уже в машине поняла, что совершила ошибку, назначив ему свидание. Он не простит ей этого предательства. Может, и убьет ее, как убивал своих женщин…

Он привез ее к себе домой, где уже полыхал огонь в камине, а на столе стояли свечи. Было тихо, если не считать ненавязчивой музыки. Сначала это была Эдит Пиаф, затем Ги Беар…

– Вот… – сказал Николай, усаживая ее в кресло и поднося ей фужер с шампанским. – Не знаю, как и благодарить вас за алиби. Вы очень красивая женщина, Юля, и я понимаю Крымова, который сходил по вас с ума…

Она выдавила улыбку, еще слабо представляя себе, что сейчас произойдет здесь, в этой уютной комнате, где она задумала совершить чудовищную подлость…

– Что с вами? Вам нехорошо?

Она подняла фужер и посмотрела сквозь него на пузырящуюся в шампанском праздничную картинку: Бобрищев встревоженно смотрит на гостью, еще не понимая, какую змею пригрел возле своего камина…

– Николай, вы извините меня, но я не должна была приходить сюда…

Она подумала, что приблизительно так же, должно быть, чувствовала себя и Зоя Пресецкая, в пьяном мстительном угаре решившая расквитаться с любвеобильным Бобрищевым, да вовремя опомнившаяся… Но она-то успела дать отбой.

– Я вас никуда не отпущу… Вы что? Уже ночь, к тому же вы у меня в гостях, и ваш уход я расценю как бегство… Что случилось, Юля? Я вас успел чем-то обидеть? – Он выглядел крайне растерянным.

Она залпом выпила шампанское, устало опустилась в кресло возле огня и, глядя на оранжевые прозрачные языки пламени, пляшущие на поленьях, вдруг представила себе, как признается Бобрищеву в том, что задумала… Какова будет его реакция? И тут она словно услышала его голос: «Ты хочешь сказать, – потрясенный, он естественным образом перешел бы на „ты“, поскольку после ее слов она не заслуживала бы уважительного к себе отношения, – что собиралась провести со мной ночь, чтобы добыть так необходимые для твоего расследования… доказательства? Ты пригласила сюда Корнилова, который только и ждет твоего сигнала, чтобы ворваться ко мне и изъять при понятых… Нет, этого не может быть!..»

То ли от жара, исходящего от горящих поленьев, а может, и от стыда она почувствовала, как щеки ее запылали. Нет, конечно, она не признается ему ни в чем, а Корнилову придется перезвонить и дать отбой. Она поступит так же, как и раскаявшаяся в своем подлом замысле Зоя. Главное, повторила она про себя, сделать все вовремя и так, чтобы Бобрищев ни о чем не догадался.

– Хорошо, я останусь, – решила она, понимая, что глупо было бы упускать возможность поближе познакомиться с одним из подозреваемых, к тому же в такой камерной обстановке. – Останусь, но при условии, что мой приход будет расценен вами не как многообещающее свидание, а как возможность откровенного разговора… До сих пор мы ограничивались лишь общими вопросами: кто кому кем приходился и кого из окружающих вас людей можно подозревать в убийстве ваших подруг… Но хоть я и работаю на вас и делаю все возможное, чтобы найти убийцу, вы, Николай, являетесь для меня одним из подозреваемых… Иными словами, я допускаю, что вы и есть убийца…

Вот она и сказала, что думала.

– Я? Я – подозреваемый? Да вы что? – Он плюхнулся в кресло рядом с ней и застонал. – И вы – туда же! Да зачем мне было убивать их?!

– Успокойтесь и не злитесь на меня. Я лишь делаю свою работу, отталкиваясь от конкретных фактов… И если вы хотите, чтобы я сняла с вас подозрение, вы должны пообещать мне, во-первых, что добровольно сдадите необходимые анализы, чтобы в НИЛСЭ провели сравнительные экспертизы… Вы же не мальчик и должны понимать, что ваши попытки подкупить всех и вся шиты белыми нитками… А во-вторых, мне необходимо задать вам ряд вопросов, которые могут показаться вам слишком уж интимными, но без которых мне трудно будет понять, что же вас связывало с… жертвами…

– Интимными? Валяйте… – он махнул рукой, как человек, разочаровавшийся в своем единственном друге и понимающий неизбежность такого неприятного и унизительного занятия, как выяснение отношений.

– Вы любили Зою Пресецкую?

– Зачем вам это? Вы же знаете… – он был явно смущен.

– Так любили?

– Да, любил.

– А Ирочку Званцеву?

– Это что, допрос?

– Мы же договорились….

– Хорошо, я отвечу. Да, думаю, что любил. Я жалел ее, она была добрая, веселая и ничего от меня не требовала…

– Вы спали со своими женщинами, перед тем как задушить их?

Тут он не выдержал, вскочил и заметался по комнате, громко выкрикивая.

– Это совпадение! Зачем вы говорите мне все это?

– Объясняю. В НИЛСЭ собраны доказательства того, что перед смертью обе женщины имели половое сношение с убийцей. Но ведь всем известно, что это… вы, Бобрищев… Вы были их общим любовником. Вас видели, наконец…

– Это недоказуемо. Это совпадение. Чудовищное… Я никого не убивал…

Он вдруг остановился возле нее, склонился и зашептал ей прямо в ухо, обдавая жарким дыханием:

– Эх ты, Земцова… А я-то думал, хотя бы ты веришь мне…

– Я и верила сначала, – вспылила она, – пока не узнала, что Женя Холодкова, оказывается, была твоей женой, и ты от меня это скрыл! Ты ничего не рассказал мне и о том, как три подружки собрались наказать тебя и собрались в ресторане, чтобы обсудить это щекотливое дело… Что они позвонили твоему знакомому по кличке Соня, чтобы он… сам знаешь, что от него требовалось… Ты столько от меня скрыл, Бобрищев, что после этого тебе уже никто не поверит. И я вполне могу предположить, что ты убил их ради собственной безопасности, чтобы твоим любовницам больше ничего такого не приходило в голову, причем сделал это чужими руками!

– Нет! Я не имею к этому никакого отношения! Поверь мне! Ну что мне сделать, чтобы ты поверила?!

– А Рыскин? – не унималась Земцова. – Рыскин, приехавший сюда, в С., единственно для того, чтобы встретиться с Зоей, с которой познакомился на выставке в Москве? Почему ты молчишь о нем? И почему ты ничего не сказал мне о том, что ее картины имеют бешеный успех и продаются через московскую галерею, через Майера, за огромные деньги? Ты делал вид, что тебя раздражает запах скипидара, а сам в это время помогал сбывать ее картины… Зачем ты лгал мне? Зачем вообще ты тогда нанял меня?

– Она сама не хотела… – он выглядел удрученным. – У Зои появились большие деньги, и она, как и всякий нормальный человек, боялась, что ее обложат налогами. Я помогал ей… У меня до сих пор хранятся все ее наличные деньги, я был единственным человеком, которому она доверяла до конца…. Ты видишь, я говорю о себе то, что может только усугубить твои подозрения… Но это правда, и мне не нужны были ее деньги, я и сам человек более чем обеспеченный… А Зоя… Зоя была талантлива, и я по-настоящему любил ее… Мы специально вели себя так, мы придумали эту историю со скипидаром, вернее, с тем, что меня раздражают ее картины, чтобы никому и в голову не пришло, что она занимается этим всерьез… Она и в «Эдельвейс» устроилась, чтобы все знали, что она нуждается…

– Это фарс, Бобрищев. Она устроилась туда, только чтобы быть поближе к Коршикову, и не надо ничего придумывать… Ответь лучше, к кому ты ее приревновал: к Рыскину или Коршикову?

– Я не убивал… И моя ревность здесь ни при чем…

– Когда ты узнал, что у нее роман с парикмахером?

– Сразу и узнал.

– Но как?

– Она мне сама все рассказала. Но я не поверил, что она любит его…

– А почему мне ничего не сказал? Почему ни ты, ни Ира, ни Женя, никто из вас мне ничего не сказал о романе Зои с соседом-парикмахером Коршиковым? Причем о романе серьезном, ведь она любила его!

– Да потому, что в этот роман никто не хотел верить! Все ждали, что эта связь вот-вот закончится, как заканчивалась каждая ее блажь…

– Блажь? Какая блажь?! Если вас послушать, у Зои было полно любовников и она и дня не могла прожить без нового мужчины… Все это ложь, фантазии ее завистливых подружек, которые пытались выставить ее передо мной в таком вот неприглядном свете, в то время как Зоя была просто красивой женщиной, которая нравилась мужчинам. Она была необыкновенной женщиной, и это проявлялось не только в ее таланте как художницы… У нее были свои понятия о честности и достоинстве, она презирала ложь и жила открыто, не скрывая своих чувств… Зоя была честна со своими мужчинами, и когда понимала, что настало время расстаться, не лгала, как это делают другие женщины, ведя двойную жизнь, а говорила об этом, я повторяю, открыто… Так было и с ее мужем, которого она поставила перед фактом, что у нее теперь есть ты, Бобрищев. Так было, если ты помнишь, и с тобой, когда она призналась тебе, что любит своего парикмахера… И вы все закрыли на это глаза. Но почему? Только потому, что он парикмахер? Он что, не такой человек, как все? И чем он хуже тебя, «крутого» бизнесмена?

– Ты заидеализировала Зою, – покачал головой Николай, – как и я в свое время. Да, она на самом деле любила шокировать людей своими признаниями, касающимися ее личной жизни, но не надо забывать, что она прекрасно знала себе цену и никогда не позволила бы себе романа с парикмахером… Она четко разделяла людей, знала, с кем ей сближаться, а с кем держать дистанцию. Она делила людей на породы, как собак, и любила окружать себя исключительно породистыми, если так можно выразиться, поклонниками.

– Значит, Коршиков, в ее представлении, был «породистым»… И именно от него она захотела иметь ребенка…

– Любовь зла… – усмехнулся Бобрищев и развел руками.

– Ты был у нее в тот вечер, скажи, ведь был?

– Был, но это ничего не значит.

– Сколько было на твоих часах, когда ты переступил порог ее дома?

– Не помню… Я в тот вечер много выпил, я вел себя с ней грубо, потому что она, не переставая, говорила о своем парикмахере… Я ненавидел ее тогда… Она так унижалась перед ним, ты бы видела… Она же меня, представляешь, меня просила устроить ее в «Эдельвейс», чтобы они могли встречаться там…

– Значит, я была права?

– Она вела себя мерзко, вызывающе… Как шлюха.

– Но ведь она любила его, как ты не поймешь?!

– Поэтому-то я и пришел к ней… не совсем трезвый. Она хотела прогнать меня, но я не ушел… Я… я взял ее почти силой.

– Ты долго у нее был? Вы поссорились?

– Нет, хотя могли бы… Дело в том, что Зоя была очень голодна… Она знала, что я приеду к ней, и попросила меня заехать в ресторан, чтобы я привез ей что-нибудь поесть. Она часто просила меня об этом, потому что забывалась за работой и могла целый день просидеть без маковой росинки во рту. Я заехал в ресторан «Москва», можете спросить, меня там все знают, взял курицу, какие-то фрукты, вино…

– Курицу с гарниром?

– Да, с рисом… Но разве это так важно?

«Еще одна улика против него… Ну не может же он быть таким дураком, чтобы подставлять собственную голову?!»

– Вы вместе ужинали? Или обедали? В котором часу это было?

– Часа в четыре, точно не помню… Или раньше. Да, мы пообедали, она попросила меня выбросить мусор, потому что там, в мусорном ведре, лежала дохлая мышь, которую я вынул из мышеловки… У них в доме полно мышей, они сваливаются на голову прямо из вентиляционных отдушин…

«Вот почему в мусорном ведре не было куриных костей…»

– А что было потом?

– Мы немного поспали. Она поплакала у меня на плече, сказала, что я скотина, а потом прогнала меня. Она сильно переживала, что Михаил, как она называла своего цирюльника, остыл к ней. Она – можешь себе представить? – просила меня даже, чтобы я поговорил с ним! Невероятная женщина…

– А что было потом?

– Ничего, я ушел…

– Но перед этим ты задушил ее…

Он ничего не ответил. Юля мотнула головой, как бы сбрасывая с себя оцепенение, провела ладонью по лбу и тяжело вздохнула. Кажется, она чуть было не совершила очередную ошибку.

Конечно, это не Бобрищев убил Зою и ее подругу. Будь он убийцей, он нашел бы сто свидетелей, готовых подтвердить, что в момент убийства его даже не было в городе… Уж кто-кто, а этот человек в состоянии найти способы отвлечь от себя подозрение.

Она взглянула на часы. Корнилов ждал ее звонка, и она, извинившись, вышла в туалет, откуда и позвонила ему домой.

– Отбой, Виктор Львович, – сказала она чуть слышно. – Это не он. Я вам потом все объясню… Что там с Коршиковым?

– Молчит, как рыба. Говорит, что ножницы и расческу у него украли. Что он не знает никакой Званцевой и никого не убивал.

– Но признается хотя бы в том, что должен был зайти вечером к Пресецкой, чтобы постричь ее?

– Говорю же, молчит. Грамотный, сказал, что будет давать показания только в присутствии своего адвоката. А его адвокат сейчас с аппендицитом в больнице, представляешь? Ты мне лучше скажи: Крымову звонила?

– Звонила, он обещал навести справки. Я ему перезвоню.

– Так звони!

– Хорошо… Все, не могу больше говорить… Все потом…

Она вернулась в комнату, в мягкий черно-оранжевый пляшущий каминный сумрак, где у окна стоял, ссутулившись, Бобрищев и курил. Он был каким-то домашним, тихим и подавленным настолько, что ей стало его даже жаль. Это был уже не тот человек, которому она испортила весь вечер самым настоящим допросом. Казалось, только сейчас беда накрыла его с головой.

