Анна Данилова

Платиновая леди

Глава 1

Таня Бескровная, укрывшись пледом, крепко спала в своем кабинете на диване, подложив под голову небольшую подушку. Идея Шубина поставить в каждом кабинете и в приемной по кожаному дивану оказалась просто гениальной, если учитывать одолевшую весь город пасмурную погоду – в конце декабря вместо мороза и снега природа остервенело заливала Саратов какими-то странными грязными дождями, по улицам носился неприкаянно нервный ветер, хотелось не то что спать, а уснуть и не просыпаться вообще до самой весны. Несколько дней тому назад закончив довольно сложное дело с двойным убийством, все, в том числе и исполняющий обязанности директора детективного агентства Игорь Шубин, позволили себе отдохнуть, расслабиться и даже на время забыться…

Секретарша Надя Щукина тоже спала на диване в приемной, закинув голову кверху и смешно посапывая, как ребенок. Пальцы ее холеных рук с длинными ногтями, выкрашенными малиновым блестящим лаком, во сне царапали обивку дивана…

Даже серьезный и ответственный Шубин уснул на диване в своем кабинете, устроившись на боку и подложив под щеку сложенные вместе ладони. Лицо его, зажатое, налившееся кровью и розовое, как фруктовый зефир, выражало умиротворение. В августе он стал отцом, его маленький сын Саня родился точной его копией – рыжеволосым крепышом. Его жена, Женя Жукова (когда он представлял ее кому-то, он почти что жужжал: «Моя жена Женя Жукова», и все при этом улыбались, переглядываясь и умиляясь этому невольному жужжанию), занималась поисками хорошей няни – она просто мечтала выйти поскорее на работу, чтобы быть рядом с мужем и всей этой интересной компанией, которая образовалась с приездом в Саратов Крымова и возвращением в секретарское кресло скандально известной и успевшей получить прощения за все свои грехи Нади Щукиной. Шубин, Крымов, Бескровная, Щукина плюс судмедэксперт, гражданский муж Щукиной, Леша Чайкин – с такими людьми было приятно работать, и дела, которые им поручались, раскручивались словно сами собой… Так, во всяком случае, считала Женя, решившая, что за те четыре месяца, что она провела в обществе Шубина-младшего, она уже вполне успела познать всю радость материнства и теперь ей пора было возвращаться в привычный социум, к друзьям, к работе, к Шубину, наконец. Она ревновала его к агентству в целом и отдельным женским личностям в частности.

Крымов тоже спал – в глубоком кресле, положив затылок на сцепленные пальцы рук и выставив в стороны острые локти. Красивый породистый брюнет, одетый во все черное, дорогое. Несколько лет тому назад именно он, Женя Крымов, вместе со следователем прокуратуры Виктором Львовичем Корниловым (до сих пор продолжавшим работать в прокуратуре и сотрудничать с агентством, получая свои проценты) организовали частное сыскное агентство, которое, несмотря на то что уже давно перешло в руки бывшей жены Крымова, Юлии Земцовой, по-прежнему называлось «крымовское». Сейчас Юля была замужем за французом и жила в Париже. Не в силах простить Крымову многочисленные измены и то, что он вовремя не предупредил ее об инсценировке собственной смерти (благодаря которой, кстати, он чудом остался жив и теперь приходил в себя после бурной жизни в Европе, где долгое время вращался в высоких политических кругах и зарабатывал деньги на разного рода посреднических услугах), она предпочла легкомысленному и ненадежному мужу, каким представлялся ей Крымов, верного, спокойного и серьезного человека – их соседа по парижскому дому и друга семьи Патрика Дюваля. Так случилось, что теперь маленькую дочку Крымова, Машеньку, воспитывал Патрик. Крымов же, не терявший надежды вернуть себе Земцову с дочкой, постоянно писал им нежные письма и звал их в Россию.

Из-за сплошных потоков дождя стекла больших окон агентства казались неимоверно толстыми. Сквозь них проглядывал унылый в это время года городской пейзаж – потускневшие особняки старого города, облетевшие тополя, мокрая черная дорога…

Звонок разрезал тишину, разрушил сны и заставил всех проснуться и открыть глаза. Первой вскочила Таня и кинулась к двери. Не полагаясь ни на Щукину, ни на Крымова и уж тем более на Шубина, которому, как директору агентства, просто не пристало бросаться к дверям при каждом звонке, она выпорхнула из своего кабинета (так она называла бывшую кладовку, стараниями хорошего мастера и своими собственными превращенную в уютную, хотя и без окон, комнатку с письменным столом и диванчиком) и, пролетев через приемную, остановилась, сонная, ничего не соображающая перед дверью. Заглянула в «глазок» и увидела молодого мужчину в сером плаще.

– Я сейчас, – она открыла замок, который почти никогда не открывался с первого раза, и впустила посетителя в полутемный коридор. – Проходите, пожалуйста.

– Мне бы к Шубину, – сказал мужчина. У него было бледное лицо, и только кончик носа покраснел.

Таня провела его к Шубину, который за это время успел занять свое место за письменным столом, протереть глаза и теперь внимательно разглядывал незнакомца.

– Моя фамилия Соболев, у меня к вам серьезное дело… – Посетитель оглянулся, давая тем самым понять, что разговор предпочитает вести без свидетелей.

– Да, конечно… – Шубин взглядом показал Тане, чтобы она вышла.

Она поняла и через мгновение уже была на своем месте и слышала все, что происходит у Шубина в кабинете, через миниатюрные наушники. Она знала, что и Крымов, и Щукина точно так же, как и она, сейчас внимательно слушают разговор Игоря с посетителем. Как бы ни был секретен разговор, работать-то им предстояло вместе.

– Я слушаю вас…

– …Андрей Ильич, меня зовут Андрей Ильич, можно просто Андрей… Вчера убили одну женщину. Ее звали Дина Ступина. Мне бы хотелось, чтобы вы нашли убийцу. Вот, собственно, и все.

– Кто-нибудь еще знает, что эта женщина убита? – спросил Шубин осторожно, поскольку посетитель был сильно взволнован, и вполне могло случиться такое, что труп женщины до сих пор не обнаружен, и о том, что женщина убита, мог знать лишь один Андрей Ильич.

– Да, разумеется… Соседи… Кто-то спускался сверху пешком… Дина лежала возле дверей квартиры… Вызвали милицию, затем приехали люди из прокуратуры…

– Вы тоже там были?

– Мне позвонил Николай, ее муж, и сказал о том, что Дины не стало. Я сразу же приехал. Она была еще там… Меня, понятное дело, не пустили, я ей официально – никто.

– А не официально? Не хотите, не отвечайте, это ваше право.

– Если бы она мне была никто, я бы не пришел сейчас к вам.

Последний вопрос Шубина его явно разозлил.

– Тогда расскажите то, что считаете необходимым, – развел руками Шубин, решив для себя, что клиент настолько растерян, что надо дать ему возможность высказаться, не задавая при этом никаких наводящих вопросов.

– Николай – мой друг, – выдохнул Соболев, как будто признался в страшной тайне. – Понимаете, так случилось, что их брак не сложился, Дина не любила его, а он – Дину. Хотя, вполне вероятно, что это всего лишь слова. В самом начале чувства так обострены… – Он достал платок и промокнул влажный лоб. – Я любил Дину. И Николай об этом знал. Да-да, отлично знал, я сам ему сказал об этом недавно, хотя он и так догадывался… Жизнь… она такая непростая штука… Они и не жили вместе, но и не расходились. Дина последний год жила у своей мамы, но постоянно, практически каждый день, приезжала к Николаю, точнее домой, чтобы приготовить ему обед, прибраться… Я не понимал этого, но она говорила, что это ее обязанность, как жены. Возможно, они оба еще на что-то надеялись, я не знаю… Понятное дело, я ревновал. Страшно. Если так вот посмотреть на это убийство со стороны, то я – первый подозреваемый. Я не знал, что они там вместе делали. Возможно, обедали, а может, и спали… Хотя она говорила, что Николай отпустил ее… Не знаю, что она этим хотела сказать. Вероятно, у них состоялся разговор, и она во всем призналась ему… Она собиралась уйти, она почти каждый раз, отправляясь к нему, звонила мне и говорила, что вот сегодня все прояснится, она расскажет о нас, о том, что она уходит ко мне. Но проходил день, другой, а ничего не менялось. Я забыл сказать, как была убита Дина. Ее застрелили возле порога собственной квартиры, той самой квартиры, в которой находился в это время Николай. Его, понятное дело, задержали. Алиби нет. Так что для прокурора Николай – подозреваемый номер один. У меня есть кое-какие связи в прокуратуре, я пытался навести справки о том, как сейчас он там… Ведь он же мне друг… Он, конечно, все отрицает. Говорит, что не убивал жены. Пистолета не нашли. Нигде. Возможно, он его выбросил в мусоропровод. Кто же будет там копаться? Хотя они делали вид, что ищут. Может, и искали, не знаю… Теперь задавайте вопросы.

– Какого числа и в котором часу обнаружили труп Дины Ступиной?

– Двадцать пятого декабря утром… Точное время не знаю.

– Между вами и Николаем Ступиным не было ли неприязни?

– Нет.

– Несмотря на то что он знал о ваших отношениях с его женой?

– Да.

– У Николая, помимо жены, были еще женщины? Вам что-нибудь известно о его личной жизни?

– Насколько мне известно, Николай очень занятой человек, он с утра до ночи торчал на работе, даже поесть толком не успевал, ему было не до женщин… Во всяком случае, мне об этом не было ничего известно.

– У вас есть фотография Дины?

– Да, и фотографии, и список ее знакомых, вот тут телефоны, адреса, я подготовился… – Соболев положил на стол папку с бумагами и фотографиями.

– Вы сами не женаты?

– Нет. И никогда не был.

– Николай знает о том, что вы здесь?

– Я сказал ему, что сделаю все, чтобы найти убийцу Дины, но не уверен, что он знает о том, что я именно здесь… Хотя он знает о существовании вашего агентства, ему рассказывал кто-то из подчиненных… Ведь Ступин – большой человек, он директор мясоперерабатывающего комбината, у него свои магазины, еще фермы за Волгой, где он выращивает бычков, ну и несколько хозяйств, занимающихся кормами для скота. Так называемый замкнутый цикл… Трава – бычки – мясокомбинат – магазин. Он постоянно в разъездах, все контролирует сам, никому не доверяет…

– А чем занимаетесь вы?

– У меня несколько книжных магазинов, – скромно ответил Соболев. – Так вы возьметесь за это дело?

– Почему бы и нет, конечно, возьмемся.

Они договорились об оплате, Соболев достал деньги и отсчитал Шубину две тысячи долларов аванса.

– Мы будем вам звонить и сообщать о том, что выяснили в связи с убийством Ступиной. Вы должны знать в лицо наших сотрудников, чтобы в случае необходимости встретиться с ними и ответить на ряд вопросов… Пойдемте, я представлю их вам…

Они вышли из кабинета и оказались в просторной приемной, где собрались уже введенные в курс дела Крымов, Таня Бескровная и Щукина.

– Это Таня, Крымов…

Увидев Крымова, Соболев замер:

– Женька? Ты здесь?

– Как видишь. – Они пожали друг другу руки. Крымов с кривой усмешкой взглянул на Шубина, успевшего за несколько лет заработать себе право занять его место в кабинете директора агентства, и отвел глаза. – Приехал вот отдохнуть немного… А ты как тут оказался? Что-нибудь случилось, Андрюша?

– Девушку мою убили… – тяжело вздохнул Андрей. – Шубин тебе расскажет… Я спешу, мне надо встретиться с одним человеком, он обещал мне организовать встречу со Ступиным… Ты помнишь его?

– Колю? Помню, конечно. А что с ним?

– Коля – муж Дины, женщины, которую убили… Долгая история. Его задержали по подозрению в убийстве, но скоро отпустят, потому что это не он ее убил… Ты извини, но я правда опаздываю… Встретимся…

Соболев попрощался с мужчинами за руку, женщинам кивнул головой и ушел, хлопнув дверью.

– Ты что-нибудь о нем знаешь? – спросил Шубин Крымова.

– Хороший парень. Душевный. Романтик к тому же. Он отлично играет на гитаре, знает много песен, да и голова у него светлая. И черт его дернул влюбиться в жену друга! Надо звонить Корнилову.

– Мальчики, – подала голос Надя Щукина. Она поднялась из-за стола и потянулась. Тонкий свитерок туго обтянул ее стройную фигурку. Крымов даже забыл, о чем говорил, когда увидел округлый маленький зад Нади, узкую спину, которую так и хотелось обнять. – Так славно спали, было тихо и хорошо… И чего это он пришел… Мы и так неплохо заработали перед Новым годом, а дело все равно дохлое, неужели вы не видите? Вряд ли это муж ее убил, да и Андрей этот не убивал. Мало ли за что могли убить молодую женщину? Может, ее еще кто-то любил, или убийство связано с деятельностью ее мужа…

– Не хочешь – не работай, – бросил в ее сторону невозмутимый Шубин и посмотрел на непривычно тихую Таню. – А ты что скажешь?

– Да я не проснусь никак, – честно призналась Бескровная, тоже пытаясь потянуться всем телом. – Ты уж извини, Игорь, но ты сам виноват, накупил этих диванов… На улице дождь поливает, голова трещит, глаза закрываются сами собой, а тело как ватное… Я так крепко спала, мне было так хорошо…

– Ночью дома надо спать, а не на рабочем месте, – улыбнулся Шубин, вспоминая, как сладко он спал только что сам. – Это я виноват, что распустил вас… Надя, ты бы поменьше говорила, лучше бы кофе сварила. Не видишь разве, какие мы сонные?

– Служанку нашли… бесплатную… И кофе им свари, и бутерброды подай, и постель постели… Разве что не спишь со мной, Шубин, а так – все тридцать три удовольствия.

– Мужики, может, еще поспим? – спросил Крымов. – Дело-то действительно дохлое. Уверен, что и Корнилов так думает.

– А мне лично до лампочки, о чем думает ваш Корнилов. Бездельник и нахал, вот кто он, – стала просыпаться Таня, на дух не переносившая Корнилова, и в тот день, когда он приезжал в агентство за деньгами, старалась не попадаться ему на глаза, чтобы не наговорить лишнего. – Тоже мне, бросили кость… Так и подавиться можно.

– Успокойся, а то скажу, чтобы ты сама ему позвонила, – пригрозил ей Шубин. – Тебе надо учиться управлять своими чувствами…

– Ну, ты прямо как Виталий заговорил, – фыркнула недовольная Таня, которая вот уже полгода как водила за нос Виталия Минкина, весьма достойного и уважаемого в городе зубного протезиста, постоянно откладывая свадьбу по самым разным причинам. Мало кто знал, что Таня боялась потерять свободу еще больше, чем «закостенелый» холостяк Минкин. – Что это вы все, сговорились, что ли… Это у него все по полочкам разложено, даже чувства… А я не могу спокойно смотреть, как вы каждый раз после того, как проделано столько работы, отстегиваете этому Корнилову кучу денег. За что, спрашивается? За то, что он делится с вами официальной информацией? Да ему это ничего не стоит…

– Ну все, завелась… – вздохнул Крымов. – Успокойся, девочка. Достань лучше из холодильника мороженое и съешь, охладись…

– Сам охладись… На улице такая холодрыга, а ты предлагаешь мне мороженого. Крымов, а хочешь, добрый ты наш, я тебе за шиворот льда насыплю? – И Таня бросилась к холодильнику, открыла морозилку и достала оттуда коробку с кубиками льда.

Крымов, корча ей рожицы, кинулся от нее в кабинет, и вскоре оттуда донеслись душераздирающие вопли, видно, Тане все-таки удалось сыпануть ему за шиворот пригоршню льда.

– Да, ничего себе агентство… Детский сад на лужайке, – фыркнула Надя, резкими движениями ставя на поднос чашки и разливая кофе. Она с первой минуты, как только познакомилась с Таней, поняла, что они – одной породы, а потому вдруг увидела в ней себя лет на десять моложе. Такая же сорвиголова, отчаянная и не терпящая компромиссов… Надолго ли ее хватит?

Не успела она представить себе Таню Бескровную десять лет спустя, как почувствовала, как от шеи, вдоль позвоночника поползло что-то жгуче-ледяное, резкое, от чего дух перехватило и заставило ее чуть ли не подпрыгнуть. Это были кусочки льда, что не достались Жене Крымову.

– Убью на месте. – И она ринулась вслед за убегающей от нее хохочущей Таней.

Они носились по приемной, в то время как Шубин спокойно попивал себе кофе.

– Где-то в морге лежит труп молодой женщины, а вы резвитесь как сумасшедшие… С кем мне приходится работать…

Рядом с ним присел не успевший отдышаться Крымов. Он выглядел значительно моложе своих сорока лет. Неровный румянец разлился по щекам, в глазах светилась какая-то детская радость, казалось, он совершенно освободился от терзающей его еще не так давно боли по поводу разрыва с Земцовой. И Игорь вдруг вспомнил Юлю, подумал о том, как же им всем не хватает сейчас ее нежной улыбки, смеющихся глаз и в то же время какой-то основательности, серьезности, увлеченности – всего того, чего он не находил ни у Нади, ни у Тани. Возможно, что и Юля сейчас включилась бы в игру и бегала по приемной с пригоршней льда, стараясь засунуть ледяное крошево кому-нибудь за шиворот, но сама думала бы при этом о Соболеве и о том, как поскорее встретиться со Ступиным, чтобы расспросить его об убитой жене… Она любит разгадывать загадки. Но самое главное – ее присутствие придавало бы ему, Шубину (да и не только ему), силы.

– Ладно, – услышал он вдруг над самым ухом голос запыхавшейся Тани, – уговорили, черти, я сама позвоню Корнилову и буду наводить мосты. Закрою глаза на его нахальство и буду работать, постараюсь встретиться со Ступиным, если только Игорь мне разрешит…

Шубин был удовлетворен. Значит, работа с ним бок о бок в течение нескольких месяцев все-таки кое-чему научила эту девчонку, бывшую продавщицу из обувного магазина.

– Я не против. Мы живем на одной планете, нам надо учиться уживаться друг с другом. Без Корнилова нам будет сложновато, учитывая, что у нас нет тех возможностей, что у официальных органов. Зачем я это тебе рассказываю, сама не маленькая. Вот увидишь, Виктор Львович это оценит.

– Отлично, я прямо сейчас и позвоню… – Таня шумно, с придыханием, как ребенок, выпила кофе и подошла к телефону, набрала номер. – Виктор Львович? Угадайте, кто вам звонит… Правильно, это я. Меня интересует дело Ступиной… Да, да… Мне бы хотелось встретиться с ее мужем. К нему сейчас бьется человек по фамилии Соболев, это его друг. Надо бы записать их разговор… Да вы что? Отлично, спасибо… – Глаза ее засияли, она посмотрела на Шубина и кивнула ему головой, мол, все получилось. – Родина вас не забудет… Хорошо, через два часа я у вас…

Она положила трубку:

– Получилось! С первого раза! Этот старый жучара понял, что запахло денежками… Ну и бог с ним… Главное, что он ждет меня через два часа. Скоро появится Соболев, они запишут их разговор, и Корнилов сделает нам копию пленки. Я сама поговорю со Ступиным, ведь можно?

– Конечно, только подготовься как следует и учти, что он может находиться в шоке как в случае, если бы он сам убил жену, так и если бы ее убил кто-то другой… Судя по тому, что мы с вами услышали, ее семейная жизнь не ладилась. Она была любовницей его друга, однако продолжала приходить к мужу. Странный брак, странные отношения. Видимо, странный человек этот Ступин.

Но Таня его уже не слышала. Она мысленно перенеслась в маленькую, залитую желтым светом лампы комнату для допросов. Перед ней на стуле сидел убеленный сединами господин Ступин – директор мясоперерабатывающего комбината, угрюмый, с опущенной головой, и она задавала ему свои вопросы… Шубин ей уступил право первой встретиться с человеком, которого подозревают в убийстве. Интересно, как бы построила свой разговор с ним Земцова?

Таня подняла глаза и встретилась взглядом с Надей Щукиной.

– Надо Земцовой позвонить, может, она на Новый год к нам сюда собирается, – вдруг сказала Надя, и все повернулись в ее сторону. – Что это с вами? Я что-то не то ляпнула?

Глава 2

Она домывала последнюю ступеньку третьего этажа, когда услышала женский голос. Валентина замерла, перестала возить тряпкой и выпрямилась. Молодой женский голос недовольным тоном жаловался кому-то на потерю ключей:

– Представляешь, достала из сумки ключи, они выскользнули из рук и провалились в щель между стеной и полом… Такое даже трудно себе представить, а вот меня угораздило… Здесь же огромная щель… фанера, за фанерой тысяча проводов, они тянутся с девятого этажа до первого вдоль стены, поэтому неизвестно, где они зацепились… Короче, Коля, я не могу попасть в квартиру. Что мне делать? Сидеть и ждать на ступеньках? Спускаться вниз? Ты пришлешь машину? Хорошо, договорились… Только скажи своему водителю, чтобы поторапливался. У тебя щи остались, или мне, может, сходить в магазин за капустой? Понятно, ты снова ничего не ел… Ладно, потом поговорим…

Валентина слышала, как женщина чертыхнулась, судя по всему, уже отключив сотовый телефон, и, пробормотав: «Непонятно, чем он вообще питается… Ему готовишь-готовишь… Святым духом, наверное…», вызвала лифт. Он мощно загудел, двигаясь медленно откуда-то снизу, после чего звучно, лязгая невидимым железом, остановился, двери разъехались, и дамочка-растяпа, только что потерявшая ключи, цокая каблуками, вошла в него, двери закрылись, и лифт потащился вниз.

«Раз, два, три – отомри!» Валентина вздохнула, словно ей кто-то до этого мешал дышать, и подошла к массивной металлической двери, оклеенной пленкой, маскирующей ее под дерево. На лестничной площадке, получается, была всего одна-единственная квартира. Видимо, хозяева ее объединили все три квартиры. План созрел в одно мгновение. Вот он, электрический щиток, дверца приоткрыта. Валентина заглянула внутрь и поняла, что он не функционирует – новый электрический щит, вероятно, находится теперь в самой квартире, а этот остался с тех времен, когда на площадке проживали три семьи. И от него когда-то тянулись вниз все провода, грубо замаскированные толстой фанерой, выкрашенной в белый цвет. А вот и щель… Действительно, широкая. И угораздило же ее, эту дамочку, выронить ключи таким образом, что они скользнули прямо в темноту, вниз, в грязь и неведомую электрическую паутину. Не каждая женщина отважится сунуть в эту щель руку. Валентина пошарила в карманах, но, не найдя ничего подходящего, решила поискать алюминиевую проволоку или что-нибудь наподобие этого во дворе дома или на помойке. Но это потом. Сейчас приедет машина с водителем, который передаст хозяйке квартиры ключи, и она останется там. Может, завтра утром она уйдет на работу, к примеру, или к парикмахеру, словом, туда, куда отправляются утром нормальные женщины, а Валентина попытается достать упавшие ключи. И тогда в ее жизнь хотя бы на полчаса вернется элемент цивилизации – ванна. Это пока было пределом ее мечтаний. Она не видела ванну уже тысячу лет, как не видела и всего остального, чем прежде была наполнена ее жизнь… Сейчас же ей оставалось только одно – мыть полы в подъезде. Она делала это по собственной инициативе, зная, что в ЖЭКе сократили единицу уборщицы и что жильцы этого и других близлежащих домов решили сами нанять уборщицу, которая согласилась бы за копейки убирать подъезды (Валентина случайно оказалась возле дома в тот момент, когда там проходило собрание). Понятное дело, что никто не согласился, и тогда Валентина на свой страх и риск вымыла два подъезда, затем через три дня еще раз и еще… А через месяц пошла по квартирам собирать деньги за уборку подъезда. Все спокойно отдавали по пять рублей с человека, мало интересуясь тем, кто мыл лестницы и сколько раз в неделю. Набрала триста шестьдесят рублей и была счастлива и этим деньгам…

Дамочка вернулась минут через двадцать (Валентина наконец-то увидела ее: высокая хрупкая шатенка в зеленых шелковых брюках и белой кружевной блузке), позванивая ключами, которые ей передал, очевидно, муж. В течение этого времени Валентина домыла подъезд, нашла несколько кусков разной проволоки, ржавый крюк возле мусорного бака и вернулась на третий этаж, чтобы убедиться в том, что на лестничной площадке никого нет. Ей понадобилось не более пяти минут, чтобы выудить из черной, жутковатой и пугающей своим электрическим нутром щели эту связку блестящих новеньких ключей. Это было самым настоящим богатством. «Если бы я была воровкой, – подумала она, – то, забравшись в эту огромную квартиру, ограбила ее подчистую, вынесла что только можно… Жаль, что я не воровка».

Когда в подъезде уже нечего было делать, она села на скамейку возле дома, спрятанную под густой старой вишней, чтобы проследить за движениями жильцов интересующей ее квартиры. Она мало думала о том, какие последствия могут быть, если ее застанут там. Если бы она об этом думала, то не сидела бы на скамейке, а давно бы уже спустилась в колодец и спала бы там, медленно умирая от стыда и грязи, в которую загнала себя сама… Да и вообще она в последнее время научилась не думать о каких-то вполне конкретных вещах и проблемах, чтобы не омрачать и без того беспросветное и тягостное существование. Она понимала, что выхода все равно нет. И вот сейчас, прижимая к груди связку ключей, она спрашивала себя, что мешает ей перед тем, как оказаться на нарах, все-таки ограбить эту плывущую к ней в руки квартиру, чтобы купить себе приличную одежду, заказать сытный обед в ресторане, снять номер в гостинице, и ответа не находила. Видимо, ее мозг отказывался вообще воспринимать эти вопросы, как нечто чужое, незапрограммированное, идущее вразрез с общей системой ее мышления. Подобный сюжет об ограблении она воспринимала лишь как художественный вымысел – книгу, фильм – или же как документальный репортаж с места события, не имеющий к ней никакого отношения.

Те триста шестьдесят рублей разошлись очень быстро – на хлеб, молоко, дешевую колбасу и кусок мыла. Она попыталась помыться в колодце, куда Сергей принес ведро воды, и помылась, сдирая с кожи грязь и несколько раз намыливая голову. Волосы ее давно превратились в паклю, кожа – в коричневый пергамент… Тело и вовсе грозилось в скором времени стать скелетом.

Она растерялась, когда увидела, что девушка из интересующей ее пятнадцатой квартиры (на женщину она не тянула из-за детского выражения лица и какой-то необычайной хрупкости тела) вышла из подъезда и направилась в сторону гастронома. Валентина решила не покидать свой наблюдательный пункт, чтобы не пропустить самого главного – ее возвращения. И она, эта молоденькая хозяйка, вернулась. В руках она держала завернутый в полиэтиленовый пакет кочан бледно-зеленой капусты. «Ну конечно, она же собиралась варить щи. А куда же она дела те, что он не съел, ее муж? И где ее вообще черти носят, если она не знает, что съел или не съел ее муж? А может, это вовсе и не жена его, а приходящая любовница и одновременно кухарка и домработница – три в одном флаконе?!» Валентина почувствовала сонную оцепенелость. Голод заставил все ее внутренности уменьшиться в размерах, и теперь ей достаточно было утром лишь выпить воды да съесть кусок булки, чтобы не испытывать боли в желудке. Сергей тоже похудел, но голод терзал его куда сильнее, он даже плакал по ночам, словно его завывание и стоны прибавили бы еды в колодце, где они жили.

А ведь еще полгода тому назад у них была однокомнатная квартира, которую Сергей продал, чтобы начать свое дело – торговать продуктами на Северном рынке. Он все подсчитал, они сняли комнату там же, в поселке Солнечном, и Валентина сама стояла за прилавком, продавая рыбные консервы, макароны, майонез и сосиски, и торговля шла неплохо. Выручку она каждый вечер отдавала Сергею, не зная, что он спускает ее в игровых автоматах здесь же, на Северном рынке… А потом он втайне от нее продал все холодильное оборудование, остатки товара, чтобы отыграться… Отыгрался. Они остались совсем без денег. Их, как котят, хозяин вышвырнул из комнаты, оставив себе в счет уплаты за жилье их теплые вещи: Сережину куртку и каракулевую шубу Валентины… Им в ту ночь даже негде было переночевать. Они забрались в подъезд одного из домов, но жильцы вызвали милицию, и их выгнали оттуда. Чтобы их не повезли в отделение, Валентине предложили ублажить милиционера прямо в милицейском «газике». Сергей, услышав это, стал избивать молодого милиционера первым, что попалось под руку, – осколком кирпича. Валентина, понимая, что если им сейчас не удастся вырваться и убежать, то их посадят в тюрьму, повесив на них все что угодно (начиная с квартирных краж и кончая убийствами), решила помочь мужу и обрушила на голову незадачливого милиционера-любовника доску… Он рухнул и потерял сознание. «Главное, что он жив… Пошли отсюда скорее…» И они садами, помойками, посадками добрались до экспериментальных пшеничных полей Института Юго-Востока, шли вдоль огромных алюминиево-блестящих даже в темноте труб ТЭЦ, пока не наткнулись на глубокий и теплый от этих горячих труб колодец – бетонную коробку, в которой можно спрятаться и от холода, и от людей. И тогда там, в колодце, с ней случилась первая истерика. Она кричала на Сергея и била его кулаками по голове, упрекая в том, что он лишил ее крова над головой и теперь обрек на верную смерть. Слишком уж стремительно развивались события, прежде чем она успела сообразить, что ее муж – игрок, что он болен игроманией и что он, даже находясь в колодце, думает о том, как бы ему отыграться… Потом были еще скандалы – оказалось, что то, что Сергей зарабатывал на разгрузке вагонов и строительстве дорог, на цветочных плантациях или рынках, он продолжал проигрывать в игровых автоматах, принося в колодец, где она его ждала, лишь хлеб и колбасу. «Мне тебя нужно было огреть той доской и остаться с тем милиционером, может, он и помог бы мне, если бы я переспала с ним…» Они тогда наговорили друг другу много оскорбительного, даже грозились убить друг друга. Валентина не могла работать – нервное расстройство повлекло за собой полную потерю физических сил. Устроив в колодце постель из старых фуфаек и грязных одеял, которые удалось найти на помойке, она много спала, словно набираясь сил, пока не поняла, что умирает… И вдруг в один прекрасный день ей стало легче. Часть сил словно вернулась к ней, и она поняла, что это пришло второе дыхание, что бог, которому она время от времени неумело молилась, дал ей шанс… Она стала мыть подъезды, покупать себе еду и приходить в себя. Предстояло настолько окрепнуть, чтобы наняться в продавцы на рынке. Там она уже не пропадет и с голоду не умрет, там вокруг люди, если силы оставят ее, то хотя бы вызовут «Скорую»…

Она открыла глаза и поняла, что спала. Что ж, это не так уж и плохо. Спать она научилась где угодно и когда угодно. Организм сам подсказывал ей, когда ему требовался отдых. Часов не было, солнце, как ей показалось, осталось на прежнем месте. И тут она увидела девушку из пятнадцатой квартиры. На этот раз у нее в руках ничего, кроме сумочки, не было. Она вышла на крыльцо и, щурясь на солнце, приняла выжидательную позу. Она смотрела в сторону дороги, переминаясь с ноги на ногу. Неужели снова приедет кто-то, кто обязан прислуживать ей и привозить ей ключи или деньги, возить ее по магазинам, рынкам… Из какого же материала она сделана, чтобы о ней так заботились и так любили? И почему ее, Валентину, никто и никогда так не любил, как эту девчонку из пятнадцатой квартиры?

И действительно, из-за угла вывернула красная иномарка, девушка спорхнула с крыльца и, открыв дверцу, уселась в машину. Как в карету. Машина, взревев мотором, умчалась, оставив после себя облако выхлопных газов.

Валентина, поднявшись со скамейки, медленным, но уверенным шагом двинулась по направлению к подъезду. Теперь ее сжигало любопытство, ей не терпелось посмотреть, как же живет эта особа, на чем спит, что ест. Но самое главное, какого цвета и размера ее ванна и есть ли в доме горячая вода…

Глава 3

Таня и сама не ожидала от себя такого – она поставила перед Корниловым, следуя строгой инструкции начальства, две бутылки холодного пива. И это в декабрьскую непогоду. Неужели он воспримет это как издевку? Или обрадуется?

– Привет, садись. – Виктор Львович улыбнулся и кивнул на бутылки с пивом. – Это ты правильно сделала, потому что я с самого утра непонятно зачем жую сушеные кальмары и сухарики с чесноком… Думаю, это нервное…

Он понимал, что Таня, которая невзлюбила его с самого начала, сделала над собой усилие, чтобы заставить себя, во-первых, позвонить ему, во-вторых, приехать к нему и, в-третьих, купить для него дорогущее пиво. Это свидетельствовало о том, что она либо очень сильно заинтересована в исходе этого дела, связанного с убийством жены крупного бизнесмена, директора мясоперерабатывающего комбината Николая Ступина, либо Шубин этой Бескровной так промыл мозги, что ей ничего другого не оставалось, как принять условия их работы и, не устраивая никаких революций, постараться понять, что без Корнилова они все равно ничего не смогут. И что теми темпами расследования, которыми так гордится Шубин, они обязаны в первую очередь именно ему, старшему следователю прокуратуры Виктору Львовичу Корнилову. Да и клиентов он им посылает, о чем они и не догадываются. Он делает это очень осторожно, аккуратно, но так, что людям, попавшим в беду, ничего другого не остается, как искать помощи в частных агентствах… Прокуратура не всесильна, любит повторять он, когда речь идет о том, чтобы как можно скорее найти убийцу и привлечь его к ответу. Особенно когда он видит перед собой солидного, то есть состоятельного клиента. Официальное расследование подразумевает под собой официальные методы, и это в некотором роде плюсы прокуратуры. Неофициальная же часть расследования, чем в основном и занимается агентство Шубина, без санкций прокурора – пустая трата времени, хоть и дает быстрый результат. Вот и получается, что они – прокуратура в лице Корнилова и агентство в лице Шубина – как бы дополняют друг друга и, действуя параллельно и ни в коем случае не мешая друг другу, раскрывают одно преступление за другим… Отлично налаженная работа и прекрасный результат – разве не об этом мечтали они с Крымовым, когда начинали? К тому же Корнилов здорово поработал, чтобы у Крымова, взявшего на себя все хлопоты, связанные с организацией агентства, был начальный капитал. Уж каким образом он добывал деньги, это его дело, но факт остается фактом – половина этого капитала приплыла Крымову из рук Корнилова, хотя и мимо государственного вездесущего носа. Преступник, припертый к стене, готов отдать последнее, чтобы его оставили на свободе. Особенно если дело пахнет наркотиками. Уж это Виктор Львович усвоил еще в самом начале своей прокурорской карьеры. Так почему же было не воспользоваться этим?

– Будешь пиво?

– Нет. Виктор Львович, мне надо поговорить со Ступиным. Его уже кто-нибудь допрашивал?

– Да, допрашивали. Мои люди. Точнее, пытались. Пока что он молчит. Думаю, он и сам еще не понял, что произошло.

– А Соболев по его душу приходил?

– Он в коридоре, ты его разве не видела?

– Нет.

– У него тоже кое-какие связи имеются, и ему мое начальство обещало устроить встречу со Ступиным. Он сидит и ждет, когда я его приглашу. Но я решил, что сначала лучше тебе поговорить со Ступиным, а уж потом я пущу к нему Соболева.

– А может, пусть все-таки Соболев с ним сейчас встретится, скажет, кто занимается расследованием, связанным с убийством его жены, назовет наши имена, а затем появлюсь я…

– Хочешь, чтобы он подготовил Ступина?

– Да.

– Как скажешь. Я и сам об этом подумал. Но тогда тебе придется сначала поговорить с Соболевым. Мы же не знаем, с чем он пришел…

Соболев сидел в конце коридора на жестком стуле и разгадывал кроссворд. В последнее время он каждое утро покупал новые кроссворды – слишком уж много ему приходилось повсюду ждать. И у стоматолога, и у адвоката, которого он нанял для Ступина на всякий случай, немного растерявшись и не зная, правильно ли он поступил, и у разного рода чиновников, с которыми ему необходимо было встретиться, чтобы получить разрешение на открытие картинной галереи, где он планировал выставлять и продавать работы местных художников. Теперь вот он уже почти два часа сидел в ожидании, что его примет Корнилов, хотя вопрос о встрече со Ступиным как будто бы уже решился, и он получил на это разрешение у руководства Виктора Львовича. Кроссворд был идиотским, бездарным, слова кочевали с одной страницы на другую, что вызывало раздражение. Андрей чувствовал, что тупеет с каждым новым разгаданным словом, но и оторваться от него уже не мог – разглядывать ровную коричневую стену казалось ему настоящей пыткой. Когда же он увидел стремительно приближающуюся к кабинету Корнилова девицу в джинсах и куртке и вспомнил, где он ее видел, ему стало немного легче. Машина заработала, подумалось ему. Он был уверен, что девушка из агентства пришла к Корнилову именно по его делу и теперь ему, Соболеву, остается только ждать результатов. Можно, в сущности, самоустраниться и вообще уехать из города, чтобы немного прийти в себя. То есть побыть несколько дней эгоистом, подумать о себе, о своем здоровье, наконец, ведь смерть Дины оглушила его, ослепила, вызвала губительное для его нервной системы чувство вины перед ней. Но Ступин сидел в камере, а это означало, что пока он там, Андрей не имеет права самоустраняться. Правда, по большому счету, убили жену Ступина, а не невесту Соболева. Да, с какой стороны ни посмотри, в первую очередь Дина была все-таки женой его друга…

Мысли о том, что Ступин не выдержал и пристрелил свою жену из ревности, конечно, были. Но, рассуждал Андрей, если он хотел ее убить, то разве стал бы это делать явно, прямо в подъезде, зная, что выстрел будет непременно услышан кем-то из соседей? Он же трезвомыслящий и вообще очень умный человек. Но тогда становится непонятным, почему же он не отпускал Дину и продолжал жить с ней, зная, что она изменяет ему с Соболевым и собирается уходить к нему? Интересно, как она объясняла ему свое желание жить у матери… И все же Николай все знал, знал – Соболев сам, напившись с другом (возможно, тогда уже с бывшим другом) коньяку, рассказал ему о своих чувствах к Дине. Почему же тогда Николай терпел измену жены и не предпринимал ничего, чтобы положить этому конец? На что он рассчитывал? Надеялся, что она передумает, или же ему было просто не до нее? Зная характер Ступина, можно предположить и первое и второе.

Девушка из агентства пробыла у Корнилова в кабинете недолго. Вышла, и Соболев окликнул ее:

– Подождите!

– Андрей Ильич, а я к вам… Мне надо с вами поговорить… Сначала я напомню вам, что меня зовут Таня, Таня Бескровная. Так вот, я знаю, зачем вы пришли сюда, а вы, верно, догадываетесь, зачем сюда приехала я. Так вот. Ваш друг Ступин молчит. Вы должны заставить его заговорить и объяснить, что убийством его жены занимается наше агентство, заодно назвать мое имя, то есть подготовить его к встрече со мной. Объясните ему, что молчание может обернуться против него, если мы вовремя не предпримем каких-то шагов, направленных на то, чтобы как можно скорее найти убийцу Ступиной. Тем более что у него, как я понимаю, нет алиби. В момент убийства он находился в квартире, то есть в нескольких шагах от жены…

Андрей сказал, что все понял, и они некоторое время сидели молча, думая каждый о своем. Таня вспомнила, что не убрала свою пижаму в ящик для белья, тем самым нарушив порядок, установившийся в спальне Виталия, у которого она время от времени жила. Понимая, что людей надо принимать такими, какие они есть, Таня тем не менее не могла привыкнуть к тому, что ее жених просто помешан на порядке, что бумаги на его письменном столе сложены ровными стопками, старинная сахарница немецкого фарфора должна стоять исключительно на маленькой полке прямо над столом, а покрытый золотом заварочный чайник неизвестного происхождения – в буфете, за стеклянной дверцей. «Если у тебя беспорядок в голове, это отразится на том, как выглядит твоя комната… Если вещи раскиданы, значит, и мозги у тебя работают хаотично, беспорядочно, выдавая несуразные идеи и управляя так же бессистемно твоими действиями…» Какой же он смешной, этот Минкин, но в то же время очень милый, нежный, как выросший в любви и ласке кот. Таня улыбнулась, вспоминая Виталия, их совместный долгий завтрак и молочные усы на смуглой коже Минкина…

За Соболевым пришли, Таня принялась за тот же кроссворд, который не успел разгадать Соболев. Просмотрев внимательно те слова, которые он угадал, она сделала для себя вывод, что он не совсем дурак, что голова его еще варит, хотя ему сейчас должно быть не до кроссвордов, ведь убили его любимую женщину. Таня достала блокнот и пометила для себя, что надо посмотреть тело Ступиной и поговорить с судмедэкспертом. Хорошо, если труп отвезли Чайкину. Если же к Леве Закутскому, то снова придется себя сдерживать, чтобы не наговорить резкостей, – Чайкин был у них на окладе, а Лева драл три шкуры за каждый интересующий агентство труп.

Она заглянула к Корнилову и спросила, где находится тело Дины Ступиной. Оказалось, что у Закутского. Чертыхнувшись, Таня позвонила ему в морг.

– Лева? Это Таня Бескровная. Меня интересует тело Ступиной. Сегодня после обеда подъеду, ты не против?

– Без вопросов, – ответил Лева невнятно, он явно что-то жевал. Таня подумала, что надо использовать эту его слабость и привезти ножку копченой курицы. Или бутерброд с колбасой. Или…

Она не успела придумать, с чем же ей идти к Закутскому, потому что увидела приближающегося к ней быстрыми шагами Соболева. Судя по выражению его бледного лица, у него ничего не вышло со Ступиным.

Андрей сел на свое место и зачем-то взял в руки газету с кроссвордом.

– Он действительно молчит. Обозвал меня сволочью и отвернулся. Мне пришлось объяснять его затылку, что убийством Дины занимаетесь вы, назвал ваше имя, сказал, что вы сейчас придете, что ему нельзя молчать, потому что время работает против него… Думаю, он все понял. Теперь попытайтесь вы вытянуть из него хотя бы слово.

– Пусть так… Главное, что вы назвали ему мое имя.

«Другой бы, – подумала Таня, – на месте Ступина уже давно набил бы Соболеву морду, а он, зная об измене жены, продолжал общаться с другом, словно мазохист со стажем. Каких только людей не встретишь…»

Она открыла дверь и вошла в комнату, где за столом сидел, сцепив пальцы рук, мужчина в спортивном костюме. Темные густые и аккуратно постриженные волосы с проседью, немного вытянутое лицо, светлые глаза, крупный нос и полные губы. При звуке открывающейся двери Ступин повернул голову и встретился взглядом с Таней. Он не отвернулся от нее, как от Соболева, и это уже было хорошим началом.

– Меня зовут Таня. Я из «крымовского» агентства…

– Я понял… – буркнул он.

– Думаю, вы знаете, чем мы там занимаемся… Если вы будете нам помогать, то я сейчас задам вам несколько вопросов. Если же нет и вам все равно, кто убил вашу жену, или вы, быть может, знаете, кто это сделал, но не скажете, то я тотчас уйду и откажусь вести это дело. Соболев заплатил две тысячи долларов, чтобы мы начали расследование убийства вашей жены. Так что вам решать…

– Садитесь, – проговорил он тихо и жестом пригласил ее сесть напротив него. – Меня уже допрашивали…

– Я знаю. – Таня села и смело взглянула ему в глаза. Трудно было определить, глаза ли это убийцы или убитого горем вдовца. Она представила себе Ступина в кабинете, за письменным столом – такой же взгляд, бесстрастный и в то же время оценивающий. Что он за человек? Мужчина или рабочая лошадь, которая везет на своих плечах гигантскую машину, печатающую деньги? Что для него важно в жизни: любовь, страсть, деньги, власть?..

– Я белый и пушистый, – вдруг ответил он на ее молчаливый вопрос и даже попытался улыбнуться. – Вы ведь это хотели узнать? Машина я или человек?

Голос его звучал насмешливо. Понятное дело, он не доверял ей. Да и с какой стати?

– Дину я не убивал. Мы расстались, как обычно, мирно или, как теперь принято говорить, цивилизованно. Она объявила мне, что уходит к Соболеву, всплакнула, как это и полагается делать женщинам в такой момент, сказала, что ей очень жаль, что я был неплохим мужем, я даже протянул ей платок…

– Николай Борисович, насколько мне известно, вы уже давно знали о связи вашей жены с вашим другом Соболевым. Это правда?

– Да, правда. И я был рад, что она уходит именно к нему, то есть попадет в хорошие руки. Поверьте мне, я не циник, но судьба Дины мне была небезразлична…

– Хотя как женщина она вас уже не интересовала… – Таня все же осмелилась задать этот вопрос.

– Мы уже давно не жили вместе. Как-то охладели друг к другу. Сначала нам казалось, что мы любим друг друга, а потом, когда стали жить вместе и она увидела, испытала на себе, что значит быть женой такого занятого человека, как я, чувства ее ко мне остыли, и я не мог не заметить этого.

– Работа была важнее ваших отношений с женой?

– Я был бы рад приходить домой пораньше, но у меня никак не получалось… Даже будучи в отпуске, я продолжал звонить на комбинат, я не мог допустить, чтобы линия остановилась… К тому же у меня было много других идей… Моя жена должна была заниматься каким-нибудь интересным делом, я ей предлагал, пытался объяснить, что просто сидеть дома перед телевизором – скукотища, что так можно с ума сойти. Вот она и нашла себе развлечение – Соболева.

– Когда вы заметили это?

– Сразу же. Я это почувствовал. Во-первых, запах другого мужчины. Как бы она ни мылась, ни душилась духами… Во-вторых, ее поведение. Она заметно оживилась, повеселела и постоянно что-то напевала. Кроме того, чего уж там… мне позвонили «доброжелатели» и сказали, что видели мою жену с Соболевым в ресторане, они обедали вместе.

– А как ваша жена объяснила вам свое желание переехать к своей матери?

– Очень просто, мол, мать заболела, за ней надо ухаживать. Я сказал, что не против. Дина же в свою очередь сказала, что будет приходить, чтобы приготовить обед, прибраться, словом, что не бросит меня. Согласитесь, это подкупало, и я не стал ничего выяснять… В конечном счете, мне это было даже удобно…

– Другими словами, вы решили закрыть глаза на похождения своей жены и согласились использовать ее в качестве домработницы?

– Для домработницы она слишком много получала, – усмехнулся Ступин. – К тому же это был ее выбор, не забывайте…

– Но со стороны это убийство выглядит как месть… – осторожно заметила Таня.

– Не дурак, понимаю. Но я не имею к этому убийству никакого отношения. Мне незачем было убивать Дину, к тому же я вообще не способен на убийство. Поверьте, я очень хочу, чтобы нашли убийцу, и если вы его найдете, то я щедро отблагодарю вас. Хотя, признаюсь честно, я в это не верю. Убийца не оставил практически никаких следов – разве что пулю. Не представляю, за что могли убить Дину… Еще я был бы вам очень признателен, если бы вы помогли мне выбраться отсюда. Я никуда не денусь, но мне надо похоронить жену. Мысль о том, что все хлопоты возьмет на себя Андрей, мне невыносима… Да, вы правы, поначалу я не испытывал к нему никаких неприязненных чувств, но после смерти Дины я не могу его видеть. До меня словно с большим опозданием дошло, что же случилось на самом деле… И как они могли обманывать меня практически на моих глазах. И Дина приходила ко мне почти каждый день, делала вид, что заботится… Что же двигало ею?

– Чувство вины, – подсказала ему Таня. – Видимо, она жалела вас и не могла решиться объявить вам о своем уходе, боясь причинить боль.

– Думаю, она ждала, когда я сам заговорю на эту тему, – шумно вздохнул Ступин и сжал руки в кулаки.

– У вас есть пистолет?

– Да, конечно, его забрали на экспертизу. Сейчас почти у каждого, кто может себе это позволить, есть оружие. Время такое. Но я не убивал Дину и готов защищаться… У меня слишком много дел, чтобы провести полжизни в тюрьме. Это глупо и несправедливо, наконец.

– А у вас, Николай Борисович, нет любовницы? Вы извините, что мне приходится задавать такой вопрос…

– Нет, у меня нет любовницы.

– Тогда ответьте на самый главный вопрос: вы кого-нибудь подозреваете в убийстве вашей жены? У нее были враги? Вам что-нибудь об этом известно?

– Дина была совершенно домашним человеком, если не считать ее увлечения Андреем Соболевым… Нет, не думаю, что у нее были враги. Ее смерть либо случайность, либо она стала жертвой какого-нибудь влюбленного в нее психа… Дина была красивой женщиной, и это единственное, что отличало ее от других. Но за красоту не убивают… Поймите, я и сам теряюсь в догадках…

– Хорошо, я поняла. Постараюсь сделать все возможное, чтобы вас выпустили под залог. С кем я могу поговорить на эту тему?

– С моим бухгалтером, Ниной Васильевной Блюминой, запишите ее телефоны… Если понадобятся деньги, она выдаст необходимую сумму. Может перевести на счет… Сейчас я напишу ей записку, она все поймет… По сути, это мое единственное доверенное лицо, мы с ней работаем уже много лет.

Таня вдруг подумала о том, что у Ступина нет ни нервов, ни души, ни чувств. И об убитой жене он говорит так, как говорил бы о говяжьих или свиных тушах, о колбасах и окороках – как о проблеме, которую надо решить. А проблем накопилось более чем достаточно: нужно доказать всем, что он – не убийца, надо выйти на свободу, похоронить жену, потом вернуться на работу, чтобы продолжить заниматься тем, что, по сути, и разрушило молодую семью. Ведь Дине было всего двадцать три года, из которых последние три она являлась женой Ступина.

– Вы всегда такой… бесстрастный? Холодный? – неожиданно для себя спросила Таня, понимая, что задает явно лишний, не имеющий никакого отношения к делу вопрос.

– Я белый и пушистый, – напомнил ей Ступин и посмотрел на нее тяжелым взглядом. – И мне, как это ни странно, сейчас очень больно.

Глава 4

Она осмотрела дверь. Никаких проводов, свидетельствующих о том, что квартира охраняется и поставлена на сигнализацию, она не увидела. Конечно, провода могли быть тщательно замаскированы… «Ну и пусть меня схватят, я попаду в тюрьму чистая, от меня будет хорошо пахнуть. На суде я расскажу обо всем, что со мной произошло, и объясню всем, и судье и присяжным, что не собиралась грабить квартиру. Мне просто хотелось вымыться. Ну, может, еще и поесть. Самую малость». Конечно, никому нет дела до бомжа, бомж – это уже диагноз, и кто виноват в том, что она вовремя не ушла от Сергея или вовремя не разглядела в нем азартного и, по сути, больного человека? И кто заставил ее согласиться продать квартиру? Никто. Они приняли это решение вместе с Сергеем. Но тогда это был не тот Сергей, что жил с ней сейчас в колодце. Тогда это был полный сил и планов мужчина, четко знающий, что ему делать, куда идти и как зарабатывать деньги. Она верила и надеялась на него, и кто бы мог подумать, что с ним станет за каких-то полгода? Неужели история с избитым милиционером – реальность, а не кошмарный сон? И ведь она сама, Валентина, ударила его по голове доской… Как же они изменились за это время, превратились из нормальных людей почти в животных. И никто им уже не поможет, никто… Она никогда не сможет нормально одеться и устроиться на приличную работу. А ведь когда-то она работала главным бухгалтером в престижной фирме, пока та не разорилась по вине директора, который не хуже Сергея заразился тягой к путешествиям и все деньги спустил на бразильские карнавалы, испанские корриды, французские кабаре и ирландские пабы… Она только чудом избежала печальных последствий, связанных с большими кредитами, которые она выхлопотала для него, используя связи и свой профессиональный опыт, но которые не были возвращены в положенный срок банку. К счастью, у нее хватило ума не ставить свою подпись на документах, имеющих отношение к кредитам, а потому ей удалось беспрепятственно уволиться и затаиться на то время, пока не уляжется скандал, грозящий тюрьмой генеральному директору. И хотя директора не посадили (он сумел откупиться), Валентина, напуганная всей этой полукриминальной историей, решила для себя никогда больше не работать бухгалтером, а найти спокойное место экономиста или финансиста с наименьшей ответственностью. Но не нашла, не успела – Сергей предложил заняться бизнесом…

…Она быстро, то и дело оглядываясь и прислушиваясь к звукам, разносящимся по подъезду, открывала один замок за другим. Их было по два на каждой двери. Не так уж и много. Да и открывались они легко, словно были смазаны маслом. Вот наконец был открыт последний замок, и дверь словно вздрогнула, подалась внутрь, Валентина толкнула ее и вошла. Сердце ее бешено колотилось. От тишины в квартире заломило уши, захотелось что-то сказать, крикнуть, произвести какой-то шум… Просторный холл был застелен красным узорчатым ковром. Смешная, с рожками, вешалка для шляп и стеклянный цилиндр для зонтов, здесь же корзинка для газет. И двери. Много дверей. Валя разулась и тронулась вперед, туда, где, по ее предположению, должна была находиться ванная комната. Но не нашла, заблудилась среди спален, гостиной и других непонятных комнат. Когда же она открыла последнюю дверь, у нее перехватило дыхание. Это была огромная комната с окном и цветами, посреди которой стояла круглая ванна. Надо было торопиться. Она, сполоснув ванну, заткнула ее поворотом блестящего золотого рычага и пустила воду – горячую и холодную. Бросила туда пригоршню сиреневой морской соли, плеснула пены для ванны, сняла с себя грязную одежду и забралась в воду. Это была сказка… И это было безумие: вламываться в чужую квартиру и забираться в такую чистую и роскошную ванну. Она долго, несколько раз подряд, намыливала шампунем волосы, терла губкой лицо, тело и плакала от счастья, что наконец-то смоет с себя всю колодезную вонь, все то, что, как ей казалось, приближало ее к смерти… Этот телефонный разговор, эти скользнувшие в щель ключи, эта проволока, эта квартира, эта ванная комната… Все в жизни предопределено, все расписано по минутам, секундам, мгновениям. Значит, она должна была подслушать этот разговор и достать ключи. Смыть с себя всю грязь. Какой смысл теперь нервничать и думать о том, сколько сокамерниц будет слушать твою невероятную историю… Будь что будет. В жизни все равно нет справедливости, так чего же удивляться? Надо жить одним днем, радоваться каждой малости и благодарить бога за эту теплую, волшебную воду, за это душистое мыло, за этот уютный длинный халат, который впитывает всю влагу и делает твое тело таким нежным…

Закутанная в чужой халат, с тюрбаном из чужого голубого полотенца на голове Валентина вышла из чужой ванной комнаты и отправилась в чужую кухню. Игра началась. После горячей ванны ей хотелось пить.

Она остановилась на пороге квадратной, светлой кухни, окна которой были зашторены прозрачными белыми занавесками, и взгляд ее остановился на огромном холодильнике. Как во сне она двинулась к нему, распахнула дверцу, и первое, что увидела, это батарею бутылок с минеральной водой. Еще несколько коробок с соком. Валя выбрала апельсиновый. Достала из ящика кухонного стола ножницы, вскрыла коробку и налила себе полный стакан холодного сока. Залпом выпила. Ей стало так хорошо и весело, словно она выпила бутылку крепкого вина. Затем еще один стакан – теперь грейпфрутового сока. Это уже был разврат. Когда же она обнаружила на столе в стеклянной салатнице только что пожаренные котлеты, ей захотелось плакать. Давно забытый вкус домашних котлет… Она съела одну котлету, а еще две (больше двух брать было нельзя – так, возможно, никто не заметит исчезновения трех котлет) положила в целлофановый пакет. Туда же сложила две булочки, которые нашла в хлебнице, кусочек колбасы, сыр, одну коробочку йогурта и шоколадку. За это не посадят, промелькнуло в голове. От страха у нее подкашивались ноги, но и уходить из этого рая не хотелось. В голову пришла совершенно сногсшибательная мысль – постирать свое рванье. А почему бы и нет? Она вернулась в ванную комнату и, разыскав в углу, за корзиной с грязным бельем, тазик, быстро постирала в дорогом порошке всю свою одежду. Первой мыслью было надеть все это на себя, чтобы одежда высохла на теле. Но, подумав о том, что ее в таком виде могут увидеть жильцы дома, передумала. В спальне в шкафу она нашла белые льняные бриджи, розовую майку. Надевать трусы «девушки из пятнадцатой квартиры» как-то не хотелось при всем к ней уважении. Надо было уходить, но как не хотелось!

Сунув мокрое полотенце в корзину для белья и повесив на место зеленый халат, Валентина с пакетом, в котором были выстиранная одежда и еда, покинула рай, закрыла все двери на замки, спустилась вниз и, обнаружив, что двор, на ее счастье, совершенно пуст и что ее никто не видит, сошла с пригорка к посадкам и там уже знакомой узкой тропой направилась к колодцу. По дороге вспомнила, что забыла побрызгаться духами, которых в спальне на трюмо было флаконов пять…

Сергея, понятное дело, «дома» не было. Колодец пока что принадлежал только им двоим. Сергей несколько раз прогонял желающих переночевать в теплом и уютном месте. Бомжей, оказывается, в этом районе было не так уж и мало. В основном это были мужчины, причем не такие и старые, как могло показаться с первого взгляда. Грязные, обросшие щетиной и в рваной, нестираной одежде, мужчины выглядели лет на десять-пятнадцать старше своего возраста. Некоторые и вовсе производили впечатление больных стариков, хотя на самом деле были значительно моложе и подорвали свое здоровье в бесчисленных попойках и жестоких драках. «Сережа, обещай мне, что никогда не будешь пить», – часто требовала от мужа Валентина, чувствуя, что он все больше отдаляется от нее и все реже и реже рассказывает ей о том, где и как провел день. Пока еще он не выглядел, как эти страшные в своем отчаянии бомжи, он пытался следить за собой, брился, как мог, найденными в мусорном баке старыми лезвиями, мыл голову хозяйственным мылом и даже чистил ботинки щеткой. Но характер его изменился, он стал молчалив, много спал и никогда не признавался жене в том, сколько заработал за день. Первое время она внушала ему мысль, что они должны держаться вместе и помогать друг другу во всем, что бы с ними ни случилось, но потом поняла, что перед ней уже не Сергей, а лишь то, что стало с ним после того, что ему пришлось пережить. Но жизнь продолжалась, и Валентина научила себя принимать его такого, каким он стал.

…Развесив под потолком на веревке стираное белье, Валентина положила сверток с едой на ящик, который заменял им стол, и легла на лежанку, покрытую тряпьем, подложив себе под голову кусок поролона. Вот теперь она могла спокойно выспаться, не переживая о том, что вот сейчас кто-то придет, схватит ее за руку и поведет в отделение. Она была чистая, в чистой, хотя и чужой одежде, и волосы ее пахли шампунем.

Глава 5

Крымов после встречи с Соболевым с трудом сдерживал свое раздражение. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что агентство больше не принадлежит ему. И что проку здесь, в этом провинциальном городе, бить себя кулаком в грудь и доказывать, что он – личность, что у него недвижимость в Европе, две квартиры и дом в Париже, большие счета в швейцарских и немецких банках, когда агентство принадлежало Земцовой, но главным в нем сейчас считался Шубин?! Первые недели, когда он приходил в себя после реального покушения на его жизнь (в Мюнхене пришлось устроить даже инсценировку его убийства, и за это Крымов выложил довольно крупную сумму), он являлся в агентство просто как гость. Он слушал музыку, пил кофе, курил и смотрел, как Шубин с Бескровной раскручивают одно дело за другим. Потом ему и самому захотелось принять участие в расследовании убийства одной старшеклассницы. И так постепенно он, выходя из депрессии, начал работать уже как полноправный сотрудник агентства, с той лишь разницей, что Шубин по привычке относился к нему как к старшему и ждал от него каких-то реальных советов и указаний, веря в то, что он – прежний Крымов, талантливый сыщик, способный в короткий срок вычислить преступника. Хотя по отношению к Тане Бескровной и Наде Щукиной Шубин вел себя довольно строго и требовательно, как и положено руководителю.

Вот и сейчас, после ухода Тани, Шубин спросил его, как спрашивал обычно:

– Что скажешь, Женя?

– Думаю, что Соболев не убивал, хотя бы потому, что я его хорошо знаю, к тому же он сам пришел к нам с просьбой найти убийцу… С другой стороны, это обычное дело, когда убийца постоянно на глазах и делает вид, что ищет как бы сам себя… Он романтик, как я уже говорил, а потому его действия могут быть вполне предсказуемы: он любил эту Ступину, а она никак не решалась порвать со своим мужем. Убийство на почве ревности – одно из самых интересных убийств…

– Думаешь, он ревновал ее к мужу? Но ведь она жила у матери…

– Это еще надо проверить. Это Соболев сказал, что она жила с матерью, а где она жила на самом деле – еще вопрос. Нужно навестить ее мать…

– Я готов, – сказал Шубин, искренне полагая, что слово Крымова дорогого стоит. Он действительно продолжал видеть в своем друге старшего и нисколько не тяготился своей ролью подчиненного. – У нас только Надя остается без работы… Или ты думаешь, что ей пора позвонить в НИЛСЭ?

– Наверняка результаты экспертизы еще не готовы. А ты сам как думаешь, эта Ступина продолжала жить со своим мужем, как с мужчиной, или приходила к нему только для того, чтобы сварить суп и помыть полы?

– Думаю, она лишь варила суп. Их брак уже изжил себя, и они оба это понимали. Но лучше всего было бы поговорить на эту тему с самим Ступиным и с матерью Дины. Можно себе представить, что она сейчас чувствует… Разговор с ней будет тяжелым.

– Если хочешь, я с ней поговорю…

– Да какая разница…

– Шубин, как поживает твоя жена, моя тезка?

– Рвется на работу. Во все газеты дала объявления – ищет няню.

Игорь провел ладонью по своей уже почти облысевшей голове, пригладил остатки рыжих волос и вздохнул.

– Хочешь сказать, что и ваш брак изжил себя, да только ты никак не можешь себе в этом признаться? – спросил Крымов, хотя и без того знал ответ на вопрос.

Ему, ловеласу с большим стажем, были понятны все проблемы мужчин, связанные с женщинами. Игорь же казался ему просто жертвой неудачного брака – он прекрасно видел его отношение к жене и не понимал, как можно жить с женщиной, которая не вызывает в тебе положительных эмоций, не говоря уже о любви, или хотя бы сексуальных желаний.

– Понимаешь, с каждым днем Саня становится старше, превращается в маленького такого мужичка, в точную мою копию, и я готов ради него горы свернуть… А вот Женя для меня остается чужой. Пока она носила ребенка, пока лежала в больнице и я ждал этого малыша, мы были близки, мы вместе ждали его, но, когда он появился, Женька стала как бы лишней… Наверное, я не должен был тебе этого говорить…

– Думаю, Земцова испытывает ко мне те же чувства, точнее – она ко мне вообще ничего не испытывает, как и ты к своей Женьке. Только она вышла замуж за Патрика, вычеркнула меня из своей жизни и отняла у меня Машку, вот так легко, запросто… Наверно, и Женька сделает то же самое, когда ты скажешь ей, что больше не любишь ее… Да и была ли любовь?.. – Крымов встал и прошелся по комнате. – Ты вот знаешь, к примеру, что такое любовь?

– Думаю, что да. Это когда Земцова в Париже, а у меня, когда я вспоминаю о ней, что-то в душе переворачивается, и я почти вижу ее, хочу ее… Причем я говорю это тебе, бывшему мужу… Да, кстати, вот ты бы смог убить меня, своего друга, за то, что я люблю твою жену?

– Нет, конечно… Я знаю тебя, знаю Земцову… Нет, что ты… Что за идиотский вопрос?!

– А Земцову ты бы мог убить из ревности, ведь она же вышла замуж за Патрика, тоже твоего друга?..

– Юлю? Убить? Ты что, Шубин, спятил? Как я могу убить Земцову?

– Но ты же только что предположил, что Соболев мог застрелить Дину из ревности.

– Да, но то Соболев, а это я. И Ступин тоже мог. И он даже больше мог, чем Соболев. Ступин – личность, я слышал о нем… С одной стороны, он – сильный, даже жесткий руководитель, идущий к цели по головам подчиненных и сметающий все на своем пути. С другой – он как теленок, которому не хватает материнской ласки.

– Откуда такие сведения о Ступине? И тем более о его слабостях? Я понял… Ты все это выдумал? Только что?

– Почти. Просто такие люди, как Ступин, очень уязвимы, когда речь идет о чувствах, связанных с женщинами, с их личной жизнью. Это на работе они демонстрируют свою силу, показывают, быть может, то, чего нет внутри, а на самом деле такие люди очень тяжело переживают измену, предательство и становятся мишенью для тех, кто только и ждет удобного случая, чтобы нанести удар сзади…

– Но Ступин сейчас и так в тюрьме…

– Он скоро выйдет… Вот увидишь, твоя Бескровная после беседы с ним будет просить Корнилова отпустить его под залог. Виктор Львович, почуяв запах денег, пойдет к начальству, пообещает поделиться, и завтра или даже уже сегодня к вечеру Ступин будет у себя дома. А у Татьяны появится новый покровитель… Кстати, как у нее с этим стоматологом?

– С Виталием? По-моему, все хорошо. Во всяком случае, я сам лично присутствовал при том, как она в салоне для новобрачных мерила свадебное платье. Ты не представляешь себе, сколько в ней было женственности, красоты… А так посмотришь – кожаная куртка, кожаные брюки или джинсы, майка, на голове вместо нормальной прически – солома… Свадебное платье меняет женщину до неузнаваемости. – Шубин вдруг вспомнил, как из примерочной кабины, куда вошла Бескровная, вышла хорошенькая стройная девушка в пышном белом платье, в которой он не сразу узнал Татьяну. «Шубин, ау, это я, слышишь?.. Ну как, идет мне быть невестой?»

– Еще год промаринует стоматолога, а потом выйдет замуж за другого. Женщины… – махнул рукой Крымов, – на них нельзя положиться…

– А мужчины? На тебя вот можно было положиться? Ты же бросил Земцову одну с ребенком, исчез, долгое время не давал о себе знать, а когда приехал, то со стороны смотрелся просто как гость, уж, во всяком случае, не как муж и тем более отец… Может, я и не должен был тебе этого говорить, но кто тебе еще это скажет, как не я, твой друг? Кроме того, ты по-свински поступил с ней, когда тебя вроде бы убили… Ты бы слышал, как она рыдала в трубку, когда узнала об этом. Но тебе и в голову не пришло позвонить ей и предупредить о том, что это всего лишь инсценировка, чтобы она не убивалась так. Такое вообще-то не прощают.

– Если бы любила, простила. Обрадовалась бы, что я жив… Я, понимаешь ли, беру трубку, говорю ей, что, мол, живой, а она грозит, что шибанет меня какой-то вазой… Словом, совершенно непредсказуемая реакция…

– Ладно, закроем эту тему. Она вышла замуж за Патрика, неплохого, скажу я тебе, человека. Может, с ним она будет счастлива. Тебе бы понравилось, если бы твоя жена изменяла тебе?

– Какому мужику это понравилось бы? Что за вопрос?

– Вот и я о том же. А теперь вспомни, сколько раз ты ей изменял.

– Ни разу, – замотал головой Крымов. – То, что я спал с другими бабами, – не в счет.

– С тобой невозможно разговаривать. Давай лучше работать…

– Ты имеешь в виду Щукину?

Шубину и вовсе стало нехорошо. Он догадывался, что Надя время от времени наведывается по старой привычке к Крымову, но старался об этом даже не думать. А тут вдруг Крымов сам об этом заговорил.

– Надя мне – родной человек, – оправдывался Крымов. – Она понимает, как мне сейчас тяжело без жены, без дочки… Она придет, сготовит мне…

– Крымов, Дина Ступина тоже приходила к мужу, готовила ему… и теперь ее нет в живых…

– Что ты хочешь этим сказать? Видимо, там – страсть, понимаешь, а у нас с Надей очень нежные дружеские отношения, ты не путай… И вообще, при чем здесь Ступины?

– Хочу понять, какие отношения были между Ступиным и его женой, между Диной и Соболевым… Я работаю, понимаешь? Надя приходит к тебе, готовит, убирается так же, как и Дина… Ты можешь ее сейчас спросить, какие чувства она испытывает к тебе и к своему новоиспеченному мужу, Чайкину? Она боится его? Способен ли он на убийство?

– Да Чайкину убить, что очередной живот покойника вспороть… У него нет нервов, он – мясник, и его надо бояться…

В эту минуту случилось непредвиденное. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Надя. Она с трудом сдерживала улыбку:

– Мальчики, вы так орете, что на улице слышно… Ты, Крымов, мерзавец, все про нас рассказал, не стыдно?

– Я похвалился, – Крымов встал и обнял ставшую розовой Надю. – Разве мы с тобой не друзья?

– Друзья… Особенно когда ты с меня рубашку снимаешь… Друзья, конечно. Только поэтому я постараюсь быть предельно откровенной и расскажу вам, какие чувства испытываю к Чайкину…

Шубин покраснел, представив себе, что она испытывала, подслушивая под дверью, и какими ослами выглядели они с Крымовым, рассуждая о любви.

– Так вот, к своему новоиспеченному, как вы выразились, мужу Леше Чайкину я отношусь с большой нежностью. Сейчас он не пьет, его практически никогда не бывает дома, да и зарплата у него чисто символическая… За это, поверьте мне, его просто невозможно не любить. А если серьезно, то он очень добрый и ласковый мужчина, очень щедрый и благодарный. Вы вот спросите меня, зачем я хожу к Крымову? Пожалуй, это и есть основной вопрос… И зачем эта Дина ходила к Соболеву? Зачем женщины вообще ходят налево, то есть встречаются с другими мужчинами? Не догадываетесь? Я вот с Крымовым чувствую себя совершенно свободным человеком и могу позволить себе с ним все, абсолютно все… А вот с Лешей я играю роль примерной жены. Думаю, все женщины по сути своей – шлюхи… Знаете, это как вирусы. В каждом из нас живут какие-то вирусы, бактерии, которые могут не дать о себе знать на протяжении всей жизни, но если им создадут благоприятную среду, они начинают активизироваться, развиваться…

– Значит, я – твоя благоприятная среда? – ущипнул ее за мягкое место Крымов.

– И не только ты, – шлепнула его по руке довольная удачным сравнением Надя. – Что же касается Дины Ступиной, то и здесь стоит задуматься о том, была ли она счастлива со своим мужем и что заставило ее завести себе любовника из их ближайшего окружения… Не каждая женщина рискнет взять в любовники близкого друга своего мужа, хотя часто так и бывает… Муж теряет бдительность именно потому, что доверяет своему другу. А тот факт, что она приходила к мужу, готовила ему – а почему бы и нет? Ведь для окружающих они продолжали оставаться парой, они были женаты, наконец. Я подслушала практически весь ваш разговор и могу предложить свои услуги и встретиться с матерью Дины. Уверена, мне она расскажет куда больше, чем вам, мужчинам. А тебе, Крымов, неплохо было бы поговорить с секретаршей Ступина, попытаться выяснить через нее, не было ли у него любовницы, побеседовать с водителем Николая Борисовича…

– Шубин, ты не иди у нее на поводу, так, глядишь, она займет твое директорское кресло. Ей только палец дай, она и руку отхватит…

– Она дело говорит, – пожал плечами Шубин. – Пока мы с тобой здесь время убивали в совершенно бесполезных разговорах, Таня наверняка уже встретилась со Ступиным…

Шубин вдруг, к своему ужасу, подумал о том, что он мог бы вполне обойтись без Крымова и Щукиной, настолько тяжело ему было строить отношения с ними обоими. Тем более сейчас, когда его предположения подтвердились и он узнал из первых, что называется, рук, что они любовники. Только этого еще не хватало. Четверка сотрудников разобьется на две пары: Крымов со Щукиной и Шубин с Бескровной. Надя, учитывая ее склочный характер, будет настраивать Крымова против Шубина с Таней, начнутся бессмысленные препирательства, выяснения отношений, без которых она не может, и в конечном счете агентство все равно распадется на две равные части. Если только Крымов не уедет куда-нибудь в Бразилию или Африку, туда, где без него просто остановится жизнь… Надя как побитая собака станет проситься обратно в агентство, будет жаловаться на безработицу, скажет, что умирает с голоду… И зачем только Шубин согласился взять ее назад? Хотел реанимировать хотя бы внешне ту приемную, которая была во времена Земцовой? А не проще ли написать Юле письмо с просьбой вернуться домой и снова занять свое директорское кресло? Ведь она вышла замуж за Патрика назло Крымову, это же как пить дать… Письмо? Земцовой? Чтобы она, бросив красивую и спокойную парижскую жизнь, вернулась в эту глухомань и принялась охотиться за убийцами? Зачем ей это нужно? К тому же у нее дочь…

Крымов помахал у него перед глазами рукой:

– Игорек, очнись, о чем это ты думаешь? Прямо отключился, ей-богу… Надя, его надо сбрызнуть водой, чтобы он пришел в себя…

Шубин представил себе, как Надя берет в руки цветочный пульверизатор и брызгает на него холодной водой. Ничего себе подчиненные. То спят до обеда (правда, он сам в этом виноват), теперь вот собираются облить его, своего директора, водой. И это называется дисциплина? Бездельники, бесстыжие бездельники, получающие свои проценты практически ни за что… Надя варит кофе и делает бутерброды, Крымов целыми днями курит, сидя в кресле и время от времени произнося какие-то свои умозаключения… Или нет? Все не так? Надя следит за порядком в агентстве, моет полы, вытирает пыль, чистит раковины и ванну, а Крымов, ленивый Крымов, практически безошибочно, с первых же минут знает, кто убийца…

– Крымов, ты же знаешь, кто убийца…

– Ну знаю, и что дальше? Это еще надо доказать. А доказать почти невозможно. Уверен, что Дина попала в ловушку не случайно, хотя внешне это будет до конца выглядеть как несчастный случай…

– Как это? – удивился Шубин.

– Конечно, не в прямом смысле… Дело в том, что, помимо известных уже нам персонажей этой драмы, существуют лица, с которыми нам еще только предстоит познакомиться…

– Ты можешь прямо сейчас написать имя убийцы и передать мне этот листок. Я обещаю тебе, что взгляну на него лишь тогда, когда дело будет завершено и убийца найден.

– Да пожалуйста… – Крымов с трудом дотянулся до стола (ему было лень даже привстать) и взял бумагу и ручку. – Знаешь, Шубин, как же мне тоскливо бывает в такие минуты…

– Пижон, – бросил Шубин, забирая у него листок. – Пижонище, каких свет не видывал… Ты написал конкретное имя или как-то иначе обозначил убийцу? А что, если он не из тех людей, о которых мы знаем?

– Значит, я написал, к примеру, «соседка Дины по лестничной клетке», или «продавщица цветочного магазина, в котором Ступин покупал цветы для своей жены», или «любовница Ступина»… Тебя этот вариант устраивает?

– Вполне. Но ты не можешь знать сейчас, когда мы еще даже не подозреваем о существовании этих людей, кто убил Ступину… Это просто невозможно. И, если ты написал действительно имя убийцы, это может быть только совпадением…

– Пусть так, но мы за это совпадение получим кучу денег. Так какая тебе разница, каким образом я узнал имя убийцы…

Шубин после этих слов почувствовал себя бездарным тупицей, обыкновенным бесталанным работягой, каким и был всегда рядом с Крымовым, этаким оруженосцем вроде Санчо Пансы, почти рабом. Ему показалось, что лысина на его голове после этих слов Крымова стала как будто больше, а сам он словно уменьшился ростом… Ну куда ему до Земцовой с ее запросами? Ей подавай сахарно-медово-аметистовую смесь авантюриста Жени Крымова с благополучным, богатым и уравновешенным Патриком Дювалем… Большой и удобный дом в пригороде Парижа, апельсины на завтрак, спаржа на обед и устрицы на ужин плюс бриллианты на Рождество… Эка его занесло…

Надя Щукина подошла к нему почти вплотную и брызнула ему в лицо холодной водой.