Когда она подошла к нему, он даже не повернул головы, словно все его внимание было поглощено падающими хлопьями снега.

– Может, это уже зима? – спросила она, думая о том, как, должно быть, красиво выглядит засыпанный снегом Париж.

– Нет, это осень такая ненормальная… Ну, что ты еще хотела у меня спросить?

И снова она не упустила своего:

– У меня из головы не выходит наш с тобой разговор об Ирине Званцевой… Помнишь, мы как-то в самом начале расследования говорили с тобой по телефону, и ты обратил мое внимание на то, что у Зои были чудесные, густые волосы… Ты еще сказал про них: «Просто сказка!»

– Но у нее действительно были роскошные волосы…

– Да, я знаю, но еще ты говорил, что Зоины волосы являлись для Иры предметом зависти, и та советовала Зое сделать стрижку, сменить имидж… И тут вдруг ты добавил: а что, если к этому убийству приложила руку сама Ира? Я это отлично помню. Но я тогда тебя еще не знала, хотя все равно была удивлена таким предположением, ведь ты встречался с обеими… Но теперь мне твои слова кажутся еще более странными… Неужели ты на самом деле так думал? Ты еще сказал тогда, мол, Ира тебя любила, поэтому не удушила, а подружку свою, Зою, взяла да и удушила от ревности…

– Да мало ли что я думал тогда… Всякое в голову лезло. Вас, баб… я хотел сказать, женщин, не поймешь…

– Тогда тем более непонятно, почему вы все молчали о парикмахере…

Круг замкнулся, но ничего нового для себя она не выяснила, а лишь еще больше растравила рану: уж слишком много получалось подозреваемых. Что касается Бобрищева, то он, похоже, на самом деле боялся своих женщин. И, как показала жизнь, правильно делал.

– Еще вопросы будут?

– Да. Расскажи мне про бомжа, который приходил к Зое в «Эдельвейс». Кто бы это мог быть?

– Я припоминаю что-то… Если честно, многое из того, о чем мне говорят женщины, я просто-напросто не запоминаю. Мало того что у них в головах полно мусора… – он говорил так, забывшись, что сидит перед женщиной, – … так они еще норовят всучить его мне вместе со своими проблемами. Да, Зоя действительно говорила что-то о человеке, который якобы преследовал Ирину, но у меня в памяти остались почему-то сигареты… Что-то связанное с сигаретами или… зажигалкой… Не помню точно.

– Ты говорил со своими женщинами о Соне, о том, что они задумали против тебя в ресторане?

– Только с Зоей. У нее не было от меня тайн. Она говорила, что любит спокойную жизнь и ей не хотелось бы создавать себе проблемы, выдумывая что-то, обманывая кого-то… Тем более что я сам бы в скором времени все узнал… Чтобы налгать, говорила она, надо сначала придумать, а потом держать в памяти, чтобы не выдать себя ничем…

«Счастливая женщина, что не лгала…» – подумала Юля.

– И что же, она сама во всем призналась?

– Мы почти одновременно вышли на этот разговор. Она очень жалела о том, что они напридумывали в ресторане, просила у меня прощения… Все расспрашивала о Жене, ей не верилось, что я мог жениться на ней. Я думаю, именно это занимало ее в то время больше всего.

– А потом?

– Ну и рассказала про какого-то человека, который якобы следил за Ирой, когда она вышла из ресторана. Он был пьян, несколько раз упал, кажется, в лужу и все такое… Она жалела Иру и говорила, что ей нужен хороший мужчина и что ресторанное знакомство не может хорошо закончиться…

– Она не описывала его?

– Сказала что-то вроде «замухрышка», и все. Кажется, он угощал их сигаретами или давал прикурить там, в ресторане…

– Может, он подслушал их разговор и решил их шантажировать?

– А что, это тоже мысль… Но тогда было бы логичнее, если бы нашли его труп, а не Зоин или Ирин…

И тут Юля вспомнила свой поход в «Эдельвейс» и разговор с девушками-сотрудницами. Кажется, одна из девушек сказала, что после разговора с «щуплым мужичком в потертом пиджаке» Зоя много курила, а потом позвонила какой-то Ирине и сказала, что «плохи наши дела». Юля еще переспросила, мол, вы ничего не спутали? Она так и сказала: «плохи наши дела»?

«Может, я слова переставила, не знаю, но смысл примерно такой. Я еще подумала тогда, что этот человек что-то знает или она должна ему деньги».

Мужичок. Стоит ли ему уделять внимание? Какая опасность может исходить от него? Шантаж? Но ведь подруги дали отбой Соне, чего же бояться?

Грибок. Кока. Вот еще загвоздка!

– Коля, у Зои не было никакого кожного заболевания?

– Фу ты господи, ну и вопросы ты задаешь… – возмутился Бобрищев. – Ты еще спроси, какой зубной пастой она зубы чистила… Вас, сыщиков, не поймешь.

– И все-таки?

– Нет, у нее не было никакого кожного заболевания. Кожа у Зои была мраморная, волшебная, прекрасная, чистая, как у ребенка…

– Может, грибок?

– Прекрати!

– Но у нее на простыне обнаружили какой-то грибок, – раскрыла она одну из своих немногочисленных тайн. – Точнее, не на простыне, – вспомнила разговор с Норой, – а на подушке, на наволочке…

– Грибок?

– Споры грибка. Какого-то неизвестного грибка.

Она, как профессионал, сейчас была на грани провала. Раскрыть одному из подозреваемых (хотя она же сама только что позвонила Корнилову и сказала, что уже не подозревает Бобрищева!) известные ей факты? Неужели нельзя было дождаться встречи с Шубиным и поговорить с ним, если уж ей так не терпится?

Но тут же при воспоминании о Шубине ее прошиб пот. Ведь она обещала, что проведет эту ночь с ним. Как теперь она объяснит свое отсутствие? Что еще придумает? И сколько вообще можно лгать? Кроме того, настораживало и то, что Игорь сам не позвонил ей до сих пор. Либо он обиделся, либо Корнилов ему рассказал, где она собиралась провести ночь и, главное, с кем!.. «Вот черт, да я же наверняка машинально отключила свой телефон!»

Она очнулась. Бобрищев говорил о грибке:

– Грибок мог быть у убийцы…

– Да, ты, конечно, прав. Он мог оставить эти споры на подушке, когда перекладывал тело Зои на постель… Но зачем тогда она натиралась лимоном?

– А это-то тебе откуда известно?

– Неважно. Так зачем она это делала?

– Чтобы от нее не пахло скипидаром и прочими растворителями… Все очень просто. Она рассказывала мне, что видела однажды один американский фильм. Там старик подсматривал в окно за женщиной, живущей по соседству, которая ему нравилась; она сидела перед зеркалом и водила по своим рукам и плечам половинкой лимона. Он тоже не мог понять, зачем она это делает, пока не увидел, что эта женщина работает в рыбном магазине, торгует рыбой, с помощью лимона она удаляла с тела рыбные запахи.

Как все просто, подумала она, а сначала растирание лимоном она связывала с грибком.

– Вот теперь у меня к тебе вопросов больше нет. Ты отвезешь меня домой?

– Без проблем… А может, ты останешься у меня?

Она покачала головой – ей хватало своих фантазий на эту тему и даже тех последствий, которые она уже успела представить.

– А кому ты звонила, если не секрет, в туалете?

– Корнилову, – призналась она. – Мы договаривались, – она залилась краской, – что… («Знал бы ты, Коля, о чем мы с ним договаривались, точно придушил бы меня…») вернее, он просил меня связаться с Крымовым по телефону и узнать о Рыскине…

– Так тебе нужно позвонить ему? Звони! Разрешаю!

– Отлично… Только…

– Понял. Пойдем, я провожу тебя в дальнюю комнату, где тебя никто не сможет услышать, даже я… Я же понимаю – у вас свои секреты.

Когда за Бобрищевым закрылась дверь, Юля позвонила в Париж.

– Крымов, это я.

– Привет, птичка… – услышала она знакомый голос и, не успев ответить, вся обратилась в слух: Крымов быстро, словно читая невидимый текст, начал говорить ей о Рыскине.

Она вернулась домой на такси. Было далеко за полночь, и все спали. Юля насчитала целую компанию: Ната, Шубин, Холодкова и Коршикова.

Стараясь не шуметь, она прошла в спальню и, быстро раздевшись, нырнула в постель к Шубину.

– Игорь, – позвала она Шубина, обнимая его и пытаясь согреться, прижимаясь к его телу. – Я же знаю, что ты не спишь…

– Я умер, – ответил он, не открывая глаз и даже не поворачивая головы.

– Обиделся?

– Я объездил все цирки, но тебя не нашел. Где ты была? В Москве, в никулинском цирке на Цветном бульваре? Что ты там делала? Пугала тигров и слонов? Прыгала вместе с кенгуру?

Теперь обиделась она. А оправдываться ей не хотелось.

Спрыгнув с постели, она достала из шкафа теплую пижаму и, помня о последних наставлениях Крымова не думать ни о чем таком, что может испортить настроение, спокойно надела ее и вышла из спальни, даже не обернувшись. Она постелила себе в кабинете, на диване, легла и сразу же уснула.

Проснулась около восьми часов, встала и направилась в ванную и в коридоре столкнулась с заспанной Валентиной Коршиковой.

– Ой, Юлечка, здравствуйте… Вы извините, что я так надолго задержалась у вас… Никак не могу заставить себя проснуться окончательно. И что это за укол вы мне такой сделали?

– Американский укол, я всегда им пользуюсь, когда надо успокоиться и выспаться. Я рада, что он вам помог…

– А вы уже знаете о том, что моего мужа арестовали?

– Его не арестовали, а задержали…

– Я звонила его адвокату, а тот, представляете, как нарочно, в больнице лежит с аппендицитом. Так не вовремя.

– Аппендицит всегда не вовремя. Вы можете здесь находиться сколько угодно, и не переживайте по этому поводу… Вот только поосторожнее будьте с Женей Холодковой. Она спит в гостиной на диване…

– По-моему, она вчера многовато выпила… Я проснулась поздно вечером, никак не могу вспомнить, где нахожусь, заглянула туда, – она кивнула на комнату, откуда доносился храп, – а оттуда так несет перегаром… И торшер включен. Я увидела вашу гостью…

– Она не гостья. Это Женя Холодкова, говорю же. Единственная из трех подруг, оставшаяся в живых. Она пьет, но ее можно понять: ей на днях предстоит похоронить двух своих самых близких подруг…

«Молочные сестры, – пронеслось в голове. – Кажется, так в народе называют женщин, которые делят одного же мужчину. Или: сестры по смерти? Подруги по смерти?!»

– Господи, а я посмела ее осудить… – Коршикова поймала руку Земцовой и сжала ее в своих горячих пальцах. – Спасибо вам, Юля, за все, но мне пора домой. Я уже успокоилась. Да и что теперь переживать, когда Зои все равно нет. Я понимаю, это звучит кощунственно, но теперь я буду спокойна… даже если его посадят…

– Значит, вы до сих пор верите в то, что это ваш муж убил двух женщин?

– Он МОГ это сделать, я говорю это как жена, как человек, проживший с ним долгое время. Но сделал он это или нет – не знаю… Миша – человек, которым владеют сильные чувства.

– Ваш муж психически здоров?

– Думаю, да. Но странности есть у каждого…

«Это верно».

– Вы действительно считаете, что уже можете вернуться домой?

– Да, я готова… Мне бы только чашку кофе, если можно…

– Конечно. Пойдемте на кухню, позавтракаем…

Когда Коршикова ушла, тепло попрощавшись с Юлей, явилась Наташа. Запахнув халат, она молча уселась напротив Земцовой и уставилась на ее чашку.

– Я пошутила насчет цирка… – сказала Юля, наливая ей кофе. – Ты просто не поняла…

– Он не спал всю ночь, мотался по городу и искал тебя, – в голосе Зимы звучал упрек.

– Но у меня были дела.

– Что, Крымов вернулся?

Тут уже вспылила Юля:

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне! Моя личная жизнь касается только меня! И если ты влюблена в Шубина, то это твои проблемы…

– А ты… ты… ты как собака на сене! Ни себе, ни людям! Разве ты не могла ему позвонить и сказать, где находишься?

– Он и сам мог бы позвонить…

– Он звонил, но ты же выключила свой мобильник!

Она говорила чистую правду.

Они продолжали перебранку до тех пор, пока на шум не пришел сам Игорь.

– Надеюсь, вы не подрались? – хмуро буркнул он, усаживаясь рядом с Наташей и обнимая ее за плечи. – Ты чего такая кислая? Тебя Земцова обидела? Она многих здесь обидела. Это ее стиль.

Юля поняла, что это заговор. Заговор против нее. И это его объятие… Она смотрела на сидящую перед ней парочку и вдруг отчетливо почувствовала себя здесь лишней.

– Если я вам не нравлюсь, могу уйти…

– Позже уйдешь. Сначала расскажешь нам, где была и что делала, а потом и мы тебе кое-что расскажем. Предлагаю на время забыть обо всех обидах и настроиться на работу. Поговорим об убийстве двух женщин. Уж слишком интересным вырисовывается это дело… Ну что, – обратился Игорь к Зиме, – скажешь Юле, где ты была вчера?

Наташа сразу сникла и опустила голову. После того как они обменялись взаимными упреками, она не знала, как вести себя с Земцовой. А что, если она накричит на нее, упрекая в самовольстве? Или вообще уволит?