Глава 6

– С самого начала было ясно, что Ступина выпустят под залог, – говорила Таня Бескровная Шубину после того, как вышла из кабинета Корнилова и села в свою машину. – Мне даже уговаривать Корнилова не пришлось, он и так подготовил почву… Мне теперь надо срочно поехать на мясокомбинат, встретиться с бухгалтером Ступина и передать записку. Думаю, одной мне не справиться – не люблю возить при себе большие деньги. Может, мне за тобой заехать?

– Деньги, положим, не такие уж и большие, но я не против посмотреть на офис Ступина и поговорить с его секретаршей. А ты в это время побеседуешь с бухгалтером. Я понимаю, они – люди молчаливые, из них слова лишнего не вытянешь, но обстоятельства сейчас из ряда вон, поэтому, может, что и узнаем… Думаю, что эта же бухгалтерша сейчас договаривается и о похоронах Ступиной, больше некому…

– А мать Дины?

– В любом случае деньги на церемонию даст бухгалтер…

Таня появилась возле агентства через полчаса. Шубин ждал ее на крыльце.

– Вообще-то я надеялась на чашку кофе… – сказала Таня, когда Шубин уже сел к ней в машину. – Что за спешка?

– По дороге объясню…

Машина тронулась, колеса покатили по грязноснежной каше. Город тонул в зимних сумерках, длинные тени от домов казались синими и были похожи на декорации любительского театра.

– Игорь, что случилось? – Таня чувствовала, что, пока ее не было, в агентстве что-то произошло. Конечно же, по вине Щукиной или Крымова. Либо деньги не поделили, либо Крымов по старой привычке стал командовать Шубиным. И хотя не так давно Крымов в порыве теплых дружеских чувств купил Тане шубу (широкий жест богатого, щедрого и бесшабашного человека), она все равно считала себя правой рукой Шубина и всегда оставалась на его стороне. Вот и сейчас, еще не услышав от Игоря ни слова, она уже заранее была готова к тому, чтобы принять его сторону.

– Знаешь, по большому счету, ничего. Щукина обрызгала меня холодной водой, да и вообще ведет себя так, словно я – пустое место… Я понимаю, что она видит перед собой только Крымова и слушает его раскрыв рот, но работа есть работа, и мне неприятно, что она так относится ко мне. Кроме того, эта парочка сильно отвлекает меня от работы. Они демонстрируют при мне свои отношения и, о чем бы ни шла речь, все сводят к пошлости… Я не ханжа, ты знаешь, но я не могу спокойно наблюдать, как Щукина наставляет рога Чайкину. А мы с тобой, выходит дело, должны их покрывать. Крымов плачет крокодильими слезами, что от него сбежала жена, а сам все свое время проводит в обществе Щукиной…

– Я догадывалась…

– Может, я сильно отстал от жизни и ничего не понимаю? Ты вот, к примеру, встречаешься с Минкиным, вроде бы даже любишь его, раз собираешься выйти за него замуж…

– Предположим, – улыбнулась Таня, вспоминая, как несколько раз уже примеряла свадебные платья. – И что же? Ты хочешь меня спросить, не изменяю ли я ему? Нет. Даже с вашим красавцем Крымовым не изменила бы. Но я знаю, чего хочу от жизни, от Минкина, я довольно хорошо представляю себе нашу совместную жизнь, разговоры, какие-то мелочи, нашу спальню, кухню, даже кастрюли и сковородки… А вот Крымов, я думаю, потерялся в этой жизни. Посуди сам, у него было все: и жена, и дочка, и квартира в Париже, и любовницы, и деньги, и карты, наверное… Все тридцать три удовольствия, какие только можно придумать для человека. И что же? Сейчас он торчит в нашем агентстве и пытается помочь нам распутать очередное убийство. Зачем ему это? Не думаю, что он хочет занять твое место или как-то утвердиться. Мы с тобой и так знаем, на что он способен…

– Тогда что же?

– Вероятно, ему понадобился контраст. Мощный контраст, как когда-то сказала мне Земцова про себя… Ей захотелось окунуться в эту грязь, в эту кровь, чтобы лучше оценить свою благополучную и комфортную жизнь там, за границей… Они приезжают сюда только ради этого. Хотя с Крымовым, может, я и ошибаюсь. Наверное, ему надо переждать время после того, как на него было совершено покушение. Так что произошло с вами, пока меня не было? Подрались? Оттаскали друг друга за волосы?

– У меня нет волос, ты не заметила?.. Просто я подумал, что мы с тобой могли бы прекрасно работать и вдвоем. Выкупить у Земцовой агентство и спокойно жить, не видя ни Крымова, ни Щукину. Особенно Щукину.

Услышанное сильно удивило Таню. Выкупить агентство у Земцовой? Где взять такие деньги, это во-первых. Во-вторых, разве это вообще возможно – разорвать отношения с Крымовым (Щукина не в счет, она всегда воспринималась Таней как элемент бутафории, как ностальгическое напоминание о «земцовском» времени), живой легендой, визитной карточкой частного сыскного агентства, которое до сих пор люди называют «крымовским»? Кроме того, Таня была уверена, что Шубин дорожит этой дружбой, и присутствие Крымова связывается у Игоря с образом Земцовой.

– Ты это серьезно?

– Вполне, – ответил Шубин. – Все, приехали. Итак, ты идешь к главбуху, а я попытаюсь поговорить с секретаршей. Встретимся в приемной. Пока…

Он клюнул ее в щеку, и они поднялись на высокое мраморное, недавно очищенное от грязи и снега крыльцо.

Главбух, приятная полненькая женщина с короткой и стильной стрижкой, одетая в черный английский костюм и вся увешанная золотыми украшениями, встретила Таню настороженно. И только после того, как Таня отдала ей записку, написанную Ступиным в следственном изоляторе, Нина Васильевна понимающе кивнула головой, но не бросилась тотчас к сейфу за деньгами, а начала задавать Тане вопросы: когда точно выйдет Николай Борисович, чтобы послать за ним машину; как скоро деньги окажутся у нужных людей и сколько следует заплатить тому, кто хлопочет о том, чтобы его выпустили?.. Словом, вопросы были вполне конкретные, требующие немедленных ответов, от которых зависело, доверится ли эта Блюмина появившейся в ее кабинете девушке из частного сыскного агентства, чтобы отдать ей наличными пятьдесят тысяч рублей залога. Сумма пусть и небольшая, но все же накладывающая определенную ответственность на Блюмину, впервые видящую перед собой человека из «крымовского» агентства. Вот если бы к ней пришел сам Крымов, сказала она прямо, то отдала бы эти деньги без вопросов. Оказывается, в свое время Женя Крымов оказал ей «неоценимую услугу». Судя по тону, каким Нина Васильевна произнесла эту фразу, Таня сразу поняла, что речь идет о решении какой-то очень личной проблемы.

– Если вы не доверяете мне, то можете сейчас связаться с Крымовым и спросить его…

– Нет-нет, что вы, мне достаточно того, что вы держите в руках письмо от Николая Борисовича. Разумеется, я дам вам деньги, чтобы только высвободить его…

– Нина Васильевна, раз уж я здесь, то позвольте мне задать вам несколько вопросов, ведь именно наше агентство занимается расследованием убийства Дины Дмитриевны Ступиной.

– Да, конечно… – Лицо Нины Васильевны приняло слегка напуганное, растерянное выражение, словно ей предстояло сейчас самое неприятное. Такое выражение бывает у человека, который еще не выяснил для себя, что следует, а что не следует говорить, и заранее уже переживает, какие последствия может иметь этот разговор. – Только учтите, что я знаю Николая Борисовича лишь как руководителя, ответственного работника… Мне ничего не известно о его личной жизни, да и с Диной я была знакома шапочно…

– И все же… Как вы думаете, их брак с Диной был удачным?

– Думаю, что да.

– Вы можете что-нибудь рассказать об этом?

– Да что рассказывать? Просто я считаю, что иметь такого мужа, как Николай Борисович, – уже большое счастье. Такой брак обречен стать счастливым…

– Но это лишь общие фразы. Николай Борисович когда-нибудь при вас упоминал имя своей жены? Может, он просил вас купить ей цветы или какой-нибудь подарок, как делают многие руководители?..

– Да, конечно. Я покупала цветы и знала, что это для Дины. Подарки мы покупали вместе. Однажды купили чайный сервиз, другой раз – корзинку для пикника, потом я покупала уже без него очень красивую норковую муфту, в тон ее шубы…

– Вы видели ее шубу?

– Да, ведь это я привезла ее из Греции… Вы не удивляйтесь, что я так активно принимала участие в их семейных делах… Николай Борисович очень занятой человек, у него расписан буквально каждый час и совершенно не остается времени на семью. Он как-то говорил мне, что Дина жалуется на невнимание с его стороны и что он не знает, что бы ему такое сделать, чтобы она на него не дулась. Я посоветовала купить ей цветы. По себе знаю – это срабатывает. И, знаете, помогло. Но каждый день не станешь же покупать розы. Он пытался ей объяснить, что задерживается на работе, а не у любовницы, что у него серьезные дела, требующие его присутствия на комбинате, и какое-то время она терпела, ждала его до полуночи, а потом не выдерживала, срывалась, говорила, что выходила замуж за мужчину, а не за директора мясокомбината…

– Как вы думаете, Ступин любил Дину?

– Думаю, что любил, иначе бы не женился. Хотя, с другой стороны, если бы любил, то старался бы пораньше приходить домой. Ведь именно его поздние возвращения и были единственной причиной ссор…

– А вы сами как считаете, он мог бы возвращаться раньше?

– Понимаете, я работаю у него… я должна защищать его… Но Дины нет, ее кто-то убил, и мне кажется, что она просто влипла в какую-то историю… Конечно, он мог приходить раньше…

– Вы противоречите сами себе.

– Да, это так. Как его бухгалтер и коллега по работе, я должна говорить, что он задерживался исключительно из-за производственных безотлагательных проблем, но, как женщина, я скажу вам, что сколько раз я наблюдала, как он сидел за столом в своем кабинете и просто смотрел в одну точку или… читал книгу… Словно ему не хотелось домой. Вот его зам, Владимир Сергеевич, вы не представляете, как он рвется домой… У него молодая жена, примерно такого же возраста, как и Дина… Так он ни минуты лишней здесь не бывает, спешит домой, в обед сбегает на рынок, купит ей рыбы свежей, у нас все знают, что Мариночка любит карасей в сметане… И хотя все мы тут очень заняты, все равно мы в первую очередь люди, а потому кое-что видим, понимаем, чувствуем…

– И что же вы почувствовали в отношении брака Ступина?

– Мне показалось, что в последнее время у них что-то не ладилось. Я не могу сказать, что Николай Борисович ходил расстроенным, вялым, неприкаянным, ничего подобного, он вел себя как обычно, но и домой не спешил…

– У него нет любовницы?

– У Ступина? Да вы что?! Это совершенно исключено!

– Почему же? Или он не такой мужчина, как все? Тем более что его домой не тянуло, как вы говорите…

– Он постоянно на моих глазах.

– Нина Васильевна, что вы такое говорите? Он не может быть постоянно на ваших глазах. У него, помимо работы, есть личная жизнь, дом, наконец, была жена…

– И все-таки у него не было и нет любовницы. Он слишком занят.

– А вы? Вам он нравится?

– Конечно, нравится. Но я замужем.

– Это не причина отказывать себе…

– Я понимаю, что вы имеете в виду, но между нами никогда ничего такого не было. Хотя все было возможно, – напустила она в конце туману.

За этими словами Таня увидела несостоявшуюся любовницу Ступина и едва скрыла улыбку. Генеральный директор и главный бухгалтер близко соприкасаются по работе, и эта близость часто перерастает в другое чувство, если только главный бухгалтер – женщина – не похожа на старую отвратительную жабу. А Нина Васильевна очень даже ничего, этакая пышка с чистой гладкой кожей и пухлыми губками.

– А почему вы сказали, что Дина влипла в какую-то историю…

– Не знаю уж, почему я так сказала, но когда я услышала о том, что ее застрелили, то сразу почему-то подумала, что девочка от скуки подалась в загул, завела себе любовника, и он-то и втянул ее в какую-то темную историю…

– Почему именно темную?

– Да потому что ее убили!

– Вы что-нибудь знаете о мужчине, с которым она встречалась?

– К сожалению, здесь я вам уже ничем не могу помочь. Я действительно ничего такого о ней не знаю, могу только предполагать… Ей надо было чем-то заняться, чтобы не сходить с ума дома в ожидании мужа… Или ребенка завести.

– А секретарша Ступина…

– Наташа?

– У нее какие отношения с Николаем Борисовичем?

– Нормальные, деловые. Если вы думаете, что у них служебный роман, то и тут вы ошибаетесь. Наташа недавно вышла замуж за делового партнера Ступина, хозяина колбасных магазинов, так что здесь… ничего такого… Кроме того, Наташа ждет ребенка.

– Получается, что Ступин – просто ангел, а вот жену его, молодую и красивую, кто-то взял и убил. Просто так.

– Просто так никого не убивают, – развела руками Блюмина. – Хотя, признаюсь честно, я ей иногда завидовала… Нет, не черной завистью, конечно, но все равно завидовала… Все-таки она была женой самого Ступина, жила в его роскошной квартире, могла позволить себе многое из того, чего не могу себе позволить даже я, его бухгалтер… Мне ее жалко. Глупая девочка…

– Но почему глупая? Что вы о ней знаете такого, что позволяет вам так о ней отзываться?

– Да потому что ее застрелили, понимаете? Если бы она упала с моста, или отравилась, или повесилась, я бы еще поняла… А тут – застрелили. Оружие. Попахивает криминалом.

– Да уж куда криминальнее…

Таня вдруг поняла, что тема разговора исчерпана. Блюмина уверена в том, что Дина завела себе любовника из криминальной среды и поплатилась за это. Ей и в голову не приходит подозревать своего шефа. Она, скорее всего, влюблена в него… Может, она и пристрелила жену Ступина, чтобы занять ее место. Но разве такое бывает?

– Спасибо вам, вы очень помогли мне…

– Сейчас я дам вам деньги… А можно, я поеду с вами, чтобы встретить Николая Борисовича?

– Пока не знаю. Мне надо согласовать этот вопрос с Шубиным.

– С Игорем?

– Вы и с ним знакомы?

– Да, но не думаю, что он помнит меня… К вам приходил мой муж… И Крымов, позже, когда мы благодарили его, сказал, что большую часть работы проделал именно Игорь Шубин. Помнится, помимо гонорара, мы подарили ему трубку и коробочку табака. Вот так-то вот… – Блюмина встала, подошла к сейфу, открыла его и достала оттуда несколько пачек денег. – Вот, держите. Вы не представляете себе, как я буду рада, если его отпустят… Уверена, он не имеет к убийству жены никакого отношения. И поговорите, пожалуйста, с Шубиным, чтобы я поехала вместе с вами… Думаю, Ступину будет очень приятно после всего, что с ним произошло, увидеть знакомое лицо…

«Точно, это она убила Дину, чтобы заполучить себе в мужья Ступина…»

Таня взяла деньги и отправилась в приемную, где должна была встретиться с Игорем.

Глава 7

Сергей в тот памятный день, когда Валентина позволила себе забраться в чужую квартиру, тоже вернулся в колодец не с пустыми руками. У него были деньги, а не хлеб с колбасой, как обычно. Валентина смотрела, как он выкладывает на стол сторублевки, и спрашивала себя, рассказать ему о том, где она раздобыла немного еды, или же промолчать, как делает он в ответ на ее вопросы.

– Вот, немного заработал, – сказал Сергей тоном добытчика и принялся раздеваться. Грязную рубаху аккуратно сложил в изголовье их убогого ложа, брюки повесил на крюк в стене. Оставшись в одних трусах, он пробормотал что-то вроде «надо бы помыться-постираться» и лег рядом с Валентиной. Шумно, значительно вздохнул. И, только теперь обратив внимание на развешанное над головой белье, замер, разглядывая его и, видимо, недоумевая, где жена могла взять воды для стирки.

– Где стирала, я не понял? – спросил он недовольным тоном, поскольку его-то белье давно никто не стирал. – Постой, а что на тебе надето? Белые штаны, майка… Где ты была?

– На рынке. Познакомилась там с одной женщиной, у нее дом неподалеку от рынка, сказала, что мне очень нужны деньги и что я готова поработать на овощах…

– И что, поработала?

– Да. Потом она пригласила меня к себе, накормила, разрешила помыться в ее бане и постираться… Я и тебе принесла кое-что из еды. Очень добрая женщина…

– Ты и завтра пойдешь туда?

– Конечно. Я неплохо себя чувствую.

– Может, поговоришь с ней, чтобы снять у нее угол? Сколько можно жить в этом колодце?

– Я поговорю, конечно, но не думаю, что она согласится.

– А ты скажи ей, что будешь прибираться в ее доме, стирать… В крайнем случае, можешь объяснить ситуацию. Мы же не преступники какие, у нас и документы имеются.

Валентина повернула голову, чтобы рассмотреть мужа. Лицо его не было обветрено, как если бы он работал на воздухе, он даже не загорел. Руки чистые, без ссадин и следов краски или земли. Ей даже показалось, что от него тоже, как и от нее, пахнет или шампунем, или одеколоном, какой-то слабый сладкий запах. Она вдруг вспомнила, каким был Сергей в первый месяц ее замужества, и от нахлынувших воспоминаний комок подкатил к горлу. Ей не хотелось верить, что они стали совершенно чужими людьми. Она спрашивала себя, если бы не с ней, а с Сергеем произошла эта невероятная история с ключами, рассказал бы он ей о том, где провел день? Поделился бы впечатлениями о той жизни, какой жили другие люди? Принес бы ей котлету? И подумалось ей, что ничего бы не рассказал, ничего бы не принес.

– Сережа, скажи мне, ты приходишь сюда только потому, что тебе жить негде, или ты все-таки еще приходишь ко мне?

Она задала этот вопрос и тут же пожалела об этом, потому что знала, что он не ответит, и от того было еще обиднее.

– Знаешь, здесь неподалеку есть реабилитационный центр для женщин, я могу оставить тебя в покое, и колодец будет полностью твой… Ты только скажи… Ведь я тут ради тебя. Я – женщина, мне будет проще найти более приличное жилье и работу. Я ведь для начала могу устроиться санитаркой в больницу или гардеробщицей, пусть там платят гроши, но меня покормят супом и позволят ночевать прямо там, в гардеробной. Там, во всяком случае, есть душ с горячей водой… Что ты молчишь? Я же знаю, что ты не спишь.

– Валяй, – вдруг услышала она, и волосы на ее голове зашевелились.

«Валя, мне грустно тебе об этом говорить, но когда в чем-то или в ком-то не уверена, предполагай самое худшее, жизнь так устроена, что это худшее и есть самая настоящая правда». Так говорила Валентине мама. Сейчас кажется, что это было в другой жизни. Но как же она была права. И как жаль, что ее больше нет на свете, уж она-то не позволила бы своей дочери жить в душном колодце, да еще с таким мужем.

– Ты как будто даже обрадовался… Может, и замену мне нашел? – спросила она дрогнувшим голосом.

– А может, ты мне нашла замену? – услышала она и вовсе неожиданное. – Про бабу какую-то выдумала…

– Ничего я не выдумала! – поспешила разуверить она его. – С чего ты взял?

– У тебя такой голос, словно ты ту бабу ограбила…

– Это ты принес деньги, а не я, и это я должна у тебя спросить, где ты взял целых пятьсот рублей. Но ты уже успел приучить меня к тому, чтобы я у тебя ничего не спрашиваю.

– Тебе нечего знать… Я где только не бываю и что только не делаю, чтобы хоть немного заработать.

– Надеюсь, это не игровые автоматы?

– Ты так и будешь попрекать меня этими чертовыми автоматами? Я дорогу клал, горячим асфальтом дышал…

Она не стала с ним спорить, что у него слишком чистые руки для асфальтоукладчика, да и не пахнет от него асфальтом. Она так никогда и не узнает, где он был и как заработал эти деньги. Но, может, это и к лучшему?

– Надо купить керосинку, другого выхода нет. Невозможно постоянно питаться всухомятку. Я хочу, чтобы утром ты заваривала чай. Купи все необходимое. Думаю, что теперь я смогу больше зарабатывать. Может, мы и снимем комнату где-нибудь на окраине города рублей за триста в месяц.

– За триста? Разве такие цены еще существуют?

– Мне рассказывали, что существуют. Если будешь мыть полы у хозяев или стирать, то у нас будет крыша над головой. А потом я поеду на заработки в Москву, мне все равно терять нечего. Вернусь, купим какую-нибудь халупу, маленький частный дом в Поливановке, развалюху, но чтоб с отоплением… – Он уснул, успев впервые за долгое время поделиться с ней своими планами, которые ей показались совершенно нереальными.

Валентина встала, поела немного сыру, запила остатками теплого лимонада и снова вернулась в постель. И снилось ей, что она бродит по мутной от сырого тумана квартире номер пятнадцать, натыкаясь на зачехленную мебель, и что-то ищет… Сон был длиною в несколько часов. Во сне она сильно волновалась, что ее застанут в чужой квартире. А под конец она все же оказалась на теплой и уютной кухне, на столе лежали шоколадные конфеты, она взяла одну, откусила и поняла, что в ней начинка из соленых помидор…

На следующий день рано утром она снова расположилась на площадке между вторым и третьим этажом с ведром, полным воды, и тряпкой, чтобы увидеть хозяев квартиры. Про себя она назвала их Иван и Маша. То, что в семье нет детей и что они живут вдвоем, она поняла еще вчера, когда побывала в квартире, – ни детской кроватки, ни игрушек, ни детских вещей. Да и запах в квартире был такой, какой бывает, когда в ней живут одни взрослые, – спокойно-чистый, без молочных примесей…

Ровно в половине восьмого она услышала, как к дому подъехала машина, и почти одновременно с этим распахнулась дверь на третьем этаже, из квартиры вышел высокий крупный мужчина лет сорока пяти, одетый в светлый летний костюм и рыжие ботинки с острыми носами. На нем была белоснежная сорочка без галстука. В руке – большой желтый портфель. «Тоже летний», – почему-то подумалось Вале, усердно делающей вид, что она моет лестницу (разбухшая от воды тряпка из мешковины с трудом елозила по серой бетонной поверхности ступеней). Ей удалось рассмотреть его лицо. Он был некрасив, похож на орангутанга. Валентина подумала, что если бы сейчас из квартиры вышел молодой красавец, то она решила бы, что ошиблась этажом. Во всяком случае, ей казалось, что красавчик был не в состоянии заработать столько денег, чтобы купить эту огромную квартиру и набить ее роскошными, дорогими вещами, – настолько этот некрасивый «Иван» показался ей умным, основательным, серьезным и в чем-то даже талантливым человеком. Он вошел в лифт, но на лестнице остался запах его одеколона, и Валентина, бросив тряпку, какое-то время принюхивалась к нему, представляя себе, как этот большой человек, закутанный в халат, ходит спозаранку по квартире, как моется, бреется, варит кофе в турке, затем делает себе бутерброд… В этой утренней картинке не хватало женщины, «Маши». Валентина подошла к двери и позвонила. Она знала, что дверь через некоторое время откроется или же «Маша», услышав звонок, подойдет к двери и посмотрит, осторожная, в «глазок». «Я по поводу оплаты за уборку подъезда…» Она слышала, как звонок разносится по всему большому пространству квартиры, представляя себе, как может реагировать на него молодая женщина. Скорее всего, после ухода «Ивана» она снова легла в постель, ей-то куда торопиться – если она не поехала с мужем, значит, нигде не работает и выходит из квартиры, чтобы пройтись по магазинам, зайти к парикмахеру или портнихе. Валентина позвонила еще несколько раз, прежде чем убедиться в том, что в квартире никого нет. Затем достала ключи и почувствовала неприятную дрожь. Это было проявление ее болезни, ее депрессии и слабости. Она знала, что очень скоро дрожь исчезнет, она не станет о ней думать, и все пройдет, она снова будет здоровым человеком. Ключи входили в замки, прокручивались, приближая сладостный миг, когда она сможет войти в квартиру и, оставшись там наедине со своими мечтами и страхами, хотя бы на короткое время почувствовать себя причастной к этой незнакомой ей жизни.

Она вошла и заперла за собой все двери на тот случай, если «Иван» вернется, чтобы успеть спрятаться, затеряться в этой огромной квартире. Она уже помышляла о темной кладовке (или гардеробной), где на кронштейнах висела теплая одежда, на широких полках хранились чемоданы, а в углу стояла гладильная доска. Вот за зимней одеждой и можно спрятаться – просто идеальное место для игры в прятки.

Она разыскала эту кладовку и даже прорепетировала, спряталась. Шмыгнула внутрь и забилась за пальто и плащи. Это действительно было отличное место, где ее никто не видит, но откуда она при желании, если раздвинет одежду, сможет понаблюдать за тем, что происходит в спальне.

Сегодня она должна узнать настоящие имена хозяев, их фамилию и выяснить, почему жена этого симпатичного орангутанга не ночует дома. Валя разыскала комнату, служившую, скорее всего, кабинетом (небольшая, но уютная, она была забита книжными застекленными полками, напротив окна стоял огромный письменный стол с компьютером, на отдельном столике располагались принтер и копировальная машина; теплого, кремового тона стены и густые белые занавески выдавали ценящего комфорт хозяина), и сразу же увидела фотоальбомы – они сильно выделялись своими размерами среди остальных книг, преимущественно философского и экономического содержания. Достала их и, присев к столу, принялась листать. Один из альбомов рассказывал о детстве Коли. Черно-белые снимки, где Коля в простой и удобной для него одежде (белой майке и темных трусах) бегал по саду, удил рыбу на фоне тихой глади озера, щурился от солнца в панаме, прижимая к груди миску с вишней, сидел за партой, сложив руки и внимательно глядя куда-то мимо объектива, должно быть, на доску или учительницу… В остальных альбомах были снимки, где он, уже взрослый, нехотя позировал рядом с той самой девицей, которую Валентина все еще продолжала считать его женой. Из надписей, сделанных аккуратным почерком шариковой ручкой кем угодно, но только не Колей (в редких случай употреблялось имя Николай), Валентина поняла, что девушку зовут Дина и что она действительно является женой орангутанга. Свадебные фотографии занимали едва ли не полтора альбома. Пышное белое платье, длинная фата, нежный, из крохотных розовых роз, свадебный букет, перевязанный белой лентой… И жених – словно проглотивший кол, испуганный, смущенный, бледный, в черном костюме, белой сорочке и в смешном, набок съехавшем галстуке-бабочке…

Итак, супругов звали Николай и Дина. Даже по фотографиям ясно, что он старше ее лет на двадцать, если не больше. Но, видимо, это и есть цена того комфорта и благополучия, в котором обитала эта холеная Дина, все обязанности которой в этом неравном браке сводились, скорее всего, к необременительным домашних хлопотам.

Ни о чем больше Валентина подумать не успела – она услышала те самые звуки, которых боялась услышать с самого начала своей аферы: кто-то пришел в эту квартиру… Но кто?

Она кинулась в кладовку и зарылась там среди вещей. Дыхание ее будто остановилось…

Глава 8

Перед Таней Бескровной стояла тарелка с жареной кетой, и девушка пыталась подцепить вилкой украшавшую рыбу клюкву. Напротив нее сидел Шубин – он отдал предпочтение тушеной говядине – и пересказывал свой разговор с секретаршей Ступина (они только что отвезли деньги – залог и, дождавшись, когда Ступина выпустят на свободу и он окажется в руках своего бухгалтера Блюминой, поехали обедать).

– Она все время плакала, говорила, что не верит, что Дину убили… Мне показалась, что она больше даже переживает за Ступина, чем за Дину, потому что постоянно твердила: «Она здесь ни при чем, это его хотели запугать».

– Но, если она так говорила, значит, имела в виду какой-то мотив… У него что, много конкурентов?

– Да конкурентов полно – достаточно только зайти в магазин, увидеть колбасу местных производителей, и сразу станет ясно, кто конкуренты. Но она-то здесь при чем? Зачем убивать ни в чем не повинную молодую женщину? Какой в этом смысл? К тому же Ступин не такой дурак, чтобы не понимать, что он делает. Перед тем как кого-то убить, обычно предупреждают…

– Может, его и предупреждали, но он значения не придал. Хотя я же говорила с ним – мне показалось, что ничего подобного не было, уж он бы не стал молчать, раз убили его жену.

– Крымов написал имя убийцы…

– Как это написал? Кому?

– Мне, на листочке. Сказал, что я смогу прочесть имя убийцы, как только закончится следствие.

– Вы прямо как мальчишки… Откуда он может знать имя убийцы? А если знает, то почему не назовет в открытую?

– Вот и я то же говорю! Посуди сама, откуда ему знать, если следствие только началось, он просто треплется, хочет, чтобы все мы поверили в его гениальность. Конечно, он талантлив, кто спорит, но если даже это имя и совпадет, то ему придется объяснить, откуда он его знает, другими словами, выложить всю цепь его логических размышлений.

– Где листок?

– У меня, но я не стану его раскрывать. Мне и самому интересно, что он там написал. Поживем – увидим.

– По-моему, Крымов просто сходит с ума от скуки и сам уже не знает, чем ему заняться и как удивить не столько нас, сколько себя. Думаю, он и с Надей связался исключительно из-за этого. Ты извини, Игорь, но все вы, мужчины, устроены в этом смысле довольно примитивно – не упустите удобного случая… О Крымове и говорить нечего. Делает вид, что тоскует по жене и дочке, а сам ищет утешения на груди любовницы. Я бы на месте Земцовой никогда не вернулась к такому мужу. Так можно потеряться, понимаешь? Вместо того чтобы жить полнокровной жизнью, она, бедняжка, вся изводится ревностью. И зачем такой муж? Поэтому в ее жизни и появился этот француз. И ведь она вышла за него без любви… Но вернемся к делу. Так что там с секретаршей? Считает, что Дина ни при чем, что ее убили из-за мужа?

– Сказать-то сказала, но ничего конкретного в этом плане я от нее не услышал. Это всего лишь ее предположения. Когда я спросил ее, какие, на ее взгляд, были отношения между Ступиным и его женой, она сказала, что просто идеальные… Они постоянно перезванивались, но, о чем беседовали, она, разумеется, слышать не могла, потому что не имеет обыкновения подслушивать чужие разговоры. Секретарша беременна, постоянно хлюпает носом и производит впечатление полнейшей дуры, если честно…

– Или просто не хочет с тобой говорить. Я уверена, что она много чего знает о Ступине. Но к чему ей выдавать компрометирующую шефа информацию, когда впереди декретный отпуск… Думаю, она надеется после рождения ребенка вернуться на свое рабочее место. А вот бухгалтерша почему-то не удержалась, сказала много лишнего о Ступине. Но это уже характер… – И Таня передала Шубину свой разговор с Ниной Васильевной.

– Получается, что Блюмина считает, будто Дина связалась с мужчиной и тот втянул ее в свои криминальные дела?

– Мне кажется, она сказала это нарочно, чтобы продемонстрировать передо мной свою полную неосведомленность, в то время как она наверняка знает о том, что Дина встречалась с Соболевым. Тем более что Соболев сам сказал, что их видели вместе… Другими словами, им не всегда удавалось спрятаться от людей, город-то небольшой, все друг друга знают…

Шубин, разговаривая с Таней, боялся даже себе признаться в том, что у него по поводу убийства Дины Ступиной нет ни единой версии, что тот листок бумаги, на котором Крымов написал имя убийцы, не дает ему покоя и вызывает чувство неполноценности. Вот будет номер, если Крымов все же угадает, кто убил жену мясника. Но как? Последнее время Крымов действительно откровенно тосковал, подолгу гулял по улицам, допоздна засиживался в ресторанах, а когда Чайкин был на дежурстве, проводил время в обществе его жены, Нади Щукиной, другими словами, делал все что угодно, но только не работал. Он словно чего-то выжидал. Может, надеялся на возвращение Земцовой, может, ждал какого-то важного звонка из Европы, после которого он снова исчезнет и будет напоминать о себе лишь редкими электронными письмами. Ну откуда, откуда ему может быть известно имя убийцы? Разве что это – Ступин. Муж, который во время убийства находился в двух шагах от нее. Дина, по его словам, вышла из квартиры с сумочкой, в которой находились ключи, деньги, на ней были золотые украшения… Она собиралась идти к матери. Все исчезло – убийца унес с собой и сумочку, и драгоценности, и ключи… Спрашивается, если бы Дину убил ее муж, куда бы он успел спрятать все эти вещи? Ведь квартиру, по словам Корнилова, хорошо перерыли и ничего не нашли. Хотя Ступин мог ведь и выдумать про сумочку и золото с ключами. Этих вещей вообще могло не быть… А кому-то пришлось ворошить кучу мусора в мусоропроводе… Вот собачья работа…

– Игорь, о чем ты думаешь?

– Я? – очнулся он. – Да в том-то и дело, что у меня в голове ни одной стоящей мысли. А у тебя?

– Понимаешь, Ступин – идеальный объект для подозрения, но он же не идиот, чтобы убивать свою жену прямо на пороге квартиры. Думаю, если бы ему приспичило от нее избавиться, он сделал бы это как-то по-другому, более продуманно… Во всяком случае, он производит впечатление человека умного.

– Тогда объясни мне, как Крымов мог догадаться, кто убийца, когда на руках ни одной зацепки, ни одной версии, ни одного доказательства, ни одной детали…

– Вот дался тебе этот Крымов! Забудь, Шубин. Он просто пошутил над тобой. Уверена, что он написал там что-то вроде «Убийца – бухгалтер», как в одном анекдоте, помнишь?

– Нет, не помню…

– Мужчина опоздал в кино, парень-билетер с фонариком проводит его в темный зал, находит ему хорошее место и стоит, ждет своих чаевых, а мужчина делает вид, что ничего не понимает, сидит спокойно и смотрит детектив… Тогда парень, не дождавшись от него мелочи, шепчет ему на ухо: «Убийца – бухгалтер…»

– Да, я знаю этот анекдот… Но ведь и за Соболева он ручается…

Таня слушала его и думала о своем. Она понимала Игоря, поскольку и у нее в отношении этого дела в голове не было ни одной серьезной мысли. Встречи со Ступиным и с Блюминой ничего не дали. Вот если бы убили самого Ступина, здесь можно было бы проверить версии, связанные в первую очередь с его профессиональной деятельностью, составить список конкурентов и работать уже в этом направлении. Хотя в этом случае убийство могло бы носить заказной характер… Ей вдруг захотелось домой, захотелось, чтобы к ней пришел Минкин и чтобы они, отрезав себе по огромному куску торта, забрались на постель с большим подносом, на котором стояли бы чашки с горячим кофе, и устроили бы настоящее пиршество перед телевизором, и Минкин спросил бы ее в очередной раз, когда же наконец она выйдет за него замуж…

Тогда она бы, пожалуй, согласилась.

…Принесли десерт – сырное пирожное с вишневым кремом. Таня вернулась к убийству Ступиной:

– Так что будем делать? Хочешь спросить у Крымова, кто убил Дину?

– Нет, спрашивать я ничего не буду, тем более что он действительно мог просто пошутить…

– Надо бы встретиться с матерью Дины, но перед этим заехать в морг, к Закутскому, он ждет… А по дороге купить ему что-нибудь поесть, он же постоянно что-то жует…

– Не думаю, что это стоит делать. Привезешь один раз, так и будешь возить. Мы в свое время так Чайкина испортили – возили ему выпивку с закуской, вот мужик и спился… Закутский предпочитает деньги, он сам себе купит все, что надо…

Таня надулась. Игорь устало улыбнулся. Ему захотелось вдруг сказать, что он готов поехать сейчас куда угодно – и в морг, и к матери Дины Ступиной, и еще в сотню мест, лишь бы не возвращаться домой. Он не знал, как ему жить дальше и что делать. С одной стороны, очень хотелось увидеть сына, подержать его, такого хрупкого и теплого, на руках, но видеть Женю, свою жену, он не хотел. Он не представлял себе, как будет отказываться от ужина, потому что ему и есть-то дома не хотелось. Все бунтовало в нем против этой женитьбы, этой женщины и всего того мирка, который она создала своими руками, – все эти занавесочки, шкафчики, запах женского молока и щей… Он любил другую женщину и не хотел жить с той, которая родила ему сына. Впору было уехать из Саратова и поселиться на необитаемом острове, лишь бы Женя Жукова не нашла его и не стала приставать со своими разборками, выяснением отношений, слезами… Все то женское, что нравилось ему раньше в Земцовой, казалось ему пошлым и мелким в Жене. Хотя по общепринятым меркам Женя была хорошей женой, матерью, хозяйкой, да только его, Шубина, тошнило при одной мысли, что ему придется сейчас идти домой, разговаривать с женой, да потом еще и ложиться с ней в одну постель. Что-то случилось с ним в последнее время, он и сам не мог себе объяснить, откуда у него вдруг возникло такое неприязненное отношение к Жене. И еще одно чувство завладело им с тех пор, как родился Саня, – страх, что Женя отберет у него сына. Ведь это же ясно, что жить вместе они не смогут, значит, Саня останется с матерью, а как же он, Игорь, отец?

– Послушай, Таня, что это за законы у нас такие: ребенок остается с матерью… А как же я? Я не хочу с ней жить, не хочу идти домой… Но Саня и мой сын. Как люди поступают в таких случаях?

– Будешь приходить к нему… к ним… – Таня сразу все поняла, и ей стало жаль Шубина. Он такой славный, милый и такой несчастный. – Дурацкое положение, ничего не скажешь. И законы тоже дурацкие. Но они есть. Не хочешь с ней жить – не живи. Можно снять квартиру.

– Да я могу купить квартиру, это не вопрос… Пусть они живут в моей. Но как же я без Сани? Мне нравится смотреть, как он спит, нравится держать его на руках…

– Игорь, это не мое, конечно, дело, но что у вас с Женей случилось?

– В том-то и дело, что ничего, – вздохнул он. – Совершенно ничего не случилось. Женя – идеальная жена, мать, не к чему придраться… Но я не хочу идти домой… Ты же… знаешь… – Он готов был зажмуриться от стыда, потому что понимал, что Таня сейчас думает о них с Земцовой, о том, что зря он на что-то надеется, что у них нет будущего и что он, скорее всего, потеряется в этой жизни, если не забудет ее.

– Напиши ей, расскажи о своих чувствах, попроси ее приехать, пусть она сделает для тебя праздник…

– Бескровная, ты соображаешь, что говоришь? У тебя не только крови, но и мозгов нет. Зачем ей сюда приезжать? – разозлился он. – У нее там – особняк с садом, деньги, француз, мать его… Что могу ей дать я, сыщик без будущего, который не может с первой же минуты расследования угадать имя убийцы?

– Дурак ты, Шубин. При чем здесь крымовские прозорливость и интуиция? Ей ведь мужчина нужен, верный, ласковый…

– У нее уже есть такой, Патриком звать. К тому же мы пробовали с ней жить вместе – ничего не получилось. Она думала о Крымове, а спала со мной. Это еще хуже.

– Знаешь, я, наверное, Виталию позвоню. А то кружусь здесь с вами, а у меня у самой, глядишь, вся личная жизнь развалится… – Она набрала номер Минкина. – Виталий? Ты еще не передумал жениться на мне? Вот и хорошо… Платье я уже присмотрела… Что? Не поняла… почему именно в Москве? Ладно. В девять, не раньше. Жду тебя с тортом – все обсудим. – Она отключила телефон. – Представляешь, он считает, что платье нужно покупать только в Москве. И кто мне об этом говорит? Скупой рыцарь Минкин. Он, человек, считающий каждую копейку? Вот что, Шубин, делает с людьми это порочное чувство, которое в народе принято называть любовью…

Таня заметно повеселела.

– Что-то ты совсем раскис… Надо тебя хорошенько встряхнуть. Подожди… Кажется, я придумала. Мы можем прямо сейчас поехать ко мне, раз ты не хочешь к себе, и позвонить в Париж, Земцовой. Ну, как тебе эта идея?

– Нет, мы отправимся сейчас к матери Дины, побеседуем с ней, а потом поедем в морг…

Он очень надеялся, что разговор с несчастной женщиной, потерявшей дочь, подействует на него отрезвляюще и заставит призадуматься о том, что он намеревается сделать. Уход из семьи – не бегство ли это от себя? Саня будет расти без отца, как и многие другие мальчишки… При мысли о сыне ему становилось и вовсе дурно. Как же быть, чтобы и сына сохранить, и Женю не видеть? И с чего все это началось? С приезда Земцовой? Откуда это чувство к жене? Таня не может его понять хотя бы потому, что у нее нет детей. Вот Земцова никогда не бросила бы свою Машку. Но она – женщина, ей многое позволено. Крымов вот тоже без дочери остался…

Шубин с Таней, сытые и согревшиеся, вышли из ресторана. Через несколько минут машина Тани покатила по сырым и холодным улицам Саратова, замелькали освещенные витрины и вывески магазинов, прохожие, прячущиеся под зонтами, безучастные ко всему светофоры…

…Дверь им открыла высокая, интеллигентного вида женщина лет сорока, с черной газовой косынкой на волосах. Покрасневшие глаза, впалые щеки, распухший нос… Видно было, что она не спала и много плакала. Черное шерстяное платье плотно облегало ее стройную фигуру. Ее звали Мартой. Таня, откровенно разглядывая ее, отметила про себя, что она очень молодо выглядит, учитывая, что ее дочери двадцать три года. Шубин объяснил Марте, кто они и откуда. Марта проводила их в большую комнату, предложила сесть за накрытый темной узорчатой скатертью круглый стол. В квартире она была одна.

– Я знаю, вас нанял Андрюша Соболев. Он – хороший человек. Но ситуация, в которой оказалась моя дочь, очень сложная. Со стороны может показаться, что она изменяла Ступину, но на самом деле он все знал, и здесь не было никакого обмана. В последнее время они оставались просто друзьями. Им надо было развестись, а она все тянула. Может, думала, что он одумается и изменит свой образ жизни, ну, посудите сами, его же практически никогда не было дома. Дина – молодая красивая женщина, ей нужны внимание, любовь, ласка… А вместо этого она оказалась словно в тюрьме.

– Почему в тюрьме? – спросил Игорь. – Насколько нам известно, ваша дочь довольно свободно перемещалась в пространстве, муж ни в чем ее не ограничивал, или я не прав?

– В этом смысле да. Она могла пойти куда угодно, но ведь она была замужней женщиной, несвободной…

– Правильно, вот именно замужней. Тогда почему же она, прикрываясь тем, что вы больны, встречалась с другим мужчиной, изменяя Ступину? – Эти слова принадлежали уже Тане Бескровной. – Я понимаю, конечно, что Дины больше нет, что о ней положено говорить только хорошее, но все же… Вы можете сейчас объективно взглянуть на ситуацию, которую создала ваша дочь? Она, будучи, я повторю, замужем, стала любовницей лучшего друга своего мужа. Как вы думаете, Николай мог ее за это убить?

– Нет. При всем моем негативном отношении к Коле я могу сказать, что он не убийца… Он любил Дину, но еще больше он любил себя, свою работу и все время проводил там, в своем офисе… Я не удивлюсь, если узнаю, что он скоро женится на Блюминой, бухгалтерше…

– Вам что-нибудь известно о ней?

– Нет, но я подозреваю. Уж она-то своего не упустит. У них общие дела, они постоянно вместе, так что ей-то скука и тоска не грозят. Ему изначально следовало бы жениться на ней, на этой старухе, а не на моей девочке.

И только сейчас Таня поняла, что Марта пьяна. Она растягивала слова, всхлипывала и постоянно икала.

– Вы не знаете, кто мог убить вашу дочь? – спросил, с трудом скрывая свое раздражение, Шубин.

– Понятия не имею. Но то, что не Коля, – это точно.

– Может, у Соболева были какие-то… не совсем чистые дела, о которых могла знать Дина?

– Я тоже думала об этом, но ничего такого сейчас припомнить не могу. Дина была нейтральным человеком. Никому не мешала, никому не завидовала, никому ничего не была должна. Но со стороны действительно получается, что ее убил Николай… Бедолага, он сейчас в тюрьме…

– Нет, его освободили под залог. Пару часов назад.

Марта извинилась, достала из бара бутылку с остатками бренди и плеснула себе в стакан.

– Марта, вы в морге были?

Шубину вдруг пришло в голову, что, узнав, о гибели своей дочери, Марта не нашла ничего лучшего, как купить бутылку спиртного. Она и в морге-то наверняка не была, не видела тела дочери.

– Нет… – Марта словно подтвердила его мысли. – Звучит дико, я понимаю, но я еще не готова, я не могу представить свою дочь мертвой… Это какое-то безумие… Такое не должно было произойти с Диночкой…

– Хотите, мы подвезем вас туда… Вы можете отказаться, но рано или поздно вам все равно необходимо будет забрать тело, похоронить дочь…

– Насчет похорон ко мне уже приезжали, я сказала, что муж дочери все оплатит, и в морге не была. Мне ужасно стыдно, наверное, я ненормальная мать… Мы вот сидим, разговариваем с вами, а мне так и кажется, что сейчас откроется дверь и войдет Дина. Вы не видели ее? Она красавица, у нее длинные волосы, а фигурка… Господи, снитесь вы мне, что ли…

Она, покачиваясь, встала и прошлась по комнате, держа в руке стакан с бренди. Со спины она казалась ровесницей своей дочери. Шубин впервые встречал мать, которая боялась взглянуть на свою мертвую дочь. Он вдруг представил себе, как Дина, появляясь в квартире Марты, рассказывает ей о своих сомнениях, советуется с ней, развестись ли со Ступиным или подождать, спрашивает, что ждет ее с Соболевым… Почему, почему она так долго медлила с разводом, когда и так между супругами было все предельно ясно? Боялась, что потеряет богатого мужа? Или жалела его?

– Марта, почему они не разводились?

– Молодой человек, – Марта резко развернулась и едва не уронила стакан, – вы такой странный… Ступин – величина в бизнесе, он очень богат… К чему лицемерить и что-то скрывать? Дина была крайне несамостоятельной и всю жизнь пыталась подражать мне. Вот мой покойный муж, царство ему небесное, тоже было человеком известным и очень богатым, и если бы не это обстоятельство, разве могла бы я сейчас пить бренди и жить в такой огромной квартире? Конечно, Диночке было страшно разводиться со Ступиным… Соболев тоже не бедный, но у него нет такого размаха, как у Коли. Мы же с вами взрослые люди… Кому охота мыть полы или работать официанткой в ресторане? Это я виновата, конечно, что она вконец измучила Колю. Другой бы на его месте погнал ее, узнав, что она спит с его другом, а Коля терпел. Может, любил ее, а может, был настолько занят, что не придавал этому значения… Кто его знает, это вы у него спросите.

Таня, слушая ее, подумала о другом. А что, если Дина собиралась убить Ступина, а он, узнав об этом, нанял человека и заплатил ему за один-единственный выстрел… Мысль бредовая от начала до конца. Но разве смерть Дины – не бред? Кому понадобилось ее убивать и, главное, за что?

– Марта, вы так откровенно говорите о том, что ваша дочь жила со Ступиным исключительно ради его денег. Вы считаете это нормальным?

– Деточка… – Марта вдруг резко повернулась к Тане и, сделав большой глоток, шумно выдохнула и рукой вытерла губы. – Вам Соболев деньги заплатил, чтобы вы нашли убийцу моей дочери, а вы вместо того, чтобы искать его, искать… рыть, что называется, землю, пришли трепать мне нервы? Ее нет, поймите вы наконец, нет! И что бы я теперь ни говорила, права она была или нет, мою дочь уже не вернуть! А я сказала вам правду. Да, другая мать на моем месте и в морг давно пошла бы, и над бездыханным телом дочери убивалась, но она и лгала бы вам, что Дина любила Ступина, а он ее не любил, и все в таком же духе… Да и что такое любовь на самом-то деле? Он был старше ее на много лет, ему за счастье жить с такой девочкой, вот пусть и платит за это… Это мое мнение, у вас нет еще детей, вы слишком молоды, чтобы осуждать меня…

Ее развезло, но она действительно была искренна в своих рассуждениях, и жизнь этой маленькой семьи – матери и дочери – вдруг проплыла перед глазами и без того уставших Шубина и Бескровной. «Выходи за Ступина, он надежный человек, ничего, что старше..» – так говорила мать, лежа рядом с дочерью на постели и любуюсь ее нежным лицом. Вот Марта проводит рукой по пижаме, по волосам Дины, чуть касается ее щек, губ, глаз… Ей не хочется, чтобы это сокровище досталось какому-нибудь нищему студенту или грубому простолюдину. Ей хочется, чтобы у дочери было все самое лучшее. Ее нельзя осуждать, это желание всех матерей.

Посмотри на мать, у меня все есть, я не боюсь завтра остаться без жилья, без еды, без всего того, что и составляет, в сущности, нашу жизнь, и все почему? Да потому, дурочка ты моя, что я в свое время забыла, что такое любовь, и вышла замуж за твоего отца… Да, все было именно так. Дина нервничала перед свадьбой, у нее наверняка был парень, которого она любила, но с которым рассталась, подчиняясь матери.

Надо бы найти этого парня, непременно найти…

– Перед тем, как я поеду с вами, мне надо выпить еще, но только виски. От него не болит голова. Вы не подумайте, я не пьяница. Просто у меня убили дочь.

Марта достала бутылку и налила себе еще. Выпила, завязала узлом под подбородком черную газовую косынку, надела шубу, туфли. Но после того, как Таня напомнила ей, что на улице зима, кивнула головой и, пошатываясь, прошла в переднюю – надеть ботинки…

– В морг, я еду с вами в морг, – сказала она и горько заплакала.

Глава 9

Это была его жена, Дина. Она вошла, напевая, на кухню, кинула пакеты (все это Валентина пыталась себе представить лишь по доносившимся до ее слуха звукам) на пол и загромыхала кастрюлями. Эта девушка перемещалась по квартире стремительно, заставляя Валентину вздрагивать всякий раз, когда Дина пролетала мимо гардеробной. Она словно делала несколько дел сразу. Главное, чтобы она не вздумала вдруг пылесосить. Ведь пылесос находился в шаге от угла, в котором забилась перепуганная насмерть Валентина. Судя по всему, Дина вытирала пыль с мебели, поливала цветы (она щедро обрушивала на невидимые Валентине комнатные растения невидимую водяную пыль из невидимого пульверизатора), проветривала комнаты, меняла постельное белье… И все это на большой скорости, как если бы кто-то, опять же невидимый, стоял с секундомером в руках и подгонял ее, подгонял… Очень скоро запахло бульоном, затем – вареной капустой. Валентина почувствовала, как рот ее наполняется слюной. Ей очень хотелось войти в кухню, открыть кастрюлю с недоваренными щами и налить себе тарелку. И пусть вареная капуста будет зеленой, летней, как и сами щи, без морковно-томатной заправки… Все, к чему прикасалась Дина, просто не могло быть невкусным. Когда же из кухни потянуло запахом жареной рыбы, Валентина, закрыв глаза (без надобности, поскольку в своем темном углу она и так ничего не видела), представила себе зажаренные до оранжево-коричневой хрустящей корочки большие продолговатые куски леща. Она мысленно переложила рыбу со сковороды на тарелку и принялась ломать вилкой горячий аппетитный кусок, отправляя в рот сначала соленую вкусную корочку, а потом и сладковато-нежную, тающую во рту мякоть леща.

Она не помнила, сколько провела времени в углу, но тело ее уже ломило, хотелось встать и размять кости и мышцы. Часа два-три, наверное. И тут она услышала, как Дина звонит кому-то по телефону. Чертыхается, потому что занято. Наконец произносит:

– Это ты? Привет… Я дома. Обед приготовила, убралась. Белье гладить не буду, устала и так делала все быстро. Знаешь, у меня было такое чувство, словно он вот-вот явится. Я не хотела бы с ним встречаться… Что? Да, может, ты и прав, и я боюсь его. Да знаю я все! Не начинай все снова. Ничего я не тяну. Это ты дурак, что все ему рассказал. Вы оба дураки, напились, удивительно, что глотки друг другу не перегрызли. Да, я устала. Но к тебе сейчас не поеду. Во-первых, не уверена, что ты сможешь в ближайшее время освободиться, а торчать в твоей квартире мне как-то тоже не хочется… Во-вторых, меня мама ждет. Ну и что, что я хочу к маме? Это нормально. Она переживает за меня, хочет меня видеть. Она так же, как и ты, ждет от Коли каких-то действий. Но он почему-то ничего не предпринимает. Вот только не надо спрашивать меня в очередной раз, зачем я хожу сюда. Я его жена. Меня должны видеть соседи, должны знать, что квартира обитаема, что я выполняю свои супружеские обязанности. У меня мама болеет, поэтому я иногда здесь не ночую… Да, пусть будет так, как ты говоришь, представь себе, что я готовлюсь к суду. А ты как думал, что я просто так уйду, без боя, что я не буду отвоевывать себе место под солнцем? Он – мой муж, а потому должен отпустить меня не голой… Ладно, Андрей, меня эти разговоры утомляют… Мы поступаем с Николаем как свиньи. И бог нас накажет. Да, я же сказала, что к маме. Пока, целую… Звони туда.

После этого монолога, который вызвал у Валентины легкий шок, недоумение, Дина быстро собралась и ушла. И квартира сразу же погрузилась в тишину. Даже вода из крана не капала, даже часы нигде не тикали. Все предметы в доме словно бы затаились, чтобы посмотреть на неизвестно откуда взявшуюся незваную гостью, которая, выйдя из гардеробной, принялась делать зарядку. Раз, два, три, четыре… Наклоны чередовались с приседаниями… Тело затекло и требовало движения.

Не было еще и одиннадцати, когда Валентина налила себе тарелку щей и с аппетитом съела. Затем еще одну. После этого, следуя своим смелым «гардеробным» фантазиям, положила на тарелку кусок жареного карпа (это был не лещ, а крупный карп), отрезала ломоть черного хлеба. Она ела простую еду (но ворованную еду), получая неслыханное наслаждение и нисколько не переживая по этому поводу. Все страхи притупились, она следовала лишь основному животному инстинкту – утолить голод.

После обеда Валентина помыла за собой посуду, все аккуратно расставила по своим местам и отправилась в ванную комнату. И здесь, забравшись в теплую воду и закрыв глаза, она дала волю своему воображению и унеслась в чужую, полную пока еще для нее тайн жизнь молодой женщины по имени Дина. Что это за странные отношения у нее с Николаем? Хотя чего же здесь странного, когда налицо измена? Изменяет, но перед соседями демонстрирует свое супружество (меня должны видеть соседи, должны знать, что квартира обитаема, что я выполняю свои супружеские обязанности…), таскается с сумками, полными еды, готовит мужу, хотя и боится его (я не хотела бы с ним встречаться… я боюсь его), муж наверняка все знает (это ты дурак, что все ему рассказал. Вы оба дураки, напились, удивительно, что глотки друг другу не перегрызли)… И, наконец, реальная оценка своих поступков: «Мы поступаем с Николаем как свиньи. И бог нас накажет…»

Дичайшая, если разобраться, ситуация. Вот это Дина! Прибежала, обед приготовила, пыль вытерла, а дальше-то что? Она подумала, как ему жить теперь, когда он все знает? Знает, что его жена спит с другим. Валентина обложила себя пышными облаками радужной пены и тяжело вздохнула, в душе жалея несчастного миллионера Колю, которого видела-то всего один раз в жизни, но благодаря которому она снова мылась в чудесной ванне и ела здоровую домашнюю пищу. Вот если бы она была замужем за Колей, ему не пришлось бы страдать от того, что его жена наставляет ему рога. Он был бы счастлив, что у него такая верная и добрая жена, какой себя считала Валентина. «Коля, ты не потрешь мне спину? Ты слышишь меня?» Она крикнула это достаточно громко, чтобы он услышал, и, хотя он не пришел на ее зов, она представила себе, что пришел, что засучил рукава домашнего халата и взял в руки мочалку. «Мне очень приятно, очень… Знаешь, я была очень несчастлива в браке… Ты слушаешь меня? Так вот, мой муж был неплохим человеком, но уж очень азартным, он просто помешался на этих игровых автоматах, все спустил, продал – и холодильные камеры, и прилавки, все, а меня просто поставил перед фактом. Мы с ним знаешь как жили? Временно. У нас все было временное. И в квартире не было занавесок. Никогда. Как будто мы должны были снова выехать из квартиры. Мы с ним постоянно о чем-то мечтали. Хотели иметь много денег. Об этом многие мечтают, ведь деньги могут дать практически все, даже любовь и здоровье. И не смейся, это так, достаточно только поразмышлять об этом… Но я о браке. Мы и детей не заводили, потому что не было денег. Сергей хоть и с высшим образованием, но все равно нигде не мог толком устроиться. Вроде бы не глупый, но как устроится, так обязательно поскандалит с начальством, он нигде подолгу не работал. Ты слушаешь меня? Спасибо, что спину потер, ты так хорошо это делал… Коля, ты можешь поужинать без меня, мне еще маску для лица надо сделать, полежать немного после ванны… Я после купания вся такая расслабленная…»

Она открыла глаза. Вокруг нее громоздились огромные сугробы из пены. Между ними была зеленая прозрачная вода. Коля ушел. Ужинать.

Она спустила воду, помыла ванну, набросила на себя мужской купальный халат и, обессилевшая, рухнула в спальне на кровать. Ей было не по себе. Она ведь только что рассказывала Коле о своей жизни, и вот теперь она уже лежит на его постели… Она почти живет (пусть несколько часов) в его квартире, знает куда больше, чем он, о своей настоящей жене. Как это вообще могло случиться?

Мысль познакомиться с ним в реальной жизни захватила ее. Но как это сделать? Дождаться его в квартире – но он, увидев ее, сразу же вызовет милицию. Да и как он еще может поступить, когда увидит перед собой такую уродину. Волосы как пакля, лицо опухшее, обветренное, с бурыми пятнами на щеках, а об одежде и говорить нечего. Вот если бы она сходила в парикмахерскую, сделала прическу, маникюр, педикюр; если бы купила кружевное нейлоновое белье, прозрачные чулки, одежду, обувь, духи…

Она метнулась к туалетному столику Дины. Открыла баночку с кремом, намазала им лицо, шею и грудь. Затем провела несколько раз по мокрым волосам. Пакля, она и есть пакля. И сколько раз она еще сможет прийти сюда, чтобы хотя бы помыться, прежде чем ее схватят и потащат в милицию? Ну, еще пару раз. Рано или поздно все равно обнаружат, что в квартире кто-то был, кто-то ел, кто-то оставил мокрый халат или полотенца… Где хуже: в колодце или в тюрьме? В тюрьме она сойдет с ума. Она не сможет защитить себя от более сильных. Из нее сделают смертельно больного человека…

Надо действовать, надо как-то пробиваться в этой жизни, пользоваться тем, что посылает ей бог. Или дьявол.

Она стала искать деньги. Ей нужно было привести себя в порядок и познакомиться с Николаем. Как угодно, где угодно. Все нужно будет обдумать… Возможно, ей даже придется броситься под колеса его роскошной машины (в том, что у него именно роскошная машина, Валя не сомневалась), как в одном из американских дамских романов, и он вынужден будет пригласить ее к себе в гости. Но где это лучше сделать? Прямо во дворе дома или возле его работы?..

Она искала деньги повсюду. В постельном белье, в гардеробной, в баночках с крупами, чувствуя, что ищет не там. Конечно, сейф был, за одной из картин, где и положено быть сейфу. Но в сейфе наверняка лежали крупные деньги, валюта, а вот где Николай с Диной хранили обычные российские рубли – на повседневные расходы, – вопрос. Тоже в сейфе?

Перерыв все шкафы и комоды, она остановилась перед книжными полками в кабинете. Книги стояли ровными рядами, их даже страшно было трогать руками, чтобы не нарушить порядок. Нет, если бы Дина постоянно брала деньги из какой-нибудь книги, вряд ли здесь сохранился бы такой порядок. Разве что они хранят деньги в глобусе… Небольшой глобус, стоящий на письменном столе, открывался очень просто – верхняя часть этого разукрашенного в разные цвета шара приподнималась и откидывалась в сторону. Внутри его оказались доллары вперемешку с тысячными рублевыми купюрами. Вот теперь, раз ей так повезло и она нашли-таки деньги, надо было как-то решать свои проблемы, забрать часть денег и бежать, пока не схватили. Когда-нибудь, когда счастье улыбнется ей и она станет богата, она непременно вернет их… Другого выхода у нее все равно не было. Зато теперь, когда у нее за пазухой была тысяча долларов, если ее схватят, она всю свою оставшуюся жизнь проведет за решеткой… Если же она выйдет отсюда незамеченной, сумеет правильно распорядиться чужими деньгами и Николай рано или поздно обратит на нее внимание, то у нее появится шанс начать жизнь с самого начала…

С сильно бьющимся сердцем она покинула гостеприимную квартиру (как ей тогда казалось, лишь на время, до тех самых пор, пока она не сможет вернуться сюда уже в качестве знакомой Николая), и первое, что она сделала, это побежала к колодцу, находящемуся в десяти минутах ходьбы от дома, где жили Ступины. Ей надо было немного прийти в себя и поверить в то, что она совершила. Она должна была увидеть украденные ею деньги, подержать их в руках и понять, что же в них заключено такого волшебного, что только с их помощью она сможет вернуться к нормальной жизни и решить свои основные проблемы.

К счастью, Сергея в колодце не оказалось. Она спустилась в бетонную коробку и села на один из деревянных ящиков, заменявших стулья, чтобы выложить спрятанные за пазухой деньги на другой ящик, побольше, что заменял стол. Вот они, десять купюр по сто долларов каждая, которые должны принести ей счастье. Если бы эти деньги оказались в руках Сергея, он перестал бы работать и снова с головой ушел бы в игру, неважно, какую. Скорее всего, вернулся бы на Северный рынок, чтобы отыграться на игровых автоматах. И промотал бы все, до последнего доллара. Значит, он не должен увидеть эти деньги (она сгребла их и снова сунула за пазуху). И это не будет никаким предательством. Он давно уже живет своей жизнью и приходит в колодец, только чтобы переночевать. Он еще молодой мужчина, и ему ничего не стоит найти себе другую, обеспеченную одинокую женщину, которая примет его, приоденет, накормит, напоит и приласкает. И, может, будет счастлива, что рядом с ней мужчина с такой необычной судьбой. Романтический ореол вокруг его шальной головы только придаст ему шарма, а запах бомжа скоро выветрится…

Валентина с легким сердцем покидала колодец. Оставила бывшему, как ей теперь казалось, мужу записку: «Я ухожу, желаю тебе удачи» – и выбралась на свежий воздух. Накрапывал теплый летний дождь. Ей почему-то хотелось плакать. Маленький рулончик бумажных американских денег обещал ей большие перемены в жизни. Вот только с чего начать? Прежде всего надо снять небольшую, на самой окраине города, недорогую квартиру, где она сможет жить все то время, пока не переедет к Ступину. Она почему-то нисколько не сомневалась в том, что все ее планы и мечты вполне осуществимы. Когда-то она была красивой девушкой. Что изменилось? Она исхудала, лицо потемнело и обветрилось, но цвет и матовость кожи можно вернуть, стоит лишь заплатить за это деньги и самой побольше внимания уделять внешности. Еще волосы. Хороший парикмахер приведет ее волосы в порядок. Она уже видела себя сидящей в крохотной уютной кухне с чашкой горячего чая в руках… Слезы струились по щекам. Или это был все-таки дождь?

Глава 10

Женя Жукова, покормив рано утром сына и уложив его спать, уснула и сама. А проснулась от звонка. Кто-то пришел. Кто это мог быть? Игорь? Она за несколько месяцев, прошедших с момента рождения сына, заставила себя приучиться к мысли, что Шубин ей никакой не муж, а брат, товарищ и волк. Что он – одиночка и не создан для семейной жизни. То, что у него к ней нет никаких чувств, она поняла давно и теперь, будучи матерью его сына, вынуждена была с этим смириться. Насильно мил не будешь. Надо было продолжать жить ради сына, ради Сани, но эти звонки – телефонные и в дверь – будоражили, заставляли еще на что-то надеяться, трепали нервы. Она знала, что, кроме Шубина, в эту дверь все равно никто больше не позвонит. Разве что кто-нибудь из агентства, чтобы справиться об Игоре… Она сама, Женя Жукова, мало кого интересовала. Хотя раньше, еще до беременности, она являлась, что называется, полноценным человеком, вела активную жизнь, вместе с Шубиным проводила расследования и была счастлива. Счастье, только уже материнское, жило в ней и сейчас, но было очень интимным и касалось лишь ее и сына – это совершенно другое чувство, не имеющее к социуму никакого отношения, но вытеснившее все остальные радости, связанные с Игорем, с ее супружеской жизнью и местом в обществе. Она завидовала Наде Щукиной, вернувшейся на свое секретарское кресло и занявшей, по сути, место Жени Жуковой. А уж про Таню Бескровную и говорить нечего – она, так неожиданно ставшая первым помощником Шубина, находилась с ним практически все время, не считая тех нескольких часов, что она проводила в обществе своего жениха, Минкина. Если бы не стоматолог, которого Таня, если верить Шубину, любила и собиралась выйти за него замуж, Женя сгорала бы от ревности.

Она запахнула халат и подошла к двери, заглянула в «глазок». Увидев букет, она сразу догадалась, кто пришел, и принялась отпирать замки. Открыв дверь, она увидела синеглазого брюнета в длинном меховом пальто. На волосах его блестели растаявшие снежинки или капли дождя. С видом несуетливого постоянного любовника Крымов вручил ей букет свежих красных роз и, притянув к себе за руку, поцеловал в щеку.

– Привет, Женя Жукова. Ты как тут, жива-здорова?

– Крымов? Так рано? Ты случайно не в любовники ко мне набиваешься? Предупреждаю сразу – мужчины с некоторых пор для меня не существуют.

– Догадываюсь. Но, кроме того, что я мужчина, я еще и человек. К тому же несчастный. Поверь мне, я очень соскучился по домашней горячей еде и ласке. Я замерз и ужасно хочу спать.

– Заходи, нет проблем! Сейчас я тебя и накормлю, и спать уложу. Как Баба-яга. Только и ты воспринимай меня просто как человека, и тоже страшно одинокого, договорились?

– Договорились. Ты не боишься его?

– Кого?

– Мужа своего.

– У меня с некоторых пор нет мужа, вот только сын, Саня…

– Ты злая?

– Нет, я обиженная и еще запутавшаяся в своих чувствах. Но мне не хотелось бы сейчас об этом говорить, тем более когда у меня в руках такие розы… Женя, когда ты к нам приходишь, у нас всегда праздник, без дураков!

И она тоже поцеловала Крымова в щеку. И засуетилась, закружилась, обрадованная тем, что кому-то понадобилась Женя Жукова, что вспомнили ее, что Крымов попросился выспаться именно у нее и что не спрашивал на это разрешения у Шубина.

Саня спал, поэтому говорили и двигались по квартире тихо, на цыпочках. Женя Жукова накрыла на стол, поставила перед Крымовым тарелку с горячим супом, подогрела мясо и достала из холодильника хорошей водки.

– У тебя что-то случилось? Тоскуешь по Юле? Это ничего, что я прямо в лоб?.. Задаю вопросы, причиняя, быть может, боль?

– Я скучаю и по Юльке, и по Машке, но они настолько сейчас далеко от меня, что я не вижу способа, как сделать их ближе. Разве что наняться садовником к Патрику… Это я шучу так мрачно. Мы с тобой брошенные и никому не нужные Женьки, тезка. Хотя у твоего Шубина, в отличие от моей Земцовой, никого нет. Он по уши в работе, ночует неизвестно почему в агентстве… Не хочешь, не говори… Мне тоже не хочется, чтобы ты страдала.

– Да у нас все просто – он не любит меня, а я уже не могу любить мужчину, который меня не любит. Но у нас есть Саня.

Она не осмелилась говорить о том, как сильно Шубин любит Земцову, до идиотизма, и что это чувство вызывает в ней, Жене Жуковой, неприязненное отношение к самой Земцовой. Как вдруг услышала:

– Да он сохнет по Земцовой, я об этом знаю, да и ты догадываешься. И мается он из-за того, что у нее-то к нему никаких чувств, только дружеские. Хотя, я думаю, если она возьмет сейчас и приедет, то неизвестно, признается ли себе Игорь в том, что на самом-то деле он ее не любит, а любит себя в этой красивой любовной истории, что он живет этими страданиями, и что, отними их у него, он останется и вовсе сиротой. Он любит не живую, реальную Земцову со всеми ее недостатками, изменами, непостоянством и всем прочим, за что мне иногда хочется ее… ударить… Он любит тот образ, который он выдумал сам себе. Обычная история. Поэтому я его к ней не ревную. Такие дела.

Крымов достал из кармана красную фишку и принялся играть ею, подбрасывая над тарелкой.

– Играешь?

– Нет, поигрываю, – он усмехнулся и сунул фишку обратно в карман. – От нечего делать иногда забредаю туда, вспоминаю Монте-Карло… – И Крымов нервно захохотал.

– Ты ешь, сейчас чаю согрею…

– Нет, я чай не пью, только водочку, холодненькую…

У него замурлыкал телефон.

– Слушаю… Нет, не дома… потом объясню… Слушай, ну что ты ко мне пристала? Раз не говорю, значит, не хочу говорить… Ты работай и не отвлекайся. Да, кстати, о работе. Что нового? Ничего? Встретились с ее матерью? И что же? Конечно, она и не может ничего сказать. Она вообще не при делах, как говорится. Ладно, целую тебя, птичка, рыбка, котик…

На другом конце уже отключили телефон, но Крымов продолжал говорить: «…солнышко, пингвинчик, козочка…»

– Слушай, ты не с Надей случайно?..

– Да.

Крымов запустил шариком из хлебного мякиша в окно. Он упал и закатился под радиатор. Женя, чувствуя, что ей не следовало спрашивать его об этом, поспешила поднять хлеб и выбросить в мусорное ведро.

– Да, сейчас я с ней. Не знаю, как получилось, но вот… так… – Он принялся массировать свои щеки. – Хочешь спросить, знает ли об этом Леха? Нет, не знает, все знают, а он не знает. Надя тоже несчастлива в своем браке, она говорит, что ей надоело выступать в роли великой спасительницы, и все в таком роде. И одиночества боится, как и я, надо сказать, но и с ним жить не может, трудно смириться с тем, чем он занимается, по ночам ее преследуют кошмары…

Он говорил быстро, словно зная, что стоит ему сейчас замолчать, как он так и не выскажется, и все то, что накопилось, будет давить на него, мешать жить. Конечно, он хотел рассказать ей о Щукиной, спросить, как отреагирует Земцова, когда узнает, что он снова вместе с Надей. Будет ли ей больно? И он спросил. Женя ответила, что да, будет, и очень больно. «А мне тоже больно. Она там, с Патриком, а я здесь, один, мужчина не может длительное время выдерживать одиночества». – «Тогда не терзайся». – «А я и не терзаюсь». Они оба лгали друг другу. «А если представить, что мы – любовники и нас сейчас застукают оба – и Шубин, и Щукина, – что будет? Кто из нас четверых почувствует себя наиболее обманутым? Никто. Щукина обманывает мужа. Шубин ночует в агентстве. Ты, Женя Жукова, предпочитаешь болезненной неопределенности конкретного, сильного мужчину, то есть меня. Я, брошенный Земцовой, нахожу утешение в твоих объятиях…» – «Брось, Крымов, не дури… Ты очень красивый и не можешь мне не нравиться, но это на уровне роскоши, не глубже… Приятно же иметь в доме предмет роскоши, такой, глядя на который сердце переполняется счастьем обладания… Нет, я что-то не то сказала, убери руки…»

Она чуть не перешагнула ту грань, что все еще удерживала ее в рамках своего брака с Шубиным. Хотя от Крымова исходила такая мощная волна желания, что ее хватило бы на двоих. Женя смотрела ему в глаза и понимала, что еще немного, и она позволит ему сделать с собой все, что он захочет. А захочет он многого. И если даже появится Шубин, он не сможет остудить их обоих. И Крымова, похоже, не останавливало ни сознание того, что Женя – жена его лучшего друга, ни то, что за стенкой спит маленький Саня, ни то, что квартира пропитана запахом женского молока…

– Я постелю тебе на диване, спи и ни о чем таком не думай… А если появится Шубин, я найду, что ему сказать… Пойдем…

Женя взяла Крымова за руку и повела за собой в комнату.

– Суп был очень вкусным, – сказал он, пытаясь обнять ее. – А ты… такая хорошенькая, такая…

– Знаю, Крымов, но как-нибудь в другой раз. Сейчас тебе действительно надо выспаться. Я же вижу, что с тобой что-то происходит.

– Я знаю, кто убил Дину Ступину, – вдруг сказал он, принимая из ее рук одеяло. – Но они мне все равно не поверят. Похоже, я снова куда-то влипаю… Я написал Игорю имя убийцы. Интересно, он догадается посмотреть, что именно я написал, или как идиот будет вести свое расследование? Жаль, что вы не вместе, и сына вашего тоже жаль. А Шубин – дурак, можешь ему так и передать. Спать в агентстве, когда у него дома такая красивая и соблазнительная жена…

– Сам ему об этом скажи. Хотя это уже бесполезно. Я скорее стану твоей любовницей, Крымов, чем вернусь к нему. Такие вещи не прощают.

– Совершенно с тобой согласен. – Крымов покорно вернул ей одеяло, следя за тем, как ловко она заправляет его в пододеяльник. – Ложись со мной, ребенок все равно спит…

Она с трудом уложила его спать и вернулась на кухню. Собрала грязную посуду в раковину, вытерла стол, вскипятила воду, заварила чай и налила в большую чашку. Хотела бы она жить с Крымовым? «Жить с ним – все равно что с ветром…» – вспомнила она слова Юли Земцовой, с которыми было трудно не согласиться. Ни с Крымовым, ни с Шубиным. Тогда с кем же? С Чайкиным? Но почему ее муж или любовник должны быть непременно из их круга? Она найдет себе мужчину куда интереснее Шубина или Чайкина. Пусть поначалу он будет приходящим, может, это даже и неплохо, мужчина в больших дозах непереносим.

Сделав несколько глотков чая, Женя пошла в спальню, открыла шкаф и достала оттуда несколько своих нарядов. Нет, это никакие не наряды, а простые платья, к тому же уже потрепанные. Остаются только брюки, джинсы, спортивные штаны. Земцова привозит из Парижа несколько чемоданов, набитых красивыми вещами. Неужели все дело в одежде? Конечно, нет, но стоит попробовать обновить свой гардероб, а потом попросить Крымова сводить ее в какой-нибудь ресторан или казино. А почему бы и нет? Няня. Срочно нужна няня. Какие рестораны или казино, когда у нее на руках маленький Саня? Сегодня в двенадцать должна позвонить еще одна девушка, может, хотя бы с ней она сумеет договориться. Нужна такая няня, которая могла бы работать практически целые сутки, другими словами, жить в одной квартире с Женей на тот случай, если она все-таки выйдет на работу. Значит, у этой самой няни не должно быть никакой личной жизни. Это может быть молоденькая девушка, которой очень нужны деньги. У нее не должно быть молодого человека, и она не должна в этот момент нигде учиться. Всего несколько месяцев работы – и круглая сумма в кармане.

А где работать Жене? В агентстве? Шубин возьмет ее, куда он денется, все-таки пока что она его жена. Она, с одной стороны, будет рядом с ним, с другой – у нее будет своя личная жизнь. Шубин может снять себе квартиру или даже купить, деньги у него есть, а у нее, у Жени, начнется совершенно другая жизнь. Она познакомится с мужчиной, будет ходить к нему на свидания, а Шубин в это время пусть кусает локти…

Она сложила все вещи обратно в шкаф и села на кровать. Провела ладонью по той подушке, на которой уже давно не лежала голова Игоря. Она мысленно прощалась с ним, собираясь, однако, работать с ним бок о бок. Ну и пусть. Она не боится сложностей. Теперь главное – найти няню. Фантастическую няню. Не рановато ли она решила бросить Саню?