– Наташа была в «Микробе», – выручил ее Игорь. – Она сильно волнуется, поскольку не уверена, что тебе понравится то, что она приняла это решение сама, даже не посоветовавшись с нами. Но, если рассмотреть этот поступок с другой стороны, Наташа сделала все правильно. Ведь мы сами посвятили ее во все наши дела, поэтому вполне естественно, что она, вспомнив о том, что у нее в «Микробе» работает одноклассница, просто не могла не сходить к ней и не задать несколько вопросов… И еще: она отдала в институт пробирку с грибком…

– Что?! Грибок?

Это было уже слишком.

– По-моему, тебе тоже пора сделать твой знаменитый американский укол, – вдруг широко улыбнулся Игорь и подмигнул Юле. – Ребята, хватит ругаться. Я примерно представляю, где тебя сегодня носило… Ведь ты была у Бобрищева?

– Да…

– Ну и как?

– Мне важно было убедиться, что он не имеет отношения к этим убийствам… И хотя разговор с ним смахивал на допрос, все равно я успокоилась… – Ей не нравилось, что приходится отчитываться перед сидящей перед ней парочкой заговорщиков и, возможно, уже любовников.

– А почему же ты такая расстроенная?

– У меня тоже есть новости. Я звонила Крымову… – на кухне стало очень тихо, лишь слышно было, как тяжело вздохнула Наташа. – Он мне поведал кое-что о Рыскине.

И Юля начала рассказывать. Многое из того, что ей сообщил Крымов, подтвердил Шубин, который провел почти два часа в читальном зале центральной библиотеки, знакомясь с нетленным творчеством известного журналиста-международника. Рыскин писал о Колумбии – стране изумрудов и наркотиков. Последняя его статья, датированная 25 июня двухтысячного года, вообще произвела на Шубина странное впечатление. Получалось, что Рыскин лично знаком с недавно назначенным колумбийскими властями главным полицейским инспектором управления по борьбе с наркотиками – Ромиросом Пара. Вадиму Рыскину, единственному журналисту-иностранцу, повезло присутствовать и снять на пленку огромный костер на окраине столицы Санта-Фе-Де-Богота, который устроил после успешного завершения операции по изъятию 800 килограммов кокаина сам Ромирос. Горел кокаин – горели судьбы многих тысяч жителей Колумбии, простых крестьян, для которых выращивание сырья для производства кокаина является единственным источником дохода.

В статью Рыскина о том, как власти Колумбии борются с наркомафией, было включено и его интервью с Ромиросом Пара, где он рассказывает о том, что подтолкнуло его стать полицейским и посвятить свою жизнь именно борьбе с наркотиками. Оказывается, от передозировки погиб его любимый младший брат. Такая вот слезоточивая история.

Шубин встречался и с молоденькой вдовой Рыскина, которая мало что могла рассказать о муже. Она в основном плакала и говорила, что и сама толком не поняла, каким образом ее муж оказался вместо Южной Америки в волжском городке С. Находясь все еще в шоковом состоянии, ожидая звонка из аэропорта, откуда тело ее мужа будет отправлено в Москву, молодая женщина вспомнила лишь единственную фамилию, которую услышала от мужа во время их последней встречи. Фамилию необычную, запоминающуюся и сильно смахивающую на название сказочной страны – Озе.

– Судя по всему, Рыскин приезжал сюда, чтобы встретиться с профессором Озе, старейшим и заслуженным ученым как раз нашего института микробиологии «Микроб», – вставила Наташа.

– Ты нашла его? – обрадовалась Юля. – Нашла?

– Если бы… Он умер полгода тому назад.

– А чем он занимался?

– Биологией, чем же еще, – ответил за Наташу Игорь. – Но об этом тебе чуть позже расскажет Наташа. Ведь она за то время, что тебя не было, узнала от своей одноклассницы Кати совершенно невероятные вещи… И все это благодаря той пробирке с грибком, которую она отвезла в институт. Но дело даже не столько в профессоре, сколько все же в Рыскине… Мне кажется, его заманили сюда обманным путем, и сделал это…

И Игорь стал излагать Юле свои размышления по этому поводу. Юля слушала его, не проронив ни слова. В ее сознании постепенно начала вырисовываться стройная картина совершения преступлений. От того, что она узнала от Наташи и Шубина, у нее захватило дух. Такого интересного дела она не помнила.

– Теперь понятно, КТО этот человек и зачем ему понадобилось увидеть Холодкову и меня… Можно себе представить, что именно он собирается нам показать…

Она вспомнила свой разговор с Крымовым: он строго-настрого запретил ей отправляться в Багаевку с кем бы то ни было, интуитивно чувствуя бесполезность или опасность этой поездки. «В крайнем случае подключай Корнилова», – взволнованно неслось из трубки. Как будто он что-то знал…

– Надо действовать, у нас осталось мало времени… Нужно срочно разбудить Женю и все объяснить. Ей ни в коем случае нельзя выходить из дома… Как ты думаешь, мы сами справимся или надежнее все-таки будет обратиться за помощью к Корнилову?

И в это время раздался телефонный звонок. Когда Юля подносила трубку к уху, она уже догадывалась, чей голос слышит…

Глава 11

Он открыл глаза и увидел голубой потолок в темных пятнах плесени. Они когда еще собирались с братом сделать ремонт. Но если у Аристарха не было настроения вообще что-либо делать в этом старом доме, который он ненавидел и с которым у него было связано все самое худшее в жизни, то у Аркадия не было сил даже подмести, не то чтобы побелить потолки или покрасить рамы… Он умирал, быстро угасал, словно торопясь в другие миры, в которые верил, и терял не только силы, но и свой внешний облик, на глазах превращаясь в высохший, отвратительный скелет. Примерно такой же конец, по мнению Аристарха, ожидал и его. Рак сожрал не только брата, но и отца, и деда. И эта скотина, носящая безобидное (хоть и «клешнистое») речное название, зародилась и жила именно в этом доме, поскольку три последних поколения Озе жили здесь вплоть до своей мученической смерти. И что больше всего злило Аристарха в поведении брата, так это упорное нежелание радикально изменить свою жизнь, расправив крылья и подавшись в благостный перелет в теплые, американские края…

Аркаша умирал. Умирал гений. Но оставалась жить его тень – Аристарх, с которым они прожили рядом почти пятьдесят лет, отдавая все силы и время бесполезному, хотя и увлекательному процессу распада и размножения клеток, пробиркам, лабораторным экспериментам, муторному копанию в неблагодарной земле, институтским интригам и еще скотине, только иноземного происхождения, имя которой вызывало у Аристарха уже тошнотворные спазмы…

Он устал от этой идеи, как устал от нее и Аркадий. Они оба устали, несмотря на то что подошли к самому концу с блистательными результатами. Оставалось провести еще несколько экспериментов, только уже на американской почве, чтобы запатентовать изобретение. И тут лабораторию закрыли. Словно ее и не было. Словно не за ее дверями на протяжении нескольких лет совершалось таинство зарождения простейших клеток, миссия которых – нести смерть более величественной в своем масштабе смерти, от которой погибали тысячи и тысячи людей…

«Ты старый дурак», – твердил Аристарх, ухаживая за братом и укутывая его похожие на обглоданные кости ноги клетчатым изъеденным молью пледом. Он имел в виду его патриотизм, помешавший им обоим сделать себе загранпаспорта и, прихватив пухлую папку – результат многолетнего труда, ринуться навстречу новой, сверкающей солнечными бликами на океанских волнах жизни…

…Надо было подниматься с серой постели и жить дальше.

Он встал, ежась от холода, накинул на себя старый фланелевый халат, который трудяга Аркашка называл «обломовским», и подошел к окну. На улице все побелело от снега – конец осени раньше времени примерил на себя зимний покров. Картина распада некогда процветающего хозяйства Озе, которым так гордились братья, была налицо: захламленный двор; погибший еще летом от зноя палисадник с мальвами, который теперь напоминал цветочное кладбище; выстуженные, с болтающимися на ветру покосившимися дверями постройки, в которых раньше хранилась рассада; раздавленный временем курятник, который кормил их… Последние куры были зарезаны для поминок по Аркаше.

Он повернул голову в сторону теплицы – она с весны не отапливалась: проржавели трубы, да и вся система орошения была ни к черту…

Тонкий слой снега убелил серые прямоугольники стеклянной крыши, под которой замерзала тропическая отрава. Все было кончено. И не только с теплицами.

Аристарх посмотрел на часы. Через шесть часов ему предстояло встретиться с Земцовой и Холодковой. Сгустки плоти, которые должны стать тленом, не более…

Он гнал от себя страх, но тот липкой паутиной опутывал сознание, воссоздавая в памяти картины того страшного вечера, наполненного запахами горячей ресторанной пищи и орущими звуками, которая считалась музыкой…

Дальше все крутилось, как в немом кино – кадры сменялись один другим, показывая ему крупным планом улыбающихся красивых женщин с яркими – красными, фиолетовыми, зелеными – пышными париками…

…Он спустился вниз, поставил чайник, и ему снова послышался этот звук, похожий на треск. Или нет, все же хруст. Хруст под его пальцами, его руками – «грабками». Жесть так не хрустела, как эта теплая и живая твердость, которую надо было сдавить так, чтобы в мозг не поступали кровь и кислород…

С кружкой, наполненной горячим кофе, он поднялся снова наверх, сел на стул и уставился на втиснутую под стекло фотографию Аркаши.

«Я стал убийцей… И виноват во всем ты. И ты знаешь об этом… Ты сделал все для того, чтобы ничего не изменилось и меня постигла бы та же участь, что и нашего отца, и тебя… Я ненавижу этот дом, эти теплицы, эту серую и тоскливую жизнь, наполненную тяжелым трудом и безысходностью. Ты посмотри на мои руки, ты видишь на них кровь? Не видишь… Тебе хорошо, ты уже ничего не видишь и не чувствуешь. Так знай: если раньше на моих руках была кровь с мозолей, ведь это я копал землю и ломал жесть, чтобы прокормить тебя, пока ты не выучишься и не встанешь на ноги, то теперь это кровь невинно убиенных женщин… Ты хочешь спросить меня, не раскаиваюсь ли я в том, что сотворил? Я отвечу тебе: раскаиваюсь, только теперь это уже не имеет никакого значения. Мне надо идти до конца. Я хочу закончить свои дни здесь, в этом богом забытом доме, а не в тюрьме. Ты знаешь, как погиб наш сосед, что с ним сделали в тюрьме. А ведь он и мухи не обидел. Его с кем-то спутали, приняли за убийцу и посадили, как бешеного зверя, в клетку, где его и разорвали на куски уже настоящие звери… Лишь за то, что он внешне был похож на убийцу малолеток. Он до сих пор стоит у меня перед глазами – тихий человек, колющий дрова в своем дворе или помогающий жене развешивать белье… Пусть уж лучше я засну здесь, на продавленном диване, где закрыл глаза всем вам и тебе, Аркадий, но только не среди нелюдей там, в аду… И я заплатил высокую цену за возможность умереть дома… Ты там, наверху, и ты все видел, знаешь, как я искал этого человека, как умолял его приехать. Прости, что я воспользовался тобой, как если бы ты был живой… Но ты же веришь мне, что я только хотел довести НАШЕ дело до конца?! Ты же веришь мне?

И не смотри на меня так. Все требует жертв. Считай, что я принес жертвоприношение. Женщины были красивы на редкость. И тот, кто управлял мною сверху ли, снизу, то есть из преисподней, я уж теперь и не знаю, помогал мне. Осталось привести в исполнение два последних приговора, и все закончится. Я буду спокоен. Пройдет месяц-другой, дело закроют, и я смогу, наконец, заняться домом, отремонтирую теплицы, куплю цыплят, а весной мы помянем тебя с друзьями-соседями… Я приведу в порядок твою могилку, а то земля уже просела, надо бы подправить, посадить цветы и сирень… Знаешь, Аркадий, у меня сегодня трудный день. Ты не возражаешь, если я возьму с собой твой карабин? Хотя ты и так знаешь, что я уже приготовил „сайгу“ и зарядил… Вот видишь, а ты переживал, что зря отдал деньги. Оружие должно быть. Жизнь того требует…»

…Через два часа у него заболел живот. Страх, как ледяное слабительное, сковал его изнутри. Он без конца смотрел на часы, а когда услышал во дворе какой-то гул, сначала и не понял, что случилось.

Подбежал к окну и увидел незнакомого человека во дворе. Тот стоял, задрав кверху голову, словно увидел его в окне второго этажа.

Аристарх метнулся к столу, развернул судорожными движениями карабин, замотанный в тряпки, и, проверив, заряжен ли он, вернулся к окну. Во дворе уже никого не было. А шаги на лестнице ему показались?

Сердце его рухнуло вниз, провалилось куда-то в стонущие и без того кишки, а лицо стало мокрым от пота.

«Эй, есть кто дома?» – услышал он и понял, что человек во дворе – не галлюцинация, что за ним пришли.

Розовое пятно проплыло перед глазами – он зажмурился и снова открыл их: так и есть, к воротам дома – а ему было отлично видно сверху – медленно подъезжал перламутровый «Фольксваген».

Все еще не веря в сокрушительность логики, с помощью которой кто-то, кроме покойного брата, мог вычислить его, Аристарх бросился к выходу, оттуда на лестницу, чтобы встретить незнакомца огнем…

Он палил, держа тяжелое оружие в слабеющих руках, как ему казалось, в человека, но тот, успев затаиться где-то в невидимом для него пространстве, крикнул из своего укрытия, что у него в руках пистолет и если Аристарх не прекратит стрелять, он убьет его одним выстрелом… И случилось еще нечто, помешавшее ему застрелить незнакомца: тот сказал что-то насчет свидетельских показаний, из чего он понял, что к нему пришли как к свидетелю, который мог слышать ИХ разговор…

И еще он услышал фамилию Бобрищев. «По делу об убийстве Бобрищева…» – орал человек, которого он все еще не видел.