Послышался шорох, она резко повернула голову и увидела Крымова. Обнаженного. Он стоял, привалившись к косяку, и курил, разглядывая ее так, как ее еще никто и никогда не разглядывал. Казалось, он видел ее сквозь халат и пижаму. Его синие глаза смотрели на нее, раздевая… Красивое смуглое тело, округлые мышцы, коричневые соски, темный пах… Такого мужчину невозможно не любить. Как же она понимала в этот момент Земцову, Щукину и всех тех женщин, которые любили его, делили с ним постель и которые терпели его многочисленные измены! Неужели настала ее очередь? Господи, вот глупость, какая очередь…

Она встала, сбросила халат и перешагнула через него. Пижаму уже расстегивал Крымов…

…Она была очень далеко, на каких-то залитых солнцем экзотических островах, и море плескалось у ее ног, когда поняла, что лежит на плече у Крымова и смотрит сквозь ресницы на огонек его сигареты. Кто-то третий присутствовал где-то совсем близко, и она никак не могла понять, сон это или явь, пока взгляд ее не переместился чуть в сторону и она не увидела стоящего там же, где тысячелетие тому назад стоял обнаженный Крымов, Игоря.

Он тоже курил. Спальня была полна дыма. Крымов не видел друга и стряхивал пепел в стоящую у него на голом животе хрустальную пепельницу. Шубин же стряхивал пепел прямо на пол. Видимо, картина, открывшаяся перед ним, сделала его равнодушным к такого рода вещам.

Шубин вошел домой, открыв двери своими ключами, сначала прошел в большую комнату, не нашел там никого, затем заглянул в детскую – Саня безмятежно спал, Игорь поцеловал его в розовую щеку. В кухне на столе стояли бутылка водки и блюдце с нарезанным лимоном. Рядом – большая чашка с остатками чая. Женя могла быть только в спальне. Он пошел туда и остановился на пороге. Он увидел, что его место занято лучшим другом. Два обнаженных тела в его постели. Жена и друг. О таком он только читал в романах. Но даже не догадывался, что это произойдет с ним самим. Домашняя курочка превратилась в шлюху. Что ж, тем лучше. Теперь-то он уж точно уйдет, громко хлопнув дверью. И она не спросит его, куда ты и зачем, как можно бросать ребенка и все такое… Он теперь свободен. Однако он не смог сдвинуться с места и продолжал стоять, глядя неотрывно на свою жену, на ее розовое нежное лицо, такое спокойное и умиротворенное, каким он не видел его никогда… Похоже, то, что говорят про Крымова, вовсе не легенды, и он действительно способен пробудить чувственность в любой, даже самой холодной женщине. Такой, как Женя.

Шубин не знал, как ему себя вести, что делать, что говорить. Он стоял и смотрел. Крымов не видел его, а вот Женя, скорее всего, делала вид, что не видит его, наверное, ей трудно представить себе, что же будет, если она откроет глаза и встретится взглядом со своим мужем.

Он спрашивал себя, испытывает ли ревность? Ответ заставлял себя ждать. Женя смотрелась очень гармонично на плече красавца Крымова. У нее, оказывается, красивая полная грудь (которой она еще продолжала подкармливать Саню) и округлые стройные бедра. Все то, что прежде принадлежало Шубину, теперь – ничейное, общественное, теперь его жена могла принадлежать кому угодно. Он сам ей позволил поступать так, избегая близости с нею. И вот вынужден лицезреть это…

Наконец Жене надоело делать вид, что она спит. Сцена затянулась и грозила выплеснуться в скандал с мордобитием. Надо было что-то предпринимать. Крымов уснул и пусть себе спит, он и пришел к ней, насколько ей помнится, чтобы выспаться. И никто не виноват в том, что она позволила себя соблазнить. Значит, пришло время и ей стать настоящей женщиной. С Шубиным все было скучно и обыденно. С Крымовым же она испытала настоящий праздник.

Она выскользнула из постели и, голая, спокойно прошла мимо Шубина, как если бы он был частью дверного косяка. Даже не поздоровалась с ним, посчитав это излишним.

Она прошла на кухню, допила свой холодный чай и села за стол, обхватив голову руками. Шубин внимательно следил за ней. Он тоже не собирался с ней здороваться, и вообще ему казалось, что все это происходит не с ним. Он очень жалел, что рядом нет Тани, уж она-то прокомментировала бы ситуацию со свойственным ей черным юмором и сарказмом. У Шубина же отнялся язык. Женя освободила его от своего присутствия, значит, он мог прямо сейчас собрать вещи и уйти. Казалось бы, все складывалось для него как нельзя удачно. Вот только уходить почему-то не хотелось. Он мысленно твердил фразу, которая, по большому счету, была бессмысленной, но продолжала вертеться на языке, как назойливая, неотвязная мелодия: «Ты бы оделась, подруга». Но подруга, казалось, забыла, что сидит на табурете голая. Не обнаженная, не нагая, как пишут в романах, а именно голая, неприкрытая, бесстыжая, неприличная… И это его Женя Жукова?

Он вошел в кухню и сел напротив нее. Они посмотрели друг другу в глаза.

– Через пять минут ко мне должна прийти няня, надеюсь, она подойдет мне, и я выйду на работу. Скажи Щукиной, чтобы освободила мой стол, а сама пусть займет тот, маленький, что возле окна. Я должна работать, иначе свихнусь. Постарайся понять меня.

– Это все, что ты хотела мне сказать? – Потрясенный Шубин не сводил с нее глаз. – А он? – Шубин кивнул в сторону спальни.

– Об этом поговорим как-нибудь в другой раз. У меня суп есть, хочешь?

И, не дожидаясь ответа, Женя, едва не касаясь Шубина своим розовым телом, выскользнула из кухни, и он услышал, как она в спальне открывает дверцы шкафа, одевается. Через минуту в дверь действительно позвонили. Он слышал, как она вышла в переднюю и открывает дверь, здоровается с кем-то, вероятно, с няней. Откуда ей знать, согласится ли та работать у нее круглые сутки или нет? Или она говорила это от отчаяния? Хотя, быть может, они договорились обо всем заранее, по телефону. Он ловил себя на мысли, что думает о чем угодно, кроме того, что волновало его, по сути, сейчас больше всего. В спальне на его кровати спал Крымов. Спал, как ребенок. Как Саня. И ничего не боялся. А чего ему бояться, если он сам, Шубин, виноват в том, что его жена переспала с его лучшим другом. Он же бросил ее. Кто навещал Женю в роддоме, когда та лежала на сохранении? Крымов. Кто дарил ей букеты роз? Крымов. Кто постоянно оказывал ей знаки внимания? Крымов. Но кто бы мог подумать, что их отношения, с виду дружеские, зайдут так далеко? Никто. Да и Женька сама вряд ли могла предположить такое. Он пришел к ней утром… Розы… В вазе на столе в большой комнате он видел красные розы. Много, огромный букет. Итак, он пришел к ней утром, подарил цветы. Зачем он пришел? Чтобы утешить, приласкать, пока муж разбирается в своих чувствах и пытается понять, что же ему нужно… Может, он пришел по делу, или ему самому захотелось поплакаться в жилетку. Они нашли друг друга, поплакались… Удивительно, но ненависти к Крымову, как и к Жене, он не испытывал. Они оба – близкие ему люди, и оба предали его. Легко.

– Проходите, пожалуйста… Сейчас я покажу вам Саню…

Женя вела себя спокойно, словно ничего и не произошло. Показывала будущей няне ребенка, объясняла, что от нее требуется, и говорила тоном требовательной и уверенной в себе мамаши, будто это была и не Женя Жукова, а совершенно другая, незнакомая ему женщина. Когда она успела так измениться? Кто сделал ее такой? Неужели он сам, Шубин, когда, решив для себя, что не любит жену, исчез из ее жизни прежде, чем она это осознала?

– Знакомься, Игорь, это наша няня, ее зовут Наташа… – услышал он над самым ухом и очнулся.

Он увидел перед собой хрупкую миловидную женщину в джинсах и свитере. Это у нее не было ни личной жизни, ни работы, ничего… Это она согласна, по сути, жить у них круглые сутки, заменяя Сане родную мать. Получалось, что Женя предавала не только Игоря, но и Саню, маленького Саню. Сердце его сжалось. Он отказывался что-либо понимать…

На пороге кухни появился Крымов. Тоже в джинсах, но с голым торсом. Увидев Шубина, он на какое-то время замер, глядя ему в глаза и пытаясь понять его настроение, потом, натянуто улыбаясь, проговорил:

– Всем привет!

Глава 11

Ужинать Виталий пригласил свою невесту в ресторан. Они заняли столик рядом с тремя сдвинутыми столами, покрытыми зеленой скатертью с табличкой «Столик заказан». На двух противоположных концах ресторана были подвешены два огромных монитора, на которых синхронно двигались загорелые девушки на солнечном пляже, звучала расслабляющая и какая-то тропическая музыка. Хотелось прямо сейчас собраться и улететь куда-нибудь на Капри или на Мальдивы…

– Чем занимаетесь? – спросил Минкин, с удовольствием и даже с какой-то гордостью разглядывая лицо Тани Бескровной, не веря в свое счастье обладания такой красивой девушкой. – Снова расследуете какое-нибудь убийство?

– Убили жену предпринимателя Ступина. Ее звали Дина. Такая странная история. Ее застрелили перед дверью квартиры, когда она выходила оттуда. Если учесть, что она, можно сказать, открыто изменяла своему мужу с его другом, то получается, что он – первый подозреваемый. Его и взяли под стражу. Но теперь уже выпустили. Она спала с Соболевым, со своим любовником, а домой приходила, чтобы приготовить мужу еду и постирать. Ночевала, судя по всему, у матери. Мать была против их развода, потому что Ступин – богатый, но Дина собиралась выйти замуж за Соболева. Идиотская история, но ничего не попишешь. Не представляю даже, как искать убийцу. Следов он не оставил. Пистолета – тоже. И ни одной зацепки.

– И как же теперь?

– Не знаю. И Шубин тоже не знает, поэтому нервничает. Он вообще нервный стал, у него проблемы в семье. Домой идти не хочет. Мне его так жалко.

– Домой-то почему не хочет? Вроде у него сын родился?

– Родился. К сыну – хочет, а к жене – нет. Разлюбил, и точка.

Таня посмотрела на Виталия и подумала о том, что, возможно, и он, Виталий, когда-нибудь разлюбит ее, Таню, и что тогда делать? Страдать, как страдает Женя Жукова, симпатичная, между прочим, и нормальная девчонка, с которой она работала без напряга, хотя и знала, что та ревнует Шубина к ней, к Бескровной. Ну уж нет, нельзя так прикипать к мужчине, чтобы потом отрывать его от себя с мясом и кровью. Без инстинкта самосохранения здесь не обойтись. Никак. Но Минкину об этом говорить не стоит. С мужчинами вообще лучше помалкивать и поменьше рассуждать. С ними надо жить и радоваться, стараясь ни в чем не сомневаться и не забивать себе голову разным хламом вроде ревности. Ревность – это как болезнь. Минкина она ревновать никогда не будет. Это он пусть ее ревнует. И пусть мучается. Ему по штату положено.

Она улыбнулась Виталию, они чокнулись бокалами с вином.

– Не представляю, как вы только находите убийц. Ведь убийцы не дураки, ими движет страх, а потому они все тщательно планируют.

– Правильно. Тогда скажи мне, пожалуйста, а как бы ты поступил, если бы убил Дину Ступину? Ты бы прятался, заметал следы?

– А ты как думала – приду и повинюсь? Я бы держался до последнего. Убежал бы с пистолетом, не стал бы оставлять, я же не профессионал, спрятал бы его так, чтобы ни одна живая душа не нашла, и сам бы вел себя, словно ничего такого и не было в моей жизни.

– Хорошо, твоя позиция мне понятна. Тогда скажи, за что ты ее убил?

– Ревность.

– Еще?

– Ревность.

– Еще?

– Сказал же, ревность. За что еще убивать женщину? Она была женой Ступина. Ты говоришь, Ступин – человек богатый. Стало быть, такая причина, как деньги, исключается. Знаешь, она могла быть свидетелем другого преступления, о котором вам пока еще ничего не известно. Такое часто случается. Быть может, даже и сама не подозревала об этом. Жила себе спокойно, пока ее не нашли и не убили для собственного спокойствия. Другими словами, если бы я был убийцей и, стреляя в жертву, понял бы, что за мной наблюдает какой-то случайный прохожий, я бы сделал все возможное, чтобы этого свидетеля убрать.

– Минкин, никогда бы не подумала, что ты такой кровожадный.

– Это я не о себе говорю, а рассуждаю, как убийца. Это разные вещи. И вообще, Таня, мы с тобой не так часто встречаемся, чтобы и в ресторане говорить о твоих жмуриках…

– Мы были в морге с Шубиным и матерью Дины. Я видела эту девушку. Совсем молоденькая. Убили выстрелом в голову. Почти в упор. Другими словами, убийца просто подошел к ней и выстрелил. Она не ожидала… Да и кто ожидает, что из лифта выйдет убийца? Ты вот стоишь на своем этаже, ждешь, когда к тебе поднимется лифт, он приходит, двери раскрываются, и тот, кто стоит в лифте, стреляет в тебя… Ой, Виталя, прости, что-то я увлеклась. Втягиваю тебя в свои страшные истории…

Но перед глазами возник Минкин в белом халате, стоящий в оранжевой коробке лифта. Двери раскрыты – все происходит в считаные секунды, – и Виталий выстрелом в упор убивает ничего не подозревающую Дину Ступину. Она лишь успевает широко раскрыть глаза, и немой вопрос застывает в них. За что? Кто ты? Я еще так молода… Или же она знала, кто и за что ее убивает?

– Крымов написал имя убийцы на листке и передал Шубину. Это он так шутит, а Игорь воспринимает все всерьез. Ну, посуди сам, если бы Крымов действительно знал имя убийцы, неужели стал бы скрывать от нас? У нас же общее дело. Серьезное дело. Убита жена Ступина…

– И что этот листок? Шубин взял бы и прочитал. Может, дело пошло бы быстрее.

– Условия этой игры посложнее. Игорь прочитает имя убийцы лишь после того, как сам найдет его. И сравнит. Правда, они как дети?

– Правда. Поедем ко мне…

Виталий в такси крепко держал ее за руку, словно боялся, что она выпрыгнет из машины. Ревность жила в нем всегда, он знал это, но теперь, когда у него была Таня, он ревновал ее к воздуху, ко всему, что ее окружало, – к трудяге Шубину, к бывшему алкоголику Чайкину, к волоките Закутскому, к ловеласу Крымову, к авантюристке и мошеннице Щукиной, к продажному Корнилову…

Он, Минкин, позволявший себе на рабочем месте развлекаться с медсестрами (как он считал, лишь на физиологическом уровне), с ужасом представлял себе все те порнографические сцены с участием Тани, которые рисовало его воображение, и страдал от этого, как если бы видел все на самом деле. И никакие силы не могли его заставить думать иначе…

До знакомства с Таней он и думать не мог, что когда-нибудь встретит женщину, которая станет для него и другом, и любовницей одновременно и на которой он (немыслимое дело!) захочет жениться и иметь от нее детей. Но появилась Таня, казалось бы, он должен был распрощаться со своими привычками и образом жизни холостяка, но все почему-то продолжалось. В обеденный перерыв в его кабинете, как по расписанию, появлялись те женщины, к которым он привык и близость с которыми доставляла наслаждение. Таня была далеко, и он не видел причины отказываться от них. Тогда почему же Таня должна отказываться от тех утех, которыми были заполнены ее свободные часы? С кем она проводит время? С Шубиным или Крымовым? Сколько раз он хотел спросить ее, сколько у нее любовников и кто именно, но всякий раз останавливал себя. А если у нее никого нет, тогда как? Она внимательно посмотрит ему в глаза и поймет, что он спросил об этом исключительно потому, что сам испытывает чувство вины перед ней, что это у него куча любовниц, как же иначе? И что тогда делать? Лгать ей? Ей, пожалуй, солжешь…

Он гладил ее колено, а она в это время вспоминала Марту, их поездку в морг, Закутского, которому они привезли окорок и бутылку коньяку. Дина Ступина лежала на металлическом столе на колесах. Марте стало плохо. Закутский со знанием дела приволок нашатырь. Затем разговор пошел как по маслу. Перед смертью никаких половых сношений, ни капли спиртного. Молодая здоровая девушка. Могла бы жить еще лет сто, если не больше. Все органы здоровы. Предохранялась внутриматочно, значит, не хотела иметь детей от Ступина. И снова – ни одной зацепки. Когда он стал говорить, какую пищу принимала жертва перед смертью, Марту чуть не стошнило. Рыбные котлеты. Кто приготовил рыбные котлеты? Дина их терпеть не могла. Соболев не мог накормить ее дома этой дрянью. Стало быть, Ступин приготовил? Но с какой стати? Где он взял рыбу? Бедная девочка могла проглотить эту гадость лишь в момент сильного волнения. И Марта, и Таня отметили про себя, что надо бы выяснить, кто же готовил эти рыбные котлеты. Другими словами, где еще могла быть Дина в то утро? С кем она завтракала?

Марта так просто помешалась на этих котлетах и постоянно твердила, что Дину заставили их съесть или же она была в невменяемом состоянии, раз проглотила эту дрянь. «Гадость» и «дрянь» составили на тот момент ее основной лексикон.

Шубин казался подавленным. Когда вышли из морга и свежий влажный ветер ударил в лицо, он вдруг сказал, что хочет спать. Таня сначала отвезла в агентство его (он, бледный, поцеловал ее в щеку и пожелал спокойной ночи), а потом Марту домой. И только после этого договорилась с Виталием встретиться в ресторане. И вот теперь они едут к нему домой. Минкин был возбужден и не мог скрыть этого. Он был как ребенок, которому очень хотелось поиграть со своей игрушкой. Игрушкой в этом смысле выступала Таня. Он будет играть, пока не наиграется, пока не уснет, успокоенный, обласканный, счастливый. А Таня наверняка будет долго ворочаться в постели, думая об убитой Дине и представляя себе убийцу…

Машина резко затормозила у подъезда дома, где жил Виталий. Он расплатился с водителем и за руку потянул Таню к двери.

– Подожди, давай постоим, подышим… Я же недавно была в морге. Мне кажется, что моя куртка пахнет моргом… И голова кружится.

– У меня тоже кружится, но от другого… Я думал, что ты испытываешь такое же нетерпение, что и я… – Его тон, тон обиженного ребенка, вызвал почему-то в ней раздражение. – Выброси из головы весь этот криминальный мусор. Настройся на меня, я же вот он, неужели ты нисколько не соскучилась по мне?

– Соскучилась, Виталя. Но говорю же, мне немного не по себе… Знаешь, такое чувство, как будто сейчас вот что-то вспомню, но мысли разлетаются, как осколки… Никак не могу собрать.

– Я помогу тебе. Пойдем, иначе мне придется тащить тебя наверх на руках…

– Сумеешь?

– Да, я сильный. Ну же?

Он был настойчив.

– Послушай, Минкин, как ты относишься к рыбным котлетам?

Он закрыл глаза и представил себе на раскаленной сковороде рыбные котлеты. Он никак не относился к ним, как и они, рыбные котлеты, к нему никак не относились.

Между тем Таня уже набирала чей-то номер на мобильном телефоне. Взгляд ее был отстраненный, она находилась где угодно, но только не с Минкиным. Снег, сменивший дождь, застревал в ее волосах, таял на разгоряченном лице. Где же она сейчас была? С кем?

– Алло, Николай Борисович? Добрый вечер. Это Таня Бескровная, помните? Да… Не стоит. Я хотела спросить вас, вы любите рыбные котлеты? Да, согласна, очень странный вопрос. И все же: да или нет? Да? Вы умеете их готовить? Нет? Но Дина примерно за час до смерти ела именно рыбные котлеты. Она ела их у вас? Это вы их приготовили? Нет? А кто же? Никто? Странно… Может, вас кто угостил? Или она ходила к соседке… Ни с кем в доме не дружила? И все-таки напрягите память. Это очень важно. Возможно, Дина тем утром завтракала с убийцей… Постарайтесь вспомнить буквально каждую минуту, которую вы провели с вашей женой. А потом перезвоните мне, хорошо? – Она отключила телефон. – Извини, Виталий. Я согласна подняться к тебе прямо сейчас…

Она уже в лифте успела представить себе все то, что должно произойти сейчас в квартире, в спальне. Ее тело молчало, не испытывая того желания, от которого измаялся Минкин. Но сказать ему об этом – означало оскорбить, причинить боль. Он, мужчина, судит по себе: если хочет он, значит, должна хотеть и она. А она хочет одного – оказаться в своей квартире, принять душ, забраться с коробкой конфет и чашкой зеленого чая на кровать и уставиться в телевизор. Хорошо бы посмотреть какой-нибудь сложный, затуманенный сюрреализмом и чужими страхами и сомнениями фильм, тем самым ощутив собственную душевную защищенность и силу на фоне киношных опасности и отчаяния. Это испытывают все, кто смотрит фильмы о смерти, но разве ж кто в этом признается? Сейчас же она чувствовала себя не защищенной от человека, за которого собралась замуж. Она не хотела подниматься к нему наверх, не хотела, чтобы ее раздели и уложили на кровать, и мысль о том, что замужество предполагает именно такое, замаскированное под любовь, насилие, приводила ее в ужас. Как сказать ему, что она не испытывает желания, что самое лучшее для нее в данный момент включить хорошую музыку, потанцевать, поговорить…

Минкин между тем буквально силой втолкнул ее в квартиру и принялся целовать.

– Я хочу… – попыталась она прервать поцелуй, чтобы сказать ему то, что хотела.

– Я знаю, я тоже хочу…

– Я хочу… Синатру. Я хочу послушать Синатру и потанцевать.

Она слегка оттолкнула его от себя, чтобы увидеть выражение его лица. Уверенная в том, что прочтет в его глазах возмущение, если не ненависть, Таня увидела лишь легкое недоумение, очень скоро сменившееся совершенно очаровательной улыбкой.

– Я тоже хочу Синатру. Пойдем потанцуем.

Таню удивила его покорность. Как же он не был похож на того Минкина, которого Таня знала прежде. Неужели он так любит ее, что готов терпеть от нее все, вплоть до унижения? Чтобы проверить это, надо было попроситься домой. Но теперь, когда большая, тонущая в полумраке комната заполнилась медленной и грустной песней в исполнении Фрэнка Синатры, Тане захотелось остаться здесь, рядом с Минкиным, обвить его шею руками, прижаться к нему и, представляя себя роковой женщиной начала пятидесятых (в черном платье и черных перчатках, с сумкой в блестках и прической «Волна»), отдаться музыке.

Минкин же, отравленный чувством вины перед Таней, готов был исполнить любое ее желание, лишь бы она не успела разглядеть его позеленевшие от обмана и предательства глаза, не бросила его, как испортившуюся вещь. Он и сам не узнавал себя, человека, для которого порядок был нормой, единственным способом существования. В порядке содержались его дом, его рабочий кабинет, бумаги в портфеле, его аккуратно сложенная пижама под подушкой, стопка самых лучших презервативов в тайнике его автомобиля, золотые слитки и пачки денег в сейфе, вмурованном в стену его спальни, носки в ящике комода, флаконы с одеколоном на туалетном столике, предназначенном для его будущей жены, тарелки на сушилке и даже его любовницы, приходящие к нему в строгой последовательности…

Таня вторглась в его жизнь как ветер и смела многое из того, чем он так дорожил и к чему был привязан всей душой. Вместо этого мертвого (о чем он даже и не подозревал) порядка вторглась сама жизнь – веселая и отчаянная женщина, своим появлением внесшая в его существование живописный беспорядок и прежде не испытанную им радость. Исчезла из-под подушки его любимая пижама (теперь он спал голый), в ванной комнате появились беспорядочно разбросанные полотенца, зубные щетки, баночки с кремами и чудесный розовый женский халат. На кухне на всем свободном пространстве появились комнатные растения в разноцветных горшках – фиалки, бегонии, гортензии и чудный рододендрон (Минкину предписано было поливать их каждый день, за неисполнение полагался штраф в сто долларов); в прихожей – роскошная испанская, очень смешная и нефункциональная калошница; в спальне неимоверно длинные, занимающие все окно и часть напольного узбекского ковра, кружевные занавески… Про пистолет, который Таня хранила «на всякий пожарный» в меховом ботинке (засунутом к тому же еще и в толстый шерстяной носок) под кроватью, и говорить не приходилось.

Они танцевали, прижавшись друг к другу, и каждый думал о своем. Таня – о Марте, недоумевая, как может так себя вести мать убитой дочери (по всему видать, она так и не пришла еще в себя и казалась предельно растерянной, а потому постоянно прикладывалась к фляжке с коньяком); Минкин – о том, как бы ему постепенно расстаться со всеми своими любовницами, пока Таня не узнала про них.

Синатра же медленно, но верно подталкивал их к постели…

Утром Таня не обнаружила возле себя своего жениха. Минкин, следуя строгой последовательности, в это время заглядывал в рот очередному пациенту, в миллионный раз недоумевая, отчего так несовершенен человеческий организм, почему зубы не вырастают по мере их выпадения, как волосы или ногти, к примеру. Вспоминая ночь, проведенную в объятиях дорогой его сердцу Тани, он, мысленно продолжая беседовать с ней о каких-то милых мелочах вроде покупки большого дуршлага и давая согласие на ночную летнюю прогулку на цирковой повозке по трехкилометровому мосту через Волгу, он автоматически произносил, обращаясь к пациенту, готовые фразы относительно протезирования металлокерамикой, испытывая при этом чувство раздвоенности. И с ужасом ждал обеденного перерыва, когда в дверь его чистенького, стерильного кабинета постучит такая же чистенькая и стерильная медсестра… Он скажет ей, что они не смогут больше встречаться. Причину объяснять совсем необязательно. И сколько же раз ему придется произносить эти холодные, как скользящие по спине льдинки, слова? Собственно, не так уж и много – всего три раза. Девушки чередовались, и особой разницы между ними он не чувствовал…

Таня включила телевизор – показывали «Криминальное чтиво» Тарантино. Оторваться было невозможно. В перерывах на рекламу она бегала в кухню, чтобы принести себе то кофе, то горячий сырный бутерброд, то остатки бисквитного торта. И хотя за окном поливал зимний, мерзкий дождь, ей в этой теплой и оранжево освещенной спальне было очень даже уютно. Вот только дело, о котором она думала, не сдвигалось с мертвой точки – она не понимала, за что можно было убить Дину Ступину.

Она провела в постели несколько часов, ожидая звонка от Шубина. Она знала, что если он позвонит, то обязательно отправит ее куда-нибудь – что-то выяснить, что-то подтвердить, что-то проверить… Но он не звонил. Значит, и у него не появилось ни одной зацепки. Возможно даже, что и он спал себе спокойно в агентстве, подложив под голову сложенный вчетверо свитер.

Постель была убрана, а сама Таня готова к тому, чтобы начать новый день, когда телефон все же зазвонил. Это был Шубин. Убитым голосом он сказал, что едет на такси в агентство, – пару часов тому назад он застал свою жену, Женю Жукову, с Крымовым.

Глава 12

Валентина сидела в удобном кресле, откинув назад голову, и мальчик-гей, взбивая в пышную мыльную пену ее волосы, готовил ее к стрижке в дорогом парикмахерском салоне. Наконец-то она могла спокойно подумать о том, как ей жить дальше.

После того как она покинула колодец, сжимая в руках украденные у Ступина деньги, ей удалось снять не квартиру, а комнату, но в самом центре Саратова, на Московской, почти на чердаке. В коммунальной квартире, рассчитанной на три семьи, пока что проживала лишь молодая пара, дверь в третью комнату была заперта, сказали, что жилец уехал за границу работать по контракту. Валентине досталась просторная, с французским окном до самого пола и с небольшим круглым оконцем под потолком комната. Соседка сказала ей, что эта квартира, расположенная на самом верху старинного трехэтажного особняка, на самом деле находилась на четвертом, скрытом от глаз, чердачном этаже и предназначалась в свое время для слуг. Валентине показали ее стол на кухне со скошенным потолком и полукруглым окном, заставленным горшками с цветами. Над столом висела решетчатая металлическая сушилка, был вбит крепкий железный крюк для сумок и полотенец. Две старинных плиты, большие чугунные, вызывали уважение, и, глядя на них, хотелось готовить. Хозяйка (молодая мамаша в красных брючках и белой майке, державшая за руку визжащую сопливую девчонку лет трех), сдававшая комнату через агентство, сказала Валентине, что та может пользоваться постельными принадлежностями, которыми был буквально забит старинный желтый, с зеркалом посередине шкаф, а также посудой, часть которой находилась в маленьком буфете, стоявшем в небольшом коридорчике перед комнатой, а часть на полке в кухне. Так что на первое время жилица была обеспечена самым необходимым. В том же самом коридорчике слева находилась дверь, ведущая в чулан, где Валя нашла ведро и тряпку. Хозяйка ушла, получив деньги и уведя визжащую дочку, в комнате стало очень тихо. И Валентина, еще не веря в то, что у нее теперь есть пусть пока не собственный, но все же тихий и надежный угол, легла, вытянулась на широкой кровати и расслабилась, закрыла глаза, стараясь успокоиться и перестать думать о том, что она украла деньги. И только спустя полчаса заставила себя подняться, вымыть полы в комнате, постелить постель, перемыть всю посуду и сходить в расположенный на первом этаже этого же дома магазин за продуктами. Она купила спагетти, масло, томатный соус, хлеб, чай и печенье. Приготовила себе еду на кухне, поужинала в комнате и включила телевизор. В мире, оказывается, много чего изменилось. Террористы в разных странах взрывали дома и автомобили, убивая ни в чем не повинных людей; казалось, все информационные агентства в этот день настроились лишь на трагедии. И только один репортаж из старинного русского городка рассказывал о чудесной девочке, умеющей распознавать людские болезни, ставить безошибочно диагноз. Девочку повезли в Лондон – проверять ее способности…

После ужина Валентина прибралась и легла на чистую постель, не отрывая взгляда от экрана телевизора. Ее увлек английский фильм «Площадь Беркли» о жизни молоденьких нянь и служанок начала века. Спокойное и даже какое-то замедленное действие фильма в конечном счете усыпило ее. Она видела сон, где служанкой была уже сама Валентина, прогуливающаяся по красивому парку с маленькой девочкой. У девочки в руках была большая металлическая бабочка, которую она возила по земле с помощью длинной палки. Палкой же она принялась стучать о деревянную, крашенную белой краской лавку, да так громко, что Валентина проснулась. Стучались в дверь. Это пришли ее арестовывать за воровство. А она успела лишь оплатить комнату и купить спагетти… Таким образом, почти все украденные ею деньги находились пока еще в целости и сохранности.

На самом деле стучала соседка Лена. Она отдала Валентине ключи от входной двери и сказала, что мыть коридор эту неделю будет она, Лена, а вот следующую – Валентина.

Лена ушла, а Валентина вернулась в постель и спряталась с головой под одеяло. Ее всю трясло от страха…

…С аккуратно постриженной головой она вышла из парикмахерской и пешком отправилась в сторону торгового центра. Теперь ей предстояло купить одежду, с помощью которой она собиралась соблазнить Ступина. Она понимала, что этот мужчина вряд ли кинется на женщину, одетую в дешевую одежду с рынка, но и одеваться в дорогих магазинах она не могла себе позволить. Оставалось одно – купить приличные джинсы и блузку. Она ходила из магазина в магазин, раздевалась и одевалась в душных примерочных кабинах, мало думая о том, как именно она собирается познакомиться с мужчиной, который должен был стать ее мужем. Инстинкт самосохранения словно толкал ее в спину, еще начиная с того рокового дня, когда она, взяв ведро и тряпку, отправилась мыть лестницу в том доме, где жил Ступин. И не случайно, по ее мнению, она подслушала разговор Дины, в котором она сообщала своему мужу о том, что ключи от их квартиры провалились в щель… Так пусть и дальше все идет своим ходом. И даже если случится такое, что ее схватят на улице и арестуют, посадят в тюрьму, она и это воспримет как должное, как закономерный итог ее непонятной и совершенно бесполезной жизни.

Ближе к обеду она, одетая во все новое и прижимая к груди новую же сумку, была вымотана, хотела есть и думала только об одном – как можно скорее добраться до своего дома, пообедать и лечь отдохнуть. Путь ее лежал мимо большого и шумного летнего кафе, которое сейчас, в обеденное время, было заполнено посетителями. Под полосатыми тентами вился искусственный виноград, на легком теплом ветру трепыхали какие-то красные праздничные флажки, а за столиками, застеленными белыми скатертями, сидели, судя по всему, работающие поблизости от кафе мужчины и женщины и ели. Тихая мирная обстановка, и с аппетитом жующие обыватели вряд ли думали о том, что их скоро арестуют… Они жили другой жизнью, где не было места грязным лестницам, вороватым визитам в чужие квартиры… Валентина сначала хотела было пройти мимо кафе, но вдруг остановилась, разглядев в толпе знакомое лицо. Нет, это был не ее муж. Она ясно видела Ступина, держащего в руке чашку с кофе. Лицо у него было задумчивым, взгляд устремлен куда-то поверх голов посетителей кафе. На нем были светлый костюм, светлые ботинки, обычная летняя одежда, но все равно он чем-то отличался от остальных людей, что-то неуловимое выдавало в нем человека неординарного, сильного и наделенного властью.

Валентина, даже не успев удивиться тому, что Ступин пил кофе именно в том кафе, мимо которого проходила она, двинулась ему навстречу. Она не знала, что сейчас произойдет, да это уже и не имело никакого значения.

– Николай Борисович? – спросила она, чувствуя, как все звуки вокруг нее стали глуше, а голос ее звучит твердо, проникновенно, хотя и негромко.

Ступин, очнувшись, повернул голову в ее сторону и с удивлением проследил взглядом за тем, как она усаживается в плетеное кресло.

– Ведь вы же Николай Борисович Ступин? – переспросила она, все еще не веря в то, что действительно сидит напротив человека, ради которого она и решилась на воровство и покупку этой одежды, и что все это – не сон. Откуда он здесь взялся? Неужели ему негде выпить чашку кофе, кроме как в этом многолюдном кафе, на глазах у целой толпы?

– Да, я Ступин.

– А меня зовут Валентина. Вы можете пообещать мне, что выслушаете меня не прерывая и что после того, как я вам все расскажу, вы позволите мне так же спокойно уйти из кафе?

Он не соизволил ей ничего ответить. Просто сидел и смотрел, как она сгорает от стыда. Мало того, что ограбила его, так теперь еще собирается сообщить ему об этом и хочет, чтобы он позволил ей уйти…

– Ваша фамилия Юдина? – вдруг спросил он. – Вы – Валентина Юдина, та самая женщина, что повадилась принимать в моей квартире ванну, да еще время от времени предпочитала своему бетонному колодцу мою чистую постель? Сидите спокойно и не двигайтесь. Я не собираюсь сдавать вас милиции. У меня в отношении вас другие планы.

– Но откуда… Откуда вы знаете?

– Да какая разница? Я так понял, что вам негде жить, что у вас нет ванны и кровати, но это не преступление… А вот то, что вы украли у меня деньги…

– Я украла их, чтобы купить себе одежду и прийти к вам. Попытаться устроиться на работу. Я погибаю, я совсем погибаю… У меня ничего нет. Мой муж разорил меня.

– И это я тоже знаю.

– Вы следили за мной?

– Не я лично, конечно, но один мой человек. Он и сфотографировал вас… К тому же в квартире повсюду камеры наблюдения. О них не знает никто, кроме меня и того, кто их устанавливал.

– А ваша жена, Дина?

– Она тоже ничего не знает.

– Что вы намерены теперь со мной сделать?

– Предложить вам выпить вместе со мной по чашке кофе. Или вы хотите есть? Поверьте, мне было искренне жаль вас, когда вы, сильно нервничая, таскали у меня котлеты. С другой стороны, это было так необычно… Как вы оказались у меня? Кто вам дал ключи?

– Я случайно подслушала, как Дина звонила вам по телефону и жаловалась на то, что уронила ключи, а они упали…

– Ах, вот оно что… Теперь понятно. – Лицо его стало как-то мягче, а взгляд теплее. Полные губы расплылись в улыбке. – И вы, конечно, достали ключи и стали хозяйничать в моей квартире…

– Получается, что так… Я понимаю, что теперь полностью в ваших руках, но на самом деле я не воровка… Я бы обязательно вернула вам эти деньги.

Она говорила, и слова скользили по душному, желейному воздуху, напитанному крепким курино-чесночным духом, не вызывая доверия, как казалось Валентине, ни у Ступина, ни у нее самой. Да, самое ужасное заключалось в том, что она не верила себе. Интересно, как она собиралась вернуть ему тысячу долларов, когда у нее нет ни работы, ни своей крыши над головой, ни близких людей, которые могли бы предложить ей помощь?

– Я не знаю, что мне теперь делать… То, что я совершила по отношению к вам, – единственный серьезный проступок в моей жизни. – Она перевела дух, чтобы спросить о том, что беспокоило ее сейчас почему-то больше, чем страх быть арестованной. – Скажите, Николай Борисович, вы оказались в этом кафе случайно?

– Да, случайно, – солгал он ей, потому что вот уже несколько дней за Валентиной следили его люди и постоянно докладывали ему обо всех ее перемещениях. На сегодня было запланировано организовать «случайную» встречу, во время которой он хотел увидеть, как поведет себя женщина, заставившая его немного отвлечься от Дины и даже в какой-то мере от работы, которая в последнее время поглотила его целиком. Просмотрев пленки с записями, где Валентина принимала ванну у него дома, где ела в кухне и пряталась в кладовке, напуганная появлением в квартире Дины, он нашел ее привлекательной, интересной и не имеющей ничего общего с опустившимися женщинами.

От природы внимательный, Ступин сразу заметил, что в его квартире побывал кто-то посторонний. Мокрые полотенца, не там (нарушив заведенный порядок) оставленные кухонные приборы, капли воды на паркете, следы босых ног на кафельном полу в ванной комнате и, конечно, чужой запах. Это явно была не Дина. У нее были свои привычки, свои принципы и свой запах. От людей, приставленных им же к Дине и Соболеву, некогда его другу, он знал, что любовники не собираются расставаться, что все чаще появляются на людях вдвоем, совершают длительные прогулки на автомобиле за город, подолгу находятся в квартире Соболева и ведут себя так, как если бы Дина не была замужем, а являлась просто невестой Андрея. Поэтому Соболев тем более не мог появиться в квартире Ступина после того, как сам же рассказал Николаю о том, что любит Дину, а Дина любит его. Значит, кто-то третий принимал ванну в его квартире и ел у него на кухне, кто-то пусть час, но считал себя хозяином этой квартиры. Но вот кто это мог быть? Неожиданно Ступину пришла в голову мысль установить видеокамеры в каждое помещение. Его увлекло желание докопаться до сути и доказать самому себе, что он не ошибается и что у него не сорвало крышу от свалившегося на него несчастья, связанного с предательством Дины. Он даже на какое-то время оставил свои привычки и вместо того, чтобы и дома продолжать работать над документами, теперь просматривал пленку с изображением незнакомой ему женщины. Он пытался представить себе, что же заставило ее поступать таким образом, так рисковать быть застигнутой в чужой квартире, но четкой картины не получалось. Женщина была красива, но истощена, привлекательна, но затравлена… Кто она и почему выбрала именно его квартиру, его ванную, его кухню?

– Ведь вы замужем? А ваш муж игрок? И где же ваш муж?

– Я не знаю… – И она, опустив голову, невнятно, сбивчиво и нерешительно рассказала очень коротко историю своей жизни. Лицо ее порозовело, она боялась поднять голову, боялась встретиться взглядом со Ступиным.

Он поразился тому, как могло случиться, что вполне нормальная молодая семья так быстро оказалась на улице, да еще и без средств к существованию. История эта не вызвала бы доверия, если бы он не видел Валентину на пленке. Она не рылась в шкафах, карманах, ящиках, разве что разглядывала фотоальбомы, вероятно, желая узнать побольше о хозяевах квартиры. Она на самом деле не была воровкой и, возможно, действительно взяла эти доллары в долг, чтобы купить себе одежду, привести себя в порядок и попытаться начать новую жизнь, устроиться на работу. Он понимал, что тот факт, что она сняла комнату, говорит единственно о ее желании обрести тихий угол, где она могла бы отдохнуть, не вздрагивая от каждого звука, и набраться сил для работы. Работу она нашла бы самую простую, поскольку, судя по ее рассказу, у нее не было приличного образования и профессии (Валентина сказала Ступину, что закончила парикмахерские курсы), стало быть, она в лучшем случае устроилась бы в самую дешевую парикмахерскую и зарабатывала бы от силы пару тысяч в месяц, и этих денег ей хватило бы, чтобы оплатить комнату и не умереть с голоду. Николай с каким-то даже тихим удовольствием и трепетом подумал о том, что она, эта запуганная предельно женщина, находится сейчас полностью в его власти, и от того, какое он примет в отношении нее решение, зависит, быть может, ее жизнь. Конечно, в отличие от пресыщенной Дины она будет благодарна ему за самую малость. Хотя бы за то, что он просто забудет о ней и отпустит восвояси, простив ей долг. Но он не хотел с ней расставаться. И он как-то необычайно легко признавался себе в том, что ему нравилось просматривать пленки, на которых была она вместе со своим страхом и простыми желаниями. Понимая, что он не должен так думать, Ступин все же подумал о том, что хочет видеть эту женщину в своей квартире, но уже не на пленке, а в реальности. Он хочет, чтобы не холодная и остывшая к нему Дина готовила суп на кухне, а Валентина. Чтобы она подавала ему утром бутерброд и варила кофе. Он хотел, чтобы она жила у него, и это пока все, что он мог себе представить. Дальше этого его воображение не заходило. Оно почему-то остановилось на простых бытовых мелочах, на смутных улыбках, исполненных не то благодарности, не то удивления. Он уже словно ощущал ее присутствие в его квартире, ее дыхание, запах… Но даже в мыслях он не мог представить себе самый первый поцелуй, который мог бы распуститься на их губах по взаимному желанию. Ему мешала Дина. Непонятная и почему-то не решавшаяся разрубить узел их запутанных отношений, хотя всем было ясно, что она все равно уйдет к Соболеву. Видимо, сделать последний шаг ей не позволяла мать, очень любившая деньги и старавшаяся изо всех сил привить эту любовь дочери. Соболев был нищ по сравнению со Ступиным.

– Валентина, вы могли бы стать моей любовницей? – Он спросил это спокойно, как если бы предложил работу. Он молча рассматривал, как меняется ее лицо.

– Любовницей? Вы шутите, верно? Какая из меня любовница? Мои нервы на пределе, я боюсь вас, к тому же вы меня совсем не знаете… И еще – вы ведь женаты.

– Моя жена уходит к другому мужчине, и эти ее визиты ко мне – простая формальность или даже, если хотите, слабость и нерешительность… Так как вам мое предложение?

– А если я откажусь? Вы посадите меня в тюрьму?

– Нет, дам вам работу, постараюсь помочь вам…

– Тогда зачем же вы говорили про любовницу? Просто посмеялись надо мной?

Он увидел мягкие, ставшие малиновыми мочки ее ушей, и ему стало стыдно за неловкую шутку, и даже не шутку, а грубую проверку, которая в любом случае не раскрыла бы ему всю правду. Кто признается в своих истинных намерениях, оказавшись к тому же еще в таком сложном положении, в каком оказалась загнанная в угол Валентина?

– Вы согласились бы просто пожить у меня, не в качестве любовницы, а как бы подруги, компаньонки, домработницы, я не знаю, как сказать правильнее?.. Чтобы я приходил с работы и видел вас… Это ведь не будет считаться насилием? Да, предупреждаю сразу, если вы откажетесь, я обещаю вам, что не стану преследовать вас за долг, я могу подождать несколько лет или даже простить вам эти деньги, словом, я отпущу вас…

– Я согласна. – Валентина закрыла лицо руками. Дивный сон снился ей, тяжелая, готовая разразиться дождем туча страха быстро уносилась прочь…

– Только вы, Валентина, должны будете помочь мне избавиться от Дины… Это будет очень легко, не пугайтесь так…

Глава 13

В тот день, когда у Шубина рухнула семейная жизнь, когда он потерял в одночасье жену и друга, Надя Щукина принесла ему в кабинет водки с закуской и сказала, что тоже расходится с Чайкиным.

– Его кожа пропитана запахом мертвечины, поверь, я старалась не замечать этого, но у меня ничего не вышло. Не могу спать с мужчиной, который имеет дело с трупами… Он режет их, каждый день видит их внутренности, а я-то живая… А что, если он, глядя на меня, видит мою печень или сердце? Нет, работа судмедэксперта сволочная, ничего не скажешь. Только будет жалко, если он снова запьет. Ему нужно уходить с этой работы и начинать новую жизнь. Мы с ним все равно не пара… Он – мужик добрый, наивный даже в какой-то степени, а я – дрянь. И все знают об этом. Вот приедет Земцова, как я посмотрю ей в глаза? Нет, я ее не боюсь, мне, честно говоря, будет приятно, если она узнает, что я спала с Крымовым…

Шубин вдруг понял, что только что потерял и Надю. Он встал, с грустным видом взял ее за руку и повел за собой к выходу, по дороге захватив ее пальто и сумку. Она, еще не понимая, что он надумал, глупо улыбалась. На крыльце Игорь сунул ей в руки ее вещи и захлопнул дверь прямо перед самым ее носом. Запер на замок. В агентстве сразу стало тихо. Спокойно. Он снова был один. Звуки удалявшихся злых каблуков вызвали в нем чувство глубокого удовлетворения.

Он вернулся к себе в кабинет, плеснул еще водки и выпил, закусив лимоном. Мысленно он разбивал в кровь красивое и ухмыляющееся лицо Крымова. Железным и онемевшим от злости кулаком резкий удар в скулу, затем в подбородок, другим кулаком – в бровь, чтобы рассечь, чтобы больно, до крови… Женя и Женя. Два предателя, два сплетенных разогретых страстью тела, единомышленники, спаянные острым желанием причинить боль ему, Шубину, за то, что он так и не смог забыть Земцову. Ревность, ревность, ревность… Они все трое когда-нибудь погибнут от этой ненасытной, прожорливой ревности…

Работа – единственное, что не успело его предать. Он будет работать как прежде, с остервенением, будет искать пахнущего кровью и порохом убийцу Дины Ступиной, и он, Шубин, никогда не заглянет в тот клочок бумаги с нацарапанным на нем именем преступника. А если и заглянет, то уже после того, как убийцу посадят за решетку… Вот тогда и посмотрим, кто прав – он, работяга Шубин, или же соблазнитель чужих жен (даже жен своих друзей) Крымов. Да и откуда ему знать, кто мог убить жену предпринимателя, если им только что поручили раскрыть это дело? Это невозможно было узнать. Тем более догадаться. Это новое дело… Но если это так, то почему же он, Шубин, постоянно думает об этой записке, отчего так злится, если Крымов наверняка написал там не имя убийцы, а так, какой-нибудь вздор…

Он лишь сейчас понял, что выгнал Надю Щукину. Впервые в своей жизни, быть может, сделал то, что никогда бы не посмел сделать раньше, – избавился от раздражавшего его человека. Но это Надя… А Крымов? Почему он бил ему в кровь лицо только в своих мыслях? Почему не набросился на него прямо там, в квартире, и не свалил его с ног, не подмял под себя, не сломал нос, не раскроил лоб, брови или губы? Потому что там, через стенку, находился маленький Саня, да еще какая-то чужая особа, приставленная к его сыну, чтобы присматривать за ним, кормить, укладывать спать… вместо матери… няня… Вот тоже бред. Не собирается ли Женя Жукова вернуться в агентство?

И словно в ответ на его мысли, Женя появилась в плавающем снежно-слякотном прямоугольнике окна. Она двигалась на редкость уверенным и быстрым шагом, как прежде, еще до беременности и родов, по-девичьи легко и даже как будто весело! Нет, это не могла быть Женя, не могла! Она же только что переспала с Крымовым, только что вычеркнула из своей жизни своего мужа Шубина, это не может быть она!

Между тем Женя Жукова поднялась на крыльцо, торкнулась в дверь, после чего (Шубин услышал, как она зазвенела ключами) открыла дверь и вошла в агентство, просто-таки влетела в приемную и, встретившись взглядом с Шубиным, замершим возле осиротевшего несколько минут назад секретарского стола, резко остановилась, чтобы перевести дух. Она была в куртке и брюках, малиновый свитер своим высоким воротом упирался в бледный подбородок. На лице теперь уже бывшей жены Шубина играла ироничная, немного злая улыбка.

– Я вышла на работу, Шубин, надеюсь, ты не выставишь меня на улицу так же, как сделал это сейчас с Надей… Хотя, знаешь, я даже рада, что ее здесь нет, мне будет проще работать. Ты словно расчистил место для меня. Отлично!

На лице ее пылал румянец, будто она все еще находилась в том возбужденно-трепетном состоянии, когда море по колено, когда губы горят после жарких поцелуев ненасытного любовника, а низ живота сводит сладкая судорога. Она показалась сейчас Шубину сильной, еще сильнее, чем Крымов и Земцова. Словно смыв с себя засохшие, желтоватые и похожие на пыльцу следы своего молока, которым она еще не так давно кормила Саню, Женя освободилась от древней и животной привязанности к своему ребенку, поручив его совершенно чужой женщине. Зачем ей понадобилось так рано выходить на работу? Деньги? Она знала, что Шубин ни при каких обстоятельствах, даже если у нее будет тьма любовников, не бросит ее с Саней и станет давать денег столько, сколько она пожелает. Тогда что? Работа, которая отвлечет ее и заставит забыть о том, что она брошена мужем, отвергнута и превращена в кормящую самку? Всепожирающая ревность – вот что двигало Женей, снова ревность, это больное, саднящее чувство… Ее бы вырвать, как больной зуб, и бросить в звонкое жестяное ведро. Всем стало бы легче…

– Садись на место Щукиной, я ее уволил, потому что она раздражала меня, да ты и сама все знаешь… Мы сходим с ума – и ты, и я, и Крымов. Перешагнули разом несколько граней, захлебнулись в том, что называется свободой. Ты вышла на работу, поэтому слушай… – И он, стараясь не смотреть на свежее розовое лицо своей пока еще жены, принялся рассказывать про убийство Дины Ступиной.

Женя, в общих чертах знавшая, о чем идет речь, с трудом заставила себя выслушать Шубина до конца и даже наметить для себя план действий.

– Думаю, ты не будешь против, если я попытаюсь выяснить, не было ли у Ступина любовницы. Судя по тому, что ты мне сейчас рассказал, он не мог убить свою жену, тем более что она и сама собиралась уходить от него… Но именно это обстоятельство и наводит меня на мысль, что это он убил Дину. Мы знаем, что Дина собиралась от него уходить. Об этом говорят все – и ее мать, и Соболев, и сам Ступин… Но если предположить, что Ступин любил свою жену и тяжело переживал разрыв, то только он и мог убить ее… из ревности…

Она подняла глаза и посмотрела на Шубина. Они поняли друг друга без слов и словно спросили друг друга: смог бы Шубин убить Женю из ревности или она убить его из той же самой смертоносной ревности. И с какой-то даже горечью ответили друг другу: нет, не могли. Не та сила любви. Не та сила страсти? А если Ступин любил свою жену сильно и страстно и все последние месяцы, скрывая свои чувства от окружающих, страдал, наблюдая за тем, как любимая женщина отдаляется от него, то вполне вероятно, что именно он-то и убил ее, чтобы она не досталась Соболеву.

– Да, муж мог ее убить, и ты права, нам действительно важно побольше узнать о нем… – согласился он с Женей.

– Я думаю, что у него могла быть и другая квартира, где он встречался с другой женщиной… Причем с женщиной, не любимой им, но одним своим присутствием старавшейся залечить его рану… Его боль могла быть невыносимой…

В ее голосе прозвучала надежда, но Шубин отвел глаза. Нет, он-то не собирался заводить себе женщину, которая зализала бы его рану. Да и была ли рана? Так, едва заметная царапина, от которой не будет и следа, в то время как на сердце Шубина остался после разрыва с Юлей Земцовой сочащийся свежей кровью рубец. Так стоит ли вообще думать об этом и питать свое не окрепшее еще чувство вины? Вина? Чаши весов выровнялись вдруг – Женя с Шубиным одновременно вздохнули с облегчением. В сущности, Шубин был всегда рядом и мог в любое время навестить Саню. Да и так ли часто он мог видеть сына, если бы даже не ушел от Жени? Столько же, если не меньше. Сейчас же он будет навещать его чаще, и все из-за дежурного в таких случаях чувства вины.

– Так ты займешься этим?

– Да. Прямо сейчас.

– Я могу узнать, как ты собираешься выяснять подробности личной жизни Ступина?

– Конечно. Подежурю возле его дома, обычное дело. Кажется, это единственный способ, каким мы в свое время добивались неплохих результатов…

– Но он целыми днями на работе… Ты уверена, что справишься?

– Постарайся привыкнуть к мысли, что я снова сильная… – последние слова дались ей с трудом.

Она с кровью отрывалась от Шубина, от домашней удобной жизни, от счастливого ожидания мужа с работы, от кастрюль со щами и с жарким, от сонной дремоты подле спящего сына… Теперь это будет составлять лишь часть ее жизни, а остальное будет зависеть только от нее. Фигура Крымова замаячила и тут же растаяла – он стал для нее подарком, пробудил в ней настоящую женщину и открыл глаза на то ненастоящее, искусственно созданное, чем являлась, по сути, ее семья. Нежность по отношению к ее неожиданному любовнику заставила испытать сладостное, ни с чем не сравнимое чувство…

Она ушла, Шубин вновь остался один. Он задохнулся бы от нахлынувших на него тяжких мыслей об одиночестве, если бы не звонок Тани Бескровной. Она сказала, что была уже в десяти метрах от агентства, когда ей позвонил Минкин и сообщил, что к нему утром пришла пациентка, которую сопровождала Нина Васильевна Блюмина. У пациентки от природы крепкие здоровые зубы, но сильно кровоточат десны. «Еще у нее проблемная кожа и все признаки общей дистрофии…» – добавила Таня и сделала многозначительную паузу.

– Ты сейчас где? – спросил Шубин.

– В клинике.

– Эта женщина еще там?

– Да, ей делают снимки зубов, собираются лечить десны.

– Ты думаешь, что она имеет какое-то отношение к Ступину?

– Уверена. И знаешь почему? Потому что Блюмина – а я с ней, как ты знаешь, довольно долго беседовала перед тем, как Ступина отпустили под залог, – делает все словно бы через силу… Видно, что эта дистрофичная особа ей не сестра и не дочь, не племянница, никто… Блюмина ходит с ней по кабинетам с видом человека, которому просто поручили сопроводить эту женщину в зубную клинику… Кроме того, лечиться в «Титанике» недешево, и даже Блюмина, я думаю, себе этого позволить не может. Если бы у этой особы были собственные деньги, зачем бы ей нужно было общество Блюминой?

– Хочешь сказать, что эта женщина от Ступина?

– Во всяком случае, очень похоже…

– Но почему же он не поручил такой пустяк секретарше, а оторвал от работы главного бухгалтера?

– Видимо, он ей больше доверяет.

– Тогда, может, эта женщина – родственница Ступина?

– Может, да только появилась она в таком случае у него очень уж не вовремя.

– А мне кажется, что очень даже вовремя – приехала на похороны Дины.

– У человека такое несчастье – убили жену, пусть даже это и родственница приехала, и что же – сразу лечить зубы? Я понимаю еще, если бы у нее разболелся зуб и его необходимо было бы вырвать, а тут – десны… Можно было бы и подождать…

– Может, ты и права. Блюмина тебя не видела?

– Нет. Даже если бы и увидела, то не узнала бы меня – я переоделась в медицинский халат, надела марлевую маску…

– Хорошо, проследи за ними.

Он положил трубку, и тишина снова сдавила ему виски. Все работают, пытаются найти хоть какую-нибудь зацепку в деле об убийстве жены Ступина, а он, Шубин, глушит водку и никак не может принять решение в отношении Крымова и Жени Жуковой. Если сейчас позвонит Крымов, каким тоном ему с ним разговаривать? Сделать вид, что ничего не произошло? Послать его ко всем чертям? А может, ему еще и спасибо сказать, что он приласкал его жену, сделал за него всю работу? Какая гадость, какая пошлость… Крымов отбирает у него женщин, чтобы потом не дорожить ими, чтобы бросать на произвол судьбы, чтобы заставлять их страдать. Шубин с отвращением и одновременно с завистью вдруг подумал, что брошенные Крымовым женщины даже страдают с удовольствием – им есть что вспомнить…

Он с каким-то остервенением достал из кармана бумажку, ту самую, на которой Крымов своей ленивой холеной рукой вывел имя убийцы… Хотел уже развернуть листок, чтобы прочесть; прочесть и убедиться в том, что нет там никакого конкретного имени, но в последнюю минуту передумал и сунул записку обратно в карман. Словно читая роман, собирался заглянуть в самый конец и узнать развязку… нет, он прочтет все последовательно и, лишь подойдя к финалу, узнает, кто кого любил и кто кого убил. Но то, что Дина не любила своего мужа, точно. Вопрос – любил ли Ступин свою жену? Если любил, значит, и убил… Это ли не бред? Шубин еще выпил водки и на этот раз закусил найденным в холодильнике ломтиком засохшего апельсина. Он был намного слаще лимона. Мысли заработали ровнее. Кто же эта дама с больными деснами, которую сопровождала Блюмина? А что, если Ступин просто занимается благотворительностью? Эта женщина может быть какой-нибудь актрисой или художницей, которой он решил помочь… Ерунда. Разве это помощь? Дал бы денег, и на этом бы все закончилось. Зачем срывать с работы такого ценного работника, как Блюмина? Хотя… может, это сестра Дины? Но почему тогда у нее дистрофия? Дистрофия… Тане это могло показаться. Просто худенькая женщина. Интересно бы на нее посмотреть.

Он уже устал от собственного безделья. Надо было что-то делать. И он позвонил Земцовой в Париж. Трубку взяла, скорее всего, няня. «Мадам на море», – сказала она, и Шубин, бросив трубку, плеснул себе еще водки…

Глава 14

От соседей по дому Женя Жукова узнала немного: Ступин овдовел, его жену не так давно убили прямо на лестничной клетке рядом с дверью их квартиры. Но они и так не жили, Дина приезжала сюда, но, как правило, когда Ступина уже не было дома. Соседка напротив решила, что Дина помогала ему по хозяйству. Они никогда не выглядели как пара. Она – слишком молодая для него. Он – слишком занятой для нее. Старая песня, Женя уже все это слышала от Шубина. Про Соболева никто ничего не знал. Женя подумала даже, что все на какое-то время забыли, кто именно нанял Шубина и его команду, чтобы нашли убийцу Дины Ступиной. А ведь это он, не Ступин, первый занялся этим вопросом, словно Ступину было безралично, кто это сделал, ведь Дины-то все равно не вернешь. Хотя и это сейчас не имело никакого значения. Дело стояло на прежнем месте – Ступин был на виду и одновременно находился за бронированными и затемненными стеклами своей личной жизни, где наверняка присутствовала другая женщина. Женя все-таки спросила одну из словоохотливых соседок, не видели ли Ступина в обществе другой женщины. Видели несколько раз, но описать женщину трудно. За ними же никто специально не следил, они приезжали на машине, входили в подъезд, поднимались в лифте, после чего быстро скрывались в квартире. Хотя о женщине все же можно сказать, что она высока, стройна, если не худа… Короткая стрижка. Это все.

Женя прождала появления Ступина до самого вечера, дежуря в своей машине, недалеко от интересующего ее подъезда. Она предусмотрительно прихватила с собой термос с кофе и бутерброды. Все было выпито и съедено в первые три часа. Время от времени она звонила домой, справлялась у Наташи, как ведет себя Саня, поел ли он, хорошо ли спал, не капризничал ли…

Она и сама удивилась полному отсутствию у нее каких-либо угрызений совести по поводу того, как быстро и решительно она бросила своего ребенка, перепоручив все заботы о нем совершенно чужой женщине. Саня был брошен, а она зачем-то следила за домом, в котором жил незнакомый ей человек… Зачем ей все это? Кому она и что собиралась доказать? Разве что себе… Деньги? Шубин не оставил бы их с Саней без денег, уж как-нибудь они бы прожили, пока Саня не подрос, чтобы его можно было отдать в детский сад. Но она выбрала другое. Работу. Значит, хотела доказать не только себе, но прежде всего тому же Шубину, что она способна не только поддерживать пресловутый огонь в очаге, но и заниматься таким вот опасным и ответственным делом, как поиск убийц. Не смешно ли это, когда у тебя грудной ребенок? И все это лишь ради того, чтобы Игорь видел ее не только в домашнем халате, но и в удобной джинсовой робе, чтобы чувствовал, что и от нее исходит сила, что она на многое способна… Чушь. Впору все бросить и возвратиться домой, к Сане.

Ступин появился, когда на улице стемнело. Его большой, поблескивающий от света уличного фонаря «Мерседес» плавно остановился возле подъезда. Поскольку все то время, что он отсутствовал, окна его квартиры оставались темными, там никого не было. И точно – Ступин вышел из машины не один, со спутницей, которой открыл дверцу и помог выйти из машины. Из-за темноты ее невозможно было разглядеть. Парочка быстро двинулась к подъезду и скрылась за дверями.

Женя позвонила на сотовый мужу, вернее, тому, кто еще не так давно был ее мужем.

– Он приехал с женщиной, – доложила она. – Ты не знаешь, кто это может быть?

– Как она выглядит?

– Могу сказать только, что она высокая и худая. На ней темное пальто. Кажется, что под пальто вешалка для одежды, знаешь, такая деревянная ножка с рожками… Так женщина худа.

– Да, мы тоже видели ее, точнее, Таня Бескровная утверждает, что главный бухгалтер Ступина, некая Блюмина, приводила сегодня какую-то худую женщину в стоматологическую клинику «Титаник», у нее проблемы с деснами. Думаю, речь идет об одной и той же особе. Вот только как заставить Ступина говорить о ней?

– Скажи, что вам о ней известно? Что говорит о ней Ступин?

– Ничего. Он не такой человек, чтобы его можно было подловить на таком дешевом трюке. Он будет отпираться. Тем более что Таня уже задавала ему вопрос, нет ли у него любовницы, и он ответил, что нет.

– А что, если нагрянуть к нему прямо сейчас?

– Неудобно. У человека горе – погибла жена. Насколько мне известно, на послезавтра назначены похороны Дины Ступиной. К тому же он может выдать эту женщину за свою родственницу, и не забывай, что мы не должны портить отношения со Ступиным – несмотря на то что нас нанимал Соболев, Ступин пообещал Тане Бескровной, что в случае, если мы разыщем убийцу его жены, он заплатит нам. А деньги нам, сама понимаешь, не помешают…

– Да, я понимаю, это наша работа… – Она вдруг поняла, что ей больше совершенно не о чем говорить с Шубиным. – Ну ладно, тогда я еду домой…

– Как там Саня?

– Нормально.

– Эта… няня… будет ночевать в нашей квартире?

– Она будет жить у нас, Игорь, и тебе об этом известно.

– Ты хорошо все обдумала?

– Да.

– Пока еще не поздно, может, вернешься домой?

– Но ты же ко мне уже никогда не вернешься… – И она отключила телефон.

Пора было возвращаться домой. Но получается, что за весь сегодняшний день она практически ничего не узнала. Подумаешь, Ступин привел в дом женщину. Этого мало. Он мужчина, тем более у него уже давно появилось это право – завести себе другую женщину.

Замурлыкал телефон. На экране высветилась фамилия, от которой ее бросило в дрожь.

– Да, слушаю… – Она с трудом удерживала телефон, так дрожали ее руки.

– Привет, милая, – услышала она совсем близко от себя голос Крымова. – Чем занимаешься?

– Сижу в засаде, – ответила она и улыбнулась собственным словам. – Только время зря потеряла… Выяснила, что у Ступина есть женщина. Не густо, согласись…

– Хорошо уже то, что ты вышла на работу, что ты почувствовала себя наконец человеком…

– А разве женщины, что сидят дома с грудными детьми, не считаются людьми? Откуда у мужчин такое пренебрежительное отношение к нам?

– Не надо зацикливаться на ребенке, жизнь дается один раз, чтобы тебя клинило лишь на мокром, орущем комке, и, кроме того, не забывай, что мужчины – это не женщины, и у них нет такого ярко выраженного материнского, вернее, отцовского инстинкта, как у вас.

– Ты предлагаешь мне побыть мужчиной?

– Я предлагаю тебе быть женщиной, но не лишенной определенных мужских качеств, вот и все. И мужчины к тебе потянутся… – Он засмеялся собственной шутке.

Но ведь твоя Юля нигде не работает и сидит с ребенком, а вы, мужики, все по ней с ума сходите, хотела сказать Женя, но промолчала, чтобы не унизить себя теперь уже в глазах Крымова. Ей вдруг показалось, что утром в ее постели был другой мужчина, что она изменила Шубину не с Крымовым, а с каким-то посторонним мужчиной. Она не могла сделать это с лучшим другом своего мужа… вот и сейчас, когда дрожь в ее теле утихла, она разговаривала с Крымовым уже не как его любовница, а просто как Женя Жукова, жена Шубина.

– Ты возле дома Ступина?

– Да.

– Я сейчас приеду за тобой.

Она не успела ему ничего ответить – Крымов отключил свой телефон.

В ожидании Крымова Женя старалась не думать ни о ком, кроме Ступина. Она пыталась заставить себя разрабатывать версии случившегося, но у нее было слишком мало информации, касающейся убитой, чтобы строить планы дальнейших действий. А Крымов между тем уже успел все просчитать и даже написал имя убийцы… Кто же убил Дину Ступину и, главное, за что? Мысли лениво кружились в голове…

Она задремала и, как ей показалось, тотчас проснулась – кто-то постучал в стекло. Она открыла глаза и увидела очень близко бледное лицо. Знакомое лицо. Лицо, при виде которого кровь должна была забурлить в ее теле, разбежаться и, перемахнув все условные барьеры, устремиться от сердца вниз, затопить горячим теплом живот…

Крымов открыл дверцу машины, сел рядом и потянулся к Жене губами, поцеловал долгим, нежным поцелуем. Он целовал ее, а она представляла на своем месте счастливую соперницу – Земцову. Счастье улыбалось Юле отовсюду: из сердцевины прогретой солнцем розы в саду парижского предместья, из круглой лупы, лежащей на письменном, красного дерева столе Патрика Дюваля, из смеющихся светлых глаз прелестной Машеньки, из складок шелкового белья, разбросанного по их с Дювалем супружеской кровати, и из сладких чувственных крымовских губ… О Шубине Женя сейчас старалась не думать – Земцова хоть и не была с ним счастлива, зато одаривала этим счастьем самого Шубина.

Она чуть не задохнулась от долгого поцелуя и теперь сидела, поправляя волосы и облизывая влажные губы. Куртка распахнулась, под ней предательски расстегнулась шерстяная кофта, показывая розовую полоску простого белья. Не так должна одеваться любовница Крымова. Тело ее должно свободно дышать, облепленное шелковистыми и прозрачными лепестками черного или красного возбуждающего белья. Она это учтет, обязательно учтет, тем более что такое белье должно понравиться не только Крымову, но и тому мужчине, который займет его место сразу после того, как он снова (в который уже раз!) вернется к своей ненаглядной Земцовой. А вот Женя Жукова, в отличие от своего тезки, к Шубину не вернется. Никогда. И не станет терпеть его выходки даже ради Сани.

– Ты не знаешь, Шубин не прочел записку, что я ему написал?

– Ты о чем? – не сразу поняла Женя.

– Я же сообщил ему имя убийцы… – Крымов достал сигарету и закурил.

– Ты что, Игоря не знаешь? Пока сам не найдет, ни за что не заглянет в ту бумажку. Он же гордый. К тому же не верит, что ты можешь знать, кто убил Ступину.

– Это почему же?

– Да хотя бы потому, что дело, как он считает, новое, и его просто невозможно вот так быстро раскрутить… Да ты и сам знаешь, что твоя записка – просто шпилька, шило, перочинный ножик, которым ты хотел подколоть самолюбивого Шубина, но только не информация о живом убийце…

– А кто тебе сказал, что он жив? – неожиданно проговорил Крымов. И в этот самый момент у Жени замурлыкал телефон.

– Слушаю… – На этот раз это был Игорь.

– Значит, так, – заговорил он быстро, раздраженно, проглатывая слова, тем самым не давая ей вставить ни слова. Женя словно видела перед собой его красное от возбуждения и злости лицо. – Ты можешь думать обо мне все что угодно, но твой выход на работу – это бессмыслица… Что ты хотела этим доказать? Что ты в состоянии работать? Что вместо того, чтобы заниматься нашим сыном, ты теперь будешь торчать под окнами Ступина и выслеживать неизвестно кого, в то время как в нашей квартире поселится и станет черт знает как воспитывать нашего ребенка совершенно чужая баба?! Какая ты мать, если можешь вот так легко бросить Саню? Ты что, хочешь, чтобы я оставил работу и воспитывал его? Чтобы кормил, менял памперсы, укладывал в постель, пел ему колыбельную песню? Я могу еще понять, что ты переспала с Крымовым, с ним уже весь город переспал… Ему неважно, кого уложить в койку, в сущности, я сам виноват в этом… Но на Сане это никак не должно было отразиться. Приводи к себе кого угодно, но только возвращайся домой. Ты все равно ничего не сможешь сделать в агентстве путного уже только потому, что ненавидишь меня, и вся твоя работа будет сводиться к доказыванию мне, что ты – великая сыщица, каких свет не видывал… Это смешно, по меньшей мере… Да, я виноват, что не сразу разобрался в своих чувствах, я действительно думал, что люблю тебя, но я, видимо, не был готов к ребенку, к семье… Я хотел, понимаешь, хотел, чтобы у нас все получилось, но не вышло… Возвращайся домой, очень тебя прошу. Я закрою глаза на все твои похождения, даже если ты приведешь в нашу спальню целый батальон…

Она отключила телефон. Слова Шубина звучали неубедительно. Куда убедительнее были руки Крымова, играющие с ее пока еще полной, налитой молоком грудью. Она собиралась покормить этим молоком Саню на ночь. Ночь уже наступила, Саня спал, а Женя с разбухшими грудями целовалась в машине как одержимая страстью и потерявшая голову нимфоманка. А ведь и страсти-то особой не было. Она не любила Крымова, хотя он и нравился ей. К тому же ей было приятно, что сам Крымов, любимец женщин, предпочел им именно ее, Женю Жукову, не слишком-то привлекательную кормящую мать, пахнущую молоком и гороховым супом… Извращенец.

– Так что там с той пресловутой запиской? Ты решил просто поиздеваться над Шубиным? – Она сделала вид, что никакого звонка не было, и вернулась к разговору о записке. – Признайся, что ты нарочно так сказал, чтобы Шубин из кожи вывернулся, но сам, собственными силами нашел убийцу? И чтобы подразнить его… Только не говори, что ты сделал это из-за меня…

– Ты тоже можешь мне не поверить, но я действительно знаю, кто убил Дину Ступину.

– Но если ты знаешь, тогда почему же молчишь? – Ей вдруг стало не по себе. Она застегнула кофту, запахнула куртку и теперь сидела вполоборота к Крымову, с недоумением глядя на него. – Женя, ты пугаешь меня…

– Шубину достаточно заглянуть в записку, чтобы прочесть имя убийцы…

– Но…

– Милая, тебе не кажется, что мы сильно отвлеклись?.. Поехали, прошу тебя, ко мне, купим по дороге вина, закуски, конфет… Нельзя же постоянно думать о работе.

Она почувствовала, что и Крымов как будто напрягся, разговаривая с ней о Дине Ступиной. Мысль, что он в свое время мог быть любовником жены Ступина, в момент отрезвила ее. И как это она раньше не догадалась?!

– Послушай, Крымов, ты уже сколько времени в Саратове?

– Не помню, а что?

– Все ты помнишь… – В ее голосе помимо воли появились ревнивые ноты. – Ты ведь был знаком с Диной? Скажи, ты был с ней знаком? Вы были любовниками? Признайся, мы же свои люди…

– Женечка, ты перегрелась в этой духоте… Здесь так душно! Пересаживайся в мою машину, и поехали. Мы и так уже много времени потеряли.

– Ты мне так ничего и не скажешь?

– Вот приедем ко мне, там и поговорим.

Она послушно вышла из своей машины и пересела в машину Крымова. Ее воображение уже вовсю рисовало себе смелые эротические сцены с участием красавицы Дины и плейбоя Крымова. Быть может, поэтому-то он и знает что-то из ее личной жизни, знаком с кем-то из ее окружения и в курсе ее взаимоотношений с кем-то важным в ее жизни, кто в конечном счете и убил ее? А не говорит ничего, чтобы не скомпрометировать Дину, пусть даже и покойную, в глазах того же мужа, да и всего окружения. Может, она в свое время доверила ему какую-то тайну, и теперь он просто не имеет права раскрыть имя, скажем, ее другого любовника, не Соболева, который и убил ее? Конечно, ее убил мужчина. Но и не сам Ступин. А если это не Ступин, то кто?

Машина тронулась, за окнами поплыли грязные синие сугробы, мутные желтые фонари, размазанные цветные пятна витрин, густые переплетения черных веток деревьев. Снег, на лету превращаясь в мокрую сахаристую субстанцию, на задерживался на них…

…В три часа ночи, когда Женя вышла из ванной комнаты и, кутаясь в халат, зашла на кухню, чтобы выпить воды, ей показалось, что зазвонил телефон Крымова. Она на цыпочках подошла к двери спальни и замерла. Ей было ужасно любопытно, кто звонит и о чем Крымов может разговаривать в такой поздний час. К счастью, Крымов, уверенный в том, что она принимает душ, а потому не может его слышать, разговаривал так, как если бы находился дома один. «Николай Борисович? Нет, не сплю… Да-да, я тоже постоянно думаю обо всем этом… Буквально через несколько дней я скажу вам, кто убил Дину…» Женя не ожидала услышать такое. Она даже подумала, что ей это приснилось. Ну не мог, не мог Крымов вести самостоятельное расследование… Между тем она собственными ушами слышала: «Николай Борисович…» С кем, как не со Ступиным, он только что разговаривал?

Возвращаться в спальню почему-то не хотелось. Она знала, что первое, о чем заведет разговор, увидев своего любовника, это о Дине и Ступине…

Крымов между тем включил телевизор. Воспользовавшись этим, Женя запустила руку в карман его куртки, висевшей в прихожей, и вытащила оттуда какие-то бумаги. Принесла в ванную комнату и принялась рассматривать. Деньги, документы на машину, телефонные счета (Крымов, оказывается, по несколько раз в день звонил в Париж) и какое-то затертое в кармане объявление: «Требуется секретарь на высокооплачиваемую работу. Звонить по телефону…» Женя забрала этот листок себе. Интересно, зачем это Крымову срывать подобное объявление? Кого это он собирался устроить на высокооплачиваемую работу? Уж не Земцову ли, которую он вот уже несколько месяцев безуспешно пытался вызвать в Россию? Чушь.

Она вернула все документы и счета в карман.

В спальне Крымов, развалившись в постели, с интересом следил за бегающими по зеленому полю человечками – по телевизору показывали футбольный матч. Увидев Женю, он тотчас выключил звук и улыбнулся ей той обворожительной, обволакивающей улыбкой, перед которой не могла устоять ни одна женщина. Он как магнитом притянул ее к себе, обнял и прижал к груди, и Женя вдруг поняла, почему женщины так любят его. Он может так посмотреть тебе в глаза, так обнять и приблизить к себе, что ты чувствуешь себя самой близкой, единственной женщиной, которую он любит. Женя, свернувшись в его руках и уткнувшись в его теплую и твердую грудь, замерла там, чтобы подольше насладиться этой минутой, чтобы подольше не задавать ему бессмысленных вопросов и тем более засыпать его упреками… Пусть на какое-то время она и заменила ему Земцову, что ж, Крымов в таком случае не самая плохая замена и Шубину… И почему люди вместо того, чтобы получать удовольствие, изнемогают от ревности, страдают, вынашивая в своей груди планы жестокой мести. Она и не подозревала, что эти мысли плавно, лениво перетекали в нее из переполненного любовью Крымова, что они изначально рождались в нем, в мужчине, от природы наделенного даром любви… Немой вопрос: «А буду ли страдать я, когда его не будет рядом, когда он станет вот так же, по голому плечу, гладить другую женщину?» – возник в ее голове и тут же исчез, растворился в новой волне растущего наслаждения…

Глава 15

Таня Бескровная проследила за машиной, в которую сели Блюмина со своей протеже (фамилия которой так и осталась неизвестной – не прошла ни по одному больничному документу), практически до самого офиса, где работал Ступин. Да, она не ошиблась, эта высокая худая женщина никакая не родственница Блюминой, раз та привезла ее к своему шефу. Стало быть, она действительно выполняла поручение Николая Борисовича. Но кто же тогда эта женщина? И почему у нее нездоровый вид? Почему бы не спросить об этом самого Ступина? Вряд ли он станет отрицать, что эта женщина имеет к нему какое-то отношение. И первым делом скажет, что она является его родственницей. Что ж, это можно будет легко проверить. Да и какая разница, кем приходится ему эта особа, если не установлена причина, по которой убили Ступину… И существует ли связь между этой дамочкой и смертью Дины? Нет, конечно, нет… Из ревности Дину убить не могли хотя бы потому, что Ступин уже давно не претендовал на роль ее мужа, поскольку его место было занято Соболевым. Спрашивается, зачем тогда Таня следила за машиной, на которой ехала Блюмина? Чтобы лишний раз убедиться в том, что у Ступина есть какая-то женщина? Но почему она, Таня, сразу же записала ее в его любовницы? А что, если это действительно его родственница?