Швырнув дымящееся оружие, он почти скатился с лестницы и тут же был сбит сильным ударом, после чего оказался прижатым лицом к полу… Из разбитого носа потекла теплая кровь…

«Как тебя зовут все-таки, сукин ты сын, – услышал он над самым ухом полный ненависти голос, – Толя или Аристарх?»

Его привезли на квартиру к Зое Пресецкой. Белый как мел, Аристарх долго не мог перешагнуть порог хорошо известной ему квартиры, но Шубин подтолкнул его в спину:

– Проходи… Тебя ждут…

И тот вошел.

Он вошел и увидел большой стол, за которым сидело несколько человек. В том числе – у него волосы зашевелились на голове! – и убитые им несколько раз в его воспаленном воображении женщины – Земцова и Холодкова. Хотя он мог и ошибиться, поскольку Земцову он видел лишь раз, да и то в сумерках, когда та заходила в подъезд своего дома…

Что же касается Холодковой, то он имел возможность рассмотреть ее много раньше, при ярком электрическом свете, да только смотрел он тогда все больше на другую женщину, которая до сих пор стояла перед его глазами…

– Моя фамилия Земцова, – отвечая на его немой вопрос, проговорила Юля, следя за тем, как Аристарх обходит стол и садится на приготовленное для него, хорошо освещенное место. – Присаживайтесь… Разговор будет долгим.

Он сел и еще раз внимательно огляделся. Кроме человека, привезшего его сюда, и этих двух женщин, он никого, пожалуй, и не знал. Что им всем от него надо? Что они о нем знают?

– Этого человека зовут, конечно, не Толя, – сказала Юля, не сводя с него глаз. – Его полное имя: Аристарх Мефодьевич Озе. Он – родной брат покойного профессора Аркадия Мефодьевича Озе, того самого биолога, который занимался изучением и выращиванием грибка фузариуса. Вы сами расскажете нам, что это за грибок, или…

– Я не знаю, о чем вы говорите… Да, моя фамилия Озе, я брат покойного Аркадия, но что из этого? Я – пенсионер, живу на даче и никому не приношу вреда.

– Вы живете не на даче, а в загородном доме своего покойного брата. Первое время после его смерти вы еще как-то сводили концы с концами, поскольку у брата в доме хранились наличные деньги, но когда они кончились, вы вспомнили о существовании больших и к тому времени уже разрушенных теплиц, построенных профессором Озе позади сада.

– «Построенных профессором Озе»? – передразнил он. – Да я сам, своими руками их строил, пока ему не дали добро на его дурацкие исследования и не разрешили проводить эксперименты в государственных теплицах… Я выращивал там огурцы, чтобы нам было на что жить… И после его смерти тоже занимался огурцами…

– Правильно, вы выращивали огурцы, но только не в тех теплицах, где росла кока, оставшаяся после многолетних опытов вашего брата. Зачем вашему брату понадобилась кока? Зачем он ее выращивал, вы тоже не знаете?

– Понятия не имею ни о какой такой коке…

– Одна из лабораторий института «Микроб», которой заведовал много лет тому назад ваш брат, занималась именно биологическими особенностями этого необыкновенного растения, но – и вы это прекрасно знали! – не способом его выращивания, адаптации или районирования применительно к нашей поволжской местности, а НАОБОРОТ… Не так ли, Аристарх Мефодьевич?

– Я ничего не знаю об опытах брата, – вяло проговорил он, чувствуя, как его внутренности непроизвольно закручиваются узлом и мешают ему дышать.

– Да, вы не были введены в штат его лаборатории. Но в силу своих способностей и призвания лет двадцать являлись помощником профессора: принимали участие в его экспериментах, ухаживали за исследуемыми им растениями, вели журналы, ставили совместно с братом опыты и даже собирались лет восемь тому назад сбежать с ним в Америку, не так ли?

Все это и многое другое о профессоре Озе Юля знала со слов одноклассницы Наташи Зимы – Кати Носовой.

– Ничего такого не было. Мой брат был дураком, дураком и помер. Если бы не его куриные мозги, мы бы сейчас жили не здесь, – он нервно обвел тонкой дрожащей рукой вокруг, – и не так… – его лапка с узловатыми пальцами брякнулась на стол, как срезанная, а маленькая птичья голова на тонкой шее мелко затряслась. Жидкие сальные волосы, облепившие череп, вызывали у всех присутствующих отвращение, а грязный воротник некогда белой сорочки и вовсе свидетельствовал о том, что Аристарх последние дни жил чуть ли не под землей, в канализации, настолько он был грязен и вонюч.

– Да, ваш брат не согласился бежать с вами в Америку. Быть может, причиной послужил его проснувшийся и так сильно раздражающий вас патриотизм, а может, просто его болезнь… Но главное, что вы никуда не поехали. В силу причин политического, я не знаю, финансового ли характера, но работы по исследованию фузариуса в институте были прекращены. Лабораторию закрыли, людей распустили…

– Свиньи! Это они, те, кто это сделал, и убили моего брата!..

– Возможно. Но мы сегодня говорим о вас. Профессор умирает, оставляя после себя журналы и кипы папок с научными разработками. Первое, что приходит вам на ум, это продать их. Вам ничего не стоит это сделать, поскольку люди, работавшие с Аркадием Мефодьевичем, у которых имелись аналогичные материалы, деградировали и отправились на помойку собирать протухшую колбасу и испорченное мясо, а то и на кладбище…

Это Наташа Зима тоже узнала от Носовой, которая в красках расписала историю одной профессорской семьи. Оставшись без средств к существованию после закрытия лаборатории Озе, бездетные муж и жена Крестьяниновы, не найдя работы и так и не дождавшись пенсии, чтобы выжить, стали собирать объедки на загородной свалке, а вскоре и умерли.

– …а оставшиеся в живых и здравомыслящие махнули на Запад и занялись новыми исследованиями…

– Как же, «новыми»! Те, что поумнее и помоложе, наверняка прихватили туда кое-какие Аркашины бумаги, – пробубнил зло Аристарх. – Разве ж теперь что узнаешь?

– Перед вами возникла проблема: кому продать этот научный материал? К кому обратиться? – между тем продолжала Юля. – Как заинтересовать этим грибком местных или московских толстосумов, которые ни черта не смыслят в биологии? Как объяснить им выгоду от приобретения рукописей и самого грибка, который спокойно плодился себе в самой дальней оранжерее, пожирая коку? Ведь что представляет собой этот грибок?

Озе сидел и тряс головой, глядя на окно, за которым проплывали блики от фар проезжающих машин. Крупные хлопья снега, касаясь стекла, медленно оплывали и сахаристыми островами сползали вниз, розоватые, подсвеченные уличным фонарем… Он молчал, вспоминая другие времена и своего брата, свои планы и надежды, которые рухнули по вине людей, сидящих вот за этим столом и ничего не смыслящих в жизни… и в смерти, которая, как и все на земле, условна.

– Ваш брат, профессор Озе, нашел разновидность грибка фузариуса, поражающего кусты коки, растения, из листьев которых получают кокаин. Фузариус паразитирует на корнях многих культурных растений и может полностью уничтожить урожай. Но самое главное заключается в том, что споры этого грибка способны годами удерживаться в почве. Именно этой проблемой и этими многолетними экспериментами и занимался ваш брат. Он хотел доказать, насколько важны эти эксперименты для всего человечества, поскольку наркотики охватили всю планету, и фузариус мог бы сгубить целые плантации коки и тем самым сильно сократить количество этого популярного наркотика… Но кокаин не выращивают в нашей стране. Кока растет в Южной Америке, стало быть, пусть они там из-за коки и переживают… Так, вероятно, решили в правительстве, и эти эксперименты были прекращены, а огромная теплица с кокой в нашем Ботаническом саду переориентирована на выращивание цветов. Единственным местом, где еще сеяли и выращивали коку, была ваша Багаевка, где и находится приусадебный участок профессора. Вам есть что добавить, «профессор»?

Озе резко вскинул голову и посмотрел на Земцову ненавидящим взглядом. Его только что назвали профессором. Правда, с опозданием на несколько десятков лет. А чем он, собственно, не профессор? Что, Аркадий был умнее его? Скорее удачливее. И язык у него был отлично подвешен. Да и внешне он выглядел, как настоящий профессор. Одна бородка да румяные щеки чего стоили! А кто виноват, что он, Аристарх, уродился таким невзрачным, да еще и заикой. Но если заикание с возрастом прошло, то мясо на тонкий и хрупкий скелет так и не наросло, да и росту не прибавилось. По его мнению, он не стал профессором исключительно в силу своего физического несовершенства. Но разве кому-то было до этого дело? И разве кто знал: чтобы выучить своего брата и кормить его, он зарабатывал деньги жестянщиком, работая до седьмого пота, выделывая из жести бидоны и канистры и продавая их на рынке. Он, такой маленький и внешне хрупкий, своими крепкими и умными руками превращал жесть в теплый воск, заставляя принимать нужные ему формы. Аркаша еще называл его руки «грабками», сильными, с мертвой хваткой… А кто помогал строить теплицы?!

– Я спрашиваю, вам есть что добавить, Озе? – жестко повторила Юля, и все за столом вздрогнули. Наташа испуганно взглянула на Шубина, Холодкова же с шумом открыла пачку «Честерфилда» и щелкнула зажигалкой… «Мразь», – прошипела она, прожигая взглядом съежившегося на стуле маленького, тщедушного Озе.

– Ведь именно профессором Озе вы представились, позвонив в редакцию газеты «Мир вокруг нас», когда узнали, что Рыскин в Москве… Следя за репортажами и статьями известного журналиста, работающего в Южной Америке, в частности, в Колумбии – стране кокаина, вы наконец решили для себя, кому и с чьей помощью вы сможете продать труды своего брата, а заодно и образец фузариуса. Вы бы могли, конечно, поехать в Москву, но для этой поездки нужны были деньги. Где было их взять? Нигде. Ваши огурцы пожелтели и сгнили в теплицах, ибо вместо того, чтобы ухаживать за ними, поливать и пропалывать, вы беспробудно пили все эти шесть месяцев, с тех самых пор, как похоронили вашего брата, «профессор»! Пили от тоски, безденежья и одиночества… Вам хотелось денег много и сразу. У вас и товар был. Оставалось найти покупателя. Из статьи от 25 июня этого года, автором которой являлся ставший для вас почти родным Вадим Рыскин (уверена, вы внимательно следили за всеми его перемещениями по Южной Америке, смотрели все телевизионные репортажи и пару раз в неделю посещали читальный зал библиотеки, чтобы только увидеть имя интересного вам журналиста), вы поняли, что наконец-то чудо свершилось и судьба подарила вам Ромироса Пара!

– Какого еще Ромироса? – заскулил Аристарх, ерзая на стуле. Никто не знал, как ему сейчас хотелось в туалет…

– Как какого? Главного полицейского инспектора управления по борьбе с наркотиками Колумбии! Кто, решили вы, как не он больше всего заинтересован в том, чтобы уничтожить на родной колумбийской земле огромные плантации коки? Вот вам и покупатель! И, рассуждали вы, кто-то из правительства Колумбии должен заинтересоваться новым открытием русского профессора Аркадия Озе. Вы выстроили в своей голове цепочку: вы – Вадим Рыскин – Ромирос Пара – правительство Колумбии – и стали мечтать о претворении своего грандиозного плана в жизнь. А что, все выглядело вполне реально. Вы звоните в Москву, связываетесь с Рыскиным, объясняете ему по телефону, кто вы (разумеется, представляетесь не Аристархом, а Аркадием Озе, ведь у вашего брата в научном мире было все же какое-никакое имя, и мало кто знал, жив он или нет!). Приглашаете его к себе, понимая, что такая информация, как появление грибка, способного уничтожить коку, не может не привлечь внимания настоящего журналиста, к тому же интересующегося вопросом распространения наркотиков. И, когда тот приезжает, встречаете его в аэропорту или на вокзале и везете в ресторан (причем не самый дорогой в городе) – «Европу». Я даже знаю, почему именно туда. Ведь там есть отдельные кабинки, в которых можно уединиться и побеседовать БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ. Все, я больше не могу…

Юля встала и налила себе минеральной воды. Слезы душили ее. Ей не хотелось верить, что по вине этого шизофреника погибло столько людей: Зоя Пресецкая, Ира Званцева, ее соседка Абрамова и даже официант из «Европы», который пропал 10 октября, в день убийства Рыскина. Официант, которого никто не искал, потому что в тот же день поздно вечером он должен был улететь к матери в Сызрань… Но там он так и не появился – его труп только сегодня вечером, всего пару часов назад, нашли в канализационном люке неподалеку от ресторана. Он был удушен точно так же, как и остальные три жертвы. Трех подруг, которые были в тот же вечер в ресторане, обслуживал уже другой официант, он и обнаружил труп журналиста в одной из кабинок…

– За что вы убили Рыскина и как? – спросил Шубин, когда Юля села.

– Он оказался дерзким и заносчивым, как и все москвичи… Он привык к дармовщине! – фыркнул Озе. – Я заказал графин водки, даже пятьдесят граммов черной икры, которая стоит бешеных денег, а он повел себя, как последняя свинья!

– А именно?

– Я достал папки, разложил их на столе и стал объяснять, что и как. Разговор обещал быть длинным – мне надо было убедить его купить у меня разработки и образец фузариуса хотя бы за десять тысяч долларов. Для такого журналиста, как Рыскин, это были не деньги. Я же не дурак… я понимал, что мне никогда в жизни не добраться до Колумбии и до этого проклятого Ромироса, который поклялся отомстить за своего брата, погибшего от наркотиков… Но Рыскин мог бы поиметь на наших с Аркашей рукописях и расчетах большие, настоящие деньги!

– Ну и что, вам удалось убедить его?

– Я думаю, да. Он даже полистал, посмотрел, почитал. Вряд ли он что-то понял, но здесь сработало другое – авторитет моего брата. Ведь Рыскин был уверен, что перед ним Аркаша – настоящий профессор Озе. Он еще в аэропорту сказал мне, что нашел в Интернете несколько статей о моем брате… То есть он ехал подготовленным.

– Вы признались ему, что вы не Аркадий?

– Да, мне пришлось это сделать в конце разговора, потому что я боялся осложнений. Но я показал ему паспорт и объяснил, что я его родной брат и принимал деятельное участие в работе Аркадия.

– И что было потом?

– Он выпил, намазал на бутерброд всю – вы понимаете? – всю икру, словно меня за столом и не было вовсе, и сожрал его… – Озе захлопал глазами, его лицо приобрело свекольный оттенок. Вероятно, в эту минуту им овладело то же самое чувство, что и там, в кабинке, когда на его глазах наглый московский журналист съел всю икру и даже не поперхнулся. – А потом он, ухмыляясь и вытирая салфеткой жирные губы, сказал мне, что готов купить у меня весь имеющийся материал вместе с пробиркой, то есть непосредственно с фузариумом (он словно намеренно искажал название грибка!), за… 200 долларов.

Эту цифру он произнес тихо, как тяжелобольной человек. И медленно обвел взглядом всех присутствующих, словно ища понимание на лицах.

– 200 долларов? – переспросил Шубин. – Вас это, понятное дело, не устроило…

– А вас бы устроило? – засипел Озе, расстегивая пуговицу на почерневшем воротничке сорочки. («Вероятно, когда он приходил к Абрамовой, эта рубашка была еще белого цвета…» – подумала Юля).

– Что случилось после того, как он предложил вам 200 долларов?

– Я сказал, что не согласен, что я не шучу, что я не за тем пригласил его сюда, чтобы стать мишенью для издевательств! И тогда, – нервно хохотнул он, – Рыскин сгреб меня одним своим кулачищем и бросил обратно на стул, как мешок с костями… Он обложил меня настоящим русским матом, обозвал вором и мошенником, затем схватил папку, пробирку и хотел уже выйти из кабинки, как я… – он перевел дух. – Не знаю, как у меня это получилось, но я схватил пустой графин и стукнул им по его голове. С размаху. Рыскин застонал, но не громко и упал на пол, ударился, я думаю, головой о радиатор отопления… Я не хотел его убивать…

– И в эту минуту к вам в кабинку вошла женщина?

– Эти женщины-дуры, из соседней кабинки, вваливались к нам несколько раз, пока мы говорили. Они напились, хохотали, им все было до лампочки. Разве таким могло прийти в голову, что люди пришли в ресторан не для того, чтобы напиться, а по делу? Они постоянно нам мешали, отвлекали нас… Понятное дело, им понравился Рыскин, не я же… – хмыкнул он и потер нервно и без того красную шею. – У них сломалась, видите ли, зажигалка! Как будто нельзя было спросить прикурить у того же официанта…

– Кто вошел в кабинку в тот момент, когда вы убили Рыскина?

– Вы неправильно ставите вопрос. Я его НЕ убивал. Я его ударил, чтобы он не смог уйти с моими документами и пробиркой. Хотя пробирка… она треснула, часть содержимого высыпалась… А на столе вообще лежали настоящие листья коки, которые я вынул из кармана… Я же действовал как честный человек, все принес, что обещал… А мне предложили – 200 долларов! Разве это не обидно? Не смешно? Мне пришлось все быстро подбирать и складывать обратно в карман. Рукописи я сунул за пазуху. И в эту минуту край бархатной портьеры отодвинулся, и появилась голова Пресецкой. Черт бы побрал эти бархатные перегородки! Все остальные кабины были наверняка отделены друг от друга хотя бы картонными или фанерными, я не знаю, перегородками, а нас разделяла лишь двойная бархатная портьера!

Его возмущению не было предела. Он даже забыл, о чем говорил!

– Значит, к вам зашла Пресецкая?

– Да, – словно очнулся он. – Она улыбалась, показывая зубы. Как из рекламы зубной пасты. «А где ваш друг?» – спросила она, ничего не замечая, ведь Рыскин лежал на полу, и она его не видела… Я сказал, что он сейчас придет. Но тут показалась Званцева. Она так заразительно смеялась… Она тоже, возможно, ничего не заметила… Да…

– Вы тогда еще не знали, что он мертв?

– Нет… Конечно, нет. Но тут Ира неровной походкой шагнула мне навстречу, в руке ее была незажженная сигарета, которую она намеревалась снова прикурить от моей злосчастной зажигалки… Шагнула и увидела его. На полу. И издала вопль… Но ее никто не услышал, потому что в ресторане гремела музыка. И хотя сначала эта музыка меня сильно раздражала, потому что мешала разговаривать, но в тот момент, когда меня, по сути, застукали, я был рад, что этого вопля никто не слышит…

– Что было потом? – спросила уже Холодкова. – Я ведь тоже была там… Только я вышла в туалет, а когда вернулась, девочки уже собирались домой…

– Значит, вы и есть та самая Холодкова, ТРЕТЬЯ?.. – рот Аристарха свело судорогой. – Я не знал, что вы ничего не видели. Ведь вы раньше тоже заглядывали к нам.

– Да, Зоя сказала, что в соседях у нас красивый мужчина… Конечно, после ее слов мы не могли не заглянуть к вам… – Глаза ее заблестели, она вспоминала тот вечер.

– И что вы сказали женщинам? Как объяснили, что с вашим другом? – спросил Шубин.

– Сказал, что он перепил. Что ему плохо, но сейчас все будет хорошо… Я же не знал, что он мертвый! – крикнул он в отчаянии. – А потом они ушли. Помахали мне ручкой, что называется, и исчезли за ширмой…

– Да, когда я вернулась из туалета, они были какие-то не такие… Я еще спросила их, что случилось, но они сказали, что ничего особенного… И тогда мне почему-то подумалось, что речь идет о мужчинах, как будто они что-то задумали, может, разыграть соседей или еще что… Они – Зоя и Ира – таинственно переглядывались, но так мне ничего и не сказали… Мы выпили довольно много водки, это тоже надо учитывать… – как бы оправдывая себя и забыв на мгновение, что перед ней убийца, пробормотала Женя. – К тому же у нас тоже было рыльце в пуху, мы же собрались…

Юля с силой хлопнула ладонью по столу, и Холодкова моментально пришла в себя. Обхватила лицо руками и заплакала.

– Что было дальше? – раздался голос Шубина. – Когда вы поняли, что убили Рыскина?

– Как только эти дамочки исчезли, я сразу же бросился к нему и понял, что он мертв… Я испугался. Я не хотел в тюрьму. Я так много читал о российских тюрьмах, о зверствах, которые там творятся, о продажности прокуратуры и о том, насколько сложно в суде простому человеку что-либо доказать, к тому же я ведь, получается, убил очень известного человека, журналиста, что… – он всплеснул руками и на миг задумался, вероятно, вновь переживая одну из самых тяжелых минут своей жизни. – Я не чувствовал себя виноватым, я убил его случайно. Но чтобы доказать это, мне понадобился бы хороший адвокат, а где его взять, когда нет денег? Кроме того, все равно выяснилось бы, что Рыскин приезжал в С. к Аркадию Озе, а вовсе не к его брату… Короче, когда я понял, что влип и что если меня поймают, то я умру в тюрьме, не выдержав насилия, я решил в тот же вечер убрать всех свидетелей. Всех до одного. Получалось многовато. Во-первых, официант… Он видел Рыскина и меня, он обслуживал наш столик. И он должен был прийти с минуты на минуту и принести какой-то там салат… Мне надо было его опередить, чтобы он не вошел в кабинку, прежде чем я ее покину… И тогда я вышел и направился прямо к нему, он стоял возле стойки бара и что-то записывал в своем блокноте. Я сказал ему, что у меня начался приступ астмы, и попросил проводить меня на улицу… Я часто дышал и закатывал глаза, чтобы он поверил. И еще я сказал ему, что не смогу подняться по лестнице, чтобы выйти через парадную дверь, и спросил, нет ли у них черного хода, чтобы поскорее оказаться на свежем воздухе…

– И он пошел с вами на улицу?

– Да, он вывел меня через черный ход во двор…

– Где вы его убили?

– В коридоре. Там есть такой узкий холодный коридор с дверями, которые ведут в овощехранилища и морозильные камеры… Было тихо, если не считать доносившейся из зала музыки. И тогда я, понимая, что у меня нет выхода, повернулся к нему и схватил вот этими руками его за горло. Я изо всех сил сжал его… Вы смотрите на меня и не понимаете, как мог такой хиляк удушить официанта? У меня очень сильные руки. Я ведь жестянщик. Что для меня шея, когда я мял жесть! Кроме того, сработал эффект неожиданности. Он не ожидал моего нападения. Ему стало больно, он захрипел, но я где-то вычитал, что человека можно удушить за пару минут… И тут я почувствовал, что он обмяк и упал прямо на меня. Он был еще жив. И тогда я снял с шеи галстук и уже наверняка… – он вздохнул и вытер со лба пот. – Потом я выволок его на улицу, протащил по траве (на улице уже смеркалось) и тут увидел раскрытый канализационный люк. Его словно специально открыли для меня. Вернее, для него… И я подтащил к нему бедного официанта и… в этот люк… вниз головой. Затем закрыл крышкой, которая лежала рядом, и все…

– Вы еще возвращались в ресторан?

– Зачем? – удивился он и разве что не покрутил пальцем у виска. – Я что, больной? Теперь мне надо было убирать этих трех… – он скривил лицо в презрительной гримасе, – «подруг». Я знал, что, если избавлюсь от них немедленно, жизнь моя спасена. Судя по тишине, труп еще не обнаружили: не было слышно ни милицейской сирены, ничего такого… Я спрятался в кустах и стал ждать появления своих соседок. Ведь я как рассуждал: они – пьяненькие, и мне легко будет проследить хотя бы за одной из них, даже познакомиться, чтобы спросить у нее фамилии и адреса двух других…

– И вы увязались за Ирой? – всхлипнула Холодкова.

– Да, за Ирой… Но я не смог ее убить. Она была такая веселая, так хохотала… Я разыгрывал из себя совсем пьяного, даже упал куда-то… Но все равно проследил за ней до самого дома…

– А я не помню, как и с кем добиралась в тот вечер домой. – Женя шумно высморкалась и, подперев рекой щеку, с тоской уставилась на убийцу своих подруг. – Проследил, сволочь… – И снова заскулила.

– Я провел с Ирой некоторое время у нее дома, – вдруг сказал Озе. – Сначала мы с ней пили какое-то дешевое вино, а потом самогонку, которую она купила у соседки… («У Абрамовой?» – удивилась Юля.) Я не хотел думать о том, зачем пришел в эту квартиру. Я немного успокоился. Ведь одна из трех свидетельниц сидела передо мной и не могла причинить мне вреда. Две другие отправились по домам спать – они были в изрядном подпитии и тоже не могли в таком состоянии предпринимать что-нибудь против меня… К тому же меня успокаивало, что они вышли из ресторана ДО ТОГО, как обнаружили труп Рыскина… Стало быть, у меня еще было время до утра, чтобы убить их. Но сначала я должен был узнать, повторяю, их фамилии и адреса.

– Вы начали расспрашивать Иру?

– Нет… Я вообще-то собирался провести у нее ночь. А почему бы и нет?.. Она – красивая молодая женщина, к тому же – на вид вполне доступная. Но она отшила меня, сказала, что я не в ее вкусе… Ха-ха-ха! Трудно себе представить женщину, у которой был бы вкус, толкнувший ее в мои объятия. Я всегда оценивал себя объективно… Когда я понял, что в ЭТОМ смысле мне ничего не обломится, то начал расспрашивать ее о подругах. И, надо сказать, я в ту ночь узнал о них довольно много.

– Что именно?

– То, что позволило мне впоследствии беспрепятственно проникнуть в квартиру Пресецкой, например… Ирина рассказала мне о Зоином соседе-парикмахере, по которому та якобы сохла и который приходил к ней, как к себе домой, невзирая на жену… Но я, быть может, и не обратил бы на это внимания, если бы она не назвала его «чокнутым парикмахером», помешанным на своем ремесле.

– Это вы о Коршикове? – спросила Юля. – Но что особенного рассказала вам Ирина и почему назвала парикмахера чокнутым?

– Я так понял, что он чокнутый в ХОРОШЕМ смысле этого слова, как профессионал… Но ведь мне ничего не стоило понять это ПО-ДРУГОМУ…

– И вы решили придумать такой способ убийства, чтобы все подумали, будто в городе орудует парикмахер-маньяк? И вся эта бутафория, эти парики… бритые головы… Вы решили подставить Коршикова?

– А что мне еще оставалось делать? Парикмахер-маньяк. А почему бы нет? Я специально ходил в «Коломбу», чтобы увидеть его и позаимствовать у него ножницы с отпечатками его пальцев. У него их было на столе несколько пар, и все разные…

– И как же вам это удалось?