Таня развернулась и поехала в агентство. Ей нужно было срочно переговорить с Шубиным. Ее начало раздражать то, что они вот уже который день топтались в расследовании убийства Ступиной на месте. Шубин, судя по его голосу, пил, бедолага, один в агентстве, заливая свое горе водкой и закусывая лимоном (кроме лимонов, в холодильнике, кажется, уже давно ничего съестного не водилось). Крымов, если верить словам Шубина, скорее всего, находился сейчас в обществе своей новой пассии – Жени Жуковой – и пытался сделать ей еще одного ребенка. Надя, понятное дело, вынашивала планы жесточайшей мести, не в силах простить Шубину своего увольнения. Сама же Таня полдня провела в бессмысленных попытках доказать неизвестно кому наличие у бизнесмена и вдовца Ступина любовницы. Нет, женщина, конечно, красивая, но уж больно худосочна, хрупка… И вряд ли она является любовницей такого мужчины, как Ступин. Его главбухша и то интереснее и здоровее будет.

По дороге в агентство Таня постоянно думала о Шубине, о том, какой же удар нанесла ему Женя Жукова. Крымов, неисправимый волокита и соблазнитель, совратитель чужих жен, посягнул на самое святое – на жену друга – и уложил ее в койку! Ее-то еще можно понять – Шубин в последнее время совершенно потерял к ней интерес, но Крымов?! У него же была легкая связь с Надей Щукиной, они и не думали скрывать своих отношений… Так как же могло случиться, что он оказался в квартире Шубина? В постели Шубина? И как только Крымов, после того как Шубин застукал их в собственной квартире, остался жив? Ревность. Все вокруг пропитано ревностью. И Дину Ступину наверняка убили из-за ревности… Думая о ревности, Таня видела перед собой единственного мужчину, измена которого представлялась ей трагедией всей ее жизни. А она могла бы убить Минкина, если бы застала его с одной из его медсестер? Они там, в «Титанике», все такие холеные, красивые, в белоснежных коротких халатиках… Не может быть такого, чтобы Виталий оставался равнодушным к окружающим его хорошеньким девушкам, он же нормальный, здоровый мужчина…

Она так и не поняла, как случилось, что она снова подкатила к «Титанику», вернулась туда, откуда уехала. Она решила увидеть Виталия прямо сейчас, увидеть и сказать ему, что любит, что больше не намерена тянуть со свадьбой, что ей хочется родить ему ребенка, превратиться в кормящую мать, хочется варить щи и стирать ему рубашки… Теплое чувство любви и какой-то неизъяснимой нежности охватило ее, когда она почти ворвалась – стеклянные двери разъехались в стороны – в клинику и быстрым шагом направилась в кабинет с табличкой «В. Минкин». Дверь словно раскрылась сама собой – Таня очутилась в небольшом помещении с белым стеклянным шкафом и вешалкой; сам зубоврачебный кабинет находился дальше – за мутно-белой стеклянной перегородкой. Было очень тихо, так тихо, что Таня подумала даже, что в кабинете никого нет, как вдруг услышала довольно внятный, убедительный шепот. Голос принадлежал Виталию. Ей повезло – никто не слышал, как она вошла, поэтому Виталий и продолжал начатый разговор с той, кого Таня пока еще не видела… «Я уже устал объяснять тебе, Лида, что женюсь, что люблю свою невесту и не собираюсь ей изменять… Ты должна уйти… и убери свои ноги с моего стола…» – «Я же разулась». – «Все равно, убери… А если войдет кто?» – «Раньше ты почему-то ничего не боялся…» – «Лида, прекрати!..» – «Минкин, брось, все женятся, но привычек своих не бросают… Ты не сможешь жить с одной женщиной, она очень скоро наскучит тебе». Голос принадлежал явно какой-то очень молодой особе, которой Минкин по вполне очевидной причине собирался дать отставку. Таня вдруг почувствовала, как начинает неметь ее тело. Ей едва не стало дурно, и только любопытство и желание узнать, чем же закончится разговор, спасло ее от обморока. Упасть с грохотом и шумом, позором и скандалом она еще успеет. Как же поведет себя тихий и скромный Минкин под напором таких веских аргументов, как привычка? Люди, случается, десятилетиями живут по привычке… Неужели у Минкина все же вошло в привычку спать со своими коллегами по работе? Таня была почему-то уверена, что в двух шагах от нее, скрытая от глаз матовым стеклом, стоит девушка непременно в белом медицинском халате. «Лида, прошу тебя, уходи. Да, нам было хорошо, ты замечательная девушка, я сделаю все, чтобы ты осталась после практики в «Титанике», но, поверь, это все, что я могу для тебя сделать… А теперь иди, ко мне через десять минут должен прийти пациент, а я тут… с тобой… выясняю отношения…»

Тане показалось, что девушка зашипела, как змея. Или тяжко вздохнула, переваривая услышанное. Мягко шлепнулось что-то об пол – должно быть, стройные ножки вчерашней любовницы Минкина коснулись гладкого зеленого линолеума. Таня замерла, ожидая, что вот сейчас она встретится тет-а-тет со своей отставленной соперницей, но где-то в глубине кабинета Виталия скрипнула дверь – змея уползла зализывать раны в смежный с минкинским кабинет.

Виталий медленным шагом подошел к полуоткрытой двери, разделявшей помещение, в котором стучала зубами шокированная услышанным Таня, со своим кабинетом и прикрыл ее плотнее. Оставшись один, он принялся высвистывать что-то веселое. Таня свистнула, перебив веселую трель, и снова замерла. Минкин тоже прекратил свистеть. Таня свистнула еще раз, затем тихонько просвистела трель из вальса Штрауса «Сказки Венского леса» и замолкла, ожидая реакции.

Дверь распахнулась, и она увидела белое лицо своего жениха.

– Я все слышала, Виталий. – Он обреченно закрыл глаза и сделался еще бледнее. – Жаль вот только, что не увидела твоей любовницы… Ну как тебе мой художественный свист?

И, не дожидаясь ответа, круто развернулась на каблуках и почти бегом направилась к выходу. Села (не обращая внимания на несколько раз окликнувшего ее Минкина) в машину и, неловко развернувшись и чуть не врезавшись в новенький «Форд Фокус», помчалась в агентство – зализывать за компанию с Шубиным раны.

Игоря она нашла спящим в своем кабинете. (Двери агентства были распахнуты, по приемной гулял холодный ветер.) Шубину было явно не до работы. Таня с трудом растрясла его и заставила подняться. Не ожидая от себя таких слез, она разрыдалась у него на плече. Причитала, рассказывая о своем неудачном возвращении в «Титаник», о том, что у любовницы Минкина, оказывается, дурные манеры, раз она задирает свои ноги на стол, а ему это не нравится, потому что он с детства приучен к порядку… Затем, сделав передышку, громко икнула и подытожила:

– У него любовница, Шубин. А я думала, что он всю жизнь ждал лишь меня и что романы на работе могут быть у кого угодно, но только не у Минкина… Как же я пролетела, Игорь… Ты помнишь, как я, дура, примеряла свадебное платье? Ну не идиотка ли?

Теперь уже была очередь Шубина успокаивать Таню:

– У Минкина все это в прошлом, поверь мне. У каждого мужика в прошлом есть какие-то свои романы, это нормально. Вот если бы ты застала его в объятиях мужчины, тогда бы я понял твои слезы… Успокойся, дать тебе платок? Ты же присутствовала при расставании, он давал ей отставку, сообщил, что женится и не собирается изменять своей невесте, а ты ревешь… Он же ясно сказал это, ведь так?

И хотя умом Таня все понимала, но сама мысль, что у Минкина были не гипотетические любовницы, а вполне реальные, приводила ее в бешенство… Романтический образ жениха стерся пошлейшей сценкой в зубоврачебном кабинете. Она почему-то подумала, что волосы у его любовниц, должно быть, пахнут лекарствами, как и волосы самого Виталия. И кожа, наверное, на вкус тоже горькая и бесчувственная…

– Давай поженимся, что ли? – продолжала она рыдать на плече Шубина, понимая, что сегодняшний день для них обоих безвозвратно потерян. Какая уж тут работа, когда все вокруг рушится? И если еще утром она где-то очень глубоко внутри себя немного презирала Шубина за малодушие и слабость характера, не позволившие ему набить морду красавцу Крымову за то, что он переспал с его женой, то сейчас готова была простить ему все что угодно и понять, как никто другой. Они, по воле случая оказавшись друзьями по несчастью и решив, что глушить свою тоску водкой лучше все-таки втроем, позвонили одинокому, обманутому и, как им казалось, глубоко несчастному Чайкину и пригласили его в свою компанию. Тот, даже не спросив, что случилось, бодро сказал, что через полчаса будет. Шубин отправился в магазин за водкой и закуской, Таня накрыла стол в приемной и (чтобы лишний раз потравить душу и доказать в первую очередь себе, а затем и окружающим, что она находится на грани самоубийства, а потому ей просто необходимо расслабиться) за неимением Синатры поставила диск с Шарлем Азнавуром. Она сидела за столом в ожидании Шубина и Чайкина и мурлыкала себе под нос песню, в русском переводе известную под названием «Умереть от любви»:

По краю пропасти, по краю

Иду и с пропастью играю,

И умираю от любви,

Пойми, пойми!

Она пела тихо, с придыханием, как будто сердце ее должно было остановиться. Она не узнавала себя. Она видела перед собой одержимого страстью Минкина, ее Минкина, обнимающего белый медицинский халат. Капельки пота выступили на его высоком умном лбу. Тане показалось, что где-то совсем рядом запахло лекарствами, больницей. Ее чуть не стошнило. Потом зазвонил ее мобильный, он задрожал, как живой, пытаясь обратить на себя ее внимание. На синем светящемся экранчике появилось имя Виталий. Таня безжалостно отключила телефон. Затем ожил аппарат на секретарском столе. Табло определителя номера высветило номер телефона Виталия. Он пробивался к Тане, вероятно, чтобы рассказать, какой он хороший и верный. Что он не изменял ей, что то, что она услышала там, в белой комнатке со стеклянной перегородкой, – плод ее воображения. Что никакой медсестры там не было. Что он любит Таню и хочет увидеться. Хочет жениться. Хочет от нее детей. А вот она уже ничего не хочет. Разве что напиться в компании настоящих друзей – таких, как Шубин и Чайкин. У них одна общая боль на троих, связанная с изменой. С ревностью.

Мысли плавно перетекли к Ступину. Да, конечно, он мог убить Дину.

Дина рассказала ему о Соболеве, могла, в сущности, одним-единственным словом оскорбить Ступина, сравнив его со своим более молодым любовником, могла расхохотаться ему в лицо… Никто не знает, какие отношения существовали между супругами в начале их брака и тем более в конце. Зачем она приходила к нему? Металась между мужем и любовником и никак не могла выбрать, с кем же ей остаться? Или жалела Ступина? Может, он поставил ей условия, что, если она хочет, чтобы он дал ей денег или машину, она обязана, как жена, продолжать вести хозяйство как ни в чем не бывало? Может, Ступин надеялся на то, что она одумается и вернется к нему?

Таня страдала и понимала страдания Ступина. Но смогла бы она убить Минкина, причинившего ей нестерпимую боль? Нет, не смогла бы. Но это она, Таня Бескровная, Ступин же – совершенно другой человек, к тому же мужчина. Мало того что он лишился жены, быть может, даже любимой женщины, он стал в некотором роде посмешищем в кругу своих знакомых. Все же знали, что Дина ушла от него к Соболеву. Но почему же тогда Ступин не убил Соболева?

Не дожидаясь эпилога,

Потороплю судьбу немного.

Ты драму в шутку преврати.

Прости, прости!

Предательские слезы упали на стол. Со всех сторон звонили телефоны – Минкин требовал, чтобы она выслушала его оправдания. И тут взгляд ее упал на экран сотового телефона. Она увидела фамилию Соболев и схватила трубку.

– Слушаю, Андрей Ильич… Да, конечно. – Она шмыгнула носом и вернулась в реальность. – Мы работаем, конечно, работаем… Вы хотите прийти? Прямо сейчас? Да, приходите. Вам есть что сказать? Что-что, не поняла? У вас есть новости? Я слушаю… Хорошо, говорите, можно и не приходить. Да, знаю, что Ступин жил не один. Что? Понятное дело, что с женщиной. Вы знаете, как ее зовут? Вообще-то мы уже давно ведем слежку за ней… Да, да, нам тоже известно ее имя… Давайте сравним… Юдина Валентина Александровна, все правильно… Что еще вам известно о ней?

Таня совершала недопустимое – выпытывала у клиента информацию, блефовала, выдавала желаемое за действительное, словом, нарушала все этические поведенческие нормы, лишь бы узнать имя женщины, проживавшей со Ступиным. Соболев, судя по всему ни на йоту не сомневавшийся в том, что Тане известно имя предполагаемой любовницы Ступина, сказал, что ему ничего больше не известно об этой женщине, да и имя-то ее он узнал случайно – ему позвонил один знакомый дерматолог, к которому обратилась эта женщина. Она пришла к нему на прием по предварительной договоренности и в сопровождении Ступина. По привычке и забыв об осторожности (во всяком случае, так показалось дерматологу), она в ответ на его вопрос – фамилия, имя, отчество – сказала: «Юдина Валентина Александровна». Судя по реакции Ступина, по его взгляду, который он бросил на нее (в нем было недоумение, помноженное на отчаяние), ему не понравилось, что она назвала себя. Вот, собственно, и все, сказал Соболев. Чтобы как-то исправить положение и доказать все же клиенту, что предполагаемая любовница Ступина – добыча не только Соболева, но и работников агентства, Таня сказала:

– Она живет с ним, но он старается не афишировать это, ни с кем не знакомит… Хотя на прямой вопрос, есть ли у него любовница, решительно отвечает: «Нет». Если же его попытаться поймать, что называется, с поличным, то есть встретить где-нибудь с этой женщиной, то он может сказать, что она – его родственница.

– Может, и родственница, – шумно вздохнул Соболев. – Ведь скоро похороны Дины, вполне возможно, что к нему кто-то приехал издалека, какая-нибудь кузина… Но тогда зачем такая таинственность?

– Вот именно… Вы знаете, Андрей Ильич, что Ступин тоже как бы попросил нас заняться делом об убийстве его жены…

– Это и неудивительно. Все-таки он муж… Он и расходы на похороны взял на себя. Я вот все думаю, может, он должен был убить меня, а в сердцах убил Дину?

Но это было сказано уже словно в воздух – так, размышление вслух… Они тепло попрощались, и Соболев пожелал ей удачи в проведении расследования. Таня вздохнула с облегчением. Записала в своем блокноте – «Юдина Валентина Александровна». Такого вечернего улова она не ожидала. Она уже с нетерпением ждала Шубина, чтобы рассказать ему о звонке, похвастаться Юдиной, а заодно продемонстрировать ему, что, несмотря на то что у Минкина в клинике есть любовница, жизнь продолжается и что работа, в частности, мысли об убитой Дине Ступиной, еще способна отвлечь ее от переживаний в личной жизни. А время шло, но ни Шубина, ни Чайкина не было. Впору было отправляться на поиски того и другого. Вполне вероятно, что они встретились в магазине, что неподалеку от агентства. Но, купив водки, не могли же они, забыв про Таню, отправиться напиваться в какое-нибудь другое место. В морг, к примеру… Нет, не идиоты же они совсем. Прошло еще полчаса, а в агентство так никто и не явился. Таня в который уже раз поставила свою любимую песню Азнавура.

Под нее было так хорошо, так упоительно рыдать…

Пускай повсюду уверяют,

Что от любви не умирают.

Я умираю от любви.

Пойми, пойми.

Она увидела за окном знакомый силуэт, но не сдвинулась с места. Это был Минкин. Он позвонил, затем еще…

Любовь, любовь!

Кто-то плачет, а кто-то поет,

Кто-то сердце свое отдает…

Таня медленно подошла к двери и открыла ее.

Ты надо мною не заплачешь,

Ты в самый дальний угол спрячешь

Все, что дарила нам любовь…

Глава 16

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Валентина поселилась у Ступина. И каждое утро, что она встречала в его объятиях, казалось ей восхитительным, невероятным сном. И пусть вокруг них все плотнее сжималось кольцо подозрений и опасности, все равно она была счастлива, и, что бы теперь с ней ни случилось, у нее были дни и ночи, которые она делила вместе с Николаем… Как разделила, кстати, и смерть его жены… Ее жизнь с мужем Сергеем ушла куда-то очень далеко, осталось лишь болезненное воспоминание, и только время могло сгладить его, затянуть душевные раны Валентины. А ран, как оказалось, было много: помимо душевных, еще и куча болезней. Николай приглашал врачей на дом, возил Валентину в частные клиники, где она проходила обследование, и делал все возможное, чтобы она поправилась.

Первые дни, что она провела в квартире Ступина, были самыми трудными. Ее долго не покидало чувство, будто за ней следят. И хотя Ступин уверил ее, что камер в квартире больше не осталось, она все делала с оглядкой. Даже мылась и ела. К Ступину относилась со смешанным чувством восхищения, страха и стыда. Она никак не могла поверить, что он привел ее к себе с одной-единственной целью – видеть в своем доме женщину. «Вы согласились бы просто пожить со мной, не в качестве любовницы, а как бы подруги, компаньонки, домработницы, я не знаю, как сказать правильнее?.. Чтобы я приходил с работы и видел вас… Это ведь не будет считаться насилием? Да, предупреждаю сразу, если вы откажетесь, я обещаю вам, что не стану преследовать вас за долг, я могу подождать несколько лет или даже простить вам эти деньги, словом, я отпущу вас…»

И он не обманул ее, несколько ночей даже не пытался приблизиться к ней. Они спали в разных комнатах, утром встречались за столом, вечером устраивались на диване перед телевизором. Она заставляла себя не думать о том, каким образом она оказалась в этом доме. Старалась не вспоминать о том, как украла у него деньги, как строила планы в отношении его как будущего любовника. Дина с ее появлением исчезла, перестала приходить. Ступин как-то заметил, что ужасно рад, что теперь не чувствует ее присутствия, что в квартире не пахнет ее духами, что ее нет… Валентина поняла, что он ищет предлог, чтобы выговориться наконец, и что она, Валентина, просто необходима ему как человек, способный выслушать, понять и принять его таким, каков он есть. Конечно, велико было искушение засыпать его вопросами о его взаимоотношениях с молодой женой. Как он мог спокойно наблюдать, что его жена изменяет ему с его лучшим другом? Но потом это перестало ее интересовать. Ступин был всерьез обеспокоен состоянием здоровья Валентины и делал все, чтобы она поскорее выздоровела, он хотел произвести на нее впечатление как мужчина. После того, как им пренебрегла Дина, ему было важно, чтобы он заинтересовал женщину именно как мужчина, как сексуальный партнер. И хотя он постоянно повторял ей, что не настаивает на близких отношениях, Валентина понимала, что за этими словами кроется самое настоящее желание. Но Валентина просто стеснялась своего исхудавшего и, как ей казалось, лишенного всякой привлекательности тела. Она много времени проводила у плиты, готовила Ступину, сама старалась больше есть, но в весе не прибавляла. Николай говорил, что это из-за нервов, он очень жалел Валентину и настаивал на том, чтобы она продолжала пить прописанные доктором лекарства. Дина время от времени звонила, Ступин говорил с ней исключительно о делах, в частности, о предстоящем разводе. Валентина, невольно присутствующая при этих разговорах, всякий раз испытывала чувство неловкости и порывалась уйти, но Николай взглядом просил ее остаться, тем самым давая ей понять, что у него от нее секретов нет. Так еще недавно совершенно чужие друг другу мужчина и женщина сошлись очень близко… Они даже спали теперь, держась за руки, как если бы боялись потерять друг друга.

Зачастила вдруг Дина. Приходя, она каждый раз с удивлением осматривала квартиру, которую до недавнего времени считала своей, и ревностно следила за происходящими в ней изменениями. Так, к примеру, появление в спальне розового ковра на полу вызвало ироничную улыбку, а новая итальянская сковорода так и вовсе была поднята на смех, как и японские чайные чашки с желтыми розами.

Ступин, испытывая определенную неловкость перед Валентиной за то, что его, по сути, бывшая жена все чаще и чаще наведывается к ним, не раз намекал Дине, что он теперь не один, что у него есть другая женщина и что ей, Дине, абсолютно нечего делать в этих стенах. Дина фыркала в ответ, и, будь она кошкой, шипела бы и на осмелевшего Ступина, и на беззвучно перемещавшуюся по квартире Валентину. Угнетало обоих и то, что у Дины по-прежнему оставались ключи от квартиры и она являлась, как правило, без предупредительного звонка, как к себе домой, и ужасно радовалась, как им казалось, когда заставала их врасплох. Дина приходила, как правило, рано утром или поздно вечером, чтобы застукать любовников вместе. Чувство вины, которое поначалу делало ее такой неуверенной в глазах Ступина, теперь, когда у Николая появилась любовница, уступило место нездоровому любопытству, ревности и чувству неприязни, которое росло в Дине по мере того, как укреплялись отношения между Ступиным и Валентиной. «Ну, оставишь ты меня в покое или нет?» – спрашивал тихим, но твердым голосом Ступин, уверенный в том, что Валентина не слышит его. «Мы с тобой еще не разведены, а ты ведешь себя по-свински… – отвечала ему Дина и пыталась провести ладонью по его щеке. – Я-то была честна с тобой и хотя бы не приводила в дом Соболева и даже не спала с ним, можешь у него спросить… А еще лучше – у моей мамы. Все это время, что ты знал о моих отношениях с Соболевым, я ночевала у мамы. Ты же знаешь, она болеет..» – «Ты все лжешь, Дина, и меня больше не волнует, где ты ночевала и с кем спала. Ты ушла от меня к Соболеву, а уж как вы там маскировали ваши, как ты говоришь, отношения, мне теперь все равно. Я могу дать тебе развод прямо сейчас». – «Вот и займись этим… Пусть все знают, что это не я, а ты подаешь на развод. И это у тебя любовница, а не у меня любовник. Вы уже живете вместе… Не знаю, правда, что ты нашел в этом скелете, где ты ее откопал, в каком из старинных курганов? Это же мумия… Она нездорова, Ступин, неужели ты не видишь? Предлагаю тебе вернуться ко мне и начать все сначала…»– «Ты немедленно уйдешь или не получишь от меня ни копейки… Я найму хорошего адвоката, который докажет, что ты не имеешь права ни на квартиру, поскольку она была куплена еще до нашего брака, ни на все то, что я тебе по дурости пообещал, когда ты попросила меня о разводе…» Валентина, слышавшая весь этот разговор, замерла в кладовке, где раскладывала по полкам выглаженное белье, – кладовка, неужели Валентине так и суждено вечно прятаться в ней и каждый раз узнавать при этом что-то новое об истинных отношениях Ступина с его женой? Щеки ее пылали, как если бы ее на самом деле застали в этой кладовке за подслушиванием. «Только вы, Валентина, должны будете помочь мне избавиться от Дины… Это будет очень легко, не пугайтесь так…» Что он, Ступин, имел в виду, когда говорил об этом в том кафе, где она чуть ли не слезно просила у него прощения? Каким образом она могла помочь ему избавиться от своей жены? А не произошло ли обратное, на что он и надеялся, не помогла ли Валентина одним своим присутствием вызвать у Дины ревность по отношению к мужу, чтобы в конечном счете вернуться к нему? А все те слова, что она слышала утром от Ступина, исходящего страстью, не способ ли подольше подержать ее, Валентину, подле себя, ровно столько, сколько может понадобиться для того, чтобы вернуть себе Динину любовь? И почему они так громко разговаривают? Уж не для того ли, чтобы Валентина, свернувшая в кладовку с бельем, могла отлично слышать их голоса? Они нарочно так разговаривают, ведь они оба знают, где она сейчас (они же видели, что она доглаживает последний пододеяльник)…

Не сказать, что ей захотелось в колодец – там ей больше делать нечего. Но и оставаться в этом доме тоже показалось бессмысленным. Разве что Ступин простит ей долг… Слезы горячими потоками полились по щекам, как тогда, когда она впервые услышала, что Сергей проиграл весь их бизнес, все их будущее. Предательство на предательстве и предательством погоняет. Валентине вдруг стало нестерпимо жаль себя… «Отдай мне ключи…» – «Не отдам». – «Тебя жаба давит?» – «Давит». – «Ты ушла от меня, бросила меня…» – «Я могу вернуться к тебе…» – «Поздно. Ты знала, как я ждал этого. У тебя было много времени, чтобы принять решение. Я разрешил приходить тебе ко мне именно ради этого. Но ты не воспользовалась этим, значит, так тебе было нужно…» – «Теперь ты ей будешь покупать шубы и драгоценности? Мне мама говорила, что ты недолго будешь горевать по мне…» – «Ты так говоришь, словно собираешься умирать…» – «Дурак ты, Ступин, я не собираюсь умирать. Но пока я жива, ты не будешь с этой… из Освенцима. Не знаю, зачем она тебе нужна… Ты уже забыл все то, что было между нами?» – «Дина, тебе пора. Твой Соболев ждет тебя. Я сам подам на развод и постараюсь как можно скорее разорвать наши отношения. И замки поменяю, хотя и жаль двери…» – «Только попробуй сменить замки, тогда сам увидишь, что будет». – «А что может случиться?» – «Я буду стоять перед запертой дверью и звонить до тех пор, пока кто-нибудь из вас не откроет дверь…» – «Ты одумалась и решила вернуться ко мне только из-за денег? Это тебя твоя мама подучила?» – «Вот только не трогай мою маму!» – «Не кричи!»

Дина ушла, хлопнув дверью. Видимо, слова Ступина попали в самую точку. Увидев Николая, бледного, расстроенного, Валентина поняла, что заблуждалась на его счет, что он был искренен с ней и вовсе не намерен возвращаться к Дине. Волна нежности охватила ее, и она обвила его шею руками. «Ты не должна обращать внимания на выходки моей бывшей жены. Поверь мне, я знаю ее, она ходит сюда не только, чтобы позлить меня, нас. Это ее мать кусает локти и ужасно жалеет, что надоумила свою дочь наставить мне рога… Она немного забылась, ее мать… Марта очень практичная и умная женщина. Это она только говорила, что против нашего брака, а на самом деле была рада, что удачно пристроила свою дочь. У Дины до меня был парень, вроде бы она его любила… Но это не Соболев, нет. Какой-то студент, фамилия его, кажется, Черкашин, да, Саша Черкашин… Так вот эта самая Марта все сделала, чтобы они расстались. Студент и миллионер… согласись, у студента Черкашина было мало шансов, а я так красиво ухаживал за Диной».

Он как в воду глядел. Начались звонки Марты. Валентина не могла слышать, как Ступин пытается объяснить ей, что между ним и ее дочерью все кончено. Она уходила в дальнюю комнату, включала погромче телевизор и переживала за Николая.

Как-то раз в их квартире появился мужчина. Поначалу Валентина приняла его за Соболева, но потом поняла, что ошиблась. Ступин сказал Валентине, что у него очень важный разговор, и они заперлись с незнакомцем в кабинете. Говорили около часа, после чего мужчина ушел, а Николай сказал, что пока он не разведется с Диной, Валентине лучше не выходить из дома. На все вопросы Валентины, связанные с этим странным заявлением, он молчал как рыба. Так Валентина оказалась домашней затворницей. Ступин же, страдая от того, что не может ей ничего рассказать по каким-то лишь ему известным причинам, молча переживал. Она поняла, что ей грозит опасность. И исходит она, скорее всего, от Дины и ее матери, Марты. Вероятно, они задумали что-то радикальное, направленное на то, чтобы вернуть Ступина Дине, чего бы это им ни стоило, и, значит, избавиться от Валентины. Ступин, узнав об этом, предпринял все меры предосторожности… Как еще можно было объяснить этот запрет выходить из дома?

…В день смерти Дины – в то утро она, изменяя своим правилам, позвонила, предупредив о своем приходе, – Ступин открыл ей дверь. Все было как обычно. Валентина как раз закончила готовить рыбные котлеты, и Ступин предложил воинствующе настроенной Дине позавтракать вместе с ними. Дина, к удивлению Валентины, согласилась. Даже похвалила котлеты из щуки, сказала, что вообще-то она терпеть не может рыбные котлеты, но эти – очень вкусные. Валентине было все равно, как она отзовется о скромном завтраке, ей хотелось только одного – чтобы Дина как можно скорее ушла, чтобы оставила их в покое. За столом супруги говорили о разделе имущества. Ступин сказал, что уже подал на развод. Кажется, условия раздела имущества ее удовлетворили. Она сказала «спасибо» и направилась к двери. Николай пошел ее провожать. Если разложить время на минуты и секунды, Ступин не успел еще закрыть за ней дверь, когда раздался выстрел… Или же оба эти звука совпали – выстрел и хлопанье двери, Валентина не поняла, так как выбежала на звук и увидела распахнутую дверь и распростертую прямо на пороге уже мертвую Дину (с простреленной головой). Все вокруг было забрызгано кровью. Ужасающее, кошмарное зрелище… Это он, Ступин, убил Дину. Это было первое, что пришло в голову Валентины… Ступин, оттесняя ее подальше от трупа, хладнокровно объяснил, что ей теперь нельзя оставаться здесь, он (руки его при этом дрожали, как и он сам) дал ей ключи от квартиры, где она должна спрятаться, пока все не утихнет, написал адрес на листке, выдернутом из записной книжки, и сказал, что обязательно свяжется с ней. Потом позвонил кому-то и сказал: «Это я. Дину убили. Приезжай». Валентина, которой понадобилось десять минут, чтобы собрать сумку, столкнулась с тем самым незнакомцем, с которым Ступин в свое время беседовал в кабинете, на забрызганном кровью пороге квартиры и удивилась, что он так быстро приехал. «Счастье, что я был неподалеку… Господи, какой кошмар!..» Что происходило на лестничной клетке позже, она не узнает никогда.

Квартира находилась в самом центре города, но казалась нежилой, похожей на номер в гостинице. Дежурный набор мебели, дежурный шампунь в ванной комнате с дежурными белыми полотенцами, дежурный плед на диване, дежурный телевизор, дежурная минералка в дежурном холодильнике…

Валентина включила телевизор и легла на широкий диван, стараясь не думать о том, что произошло. Но у нее не получалось. Ближе к вечеру она дождалась репортажа с места события. Холеный, с длинными волосами, забранными в хвост, журналист сообщил, что в городе совершено убийство жены известного предпринимателя Николая Ступина. Сам Ступин задержан по подозрению в убийстве жены и находится в следственном изоляторе. Предположил также, что такого человека, как Ступин, там долго держать не будут, что его выпустят под залог. Спустя полчаса после репортажа раздался телефонный звонок. Это звонил тот самый незнакомец, видимо доверенное лицо Ступина, и, представившись Крымовым, сказал, что Николая Борисовича скоро выпустят, чтобы Валентина не переживала и не смотрела новости – Ступин к убийству жены не имеет никакого отношения. «Николай Борисович очень переживает за вас, Валентина. Запишите мой телефон, в случае если вам что-то понадобится…» – «Вы кто?» – «Я – его друг. Моя фамилия Крымов, зовут Евгений».

Ночью Крымов приехал к ней, привез продукты. Сказал, что Ступина отпустили, он сам приедет за ней, когда сочтет возможным. «Послушайте, Евгений, так кто же убил Дину? Коля не мог этого сделать. Они мирно расстались, обо всем договорились…» – «Я в этом нисколько не сомневаюсь». – «Вы все знаете… Это же после вашего прихода и вашего с ним разговора Коля сказал мне, чтобы я сидела дома. Что случилось? Это Дина со своей матерью, Мартой, что-то замышляли?» – «Теперь Дины нет, так что можете спокойно выходить из дома и жить в свое удовольствие… Николай Борисович, повторяю, очень переживает за вас…» – «Передайте ему, что со мной все в порядке, но я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу его. Его правда отпустили?» – «Правда».

Крымов ушел. Валентина заставила себя съесть яблоко.

Глава 17

Поздно ночью в приемной агентства – по воле случая и обоюдного желания отдельных личностей – собрались Таня Бескровная, Виталий Минкин, Шубин, Женя Жукова, Крымов, Леша Чайкин и даже Корнилов. Отсутствовала разве что Надя Щукина, которую с тех пор, как Шубин ее уволил, никто (за исключением ее мужа, Леши Чайкина) не видел. На столе красовалась аппетитная закуска: тонко порезанное розовое сало, икра красная и черная, сливочное масло, ветчина, свежая зелень, ароматные маринованные огурчики, сушеный кальмар… Стояли банки с холодным пивом, водка, коньяк… Даже Корнилов, в последнее время редко появлявшийся в этих стенах, казалось, был счастлив, что пьет в такой душевной компании. Женя Жукова, опьянев, позволяла Крымову обнимать себя за талию. Минкин, крепко держа Таню Бескровную за руку, постоянно нашептывал ей на ухо нежности, чувствуя себя наверху блаженства после того, как его простили. И только Шубин с Чайкиным, стараясь не замечать вокруг себя женщин, стойко пытались вести разговор о работе, о том, что не всегда все получается так, как хочется, что неудачи подстерегают на каждом шагу и надо быть к этому готовыми. Шубин понимал, что все присутствующие в какой-то мере ждут от него, от своего, по сути, руководителя, каких-то конкретных, радикальный действий, но именно по этому делу, по делу Дины Ступиной, у него по-прежнему не было ни одной зацепки, ничего, что позволило бы следствию сдвинуться с мертвой точки. Убили молодую женщину. Застрелили. И никто ничего не знает. Оружие не найдено. Ступин и Соболев вне подозрения. А почему, собственно? Чайкин только пожимал плечами. Крымов сказал, что они ни при чем, и все тут. А кто такой Крымов? Шубин даже не смотрел в его сторону. Листок с именем убийцы жег его через карман. Сколько раз Игорю хотелось достать его, развернуть и прочесть, узнать наконец, кто же убил Дину Ступину. А если это шутка? Если на том листке нарисован цветок или смешной котяра, чем-то напоминающий самого Крымова? Что, если Крымов на этой бумажке написал что-то о Жене Жуковой, о том, что ему, Шубину, такого-то числа в такое-то время домой лучше не приходить, что так будет лучше и ему, и Крымову, собиравшемуся украсть у него жену, и самой Жене… Но нет, для такой записки слишком мало слов на листке, Крымов не успел бы написать такое подробное предостережение. Или, к примеру, нарисовал на бумаге нахальную рожицу – посмеялся над Шубиным, безнадежно влюбленным в жену самого Крымова…

Игорь шепотом признался Чайкину, что Крымов переспал с его женой, Женей Жуковой. Чайкин чуть не подавился салом, поднял голову и внимательно посмотрел на Женю, спокойно принимающую ласки Крымова. Никаких угрызений совести. Как если бы ее обнимал муж, а не Крымов. «А что ты, собственно, хочешь, ты же сам бросил ее, – вдруг вспомнил Чайкин. – Она девушка интересная, чего ей маяться одной, когда рядом крутится такой красивый мужик, как Крымов? Брось, Шубин, она попала в хорошие руки… И ни к чему тебе мечтать о Земцовой. Она не вернется. Делать ей здесь нечего. Разве что приедет в отпуск, поработает немного, тряхнет, как говорится, стариной… нет, нет, я не то хотел сказать, какая она старая, она совсем молодая, да, и очень красивая, но она жена Крымова. Нет? Уже не жена? Вот черт, она же вышла замуж за Патрика Дюваля. О Щукиной ни слова. Как о драконах, слыхал? О драконах ни слова. Щукина страшно обижена, ходит по квартире и грязно матерится. Я ее никогда такой не видал. Ничего не ест, только курит. Ребенок? Да она его давно отправила в Швейцарию, к своему бывшему мужу. Она деградирует, Щукина. У нее одна болезнь – деньги. Но когда у нее были деньги, ей вдруг вздумалось вернуться в Россию… Не поймешь этих баб, честное слово. Знаешь, Игорь, мне уже несколько ночей снится один и тот же сон – я работаю вместе с Гюнтером фон Хейнцем. Кто такой? Шубин, как же ты отстал от жизни… Это же известный немецкий анатом, он занимается пластинацией человеческого тела… – Чайкин трезвеет на глазах, оживляется, тема очень занимает его. Шубин же слушает уже в полусонном состоянии. – Короче, труп сначала кладут в ледяной ацетон, при диффузии вода в тканях заменяется ацетоном, затем тело, пропитанное ацетоном, погружают в силикон, ацетон вакуумным способом откачивают, и его место в ткани занимает силикон… Дальше-то что? Тело консервируется надолго, сохраняет цвет… Эти трупы выставляются в музеях, это очень интересно… И брось смотреть на Женю Жукову, ты сам сделал все, чтобы твое место занял другой мужчина. Как тебе теперь с ним строить отношения? Как ни в чем не бывало. Живи спокойно и своей жене не трепи нервы. Ты же сам говорил мне, что ваш брак – ошибка. Да тише ты, она же может услышать… Давай лучше выпьем…»

…Когда зазвонил телефон, трубку подняла Таня Бескровная.