– Прикинулся разносчиком газет, прошел в зал и бухнул газеты прямо на его стол… А потом было уже легко сгрести ножницы вместе с газетами… Мне эти ножницы были позарез нужны!

Нетрудно было заметить, что Озе уже разговаривал со своими обвинителями не как преступник, а как человек, желавший во что бы то ни стало произвести впечатление на этих незапятнанных людишек, случайно заманивших его в его же ловушку, и даже вызвать у них сочувствие! Хотя временами он казался себе прежде всего рассказчиком, и те чудовищные вещи, о которых говорил, он и сам-то воспринимал так, словно речь шла не о нем, а о ком-то другом, но весьма умном и смелом человеке, оказавшемся в безвыходном положении.

– Вы остановились на том, что Ирина рассказала вам о Зое и ее романе с парикмахером… – дрогнувшим голосом сказала Юля. – И что было дальше?

– Ира заснула мертвецким сном. Она была накачана спиртным до предела… Я улегся рядом с ней и тоже заснул, а когда проснулся, пошел первым делом к соседке. Ира рассказывала мне кое-что о ней…

– Это вы про Абрамову? Но зачем?

– Дело в том, что Ира уснула настолько неожиданно, можно сказать, умолкнув на полуслове, что я так и не успел узнать у нее адреса ее подруг. К тому же в подпитии Ира оказалась довольно агрессивной и во время моих расспросов могла насторожиться и спровоцировать меня на ее убийство прежде, чем я узнал бы у нее все, что мне было нужно… Утром, в состоянии тяжкого похмелья, она тем более удивилась бы моим вопросам относительно ее подруг. Обращаться в адресный стол было опасно. Вот я и вспомнил о соседке… И не ошибся. Эта старая грымза оказалась сущей дьяволицей и была куда более болтливей Иры. Она во всех красках, не скупясь, разрисовала мне жизнь всех трех подруг.

– Но как вы объяснили Абрамовой, зачем вы к ней пришли и что вам от нее нужно?

– Я сказал, что мне нравится ее соседка Ира, с которой я познакомился в кафе…

– Вы сказали, в кафе?

– Не помню, кажется, да… Потом, как бы мимоходом, заметил, что у меня есть дом на окраине города, кое-какие сбережения и что я собираюсь купить машину и жениться на Ире. Думаю, она была удивлена… Но тем не менее поверила. Мне пришлось убедить ее, что я – человек серьезный и мне далеко не безразлично, что представляет из себя Ира, с кем дружит, какая она хозяйка… И тут начался прямо-таки цирк! Бесплатное представление! И чего только эта свинья не наговорила мне про Ирочку, царство ей небесное! – Озе так увлекся, что даже перекрестился. – Таких историй порассказывала мне эта соседушка, что любой другой бы на моем месте давно сбежал… Но я оказался терпеливее, чем она предполагала, ведь меня же интересовали по большей части Ирины подруги…

– Она ничего не заподозрила?

– Какое там! Ваша Абрамова, видать, решила сама выйти за меня замуж. Засуетилась… Сначала пирожки принесла, потом холодец, закуску, самогон! Она еще и самогоном промышляет! Мы с ней выпили, закусили, она меня чуть в койку не уложила… Но я упорно продолжал говорить об Ире… А потом, когда я узнал от нее все, что мне было нужно, мне на глаза попался…

– Парик? – упавшим голосом спросила Земцова.

– Да, именно парик. И я понял, что сама судьба подкинула его мне… Но одного парика мне было мало. Мы же договорились с этой Абрамовой встретиться возле парикмахерской на Астраханской, чтобы она познакомилась с мужским мастером, который бы постриг меня… Ее хитрость была шита белыми нитками. Она-то думала, что заарканила фермера, но я в ее лице видел лишь еще одного, причем очень опасного свидетеля… Но на место встречи она почему-то не явилась. А поскольку я целый час крутился возле парикмахерской, мне в голову пришла мысль заглянуть туда. А вдруг мне повезет, и я там найду еще какую-нибудь штуку, имеющую непосредственное отношение к парикмахерскому делу?.. Мне же надо было на месте преступления оставить что-нибудь этакое… Я даже и не мечтал увидеть там еще один парик! Думал, зацеплю бигуди, какие-нибудь другие профессиональные штуки или на худой конец инструменты… Хотя мне нужно было заглянуть туда еще и для того, чтобы убедиться, что я не проморгал Абрамову. Ее часы были сочтены… Я был уверен, что после первого убийства она бы заговорила…

«Она и заговорила», – подумала с горечью Юля.

– Вы разминулись или она не пришла?

– Она не пришла. Словно чувствовала…

«Значит, он не узнал ее в другом парике… Но ее это не спасло, а лишь отодвинуло смерть…»

– Что вы делали в парикмахерской?

– Ничего особенного. Зашел туда, посидел немного, а потом увидел на стуле парик. Мне хватило пары минут, чтобы взять его и выйти незамеченным…

– Это все произошло одиннадцатого числа, а Зою вы убили тринадцатого. Чем вы занимались эти два дня?

– Не знаю, как это объяснить, но я зачем-то потащился в фирму, где работала Пресецкая. Мне хотелось увидеть ее, перед тем как убить. А еще мне надо было выяснить, узнает она меня или нет… А что, если она ничего не помнит, зачем тогда ее убивать?

– Но она узнала вас…

– Да, причем сразу. Она курила на лестнице с каким-то смазливым парнем, когда я пришел туда. Она сказала ему что-то на ухо, и он сразу ушел. И тогда она внимательно так на меня посмотрела, и я понял, что она узнала меня… «Оставь в покое мою подругу», – сказала она довольно грубо, как разговаривают с людьми низшего сорта, и все мои сомнения рассеялись. Больше того, я понял, что медлить нельзя. По ее тону нетрудно было догадаться, что она что-то знает обо мне, об убийстве…

– Она спросила вас, зачем вы к ней пришли?

– Да, спросила. Но мне нечего было ей ответить. Сам-то я знал, зачем пришел… Не узнай она меня, я, может, и не убил бы ее…

– Так что вы ей ответили?

– Сказал, что пришел вовсе не к ней, что у меня в этом здании свои дела…

– А если бы она не курила на лестнице? Вы бы постарались попасться ей на глаза?

– Конечно. Мне же важно было выяснить, повторяю, запомнила она меня или нет, и если ей вдруг станет известно, что в ресторане в тот вечер произошло убийство Рыскина, то поймет ли она, кто его убил… Но она вела себя крайне неосторожно. Она стала нападать… Удивительно!

– Каким образом она стала на вас нападать?

– Сказала, что если я еще раз попадусь ей на глаза, то мне же хуже будет, что она ни перед чем не остановится, чтобы навредить мне…

«Лучший способ защиты – нападение, – подумала Юля, с грустью осознавая, что Пресецкую в тот момент как раз меньше всего заботило то, что произошло в кабинке Озе. Ведь она-то думала, что этот человек либо пришел ее шантажировать, поскольку подслушал в ресторане разговор подруг о заговоре против Бобрищева, либо, положив глаз на Ирину, он заявился, чтобы узнать ее адрес. Ведь, выйдя 10 октября из ресторана, Зоя наверняка видела, как Аристарх увязался за Званцевой, и, понимая, какого уровня этот мужчина, сочла своим долгом пресечь его попытки поближе познакомиться со слабохарактерной, любвеобильной и доверчивой Ириной.

Другими словами, встретились люди, подозревающие друг друга в том, что они стали свидетелями преступления. Но не одного и того же, а разных. Озе думал, что Зоя видела мертвого Рыскина в ресторане и могла быть опасна своими свидетельскими показаниями против него. Зоя же, в свою очередь, могла предположить, что этот „бомж“, подслушав ее разговор с подругами, пришел шантажировать ее.

И все же со слов Озе получалось, что Зоя не видела никакого Рыскина, иначе зачем ей было лезть Аристарху на глаза, зная, что в ресторане произошло преступление и этот человек может заинтересоваться ею и ее подругами как свидетельницами. Ведь Зоя слыла хоть и легкомысленной, но отнюдь не глупой женщиной…»

Юля высказала эту мысль вслух, но Озе никак не отреагировал на ее слова.

– …и когда я понял, что она узнала меня, я посмотрел на ее тонкую шею и подумал, что такое нежное горло мне не составит труда сломать, как хрупкий стебель…

С Холодковой случилась истерика, и Наташа увела ее в спальню.

Оставшиеся за столом Земцова и Шубин продолжали допрос Аристарха Озе вдвоем. Но ничего нового они от него не услышали – обо всех остальных преступлениях им было уже известно…

13 октября Зоя Пресецкая действительно ждала своего любовника Коршикова, хотя и не знала точно, когда он придет.

Она привела себя в порядок и, услышав в прихожей характерные звонки (ровно четыре сигнала, о чем Аристарху той злополучной ночью рассказала подвыпившая Ирина Званцева, когда они вместе пили у нее самогонку), пошла открывать. Она встретила своего убийцу обнаженной и готовой к любви. Но, увидев вместо Михаила Георгиевича мерзкого мужичонку из ресторана, да еще в резиновых перчатках, не успела сказать двух слов, как была задушена прямо в маленьком, общем с Коршиковыми коридорчике, на полу… После чего убийца втащил ее в прихожую, запер двери и затем перенес в спальню на кровать, где лишил волос на голове. Он волновался, а потому начал состригать волосы своей первой жертвы не теми ножницами, которые выкрал из «Коломбы», а другими, но тоже острыми и явно профессиональными, лежавшими в спальне на столе. Он и не подозревал, что держит в руках ножницы «своего» парикмахера, которыми Коршиков пользовался время от времени, подравнивая волосы любовницы, и на которых еще сохранились отпечатки его пальцев. Аристарху катастрофически ВЕЗЛО! Вторые ножницы, получалось, он должен был использовать и оставить у Званцевой. Что он и сделал. Кто бы мог подумать, что соседка Абрамова украдет их вместе с париком…

Отрезав и сбрив волосы, он надел на голову мертвой Зои парик. Опасную бритву и пену для бритья, которые были захвачены им из дома, он позже закопал в своем саду, неподалеку от теплицы. Волосы жертвы он завернул в газету, одну из тех, что стопкой лежали в том же самом коридорчике, рядом с дверью парикмахера. «Проставленные на газете цифры должны были всплыть чуть позже, – рассказывал Озе. – Волосы не должны были обнаружиться так скоро, это вызвало бы подозрение, поэтому я ждал… Ждал подходящего момента, чтобы подкинуть сверток с волосами на самое видное место, в центре города, на небольшую мусорную свалку возле рынка, в которой постоянно копаются нищие».

И ему снова повезло – сверток, только с волосами уже обеих жертв, обнаружили люди Брича и принесли Земцовой, которой именно этого звена и не хватало для того, чтобы уже окончательно поверить в то, что настоящий убийца – влюбленный и терзаемый ревностью парикмахер.

Так убийца избавился от второго свидетеля. Затем он убил и остриг Иру Званцеву. Потом – Абрамову, у которой забрал три ее парика, чтобы подкинуть их в почтовый ящик Земцовой, – очередная наводка в адрес парикмахера, свидетельствующая о том, что совершено еще одно убийство. И позже ждал, затаившись, как охотник, появления в Багаевке, в местности, которую он знал, как свои пять пальцев, Холодковой и Земцовой. И если бы не телефонный разговор Юли с Крымовым, когда она, страшно волнуясь, рассказала подробно о том, как идет расследование этих убийств, и если бы не его совет поместить в ее машину двух манекенов вместо себя и Холодковой, то Озе сгубил бы не пять, а семь душ…

– Скажите, Озе, что вы испытывали, убивая этих молодых женщин?

– Я не видел женщину, я видел лишь горло, которое мне надо было сдавить… Я работал над собой, старался абстрагироваться, даже пытался представить, что я зверь, который, чтобы выжить, должен лишить жизни другое существо… Я боролся за жизнь, и всякий меня поймет… А еще я понял, что к смерти, как и ко всему остальному, можно привыкнуть. Я возвысился над смертью и перестал бояться. Кроме того, я был уверен, что меня теперь никто не поймает. Вы вот сидите, слушаете меня и думаете, что я – страшный человек, гнусь и падаль… Но сам-то я знаю про себя другое. И я жив, в то время как эти женщины – не лучшие, прямо скажем, экземпляры, готовые разорвать друг друга при случае, как злые гиены, – мертвы!

И, помолчав немного, добавил:

– Я совершил три ошибки. Первую, когда не рассчитал удар, который нанес Рыскину графином. И вторую, что не застрелил этого… который заявился ко мне сегодня утром…

– А третья ошибка?

– Третья? – Он сжал кулаки. – Третья ошибка и вовсе непростительная… Пока я был здесь и убирал свидетелей, – он усмехнулся, – кто-то украл папку с рукописями и истоптал всю теплицу… Так что теперь ждите новых убийств, трагедий и афер… А я? Я что? Со мной все кончено… И я не боюсь смерти…

«Это слабое утешение», – подумала Земцова, утомленная тяжелым разговором и той ролью, которая отводилась ей в этой драме.

Погибли две молодые женщины. Нелепо. Страшно. Не стало известного журналиста. Убита пенсионерка. Официант. А Озе, видите ли, «возвысился над смертью».

Пора было звонить Корнилову, чтобы он приехал на квартиру Пресецкой, своими ушами услышал признание Озе и отпустил на свободу Коршикова. Виктор Львович будет несказанно рад, что убийца Рыскина найден; о нем, следователе прокуратуры, напишут все центральные газеты России и, быть может, даже снимут репортаж. А там, глядишь, и повысят в звании…

Была глубокая ночь, когда она приехала к Бобрищеву. Приехала без предупреждения, уставшая, продрогшая и глубоко несчастная. Но не за любовью и лаской. Ей хотелось одного – развязаться с этим человеком раз и навсегда, но прежде, конечно, получить от него прощение.

– Привет, – сказала она, увидев его на пороге в халате и шлепанцах.

– Юля? – Он растерянно улыбнулся, пропуская ее в дом, как человек, которого застали врасплох. – Я уж думал, ты никогда не придешь…

Глаза Николая блестели, а розовый женский румянец на его щеках и аромат коньяка, который исходил от него, подсказал ей, что она оторвала его от ужина. И тут, как бы в подтверждение этого, откуда-то из глубины квартиры в прихожую хлынула волна теплого воздуха с запахом жареного мяса, словно открылась дверь, ведущая на кухню… «Да ведь он не один!»

– Я на минутку… – она торопилась все сказать и уйти.

– Да ты проходи, Юленька… – он, как ей показалось, готов был снова распахнуть ей свои объятия. «Завидной широты душа», – пронеслось у нее в голове.

– Нет-нет… – она даже притопнула ногой, как бы ставя точку на этом. Она никуда не пойдет, это чревато последствиями. – Ты, наверное, уже слышал… про Озе и Рыскина, знаешь, кто убил твоих женщин. – И, не дав ему сказать ни слова, выпалила то, ради чего приехала: – Коля, я хочу попросить у тебя прощения. Ты – красивый мужчина, добрый… И я где-то даже понимаю тебя и твое стремление окружить себя женщинами… Они были счастливы с тобой… Не знаю, как так получилось, но я на самом деле подозревала многих, почти всех… И тебя тоже. И обоих Коршиковых. И Женю Холодкову. Словом, всех, даже Пресецкого…

– Дело прошлое… – он ласково посмотрел на нее и улыбнулся. – Я и сам подозревал его…

– Кстати, как он?

– Пьет, – услышала она вдруг знакомый голос и увидела, как из темноты прихожей высветилось и приблизилось к ней узкое лицо с тонкими губами.

Это была Холодкова, которую Юля меньше всего ожидала здесь увидеть. «Я говорила тихо, она не могла слышать, как я прошу у него прощения», – сгорая от стыда, тешила она себя этой призрачной надеждой.

– Пьет, – продолжала Холодкова как ни в чем не бывало. – Время от времени приходит на квартиру Зои, моет там полы, разговаривает с ней, рассматривает ее картины, а потом напивается… Я была у него…

«Так вот кто все-таки мыл полы у Пресецкой в квартире…»

– Может, ты войдешь? – Бобрищев, в отличие от смутившейся Юли, чувствовал себя в присутствии обеих женщин как рыба в воде. – Нам же надо рассчитаться…

Он оглянулся за поддержкой к Жене, мол, скажи ей, чтобы она осталась. Но Холодкова молчала, разглядывая Юлю с тем чувством душевного комфорта, какое она испытывала, имея куда больше оснований рассчитывать на ужин с Бобрищевым, нежели Юля.

– По-моему, я все отработала, и мы в расчете. – Юля почувствовала, как кровь прилила к лицу. Не хватало еще в присутствии Холодковой начать торговаться, кто и сколько кому должен.

– С меня еще пять тысяч, я так решил, – сказал тоном делового, хотя и светского человека Бобрищев, щелкнув в каком-то приятном азарте пальцами.

– Ты знаешь, где меня найти, – пробормотала вконец растерявшаяся Юля и почти бегом сбежала по лестнице, чтобы поскорее оказаться на свежем воздухе. Вот уж к чему она никак не была готова, так это к встрече с Холодковой… Хотя, будь она поумнее, могла бы догадаться, что после завершения всей этой истории Бобрищев заживет своей прежней жизнью и вновь окружит себя своеобразной «семьей» – несколькими близкими ему женщинами, среди которых не последнее место будет занимать его верная, точнее, «старшая» жена – Холодкова. «Может, он мусульманин?»

На улице она остановила такси, назвала свой адрес и, глядя на радужные, плывущие по ветровому стеклу блики от фар движущихся навстречу машин, с чувством глубокого отвращения к себе стала вспоминать, что же произошло с ней за последнюю пару недель…

Ей показалось, что она испортила отношения со всеми, кого знала. Разве что Корнилов остался доволен ее работой. А Шубин? Наташа Зима? Нора? Люди, выполнявшие всю черную работу… Кем она себя возомнила? И что сделала для того, чтобы расследование сдвинулось с мертвой точки? Да ничего! Даже последнюю, самую сложную и ответственную операцию в Багаевке она провела по сценарию Крымова. И именно ему они с Холодковой обязаны жизнью. Ведь до последнего дня Юля была уверена, что в Багаевке они встретятся с Соней – доморощенным киллером; ну а если не с ним, то с человеком, который на самом деле готов за деньги представить ей какие-то доказательства причастности к убийствам Пресецкой и Званцевой их «лучшей» подруги – Холодковой.

– Остановите, пожалуйста… – попросила она водителя, вышла из машины, отдала деньги и направилась, куда глаза глядят.

Она снова была одна, и чувствовала себя никому не нужной.

Город засыпало снегом, все нормальные люди, забившись в свои теплые квартирки, ужинали или смотрели телевизор…

Что она имела на сегодняшний день? Точнее, КОГО? Шубина, которому так и не смогла стать близким и родным человеком, хотя и обнадежила?

Наташу, которую она, Юля, так бессовестно унижала последнее время, вымещая на ней свои неудачи? Ту самую Наташу, без которой они не вычислили бы брата профессора Озе.

И тут же в голове промелькнуло: «Надо, чтобы Наташа поблагодарила свою одноклассницу, которая так много рассказала о лаборатории Озе и дала его адрес».

Чайкина, которому она звонила в любое время суток, чтобы завалить работой?

Нору, которая сделала для нее невозможное – практически на глазах своего руководства провела ряд важнейших экспертиз и выявила фузариус, не говоря о том, что обнаружила на простыне Пресецкой следы такого редкого растения, как кока?!

Бобрищева, которому теперь нельзя в глаза посмотреть?!

Что она заработала? Несчастные пять тысяч долларов, большую часть которых она раздаст всем, кто помогал ей в работе, плюс московская командировка Шубина, расходы на бензин, налоги, аренда…

Кроме того, у нее теперь не было Шубина, она потеряла его! Этот факт, который она уже не могла не признать, особенно расстроил ее, она даже остановилась посреди улицы и разрыдалась. Что дальше? Кого или что ей еще предстоит потерять?

Она остановила первую попавшуюся машину и поехала домой.

Глава 12

Дома никого не было, на столе она нашла записку от Наташи: «Я у Холодковой дома, помогаю готовить поминальный обед. Похороны послезавтра. Шубин простыл, он у себя дома. Звонил Крымов, обещал перезвонить. Если я понадоблюсь, звони по телефону…»

Как это у Холодковой? Она позвонила, Наташа взяла трубку.

– А где Женя? – спросила она, чувствуя, как начинает болеть голова. А как же запах жареного мяса у Бобрищева? Ну не приснилась же она ей!

– Только что приехала, – прошептала Наташа. – Злая, как черт… Она сейчас в ванной, поэтому я могу пока говорить… По-моему, они с Бобрищевым собираются что-то сделать с Зоиными картинами, кажется, выставку, но тогда зачем они приглашают из Москвы этого… Майера, из галереи?..

«Зоя умерла, теперь на ее картинах можно нагреть руки… А злая она потому, что у них так ничего и не вышло с Бобрищевым, и они не то что не сошлись вместе, но и не поужинали, вероятно… И все это из-за картин Зои, что-то не поделили… деловые люди, черт бы их побрал…»

– Бог с ними… А почему она злая?

– Не знаю, они поскандалили с Бобрищевым… Она тут рвала и метала. А потом угомонилась в ванной. Ты бы слышала, как она его крыла…

– Они – свои люди, разберутся… А выставку наверняка организуют в Москве, и уже оттуда Зоины картины разлетятся по всему миру… Я не удивлюсь, если вскоре после похорон в прессе начнут появляться статьи о «трагически погибшей талантливой художнице»… Знаешь, все это противно. Я – не деловой человек. Что поделать…

– У тебя настроение тоже неважнецкое, да? Ты бы навестила Игоря… – сказала Наташа осторожно.

– Сама навести. – Юля этими двумя словами подарила ей Шубина, как вещь, и даже сама ужаснулась своему поступку. – Ты понимаешь, о чем я?

Зима на другом конце провода долго молчала, а потом прошептала:

– А я уже навестила…

Они поняли друг друга. Вот и хорошо. Они с Игорем будут отличной парой.

– Что ты готовишь? – слишком уж бодрым голосом спросила Юля, смахивая слезу и изо всех сил стараясь держаться. «Мне нужен и Крымов, и Шубин… – клокотало внутри нее. – Оба!»

– Щи, – коротко ответила Наташа. – Мне обещали хорошо заплатить. Люди Бобрищева привезли продукты… Он оплатил и бальзамирование…

– Ладно, Наташа… я устала и не готова все это слушать… Ты приедешь завтра?

– Не знаю, как получится…

– Тогда спокойной ночи…

– Спокойной ночи…

Она положила трубку и прислушалась к тишине. Пожалуй, впервые за последние несколько недель она была дома совершенно одна и не изнывала от сонма загадок, зацепок и версий, которыми постоянно была забита ее голова. Теперь, когда кошмар, связанный с расследованием убийств, отступил, было самое время подумать о себе. Но необходимо было утрясти все финансовые дела. Она достала несколько конвертов, надписала их («Нора», «Чайкин»…), вложила туда деньги, запечатала их и, позвонив каждому адресату, пригласила их к себе на завтра к десяти часам утра «на чашку чая».

Вот теперь можно было приготовить себе ванну, включить музыку, выпить мартини, разведенного с виноградным соком, и расслабиться… Но только телефонный звонок разрушил все ее планы…

– Юлия Земцова? – услышала она показавшийся ей знакомым мужской голос.

– Да, а кто это?

– Моя фамилия Сулима, вы меня, наверное, не помните… Мы летели с вами в одном самолете… Моя сестра…

– Я вспомнила, ваша сестра Нина Сулима живет в Париже и работает у… Крымова… С ним что-нибудь случилось?

– Нет же, не волнуйтесь… Разве он вам еще не звонил?

– Может, и звонил, но меня не было дома. Да не тяните вы, говорите!

– Он заказал для вас билет в Париж, он ждет вас послезавтра и встретит в аэропорту Орли. Я в Москве, вы должны сегодня же ночью вылететь сюда, чтобы успеть оформить все документы… Запишите мои телефоны в Москве и на всякий случай адрес… Еще он сказал, если у вас возникнут трудности, вы должны связаться с вашим бывшим мужем, Дмитрием Хабыровым…

– Харыбиным, – поправила машинально Юля, не сразу сообразив, что речь идет о двух, казалось бы, заклятых врагах – ее бывшем муже Харыбине и Крымове. Выходит, они где-то пересекаются, там, высоко, где нет места мелким обидам и таким ничтожным чувствам, как ревность, и где делается большая политика…

– Да, извините, Харыбиным… У вас могут возникнуть проблемы, поэтому позвоните вот по этим телефонам, и вас посадят на самолет… Вы слышите меня?

Да, она все слышала.

– Хорошо, я сейчас же звоню в аэропорт, и если есть билет на ночной рейс, вылечу… Вам перезвонить?

– Обязательно. Я вас встречу…

Крымов все продумал, устроил, удивил и в очередной раз подавил ее волю…

– Аэропорт? Девушка, я смогу улететь сегодня в Москву? Хорошо, спасибо…

Ну вот и все. У нее было полчаса на сборы. И на звонок Наташе. Или все-таки Шубину?

– Игорь? Это я. Как ты себя чувствуешь?

– Да ничего…

– Игорь, я все знаю про тебя и Наташу. Я рада за вас. Рано или поздно это все равно бы случилось. Надеюсь, ты не держишь на меня зла? Я бы приехала к тебе, нам есть о чем поговорить, но у меня через два часа самолет в Москву… Не буду врать, я лечу к нему… И это уже не розыгрыш… Хотя все равно, – голос ее дрогнул, и она на самом деле увидела себя собакой, сидящей на сене, – не торопись вычеркивать меня из своей жизни. Скорее всего я вернусь… Все, целую тебя… Ключи от моей квартиры у тебя есть. Я оставляю здесь конверты, увидишь – поймешь… Мои координаты ты знаешь.

В самолете, летевшем в Париж, куда ее сопровождали незнакомые молчаливые люди, среди которых был и ее бывший муж Харыбин, она долго не могла прийти в себя от всех тех немыслимых процедур, которым ее подвергли, прежде чем позволили вылететь. Понятно, что все произошло неожиданно, все делалось в последний момент, но зачем было осматривать ее одежду, багаж? Зачем было пропускать ее через непонятное устройство, наподобие сквозного белого пластикового шкафа с прозрачными окнами (раньше, когда она выезжала из страны, ей достаточно было пройти лишь сквозь «пищалку» да через таможенный контроль)?

Множество лиц, шум аэропорта и нервное напряжение, не покидающее ее с того момента, как ей позвонил Сулима (который, встретив ее и перепоручив заботам бывшего мужа, сразу же исчез), и теперь вот эта неожиданная встреча с глазу на глаз с Харыбиным – все это не могло пройти бесследно. Ее колотило, когда она, наконец, села в глубокое желтое кресло и замерла в ожидании того, что ей скажет перед полетом бывший муж. Но он, почти за руку проведя ее через все препятствия и усадив в кресло, только молча смотрел на нее и качал головой.