– Слушаю…

– У Дины Ступиной, – услышала она незнакомый женский голос, – был когда-то парень, которого она любила. Студент. Бедный студент. Звали его Саша Черкашин. Может, это он убил ее? Из ревности…

И трубку положили. Таня оглянулась – все сидящие за столом разом смолкли, как если бы слышали, что сказали ей по телефону. Таня повторила фамилию парня Дины Ступиной.

– Мне кажется, что звонила женщина, которая живет со Ступиным, – сказала она. – Но и Черкашина этого тоже следует проверить. Может, он до сих пор любит ее, вернее, любил… А что, если они встречались, а Соболев был лишь прикрытием? Поэтому-то Марта и взвилась, когда узнала о том, что ее дочь решила вернуться к своей первой любви?

– Черкашина я беру на себя, – важным тоном произнес Корнилов и придвинул к себе телефон. – Александр Черкашин… Сейчас ночь, но я попробую кое-кого поднапрячь…

– Заодно справьтесь о Юдиной Валентине Александровне, – попросила его Таня. – Так зовут женщину, с которой я, кажется, сейчас разговаривала…

– Только адрес, если она не привлекалась… – кивнул головой Корнилов. – Ну вот, стоило мне только прийти, как клубок начал разматываться…

Через час у Тани были адреса и Черкашина, и Юдиной.

А еще через час Шубин, Чайкин и Корнилов уже спали, пристроившись на диванах в агентстве, а Таня с Минкиным и Женя Жукова с Крымовым отправились по домам. Еще один трудный день был позади.

…Утром Таня, проводив на работу притихшего и как будто счастливого примирением со своей невестой Минкина, отправилась искать Александра Черкашина – парня, которого когда-то любила Дина Ступина. В девять часов она уже стояла перед дверью и звонила. На звонок вышла беременная женщина с распухшими и какими-то даже непристойными губами, Таня сунула ей под нос фальшивое удостоверение работника прокуратуры и спросила, здесь ли живет Александр Черкашин.

– Да, это мой муж, – не без гордости и чуть ли ни с вызовом ответила женщина, выпячивая свой и без того огромный живот. – А в чем, собственно, дело?

Таня представила себе, что это она, Таня Бескровная, с животом стоит вот так же на пороге квартиры и отвечает кому-то, что она – жена Минкина. Ну почему беременность так уродует женщин, делает их такими смешными? И что такого особенного в этой беременности, что женщины с такой гордостью носят эти животы, как мешки, набитые бриллиантами?

– Мне бы хотелось с ним поговорить.

– О чем?

И снова из уважения все к той же пресловутой беременности Таня выдавила из себя:

– Возможно, что он будет проходить по одному делу как свидетель… Но это еще неточно.

– По какому делу?

– Так где он? – У Тани начало кончаться терпение.

– Вообще-то, вышел за хлебом. Вы так напугали меня… Проходите… пожалуйста…

Но видно было, что эта беременная девица меньше всего хочет, чтобы в ее теплое и душное гнездо, наполненное разговорами о предстоящих родах, клубками с розовой и голубой шерстью, журналами по материнству и кастрюльками с кипяченым молоком, вошла представительница прокуратуры. Ей нельзя волноваться.

– Нет, спасибо, я подожду его на улице.

Таня была почему-то уверена, что она узнает Черкашина, – Дина не могла бы влюбиться в серого, невзрачного и прыщавого очкарика-студента. Черкашин должен быть красавцем по определению.

Она спустилась во двор, села на скамейку и стала поджидать. Прошло десять минут, но будущий отец не спешил домой. Очевидно, булочная находилась далеко от дома. Когда же на дорожке, ведущей к подъезду, показался неказистый блондин с кривоватыми ногами, обтянутыми голубыми, вытертыми добела джинсами, Тане стало не по себе – она сразу поняла, что перед ней и есть пассия убитой не так давно Дины Ступиной.

– Александр? – окликнула она его. – Черкашин?

Блондин остановился и с удивлением уставился на Таню.

– Да, это я… Что-нибудь с Мариночкой?

Он к тому же еще и картавил! Мрак!

– Нет, я к вам из прокуратуры. – Таня с каким-то даже вызовом блеснула перед глазами удивленного бывшего студентика фальшивой ксивой. – Вы были знакомы с Диной Ступиной?

На неровных, рябых с детства щеках Черкашина разлился румянец.

– Да, был… Я знаю, ее убили… Слышал об этом.

– Когда вы последний раз видели Дину?

– Даже не припомню… Кажется, в прошлом году, она ехала на какой-то шикарной машине… Меня она, конечно, не заметила. Я так понял, что машину она водит… водила… не очень-то хорошо, видимо, опыта не было никакого, поставила ее, еще помню, поперек дороги, из-за нее образовалась пробка, водители других машин матерятся, кричат, а она спокойно так вырулила, нажала на газ и уехала…

– Скажите, Александр, где вы были двадцать пятого декабря в восемь тридцать утра.

– В поликлинике.

– Вы так быстро ответили…

– Знаете, я ждал, что кто-нибудь обязательно вспомнит про меня, про то, что у нас с Диной были романтические отношения и что непременно кто-то придет и спросит, а где же я находился в утро убийства. Поэтому я подготовился. Нет, вы не подумайте, в хорошем смысле, конечно. Просто я достал свой ежедневник и посмотрел: мы с Мариной были в поликлинике, точнее, в женской консультации. У меня много свидетелей, потому что там, в очереди, она встретила свою подругу с матерью… Они могут подтвердить… Да и зачем мне, если уж на то пошло, убивать Дину. Ведь вы же пришли, потому что никак не можете найти убийцу Дины… Но со мной вы только теряете время.

– Может быть. Но, тем не менее, назовите мне фамилии свидетелей…

– Фамилии я не знаю, только имена. Если очень нужно, то я могу спросить у Марины. Она знает… Вот только как мне у нее спросить, зачем они мне понадобились? Ей будет неприятно, если я назову при ней имя Дины.

– Она знает о ваших… романтических отношениях?

– Я рассказывал ей. Но она ее никогда не видела… Поймите, все в прошлом.

– А про то, что Дину убили, вы ей ничего не рассказали?

– Конечно, нет. Дурацкая ситуация. У Марины уже большой срок, поймите…

Татьяне надоело слушать про Марину и ее беременность, про опасность, которая подстерегает ее на каждом шагу…

– Вы что же, даже на похороны сегодня не придете?

– Приду. Но Марина ничего об этом не должна знать. Не представляю себе, как я сам-то переживу такое…

По его лицу видно было, что до него словно только что дошло, что девушки, в которую он был влюблен, нет в живых и что ему сегодня предстоит увидеть ее мертвой. На какую-то минуту он даже перестал думать о своей жене, и именно в этот момент лицо его просветлело.

– Да, я приеду к ним домой, я знаю, где она жила… И обязательно поеду на кладбище. А Марине скажу, что… – Тут он вспомнил, что стоит перед чужим, посторонним человеком, работником прокуратуры, молодой женщиной, которой нет ровно никакого дела до того, что он скажет своей беременной жене, и осекся.

– Марине скажите, что были свидетелем ДТП и что вас вызвали для дачи свидетельских показаний. Нейтрально и убедительно. Тем более что мы уже разговаривали с ней, и я сама сказала ей, что пришла к вам как к свидетелю… Но фамилии ваших свидетелей вы все-таки узнайте и позвоните мне вот по этому телефону. – Татьяна протянула ему свою «липовую» визитку прокурорского работника.

– Договорились. – Черкашин улыбнулся и, наклонившись, неловко поцеловал руку Татьяны.

Должно быть, подумала Таня, так же вот неловко, но с величайшей нежностью он целовал руку и Дине, говоря с ней о любви, мечтая о будущем. Нет, положительно, было в нем что-то такое, в этом ласковом светловолосом парне, что, наверно, заставляло сердце Дины трепетать… Больше уже такого чувства она не испытает ни к кому – ни к Ступину, за которого мать заставит выйти ее замуж ради денег, ни к Соболеву, который станет ее любовником от тоски, от безысходности…

В машине ей позвонил Шубин. Он сам ездил по адресу, который дал Корнилов, – собрать информацию о Юдиной.

– Представляешь, она по этому адресу вот уже несколько месяцев как не живет. Квартиру они с мужем, Сергеем Юдиным, продали, занялись предпринимательством, арендовали на Северном рынке палатку, торговали продуктами. Затем, по слухам, они разорились. Кажется, ее муж – игрок. Точнее, игроман, проигрывал все, что зарабатывал. Но уже довольно длительное время Юдину никто не видел, говорили даже, что она умерла… И вдруг она оказывается сожительницей самого Ступина! Об этом, разумеется, никто из их бывших соседей не знает. Что же касается личности Юдиной, то здесь все просто. Симпатичная молодая женщина. Очень приветливая, отзывчивая. В доме к ней хорошо относились. И до той поры, пока они не занялись предпринимательством, никто и не подозревал, что Сергей, ее муж, игрок. Это уже потом слухи поползли…

– И где же они жили все это время?

– Понятия не имею. Может, снимали где-то угол, может, бомжевали. Сергея, кажется, видели снова на Северном рынке, но это не точно… А одна женщина сказала, что ее сестра живет неподалеку от Ботанического сада и полей Института Юго-Востока, как раз там, где живет наш Ступин, и вроде бы она где-то там встречала Валентину Юдину. Соседка обещала поточнее выяснить, она это или нет, чтобы потом мне перезвонить. Так что кое-что мы уже знаем.

Таня, в свою очередь, рассказала о своей встрече с Черкашиным.

– Не похож он на убийцу, да и незачем ему убивать Дину. У него жена на сносях… Но фамилии свидетелей, которые подтвердили бы его алиби, он обещал сообщить.

– Негусто, согласись?

– Соглашусь.

– А то, что он, с твоих слов, не похож на убийцу, тоже ни о чем не говорит. Он может выглядеть как ягненок, жить со своей женой, воспитывать ребенка и при этом вынашивать план мести или убийства. Таких случаев сколько угодно. Здесь не лишним будет проверить его алиби, выяснить личности свидетелей. Знаешь, почему мы так долго не можем ни за что зацепиться?

– Почему?

– Да потому что сама жертва была не очень-то интересным человеком. Просто красивая молодая женщина.

– Так именно из-за этой красоты она, быть может, и поплатилась…

– Не верю я в эти страсти-мордасти. Сейчас не такое время, чтобы из-за страсти убивали. Люди стали более прагматичными, циничными, сама знаешь. И если уж кто и решился на такое убийство, то с какой стати убивать саму Дину? Студент из-за любви к Дине мог убить Ступина или Соболева, в это еще можно поверить, но чтобы убивать женщину, которую ты любишь…

– Я тоже так считаю. Мы поедем на похороны Дины?

– Обязательно. Должны же мы увидеть всех тех, кого ее смерть не оставила равнодушной. Уверен, что на кладбище будет и убийца. Непременно.

– Значит, надо взять камеру, поснимать незаметно… Игорь, ну почему ты такой упрямый…

– В смысле?

– Почему не посмотришь, что нацарапал на том листке Крымов?

– Да потому что там полная чушь…

– Ты уже смотрел?

– Нет, но предполагаю, что это что-то крайне несерьезное, очередная шутка Крымова.

– А если нет? Ведь сегодня уже похороны, Соболев обязательно спросит нас, как идут дела… Игорь, я еще никогда не чувствовала себя такой беспомощной…

– Не спеши. Пусть все идет своим ходом. Я просто уверен, что Дину убили не из-за Ступина и вообще ее личная жизнь здесь ни при чем.

– Думаешь, ее убили как свидетеля другого преступления?

– Возможно. Но это будет очень трудно доказать и тем более вычислить убийцу. Да, ты права, и у меня сейчас такое чувство, словно я кружусь на одном и том же месте… У меня впервые все валится из рук…

– Из-за Женьки?

– Не знаю… Мы могли бы остаться с ней хотя бы друзьями, если бы она не переспала с Крымовым. Да они с ума сошли совсем! Она все испортила, все… Ладно, это уже не телефонный разговор…

«Ты сам во всем виноват, – подумала Таня, – не надо было жениться на женщине, которую не любишь, не надо было заводить детей…» В ту минуту и ее предстоящее замужество представилось ей как что-то совершенно нелепое, бессмысленное, несерьезное…

Глава 18

На кладбище собралось много людей. Несмотря на предновогоднее настроение, лица всех собравшихся были заплаканные – смерть молодой красивой женщины никого не оставила равнодушным. Шубин с Татьяной Бескровной увидели в толпе несколько знакомых лиц: Ступина, Блюмину, Соболева… По левую руку от вдовца замерла закутанная в темную норковую шубку высокая женщина, лица которой невозможно было рассмотреть за черной вуалью. Многие лица были обращены в ее сторону – женщина для всех оставалась загадкой. Ступин же не спешил ее никому представлять.

– А вот и она, Юдина, – шепнула Таня Жене Жуковой, с опозданием появившейся на кладбище в обществе своего неотразимого тезки. – У тебя все в порядке?

Она имела в виду ее отношения с новым любовником, хотя и со старым другом – Крымовым.

– Нормально. Правда, он какой-то возбужденный, у меня такое впечатление, словно он все порывается мне что-то сказать…

– Какие предположения?

– Думаю, что это связано с Земцовой. Может, она собирается приехать, и он не знает, как мне сказать об этом, чтобы не обидеть…

– Вряд ли. До Нового года остался один день. Она все равно не успеет. А если бы и собиралась приехать, то непременно сообщила бы об этом Игорю.

Крымов подошел к Тане и по-дружески поцеловал ее в щеку. Минкин, стоявший по другую сторону могилы, не сводил глаз с Тани и стоящего рядом с ней Крымова.

– Крымов, не целуй меня, а то Минкин застрелит тебя, как кто-то застрелил Дину… – шепнула Таня Крымову. – Слушай, давно хотела тебя спросить, как там Юля Земцова? Вы с ней не переписываетесь?

– Переписываемся, да только она редко отвечает. Пишет, что занята, что научилась наконец плавать и теперь все свободное время проводит на море. С дочкой, конечно.

– А мы с Женей думали, что она приедет на Новый год…

– Если бы… Нет, если она и приедет, то в марте. Сначала заедет к матери в Москву, а потом прилетит сюда на недельку…

Никто надгробных речей не произносил. И, что удивительно, возле могилы не было матери покойной, Марты. Шубин все то время, что Крымов стоял возле него, беседуя с женщинами, молчал, но, когда Женя Жукова обратила внимание на отсутствие матери Дины Ступиной, коротко ответил ей, что та снова напилась и Ступин вынужден был оставить свою бывшую тещу дома.

Гроб с телом покойной опустили в землю, Ступин первым бросил в яму горсть земли. Его примеру последовали остальные. Шел дождь со снегом, было холодно, и все мечтали только об одном – поскорее покинуть мрачное кладбище, оказаться в теплом месте и чего-нибудь выпить. Таня успела заметить в толпе Черкашина, он достал из кармана темного пальто бутылку и сделал несколько глотков. Зажмурился. Лицо его было бледным, а кончик носа красным. Незадолго до похорон он позвонил и сообщил Тане фамилии свидетелей, которые могли бы подтвердить, что в момент убийства он находился с ними в женской консультации. Таня даже проверять не стала, чувствовала, что он здесь ни при чем.

– Игорек, хватит на меня злиться, – вдруг произнес над самым ухом Шубина Крымов. – Надеюсь, теперь-то ты знаешь, кто убил эту бедняжку?

– Я на тебя и не злюсь, с чего ты взял, – стараясь не смотреть на Крымова, ответил Шубин. – Я даже благодарен тебе за то, что ты утешил мою жену, приласкал в мое отсутствие. Мне же было некогда…

Крымов схватил его за руку и чуть не вывернул ее:

– Мне бы не хотелось прямо здесь выяснять отношения, но пару слов я тебе все-таки скажу. Ты свинья, Игорек, у тебя такая прекрасная жена, такой сын, а ты ночуешь в агентстве и постоянно демонстрируешь Жене, что остыл к ней, что давно не любишь ее… Откуда это в тебе? Ты же никогда не был таким жестоким…

– Пусть и так, но все равно это моя семья, моя жена…

– Ошибаешься, уже очень скоро она не будет твоей женой…

– Уж не ты ли займешь мое место?

– Нет, Шубин, я всегда останусь на своем месте, и тебе это отлично известно.

– Тогда что ты хочешь от меня?

– Это не я хочу, а те, кто поручил тебе расследовать убийство. Так ты понял, кто это сделал?

– Нет, – сдался Шубин. – Нет, я на самом деле не знаю, кто убил Дину Ступину, и боюсь, что я этого никогда не узнаю… Но и ты, Крымов, тоже не знаешь…

– Собирай всех наших прямо сейчас, я должен вам кое-что показать… Если ты не сделаешь этого, то все лавры достанутся Корнилову… А так мы опередим его на целый час.

– Хорошо… Черт с тобой, поверю тебе хотя бы на этот раз…

Шубин почувствовал, как кровь прилила к лицу, а кладбищенский пейзаж колыхнулся перед ним, поплыл… Он только что признался любовнику своей жены в своей полной несостоятельности во всем… Он лишь сейчас поверил Крымову, что тот действительно знает, кто убил Ступину. Да и записка, что лежала у него в кармане джинсов, почему-то перестала жечь, он даже на какое-то время забыл о ней…

После похорон Шубин, Таня (Минкин отправился в «Титаник»), Женя Жукова и Крымов сели в машину и поехали к дому Ступина. Сам же Ступин со своей спутницей, по словам Крымова, отправился в кафе, где их ждал поминальный обед.

– Ты что же, собираешься взломать его квартиру и обнаружить там убийцу жены? – спросила Таня Крымова, не понимая, зачем они туда едут.

Шубин успел только сказать, что сегодня они наконец-то смогут поставить точку в этой непонятной истории с убийством и получить деньги и от Соболева, и от Ступина.

– Все увидите своими глазами…

Машина остановилась неподалеку от дома, где жил Ступин, Крымов попросил всех выйти из машины и повел их на засыпанную мокрым, серым снегом свалку, за которой начинались посадки диких слив и яблонь. Они шли, увязая в подмерзшей грязи вдоль огромных серебристых труб, по которым в этот район поступала с ТЭЦ горячая вода, пока Крымов не остановился возле бетонного сооружения, напоминающего бункер.

– Все, мы пришли. Это колодец… Но прежде чем мы туда спустимся, я должен вам кое-что рассказать… Начну с того, что Соболев пришел к вам не случайно. После убийства Дины прошло некоторое время, прежде чем туда приехали представители прокуратуры и Ступина задержали. Первым делом он позвонил мне, затем Соболеву. И только потом приехала милиция, и колесо завертелось… Ступин понимал, что его арестуют, но знал, что я сделаю все возможное, чтобы его выпустили под залог, но прежде он хотел, чтобы кто-то, помимо официальных органов, занялся поисками убийцы его жены. Он-то и попросил Соболева, чтобы тот пришел в агентство и рассказал о смерти Дины.

– Ты хочешь сказать, что работал на Ступина раньше, чем убили его жену? – спросил потрясенный Шубин. – Иначе с чего бы это он позвонил именно тебе?

– В том-то и дело. Однажды он позвонил мне и, когда я к нему приехал, рассказал, что со своей женой Диной не живет, что она лишь приходит к нему, чтобы помочь по хозяйству. Но у него есть подозрение, будто в отсутствие хозяев в его квартире побывал кто-то посторонний. За определенную плату я согласился выяснить личность этого неизвестного. Установил в тот же день камеры наблюдения в квартире, на лестничной площадке. Это было элементарно. Кроме того, мне удалось самому сфотографировать человека, входящего в квартиру Ступина в его отсутствие.

– И кто же это был? Соболев? – предположила Таня.

– Нет. Этим человеком оказалась женщина. Оставшись по вине своего мужа, неудавшегося предпринимателя, без жилья и средств к существованию, она жила с ним какое-то время вот в этом самом колодце. Зарабатывала тем, что мыла лестницы в подъезде, где жил Ступин. Однажды она случайно услышала, как Дина говорила Ступину по мобильному телефону, что ее ключи провалились в щель между стеной и полом, что их невозможно достать…

– И что же, эта женщина достала ключи? – спросила Женя. – И вошла в квартиру Ступиных?

– Она несколько раз появлялась там.

– Я поняла, она мылась там… – Эти слова принадлежали уже сообразительной Тане Бескровной. – Ведь здесь, в этом колодце, нет ни воды, ничего… Разве что тепло – и зимой, и летом, здесь же проходят трубы с ТЭЦ.

– Правильно, Таня.

– Наверное, еще и ела…

– Совершенно верно. И, что самое удивительное, она была абсолютно уверена, что ее присутствие так и останется незамеченным.

– И кто же это заметил первым? Конечно, не Дина… – подал голос Шубин, боявшийся пропустить хотя бы одно произнесенное Крымовым слово.

– Сам Ступин и заметил. Мокрые полотенца, предметы не на своих местах, чужой запах опять же, да мало ли что…

– Вы схватили эту женщину? Застигли ее на месте преступления?

– Да в том-то и дело, что никакого преступления особенно-то и не было. Она просто принимала ванну, немного ела, взяла пару вещей, принадлежащих Дине, так, мелочь, кое-что из одежды…

– А деньги? – спросила Таня.

– Потом взяла и деньги. Тысячу долларов.

– И вы ее схватили?

– Нет. Ступин, просмотревший пленку с записями, где была эта женщина, почему-то отнесся к ней с большим участием.

– Она просто понравилась ему, эта женщина, – сказала Женя Жукова. – Ведь мы говорим о Валентине Юдиной?

– Да. Все правильно. Она понравилась ему. И он меньше всего думал о том, как бы ее наказать.

– И что было, когда она взяла деньги? Вы продолжали следить за ней?

– Не «вы», а я, я один следил за ней… Это было еще летом.

– Ничего себе! – присвистнул Шубин. – И что же было потом?

– Юдина сняла комнату в центре города, приоделась и, как мы поняли, решила начать новую жизнь. Я подстроил им встречу, и Юдина, увидев как-то в летнем кафе Ступина, не выдержала, подошла к нему и во всем призналась… Это был поступок, потрясший Николая Борисовича, он был рад как ребенок, что не ошибся в этой женщине, и сделал ей очень странное предложение.

– Предложил ей стать его домработницей? – спросила Женя.

– Он предложил ей просто пожить с ним, чтобы и самому не быть одному, а заодно и Дину от дома отвадить, – ответил Крымов. – И даже пообещал не приставать к ней. Так-то вот. Сказал, что простит ей долг, а уж как там дальше сложатся их отношения – этого не мог предположить никто, даже сам Ступин. Дело в том, что Валентина после перенесенных страданий была не в лучшей форме. Ступин занялся ее здоровьем, и, конечно, очень скоро они сблизились.

– А Дина? Он разобрался с ней?

– Дина была в шоке, когда увидела, что со Ступиным в одной квартире живет другая женщина. Если вы знаете ее мать, Марту, то должны понять, что такой поворот дела не мог оставить ее равнодушной. Они обе поняли, что все богатство Ступина теперь достанется какой-то неизвестно откуда взявшейся больной женщине. Марта убеждала Дину в том, что ей следует вернуться к мужу, но Ступин уже успел привязаться к Валентине и объяснил это Дине. Словом, в последнее время они говорили только о разделе имущества. Дина стала приходить к Ступину все чаще и чаще.

– А что муж Валентины? О нем что-нибудь известно? – спросила Таня, крайне заинтересованная судьбой Юдиной.

– Он так и жил в этом колодце до недавнего времени… Я как-то спустился в колодец, нашел там фишки и понял, что он играет в казино. Бред, знаете ли! Чтобы такой оборванец, бомж играл в казино – согласитесь, в это трудно поверить! Вот и я тоже не поверил. Стал следить за ним, нанял профессиональных сыщиков из уголовного розыска, Шубин их знает (помнишь, Самсонова и Кутыбина?), так вот, они выяснили, что Юдин продолжает отираться на Северном рынке, пасется возле игровых автоматов. Спрашивается, откуда у него деньги? Оказывается, он зарабатывал их. Но как?! Он познакомился с настоящим игроком в карты, неким Логиновым, человеком, у которого частный дом в Поливановке, где собираются люди, игроки, любители острых ощущений, играющие на смерть…

– Как это? – не поняла Женя.

– Кто проиграет, должен кого-то убить. Позже я навел справки об этом Логинове – страшный человек. На его совести несколько преступлений, хотя совершал их не он сам, а проигравшие… Но, как вы понимаете, далеко не каждый проигравший может убить человека. Так вот, таким человеком, другими словами, исполнителем, был…

– …Юдин, – догадалась Таня.

– Дело в том, что при убийстве обязательно должен присутствовать свидетель, который подтвердил бы, что убийство действительно совершил проигравший. Но проигравший свидетеля подкупал, он же расплачивался с Юдиным. А тот полученные деньги просаживал на Северном рынке, на игровых автоматах.

– Значит, Дину проиграли? И все?! – Казалось, Шубин был разочарован. – И как определялись жертвы?

– Да никак. Просто: убить мужчину или женщину. Все.

– Так кто же все-таки убил Дину?

– Однажды, когда Сергей Юдин напился, он показал Логинову фотографию своей жены, рассказал, что она бросила его и теперь сожительствует с другим мужчиной, живущим в доме неподалеку от колодца, в котором обитает он сам. Логинову Валентина понравилась, и он предложил Юдину сыграть с ним в карты. В случае, если Юдин выиграет, Логинов берет его на работу на оптовый склад и позволяет ему жить в подсобке. Если же Юдин проигрывает, Логинов забирает у него жену.

– Как ты узнал об этом разговоре, об этой игре? – не выдержал Шубин. Все услышанное представилось ему настолько нереальным, что он чуть было не достал бумажку, чтобы прочесть имя убийцы и посмеяться вместе с Крымовым над его розыгрышем.

– Я могу ответить, – вдруг сказала невозмутимым тоном Таня. – Я думаю, что ты, Крымов, познакомился с Логиновым, и он сам тебе все рассказал.

– Разумеется. Меня ввели в его так называемый клуб, познакомили с ним, я же, в свою очередь, пригласил его в казино «Риголетто», напоил его, и он рассказал мне много чего интересного… В том числе и про Юдина, которого считал ничтожной личностью и собирался в самое ближайшее время от него избавиться.

– И зачем тебе это понадобилось – знакомиться с Логиновым и прочее? – спросил Шубин, начавший терять терпение.

– Дело в том, что я продолжал работать на Ступина – собирал информацию о Валентине. Мне поручено было узнать все о ее прошлом, в частности, о ее муже, чтобы впоследствии Юдин мог бы беспрепятственно дать Валентине развод – Николай Борисович собирался жениться на ней. Когда же я рассказал ему, в какие страшные игры играет Юдин, Ступин испугался за Валентину и приказал ей не выходить из дома. Мы оба понимали, что добром это не кончится, что Юдина либо схватят, как убийцу уже трех человек (он выполнил «работу» уже за трех проигравших), и он примется рассказывать все о себе и о своей жене, которую тотчас станут разыскивать и выйдут на Ступина, либо Юдин в один прекрасный день проиграет свою жену… Как в воду глядели.

– И чем же закончилась игра? – спросил Шубин.

– Юдин проиграл Логинову. Теперь он сам должен был привести Валентину к нему на оптовый склад.

– И он решил убить ее? – покачала головой Таня. – Ведь так? Он понимал, что от Логинова ему все равно никуда не деться, что он не сможет защитить от него свою жену и что для нее же будет лучше, если он ее убьет…

– Когда Ступин позвонил мне и сказал, что Дину убили, я сразу понял, что это дело рук Юдина. Это был уже не человек. Он, скорее всего, напился для храбрости, вошел в подъезд, поднялся и спрятался за лифтом. Он знал, где живет его жена, наверняка видел, что она приезжает со Ступиным на иномарке, вычислил квартиру, а может, и спросил у кого, где тот живет… Он не знал только, не видел, что рано утром к Ступину пришла Дина. Стоя за лифтом, он слышал раздающийся из квартиры женский голос… Нервы его были на пределе. Поэтому, когда открылась дверь и он увидел женщину, палец его нажал на курок прежде, чем он понял, что ошибся и убил не Валентину… Дина упала, он сел в лифт и уехал… Приехал к себе в колодец и застрелился.

Шубин, продрогший на ветру, достал судорожным движением из кармана бумажку и развернул ее. «Сергей Юдин, муж Валентины». Вот что написано было на листке бумаги.

– Ну и гад же ты после этого, Крымов… – Шубин бросился на Крымова и даже повалил его на землю, в грязь. – Подонок! Знал, кто убил Ступину, и все это время молчал! Знал, что у нас – ничего, и все равно молчал!

– Я написал тебе имя убийцы, ты знал, кто убил, и сам молчал…

– Я ничего не знал, я хотел сам, сам найти его! – Они катались по хлюпающей грязной кашице из снега и земли, вцепившись друг в друга и нанося время от времени удары куда придется.

– Прекратите, вы что, с ума сошли?! – Женя и Таня принялись их разнимать. – Крымов, остановись! Игорь! Возьмите себя в руки! Лучше скажи, Крымов, зачем ты привел нас к колодцу? Уж не собираешься ли ты сказать нам, что Сергей Юдин до сих пор там?

Крымов поднялся, оттолкнул от себя разъяренного и раскрасневшегося Шубина, выплюнул грязь.

– Ты дурак, Шубин, если ничего не понимаешь… Ты думаешь, что я не знал, что ты не заглянешь в эту чертову записку прежде, чем сам не выяснишь, кто убил Ступину? Я знал, поэтому и написал тебе имя убийцы. Мне надо было выиграть время.

– Какое еще время, – Шубин, тяжело дыша, продолжал смотреть на Крымова глазами, полными ненависти. – Зачем тебе понадобилось время? Чтобы унизить меня в глазах моей собственной жены? Чтобы доказать, что я ни на что не способен, в то время как ты и убийцу нашел, и с женой моей успел переспать?

– Дурак, не путай кислое с пресным! – повторил Крымов, отряхиваясь и приводя в порядок одежду. – Я хотел свалить убийство Ступиной на Логинова, на этого мерзавца, куда более опасного, чем Юдин. Я пришел сюда через час после того, как Дину убили, спустился и увидел Юдина, уже мертвого, а рядом с ним – пистолет… В сущности, работу свою я уже выполнил, убийцу Дины нашел – Ступин обещал заплатить мне за это приличные деньги… Но Ступину-то все равно, кто убийца, тем более что его жену пристрелили случайно, собирались убить Валентину, что исключает какой бы то ни было мотив… Но мне до смерти захотелось, чтобы в убийстве обвинили вечно выходящего сухим из воды Логинова.

– С каких это пор тебя волнуют вопросы нравственного порядка? – усмехнулся Шубин, облизывая разбитую губу. – Решил избавить общество от негодяя Логинова? Да кто же тебе поверит? И что, избавил? Подставил Логинова? Подкинул ему пистолет?

– Сначала я привел сюда Ступина, показал и рассказал все, что мне было известно об этом убийстве, другими словами, отчитался о проделанной работе и получил деньги. И уже только после этого сказал ему о своем желании подкинуть пистолет Логинову и сдать его к чертям собачьим… У меня было и еще кое-что на него, плюс имена проигравших за последние два месяца, все-таки три трупа… Да и клуб этот… Смерть Дины Ступиной, по ошибке застреленной Юдиным, могла бы помочь мне разоблачить настоящего преступника. Ступин сказал, что ему все равно. И тут случилось то, чего я ну никак не мог ожидать. Я прямо в его присутствии позвонил Логинову, чтобы договориться о встрече, но трубку взял другой человек, который и сообщил мне, что Логинов умер. От перитонита. Ничего себе поворотец? Судьба…

– Значит, труп Юдина до сих пор лежит здесь?..

– Да, и не только труп, но и пистолет. Мне достаточно лишь позвонить Корнилову, как тут же возле этого колодца появится целая толпа людей…

– Я должен спуститься и посмотреть на него, – сказал Шубин, словно до сих пор продолжая сомневаться в услышанном.

Они с Крымовым спустились, но очень быстро поднялись.

– Там слишком жарко, чтобы тело сохранилось…

– Мальчики, вам не кажется, что мы здесь и так задержались… Сначала на кладбище мерзли, теперь тут… – стуча зубами, сказала Таня. – Не знаю, как ты, Игорь, или ты, Женя, но я ужасно рада, что с помощью Крымова мы свою работу выполнили… Ведь ты поделишься с нами, Крымов, дашь нам возможность самим позвонить Корнилову, или ты уже не наш?

– Вы могли это сделать гораздо раньше, в тот день, когда я написал имя убийцы… Что касается денег, то здесь все просто. Свой гонорар я уже получил и практически весь отдам маленькому Сане… – Он с какой-то нежностью взглянул на притихшую и раскрасневшуюся Женю Жукову. – А вы предъявите имя убийцы и весь расклад Соболеву и получите свой гонорар. Таким образом, за проделанную мной работу все получат довольно неплохие деньги, а заказчик узнает, кому и зачем понадобилось убивать молодую красивую женщину… И нечего на меня злиться. Надо жить просто и весело, Игорек. Между прочим, вам всем привет от Земцовой. Я хотел бы, конечно, сказать, что она приезжает, но увы… Может, мы увидим ее в марте. Да, еще… ксерокопию всех материалов, которые мне удалось собрать по этому делу, я сделал. Сегодня вечером их можно будет представить Соболеву. А сейчас я всех приглашаю в ресторан! А ты, Игорь, звони Корнилову, теперь их очередь заглянуть в колодец…

* * *

Пятого марта Таня Бескровная скрылась в примерочной кабине салона для новобрачных. Минкин все-таки уговорил ее венчаться в белом платье.

– Ну не смешно ли я буду выглядеть в белом? Подумай сам, я – и в белом… Это хорошо, что еще живота не видно… не понимаю я этих распухших невест, которые так и норовят втиснуть себя в сорок четвертый, в то время когда им и пятидесятый мал…

Виталий, не помнящий себя от счастья, что Таня простила его и даже решила оставить ребенка, сидел в кресле и листал журнал мод. Пожалуй, вот только сейчас в его жизни и образовался самый настоящий порядок: он был с Таней, Таня ждала от него ребенка, впереди все виделось ему в розовом свете. «Минкин, ты примитивный, неужели тебе больше ничего не нужно от жизни?» – «Нет, ничего». – «Ну, родится у тебя сын, дальше что?» – «Во-первых, он будет похож на меня, во-вторых, я буду воспитывать его, в-третьих, я сделаю из него хорошего стоматолога, в-четвертых, ты будешь всегда рядом». Вспоминая это, Таня улыбалась бархатным шторкам примерочной кабины. Ей страшно было признаться себе, что и она счастлива, не меньше Виталия…

Внезапно ей показалось, что женщина, примерявшая свадебное платье в соседней кабинке, разговаривает с кем-то уж очень знакомым голосом. Она вся обратилась в слух. Конечно, можно было заглянуть в щелку и увидеть невесту, капризным тоном просящую, чтобы ей застегнули «молнию», но как хотелось вспомнить самой, откуда она знает эту женщину и почему она ассоциируется у нее с темной узорчатой скатертью на круглом столе… У нее должна уже вырабатываться профессиональная память. Так кто же она, эта женщина? Сколько ей лет? Явно больше тридцати. Скорее всего, она курит.

Таня выглянула из своей кабинки и увидела мужчину, который буквально в двух шагах от нее держал в руках второе или третье предназначенное для примерки платье.

– Нет, Володя, я не покажусь тебе в этом платье, потому что оно мне не нравится. Слишком претенциозно, ярко и вульгарно. Я же говорила тебе, что за платьем нужно ехать в Москву. Ладно-ладно, не обижайся, я понимаю, что ты очень занят…

В мужчине, похожем на угрюмого и озабоченного медведя, она узнала крупного чиновника из городской думы. Вспомнила, что он не так давно овдовел. Значит, он пришел сюда со своей невестой. Но кто же она, кто? Кто смог подмять под себя человека такой величины? И кто смеет ему теперь указывать, где покупать свадебное платье? В городе он известен как человек сильный, решительный и очень грубый.

И вдруг она четко услышала этот голос, но уже в другом контексте, и мысленно перенеслась в просторную комнату с круглым столом посередине. Темная узорчатая скатерть, темная бутылка с темной, с позолотой, этикеткой… «Вот мой покойный муж, царство ему небесное, тоже был человеком известным и очень богатым, и если бы не это обстоятельство, разве могла бы я сейчас пить бренди и жить в такой огромной квартире? Мы же с вами взрослые люди… Кому охота мыть полы или работать официанткой в ресторане?»

Таня тотчас вспомнила и лицо этой женщины. И даже запах бренди…

«Звучит дико, я понимаю, но я еще не готова, я не могу представить свою дочь мертвой… Это какое-то безумие… Такое не должно было произойти с Диночкой…»

Таня резко отодвинула бархатную шторку и увидела стройную полуодетую женщину – она никак не могла застегнуть на спине «молнию» светло-зеленого вечернего платья.

– Марта? – Таня преувеличенно сладко улыбнулась ей, стараясь не показывать свое презрение к этой женщине, даже не появившейся на похоронах своей дочери. Ведь, по сути, она сломала жизнь Дине Ступиной. Может, выйди Дина замуж за студента Черкашина, на столе с узорчатой скатертью стояли бы фарфоровые тарелки с молочной кашей, а по длинному коридору носились бы с радостным визгом маленькие внуки Марты. – Давайте я вам помогу…

Таня вспомнила ее, Марту, и тут же забыла. Взглянув на часы, она вдруг поняла, что опаздывает. Через полтора часа им с Виталием уже надо быть в аэропорту, где соберутся все свои, а вечером будет праздник – в честь приезда Юли Земцовой с дочкой… Интересно, как будет выкручиваться Крымов, подумалось ей в эту минуту. И узнает ли когда-нибудь Земцова, что ее бывший муж Крымов – ее любовь, ее страсть, ее мучение – любил Женю Жукову. И жил с ней.

Она закрыла глаза и вспомнила, как сегодня утром Крымов, зайдя к ней в кабинет за каким-то документом, вдруг приблизился к ней и, схватив за плечи, поцеловал ее в губы. Затем еще раз и еще… И так продолжалось до тех пор, пока не зазвонил телефон…

Что-то еще будет…

Content

Анна Данилова
Платиновая леди

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18