– Послушай, какого черта?! – вырвалось у нее, когда она поняла, что в салоне, кроме них двоих, никого нет. Ее посадили в самолет раньше остальных пассажиров, которые спустя несколько минут должны были прибыть на специальном автобусе. – Что это за цирк, который ты устроил за счет ФСБ? Что за эскорт? Кто эти люди? Ты что, хотел в очередной раз произвести на меня впечатление? Зачем тебе это понадобилось? Мы же взрослые люди… Ты молчишь? Тебе по штату положено молчать? Да тебе просто сказать нечего, несносный ты человек! И тебе незачем было, я повторяю, устраивать этот спектакль… Я бы спокойно улетела и сама… через неделю или когда там… Не понимаю, зачем Крымову понадобилось просить у тебя помощи… Что за спешка такая? Вы что, работаете с ним? И что общего, я не понимаю, может быть у него с таким человеком, как ты?!

Но Харыбин по-прежнему молчал, таинственно улыбаясь. Его рука ласково теребила воротник ее пальто.

– Что ты молчишь? Нечего сказать? Облапали меня, перетрясли все мои вещи… Я что – преступница какая? Или везу наркотики? Думаешь, приятно? Все, иди, я не хочу тебя видеть… И знай, если бы я только знала, что все это организовал ты и твоя организация, я бы ни за что не полетела… Вот так.

И она отвернулась от него.

– Кстати, чуть не забыл… – словно очнулся Харыбин и достал откуда-то из недр своего необъятного пальто довольно внушительный и явно тяжелый пакет из плотной желтой бумаги. – Расшумелась тут, заставила меня все вспомнить… Я прямо заслушался… Ты, конечно, не права, но тебе видней… Значит, так, моя хорошая, передай Крымову вот этот пакет, – лицо его слегка порозовело, а на губах замерцала лукавая улыбка. – И жди своего любовника в Орли до конца, поняла? До самого победного конца и никуда не уезжай… Это деловые бумаги, очень важные, которые он ждет… Ты поняла? Не зная языка, можешь заблудиться, так что не стоит рисковать… Ну вот и все, моя рыбка… Будь осторожной…

Он ласково провел рукой по ее волосам. Она, словно его рука была заразная, резко отстранилась от него, вспыхнув:

– Вы что, снова решили использовать меня, только теперь в качестве дешевого курьера?

Она не на шутку разозлилась, отбиваясь от его неожиданных объятий:

– Оставь меня, я устала и ничего не хочу…

– Если бы нам нужен был курьер, мы нашли бы кого-нибудь поближе, согласись? – ответил он, беря себя в руки и выпрямляясь.

Широкий в плечах и напоминающий в своем квадратном пальто каменную глыбу, Харыбин как мужчина не волновал ее давно. Она и сама не могла понять, как ее в свое время угораздило выйти замуж за этого человека-робота, за бесчувственного, жесткого и крайне самолюбивого фээсбэшника, готового ради «дела» на любые подлости. Она допускала, конечно, что многое из того, что он делает для государства, может оправдывать его кажущиеся со стороны некрасивыми поступки. Но простить ему историю с «убийством» отца Кирилла, где ей была уготована роль наживки, которую должен был проглотить Крымов[2], не могла. Хотя так до сих пор и не поняла, действовал ли Харыбин заодно с Крымовым или нет.

Она приняла из его рук увесистый пакет и пожала плечами:

– Как мне его прикажешь везти? На коленях?

– Можешь положить в сумку, но только не своди с него глаз…

– А это не бомба?

– Если на борту сейчас и есть бомба, так это ты… – Он все-таки сорвал с ее губ поцелуй и, счастливо улыбнувшись, словно это было пределом его мечтаний, быстрым шагом покинул салон. После его ухода начали прибывать остальные пассажиры.

…Самолет поднялся в воздух, и Юля, для которой последние сутки оказались сущим адом, быстро уснула. Ей снилось море, которое качает ее на своих теплых, упругих волнах. Ее тело и мозг отдыхали, погрузившись в сладкий, спасительный сон.

Ее разбудил женский голос. Она открыла глаза и увидела стюардессу: мило улыбаясь, та показала ей сползшую на пол сумку, в которой лежал толстый, желтый, перевязанный бечевкой пакет.

– Спасибо, – она подняла сумку и снова устроила ее на коленях. Но потом, оглянувшись и убедившись в том, что стюардесса удалилась, а все пассажиры спят, при помощи ногтя вскрыла и разорвала «драгоценный» пакет. Пакет – не документ, его всегда можно заменить. Только так она могла узнать, что связывает Харыбина с Крымовым.

Под желтой плотной бумагой оказалась коричневая грязноватая папка. В некоторых местах она была забрызгана чем-то бурым, напоминавшим кровь. Или йод? Развязав тесемки папки, Юля увидела пачку исписанных пожелтевших страниц: машинописные строки перемежались какими-то формулами, цифрами, рисунками… Однако между страницами был заложен небольшой сверток из темно-коричневой бумаги. Она развернула и его. Маленький стеклянный аптечный пузырек с резиновой пробочкой, наподобие тех, в которых продается сухой пенициллин. А в пузырьке – что-то серо-зеленое, напоминающее раскрошенный мох.

В носу у нее защипало. «Не-ет!» Но она уже знала, чью фамилию тщательно вытравили с тех листов, где она только могла встретиться… Значит, теперь папка с трудами профессора Аркадия Мефодьевича Озе летела в Париж? И кто же, как не Крымов, владеющий информацией об этой работе из первых (ее, Юлиных!) рук, через своих доверенных лиц в С. добыл эти рукописи в Багаевке и организовал их доставку, используя ее? Значит, он нашел и покупателя? И чем же он тогда лучше Аристарха Озе? Чем? А при чем здесь Харыбин? Это частная сделка двух аферистов – Крымова и Харыбина – или все-таки дело государственного масштаба?

Она была оглушена, раздавлена, уничтожена. Ею снова воспользовались, и началась эта двойная игра Крымова с того самого момента, как она по телефону впервые произнесла фамилию профессора Озе. Тем более что про Интернет, где можно почерпнуть информацию об Озе, ему сообщила тоже Юля, взахлеб рассказывая о Рыскине и о том, как журналист заинтересовался звонком из С., приняв голос Аристарха за голос самого профессора Озе.

Все остальное, что с ней случилось в тот день, она помнила смутно… Да, не так представляла она себе встречу с Крымовым в Париже, не так… Он тряс ее возле трапа, как куклу, что-то кричал ей в ухо, стараясь перекричать рев турбин, но она ничего не слышала, находясь в тумане своего разочарования… Стараясь в самолете не плакать, чтобы он не увидел ее опухшее лицо, она подавила в себе рвущиеся наружу рыдания. Единственно, что она могла себе позволить, это прошептать, давясь слезами: «Я хочу сегодня же вернуться в Москву… Пожалуйста, помоги мне, прошу тебя…»

Ничего не говорила она и в машине, глядя на раскинувшийся вокруг нее сверкающий вечерними огнями Париж. Да, она ожидала, что Париж станет для нее сном, но сном прекрасным, а не кошмарным.

Уже в квартире, где был накрыт стол на двоих, в вазах томились красные розы, а свечи ждали, чтобы хозяин их зажег, она дала волю своим чувствам и в сердцах швырнула злосчастный желтый пакет Крымову под ноги… Он только широко раскрыл свои синие глаза, тряхнул головой, приводя в движение копну черных блестящих волос, и беспомощно развел руками: он делал вид, что ничего не понимает.

Но она не собиралась ничего ему объяснять. Все было и без того предельно ясно. И тогда Крымов поднял с ковра пакет, достал папку с рукописями и свертком, положил все это на стол и внимательно осмотрел.

– Вот скотина Харыбин, – часто задышал он, как человек, только что узнавший, что его предали. – Вот урод!

«Второго представления я не выдержу…» – подумала она, вскакивая с кресла и направляясь к выходу. Она уже для себя решила, что проведет эту ночь в какой-нибудь гостинице, где закажет билет на первый же самолет в Москву.

– Да подожди ты! Сядь и успокойся… Действительно, мы иногда проворачиваем кое-какие дела с твоим бывшим мужем, но история с профессором Озе – целиком его инициатива. Я рассказал ему о фузариусе, поскольку он был знаком с Рыскиным, и ему небезынтересно было узнать, за каким дьяволом тот полетел в С. и кто его там убил. Но уже тогда по его тону я понял, как сильно это его заинтересовало. Он перезвонил мне сюда спустя каких-нибудь пару часов и попросил найти покупателя, но я сразу отказался. Сказал, что это глупо, потому что лаборатория Озе хоть и развалилась, но люди, работавшие рядом с ним, наверняка живы и здоровы. И что, кроме его брата, мечтавшего погреть руки на разработках Озе, где-то живут и работают его последователи, у которых тоже имеется материал по этому грибку… Я был уверен, что это открытие давно кем-то запатентовано и, может быть, даже реализовано…

– Это все слова… Я тебе не верю.

– В таком случае у меня появился шанс все же накормить тебя ужином…

Она, ничего не понимая, следила за тем, как он метнулся в соседнюю комнату и затих там. Она подошла к двери и увидела, что он включил компьютер.

– Посиди пару минут и подожди, я прочитаю тебе кое-что интересное… Между прочим, это русский сайт, и этот журнал тебе хорошо известен… Просто я тоже времени не терял и искал этот фузариус по всей сети… Но твои знакомые из института «Микроб» неправильно назвали этот грибок. Это не фузариус, подожди…

На экране стали появляться какие-то цветные рамки, рисунки, а Крымов между тем, водя «мышкой» по коврику, тихо матерился, отпуская в адрес Харыбина немыслимые словосочетания, словно забыв, что рядом с ним находится женщина.

– Он сделал это нарочно, чтобы нас поссорить… Или же он, как всегда, пролетел со своими бредовыми идеями… Что он, что Рыскин – два сапога пара! Вот, читай внимательно…

Юля села на вертящийся стул и стала читать постепенно всплывающий на экране русский текст:

«На экспериментальной агрономической станции на Гавайских островах найдена разновидность грибка фузариум, поражающая кусты коки, из листвы которых получают кокаин. Фузариум печально известен владельцам дачных участков, он паразитирует на корнях многих культурных растений и может полностью погубить урожай. Споры грибка способны годами выживать в почве. Сейчас рассматривается возможность рассеивания их с самолетов над теми районами Колумбии, где население живет за счет выращивания коки. Опыт в теплицах показал, что 50 других видов растений не поддаются этому штамму фузариума. Но специалисты считают, что крестьяне, для которых выращивание коки – единственный и не очень трудоемкий источник дохода, перенесут свои плантации глубже, в непроходимый тропический лес…»

Где-то она уже все это слышала. От Наташи Зимы, кажется. Возможно даже, именно этот текст из популярного научного журнала и прочитала в свое время ее знакомая из института «Микроб», когда искала материал о фузариуме. Не исключено также, что именно Зима и перепутала название грибка. Но теперь это уже не имело никакого значения. Аристарха Озе опередили. И если даже не российские ученые привезли фузариум на Гавайи, все равно кто-то, американец или француз, немец или англичанин, объявил себя автором этого научного открытия, запатентовав его на свое имя. И даже если бы схема Аристарха сработала и Рыскин вышел на Ромироса с тем, чтобы тот заинтересовал колумбийские власти фузариумом, они бы опоздали.

Столько загубленных человеческих жизней!.. Столько потраченных сил и времени! А попадись Аристарху в свое время на глаза эта заметка, ничего бы и не было… Он продолжал бы клепать из жести ведра, крыши, фляжки… Или спился. Но не стал бы убийцей!

И еще. Она поняла, кто побывал в Багаевке в доме Озе – люди Харыбина. Это они выкрали папку с рукописями и вытоптали в теплице коку. Он, этот проныра Харыбин, снова воспользовался результатом ее труда, и если бы все это случилось раньше эксперимента на Гавайях, мог бы нажиться на этом… И за этого человека она в свое время вышла замуж? Да уж, только женитьба Крымова на Щукиной могла толкнуть ее на столь отчаянный шаг…

Крымов, вернувшись в комнату, схватил желтый пакет, отнес его на кухню и сунул в мусорную корзину.

– Все? Ты успокоилась? – спросил он, подходя к ней и сгребая в объятия. – Ну надо же, так испортить первые минуты встречи! Харыбин… Да его убить мало – так подставить меня! Нет, Земцова, когда ты в следующий раз будешь выбирать себе мужа, не забудь посоветоваться со мной…

– Я обязательно… обязательно посоветуюсь… – ответила она, все еще не веря, что все ее страхи и сомнения позади. – Тебе бы тоже не помешало иногда прислушиваться к моим советам…

Проснувшись глубокой ночью, она подошла к окну и взглянула в него, чтобы проверить, на месте ли небо, дождь со снегом и ночь… Да, все было на месте: и черное парижское небо, и дождь со снегом, и ночь…

Она медленно повернула голову, чтобы проверить, не обманывает ли ее зрение и действительно ли на постели, раскинувшись, лежит мужчина, одна улыбка которого стоила того, чтобы она все бросила и распрощалась с прежней жизнью? Мужчина-отрава, мужчина-сладость, мужчина-боль?.. «Крымов», – позвала она его мысленно, содрогаясь от охватившей ее истомы, поскольку тело все еще находилось во власти его нежных прикосновений, и тут же услышала, как он, в каком-то исступленном порыве, откинувшись на подушки и застонав, ловя руками воздух, позвал кого-то во сне… по-французски…

Примечания

1

См. роман «Сонная артерия».

2

См. роман «Рукопись, написанная кровью».

Content

Анна Данилова
Парик для дамы пик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания