Анна Данилова

Рукопись, написанная кровью

Глава 1

Мужчина средних лет, сидя в кресле в собственной квартире и держа в руках стакан с коньяком, смотрел в окно, за которым шел мокрый снег, и говорил, обращаясь к сидящей на диване мертвой девушке:

– … и тогда я сказал ему – только ты сможешь меня спасти… А что мне еще оставалось делать, если меня обложили со всех сторон. Красные флажки замелькали перед моими воспаленными глазами, как перед загнанной лисицей на бесчестной охоте… а я, как ты знаешь, всегда был против бесчестной охоты, да и вообще охоты как таковой… Я выпил сегодня слишком много, мое тело уже не слушается меня, но мыслю я пока еще достаточно ясно: я не убивал тебя, я не знаю, почему ты вдруг перестала дышать, а на твоих губах появилась розовая пена… Мариночка, твоя смерть не входила в мои планы… Ты слушаешь меня, Марина? Вот и хорошо… Я не пьян, просто мне очень грустно, потому что я не выношу предательства… Многое можно вынести: боль, непонимание, желание обойти противника во что бы то ни стало, но только не предательство…

Он повернул голову и, скользнув почти невидящим взглядом по белому лицу с неестественно красными, подведенными помадой губами, схватился руками за голову. Он до последнего не верил, что она мертва, и подсознательно относил бледность ее лица к выпитому шампанскому и подступившей вслед за этим тошноте, но никак не к смерти во всем ее страшном и неотвратимом проявлении.

– Скажи мне что-нибудь, мне же страшно… Хотя бы взгляни на меня и скажи, что я не виноват… Господи, как же я устал оправдываться…

А спустя некоторое время он уже укладывал ставшее почему-то невероятно тяжелым тело в багажник своего «Мерседеса» и прилагал немало усилий, чтобы его руки не дрожали. Но они все равно дрожали, а от лязга собственных зубов, звук которого гиперболизировался настолько, что казался металлическим скрежетом, наполнявшим гараж, было нестерпимо стыдно. Но еще стыднее стало, когда, уже уложив тело и открыв сумочку девушки, чтобы посмотреть, что в ней и все ли, что там находится, сгорит в огне, мужчина увидел уже знакомую ему пачку денег. Зеленоватые купюры со спокойно смотрящими на него, убийцу, копиями портрета Франклина вызвали физическую реакцию – он вышел из гаража, пошатываясь и обливаясь потом… «Как же я вас всех ненавижу…»

Последнее, что осталось в памяти, это неестественно вывернутая белая тонкая рука и пальцы, унизанные кольцами…

* * *

Чаша переполнилась – жизнь с другим мужчиной, обещавшая новизну ощущений, свежие и яркие краски, наконец, наслаждения, связанные с физической любовью, закончилась.

Юля Земцова поняла это только сегодня утром, когда села в постели, поджав под себя озябшие ноги, и еще раз взглянула на голову спящего рядом мужчины. «Господин Харыбин, черт бы вас побрал…» – подумалось ей с горечью.

Она поднесла к лицу ладони и вдохнула: стойкий запах мужской туалетной воды и табака, к которому примешивался аромат тела, ЕГО тела. Большого и, несомненно, сильного. Шатенке, оставившей на его одежде свои длинные рыжие волосы, тоже, очевидно, знаком этот запах – запах любовника, запах сомнительных удовольствий… Хотя почему сомнительных? Она была несправедлива к Дмитрию, не такой уж он плохой любовник, чтобы сомневаться в его мужском таланте. И разве не этим он взял ее еще там, в поезде, когда уговорил связать с ним свою жизнь и, поверив ему, очертя голову броситься в новый и довольно-таки неожиданный брак?..

Уже в ванной Юля дала себе волю и разрыдалась по-утреннему сильно, задыхаясь, как человек, только что узнавший, что все его близкие погибли, а сам он – сирота.

От слез, от душевной боли, от содроганий стало трудно дышать. Не было сил на сборы, а тем более на объяснения. Харыбин проснется и, не обнаружив рядом податливое и горячее тело своей молодой жены, сначала нежно позовет ее в надежде вырвать ее из кухонного рая с домашним духом кофе или подгоревшего молока (она со свойственной ей рассеянностью каждый раз забывает о стоящей на плите кастрюльке с молоком), а потом, удивившись, встанет и примется за поиски своего дежурного ангела (разве супружество – не обязанность, как дежурство, как нечто постоянное, в чем не должно сомневаться, а потому рано или поздно воспринимающееся как нечто пресное, а позже и вовсе тягостное). Но он не найдет ее и, лишь обнаружив отсутствие ее одежды (да и то не сразу, потому что мужчина до последнего не верит, что его бросили), оденется и, выкурив сигарету, позвонит в свою сложную, пропитанную крепким запахом предательства и коньяка контору и попросит задержать Юлю в аэропорту. Да, он слишком умен, чтобы не догадаться, что она не вышла в магазин за свежими булочками (это было бы чрезмерным счастьем, в которое он не поверит даже на смертном одре, – строптивая и дерзкая, она не из тех, кто способен на такие проявления женской сути и уж тем более домовитости или – уж совсем из области фантазий – любви). Его необъятный профессионализм (человек, много лет работающий в ФСБ, должен уметь и знать все), который так помогал ему все это время удерживать возле себя женщину, никогда его не любившую, на этот раз будет направлен на ее уже настоящие поиски. Автобусные станции, вокзалы, аэропорты – а их в Москве немало…

Юля выбежала из дома и, подняв голову, взглянула на окна квартиры, где она провела почти год жизни. Они безучастно смотрели на серое мартовское небо и были заняты скорее ожиданием первых лучей скупого весеннего солнца, чем обеспокоены бегством своей временной хозяйки («Я уйду, появятся другие…»).

К матери она не поедет – Харыбин перехватит ее там уже через полчаса, да и ни к чему травмировать дорогого ей человека. Лучше будет, если мама узнает обо всем, что случилось, от нее самой, и чем позже, тем лучше. Юля позвонит ей уже из С.

Влажный холодный ветер остудил ее и заставил на миг остановиться у станции метро.

В кафе, куда она забежала в поисках горячего кофе, картина разрушенной семейной жизни предстала перед ней еще более отчетливо, словно тепло и тишина, окутавшие ее, сделали снимок ее внутренней, да и внешней прошлой жизни ярче, объемнее. Харыбин, воспользовавшись ее отчаянием, привез Юлю в Москву, сделал своей женой, и все это помимо ее воли. Частное сыскное агентство, в котором она работала под руководством Крымова, ее бывшего любовника, вот уже год было для нее лишь воспоминанием, причем запретным. У них дома не принято было вспоминать даже Щукину, секретаршу Крымова, а теперь еще и его жену. Даже о Шубине, четвертом сотруднике агентства, Харыбин говорил крайне редко, да и то если их профессиональные интересы пересекались, но это случилось всего лишь дважды. Домашний арест длился год, и Юля все это время жила как в гостинице, в ожидании момента, когда распахнется дверь, появится кто-то, кто скажет ей: все, пора возвращаться, собирай чемоданы, тебя давно ждут…

Но ее никто не ждал. И нигде. Она проглотила соленые слезы обиды и разочарования, одиночества и неприкаянности и запила их кофе. Нет, это не Земцова сидела в кафе и проливала слезы, страдая из-за измены мужа. Это домашняя пустоголовая кукла, превращенная злым кудесником Харыбиным в жалкое подобие ее прежней. Настоящая Юля Земцова, которую ее друзья знали как сильного человека, способного справляться и не с такими трудностями (да и что это за трудности такие? подумаешь, фээсбэшник Харыбин зашел после службы к знакомой рыжеволосой девице и переспал с ней, зацепив, уходя, несколько волос с ее шальной головы!), умерла. Да, она умерла в тот день, когда узнала, что Крымов, единственный мужчина, которого она любила, женился на своей секретарше, вульгарной Наде Щукиной, вполне вероятно, собирающейся вскоре родить маленького Крымова… Харыбин все правильно рассчитал: именно в тот момент Юля была наиболее уязвима, ее можно было, как тряпичную куклу, запихнуть в чемодан и отвезти куда угодно и сделать с ней что угодно. Все мужчины – насильники и собственники. Думая об этом, Юля подогревала свою злость и копила в себе решимость, чтобы, выйдя из кафе, знать, куда идти или ехать дальше. Даже если Харыбин и схватит ее за руку в тот момент, когда она занесет ногу, чтобы подняться на трап самолета или ступеньку вагона, ну и что с того? Как схватит, так и отпустит. Конечно, отпустит – зачем ему лишние сложности, когда он не один, у него есть другая женщина. И не одна. Он не первый вечер приходил в подпитии, невольно демонстрируя Юле пятна губной помады на сорочке, а то и вовсе кровоподтеки на шее. Он называл это работой. А ночью, обнимая свою жену-пленницу и смутно представляя себе, кого держит в руках, мощно и грубо вторгался в ее ночную сладкую неподвижность, продираясь и прокладывая себе дорогу через инстинктивно создаваемые преграды и физическую зажатость ее нежного спящего тела, закрытого для всех, кроме счастливых обитателей ее снов.

В аэропорту ее никто не остановил. Юля как была, налегке, поднялась по трапу и опустилась в располагающее ко сну кресло. От волнения или по другой причине, о которой она даже и подумать-то боялась, ее затошнило. Мысль о беременности, все признаки которой носили уже хрестоматийный характер, она гнала от себя прочь, не желая верить, что бог мог послать ей ребенка в такое тяжелое для нее время. Кроме того, она просто психологически не была готова к материнству. Приникнув к иллюминатору, Юля старалась думать только об облаках…

А через час с небольшим огромная серебристая птица перенесла ее из мрачного ада, именуемого «харыбинская Москва», в С. Домой.

* * *

Адрес, который она назвала водителю такси, даже на слух воспринимался как нечто нереальное. Мало того, что она еще не в силах была унять дрожь во всем теле от невероятности совершенного (уж слишком мало времени Юля провела в воздухе, да и то спала, как будто ее организм, не спрашивая у нее согласия, сам вызвался оберегать ее расшатанные нервы), так еще и предстоящая встреча с Игорем Шубиным, другом, который спасет ее от надвигающейся катастрофы одиночества и бездеятельности. Хотя для Игоря определение «друг» явно недостаточно – они могли бы быть вместе, если бы не Крымов. («Крымов» – это уютное, теплое, бархатисто-обволакивающее словцо она и вовсе боялась произносить вслух в силу его способности доставлять даже в звуковом виде душераздирающую боль.)

Она поднялась и позвонила. Тишина предательски напомнила ей о существовании той жизни, которой жили ее друзья, которая протекала теперь уже без нее. Шубин мог быть где угодно, хоть на Северном полюсе, на то он и Шубин – сотрудник частного сыскного агентства, человек, который ищет денно и нощно и который знает в этом толк. Тем более что сейчас только три часа дня – время более чем подходящее для работы.

Оставив ему записку: «Я вернулась, позвони мне срочно. Земцова», Юля поехала к себе домой. Она бы не удивилась, обнаружив Харыбина на лестничной клетке родного подъезда. Она даже была готова к этому. Но за ней никто не следил, она спокойно поднялась к себе, открыла дверь и, лишь оказавшись по-настоящему дома, снова почувствовала, как защипало в носу. Она, и без того чувствительная, сейчас испытывала сильнейшее потрясение, оставшись один на один со своими воспоминаниями и проносящимися в ее сознании картинками из прошлой бурной жизни, полной чудесных встреч с Женей Крымовым, тяжелой и интересной работой и, конечно, чувством своей востребованности и удовлетворенности от того, что она делала. Она даже слышала голоса: нахальный говорок Щукиной, твердящей что-то о бутербродах и экспертизе (Надя в агентстве начинала с секретарши «поди-принеси» и совмещала это с работой, связанной с НИЛСЭ), густой и уверенный басок Шубина (Игорь был немногословен и всегда говорил по существу, а потому все слушали его тихо, боясь пропустить что-нибудь важное), и, конечно, насмешливый и до дрожи волнующий голос Крымова, в лексиконе которого на первом месте по употребляемости стояло слово «доллар». Он учил их всех брать с клиентов вперед, с большим запасом и не стесняясь говорить о гонорарах открытым текстом, называя конкретные, пусть даже и убийственные суммы. Человек, по мнению Крымова, сунувший нос в агентство, знает, куда пришел, а потому нечего с ним, с потенциальным клиентом, церемониться. На первый взгляд, Крымова интересовали только деньги, но в ходе работы именно с его подачи они распутывали самые сложные и интересные дела. И лишь рутинную, скучную работу, связанную с поиском исчезнувших неверных жен или мужей, брал на себя трудоголик Шубин…

«Шубин, Крымов, Щукина…» – Юля произнесла эти три слова вслух, и сердце у нее сжалось. В пустой гулкой квартире не хватало только эха. Запах пыли и давно не знавшего хозяйской ласки помещения не прибавил сил. Обойдя свое жилище, в котором она не была почти целый год, Юля машинально протерла тряпкой пыль, где только можно было, затем с грустью посмотрела на телефон с мертвым автоответчиком: она так и не вспомнила, чей голос был последним на ее кассете. Но, включив его, услышала лишь глухое шипение. Не сохранилось даже старых записей – она по рассеянности стерла все сообщения. Скорее даже не по рассеянности, а автоматически, освобождая ленту для новой порции новостей, приглашений, просьб. Как же давно все это было…

Она устало опустилась в кресло и посмотрела в окно. Там светило бледное холодное солнце, под которым медленно оттаивали промерзшие дома, деревья, люди. Но это были не те энергичные и жесткие москвичи, живущие в своих скорлупах или непробиваемых хитиновых панцирях самодостаточности и унылой апатии столичных аборигенов, утомленных провинциальной суетой бесконечного потока приезжих, а именно провинциалы – люди, гордящиеся своей несуетностью и ценящие тишину и медленный темп жизни, который подсознательно ассоциируется у них с возможностью хотя бы таким образом продлить эту самую жизнь. Юля была частью этого города, да только город об этом пока ничего не знал.

О существовании почтового ящика ей напомнила большая яркая глянцевая открытка. Это было мамино прошлогоднее поздравление с Новым годом, прослужившее несколько месяцев местом, куда, заполняя матовые белые пробелы между строками, наспех записывались самые разные телефонные номера.

Юля спустилась вниз, открыла ящик и достала оттуда несколько рекламных проспектов, призывающих заняться сексом по телефону с «Кристиной» (пышногрудая девица, изображенная на плохо отпечатанном бланке, казалась обожженной или, в лучшем случае, запоздало заболевшей ветрянкой – настолько много было красного цвета и какой-то нездоровой сыпи), похудеть за две недели (блеклый, с дешевой типографией листок, который в качестве не менее дешевого средства мог бы предложить разве что бесплатную тюремную камеру, где хочешь не хочешь, а все равно похудеешь: «Немедленный результат!») и непременно и как можно скорее поставить двери фирмы «Тайзер» с сейфовыми замками (телефоны работающих в фирме «медвежатников» прилагались в избытке). А еще – два совершенно одинаковых конверта, украшенных мультяшным рисунком: рыженькая белочка на еловой зеленой ветке слева от обратного адреса (который, надо сказать, отсутствовал). Адресованные Земцовой Юлии конверты были датированы пятнадцатым февраля и тем же числом марта этого года. Почерк один и тот же – аккуратные ровные буковки, словно выведенные ученической рукой. С разницей ровно в месяц кто-то пытался дать о себе знать.

Юля предпочла вскрыть письма дома.

«Юля, позвоните мне, пожалуйста, по телефону: 25-54-98. Рита Аперманис».

Аперманис – явно прибалтийка, но эта фамилия Юле больше ни о чем не говорила. Латышка или муж у нее латыш, а раз в письме нет ни строчки о причине, заставившей написать ей, значит, речь идет о чем-то серьезном. Хотя все может обстоять гораздо проще, и мало ли по какой причине незнакомые люди пишут письма. Возможно, Рита Аперманис – ее подруга детства или одноклассница, поменявшая фамилию. Однако в голову пока ничего не приходило, поэтому Юля набрала указанный в письме номер и внутренне напряглась, ожидая услышать если не крик о помощи, то что-то в этом роде. И она почти угадала, когда на другом конце провода раздалось нежное и высокое «алле», а вслед за ее: «Это Земцова», обрадованное и вместе с тем горькое: «Я знала, что вы откликнитесь», с чудесным акцентом, от которого повеяло холодным морским балтийским воздухом, ароматом сырных пирогов, которые готовят на побережье в Юрмале, и крепким запахом хвои и сырого белого песка. Они договорились о встрече, и уже спустя час породистая голубоглазая брюнетка (вместо ожидаемой хрестоматийной блондинки) сидела в кресле Юлиной квартиры и нервно курила одну сигарету за другой, сбивчиво объясняя причину своего визита.

– Я сначала звонила в ваше агентство, но там никто не брал трубку… Потом узнала ваш домашний номер, но мне снова не повезло – вас просто невозможно застать, и вот тогда я решилась написать вам…

– У меня два ваших письма, – Юля помахала конвертами перед носом Риты и усмехнулась. – С разницей в месяц.

– Два? – внешне довольно искренне удивилась Рита и, взяв в руки конверты, достала сложенные в узкую полоску страницы и быстро пробежала их глазами. – Совершенно одинаковые, и почерк как будто мой… Но я-то отправляла одно, в феврале, вот оно… Или в марте, не помню точно…

– Но письма мало чем отличаются друг от друга, согласитесь. Да и вообще их трудно назвать письмами, так, записки, написанные шариковой ручкой.

– Быть может, чуть позже, когда я расскажу вам о цели своего визита, вы поймете, что это второе письмо не случайное, что в моей жизни происходят странные вещи и что от вас, от вашего таланта зависит, возможно, вся моя жизнь… Я много слышала о вас, о вашем участии в деле Олега Шонина, о разоблачении Ларисы Белотеловой…

– И кто же это вас так информировал?

– Муж… когда мы с ним еще жили вместе.

Юля хотела перебить гостью и сказать, что она приехала сюда лишь на время, не собирается заниматься прежней работой и ей ничего не известно о деятельности агентства и о том, примут ли ее назад и как вообще отнесутся к ее возвращению. Хотя, с другой стороны, упускать клиентку было бы глупо. Юля знала, что в природе женщины заложено недоверие к мужчине, тем более если речь шла о каких-нибудь интимных сторонах жизни, поэтому клиентки старались поручить вести свое дело именно Юле. Хотя бывали случаи, когда женщина, не желая унижаться в глазах другой женщины, предпочитала делиться своими откровениями именно с Крымовым. Как бы то ни было, но сейчас главным было не отпугнуть Риту и пообещать ей помощь. Возможно даже, сначала скрыть тот факт, что Юля давно уже не работает в агентстве. Ее надо выслушать, постараться определить, перспективно ли дело, платежеспособна ли клиентка, а уж потом, выяснив все эти обстоятельства и навестив Крымова или Шубина, дать ей ответ. В случае же если Крымов по каким-либо причинам откажется вести это дело (что в принципе невозможно, потому что Крымов никогда своего не упустит), Юля раскроет карты и предложит Рите работать на нее частным образом, незаконным, не имея на руках лицензии, но за тот же гонорар, как если бы она работала в агентстве. Иначе нечего и браться за это.

– Давайте пока оставим эти письма в покое, и вы расскажете мне, что с вами случилось.

– Для начала я вам кое-что покажу. – С этими словами Рита спокойно, словно для нее являлось обычным делом обнажаться перед незнакомыми людьми, сняла с себя платье и продемонстрировала большие синяки и ссадины на бедрах, плечах, спине. В комнате, как показалось Юле, запахло больницей, йодом, чуть ли не карболкой. Неожиданный запах, перебивший тонкий аромат духов Аперманис.

– Кто это вас так?

– Если бы я знала. Мужчина, который приходит ко мне ночью, сначала насилует меня, а потом жестоко бьет. Сначала он был нежен со мной, говорил мне ласковые слова, а я называла его по имени, я точно называла его по имени, но вот утром, проснувшись, уже не могла вспомнить его… Зато мой муж, Антон, знает это имя, и как же ему не знать, если я произносила его во сне! Я понимаю, вы смотрите на меня как на сумасшедшую, но в нашей жизни все не так просто, как может показаться на первый взгляд. Да, я могла бы все это нафантазировать и рассказывать вам свои сны, как это я делала по просьбе психиатра, к которому возил меня муж, но тогда, спрашивается, откуда эти синяки? И они НАСТОЯЩИЕ, мне больно до них дотрагиваться, а утром так и вовсе невыносимо болит все тело, живот и в особенности бедра.

– Вы сказали, что он сначала был нежен с вами, а что же случилось потом? – Юля едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться ей в лицо.

– Я же сказала – он стал меня избивать…

Юля смотрела на нее и вспоминала не менее интересных Лору Садовникову и Белотелову… Их истории тоже поначалу казались невероятными, но их сделали такими изощренные люди, и за всем этим скрывались преступления, убийства… Убийства, причина которых была проста – корысть. Вот так интересные на первый взгляд дела заканчивались банально и пошло – поимкой убийц. Да только ни Лоры Садовниковой, ни Белотеловой уже не было в живых. А ведь они были вполне нормальными и здоровыми… Быть может, поэтому она сейчас смотрела с таким интересом на сидящую перед ней молодую женщину, словно боясь, что и ее видит в последний раз.

– Покажите мне, пожалуйста, ваши документы, – сказала она неожиданно громко и увидела, как Рита вздрогнула, чуть ли не подскочила на месте, после чего нервно заерзала в кресле в поисках своей сумочки.

– Она в прихожей, – подсказала ей Юля и сама принесла сумку.

Рита открыла ее и высыпала на стол все содержимое, среди которого, помимо обычной женской чепухи вроде помады, пудреницы и расчески, оказалась внушительных размеров пачка долларовых банкнот и паспорт, из которого выпало свидетельство о расторжении брака Маргариты Марковны Аперманис с Антоном Владимировичем Михайловым.

– Аперманис – это ваша девичья фамилия?

– Да. Я и в замужестве жила под своей фамилией, а теперь вот решила окончательно порвать с этим тягостным браком. Ну зачем, скажите на милость, зачем жить с мужчиной, который мне не верит, который подозревает меня в измене, и это вместо того, чтобы защитить меня от этого дьявола…

– Вам нравится, когда он насилует вас? – спросила Юля, надеясь таким неожиданным вопросом сбить с толку Риту.

– Да откуда я могу об этом знать, если это все происходит во сне?

– Точнее, во время сна, не так ли?

– Да, совершенно верно.

– Но сны-то вы видите?

– Иногда.

– А мужчину, который делает это с вами, вы тоже видели?

– Один раз, – вздохнула Рита, и на глазах ее выступили слезы. – Когда я зарезала его.

– Вы? Зарезали его? Во сне?

– Может быть, даже и ВО ВРЕМЯ СНА, как вы только что выразились.

– Как это? – Юле стало не по себе. Пытаясь разгадать причину ночных кошмаров Риты и настраивая себя на то, что клиентка психически здорова, чтобы не дай бог не ошибиться в очередной раз и не упустить из вида ни одной детали, способной помочь ей в этом, Юля снова поймала себя на том, что все же видит перед собой больную женщину.

– Как? Да очень просто. Взяла нож и зарезала его. Хотя я не уверена в том, что нож в руках держала именно я, это мог быть и мой муж. Во всяком случае, я точно помню, что именно мне пришлось замывать кровь с паркета, а мой муж в это время заворачивал бездыханное тело моего насильника в ковер. Знаете, у нас в гостиной на полу лежал такой огромный желтый ковер, очень красивый, лимонного оттенка. Так вот. Теперь его у нас в квартире нет, – Рита перешла на заговорщицкий шепот.

– И где же он?

– В подвале, лежит себе свернутый и, конечно же, безнадежно испорченный кровью. Муж спрятал труп, а ковер непонятно зачем привез домой.

– И вы можете мне его показать?

– Разумеется…

– Значит, кто-то из вас – муж или вы – убил человека, который издевался над вами…

– Вот именно, – Аперманис смотрела на Юлю немигающими глазами с болезненно расширенными зрачками, в которых стоял страх.

– Вы хотя бы отдаете себе отчет в том, что ваш муж мог убить его, а сам скрыться? Он совершил преступление…

– А он и скрылся. Я не знаю, где он. В нашем городе его, во всяком случае, нет, это точно. Думаю, что он уехал к своей матери в Тамбов, но я туда не собираюсь звонить, мне неприятно навязываться под предлогом того, что его ищет милиция или что-нибудь в этом роде…

– Вы можете мне оставить его координаты?

– Несомненно, я помню адрес и телефон его матери наизусть, – и Рита тотчас продиктовала их Юле.

– А откуда эти деньги, здесь довольно большая сумма…

– Здесь десять тысяч долларов. Половину я вам отдам сейчас в качестве аванса, а остальное получите, когда избавите меня от моего кошмара.

– Это ваши деньги?

– Да какая разница?! – возмутилась Рита. – Это деньги Антона, у него была своя фирма, она и сейчас процветает, он занимался продажей электроники и компьютеров и после развода оставил мне не только эти деньги, но и много чего еще, в том числе две квартиры… Кроме того, новый директор фирмы выплачивает мне каждый месяц проценты от продаж, как это и было обещано Антоном.

– Вы хотите сказать, что, несмотря на то что муж, по сути, бросил вас из-за ночного Неизвестного, он позаботился о вас, оставив вам деньги? Невероятная история!

– Надо знать моего мужа, вот и все.

– Вы не могли бы по памяти воспроизвести его паспортные данные?

Рита с готовностью выполнила эту просьбу. В Юлином блокноте помимо тамбовского адреса Антона Михайлова появился адрес квартиры, в которой они проживали вместе с Ритой, паспортные данные Антона и даже телефоны фирмы, в которой он работал.

– Ему тридцать пять, если судить по вашим словам, а вам – двадцать девять, так?

– Ну и что с того, мужчина должен быть немного старше своей жены.

– Вы нормально жили до появления в ваших ночных кошмарах этого Неизвестного?

– Вполне. Нас все устраивало. Я знала, что у Антона иногда возникают на стороне какие-то девицы, не без этого, но и я не без греха… Так что мы были квиты.

– Мы сейчас поступим с вами следующим образом… Я свяжусь с Крымовым…

– Нет! – воскликнула Аперманис и замотала головой. – Нет! Никаких Крымовых! Весь город знает его как бездельника, и я звонила ему лишь для того, чтобы выйти на вас…

– Вот как? И что же он вам ответил?

– Он сказал, что вы не живете в этом городе, что вы в Москве, но я ему не поверила, потому что мне известны эти примитивные уловки… Я ему все расскажу, а он, взяв с меня денежки, поручит расследование вам? Где же тут справедливость?

– А вы не обращались в милицию? – Юля сделала вид, что не расслышала последних слов Риты.

– Нет. У меня же в подвале желтый ковер, а он весь в крови. Зачем мне осложнения?

– Но послушайте, Рита, зачем же вы пришли ко мне, если этого человека или монстра, который бил вас и насиловал, уже нет? Ведь вы только что сами сказали, что его кто-то убил ножом, а труп ваш муж спрятал… правда, неизвестно куда…

– Но он все равно приходит, – зашлась в тихом плаче Аперманис.

– Так, хватит. Поехали. Вы мне сейчас покажете ковер…

«Если есть ковер со следами крови, значит, она не врет и это не фантазии… Следовательно, произошло убийство».

– Какой еще ковер? – глаза Аперманис расширились. – Разве я рассказывала вам о ковре? Никакого ковра не было… Зачем вы морочите мне голову?

И после ее слов Юля почувствовала, как по спине ледяными сухими лапками пробежал ужас…

* * *

В агентство она приехала уже вечером. Беседа с шизофреничкой Ритой отняла довольно много времени, но ничего, кроме угнетающего чувства собственной беспомощности перед этой несчастной женщиной, не было. Юля не взяла с нее денег и практически выставила ее за дверь. Такие люди, по ее мнению, нуждаются скорее в хирургическом вмешательстве, а не в психиатрическом, поскольку красивую головку Аперманис целесообразнее было бы нафаршировать новым серым веществом, нежели пытаться пропитывать ее никуда не годные мозги наркотической отравой и бромом.

Окна агентства напоминали глаза незрячего – в них не светилось ничего: ни электричества, ни жизни, ни надежды… Отсутствие вывески вызвало чувство опасности. Крымов уделял большое внимание внешнему виду офиса. Яркий фонарь, который освещал этот квадрат улицы прежде, был разбит, причем совсем недавно, потому что осколки его хрустели под ногами, как лед или сахар.

В густых синих сумерках, чувствуя дрожь во всем теле, Юля поднялась на крыльцо, открыла дверь – она легко поддалась, и это еще больше насторожило ее, – и в лицо ей пахнуло тяжелым запахом копоти и испражнений.

Черное нутро здания было невозможно разглядеть, поэтому Юля взяла такси и попросила отвезти себя в ближайший хозяйственный магазин, чтобы купить там фонарь. Но, вернувшись уже с ним, она горько пожалела об этом: сноп света высветил лишь закопченные стены коридора, дальше – руины вместо приемной и сырые от воды стены кабинетов… Дорогая итальянская мебель сгорела дотла, а вместо стекол окна затягивала прозрачная пленка (вот почему они напомнили ей глаза слепого). Кто-то позаботился о том, чтобы в этот разгромленный и оскверненный приют справедливости (какие-то твари превратили часть коридора в общественный туалет) не могли проникнуть снаружи… Странно, как будто пленка преградила бы дорогу варварам, когда есть открытая для всех дверь.

Она поехала к Шубину, так и не дозвонившись до него из телефона-автомата. Юля знала, где он хранит запасные ключи именно на такой вот случай, ведь в их профессии бывает всякое, и никогда не лишним будет знать, как открыть квартиру друга, чтобы спасти его или спастись самой. И она не очень удивилась, когда этажом выше, в специальном тайнике обнаружила связку ключей.

Но квартира Игоря не рассказала ей ничего. Ни одного знака, по которому Юля могла бы определить, где он. Да и кому он мог оставить эти знаки, если с Щукиной они всегда были не в ладах, а с Крымовым он встречался каждый день, и они редко когда выпускали друг друга из виду. К тому же у них была масса других способов связи. Но по содержимому холодильника она поняла, что Игорь не появлялся здесь приблизительно месяц, если не больше, о чем свидетельствовал заплесневелый кусочек сыра, коробка с соком – и все.

Городская квартира Крымова была заперта на новые замки, которые прежде Юля не видела. Она позвонила и была потрясена, когда увидела на пороге заспанную толстую женщину в розовом халате. Оказывается, новая хозяйка купила эту квартиру у Крымова полгода тому назад (действительно у Крымова, а то Юля подумала уж, не заболела ли она болезнью Аперманис, не приснился ли ей Крымов и был ли он вообще в этой жизни). Вопросы были исчерпаны. Надо было ехать за город, в резиденцию Крымова и Щукиной, но этого она делать не могла по многим причинам, а потому ей ничего не оставалось, как навестить Лешу Чайкина, бывшего мужа Щукиной, судмедэксперта, с которым они плотно работали и дружили до отъезда Юли в Москву.

– Леша, это ты? – спросила она, увидев в оранжевом прямоугольнике двери морга худощавую и почти хрупкую от игры света фигуру.

– Я. Проходи, Земцова, – услышала она знакомый и такой родной голос, что не выдержала, бросилась к нему в объятия и разрыдалась.

Глава 2

– По городу ползут самые разные слухи, так что ты должна быть готова ко всему…

Леша говорил хрипловатым от волнения голосом, и видно было, что даже выпитая водка не действует на него – настолько велико было его горе.

– Они исчезли почти одновременно, и никто не знает, где они. Ни Крымова, ни Игорька, ни… Нади… Но она знала, что делает, когда уходила от меня и принимала веру Крымова, я предупреждал ее, что жизнь с Крымовым…

– Не надо, Леша… Крымов такой же, как все, разве что более высоко летает, чем мы…

– Да он авантюрист, и для него жизнь человека ничего не стоит. Как эксплуатировал вас с Шубиным, как с умным видом писал какую-то дурацкую книгу, пока вы, взмыленные, носились в поисках призраков… Ненавижу его, убил бы на месте…

– Неправда, и ты прекрасно это знаешь, а если он сейчас объявится, если случится невероятное, сейчас откроется дверь и он войдет, уверена, что ты обнимешь его…

– Ты дура, Юля, ты любишь Крымова и любишь слепо, а я мужик, мне все это представляется несколько иначе.

– Ты был в их коттедже?

– Да кто там только не был… Там никого. Все заперто. Ваши знакомые ребята из прокуратуры взломали входную дверь, обшарили весь дом, но ничего не нашли, я имею в виду записку или знак… Заперли снова, опечатали и установили наблюдение. Но я не верю, что это что-то даст.

– Но должна же быть какая-нибудь причина! Куда они делись? Может, ты что-нибудь вспомнишь, какие-нибудь последние дела…

– Последнее дело обычное – убийство девушки по имени Марина, фамилия ее, не поверишь, Бродягина…

– Я бы не хотела жить с такой фамилией, – усмехнулась Юля, представив мгновенно худосочную девицу с взлохмаченными волосами, закутанную в рубище. – Ты хочешь сказать, что к убийству этой девушки имело какое-то отношение наше агентство? Крымов?

– Судя по тому, что он незадолго до своего исчезновения звонил мне сюда и справлялся, кто забирал труп Бродягиной, я понял, что ему это небезразлично, следовательно, его могли нанять, чтобы найти убийцу.

– Давай поконкретнее. Дата смерти, обнаружения трупа, причина смерти и прочее…

– Девушку отравили первого марта, почти месяц тому назад, а труп ее нашли уже на следующий день, за городом, неподалеку от станции техобслуживания.

– Для судмедэксперта ты довольно много знаешь, но подробнее об этом мне, наверное, смогут рассказать и Сазонов с Корниловым, как ты думаешь?

– Уверен. Потому что убийцу Бродягиной не нашли, а тут и еще одно убийство, о котором до сих пор пишут все газеты…

– Местная знаменитость? Что случилось?

– Земцова, я тебя не узнаю… Разве ты ничего не слышала об убийстве отца Кирилла?

– Отца Кирилла? Я слышала что-то краем уха о Кирилле, но думала, что это грохнули какого-нибудь преступного авторитета с такой кличкой, но уж никак не могла представить себе, что речь идет о священнике. Но его-то за что убивать? Как его убили, когда? До или после убийства Бродягиной?

– Ну вот, вижу, что начинаешь приходить в себя, это радует. Дело в том, что наш отец Кирилл – известный на всю Россию правозащитник, человек необыкновенный, почти святой. А убили его жестоко и цинично – зарезали неподалеку от собственного дома ножом в живот. Это случилось, если мне не изменяет память, восьмого февраля, задолго до смерти Марины Бродягиной.

– Так, может, ЭТИМ делом поручали заниматься Крымову?

– Поручали, да только он отказался. Сразу. Он не такой дурак, чтобы подставляться. С его способностями, как ты можешь понять, ему опасно заниматься распутыванием преступлений такого рода…

– Это почему же?

– Да потому что убийство отца Кирилла – преступление международного уровня…

– Да брось ты! Леша, что ты такое говоришь?

– Пойди в библиотеку и почитай подшивку центральных российских газет, и тебе сразу все станет понятно. Да, внешне это преступление может выглядеть как убийство с целью ограбления, поскольку пропали ценные вещи – золотой крест и прочее… Но это лишь попытка повести следствие по ложному следу. Истинная цель убийства – раскачать христианство, заткнуть правдоречивый рот. Это дьявольские дела, понимаешь ты или нет?

– Леша, ты удивляешь меня серьезностью, с которой все это говоришь. Я почитаю, может, ты и прав… Но откуда тебе известно, что Крымову предлагали заняться поиском убийцы и что он не взялся за это?

– Мне Надя сказала, но она-то преподнесла это совершенно под другим соусом, она расстроилась, что Крымов отказался от денег, которые предлагали ему какие-то люди, чуть ли не из международной организации, чтобы только узнать имя убийцы. Для них это принципиально, понимаешь? Но он отказался, сказал, что ему своя шкура дороже. Вот так-то.

– Да, что-то это не похоже на Крымова, который за копейку удавится…

– Он здравомыслящий человек, ты напрасно так о нем думаешь, что он из-за денег будет подставлять свою голову… Он осмотрительный и даже скорее чуточку трусоват…

– Леша, что-то мы с тобой слишком много эпитетов повесили на бедного Крымова, причем не очень-то лестных… Согласись, что ты тоже не можешь к нему относиться объективно, поскольку он увел у тебя жену, твою обожаемую Щукину?…

– Не знаю, возможно, ты и права, я ведь тоже живой человек…

– Все правильно. А что касается опустевшего агентства, то здесь можно предположить, что ребята просто выехали на задание. А пожар в агентстве устроили подростки или просто хулиганы, которые сначала ограбили офис, а потом подожгли, чтобы замести следы.

– Поэтому у тебя такое зеленое и перепуганное лицо, так? Ладно, Земцова, ты лучше расскажи о себе, как докатилась до такой жизни, где твой муж и почему ты здесь?

– Я вернулась, и этим все сказано, – уклончиво ответила Юля.

Она понимала, что рано или поздно ей придется кому-то рассказать о себе, Шубину ли, Крымову, но только не Щукиной и не Леше. Чувство стыда мешало ей раскрыться перед Чайкиным, сдерживало готовые прорваться слова правды о Харыбине, о человеке, в котором она ошиблась и которого приняла за мужчину, способного помочь ей забыть о Крымове.

Глядя прямо в глаза Чайкина, она спрашивала себя, сможет ли он понять ее и протянуть руку помощи, в которой она сейчас так нуждалась. Да и можно ли вообще рассказывать об интимных сторонах жизни мужчине? Не проще было бы поделиться своей болью с той же душевнобольной Аперманис, использовав ее присутствие, чтобы выговориться, попытаться объяснить с ее помощью самой себе все, что произошло в Москве, где она оставила своего законного мужа? А еще лучше было бы сохранить все в себе и постараться не расплескать ни капли боли и разочарования от нового брака с тем, чтобы, поднакопив сил, самой справиться с обрушившимся на голову несчастьем. Но это было бы уже высшим пилотажем проявления внутренней силы…

– Ты бросила Харыбина? Ты уехала от него? – услышала Юля и почувствовала, как сильнее забилось ее сердце. – Не хочешь – не отвечай, это твое дело, да только ты какая-то растерянная, словно порываешься что-то сказать и не можешь решиться…

– Вот когда решусь – расскажу. А сейчас давай вернемся к разговору о Бродягиной. А что, если это по ее делу все разбежались в разные стороны? Ты говорил, что Крымова интересовало, кто забирал ее тело?

– Но ведь это единственное, что я знаю.

– А как ее отравили? Чем?

– Мышьяком, все тривиально, словно в дешевом романе. Ты, кстати, могла бы поработать в этом направлении, если бы ваш офис не сгорел, ведь ты приехала сюда, чтобы…

– Как ты догадался?

– Да у тебя же все написано на лице. Тебе надо отвлечься от Москвы, от Харыбина, а здесь вон какое поле деятельности. Жаль, что у тебя нет лицензии на право занятия частной сыскной деятельностью, в твоем положении только работа спасла бы тебя от хандры…

Юля подняла глаза и внимательно посмотрела на Чайкина, как бы раздумывая, рассказывать ему о том, что чуть ли не в первые минуты пребывания ее в С. ей привалила такая клиентка, работая с которой забудешь и собственное имя, не то что Харыбина.

– Знаешь, я поживу пока спокойненько дома, отосплюсь, отдохну, а за это время, может, мне кто и позвонит по старой памяти… Такое уже не раз бывало, когда обращались именно ко мне, а не в агентство.

– Тоже правильно. В таком случае желаю тебе скорейшего душевного выздоровления… – с ноткой грусти проговорил Чайкин. – А если что, заходи.

– Нет, уж лучше ты ко мне приходи, можно прямо сегодня вечером. Вместе поужинаем.

Она вышла из морга с тяжелым сердцем. Встреча с Лешей не принесла успокоения: Крымов с женой и Шубиным исчезли в неизвестном направлении, агентство кто-то подпалил, от участия в расследовании убийства отца Кирилла Крымов отказался, а про Бродягину и вовсе ничего не понятно…

Она из телефона-автомата позвонила в прокуратуру и, услышав знакомый и такой родной голос старшего следователя Корнилова, поняла, кто ей поможет обрести душевное равновесие.

* * *

– Юлия Земцова собственной персоной! – Виктор Львович поднялся ей навстречу и по-отечески сгреб ее в свои сильные объятия. – Сбежала от Харыбина? И правильно, пора заняться делом. Отдохнула в браке – и хватит. Ты извини, что я так с тобой запросто, ведь ты же теперь москвичка…

– Да бросьте вы, Виктор Львович, какая я москвичка, если вернулась? Здесь все мое, все родное, здесь мои друзья…

– Друзья. Так, понятно. Выходит, ты ничего не знаешь. Садись и постарайся взять себя в руки. – Корнилов сменил тон на более серьезный и мрачный и даже почернел лицом, когда произнес имя Крымова: – Женька исчез, думаю, с ним или даже с ними БЕДА.

– Нет… Это же еще неточно…

– Неточно, но их уже давно нет в городе, и никто не знает, куда они делись. Ни следа, ни зацепки, понимаешь? Ты же не была в агентстве, еще ничего не видела?…

– Была. Видела.

– Ну а чего тогда?.. Кому-то Женя крепко перешел дорогу. Он всегда ходил по острию лезвия, но на этот раз, видимо, интуиция ему изменила…

– Вы знаете, каким делом занималось агентство в последнее время, перед их исчезновением?

– Ничем. Насколько мне известно, они сидели без работы. Обращалась к нему мать Марины Бродягиной, девушки, которую убили в начале марта. Но я звонил ей, она клянется, что Крымова не нанимала.

– Виктор Львович!

– Юля, ты думаешь, что я такой бестолковый и ничего не понимаю? Пусть даже она и соврала мне, чтобы выгородить Крымова и скрыть его участие в расследовании, это, в конце концов, ИХ финансовые дела, и она элементарно может не быть в курсе нашей профессиональной этики, но ведь ее дочь – извини меня за прямоту – обычная шлюха, и навряд ли агентство погорело из-за какой-то там… – и Корнилов совершенно неожиданно для Юли матерно выругался.

– Убийство до сих пор не раскрыто?

– Нет. Увы… А что, ты хотела бы подключиться?

– А это возможно?

– Если разыщешь Крымова – пожалуйста, я почему-то уверен, что Бродягина заплатила ему и что если с ним что и случилось и он пропал, то пропал вместе с деньгами или же они у него где-то спрятаны.

– Откуда такая уверенность, что между ними существует договоренность и что Бродягина заплатила Крымову аванс?

– Да потому, что сначала она приходила с этими деньгами ко мне, понятно? Вы же, бабы, дуры! Я бы мог повязать ее прямо здесь, в кабинете, но, понимая, сколь велико горе матери, у которой убили молодую дочь, я лишь намекнул ей о существовании крымовского агентства…

– Я все поняла, – Юля с тоской и ужасом подумала о том, что мир не изменился и что Корнилов, выступив в очередной раз посредником между потенциальным клиентом и Крымовым, как это бывало и раньше, понадеялся на приличные комиссионные, на которые, в сущности, и жил с того самого момента, как помог Жене открыть агентство. – Но тогда тем более вы должны быть заинтересованы в том, чтобы я как можно скорее узнала адрес Бродягиной…

– А как ты ей представишься?

– Обычно назовусь, скажу, что ищу Крымова, и попытаюсь выведать у нее, когда она виделась с ним в последний раз.

– Она тебе ничего не скажет.

– Посмотрим. Я же на самом деле буду интересоваться больше Крымовым и ребятами, чем ее дочерью, это уж если она сама захочет мне что-то рассказать или даже поручить, вот тогда мы поработаем с вами вместе и попытаемся найти убийцу девушки, – говорила Юля уже открытым текстом.

– Молодец, Земцова, уважаю… Как там Харыбин?

– Замечательно. Я жду адрес…

Она вышла из стен прокуратуры и, не оглядываясь, быстрым шагом направилась в сторону стоянки такси. То, что произошло минуту назад в кабинете Корнилова, потрясло ее. Открыв сумочку, чтобы положить туда листок с адресом Бродягиной, Юля увидела на самом дне деньги, которые предлагала ей вчера Аперманис. Если это не мираж, то каким образом эти доллары могли оказаться в ее сумочке? И если Аперманис все же изловчилась и сунула их незаметно в сумку перед уходом, то ЗАЧЕМ? Она что, совсем идиотка, которая не знает цену деньгам? Либо же она вовсе не душевнобольная, а, напротив, хитрая и опасная особа, связанная каким-то образом с исчезновением ребят из агентства и перед которой, к примеру, стоит задача подставить или уничтожить последнего работника агентства – Юлю Земцову?

Конечно, в подобное верилось с трудом. Но баксы-то реально существовали! Вот они, лежат на дне сумки и дразнят ее, безденежную, одинокую и так предательски униженную Харыбиным, несчастную… Да, с деньгами она бы почувствовала себя увереннее, это точно. Так куда же теперь ехать? К Бродягиной, чтобы навязаться ей в качестве частного сыщика, или к этой дуре Аперманис, подкинувшей ей пачку долларов?

И она поехала к Аперманис.

* * *

Адрес Риты, сохранившийся в блокноте, привел Юлю в квартиру на тихой центральной улочке. Она позвонила, но на звонок никто не отреагировал. Тогда она прибегла к своему излюбленному способу добывания интересующей ее информации – позвонила в соседнюю дверь.

Ей почти тотчас открыли, и на пороге Юля увидела молодую женщину в домашнем халате. Со скучающим видом она выслушала Юлины вопросы, касающиеся ее соседки, после чего, пожав плечами, сказала:

– Вы такая странная. Да откуда я могу знать, что представляет из себя эта особа и когда точно сюда въехала. Одно могу сказать – она живет одна и никакого мужа у нее нет. Девушка она красивая, одевается дорого, со вкусом, ни в чем себе не отказывает, по ночам ведет себя тихо и вообще как соседка меня вполне устраивает. Но вот то, что она не является хозяйкой этой квартиры, это точно, потому что хозяйка пару лет назад уехала из города, а квартиру сдает постоянно. Думаю, что кто-то из родственников присматривает за ней и следит за порядком и прочим… А вы-то, собственно, кто?

– Никто, – и Юля, не боясь показаться невежливой, развернулась и пошла к лестнице. Ей не понравилась девица, особенно тон, с которым она к ней обращалась. Хотя с какой стати этой соседке рассыпаться бисером перед незнакомкой, потревожившей ее своими расспросами.

Так, рассуждая, правильно ли она поступила, отбрив неприятную особу, Юля вышла на улицу и поняла, что совершила большую глупость, не попытавшись выяснить хотя бы фамилию настоящей хозяйки квартиры. Но что сделано – то сделано, а потому ей ничего не оставалось, как возвращаться домой или разыскивать Бродягину. Но не хотелось делать ни того, ни другого, да и вообще на душе стало как-то нестерпимо тоскливо и зябко. «В таком состоянии, – промелькнуло у нее в голове, – люди начинают подумывать о смерти…»

И вдруг она увидела Аперманис, быстрым шагом приближающуюся к подъезду. В сером свете дня Рита казалась ярким красным пятном в своем экстравагантном пальто и шапочке с золоченой пуговицей на боку.

– Юля! – она почти кинулась к ней, еще немного, и свалила бы ее на землю, настолько стремительно и дерзко налетела на нее. Ослепительная улыбка, демонстрирующая узкие беличьи белоснежные зубки, как-то странно подействовала на совершенно сбитую с толку Юлю и заставила улыбнуться в ответ. Словно кто-то невидимый растянул ее губы в улыбку. – Как здорово, что вы пришли… Не бросайте меня, я никакая не больная, а просто вляпалась, сами знаете, как это бывает… Может, маньяк какой, а может, мне просто кто-то морочит голову. Надеюсь, вы не заявили на меня в милицию… Я по поводу того трупа, который завернут в желтый ковер…

– Если вы еще раз произнесете что-то про желтый ковер, я уйду, – вынуждена была предупредить ее Юля. – Вы или разыгрываете меня и вам необходимо мое присутствие в вашем доме для какой-то другой цели, либо же вы больны, как я вам уже, собственно, и намекала… И зачем вы положили мне в сумку деньги? Зачем? Скажете, это поступок здорового человека?

– Надеюсь, что когда-нибудь вы все узнаете сами… Но давайте лучше поднимемся ко мне и поговорим обо всем спокойно без свидетелей, – Аперманис кивнула головой на проходящих мимо и ежившихся от ветра прохожих. – Я же вам все-таки доверилась, принесла деньги, а вы так грубо выставили меня за дверь. Это невежливо…

В квартире было тепло и уже очень скоро запахло кофе, сваренным для нее Ритой. Разговаривая ни о чем со своим приятнейшим акцентом, который все больше и больше располагал к ней Юлю, Аперманис совершенно неожиданно вернулась к теме денег:

– Знаете, я вдруг не так давно поняла, что самое простое в плане защиты от негативных проявлений жизни это дать нужному человеку деньги. Деньги – это своеобразная философия. Только с ними человек может чувствовать себя свободным, и не надо делать вид, что вы думаете иначе. Менталитет русских людей изменился, и всем теперь подавай деньги. Вы можете не поверить, но даже в библиотеке, когда мне понадобилось взять несколько книг – а у меня заграничный паспорт и нет прописки, – пришлось дать взятку! Это ли не смешно? Но то – пустяковая взятка, я всучила ее прямо заведующей, и она теперь мне обязана…

– Теперь вы всучили их мне? Захотели, чтобы и я почувствовала себя обязанной вам?

– А разве пять тысяч долларов – заметьте, я положила вам только аванс, – ни к чему не обязывают?

– Обязывают, это верно. Но ведь вы рассказали мне совершенно неправдоподобную историю о каком-то монстре, насилующем вас по ночам и жестоко избивающем…

– А как бы вы себя повели, если бы с вами случилось подобное? Неужели вы не понимаете, что мне страшно? Мне страшно настолько, что я готова выложить и не такие деньги…

– Они, случаем, не фальшивые?

– Знаете, что я вам скажу?.. Я не ожидала, что вы настолько циничная и жестокая, мне рассказывали о вас совершенно противоположное, что на вас можно положиться, что вы способны внушить человеку уверенность в себе чуть ли не взглядом… Мне понятно ваше презрение, свойственное каждой женщине, оказавшейся в более выгодном положении, нежели, скажем, я в роли клиентки, мол, расплачивайся сама за свои грехи или что-нибудь в этом роде… Но поймите, в моей жизни происходят невероятные вещи, кто-то неизвестный издевается надо мной…

– Вы же сами сказали, что этого насильника ваш муж убил и закатал в ковер… – Юля из последних сил старалась держать себя в руках, поскольку дальше слушать этот бред было просто невыносимо. – Вы не обижайтесь, Рита, но, по-моему, вам следует обратиться к услугам психотерапевта, а не частного детектива, и я не удивлюсь, если окажется, что вас… никто не насиловал и не избивал и что вы вообще не замужем…

За время беседы Юля успела осмотреться и пришла к выводу, что следы пребывания в квартире мужчины отсутствуют. В основном же обстановка свидетельствовала о некой душевной неразберихе хозяйки, точнее, квартирантки Аперманис. Какая-то неприбранность, элементы беспорядка (разбросанные где и как попало вещи, грязные чашки и переполненные пепельницы на полках, столе и даже подоконниках, запыленный ковер под ногами, непромытые стекла окон и тяжелый, спертый, горьковатый запах старой мебели) действительно указывали на то, что человек, живущий среди этого хаоса, нуждается в душевной поддержке. Но где таинственный маньяк? Где желтый ковер, в который завернули его труп? Где муж, и был ли он вообще?

– Хорошо, – сдалась Юля, – давайте поговорим начистоту: что вы от меня хотите конкретно?

– Начистоту? Отлично. Я хочу, чтобы вы пожили со мной, чтобы каждый день я просыпалась в вашем присутствии и засыпала, видя вас перед собой, чтобы я постоянно чувствовала себя в безопасности…

– Вы хотите, чтобы я стала вашим телохранителем? Но я не владею карате и тому подобными вещами…

– Называйте это как хотите, но мне страшно, и я прошу вас пожить со мной. Параллельно с этой работой (а я считаю, что вы таким образом будете именно РАБОТАТЬ и отрабатывать свои деньги) вы сможете вести любые другие дела. Больше того, поскольку у меня сейчас не самое лучшее время в моей жизни и я временно отошла от дел, я бы могла… помогать вам.

– Помогать? Но в чем?

– Сопровождать вас куда угодно, помогать вам в расследовании других дел, ведь я боюсь только своей жизни и своего Неизвестного, понимаете? А что, если, занимаясь с вами вашими делами, я вылечусь от ипохондрии?

Это была первая здравая мысль, высказанная Аперманис, и Юле неожиданно пришло в голову, что, быть может, именно присутствие рядом посторонней женщины, терзаемой внутренними проблемами, вылечит ее, Юлю Земцову, от собственной душевной боли. Времени на раздумье не было – исчезновение Крымова и ребят обязывало ее мобилизовать все силы и финансовые ресурсы, чтобы разыскать их, и кто, как не Аперманис со своими бредовыми затеями, могла сейчас помочь ей начать расследование?

– Хорошо, я согласна пожить с вами и поохранять вас от ваших кошмаров и призраков, но сначала ответьте мне на такой вопрос: сколько времени все это будет продолжаться?

– Пока у меня не кончатся деньги! – с жаром воскликнула окрыленная надеждой Рита, и глаза ее заблестели. – Возможно, это случится через месяц… Я хочу сказать, что пять тысяч – за полмесяца работы, остальные пять тысяч – за следующие полмесяца, а там видно будет. Но у меня тоже есть условие.

– И какое же?

– Вы не станете приглашать ко мне психиатров и психотерапевтов. Может, моя крыша и поехала, может, мне и действительно нужен хороший врач, но это потом, а сейчас мне нужно избавиться от страха физической смерти, мне нужен такой вот необычный телохранитель, как вы, Юля.

– А если объявится ваш муж?

– Не думаю, что он такой дурак… Вполне возможно, что моим синякам и ссадинам есть вполне реальное объяснение…

Вот уж этой конкретной фразы Юля ну никак не ожидала: она уже устала удивляться. Неужели сейчас она услышит от Риты нечто такое, что поможет ей лучше понять ее или, что уж совсем нежелательно, отказаться от работы на нее?

– И что же это за реальное объяснение?

– Этим маньяком мог быть мой муж. Возможно, он задумал свести меня с ума, чтобы избавиться от меня и надолго упечь в психушку.

– Но это-то зачем? Вы что, богатая наследница или что-нибудь в этом роде?

– Вот это я и хотела бы узнать.

– Но вы же сами сказали, что в мои обязанности будет входить не поиск вашего мужа, а просто пребывание рядом с вами…

– Там видно будет, – загадочно произнесла Аперманис и оглянулась, словно боясь, что ее кто-то услышит. – Если потребуется его разыскать, то я заплачу вам вдвое больше…

Юля тряхнула головой, сбрасывая с себя оцепенение, вызванное шизоидными выпадами собеседницы, – нет, положительно, такая работа стоила дорого: находиться рядом с больным человеком опасно для собственного здоровья.

– Мы будем составлять с вами письменный контракт или соглашение? – спросила она. – Зафиксируем на бумаге все условия моего проживания на этой квартире, чтобы подстраховаться?

– Думаю, обойдемся без формальностей. Больше того – я надеюсь на вашу дружбу… – вдруг покраснела Рита, словно сказала что-то непозволительно откровенное, чего нормальные люди не произносят вслух.

– Замечательно. Тогда я сегодня же переезжаю к вам, согласны?

– Да не то слово! – И Аперманис разразилась слезами радости.

«Ничего себе возвращеньице», – подумала Юля, глядя на обезумевшую от счастья Риту, закружившуюся по комнате и разве что не танцующую в такт барабанящей по жестяным подоконникам весенней капели.

А часом позже они перевезли на квартиру Аперманис Юлины вещи и принялись за уборку.

* * *

Глубокой ночью, обессилевшая от усталости и нахлынувших на нее проблем, Юля стояла под горячим душем и спрашивала себя, откуда она взяла в себе столько сил, чтобы взвалить на свои плечи все горести и напасти совершенно чужого ей человека. Неужели деньги – столь мощный рычаг, с помощью которого можно отыскать в себе скрытые душевные и физические резервы? Вот Крымов всегда говорил, что деньги в жизни – это все, и все его почему-то потихоньку презирали за это. Чистоплюйство – пожалуй, так можно охарактеризовать это отношение к его вполне справедливым словам. Можно говорить о том, что деньги в жизни занимают не первое место, что честь, порядочность, совестливость имеют куда большую ценность, но куда ты денешься с этим бременем духовных сокровищ, если у тебя нет денег? И как ты докажешь всему миру свою состоятельность, если ты несвободен? Ведь только с помощью денег человек может обрести свободу перемещения в пространстве, только обладая определенными материальными ценностями, можно с уверенностью глядеть в будущее, и это не простые слова, это истина…

Юля не заметила, как вышла из ванны и, накинув халат, вошла в комнату, где на широкой двуспальной кровати, застеленной чистейшим бельем, уже поджидала ее, нахохлившись и поджав под себя ноги, одетая в нарядную и немного детскую, в красный горох, фланелевую пижаму Рита Аперманис. Спать с ней в одной постели было одним из условий, причем непременным.

– Ну что, спим? – спросила Рита, накрываясь махровой простыней, и благодарным взглядом скользнула по Юле. – Ты тоже накрывайся своей простыней и давай спать. Господи, неужели я сегодня высплюсь?

– А ты не можешь еще раз показать мне свои синяки?

Рита откинула простыню, приспустила пижамные штанишки и показала побледневшие кровоподтеки на бедре.

– Заживают, – сказала она, слабо улыбаясь.

– Спокойной ночи, – Юля протянула руку и коснулась плеча Риты. – Ничего не бойся… Это ничего, что я на «ты»?

– Да, конечно, ничего… – и Рита, зарывшись головой в простыню, прижалась к Юле. – Спасибо тебе… и спокойной ночи…

Поплакав всего несколько минут легкими детскими слезами, Рита вскоре затихла и уснула.

Глава 3

Утром затея проживания в чужой квартире за деньги показалась Юле чудовищно нелепой. Проснувшись и открыв глаза, она сначала долго смотрела на спящую безмятежным сном Аперманис, после чего тяжело вздохнула и поняла, что раз уж ей довелось вляпаться во все это, то надо использовать желание клиентки помочь уже в ее, Юлином, расследовании. Быть может, поэтому, не дав ей опомниться и даже не спросив, как Рита провела ночь и не изнасиловал ли ее Неизвестный на этот раз и не избил ли ее, Юля первым делом заставила ее сделать вместе с собой легкую гимнастику, облиться холодной водой и плотно позавтракать овсянкой и бутербродами с сыром.

– Здоровый образ жизни – превыше всего, – заявила Юля бодрым голосом, отгоняя прежде всего от себя мрачные мысли. Утром факт исчезновения Крымова с Щукиной и Игорем Шубиным вызвал у нее естественную реакцию – готовые хлынуть в любую минуту слезы. – Если ты не против, мы сегодня же примемся за одно дельце… Ты обещала мне помогать…

– Я готова, – лучезарной улыбкой ответила ей Рита, намазывая на булочку масло. – А почему ты не спрашиваешь, как я спала?

– Да потому, что я вижу это по твоей умиротворенной физиономии…

– Признайся, ты напоила меня вчера вечером успокоительным? Что-то подсыпала или подлила в чай или молоко?

– Ничего я тебе не подмешивала. Ты сама спала, как сурок. Но ты уходишь от ответа. Ты согласна поехать со мной, навестить одну особу, которая не так давно схоронила свою дочь?

– А что с этой дочерью случилось? – улыбка моментально сошла с лица Аперманис.

– Ее убили.

* * *

Александра Ивановна Бродягина встретила Юлю на пороге – чувствовалось, что она ждала неожиданно объявившуюся в городе и позвонившую ей Земцову с нетерпением.

Увидев, что Юля пришла не одна, она вопросительно взглянула на молчаливо стоящую рядом с ней девушку.

– Это наша сотрудница, – вынуждена была обмануть Юля, чтобы оправдать присутствие Аперманис. – Александра Ивановна, вы, верно, удивлены моим приходом…

– Я очень рада, – сдержанно пробормотала убитая горем мать, предлагая гостьям кресла, – я слышала о вас и примерно такой и представляла… Вас ведь прислал Крымов? Он сказал мне, что сильно занят, что у него обязательства перед другими клиентами, упомянул о вашем отсутствии, поэтому я не удивилась вашему звонку.

– Тем лучше, – произнесла Юля, поразившись столь странному стечению обстоятельств: ведь она пришла сюда в первую очередь из-за самого Крымова, чтобы узнать у Бродягиной, не знает ли она что-либо о причине его исчезновения, и чтобы понять, не связано ли это исчезновение с убийством ее дочери. Но уже находясь здесь и глядя в глаза женщине, расценивающей визит Земцовой как появившуюся реальную надежду найти убийцу дочери, разве сможет она сейчас бросить ее? Но Крымов-то смог…

– Значит, Крымов отказался работать, сославшись на загруженность? – Юля старалась говорить сухо и деловито, хотя наполнившиеся слезами глаза Бродягиной вызывали в ней сострадание и боль. – Это все, что он вам сказал?

– В общем-то, да, – развела руками Александра Ивановна. – А я ведь была готова заплатить ему, потому что деньги у меня были… Они и сейчас есть, остались от Мариночки…

– Александра Ивановна, дело в том, что я пришла сюда, к вам, не потому, что меня прислал Крымов, а потому что с Крымовым что-то случилось, он исчез вместе со своими сотрудниками, а агентство, я имею в виду его офис, сожгли дотла, понимаете?

В квартире стало очень тихо. Александра Ивановна, тихонько ахнув, обхватила ладонями побледневшие щеки и покачала головой:

– Я не знала, вы извините меня, но я действительно первый раз об этом слышу… Да и как я могла об этом знать, если телевизор не смотрю, газет не читаю, да и вообще практически не выхожу из дома… Я не могу никак прийти в себя из-за смерти Мариночки. Значит, ваш визит никак не связан с желанием помочь мне найти убийцу?…

– Перед тем как ответить, я должна задать вам несколько вопросов, связанных с вашей дочерью, и если окажется, что ее смерть хотя бы косвенным образом связана с исчезновением Крымова, то я непременно возьмусь за расследование и сделаю все, чтобы распутать этот клубок. А что говорит милиция? Прокуратура?

– Говорят, что ищут, но я им не верю.

– Тогда расскажите все, что вам известно об этом деле – вплоть до результатов судмедэкспертизы… – Юля уже горько пожалела, что не расспросила Лешу Чайкина поподробнее о причине смерти Марины Бродягиной, да и немудрено было, когда он, едва упомянув о ней, сразу же перевел разговор на убийство отца Кирилла.

– Марину обнаружили почти за городом, на станции техобслуживания второго марта, а отравили ее первого марта мышьяком.

– Когда вы видели вашу дочь последний раз?

– Да первого марта и видела, она собиралась куда-то, тщательно приводила себя в порядок, долго пробыла в ванной комнате, затем целый час гладила костюм… Собиралась на свидание…

– С кем?

– Если бы знать. Марина не считала своим долгом распространяться о своих знакомых мужчинах, я даже не знаю, сколько их у нее было, но думаю, что не так мало. Девушка она была видная, я бы даже сказала, красивая, – Александра Ивановна подняла голову и посмотрела на убранный черным газом фотопортрет Марины (узкое иконописное лицо с большими темными глазами, прямой, красивой формы нос, пухлые губы, собранные в бутон, и копна вьющихся темных волос). – Понимаете, есть такие счастливые матери, которые в курсе личной жизни своих дочерей, но у нас с Мариной сложились совершенно другие отношения. Мы не были с ней подругами. И не потому, что кто-то из нас… Даже не знаю, как вам сказать. Я практически всю свою жизнь нигде не работала и жила за счет близкого друга, который содержал и меня, и мою дочку от первого, неудачного брака… Нам хватало, но, когда Мариночка подросла, кто-то из подружек внушил ей мысль, что ее мать – эгоистка, лентяйка и что это по моей вине мы не в состоянии покупать Марине дорогие вещи, вы понимаете, о чем я?

– Да уж куда понятнее…

– Должно быть, поэтому, едва созрев, она начала решать свои финансовые проблемы самостоятельно. Вы не подумайте – я старалась, чтобы у нее было все самое необходимое, у нее и шубка была приличная, и сапожки, и норковая шапка, но у Марины появились такие высокие запросы, которые мы с Петром Александровичем не могли удовлетворить…

– Марина занималась проституцией?

– Думаю, у нее были постоянные мужчины, которые содержали ее. Да, по большому счету, я думаю, это можно было бы назвать проституцией, но все же это был образ жизни более приличный, что ли… Она не была девочкой по вызову, нет, она очень любила себя, и если судить по тем обрывкам телефонных разговоров, которые мне удавалось иногда подслушать (признаюсь, я старалась хотя бы таким образом хоть что-то узнать о своей дочери), звонившим мужчинам стоило трудов уговорить ее встретиться с ними. Она разговаривала с ними вполне достойно, и мне всегда казалось, что это идет у нее именно от осознания своей красоты… Красота – вот единственное оружие, которым она пользовалась в достижении своих целей.

– Она где-нибудь училась?

– О да, она хорошо училась, окончила филфак в университете, романо-германское отделение, работала переводчицей в одной совместной российско-германской фирме, но недолго, уволилась оттуда и, быть может, сразу после этого перешла на содержание своего первого постоянного любовника.

– Как называется эта фирма?

– У нее довольно сложное название… Подождите, я принесу вам ее визитку…

Фирма называлась «Фарма-Инвест», и Бродягина Марина Алексеевна являлась там переводчиком. А вот что стояло за столбиком из цифр – великим множеством телефонных номеров, факсами и латинскими буковками электронных адресов фирмы, – угадать было сложно. И не оттуда ли были те таинственные и невидимые мужчины, на содержании которых жила Марина?

– Вы позволите мне взять на время эту визитку?

– Разумеется, у меня их много…

– А могу я взглянуть на комнату Марины?

– Конечно, можете, пойдемте, я вам все покажу, тем более что там все сохранилось так, как было при ее жизни… Знаете, я довольно часто захожу туда, и мне все кажется, что сейчас вот раздастся лязг ключей из прихожей, в квартиру быстрым шагом войдет Марина и раздраженным голосом начнет спрашивать меня, что это я делаю в ее комнате…

– Ей не нравилось, когда вы заходили туда?

– Нет, не нравилось. Она злилась, когда я убиралась у нее, особенно когда касалась каких-то бумаг на столе, хотя бумаги-то были самые обычные – клочки с номерами телефонов, журналы, книги, ерунда, одним словом…

Юля сделала знак Аперманис не покидать своего места и пошла вслед за Александрой Ивановной в комнату ее дочери. И была поражена внешним контрастом между тем, как выглядела гостиная и спальня дочери. Если вся квартира сверкала чистотой и чувствовалось, что хозяйка следит за тем, чтобы нигде не было ни пылинки ни соринки; если за прозрачными стеклами серванта высилась гора дорогостоящей посуды, а полки радовали глаз золочеными корешками дорогих книг – то в комнате Марины все было иначе. Самое главное, что не могло не броситься в глаза, это был временный характер притулившихся в совершенно неподходящих для этого местах вещей. Свернутые ковры явно европейской работы (немецкой или итальянской, с элементами абстракции и смелых цветовых комбинаций) лежали посреди комнаты и мешали проходу; письменный стол ломился от коробок с бытовой техникой, огромная кровать, застеленная желточного цвета толстым шерстяным пледом, была завалена яркими пухлыми подушками, которые так и манили прилечь на них и выспаться…

– А что там, в углу, – неужели краска?

– Да, это и краска, и мастика, и разные сухие смеси для ремонта, и обои, и даже паркет с кафелем…

– Ваша дочь собиралась покупать квартиру?

– Я не знаю…

– Вы сказали, что после нее остались деньги.

– Остались… доллары, – шепотом произнесла Бродягина, косясь на дверь, за которой находилась неизвестная ей Аперманис, которой она явно не доверяла.

– И где же вы их нашли?

– Они были всюду – рассованы по коробкам с духами и косметикой, в книгах, в постели…

– Откуда у нее столько денег, как вы думаете?

– От мужчин! Ведь она же нигде не работала! И если не уходила к кому-нибудь на свидание, то сидела дома, смотрела телевизор или видик, читала свои любимые журналы и ела фрукты… даже зимой… Она себе ни в чем не отказывала.

– А вы? Она угощала вас?

– Нет, мы питались с ней отдельно, но я всегда готовила на троих: на нее, себя и Петю… То есть я хотела сказать, что это она питалась отдельно от нас…

Видно было, что Александра Ивановна испытывает жгучий стыд, говоря такое о собственной дочери.

– Послушайте, Александра Ивановна, ответьте мне на последний вопрос: зачем вам искать убийцу Марины, дочери, которая вела себя с вами, как… – Юля с большим трудом заставила себя замолчать, чтобы удержаться от резких выпадов в адрес девушки, к которой она уже успела проникнуться самыми негативными чувствами. – Разве вам не приходило в голову, что Марину убили из-за этих самых денег? И еще: неужели вы не понимали, что, будь она даже Брижит Бардо, за смазливую мордашку ей все равно не отвалили бы столько денег, сколько стоит вся эта дорогостоящая импортная дребедень? Ваша дочь не зря не пускала вас в свою комнату, хотя и запереться от вас не могла – должен же был кто-то присматривать за комнатой и за сокровищами, которые она каким-то странным образом зарабатывала…

«Шантаж? Воровство? Проституция? Промышленный шпионаж? Иностранная разведка?»

Журнал «Пари-матч», валявшийся на столе, привлек к себе внимание Юли мутным синим штампом на обложке.

– Вы позволите мне взять его с собой?

Так, перебрасываясь нейтральными фразами с Александрой Ивановной, Юля вдруг поймала себя на том, что не верит в ее желание разыскать убийцу дочери ради отмщения: а что, если женщина элементарно боится, что вслед за дочерью придет и ее черед?

Александра Ивановна, не произнеся вслух ни звука, открыла и продемонстрировала Юле выпотрошенную изнутри книгу «Анна Каренина» с вложенными в нее пачками стодолларовых купюр.

– Вы боитесь?

– Боюсь.

– И правильно делаете. А это чье? – Юля указала на висевшее на двери школьное форменное платье с белыми кружевными манжетами и воротничком. – Для школьницы вроде бы великовато…

– Это Маринино. Я и сама не знаю, зачем оно ей…

Юля пожала плечами:

– Бог с ним. Давайте поговорим о Крымове. Возможно, он что-то понял или узнал и после этого отказался вести дело? С чем это могло быть связано?

Александра Ивановна только вздохнула в ответ.

– Грязные деньги могут быть связаны с грязью, – сделала вывод Юля. – И я бы на вашем месте уехала хотя бы на время из города.

– А деньги? – шепотом спросила Бродягина.

– Деньги возьмите с собой, постарайтесь исчезнуть незаметно, а квартиру со всем добром оставьте под охраной, установите сигнализацию. Если вам действительно хочется знать, кто и за что убил вашу дочь, то я найду убийцу, но это будет стоить… – и Юля написала сумму в долларах, соответствующую половине той, что находилась в томике Льва Толстого. – Это сложная работа, требующая подключения экспертной группы, которая тоже не приучена работать за бесплатно… Плюс накладные расходы.

– Я согласна.

– Но у меня должен быть ваш контактный телефон на случай, если возникнут вопросы.

– Я сообщу вам сразу же…

– А теперь запишите мне координаты, фамилию, имя и отчество вашего друга.

После обычной процедуры обмена информацией и получения Юлей аванса они с Аперманис покинули квартиру Бродягиной.

– По-моему, она не очень-то расстроилась из-за смерти дочки, – веселым голосом произнесла Рита, когда они вышли на улицу и обнаружили, что на небе появилось пусть и бледное, но солнце.

– Мне показалось, что дочь для нее умерла уже давно… – Юля подумала о своем и вспомнила маму. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Нет, правда, мне с тобой рядом так спокойно.

«А мне с тобой – нет», – подумала Юля, с трудом представляя себе, каким образом будут дальше складываться их отношения. В сущности, работать в полную силу, когда за тобой тенью следует не вполне здоровое существо, от которого неизвестно чего можно ожидать, – по меньшей мере неразумно, если вообще не опасно. Но дело сделано – деньги получены, и куда теперь деться от этого озабоченного личика, этих внимательных глаз, ждущих от тебя ободряющего взгляда?..

– Я сейчас отправлю тебя домой, ты займешься приготовлением обеда, а мне надо съездить навестить одного человека – это не входит в мою работу, это личное…

Юля ожидала буйного протеста, но вместо этого нашла в Рите понимание:

– Я и сама хотела предложить, – сказала она, – главное, что ты придешь, ведь правда?

– Правда.

– Ну вот. А до ночи еще далеко.

– Ты сегодня действительно спала спокойно, и к тебе никто не приставал, тебя не мучили кошмары? – еще раз на всякий случай спросила Юля.

– Действительно. Но расслабляться все равно еще рано…

Юля вспомнила, как одна из ее последних клиенток, Лариса Белотелова, тоже просила их с Игорем Шубиным провести ночь в ее квартире, в которой неизвестно каким образом появлялись женские вещи, а по зеркалам стекала свежая кровь. Да, безусловно, в это не верилось, это казалось болезненной фантазией клиентки, но на деле выяснилось, что Лариса сама подбрасывала себе вещи убитой ею же молодой женщины, а кровь, появлявшуюся на зеркалах, Белотелова доставала через знакомого работника роддома. А Юля с Шубиным чуть головы тогда себе не сломали, пытаясь понять, откуда на зеркалах берется кровь и кому понадобился весь этот спектакль…

Идея пришла неожиданно. Оставалось только претворить ее в жизнь. Пусть это будет немножко жестоко, зато только так можно выяснить, симулирует ли Аперманис свою душевную болезнь или нет.

Купив по дороге продуктов, Юля на такси отвезла свою клиентку домой, а сама вернулась в прокуратуру к Корнилову.

– Виктор Львович, мне нужна ваша помощь. Я поделюсь с вами гонораром от Бродягиной и постараюсь найти того, кто убил ее дочь, а вы мне пообещайте информационную поддержку.

– Нет вопросов, – развел руками Корнилов. – Я рад, что ты не раскисла, а предпочла действовать.

– Я делаю это ради ребят.

– Я понял. Что тебя интересует?

– Аперманис Маргарита Марковна. Она прибалтийка, кажется, латышка. Сделайте запрос, попытайтесь выяснить о ней все, наведите справки о ее муже, которого предположительно зовут Михайлов Антон Владимирович. Она утверждает, что он бизнесмен, причем местный, но я ей не верю…

– Эта Аперманис может иметь отношение к убийству Бродягиной?

– Вполне, – снова соврала Юля, чтобы Корнилов не потерял интерес к делу, от которого он может получить свои проценты.

– Без проблем – все сделаем. Что еще?

– Я знаю, что коттедж Крымова опечатан и за ним установлено наблюдение…

– Ты хочешь побывать там?

– А вы как думаете? – голос Юли предательски задрожал.

– Ты можешь поехать туда, когда тебе будет угодно, я сейчас же позвоню ребятам и предупрежу о твоем визите.

– Там работали эксперты? Нашли какие-нибудь подозрительные отпечатки, следы пребывания посторонних?

– Огорчу тебя: ничего мы там не нашли. Такое впечатление, как будто Крымов со своей женой были застигнуты врасплох, возможно, их каким-то образом выманили из дома, посадили в машину и увезли, потому что теплые вещи все на месте, в шкафу, на столе в кухне гора грязной посуды, остатки еды, выпивки, но все это было накрыто на двоих, и отпечатки пальцев принадлежат лишь им двоим.

– А шубинские пальцы?

– Только на ручке входной двери, но на фужерах и приборах они отсутствуют. Судя по состоянию остатков пищи, хозяева коттеджа ужинали числа семнадцатого-восемнадцатого, а уж дату исчезновения ребят так и вообще невозможно определить… Но где-то в этих числах, если не позже.

– Понятно… что ничего не понятно… А что с Мариной Бродягиной? Что вам известно о ней?

– Красивая молодая девка, говорят, была любовницей отца Кирилла…

– Есть доказательства?

– Да, есть: в квартире Кирилла, в его кабинете нашли фотографию обнаженной Бродягиной, да и жена его, Тамара, утверждает, что подозревала об их связи, хотя сам отец Кирилл объяснял свой интерес к Марине совершенно иначе – он якобы спасал заблудшую душу… Есть еще один факт, который указывает на их любовную связь, – среди вещей Марины, в ее сумочке, которую обнаружили неподалеку от тела, нашли золотое кольцо, принадлежавшее отцу Кириллу, причем на кольце сохранились следы его крови…

– Ничего не понимаю… Откуда на кольце его кровь и как вообще догадались, что кровь именно его?

– Вот именно, что это только догадки, но с другой стороны, отца Кирилла убили восьмого февраля, его пырнули ножом, и, пока он полз до дома, прижимая к животу руки, он весь залился кровью… Он и умер-то от ее потери. Если бы его жена оказалась дома, увидела его из окна и вызвала «Скорую», он остался бы жив…

– И вы решили связать эти два убийства лишь потому, что у него нашли фотографию обнаженной Марины? Не маловато?

– Дело в том, что убийца отца Кирилла отрубил его безымянный палец правой руки, на котором как раз и было это самое золотое кольцо, которое позже нашли у убитой Бродягиной.

Юля просидела у Корнилова около двух часов, пытаясь воссоздать картину этих двух убийств, которые и в самом деле казались каким-то образом связаны. Из рассказа Корнилова и уже имеющихся документов следствия выходило, что ближе к вечеру на отца Кирилла, возвращавшегося лесом из храма, расположенного в двух автобусных остановках от его дома, было совершено нападение. Неизвестный вогнал большой охотничий нож ему прямо в живот, ограбил его, отняв все имеющиеся у него деньги (по словам жены, при нем должно было быть не менее двух тысяч рублей), отрубил палец с плотно сидящим на нем золотым кольцом, снял с груди нательный золотой крест с цепью и забрал ценные старинные церковные книги. Тело отца Кирилла обнаружила поздно вечером в кустах рядом с забором собственного дома его жена, и только утром по кровавому следу следственная группа вышла на лесную тропу, где и было, судя по всему, совершено нападение. И ни одного свидетеля: никто из местных жителей ничего не слышал и не видел. Как обычно.

– Скажите, но кому же понадобилось убивать несчастного священника? – недоумевала Юля. – Неужели из-за золотых вещей или книг?

– Крест был массивный, дорогой, да только его так и не нашли, а вот кольцо, поди ж ты, обнаружили в сумочке Бродягиной… Вот и распутывай после этого… Чертовщина какая-то!

– А что, если это просто-напросто грабеж, разбой? Извините меня, но подобный нательный крест – настоящее сокровище. Я вот только не понимаю, как же могла Александра Ивановна промолчать о том, что ее дочь встречалась с отцом Кириллом, что у него нашли ее фотографию… Кстати, а где она?

– У меня в сейфе.

– Я могу взглянуть?

– Само собой, – и Корнилов достал папку с материалами дела. В прозрачной пластиковой папке действительно оказалась довольно большая и четкая черно-белая фотография обнаженной Марины Бродягиной.

– Виктор Львович, а что, если эту фотографию ему подкинули?

Юля вдруг поняла, что своим визитом окончательно расслабила Корнилова, который теперь если и станет что-нибудь делать в этом направлении, то лишь с ее подачи. У него нет стимула, он устал от беспросветности в работе, от бумажной волокиты, которой нет конца, и от внешней бесполезности собственного существования. Все это, во всяком случае, было написано у него на лице. Ей даже захотелось сказать ему что-нибудь утешительное, чтобы поднять его дух, но она промолчала – Корнилов все-таки был мужчиной, и ему не пристало питаться сладким сиропом женской лести, так можно и оскорбить его, задеть за живое. Она ограничилась обещанием держать его в курсе расследования и, глядя ему прямо в глаза, положила на стол несколько стодолларовых купюр, которые он, также глядя ей в глаза, смахнул со стола и спрятал в один из ящиков. Затем, правда, он сделал неопределенный жест рукой: покрутил чуть заметно пальцем у своего виска, дескать, могла бы это сделать и в другом месте и при других обстоятельствах.

– Я вам позвоню, – Юля встала и решительно направилась к выходу.

* * *

Она снова поехала к Чайкину.

– Леша, ты не мог бы мне помочь вывести из гаража машину… Я, конечно, могу это сделать сама, но боюсь, что за то время, что она простояла в гараже, в ней подсел аккумулятор или еще что-нибудь вышло из строя.

Леша дружески похлопал ее по плечу и улыбнулся:

– Земцова, тоже мне, нашла крупного специалиста по ремонту автомобилей. Даже если там подсел аккумулятор, сколько времени понадобится на то, чтобы его подзарядить и все такое прочее? Ты мне лучше честно признайся, зачем пришла…

– Я и сама не знаю, у меня за последние сутки прибавилось дел, и мне действительно понадобилась моя машина. Кроме того, было бы неплохо снова обзавестись мобильником…

– Тебя наняли?

– Да. Бродягина. Я кожей чувствую, что Крымов связан с этим делом. Но оно какое-то черное изнутри, чуть ли не зловонное и совершенно непонятное. Все персонажи – темные лошадки, включая и мать убитой. А тут еще оказалось (или просто подозревается), что Марина Бродягина была любовницей отца Кирилла… Что там с его безымянным пальцем?

– Он отрублен, точнее, отрезан, насколько мне известно, вместе с золотым кольцом, которое позднее нашли в сумочке Марины.

– Корнилов сказал, что отца Кирилла зарезали охотничьим ножом, но как он узнал об этом?

– А что же ты у него не спросила?

– Да потому что у меня что-то с головой, она у меня кругом идет, я постоянно думаю о Крымове, и мне страшно, как никогда… Я понимаю, что может исчезнуть Крымов, все-таки руководитель сыскного агентства, который может быть неугоден тому же убийце Бродягиной или отца Кирилла, но чтобы одновременно исчезла и Щукина?.. Вы же с ней почти родные, ты ее отлично знаешь: скажи, разве она похожа на человека, который в состоянии почти десять дней не давать о себе никому знать?

– Нет, она бы непременно мне позвонила. Несмотря на то что она замужем за Крымовым, мы поддерживали с ней довольно теплые отношения, она даже лечила меня этой зимой от гриппа, приносила лекарства, травы какие-то, пенициллин колола…

– Какие интересные вещи ты мне рассказываешь…

– А иначе откуда бы я узнал о том, что они пропали? И Шубин нет-нет, да и звонил, не говоря уже о Крымове, у которого всегда ко мне была куча вопросов. А то, что сейчас творится с тобой, тоже вполне объяснимо. Ты хватаешься за все, что может привести к Крымову, но здесь главное – не расплескать свои мысли и чувства. Постарайся взять себя в руки. А я помогу – чем могу. Уверен, что и Корнилов поможет.

– Но сейчас мне нужно помочь довести до ума машину…

– Хорошо, скажи, когда к тебе подъехать, я сделаю, что смогу.

– У меня к тебе еще одно дело… – и Юля, набравшись духу, выдала ему истинную причину своего визита.

Глава 4

Дина Берестова вернулась с прогулки, ведя на поводках двух огромных, забрызганных грязью ротвейлеров. Привязав их поводки одним крепким узлом к ручке двери, разулась и принесла маленькое ведро с водой, чтобы обмыть своим питомцам лапы.

– Вы не собаки, а поросята, – ласково журила она их, в душе радуясь тому, что целые дни напролет проводит дома не одна, а со своими молчаливыми и всепонимающими телохранителями.

Она жила в Москве всего полгода, ее муж, депутат Игорь Николаевич Берестов, привез ее сюда лишь после того, как в их новой огромной квартире был сделан ремонт и куплена вся необходимая мебель. О такой жизни можно было лишь мечтать, и Дина, ожидая вызова в Москву и в душе гордясь успехами мужа на политическом поприще, строила на будущее лишь радужные планы. Разве могла она предположить, что своего мужа она практически не будет видеть, что единственное, что ей будет позволено, это приготовить мужу завтрак и отправить его на службу. И это все. Возвращаясь домой за полночь, смертельно уставший и какой-то больной, Игорь даже не ужинал, а принимал душ и тотчас ложился спать. Где он был весь день, чем кормили его в Думе, с кем он общался, говорил, улыбался, спорил – все это оставалось, как говорится, за кадром. Он лишь приносил деньги и постоянно, по нескольку раз на день, извинялся перед молодой женой за то, что не в состоянии уделить ей необходимое внимание. Он говорил ей это утром перед уходом на работу, днем, когда звонил из своего кабинета, чтобы справиться о ее настроении, и перед сном, поздно вечером.

Дина изо всех сил делала вид, что входит в положение мужа, что она ему доверяет, и пыталась скрасить свою московскую жизнь прогулками по ухоженным центральным улицам, бульварам и площадям столицы, посещениями парикмахерского салона, хождениями по магазинам, словом, всем тем, что составляет пошловатый образ жизни состоятельной домохозяйки конца века. Обладая достаточной фантазией и понимая, какую бурную жизнь можно при желании вести в Москве, пользуясь частыми отлучками мужа, красивая молодая женщина тем не менее хранила ему верность и все ждала лучших времен…

Игорь довольно часто летал в командировку в свой родной С., где встречался с избирателями и улаживал очередные предвыборные дела. Но если раньше он стремился в депутатское кресло, то теперь его целью был кабинет Президента России. Несколько человек, обуреваемых жаждой деятельности и распираемых амбициями, вырвались из своих загонов и устремились вперед, навстречу невиданной власти и заоблачным высотам… Сложный спектакль с непредсказуемым финалом, где на кон ставились судьбы не только претендентов на президентское кресло, но и главным образом простых людей, был срежиссирован и профинансирован на российском телевидении крупнейшими магнатами и привлекал к себе внимание миллионов людей всего мира. Смертельные гонки, во время которых происходил естественный отбор самых «сильных» и «умных», захватили умы россиян, но уже очень скоро эти состязания превратились в довольно убогое зрелище, напоминающее нечистоплотные спортивные соревнования с подпиливанием брусьев, протягиванием невидимой лески и даже тщательно замаскированными убийствами…

Дина постоянно спрашивала себя, а готова ли она к роли первой леди страны, потянет ли она, скромная провинциалочка, этот ответственный груз имиджа в случае, если ее муж станет президентом, но ответа пока еще не находила. Причиной этому, возможно, было ее глубоко запрятанное несерьезное отношение к тому, чем занимался ее муж, и твердая, хотя и тщательно скрываемая убежденность в том, что Берестов выборы проиграет. Станислав Иванович Куракин, человек, по ее мнению, куда более могущественный и состоятельный, за которым стоит группа олигархов, представляющихся ей гигантскими кукольниками, манипулирующими и нынешним президентом, и всем его окружением, имел куда больше шансов выиграть эту борьбу; и Игорь бы сошел с дистанции, возможно, еще месяц тому назад, если бы не одно обстоятельство, сильно повредившее Куракину накануне выборов: он оказался замешанным в скандале, связанном именно с Берестовым. Фамилия Куракина появилась почти одновременно во всех крупнейших газетах, где его представили в качестве организатора чудовищного плана, направленного на уничтожение кандидата в президенты Игоря Берестова. Люди Куракина совершенно случайно были остановлены неподалеку от дома Берестова в машине, буквально нафаршированной героином. Не желая подставлять свои головы, они признались, что действовали по указке шефа, который с их помощью собирался подкинуть Берестову через форточку три пакета с героином и какие-то «горячие» документы (исчезнувшие таинственным образом в ходе следствия). Ни сам Берестов, ни Дина так и не узнали, о каких документах шла речь. Разразился скандал, на Куракина было заведено уголовное дело, однако он так до сих пор ни в чем и не признался. Больше того, он сделал официальное заявление в прессе, что люди, которые везли героин, на самом деле собирались подставить его самого, Куракина, и действовали от имени Берестова. И началась в прессе грязная перебранка, щедро оплачиваемая невидимыми сторонниками как Берестова, так и Куракина. По мнению Дины, от всего этого выиграли лишь журналисты. Куракина, конечно же, отпустили за отсутствием доказательств, и он продолжил борьбу за президентское кресло. А вот в жизни Берестовых сегодня произошло нечто такое, о чем пока не знал даже Игорь и к чему Дина не была готова, а потому еще не придумала, как себя вести дальше.

Посмотрела на часы – шесть вечера. Она увидит мужа в лучшем случае в полночь. Может, позвонить ему и все рассказать? Но телефон наверняка прослушивается. Хотя, с другой стороны, событие, потрясшее ее в полдень, могло дать продолжение с минуты на минуту, ведь те, кто придумал все это, только и ждут удобного момента, чтобы сделать следующий ход… Да уж, ей не следовало после обнаружения этой вещицы как ни в чем не бывало идти выгуливать собак, это, безусловно, было непростительной ошибкой. Но, с другой стороны, ей требовалось время, чтобы все обдумать и принять правильное решение. Кто знает, сколько подобных недоразумений еще будет в их богатой на события жизни?!

И все же Дина позвонила.

– Игорь, это я, – произнесла она осипшим от волнения голосом и чувствуя, как покрывается испариной. – У меня высокая температура, если сможешь, приезжай немедленно…

И повесила трубку. Она знала, что если Игорь сейчас выйдет из Думы, то на машине доберется до дома примерно минут за двадцать. А за это время она должна сделать все возможное и невозможное, чтобы никого не впустить в их квартиру. Ведь люди, которые проникли в их жилище, чтобы оставить на видном месте этот предмет, явно ждут удобного случая, чтобы поймать с ним Игоря… Хотя Дина может ошибаться: а что, если этот предмет был у них давно, да только Игорь по каким-то причинам не счел нужным поставить ее в известность? Правда, верилось в это с трудом…

Все время в ожидании мужа она провела у окна и, лишь увидев въезжавшую во двор знакомую машину, облегченно вздохнула. Но дверь открыла только после того, как услышала доносящийся из домофона родной голос и позже разглядела мужа в «глазок». Ей было важно, чтобы он был один. Мало ли кто может скрываться рядом и держать его под дулом пистолета. Игорь рассказывал ей подобные истории из жизни депутатов, на что она всегда отвечала, что все они смертники и ходят под пулями, как на войне. «А это и есть война, детка…»

– Закрой дверь, – потребовала она шепотом, и только после того, как за ним были заперты обе двери, она схватила мужа за руку и потащила в гостиную. – Я нашла это на столе…

Берестов – молодой румяный мужчина в темном костюме и белой сорочке с золотистым галстуком – с ужасом смотрел на раскачивающийся в руках жены подвешенный к массивной золотой крученой цепи большой нательный крест с фигуркой распятого Христа.

– Когда и где ты это нашла, Дина? – он старался говорить чуть слышно. – Не молчи…

– Говорю же – сегодня утром вот здесь, на столе…

– У нас кто-то был?

– Нет, никого не было…

– А ты сегодня утром куда-нибудь уходила?

– Конечно! Я же гуляла с Луизой и Филиппом.

– Ты запирала на все замки?

Дина почувствовала, как щеки ее запылали: нет, она ограничилась тем, что заперла дверь всего на один замок, как обычно, когда гуляла рядом с домом.

– Ты что, не слышишь меня?

– Слышу, Игорь, я заперла на один замок, я всегда запираю на один замок, но ведь у нас внизу дежурит консьержка, она бы увидела, если бы к нам кто-то поднялся…

– Дина, нам необходимо как можно скорее избавиться от этого…

– Но это же золотой крест! И кому понадобилось подсовывать его нам?

А Берестов все смотрел на крест и не верил собственным глазам. Уже во второй раз он видел перед собой эту цепь и этот крест, но если в тот раз он быстрее сообразил, что ему надо сделать, и обратился к Крымову, чтобы тот помог ему найти человека, подкинувшего ему вещь, принадлежавшую убитому отцу Кириллу – это было еще в С., – то теперь Крымова не было. Возможно даже, его уже нет в живых по его, Игоря, вине; а он, Берестов, пока еще дышит…

– Значит, так – ни слова консьержке, поняла? Никаких вопросов! А эту штуку я сейчас спрячу так, что ни одна душа не найдет…

С этими словами Игорь подошел к окну и вышвырнул золото в форточку.

– Это же целое состояние… – Дина припала лицом к окну, силясь разглядеть с высоты второго этажа, куда упала цепь. – Там внизу кусты и трава…

– Вот пусть он и полежит там до вечера, а уж потом я найду, куда его деть… Ты хоть понимаешь, что это за штука и кому она принадлежала?

– Нет… Ты же мне ничего не рассказываешь.

– Вот и хорошо – целее будешь…

Дина заплакала. А Берестов, быстро поцеловав ее в макушку и приказав никому не открывать дверь, вернулся в машину и покатил обратно – на службу.

* * *

День как-то быстро закончился, стемнело, и, когда в кухне вспыхнул свет и запахло горячей едой, Юля поблагодарила бога за то, что он послал ей в качестве, пусть и странноватой («прибабахнутой», как выразилась она при Чайкине), компаньонки Аперманис. Во-первых, весь прошедший день Рита вела себя довольно сдержанно, не вспоминала о своих ужасах, не трепала ей нервы желтым ковром, вымазанным кровью, не совала нос в ее личные дела и расследование убийства Бродягиной, а к вечеру даже приготовила вполне сносный ужин.

– Надеюсь, ты не вычтешь с меня за тяжкий женский труд и обслуживание? – попыталась пошутить Юля, глядя, с каким проворством и ловкостью Рита раскладывает по тарелкам салат и разливает по бульонницам огненный луковый суп.

– О нет, договор наш остается в силе, а мне даже нравится готовить, так я отвлекаюсь…

За ужином какие только мысли не приходили в голову Юле, когда они беседовали с Ритой о Рижском взморье, любимых книгах, стилях живописи (Юля терпеть не могла сюрреалистическую «заумь» и предпочитала эпоху Возрождения и импрессионистов). Фразы Рита строила нелепо, но все равно мило, и Юля понимала ее с ходу. Если бы не эти болезненные проявления маниакально-депрессивного психоза, Риту можно было бы приручить и сделать своим другом…

В десять часов вечера, когда разморенные ужином и теплом «подружки» устроились перед телевизором, раздался телефонный звонок. Обе подскочили, словно ужаленные. Никто из них не решался первой взять трубку. Звонки продолжались.

– Возьми, – взмолилась Рита, которая побелела и затряслась. – Пожалуйста…

Юля взяла трубку и облегченно вздохнула, услышав знакомый голос Чайкина.

– Да, слушаю… – Леша знал номер телефона квартиры Аперманис, но звонить сюда Юля просила его лишь в крайнем случае. Несколько мгновений, которые ей потребовались на то, чтобы понять, С КЕМ она говорит, были окрашены лишь розовыми и солнечными красками надежды: ей показалось, что сейчас она услышит что-то о Крымове, что он нашелся…

Как же она была разочарована, когда услышала холодное: «Харыбин в городе. Он ищет тебя». Этого она боялась больше всего. Но зачем он прилетел сюда? Зачем она ему, раз у него есть любовница?

– Он был у тебя?

– Нет, ты что?! Просто мне кое-кто позвонил и сказал…

Юлю не интересовало, кто этот «кое-кто», скорее всего какой-нибудь следователь прокуратуры или фээсбэшник, водивший чисто профессиональную дружбу с судмедэкспертом.

– Значит, он пасет меня сейчас дома. Надеюсь, от тебя он ничего не узнает?

– Нет…

– Спасибо за информацию… – Юля не назвала его по имени, состорожничала в присутствии Аперманис. И правильно сделала, потому что стоило ей положить трубку, как та вдруг сказала, серьезно глядя ей в глаза:

– Это был он? Он спросил, дома ли я? Он взял ремни, цепи, хлысты?.. Он жаждет моей крови?

– Рита, брось… Это даже не смешно. Ну посуди сама, кому ты нужна?

– Я?.. Да мужчины без ума от меня! – И она снова привычным движением принялась оголять бедра и демонстрировать их стройность и привлекательность.

– Одерни юбку и не забывай, что я все-таки женщина, а не мужчина, а потому мне трудно понять, что такого особенного мог в тебе найти этот ненормальный…

– А… Вот видишь, ты и сама теперь уже веришь в его существование…

– Я поверю тебе лишь тогда, когда ты покажешь мне ковер, залитый кровью этого маньяка, и докажешь мне реальное существование мужа, который убил твоего мучителя. Пойми – мне потребуется время, чтобы проверить твое прошлое и настоящее, только тогда я буду отвечать за твое будущее, понятно? Кроме того, не забывай, что я могу устроить тебе экспертизу, пригласить хорошего гинеколога, хирурга, причем прямо сюда, на дом, где тебя хорошенько осмотрят, не за бесплатно, разумеется…

– Чтобы потом меня определили в психушку? Ты хочешь избавиться от меня? Вы договоритесь с этими дорогими и хитрыми врачами, они скажут, что меня никто не насиловал, после чего сообщат куда следует, и вы, поделив мои денежки, упрячете меня в палату с психами?.. – Рита говорила удивительно спокойно, как говорят перед приступами бешенства или истерии, так что Юля даже испугалась.

– Успокойся, я не приглашу врачей и все сделаю так, как ты просишь, но ты должна понять и меня: ведь если маньяк существует и его никто не убивал, а тебе эта история с убийством лишь приснилась, то как я, слабая женщина, справлюсь с ним? И не проще было бы, если бы тебя охранял мужчина? Профессиональный телохранитель?

– А где гарантия, что под форменной одеждой охранника не скрывается ОН?

Да, с Аперманис все было ясно.

– Хорошо, забудем этот разговор и давай спать.

Юля поклялась себе не произносить больше ни слова: зачем, если за каждой ее высказанной вслух мыслью пытаются найти корыстный мотив?

Когда Рита принимала ванну, Юля не вытерпела и с четверть часа простояла перед дверью с образовавшейся узкой щелью, чтобы понаблюдать за своей клиенткой: будет ли она тщательно смывать следы синяков с бедер или, наоборот, не станет ли она раскрашивать себя, «гримировать» на тот случай, если поутру ее попросят показать следы очередного насилия… Безусловно, в другое время она бы отказалась от этого позорного дела, но это в другое время… Сегодня же Юля вынуждена была взяться за любую работу, лишь бы платили…

Сквозь облака пара она видела, как Аперманис тщательно намыливает свое гибкое тонкое тело мочалкой, как трет кожу одинаково сильно везде, даже на тех местах, где должны были оставаться кровоподтеки, но когда она вышла из ванны и мгновение простояла лицом к подсматривающей за ней Юле, никаких синяков НЕ БЫЛО. Это упрощало все дело, поскольку свидетельствовало о том, что не было и никакого маньяка и что все следы издевательств и насилия были нанесены подручными средствами, вроде теней для век или грима. «Что ж, – подумала Юля, – уж теперь-то я точно буду знать, с кем имею дело, и постараюсь не привлекать Риту к расследованию, чтобы она не наломала дров, но за те деньги, которые она мне заплатила, постараюсь обеспечить ей душевный покой, даже если для этого потребуется рассказывать ей на ночь сказку…»

Спать они улеглись в одной постели, трогательно пожелав друг другу спокойной ночи. Юля взяла на себя обязанность последней гасить свет и выключать телевизор, после чего почти сразу же уснула.

А проснулась она глубокой ночью, открыла глаза и увидела, что с той стороны кровати, где лежала Рита, стоит мужчина. Затаив дыхание и стараясь не пошевельнуться, чтобы не выдать свое присутствие, Юля увидела, как мужчина осторожно откидывает одеяло с Аперманис и сильным движением хватает ее за бедра, силясь их разомкнуть, при этом что-то бормочет… А вот что было дальше, она вспоминала потом уже с трудом. Несвязное бормотание, злое и совершенно неразборчивое, которое исторгла из себя разъяренная, а вовсе не испуганная Рита, закончилось тем, что на голову неизвестно откуда взявшегося, но зато вполне реального насильника обрушилась настольная лампа…

И он исчез, вслед за этим послышались два хлопка закрываемых дверей, а позже и вовсе все стихло…

Резко сев на постели и не зная, как себя вести, Юля смотрела на Аперманис, которая продолжала лежать на постели, не подавая признаков жизни. Она тронула ее за плечо, и только после этого та поднялась и заозиралась по сторонам:

– Кто? Кто это? Юля! Включи свет…

Юля включила и была очень удивлена, когда увидела, что лампа, которая стояла на прикроватной тумбе рядом с Аперманис, находится на месте, а не лежит разбитая на полу (либо лампа оказалась неразбиваемой, либо Аперманис промахнулась и не задела ею головы ночного гостя)…

– Что случилось? – спросила уже Юля, ожидая услышать страшный рассказ о нападении Неизвестного. Но вместо этого вдруг услышала:

– Это ты меня разбудила, когда тронула за плечо. За что я тебе деньги плачу? За то, чтобы ты пугала меня во сне?

– Мне показалось…

– Что тебе показалось?

– Что в спальне кто-то есть…

– Тогда отдавай мне ровно половину гонорара, чтобы и я тебя защищала и охраняла… – сонным голосом и крайне недовольно пробурчала Рита, натягивая на себя одеяло и явно демонстрируя желание продолжить прерванный сон.

Юля встала, обошла квартиру, проверила, заперты ли все двери (оказалось, что все в полном порядке), салфеткой на всякий случай протерла пол рядом с изголовьем Аперманис и только после этого, не переставая недоумевать по поводу ночного происшествия, с трудом заснула сама.

* * *

Конечно, случись это на самом деле, Юля бы совершенно иначе среагировала на появление в спальне незнакомца, сорвавшего с Риты одеяло и попытавшегося ее изнасиловать. Но в квартиру незаметно проник, воспользовавшись копиями ключей, которыми его снабдила Юля, не кто иной, как Леша Чайкин. Это было частью плана, который она придумала для того, чтобы собственными глазами увидеть самую что ни на есть естественную реакцию своей подопечной на появление в спальне «маньяка». Будь Рита на самом деле больна паранойей или чем-то вроде этого, разве так бы она восприняла нападение и покушение на ее женскую честь? Во-первых, она, и без того смертельно напуганная, должна была заорать на всю квартиру, растормошить Юлю и, уж конечно, осыпать ее градом упреков по поводу полного бездействия. Во-вторых, будь Рита совершенно здорова, она тем более бы не смолчала, а, вскочив на ноги, попыталась каким-то образом привлечь внимание заснувшей телохранительницы к тому, что происходит в спальне. В-третьих, независимо от ее диагноза, какой ей смысл было молчать и скрывать нападение неизвестного мужчины, тем более что в результате столкновения с «жертвой» «маньяк» (или кто бы он там ни был, пусть даже сосед, ошибшийся дверью, или вообще муж, для которого проникнуть в квартиру не составляет труда, тем более что об их действительных отношениях Юля так до сих пор ничего и не знает) пострадал – ведь на его голову обрушилась настольная лампа! Не каждая женщина в состоянии так постоять за себя, а Рита сделала вид, что ничего не было. Так же, кстати, как Юля, которая, скрывая следы пребывания Леши Чайкина, на всякий случай протерла салфеткой с пола возможные капли крови из его носа… Больше того, рано утром она тщательно протерла и все ручки двери, к которым он мог бы прикоснуться, проникая в квартиру и делая все это исключительно ради Юли…

Да, все складывалось необычно, непонятно, и с каждым днем возникало все больше и больше вопросов. Несомненным оставалось одно: Юля зачем-то нужна Аперманис, причем в качестве близкой подруги. Одна постель на двоих. А что, если это ее желание проводить ночи вместе несет сексуальную окраску, и ее план направлен на то, чтобы убедить мужа, что она «розовая»? Звучит нелепо, но у богатых людей свои причуды. Но ведь для этой цели можно было нанять любую проститутку и за гораздо меньшие деньги… Следовательно, Рите нужна именно Юля. ЗАЧЕМ?

Утром, позавтракав, Юля заявила Аперманис, что ей нужно съездить по личным делам. Не будет ли она возражать против недолгого одиночества? И снова удивление: Рита согласилась. Больше того – она вызвалась приготовить обед. История продолжалась. И ни слова о ночном визите, о разбитой голове нападавшего.

Первый визит Юля нанесла Леше Чайкину и застала его в плачевном состоянии: лоб в заплатках пластыря, нос распух, под глазом небольшая ссадина.

– Извини, – с ходу сказала Юля, выгружая из пакета бутылку водки и баночку с маринованными опятами, которые она купила по дороге. – Но я прямо не знаю, что и подумать: она мне ничего не рассказала, не подняла крик, а сделала вид, что ничего не произошло. Ты можешь себе это представить?

– Земцова, мне одной бутылки водки мало… Во-первых, твоя Рита – или как там ее – красивая баба, а я уже давно истосковался по женской ласке. Во-вторых, тебе не приходило в голову, что я в тот момент действительно напоминал сексуального маньяка?.. Ну представь: ночь, я – единственный мужчина в тихой квартире, где спят две молодые женщины, я откидываю одеяло, и что же я там вижу? Такие формы, я тебе скажу!

– Леша, так ведь была ночь, – осторожно заметила Юля.

– А лунный свет? Ты забыла, наверное, про лунный свет, который прямо сводил меня с ума…

– Что-то тебя слишком легко свести с ума… Выпей-ка лучше, успокойся. Никогда не замечала за тобой донжуанских наклонностей, подумаешь – увидел полуголую молодую женщину. Ты должен был абстрагироваться и представить себе, что это…

– … труп, ты ведь это хотела сказать? Вы ведь все думаете, что я бесчувственный чурбан, что для меня тело – это прежде всего МЕРТВОЕ тело…

– Обиделся?

– Да вы все почему-то считаете меня за ненормального, а я вот уволюсь, устроюсь в приличную клинику, отмоюсь от этого страшного трупного запаха, и вы поймете, что Леша Чайкин – это вам не Джек-потрошитель, а нежный и страстный мужчина…

Юле было хорошо с ним балагурить, она поняла, что он уже простил ее и вместе с ней теперь тоже недоумевает по поводу столь странной реакции Аперманис на его появление в спальне, но в голову влезла, нахально отодвигая остальные мысли, неотвратимая тема возвращения в С. Харыбина. Слово «муж» с недавних пор перестало ассоциироваться у нее с Дмитрием. Харыбин и Харыбин – все. Как имя нарицательное. Как предатель, как эгоист, как… Все гадкие слова, которые имелись в ее лексиконе, были слишком мягки по отношению к нему, поправшему ее нежные чувства и надежды. Пусть даже она его не любила, но ведь и не изменяла! Кроме того, Юля считала, что уважение супругов друг к другу заключается даже не столько в том, чтобы не изменять, сколько в том, чтобы постараться сделать так, чтобы вторая половина ничего не узнала об измене. Не будь этих пятен губной помады, рыжих волос на одежде и массы других, еще более унизительных для нее как жены доказательств существования другой женщины, Харыбин, быть может, и не дождался бы того, чтобы его разоблачили, а разоблачив, бросили. Хотя если по правде сказать, то еще неизвестно, кто кого бросил первый…

Юля поговорила с Чайкиным и об этом тоже. А потом, чтобы как-то отвлечься и не думать о предстоящей встрече с Харыбиным (а она знала, что они все равно где-нибудь да встретятся, иначе это будет не Харыбин), Юля позвонила Корнилову. Он выполнил ее просьбу и выяснил, что Аперманис Маргарита Марковна действительно реально существующее лицо, что она уроженка города Риги, что ее мужа действительно зовут Антоном Владимировичем Михайловым, что в браке они состоят уже пять лет. Маргарита – домохозяйка, Антон – крупный бизнесмен, занимающийся в Риге поставками продуктов из Финляндии. Но вот каким ветром их занесло в С. и где в данное время находится Антон Михайлов – пока неизвестно. В С. официально они не зарегистрированы, следовательно, Рита просто снимает эту квартиру и на ходу придумывает какие-то небылицы про своего мужа, который якобы убил маньяка…

При таком раскладе дел самым логичным было бы съездить в Ригу и там навести справки о семье Аперманис-Михайловых, но оставлять свою клиентку без внимания даже на один день Юля не имела права – ей надо было отрабатывать полученный аванс. Рите необходимо было, чтобы Юля была рядом, это ясно. Но вот что делать Юле с таким грузом на шее, если главной ее целью на сегодняшний день было разыскать Крымова?!

Она решила, что постарается не посвящать Риту в свои дела. Может случиться и такое, что деньги окажутся ворованными и ей, Юле, придется возвращать их тому, у кого Рита их «позаимствовала». Голова шла кругом от таких мыслей. Поэтому Юля решила полностью переключиться на другую тему.

– Скажи, ты вскрывал тело Марины Бродягиной?

– Ясное дело.

– Что ты можешь сказать о ней: образ жизни, способ отравления, где находился труп перед тем, как его обнаружили…

– Бродягина – девушка редкой красоты, вот что я тебе скажу, – Чайкин проглотил маринованный гриб и мечтательно поднял взгляд кверху. – По городу поползли слухи, что у нее была связь с отцом Кириллом, и это неудивительно. Он – мужчина в самом расцвете лет, она – просто сказка, а не девушка. Холеная, здоровая, питалась хорошо, кожа была замечательная, волосы густые, одним словом, породистая. Ручки свои не утруждала – словно в масле и меду держала, до того нежные. Что касается ее половой жизни, то и в этом плане у нее было все в ажуре – есть такие чисто физиологические детали, которые свидетельствуют о том, что женщина ведет активную сексуальную жизнь, но не растрачивает при этом свое здоровье, ты понимаешь, о чем я?

– Постоянный партнер?

– Может, и не один, но она какая-то вся обереженная, что ли… Здоровенькая и создана была для любви и деторождения.

– Была беременна?

– Нет, ничего подобного. Но устроена так, что могла бы рожать хоть каждый год.

– В каком состоянии была ее одежда?

– В нормальном. Ее никто не насиловал, не бил, не истязал, а потому одежда была вся целая, разве что в некоторых местах вымазана в бензине и грязи, думаю, что бедолагу вывезли из города в багажнике машины. На пальцах – дорогие кольца… Это не ограбление. Просто кто-то захотел избавиться от нее, вот и все. Да, она была без обуви…

– Леша, может, ты войдешь в долю, и мы с тобой на пару организуем еще одно агентство?.. – невесело пошутила Юля. – С тобой так приятно работать, да и вообще – общаться…

– Я тебе давно намекаю, что я человек приятный во всех отношениях, но ты упорно не хочешь меня замечать. Послушай, Земцова, а тебе не кажется, что мы с тобой ведем себя как идиоты?

– В смысле?

– Их нет, понимаешь? Их, возможно, нужно похоронить, и их трупы гниют где-нибудь на свалке, а мы с тобой говорим на нейтральные темы. Я перестал спать и думаю только о том, что с ними могло случиться. Пойми, Шубин не такой, чтобы молчать и не давать о себе знать, Щукина – она вообще держала меня всю жизнь на коротком поводке и частенько приходила сюда, наведывалась ко мне по старой дружбе, и мы неплохо проводили с ней время. Ведь твой Крымов изменял ей…

– С кем?

– Не знаю. И она ничего не знала, но чувствовала. А еще она говорила, что он постоянно общается с Харыбиным и чуть ли не перезванивается с вами. Это правда?

– Нет, мне он не звонил… – Юля слизнула докатившуюся до губ слезу. – Он женился на Щукиной, понимаешь? И зачем он мне после этого нужен? Любовь зла… сам знаешь… Но я сделаю все, чтобы найти его, пусть даже то, что от него осталось… Леша… – она уткнулась ему в плечо. – Что же делать?

– Ищи, кто убил Бродягину, – может, так выйдешь на след. Но то, что исчезновение Крымова никак не связано с убийством отца Кирилла, – это я могу дать голову на отсечение.

– Подожди. А что, если все обстоит гораздо проще? Чем занималось агентство чаще всего и на какие средства, по сути, существовало?

– Ты имеешь в виду слежку за неверными супругами?

– А почему бы и нет. Я бы не исключала это из поля зрения. Страсть может ослепить человека и толкнуть на убийство того, по чьей вине была раскрыта тайна. Ведь результатом разоблачения неверного супруга скорее всего будет развод, последствия которого могут сделать одного из них нищим… Да мало ли!

– Тоже верно, но раньше мне это в голову не приходило. В любом случае все бумаги агентства сгорели, а потому теперь мы вряд ли сможем установить фамилии тех, кто обращался к Крымову по этим вопросам. Да я не уверен, что он фиксировал подобные обращения, если у него вообще имелись какие-либо документы, свидетельствующие о его деятельности. В последнее время он пытался распространить слух, что дела в агентстве идут из рук вон плохо и что он якобы пишет какую-то книгу…

– Леша, хватит! Я больше не могу об этом слышать. Ты произносишь «Крымов», а мне кажется, что сейчас откроется дверь и я увижу его… Он жив! Такие, как он, не исчезают просто так. Он не такой человек, чтобы его сбила машина или подстрелила шальная пуля. Он если и погиб, то только потому, что сунулся в опасное предприятие, где замешаны ну очень большие деньги…

– В жизни бывает все.

– Я могу рассчитывать на твою помощь в расследовании дела Бродягиной?

– Конечно.

– Вот и хорошо. А сейчас мне пора. Навещу еще раз Александру Ивановну и задам ей несколько вопросов…

Уже позже Юля вспомнила, что так и не поговорила с Лешей о машине.

* * *

– Почему вы не сказали мне, что ваша дочь была любовницей отца Кирилла, которого убили чуть раньше? Вы что же, думали, что такого рода информация не достигнет моих ушей или что это неважно для расследования? – обрушилась Юля на Александру Ивановну прямо с порога.

– Хотите чаю? – вместо ответа предложила та. – Не сердитесь на меня, но я же предупредила вас, что не знаю, с кем именно встречалась моя дочь. Это лишь догадки. Отец Кирилл бывал у нас, они подолгу беседовали с Мариной, но я понимала их общение как желание Мариночки очиститься от грехов…

– Вы шутите? Разве вам не известно, что фотографию обнаженной Марины нашли в доме отца Кирилла и что его жена Тамара об этом прекрасно знала…

– Это еще надо доказать. То, что такие фотографии существовали, я знала. Но не от Тамары и не от кого-нибудь постороннего, а просто знала, и все. Я наткнулась на них случайно, когда прибиралась в комнате Марины. Думаю, эти фотографии были причиной ее раздражения, когда она заставала меня в своей комнате.

– Вы не могли бы показать мне их?

– Но зачем?

– А вы не понимаете? Вы думаете, что мне доставляет удовольствие разглядывать голых женщин? По этим фото можно определить, где именно производилась съемка – на чьей квартире…

– Понимаю… – Бродягина принесла черный пакет и высыпала оттуда снимки.

Это была коллекция, содержавшая фотографии самого разного происхождения: были здесь и профессиональные, классные работы, выполненные в цвете отличной аппаратурой и на дорогой бумаге, а были и любительские, черно-белые, напоминающие дешевую порнографию. Но что бросалось в глаза – это грустное и одухотворенное лицо Марины Бродягиной, какие бы бесстыдные позы она ни принимала. Очевидно, ее красивое гибкое тело настолько привлекало внимание окружающих мужчин, что они просто считали своим долгом запечатлеть эти восхитительные формы на фотобумаге, чтобы впоследствии оставить их себе на память. Своеобразный элемент собственничества, присущий всем мужчинам без исключения…

– Какое несоответствие лица и тела! – вырвалось у Юли, и ей даже стало неловко от своих слов.

– Я вот тоже думаю: зачем ей все это было нужно? С таким лицом следовало бы позировать иконописцам, а не бесстыжим фотографам-бабникам… И я не думаю, что она зарабатывала деньги, снимаясь голышом. Не те деньги, – прозвучала эта преисполненная практицизма фраза матери.

– Может, вы мне все-таки расскажете, зачем к вам приходил отец Кирилл?

– Они беседовали, – тихо ответила Бродягина, стараясь не смотреть Юле в глаза.

– А когда вас не было дома?

– Я однажды пришла – их уже не было, но когда вошла в комнату, то увидела, что постель смята, на подушке длинный черный с проседью волос, он бросился в глаза… А на столе, среди этих дурацких коробок… золотой крест… ЕГО крест, понимаете?

– Выходит, он забыл его?

– Забыл, конечно. Потому что уже на следующий день он пришел к нам вечером и крест был на нем… И тогда я догадалась, что он раздевался, а крест ему мешал. Раздевался, как же иначе… Но ведь это был человек достойный, хорошо известный не только в нашем городе. Бес его попутал…

– Не бес, а ваша дочь. И я даже не удивлюсь, если окажется, что человек, убивший отца Кирилла, убил и Марину. А причина одна – ревность. И мне кажется, что я сумею это доказать, мне бы только очертить круг ее знакомых. И начну я с фирмы, где она работала. А вы, Александра Ивановна, на будущее – не скрывайте от меня ничего, что может пригодиться в работе. Мне было неприятно узнавать о связи вашей дочери с отцом Кириллом не от вас. Мы должны помогать друг другу, не так ли? Тем более что цель у нас, по-моему, общая.

От Бродягиной Юля поехала на станцию техобслуживания – ту самую, на территории которой обнаружили тело Марины. Разыскала человека, первым увидевшего труп. Это был автослесарь по фамилии Михалев. Маленький, глазастый, в промасленном комбинезоне, он охотно отвечал на вопросы Юли, представившейся адвокатом матери потерпевшей. Будь он поумнее, он бы задал себе вопрос, а при чем здесь, собственно, адвокат, если речь идет о том, в каком именно месте лежал труп и в какое время он был обнаружен, но автослесарь дружил в основном с железками, поэтому весь выложился, чтобы поразить своим остроумием понравившуюся ему молоденькую адвокатессу. Он с подробностями рассказывал (а точнее, пересказывал, как заученную байку) о том, какого страха он натерпелся в то утро, второго марта, когда на пригорке позади гаража наткнулся на труп девушки, «хорошо и богато одетой, да к тому же еще и увешанной, как новогодняя елка, золотыми побрякушками». Михалев упивался сознанием своей честности – ведь не пропало ни одного колечка, ни одной сережечки с трупа несчастной… Больше того, рядом с телом лежала сумочка, в которой было кольцо, но только большое, мужское, и деньги…

– Много денег?

– Много, конечно, сто баксов и около тысячи рублей плюс…

– … плюс портмоне из телячьей кожи, в котором было что?.. – Юля действовала наобум, предполагая, что у такой состоятельной дамочки, какой была Бродягина, деньги наверняка хранились в приличном кошельке, стоимость которого, возможно, превышала количество находящихся в нем денег. И если не пропали деньги (а Михалев мог просто-напросто побояться присвоить их в силу своего характера и, возможно даже, порядочности; почему бы и нет?), то уж позариться на красивую вещицу, о которой никто и никогда не вспомнит, он мог запросто – не деньги же.

– Вам и это известно? – Михалев густо покраснел. – Но ведь я отдал все деньги до копеечки, а портмоне, действительно, оставил себе… – он перешел на шепот. – Вы уж никому не говорите, а, не позорьте меня… Но денег я не брал.

– В портмоне была фотография?

– Да, была, но откуда вам это известно?

– Я бы на вашем месте не задавала подобных вопросов. Где снимок?

– С собой… Я ребятам показывал… красивая девушка… – И в руке автослесаря появилась маленькая фотография с изображением обнаженной Марины.

– Да уж, хорошая работа… – Юля и сама не без интереса рассматривала снимок, где фоном служил натянутый за спиной девушки сине-желтый павлово-посадский роскошный платок с золотистыми кистями. – Где же так хорошо снимают?

– Да я уже не первую девушку вижу на фоне этого платка, – осмелев, сообщил Михалев. – Думаю, это на проспекте Ленина в мастерской ребята работают.

– А почему именно там? Ты знаком с фотографами?

– Да потому что, во-первых, это самая лучшая фотомастерская, а во-вторых, платки эти дорогие, а у них через стенку магазин «Сувениры», где вся витрина этими платками увешана…

– Резонно. Так где портмоне?

– Жене отдал.

– Понятно. А что вы, Михалев, собственно, делали за гаражом в столь ранний час? Может, это вы девушку и… того…

Но автослесарь не оценил ее черный юмор. Перепуганный насмерть, он поклялся вернуть в милицию портмоне и во всем сознаться. Однако разговор закончился самым неожиданным образом: за Юлино молчание Михалев взялся привести ее машину в порядок, причем до завтрашнего утра, к тому же работать обещал для удобства хозяйки прямо в ее гараже, куда он сам же с ней и отправился на такси, прихватив все необходимые инструменты.

– Так что вы делали за гаражом? – повторила она свой вопрос уже в машине. – Да еще и в такой ранний час?

Он ответил ей на ухо.

«Так я и думала…»

* * *

Доверив Михалеву свою машину, Юля позвонила Чайкину и успокоила его, сказав, что нашла слесаря, а он может и дальше потрошить трупы.

– Вот как приведет в порядок, так сразу же и поеду в коттедж к Крымову, – сказала она скорее даже для себя, чем для Чайкина.

– Меня с собой возьмешь?

– Если у тебя найдется свободная минутка.

– А сейчас куда?

– Надо заняться телефоном, мне без мобильника не справиться. Пусть это займет какое-то время, но мне будет проще… Сейчас заеду на станцию, оформлю документы, а пока они будут трудиться в этом направлении, навещу одну фирмочку, где работала Бродягина.

Фирма «Фарма-Инвест» располагалась неподалеку от цирка, в центре города, и представляла собой большой офис в отреставрированном старинном особнячке, напоминавшем внешним видом – башенками, купеческими архитектурными излишествами, припахивающими безвкусицей, – шоколадный торт.

Ее остановили уже на крыльце. Бритоголовое животное, запакованное в камуфляжную форму, прорычало что-то о пропуске. Разозлившись на весь мир за то, что город наводнили такие мордовороты, Юля вдруг поняла, что за эти пару дней в своем родном городе стала как будто сильнее.

– Я адвокат Земцова, занимаюсь расследованием убийства вашей бывшей сотрудницы Марины Бродягиной, – она сунула под нос зеленому чудовищу с низким лбом и маленькими глазками свое адвокатское удостоверение (показывать удостоверение частного детектива крымовского агентства она не рискнула, поскольку самого агентства как будто не существовало) и едва не обозвала его так и рвавшимся наружу грязным и унизительным словцом – настолько он был ей неприятен.

Охранник, продолжением руки которого оказался телефон, позвонил и доложил своему шефу о визите адвоката, после чего Юля беспрепятственно прошла внутрь здания и оказалась в тихом, заставленном кадками с тропическими растениями просторном холле с дверями, на которых сверкали новенькие таблички с золотыми буквами «Приемная», «Заместитель генерального директора»…

В приемной за столом сидела девочка-секретарша – хрупкое создание с хорошими внешними данными, тянущими на «Мисс Губернию», и приветливым милым личиком. Узнав, кто перед ней, Лариса, так звали секретаршу, даже встала, чтобы встретить адвоката, занимающегося «расследованием убийства Марины».

Мало кто знает, что адвокаты в нашей стране не занимаются расследованием убийств, нет у них на это прав и соответствующих разрешений, с помощью которых они могли бы проникать туда, куда позволено входить следователям прокуратуры, оперуполномоченным уголовного розыска или даже обычным милиционерам. Лишенные права действовать в полной мере в интересах своих клиентов, адвокаты ограничиваются лишь изучением дела (документы даются им для работы строго в отведенных для этого местах и лишь в присутствии представителя правоохранительных органов, чтобы адвокат мог сделать необходимые ему выписки), на основании которого и строят впоследствии свою защиту.

– Лариса, я понимаю, что у вас уже были представители прокуратуры, люди из уголовного розыска…

– Да, это правда, были, все расспрашивали, но ведь убийцу так и не нашли?

– Не нашли. Вы не могли бы мне ответить на несколько вопросов, даже если они покажутся вам странными?..

– Не знаю… Смотря о чем вы хотите со мной поговорить, – вышколенная секретарша, видимо, очень боялась потерять свое место, если говорила с такой осторожностью.

– Чем занимается ваша фирма?

– Лекарствами.

– Ваш шеф молод?

– Андрей Викторович – молодой мужчина, ему примерно тридцать пять лет.

– Марина Бродягина работала переводчицей в вашей фирме. Скажите, а что она переводила?

Последовала пауза. Лариса оглянулась, словно проверяя, не подслушивают ли ее, после чего тихо ответила:

– Да ничего она не переводила. И очень странно, что меня об этом никто из приходивших сюда по ее душу людей не спрашивал…

– А чем же она здесь занималась?

– Ничем. Она вообще бывала здесь крайне редко. Иностранных делегаций у нас здесь отродясь не было, поэтому переводчицей ей здесь поработать все равно бы не пришлось, а что касается инструкций к лекарственным препаратам, так они все шли уже с готовым переводом на русский…

– Она была любовницей Андрея Викторовича?

– Все предполагают это, но никто ничего не знает конкретно. Она даже за зарплатой не приходила, хотя в штате числилась.

– Вы не могли бы описать хотя бы один день, когда она появлялась здесь. Что она делала, с кем общалась, о чем говорила?..

– Ни с кем не общалась, заходила лишь к Андрею Викторовичу, но они никогда не запирались, если вы это имеете в виду… Я сколько раз приходила к нему, приносила документы на подпись; войду: они сидят друг напротив друга и о чем-то тихо беседуют. Иногда она приходила с одним человеком, очень важным господином – Берестовым Игорем Николаевичем.

– Депутатом?..

– Да, он теперь в Думе, в Москве, но когда приезжает в С., всегда навещает нашего Андрея Викторовича.

– А какие у вас отношения были с Мариной Бродягиной? Что вы вообще можете рассказать о ней как о человеке?

– Она раздражала меня. Всем. Прежде всего своей высокомерностью и манерами, унижающими человека. Ко мне лично она относилась хуже, чем к уборщице…

– В чем это выражалось?

– Да один ее взгляд чего стоил! Когда она приходила, в офисе сразу же начинало пахнуть ее духами, все мужчины слетались на этот запах, никто не мог пройти мимо нее и остаться равнодушным, но вот чтобы ей кто-нибудь нравился – такого я не замечала, и думаю, что с Андреем Викторовичем у нее были просто деловые отношения, не больше.

– Откуда такая уверенность?

– Он сам мне об этом говорил, – Лариса покраснела и страшно смутилась своих же слов.

– У вас с ним… близкие отношения?

– А разве это имеет какое-то значение? Тем более что мы это почти и не скрываем, ведь я родила ему сына, мальчику уже два года… – это прозвучало как вызов.

– У вас сын? Вы так молодо выглядите… Честно признаться, я удивлена. Можно себе только представить, как вы ревновали его к Бродягиной… – Юле, для которой чувство ревности было сродни болезни, омрачившей всю ее жизнь, вдруг стало жаль эту совсем еще юную, но уже успевшую стать матерью секретаршу Ларису – любовницу своего шефа. Безусловно, такая беспринципная и этим опасная женщина, как Марина, не могла не вызвать в Ларисе острое чувство ненависти.

– А вы-то сами видели ее?

– Только на фотографиях…

– Вы бы увидели ее живую, яркую, красивую, надменную, знающую себе цену… Когда она приходила, мне казалось, что моя кожа тотчас покрывается струпьями, а тело перестает подчиняться мне. На ее фоне я превращалась в болезненно закомплексованную уродину и даже к Андрею в кабинет старалась входить лишь в случае крайней необходимости. Я, конечно же, боялась войти и увидеть нечто такое, чего мне не положено было видеть. Но они не запирались, а потому поводов для каких-то там разборок или вопросов у меня как будто бы не было, вы меня понимаете?

– Лариса, но вы должны же были хотя бы догадываться, что связывает Бродягину и вашего Андрея, кстати, как его фамилия?..

– Шалый.

– Шалый и Бродягина. Хорошая парочка.

– Не знаю, Андрей говорил, что она, то есть Марина, – подруга Берестова, но у Берестова молодая красивая жена, поэтому я ему не верила… Хотя, с другой стороны, разве можно понять мужчин?

Больше ничего существенного о Марине Лариса не рассказала. Выходило, что у Бродягиной с Шалым были какие-то дела, которые они время от времени обсуждали и которые могли иметь отношение к Берестову. В Москве он мог представлять интересы Шалого на более высоком уровне, помогая ему решать проблемы с налогами или же просто находить ему выгодные контракты с зарубежными партнерами и иметь от него за это реальные деньги. Но при чем здесь была Марина? Берестов – человек состоятельный и, безусловно, влиятельный, мог бы и сам содержать свою подружку Бродягину (если она таковой являлась), зачем ему было делать это с помощью Шалого? Значит, здесь дело в другом. Но в чем? И что надо было двум преуспевающим молодым людям от одной молодой и красивой женщины?

– Скажите, Лариса, а Шалый не мог использовать Марину в качестве девушки для обслуживания важных приезжих партнеров?

– Да наши партнеры и так были счастливы, что мы покупали у них оптом товар, у нас с этим вообще никогда не было никаких проблем. Вы же знаете, сейчас на каждом шагу аптеки, а люди все болеют… Это общая схема, как вы понимаете.

– Но Марину кто-то убил, ее отравили, и Александра Ивановна Бродягина, ее мать, попросила меня подключиться к расследованию. Давайте поступим следующим образом: я оставлю вам свои номера телефонов, и вы, если что-нибудь вспомните про Марину, позвоните мне…

– Да проститутка эта Марина, и все тут! – с чувством выпалила Лариса и быстрым шагом прошла к окну. – Я не знаю, какие отношения у нее были с Андреем или Берестовым, но она по уши в дерьме… У нас по фирме ходили фотографии, где она снята в таких позах, что не приведи боже… Она шла по жизни, как танк, и ей было глубоко плевать, кто и что о ней подумает. Главным для нее были деньги. Но вот за что ей платили и кто именно, я не знаю.

– А с чего вы взяли, что у нее было много денег?

– Я же не слепая! Золото, бриллианты, меха… На ее фоне я – официальная любовница Шалого – выглядела просто серой молью… Конечно, ужасно, что я вам все это рассказала, получается, что я раскрылась перед первым встречным, но вы расспрашивали меня про Марину, а я ее ненавидела, и это чистая правда… Но я ее не убивала, хотя, когда узнала, что ее отравили, не удивилась. Сколько веревочке ни виться…

– А почему вы на работе, если вашему сынишке всего два года?

– А я прихожу только на полдня, у меня няня… Я не хочу сидеть дома и толстеть, как все мои подружки…

…Юля вышла из этой чистенькой аптекарской фирмы в плохом настроении: интуиция подсказывала ей, что Крымов к убийству этой шлюхи Бродягиной не имел никакого отношения. Уверенности в себе после разговора с Ларисой у Юли сильно поубавилось. И как же могло быть иначе, если она была совсем одна со своим расследованием? Не было Нади Щукиной, которая помогла бы ей с результатами экспертизы, не было шустрого и ответственного Шубина, с которым можно было пролезть в любую квартиру, и не было человека, перед которым хотелось блеснуть своими способностями, выложиться на все сто и принести ему на ладонях, как распустившийся цветок, раскрытое убийство.

Юля гнала от себя прочь мысли о Крымове – в его загородный коттедж она поедет лишь завтра, когда будет на ходу ее машина, которая прибавит ей свободы перемещения в пространстве. Завтра же у нее будет и телефон, который ей так необходим для страховки, чтобы в любую минуту связаться с Чайкиным или Корниловым. А сегодня ей предстоят хлопоты, связанные как раз с гаражом и машиной, телефонной станцией, и, наконец, пора проведать Аперманис. А что, если ее уже кто-нибудь изнасиловал?..

Она позвонила из ближайшего телефона-автомата:

– Рита, ты жива?

– Ну наконец-то! Конечно, жива! У меня уже все остыло… Я понимаю, что ты у нас вся такая занятая, но приезжай, мне здесь так скучно…

«Господи, каких только идиотов не бывает на свете», – с горечью подумала Юля и от сознания того, ЧЕМ и КЕМ ей приходится заниматься, чтобы заработать деньги, заплакала.

Глава 5

Ее так и подмывало заехать к себе домой, чтобы, столкнувшись там с Харыбиным или его людьми, как можно скорее с ним объясниться, высказать все, что она думает по поводу его измен и причины ее бегства из Москвы, но в последнюю минуту, сочтя все это унизительным и в эмоциональном плане чуть ли не смертельным, передумала и поехала к Аперманис.

Но уже там, сидя за столом напротив Риты и поглощая приготовленный ею обед, Юля почувствовала себя еще хуже. Одиночество, казалось, захлестнуло ее с головой, и в горле постоянно стояли слезы. Понимая, что надо что-то делать с собой, каким-то образом убедить себя в том, что жизнь продолжается и ей еще понадобятся силы для спасения Крымова (а она была уверена, что он в беде), она с трудом заставила себя проглотить котлету, после чего, слушая незатейливые бытовые фразочки своей визави, вдруг спросила, глядя ей прямо в лицо:

– Зачем ты рисовала свои синяки и ссадины? Ты же мне все наврала. Зачем это тебе? Зачем я вообще тебе нужна? И откуда ты узнала о моем существовании? С какой стати ты платишь мне бешеные деньги, кормишь меня обедами, спишь со мной в одной постели и рассказываешь мне небылицы о маньяке? О желтом ковре? Где он, твой желтый ковер, вымазанный в крови? Где твой муж, убивший этого маньяка, который ожил и теперь приходит к тебе по ночам? Может быть, ты расскажешь мне правду?

– Синяки прошли, а ковер я могу тебе показать хоть сейчас… Он внизу, в подвале, там такой небольшой деревянный подвальчик с пустыми банками и мышеловками, и вот там лежит этот желтый ковер..

– В подвале? Так пойдем посмотрим… Ты мне покажешь ковер? Что ты так на меня смотришь?

– Не кричи на меня. Я не уверена, что готова к тому, чтобы его показать.

Юля махнула рукой: все было бесполезно. Должно пройти время, чтобы Рита рассказала ей всю правду. А пока, очевидно, она еще не созрела для этого. Ну и пусть.

Но Юля не могла расслабиться и постоянно находилась в нервном напряжении, ожидая какого-нибудь подвоха. Внешне Рита выглядела вполне нормальной и здоровой. А когда Юля на время забывала, что Рита ей не приятельница, а сумасшедшая клиентка, то с ней и вовсе было приятно общаться.

– Ты замужем? – спросила Аперманис, когда они вместе мыли посуду и убирали в кухне.

– Замужем.

– Странно. Мы обе замужем, а мужей рядом нет.

– Мой муж сейчас разыскивает меня по всему городу – я сбежала от него, поэтому даже рада, что пока живу здесь с тобой…

– Вот это да! А почему же ты с ним не встретишься?

– Потому что он убил моего любовника, зарезал ножом, а потом завернул в желтый ковер и спустил в подвал с мышеловками и пустыми банками…

Аперманис уронила чашку – та разбилась. Казалось, разбились и их зарождавшиеся отношения, какие только могли возникнуть у двух одиноких, брошенных и находящихся на грани нервного срыва женщин…

– Зачем ты так?

– Извини.

Вечером они смотрели телевизор, Рита рассказывала Юле о Риге, о том, как скучает она о своем городе, затем вскользь упомянула о переезде в С. («он, то есть муж, приехал сюда по своим делам, и я попросилась вместе с ним, потому что не могу находиться одна»), из чего выходило, что ее муж, Антон Михайлов, на самом деле никакой не местный бизнесмен, а приезжий. Хотя бы в этом она не лгала.

– Скажи, а может, тебе просто-напросто нужно, чтобы я как частный детектив проследила за твоим мужем?

– Если бы я смогла ответить себе на вопрос, что мне нужно, я скорее всего была бы сейчас с Антоном и жила бы себе в Риге, у нас там прекрасный дом, там столько цветов, у нас был даже садовник…

Нет, с ней положительно невозможно разговаривать. Хотя слушать звук ее нежного голоса и ее замечательный прибалтийский акцент было приятно.

– Как ты думаешь, за что могли убить молодую красивую девушку? – спросила Юля просто так, чтобы чем-то заполнить время, а заодно в очередной раз проверить, помнит ли Рита об их совместном визите к Александре Ивановне.

– Это ты о Бродягиной?

– Совершенно верно.

– Это из-за сильного чувства: ревности, мести или страха… Я думаю так. Хотя, может, еще и из-за денег.

Ответ вполне адекватный, однако интерес к разговору у Юли моментально пропал. «Вот был бы здесь Шубин, – подумала она, – мы бы обязательно что-нибудь придумали, куда-нибудь съездили, нашли бы улику, свидетеля, мотив…» Но нет, она была одна.

Когда Рита уснула, Юля вышла из спальни в прихожую, устроилась у телефона и набрала номер городской квартиры Крымова.

– Женя, – позвала она в мертвую, заполненную длинными гудками трубку. – Где ты, ну возьми, возьми трубку…

Но трубку так никто и не взял, и тогда она позвонила ему в коттедж. После нескольких длинных гудков, когда она собиралась уже положить трубку, послышался характерный щелчок, и мужской голос спросил:

– Кто это?

– Это ты? – Юля, боясь лишиться рассудка, слушала голос Крымова и не верила своим ушам. – Не молчи, ответь мне: это ты?

– Я. И я знал, что ты позвонишь сюда рано или поздно… – голос Крымова плавно трансформировался в голос Харыбина, отчего спина у Юли покрылась мурашками. – Больше того, я ждал тебя сегодня здесь весь день. Куда ты делась? Откуда звонишь? Что я тебе такого сделал, что ты от меня сбежала? Разве так можно?

Голос его звучал встревоженно и вместе с тем грозно, словно это не он виноват был в том, что случилось, а она. Старый как мир способ защиты – нападение – не должен был сработать на этот раз, и она швырнула трубку. Ну вот и все – одним осложнением больше. Понимая, что в крымовском доме полно телефонов и один наверняка с определителем номера, она не удивилась, когда словно в ответ тут же раздался телефонный звонок, – Харыбин не собирался отступать, и, чтобы не разбудить Риту, сняла трубку:

– Харыбин, не звони сюда, я здесь по желанию клиентки и при случае все объясню. Но только не сейчас…

– Это Леша Чайкин, – услышала она и затаила дыхание. – Ты меня слышишь, Земцова?

– Леша? Господи, извини, пожалуйста, просто я только что разговаривала с Харыбиным, он, оказывается, пытался поймать меня в крымовском доме. Ты звонишь, значит, что-нибудь случилось?

– Да. Крепись, Земцова: нашли машину. Сгоревшую в овраге. Корнилов считает, что это крымовская машина…

– Нет!

– Тела в ней не обнаружено. Может, это и не его машина – она без номеров. Должно пройти какое-то время, чтобы эксперты определили, кому она принадлежала… Но ты не плачь, говорю же – в машине никого не было. Ты извини, что я тебе все это выдал на сон грядущий… Спи. Все будет хорошо. Целую…

Послышался шорох – Юля обернулась и увидела стоящую в дверях Аперманис.

– Мне страшно, – сказала она жалобно, трясясь всем телом и глядя куда-то мимо Юли, в пространство. – Я проснулась, а тебя нет рядом…

– Все, я иду, просто надо было позвонить… Ничего не бойся – я с тобой.

* * *

Следующее утро Юля встретила уже в своей машине и с мобильным телефоном в кармане – светило солнце, город купался в теплых весенних лучах, обещая перемены к лучшему. Иначе не стоило жить.

Первое, что Юля сделала, поблагодарив Михалева за то, что он реанимировал ее потрепанный «Форд», это заехала сначала на телефонную станцию, а уже оттуда к Корнилову – услышать правду о крымовской машине.

– Это его машина, точно, я сегодня звонил, справлялся. – Корнилов выглядел осунувшимся и похудевшим, словно и правда был расстроен этой новостью. Но Юля ему почему-то не верила.

– То, что это его машина, еще ни о чем не говорит: ведь его самого-то там нет… А вещи? Там сохранились какие-нибудь вещи?

– В багажнике обнаружены обгоревшие дамские туфли тридцать шестого размера, эксперты сейчас пытаются определить, кому они могли принадлежать…

Юля вспомнила слова Чайкина о том, что Марину Бродягину доставили в морг без обуви, и ей стало дурно от нехороших предчувствий: вот и первая деталь, которая может свидетельствовать о связи Крымова с убийством Бродягиной. Только таких улик им еще и не хватало!

Распахнулась дверь, и на пороге корниловского кабинета появился Харыбин.

– Дима?! Вот так сюрприз! – приторно-подобострастным тоном приветствовал Виктор Львович Харыбина, из чего Юля тут же сделала вывод, что не так уж мало общих дел связывает склонного к разного рода компромиссам следователя прокуратуры и матерого фээсбэшника.

Устраивать сцену в присутствии чужого человека Юля не собиралась: в сущности, она этого и хотела – как можно скорее встретиться с Дмитрием и поговорить. А тут на ловца и зверь прибежал. Да еще какой: волчище!

– Я, собственно, за тобой, дорогая, – Харыбин крепко схватил ее за руку. – Вы уж извините, Виктор Львович, но у нас тут, знаете ли, дела семейные… Похоже, госпожа Земцова собирается заняться расследованием дела, связанного с исчезновением Крымова и его компании.

– Дима… – покраснела Юля, меньше всего ожидавшая от мужа подобной открытости перед Корниловым.

– А как я еще должен реагировать на то, что ты каждую минуту подвергаешь свою жизнь опасности? Агентство Крымова спалили какие-то сволочи… Сам Женька исчез, причем вместе с женой, пропал и Шубин, а ты ходишь без оружия, ночуешь у каких-то подозрительных «клиенток»… Виктор Львович – свой человек. Тебе что, нужны деньги?

Юля поняла, что никогда не простит ему этого. С совершенно белым непроницаемым лицом она вышла из кабинета в сопровождении Харыбина и, лишь оказавшись уже в коридоре и даже не сочтя нужным попрощаться с Корниловым, развернулась и с размаху влепила Дмитрию пощечину. Затем еще одну – наотмашь, от души.

– Значит, так, – сказал кто-то внутри ее твердым, но тихим голосом, чтобы не привлекать внимания окружающих, – брак ли, развод – для меня это не имеет теперь принципиального значения. Ты, Харыбин, изменял мне, спал с другими женщинами там, в своей Москве, где у тебя было слишком много важных дел, а потому я ухожу от тебя. И странно, что ты этого еще не понял. Сказанное мною не обсуждается. За мной не ходить, не преследовать, шпионов не подсылать. Да, я буду искать Крымова, буду работать на сомнительных клиенток, только бы не зависеть от тебя материально. И вообще буду себя вести так, как мне подсказывают мои чувства. А за то, что ты в присутствии Корнилова трепался относительно денег, – на тебе, получай еще… – и она с наслаждением еще раз отхлыстала Харыбина по щекам. После чего развернулась и стремительно вышла из здания прокуратуры; села в машину и покатила на проспект Ленина – присмотреть себе в подарок за смелость дорогой павлово-посадский сине-желтый, с золотыми кистями платок…

* * *

Рассматривая через прозрачную витрину магазина «Сувениры» роскошные платки, Юля старалась дышать полной грудью, наслаждаясь внезапно обрушившейся на нее свободой. Ей было теперь все равно, станет ли ее преследовать Харыбин и дальше или нет. Главное, она сказала ему то, что хотела. Остальное было уже делом времени.

Немного успокоившись, она вошла в соседнюю дверь, принадлежащую фотоателье, и для начала осмотрелась, пытаясь понять, где же и кто здесь занимается фотографированием обнаженных девушек. Понятное дело, что работа такого рода закипает здесь после официального закрытия салона – иначе и быть не может.

– Вы сфотографироваться? – услышала она за спиной голос и обернулась.

Высокий усатый молодой человек, напоминающий своей изящной внешностью романтических героев Шарля Нодье, улыбнулся ей, и вдруг что-то внутри ее встрепенулось – так он был хорош, привлекателен и одновременно мужествен. Реальность и пошловатые декорации (красные портьеры, обшарпанная конторка и мутное зеркало на темно-синих стенах) вернули ее в действительность и охладили готовую закипеть кровь.

– Да, я бы хотела сфотографироваться, но только не на паспорт, а в обнаженном виде.

– Мы не можем предоставить вам таких услуг, – не переставая лучезарно улыбаться, сказал фотограф. – Но я знаю человека, который мог бы вам это устроить…

– Дело в том, что я пришла к вам с улицы, а потому не могу быть уверена в том, что пленка окажется в единственном экземпляре и что ваш приятель не сможет использовать ее в своих целях…

– Тогда давайте фотографироваться на паспорт, – улыбка по-прежнему освещала его красивое лицо.

– По-моему, вам грех прятаться в этой богадельне, – вдруг сказала Юля, имея в виду, что такую красоту нужно показывать людям, а не скрывать, согнувшись в позе Квазимодо, под черной таинственной тряпкой фотоаппарата. – Что вы так на меня смотрите: разве вам никто не говорил о том, что вы красивы?

– Да знаете ли, как-то неожиданно слышать комплимент от женщины.

– А вы послушайте. Мне в последнее время хочется всем говорить то, что я думаю. Как вы считаете, это глупо?

– Пройдите ко мне, поговорим… – фотограф жестом пригласил Юлю войти в комнату, ярко освещенную софитами, в центре которой красовался старинный арабский стул, а по углам разместились огромные плюшевые игрушки, надувной, гигантских размеров телефон и прочие необходимые атрибуты поточной фотографии вроде гипсовых дореволюционных колонн, шелковых с кистями абажуров и букетов искусственных цветов.

Юля села на стул и, зажмурившись от внезапно направленного на нее снопа яркого света, спросила:

– Это вы фотографировали Марину Бродягину?

Но вместо ответа фотограф вдруг предложил Юле выпить. Пока он отсутствовал, зазвонил телефон. Юля взяла трубку. «Паша, это ты?» – спросил женский голос. Юля не могла отказать себе в удовольствии спросить: кто это? И трубку сразу положили.

– Кто это? – крикнул фотограф.

– Так, ошиблись номером! Я не ослышалась? Вы собираетесь со мной выпить? Но я не пью!

– Нет, давайте опрокинем по маленькой, помянем Маришку…

Он вынес из темной каморки две наполненные рюмки с водкой, затем – разрезанное напополам большое красное яблоко. Юля сделала вид, что выпила, он заметил это, но ничего не сказал, зато позже, после того как ритуал был завершен, произнес на выдохе, словно то, о чем он говорил, было само собой разумеющимся и только невежа мог бы подвергнуть этот факт сомнению:

– Разумеется, ее фотографировал я. Вы, очевидно, не здешняя или никогда не интересовались фотографией, раз вам ни о чем не говорит моя фамилия: позвольте представиться – Аркадий Португалов, – и он по-киношному галантно поцеловал ей руку. – Прошу любить и жаловать.

«Значит, звонили не ему, – мелькнуло в голове у Юли. – Спрашивали же какого-то Пашу…»

– Вы такой смешной и какой-то ненатуральный.

– А что вокруг не смешно и натурально?

– Все. Натуральны обнаженные тела девушек, которые вы снимаете, не смешно, что убили одну из самых сексуальных ваших натурщиц…

– Вы из милиции? – Улыбка наконец-то сошла с его лица, и оно приняло озабоченное выражение.

– Нет, я никакого отношения к милиции не имею и занимаюсь расследованием убийства Марины частным образом на правах друга семьи.

– Понятно. Но я вам ничем помочь не могу. Марина была как запертая на крепкий замочек шкатулка. Красивая, дорогая, а вот что там внутри и соответствует ли содержимое самой шкатулке – этого, пожалуй, никто не знал. Я лишь подозревал, что интеллект у нее на уровне табуретки (вы извините, что я так о ней говорю, ведь о покойниках принято говорить лишь хорошее), но этот факт, как вы и сами уже знаете, не помешал ей жить в свое удовольствие…

– Что вы имеете в виду?

– А то, что у Мариши всегда были деньги, которые она тратила с особым шиком, причем чувствовалось, что тратит она не последние…

– Так говорят только завистники.

– Мне было непонятно, зачем она приходила ко мне и снималась за копейки, если подобные ей девицы – и я не скрываю этого – жили на те деньги, которые зарабатывали у меня натурщицами. Понимаете, жили! Существовали!

– Другими словами, она попросту отнимала хлеб у девушек-натурщиц и делала это не из-за денег.

– Совершенно верно.

– Но зачем ей было так поступать?

– Вполне вероятно, что люди, для которых я фотографировал девушек, потом использовали эти снимки для других целей…

– Предлагали этих девушек мужчинам?

– А почему бы и нет? Но я, заметьте, к этому бизнесу не имею никакого отношения. Я художник…

– Так и знала, что вы произнесете эту фразу! Думаю, что и Марина таким образом выставлялась на продажу…

– Возможно. Но опять же повторюсь – ей не нужны были деньги, и проституцией – давайте называть вещи своими именами! – столько денег, сколько было у нее, не заработаешь.

– Но откуда вы могли знать, сколько у нее было денег?

– У меня глаз наметанный… Одни духи, которыми она душилась, сколько стоили!..

– Послушайте, господин Португалов, прекратите, надеюсь, вы сами-то зарабатываете достаточно, чтобы не завидовать своим натурщицам?

– Обижаете… Я никому не завидую… Да и вообще, неприлично спрашивать, сколько зарабатывает человек, к тому же еще и мужчина.

– Однако вы-то любите считать чужие деньги.

Понимая, что она зашла уже слишком далеко и что если и дальше не прекратит дерзить, то пользы от разговора не будет, Юля вдруг предложила фотографу вполне конкретную сделку.

– Господин Португалов, – произнесла она четко и громко. – Сто долларов за фамилии и адреса тех, кто покупает у вас новые снимки. Вы понимаете, что я имею в виду? Именно НОВЫЕ.

– Во-первых, я не беру деньги с женщин, а предпочитаю делать им подарки сам, во-вторых, вы сможете сами выйти на них, стоит вам только раздеться и довериться мне…

– Вы предлагаете мне…

– Да, я предлагаю вам сняться для моего нового альбома. Уже через пару дней прекрасно сработанные фотографии увидят те, кто вас интересует, и эти люди сами найдут вас.

– А что будете иметь от этого вы? Какой вам-то в этом смысл? – Юля задала этот вопрос просто так, чтобы послушать, с какой интонацией ей ответят. И тут же услышала ожидаемое.

– Хорошие проценты. Но деньги я получу от мужчины, улавливаете разницу?

Впервые ей встретился человек, отказавшийся принять от нее деньги.

– Вы динозавр. Нет, мастодонт. Или вовсе археоптерикс… Словом, вымершее существо… Что ж, я согласна. Надеюсь, что люди, на которых вы работаете, приличные и не причинят мне вреда?

– Судя по тому, как устроились мои натурщицы, проблем с клиентами у них нет. Насколько я понял, к услугам этих девушек прибегает узкий круг мужчин, причем состоятельных…

– Они не извращенцы?

– Сударыня, вы задаете мне нескромные вопросы. Откуда же я могу знать, что в вашем представлении является извращением, а что нет?

И она снова, как в приемной Шалого, почувствовала физическое течение времени: словно быстрый прозрачный поток захлестнул ее вместе с картинкой реальной жизни и наслоившимся на нее звуковым фоном… Явно, время расходовалось вхолостую. Слишком много слов и мало действий. А ведь те, ради которых она сейчас готова была поступиться своими принципами, возможно, ждали ее помощи. Затуманенные образы, родные лица проплывали перед глазами Юли в радужном спектре нацеленных на нее софитов: Женя Крымов, Игорь Шубин, Щукина, будь она неладна…

…Она вышла из фотоателье с ощущением того, что совершила нечто гадкое, отвратительное и противоестественное. Словно переспала с этим сексуально-приторным Португаловым. А ведь ничего не было, кроме яркого света, вспышек и стыда…

Номера телефонов Риты Аперманис да ее собственного мобильника – вот координаты, по которым ее теперь разыщут похотливые твари, которых она заранее ненавидела.

Имея самое смутное представление о том, каким образом совершается связь между Португаловым и потенциальными клиентами (а то и вовсе сутенерами, для которых каждое свежее личико и стройное девичье тело – источник дохода), она тем не менее предчувствовала что-то нехорошее и опасное, шлейф которого будет тянуться теперь за ней именно с сегодняшнего дня – дня, когда она переступила порог фотоателье. Подобные визиты, как правило, не проходят бесследно для женщин.

Она села в машину и поехала в лес, к Крымову.

* * *

Для Берестова все это началось в тот день, когда по телевизору в вечерних новостях он услышал об убийстве отца Кирилла, известного правозащитника, своими открытыми выступлениями воздействующего на толпу нищих и безработных как потенциальный лидер не образованного еще пока официально и нигде не зарегистрированного, но уже существующего в умах и сердцах радикального политического движения, способного повлиять на ход событий чуть ли не во всей стране. Едва ли его речи можно было назвать проповедями – они были так понятны и доступны каждому и одновременно несли в себе такой интеллектуальный потенциал, что воспринимались как беспроигрышные, действенные программы экономического, политического и, соответственно, идейного преобразования государства в целом. Существующие программы других партий и движений, которые напоминали слегка измененные для приличия ксерокопии одной глобальной универсальной программы реформ (разработчиками которой являлись зомбированные нынешней властью экономисты и политологи, если не филологи средней руки), сильно проигрывали на фоне конкретного и подробного плана столь неординарного и одаренного человека, выходца из народа, умеющего говорить с ним на одном языке, каким являлся отец Кирилл. Поэтому и Берестов, и ему подобные не раз задавали себе вопрос: а не боится ли новоиспеченный мессия пули? Ведь кинь он клич – и вокруг него соберется народ и пойдет за ним, а кто же допустит?

Поэтому, когда Игорь узнал о смерти священника, он одновременно был и потрясен, и, как ни странно, словно и не удивился тому, что его убрали. Разумеется, это было убийство, но грубо и непрофессионально сработанное. Он еще был в состоянии доползти до дома и, если бы не потерял так много крови к тому моменту, как его увидела жена, остался бы жив.

Однако самым интересным в истории с отцом Кириллом было то, что мало кто знал, откуда он родом, где получил образование, где обучался философии и в чем черпал столько внутренней силы. Он никогда не давал интервью журналистской братии, предпочитая полноценные выступления при большом скоплении народа, однако ничего не имел против опубликования своих речей в средствах массовой информации (что бывало крайне редко, поскольку на это решались лишь крайне оппозиционно настроенные издания, рискуя подчас быть и вовсе закрытыми).

Поговаривали о существовании фонда отца Кирилла, размер которого – опять же по слухам – разросся настолько, что мог бы без труда покрыть затраты на предстоящие президентские выборы… Именно этот мотив убийства – не допустить того, чтобы отец Кирилл стал президентом или даже кандидатом в президенты, – обсуждался в прессе чаще всего и воспринимался большинством как, пожалуй, единственно верный.

В тот день, восьмого февраля, было сухо и пасмурно. Игорь, приехавший в родной С. из Москвы по своим депутатским делам, сначала носился на машине по городу в поисках человека, который должен был отдать ему важные бумаги, касающиеся проекта закона о земле, – в Москве, разумеется, никто не знал о том, что многие оригинальные идеи, которыми Берестов фонтанировал, принадлежали не ему, а его бывшему заму, тихому и умнейшему человеку, жившему в С. на берестовские подачки. Только к вечеру, разыскав его в одной из городских больниц, Игорь разыграл сцену сожаления по поводу того, что его друг и коллега так не вовремя слег с «пошлейшим аппендиксом, будь он неладен!», после чего съездил к нему домой и, взяв у его жены папку с документами, вернулся наконец к себе. Все. Дело было завершено. Колоссальная работа, проделанная в сжатые сроки и являвшаяся своего рода законотворческим шедевром, теперь находилась у него в кармане и должна была помочь Берестову подняться еще на одну ступень иерархической думской лестницы, блистательный верх которой был уже не за горами…

Сидя в пустой квартире слегка оглушенный выпитой на радостях водочкой и тупо уставившись на экран телевизора, Берестов поначалу не понял, что произошло, – настолько известие об убийстве отца Кирилла, с которым он был лично знаком и которого тоже собирался использовать в качестве теневого лидера в борьбе за президентское кресло, показалось ему нелепым и неправдоподобным. Но позже, когда диктор замогильным голосом предложил прослушать репортаж журналиста с места преступления, Игоря взяла оторопь.

Он бы и напился вусмерть, и заснул бы прямо в кресле, если бы его не привел в чувство звонок в дверь. Блаженная улыбка появилась на его лице, когда он предположил, кто бы это мог быть. И как же он мог забыть, что еще неделю тому назад они договаривались о встрече. Он еще сказал, что будет один, без жены, на что Марина ответила ему, что ей, в сущности, без разницы, с кем он будет, главное, чтобы был он сам. Провести ночь с Мариной – что лучше можно было бы придумать, чтобы заглушить мрачные мысли о бренности всего живого и об убийстве Кирилла в частности?!

Он открыл дверь, и Марина чуть не сбила его с ног; она ворвалась в квартиру и, нисколько не заботясь о том, один он или нет, бросилась к нему на грудь и разрыдалась. Она рыдала по-настоящему и так закатывалась, что, казалось, у нее вот-вот остановится дыхание, и она еще чего доброго зайдется в плаче и умрет. Чтобы как-то привести ее в чувство, он схватил ее за плечи, встряхнул, как тряпичную куклу, и похлопал по щекам:

– Прекрати истерику, слышишь? Что случилось? На тебя напали в лифте? Изнасиловали? Ограбили?

Стуча зубами и дрожащими руками размазывая по щекам размокшую тушь, Марина, ставшая некрасивой с распущенными, словно вывернутыми губами и опухшим лицом, перепачканным жирной оранжевой помадой, с трудом выдавила из себя:

– К-кирилла у-у-убили… – и снова завыла, судорожно всхлипывая и икая.

– А при чем здесь ты?

Она тотчас отпрянула от него и несколько мгновений смотрела ему в глаза, словно не веря в услышанное.

– Т-ты, Берестов, или д-д-дурак зак-конченный, или я не знаю… Я и Кирилл… Н-неужели т-ты ничего не знал?

– Он что, был твоим любовником?

– Д-да, он, он… – и Марина горько, по-бабьи, заголосила, словно перед ним стояла не молодая циничная и скупая на чувства шлюха, перебывавшая в постели чуть ли не половины мужского населения С., а безутешная вдова крестьянского пошиба. Берестов еще тогда подумал, что все-таки плебейство – генетическое, родовое качество и не может иметь наносного характера, как, скажем, внешняя аристократичность и интеллигентность, в которые, словно в хрустящие новенькие кружева, стараются вырядиться все подряд. Плебеи – это как цвет кожи у определенной расы: ты или белый, или черный, или желтый.

Он смотрел на нее и представлял, как Марина, такая искушенная в постели, соблазняет праведника Кирилла, как снимает с него одежду, как опрокидывает его на кровать, и от представленного почувствовал желание. Вместо ревности – чувства естественного в подобных случаях, он испытал жгучее чувство удовлетворения от того, что отец Кирилл (вот бестия-то!) уже больше никогда, никогда не прикоснется своими руками к прекрасной коже Марины, никогда не поцелует ее в эти пухлые и сводящие с ума мужчин губы, никогда не овладеет ею, как это сделает сейчас он, Берестов…

И он овладел ею, грубо, словно желая доставить ей боль за ту правду, которую она принесла в его дом вместе со своими слезами и воем. Он, всегда старавшийся поразить ее своей нежностью и лаской, пусть и наполовину разыгранной, теперь упивался своими не в меру резкими движениями, осознавая, что после него на ее теле останутся синяки, и, чего греха таить, от этого тоже получал удовольствие. Марина, как он теперь понял, очевидно привыкшая к подобному обращению (ведь не случайно по С. ходили самые невероятные слухи, касающиеся ее распутного образа жизни), даже не обратила на это внимание. В приливе злых чувств он просто отшвырнул ее от себя, когда все было закончено, и чуть ли не пнул ногой, когда увидел, как безразлична она ко всему, что происходит, и, возможно, даже не осознает, в чьей постели находится, но она и на это никак не отреагировала. Ее тихое «скотина» прозвучало как «принеси попить» или «пока». Она думала о том, чье тело теперь изучали судмедэксперты и заключения которых ждала чуть ли не вся страна. Хотя какое там могло быть сенсационное заключение, если ясно сказали – его зарезали.

Игорь не заметил, как очутился в ванной комнате. Ему было плохо. Выпитая водка и Марина, смешавшись, вызвали тошноту.

Он встал под душ. Сначала вода шла теплая, затем он добавил холодной и под конец уже, стиснув зубы, стоял под ледяным дождем, пытаясь таким образом прийти в себя. Что особенного, по сути, произошло, отчего ему вдруг стало так плохо? Узнал, что, помимо сотни других любовников, у Марины был еще и отец Кирилл? Главное, что у него здесь, в квартире, в сейфе лежит папочка с драгоценными листочками, которая стоит тысяч и тысяч долларов, и большое, необъятное облако близкой, уже очень близкой власти (если власть можно измерять облаками, а не всем небом)… И все же, уже выйдя из ванны и накинув на себя халат, он понял, что никаким душем ему теперь не спастись от СТРАХА (вот оно, необратимое леденящее словцо!)– истинной причины его душевного смятения и даже тошноты. Он элементарно испугался – не желая себе признаться в этом, – что и его когда-нибудь могут вот так запросто подрезать, как курицу… Или подстрелить, нацелив объектив оптической винтовки ему в сердце. Или в лоб…

Завернувшись в толстый махровый халат и подпоясавшись, он собирался было уже выйти из ванной комнаты, как руки его по привычке опустились в просторные глубокие карманы. Непонятный предмет, который он выудил из левого кармана, вызвал у него новый прилив дурноты… Это был большой золотой крест с крупной цепочкой, который мог принадлежать кому угодно, только не Берестову – он был ярым противником ношения подобных атрибутов так называемых «новых русских», которые таким образом демонстрировали свое богатство и принадлежность к определенному кругу людей, фантазия которых в трате денег ограничивалась покупкой «шестисотого» «Мерседеса» и отдыхом на Мальдивах. Хотя, с другой стороны, крест был слишком роскошен даже для бизнесмена: литая фигурка Иисуса Христа на кресте была выполнена столь мастерски, что даже Берестов, не искушенный в ювелирном деле, понял, что держит в руках произведение искусства.

В другом же кармане лежало что-то небольшое, неприятно-мягкое, холодное, к ужасу Игоря оказавшееся обрубком пальца, посиневшего, с бурыми пятнами засохшей крови…

Инстинктивно спрятав свои страшные и непонятные находки обратно в карманы и понимая, что в любую минуту в ванную без стука (а он не счел нужным ее запирать) может заявиться Марина, Берестов пошел на кухню – место, где его легкомысленная подруга проводила меньшую часть времени, – и перепрятал крест и палец в банку с чаем, которую засунул в шкаф, подальше от глаз, и только после этого вернулся в спальню, где с нескрываемым отвращением посмотрел на лежащую неподвижно на кровати Марину. Она не спала, а сосредоточенно смотрела куда-то в одну точку, и если бы возможно было увидеть ее мысли, то в спальне тотчас появилась бы фигура отца Кирилла – высокого красивого мужчины с черными с проседью волосами, одетого во все черное; кроме того, тишину нарушил бы его приятный гортанный голос, заставляющий тысячи людей затаив дыхание слушать его… Пожалуй, вот это бросающееся в глаза несоответствие величия отца Кирилла и образа распутной девки сдерживало Берестова от поспешных выводов, результатом которых мог быть их с Мариной разрыв: ну не верил он, что такой человек, как отец Кирилл, был связан с ней лишь сексуально. Хотя другой причины, по которой бы она так убивалась, он пока себе не представлял. Дочерью его она быть не могла, поскольку разница в возрасте у них была не такая уж и большая, родственницей – тоже, иначе бы она не смолчала, обязательно рассказала ему об этом. Вот и получалось, что Марина была отцу Кириллу именно любовницей. Даже если допустить невозможное – что Марину с ним связывали дела, какие-то финансовые обязательства, предположим связанные с его фондом, о котором ходило столько легенд, то все равно она бы так не рыдала, не такой она человек.

Берестов опустился на постель рядом с ней и взял ее безжизненную руку в свою. Даже сейчас, когда в нем боролось столько противоречивых чувств по отношению к этой женщине, он не мог не отдать должное ее роскошному телу, неувядающему и влекущему к себе всех мужчин (еще одно несоответствие – прекрасного тела и ее лживой, продажной сущности).

– И давно ты с ним? – спросил он, хотя в другое время непременно сказал бы ей что-нибудь ласковое, идущее если не от ума и сердца, то хотя бы от самой его мужской сути, с восторгом принимающей ее как женщину.

Марина подняла голову и, глядя на Берестова сквозь волну спутанных волос, горько усмехнулась:

– А разве сейчас это имеет значение? И вообще, разве тебе не все равно, с кем я сплю, ем, гуляю, пью, курю?..

– Но я не мог предположить, что такой человек, как отец…

– Хватит об этом. Ты получил то, что хотел, даже пнул меня, как бродячую собаку… Это ты из-за моей фамилии так относишься ко мне?

– Марина…

– Брось, Берестов, ты такой же, как все остальные, – словом, зверь. Я Марина Бродягина, но во мне куда больше благородных кровей, нежели у тебя…

Она несла полный бред, но только сейчас Берестов понял, что Марина, пока его не было, опорожнила бутылку. Она была пьяна, а потому у нее сейчас можно было выпытать все, что угодно.

– Ты была его любовницей?

Она ответила ему грубо, как только было возможно, после чего встала и, пошатываясь, направилась в ванную. Берестов же позвонил другу и, притворившись, что он только что приехал из Москвы и ничего не знает, спросил, что это за история с отцом Кириллом. То, что он услышал, заставило его иначе воспринимать случившееся с ним в ванной комнате. Многое тотчас обрело новый смысл. Он узнал, что убийца отца Кирилла похитил его большой нательный крест с цепью и отрубил безымянный палец вместе с золотым кольцом (вдова погибшего говорит, что кольцо не снималось, поскольку почти вросло в палец).

Когда Берестов положил трубку, ладони его были мокрыми. Он понял, что убийца отца Кирилла подкинул его крест и палец ему, Берестову, с тем, чтобы обвинить его в преступлении, а потому у Игоря оставалось не так много времени на то, чтобы избавиться от этих предметов, этих улик. Возможно, что люди, которым уже доложили о том, где находится крест, в пути и могут в любую минуту приехать и арестовать Берестова, остается одно – исчезнуть, раствориться, но перед этим сделать так, чтобы никто не смог найти крест…

Марина вышла из ванны. Если положить ВСЕ ЭТО ей в сумочку, незаметно, после чего дать ей возможность уйти, сумеет ли он тем самым обезопасить себя? Вероятнее всего, что нет. Ведь она выйдет из ЕГО квартиры, она – ЕГО любовница или для других просто случайная знакомая…

Мысли путались, а время летело. Марина молча одевалась в спальне. Она уже не плакала. Но ее словно и не было рядом, она была сейчас далеко, в пожелтевших от времени картинках, изображающих ее свидания с отцом Кириллом… «Будет ли она так же убиваться по мне, когда придет мой черед?» Берестов подумал, что нет, не будет. Она выпьет рюмку за упокой его души и ляжет в постель с другим. Она рождена для постели, для мужчин, для сладкой горечи этой невероятной жизни.

И вот тогда, в тот самый миг пришло озарение. Еще не вполне осознавая, в какую тину он погружается и как силен противник, пытающийся изо всех сил его утопить («Неужели ради того, чтобы подставить меня, он убил отца Кирилла?»), Берестов ворвался на кухню, схватил банку с чаем, в которой словно от боли звякнул крест, и вышвырнул ее в открытую форточку. Он жил на третьем этаже, под их окнами росли одичавшие вишни, в густых зарослях которых в ближайшие несколько часов навряд ли кто заметит жестяную банку с английской надписью «Эрл Грей»…

И лишь после этого позвонил Крымову.

– Женя, это Берестов, ты мне очень нужен… Ты не мог бы приехать ко мне через полчаса? Это очень важно, я тебя прошу…

Он еще что-то говорил, но Крымов был занят и сказал, что приедет позже, гораздо позже. Разве он мог знать тогда, что на карту поставлена жизнь Берестова?! А по телефону много ли расскажешь? Тем более что Женю Крымова мало чем удивишь – к нему приходят в основном с бедой, и почти все дела, которыми он занимается, пахнут если не кровью, то порохом.

Игорь положил трубку и ладонью вытер выступивший на лбу пот.

Марина, появившись перед ним, побледневшая, но тщательно подкрашенная и словно сошедшая с обложки «She», мрачно заметила:

– Берестов, а ты еще большая скотина, чем я предполагала…

И в ответ на его удивленный вид пояснила:

– Ты меня сегодня даже ни разу не поцеловал. – И тут же, без перехода: – Значит, так: мне нужно пятьсот долларов, и срочно…

Глава 6

Ни Корнилов, ни Харыбин никого не оставили присматривать за коттеджем Крымова. Дом стоял, открытый всем ветрам, взглядам и трагедиям, окруженный соснами и елями, и изо всех сил старался сверкать на солнце своими немногочисленными окнами, блефуя и делая вид, что он так же, как и его хозяева, в полном порядке.

Но когда в дом можно пролезть через сорванную решетку кухонного окна (что Юля и сделала без труда, оставив машину у ворот и беспрепятственно проникнув во двор через калитку), то о каком порядке можно вести речь?

Благо, что внутри его не разграбили, все сохранилось практически без изменений, не считая следов грязной обуви на паркете и немытой посуды в раковине на кухне.

Телефон работал. Юля позвонила Корнилову.

– Виктор Львович, это Земцова. Я в коттедже у Крымова, спокойно пролезла в окно, почему никто его не охраняет? Неужели…

– Ребята отлучились на полчаса, я в курсе, – перебил ее Корнилов, – все под контролем, не переживай. Но запрись изнутри на всякий случай. Слушай, Земцова, пока не забыл… Мне тут передали из Риги – про Аперманис…

– Слушаю. Что-нибудь криминальное?

– Да нет. Два месяца тому назад Маргарита Аперманис с мужем, Антоном Михайловым, погибли в автокатастрофе. Под Ригой, на побережье… Тела извлекли, опознали и похоронили. Все как положено. Родственники утверждают, что это были именно они, поэтому таинственных историй с обугленными неузнаваемыми трупами здесь нет… Ты понимаешь, к чему я клоню? Тебя снова кто-то водит за нос.

– Знаю. Не первый раз. За информацию большое спасибо. Но мне кажется, что я столкнулась с больным человеком. Маниакально-депрессивный психоз, слышали о таком?

– Слышал…

– Кстати, как поживает ваша очаровательная жена?

Корнилов не так давно женился на молодой женщине, пережившей трагедию – самоубийство единственной дочери, поэтому тема депрессии была Виктору Львовичу весьма близкой, хотя и травмирующей: он сделал все возможное и невозможное, чтобы Людмила Голубева, которую он полюбил, не последовала вслед за своей четырнадцатилетней Наташей… Но эта мысль пришла к Юле уже позже. Она поспешила извиниться.

– Не переживай, у нас все хорошо, Люда чувствует себя прекрасно, занялась вязанием, что-то пишет, кажется, стихи или рассказы… А ты что делаешь в коттедже Крымова? Нам не доверяешь?

– Доверяю. Я себе не доверяю.

– Ты, что ли, ушла от Димы?

– Улетела. Виктор Львович, давайте не будем об этом? Время идет, а мы ничего не сделали, чтобы найти ребят… Вы спите спокойно?

– Не очень, а что? На психику давишь? Ну ладно, не буду тебе мешать. Мои ребята скоро приедут. Я сейчас скажу, чтобы им передали по рации, что ты в доме, а то вдруг пальбу устроят, испугают тебя…

– Это еще надо выяснить, кто кому на психику давит…

Она положила трубку и оглянулась. Не так давно, казалось, они здесь всей дружной компанией отмечали Новый год, жили почти неделю, если не больше, было весело, красиво, шумно и все были влюблены. За окном шел снег, в камине пылал огонь, пахло жареным гусем, печеными яблоками, какими-то невероятными салатами и елкой…

Юля обошла дом, вспоминая Крымова, его взгляд, мимику, жесты, смех, голос, руки, губы…

Усевшись на лестнице, она со слезами на глазах вспоминала последние дни их драматического и сложного романа, когда Женька, уже будучи официальным женихом Щукиной, успевшей к тому времени заказать свадебное платье у портнихи Миллерши, подкараулил Юлю здесь, ночью на кухне и овладел ею неожиданно, словно доказывая свое право на нее, в то время как на втором этаже, в спальне его ждала ослепленная своим женским счастьем Надя…

Как же тяжко было тогда признаться себе, что все, что приходилось делать ей в агентстве, включая операции, связанные с риском для жизни, было связано с ее желанием быть рядом с Крымовым. А как тяжело было пересиливать и ломать себя, чтобы доказать окружающим и в первую очередь именно Крымову, что она может самостоятельно вести дела и способна достичь в этом многого. Ей, трусихе, пришлось проложить тропинку в морг, познакомиться и подружиться с Лешей Чайкиным, чтобы научиться спокойно реагировать на трупы и не падать в обморок при виде мертвеца.

С Шубиным она научилась проникать в чужие, интересующие их квартиры и добывать не замеченные официальными экспертами улики, по крупицам собирать материал в НИЛСЭ, щедро оплачивая труд лаборанток, и, конечно же, непосредственно работать с клиентами, не забывая при этом и о вопросах гонорара. Денежные отношения – что может быть сложнее? Как стребовать с клиента деньги вперед, да еще и не гарантируя при этом положительный результат? Всему этому ее учил Крымов, делая едкие замечания, отпуская колкие шуточки, а порой и вовсе доводя ее своими унизительными выходками чуть ли не до слез. Пусть даже так, но все равно это была жизнь, настоящая, бурная, интересная, а потом появился Харыбин и увез ее в Москву… Или это ей сейчас так выгодно думать, а на самом деле она поехала сама, чтобы не видеть перед собой каждое утро сияющее личико Щукиной, наслаждавшейся своим неожиданным, привалившим, как наследство американского дядюшки-миллионера, браком, потрясшим, без преувеличения, весь город? Быть женой Крымова – это счастье или тяжкая кара за несколько минут сумасшедшего блаженства? Но в таком случае когда же кара настигнет и самого Крымова, испепелившего не одну сотню женских сердец и продолжающего свою веселую охоту?..

И вдруг Юля вспомнила Аперманис. Словно стены дома, в котором она находилась, какое-то время удерживали ее от того, чтобы думать о других, не о Крымове… А ведь Аперманис не существует. Это факт. Значит, Рита, молодая женщина, снимающая квартиру на улице Пушкина (хотя она уверяла, что эта квартира (и не только эта) – ее собственность, оставшаяся у нее от мужа, удравшего к матери в Тамбов), никакая не Аперманис, а совершенно другой человек, зачем-то выдающий себя за погибшую в аварии рижанку. Возможно, это ее родственница или знакомая, для которой настоящая Аперманис что-то значила, или же просто хитрая бестия, пытающаяся что-то выведать у Юли. Но что? И не лучше ли повременить с разоблачением, тем более что предоставляется возможность, ничего, по сути, не делая, заполучить крупную сумму денег?

С другой стороны, почему эта авантюристка взяла себе фамилию Аперманис, а не Ивановой или Петровой? Неужели ей не приходило в голову, что Юля Земцова, частный детектив, проверит подлинность фамилии? Значит, не приходило… Стоп. А документы? Паспорт на имя Маргариты Аперманис, свидетельство о браке с Антоном Михайловым, его телефоны, тамбовский адрес его матери… Юля вздохнула. Как же она могла забыть о них и почему не попросила Корнилова все проверить? Неужели исчезновение Крымова так повлияло на нее, что она утратила свои профессиональные навыки? А почему бы и нет?

И еще: акцент. Ведь Аперманис говорит с акцентом. Почему бы не предположить, что настоящая Аперманис не сгорела в машине, а осталась жива, но повредилась рассудком? Чтобы это узнать, следует связаться с Ригой и раздобыть фотографию настоящей Аперманис. Об этом тоже можно было бы догадаться раньше, еще в кабинете Корнилова.

«Взяла нож и зарезала его».

Здесь явно страдает психика.

«Хотя я не уверена в том, что нож в руках держала именно я, это мог быть и мой муж. Во всяком случае, я точно помню, что мне пришлось замывать кровь с паркета…»

Кровь на паркете? А ковер? Почему она до сих пор не взглянула на ковер, желтый ковер, залитый кровью? Все очень просто: если ковер существует – значит, было совершено настоящее убийство, и «Аперманис» возьмут под стражу или вообще посадят, а Юле придется возвращать ее деньги (кстати, Рита может запросто обвинить ее в краже этих денег, с нее станется, с ней лучше не связываться). Если же ковра не существует, как не существует синяков на бедрах Аперманис, то к ее словам по-прежнему надо относиться как к бреду больного человека и продолжать жить дальше, обеспечивая своей клиентке спокойную жизнь и тем самым отрабатывая деньги, а в это время заниматься вплотную поиском Крымова. «Ты хочешь избавиться от меня? Вы договоритесь с этими дорогими врачами, они скажут, что меня никто не насиловал, после чего сообщат куда следует, и вы, поделив мои денежки, упрячете меня в палату с психами?» Да, ее, похоже, никто не насиловал…

Думая об этом, Юля вошла в кабинет Крымова и села за письменный стол перед компьютером. Включила его. На ярко-синем фоне появились стройные ряды названий директорий и файлов. Она защелкала по клавишам, пытаясь найти что-нибудь подозрительное, что смогло бы навести ее на мысль о том, с каким делом была связана разыгравшаяся здесь трагедия…

Не обнаружив ничего, кроме обычного набора детских электронных игр и личных записей, касавшихся анализа проведенных расследований, она открыла интернетовскую страницу.

Безусловно, внутренний мир Крымова определялся коллекцией электронных адресов, которыми он пользовался чаще всего: подборка международных криминалистических новостей, статьи в прессе на эту же тему, оружие, охрана (новые системы сигнализации, электрооборудование для слежки и подслушивания), судмедэкспертиза… И вдруг неожиданный адрес «adel. sora@frans.ru». Но не в списке используемых и содержащихся в меню адресов, а стоит особняком, словно эти маленькие буковки набрали просто так, как в записной книжке – чтобы не забыть.

Щелкнув по интернетовской клавише, Юля была удивлена, когда спустя несколько минут на экране высветилась надпись: «такого адреса не существует», «проверьте правильность…»

Она убрала из адреса «sora», набрала оставшуюся «adel» (словно кто-то помогал ей нажимать на клавиши) и была немало удивлена, когда на экране стала «загружаться» огромная цветная фотография обнаженной девушки: порностраница приглашала познакомиться с девочками – Адель, Изабель, Катрин…

С отвращением, свойственным в этом вопросе лишь женщинам, Юля выключила компьютер.

Настроение было испорчено напрочь. Однако рассудок взял верх, и она снова включила аппарат – надо было просмотреть почту Крымова. Но и здесь ее ждало разочарование. Всего одно письмо, полученное им от неизвестного, скрывавшегося под адресом, состоявшим из набора латинских букв, содержало в себе просьбу срочно перезвонить. И все. Разумеется, адрес был переписан и предстояло его расшифровать. Письмо было датировано вторым марта. Чтобы не тратить понапрасну время, Юля, зная пароль Крымова, написала ответ на письмо: «Я дома. Звони. Крымов», но в последнюю минуту передумала и слово «Крымов» убрала. Как правило, Крымов не подписывался, поскольку эта фамилия была слишком известна, чтобы не насторожиться, увидев или услышав ее. И только после этого отправила письмо.

Вернулась в гостиную и долго просидела там, вспоминая свою «дохарыбинскую» жизнь. После чего позвонила Аперманис, чтобы выяснить, как дела у нее.

– Ты где? Мне страшно! – услышала она знакомый вопль, и все внутри ее перевернулось. Она действительно почувствовала сочившийся по телефонным проводам страх, страх Аперманис.

– Рита, я еду домой, не переживай, все будет хорошо…

– Он пришел, он снова пришел ко мне, и мне пришлось взять в руки нож…

Юля бросила трубку. Нервы ее были на пределе. Еще немного, и ей самой придется кому-то платить, чтобы ее успокаивали. И только Крымов мог бы это сделать бесплатно…

Перед тем как покинуть коттедж, она снова поднялась в кабинет и для надежности проверила почту: ответ пришел минуту назад. От того же человека, которому она только что отправила свое письмо. «625348962».

Быстро набрав первые шесть цифр – а она была уверена, что эта цифровая абракадабра не что иное, как номер телефона плюс номер пейджера, – она попросила соединить ее с номером 962:

– Пишите: «Жду у входа в ТЮЗ в 20.00». Все.

Судя по тому, что все прошло гладко, вероятность того, что это был действительно номер пейджера, была велика. В крайнем же случае на свидание к Театру юного зрителя придет какой-нибудь случайный человек, что тоже не страшно.

Она уже выезжала из леса, когда навстречу ей показалась машина с корниловскими людьми. Они поприветствовали друг друга включенными фарами и звуковыми сигналами, после чего каждый поехал в свою сторону: ей не хотелось говорить с ними о Крымове. Слишком все было грустно.

* * *

Рита не слышала, как Юля вошла в квартиру, открыв своими ключами дверь, зато Юле удалось услышать отрывок телефонного разговора."…Ну почему вы не верите мне? Говорю же, что я пью эти ваши дурацкие таблетки, но они мне не помогают. Я бы хотела снова перейти на уколы… Нет, это не все равно, тем более когда в вену. Вам просто выгодно растягивать лечение, потому что я плачу вам. Все хотят обмануть меня, и вы тоже. Кроме того, я боюсь, что вы выдадите меня, потому что у меня нет никаких гарантий… Да, я понимаю, что иначе нельзя, но ведь речь идет о моем душевном спокойствии… Да, я живу теперь не одна. Меня опекает надежный человек. Нет, это не мужчина, женщина. Она лучше вас, потому что делает вид, что верит мне. Подождите, кажется, кто-то пришел… Нельзя, чтобы наш разговор услышали. Все. Я завтра позвоню».

Юле пришлось потихоньку выйти из квартиры и снова зайти, чтобы сделать вид, что она ничего не услышала.

Рита со слезами не то радости, не то грусти бросилась ей на шею, как если бы она была ее сестрой.

– Успокойся, я же пришла, а ты не маленькая девочка и не должна бояться оставаться одна… С кем это ты сейчас разговаривала по телефону?

– А ты что-нибудь слышала?

– Открывая дверь, я услышала твой голос…

– Я звонила в магазин и спросила, есть ли у них трехпроцентное молоко для кофе, вот и все, – спокойнейшим тоном солгала Рита. Очевидно, ложь была ее естественным состоянием, без которого она бы завяла, как цветок без воды.

– Рита, ты не могла бы показать мне ковер, в котором вы с мужем или он один (я уже не помню точно) относили тело Неизвестного в подвал?

– Конечно! Могу прямо сейчас!

Рита бросилась к вешалке, надела плащ и, схватив Юлю за руку, повела за собой из квартиры вниз по лестнице в подвал. Она шла так уверенно, что Юля поразилась: ведь перед тем как подняться в квартиру, она сама внимательнейшим образом обследовала весь первый этаж, чтобы разыскать дверь, ведущую в этот пресловутый подвал и… не нашла! Не потащили же они труп в другой подъезд, где такая дверь имеется?

Рита зашла в тупик, почти уткнувшись носом в кирпичную стену, и пожала плечами:

– Я не знаю, куда делась дверь, но она была, точно была.

– Может, все это случилось не здесь, не в С., а в Риге?

– Ты хочешь сказать, что я не могу отличить С. от Риги? И что мне там вообще делать, если мы жили здесь?

– Но раньше-то, перед тем как приехать сюда, вы жили в Риге, ты сама рассказывала, что у вас там прекрасный дом, по которому ты скучаешь, что там сад, цветы и даже был садовник!

– Но это было в другой жизни. Докризисной.

Самое время спросить, ДО СМЕРТИ это было или ПОСЛЕ, но разоблачать Аперманис было еще рано. Она же все равно никуда не денется, тем более что разговаривала она минут пять тому назад не с кем иным, как с психиатром, здесь нет никаких сомнений.

– Ладно, тогда давай что-нибудь перекусим, а потом мне надо будет снова уйти, но уже ненадолго. Ты по телефону сказала мне, что «он пришел» и что тебе вроде бы пришлось взять в руки нож… Кто пришел? Тот самый мужчина?

– Я перепутала. Это была моя тень, – спокойно ответила Рита. – Просто мне хотелось, чтобы ты поскорее приехала. Где ты была? Ты ищешь убийцу той девушки?

– Да, представь себе. Кстати, мне могут позвонить…

– Уже позвонили, – пожала плечами Аперманис. – Попросили тебя перезвонить вот по этому телефону, – и она сунула в руки Юли клочок бумаги с нацарапанным на нем номером телефона.

«Неужели Португалов так быстро сделал фотографии и даже успел их показать кому надо?» – подумала Юля, поскольку мало кто, за исключением Леши Чайкина и фотографа, знал, по какому телефону и адресу ее сейчас можно найти.

Юля позвонила и представилась.

– Это Аркадий Португалов, если помните, – услышала она.

– Что, клюнули?

– Нет, что вы, я так быстро не работаю, я же не халтурщик какой-нибудь… Просто решил позвонить вам и спросить, что вы делаете вечером.

– Вы хотите назначить мне свидание?

– А почему бы и нет? Шампанское я уже взял, все остальное увидите сами…

– О чем вы?

– Говорю же – увидите сами. Приезжайте в фотоателье к семи, я буду ждать.

– Только в девять, – решилась Юля. – У меня дела. Но вы должны пообещать мне, что вы будете один.

– Слово Португалова.

Она перезвонила Леше Чайкину.

– Леша, это я. Скажи, ты ничего не слышал о фотографе Португалове?

– Слышал. Бабник, но говорят, что красивый мужик, хотя я сам его не видел. Щукина рассказывала, что он работает на сутенеров, предоставляет им фотографии самых красивых девушек, которые заходят к нему в мастерскую…

– Леша, у меня к тебе просьба: ты не мог бы подойти к его фотоателье в половине десятого. Так, на всякий случай, а то я совсем одна и боюсь. – И она назвала адрес мастерской. – А остальное расскажу при встрече… Все, целую…

– Ты идешь на свидание? – В голосе Риты, внимательно слушающей их разговор, прозвучал упрек. – А как же я?

– Свидание – это слишком громко сказано. Я занимаюсь расследованием, я же предупреждала… Но если тебе страшно оставаться одной…

– Расследование? Тогда совсем другое дело, – как-то по-детски наивно-серьезно определила Рита и вздохнула. – Тем более что мы договаривались.

Она словно сама себя успокаивала.

– А кто такой Португальский?

– Не Португальский, а Португалов. Фотограф. Он знал Марину Бродягину, и я собираюсь поговорить с ним о ней. Думаю, что лучше всего это сделать в теплой обстановке, ты меня понимаешь?

Юля словно отчитывалась перед Аперманис: ведь не могла же она вот так запросто уйти, не объяснив своей клиентке, насколько важна предстоящая встреча.

Они наскоро поужинали тем, что приготовила Рита (еда оказалась на редкость вкусной и необычной, с обилием сыра и лука, после которого Юле пришлось съесть пол-лимона, чтобы заглушить специфический запах: как-никак, а ей все же предстояло идти на свидание!), после чего Юля надела одолженное у Риты красивое черное платье и собралась было уже выйти из дома, как вдруг услышала:

– Но ведь тебе к твоему Португальскому в девять, а сейчас только половина восьмого…

Пришлось выкручиваться и врать, что ей надо еще заехать домой и прихватить диктофон… Что было делать, ведь не докладывать же лже-Аперманис о том, что в восемь назначена встреча с неизвестным человеком, обладателем пейджера с номером 962, тем более что навряд ли эта встреча что-либо даст…

* * *

Ровно в восемь к входу в ТЮЗ подошел мужчина в сером плаще и, стараясь не привлекать к себе внимание прохожих, сделал вид, что рассматривает афиши. Время, когда перед театром назначают встречи, чтобы пойти на спектакль, уже давно прошло, а потому скорее всего это был именно тот человек, который и нужен был Юле. Рискуя быть непонятой в случае, если незнакомец просто пришел сюда на свидание, не имеющее никакого отношения к Крымову, Юля тем не менее решительно вышла из своего укрытия, каким явилась колонна расположенного в двух шагах от театра книжного магазина, и, поравнявшись с мужчиной, сказала ему как можно тише и вместе с тем четко проговаривая каждое слово:

– Меня послал к вам Крымов. Он пока не может появиться сам…

Мужчина в явной растерянности смотрел на стоящую перед ним Юлю: меньше всего он, казалось, ожидал встретить здесь женщину.

– Ну что ж, тогда немного пройдемся, поговорим?.. – наконец произнес он мягким жирным говорком, приглашая Юлю следовать рядом с ним.

Они прошли два квартала и вошли в кафе-кондитерскую, заказали кофе и сели друг против друга за маленький столик, расположенный возле самого окна.

– Где же Крымов? – спросил мужчина.

– Он поручил мне выслушать вас, – онемев от волнения, проговорила Юля, смутно представляя себе, кого видит перед собой и какие последствия может иметь в дальнейшем эта странная встреча. – Поэтому если у вас что-то есть для него, то можете передать это со мной.

– Могу я полюбопытствовать, кого я перед собой вижу?

– Мое имя вам все равно ничего не скажет, – Юля вдруг почувствовала, что совершила ошибку, придя на эту встречу, и, быть может, этим самым подписала приговор Крымову. На какое-то мгновение ей даже показалось, что она потеряла сознание – настолько нереальны были произнесенные ею слова. Разговаривать с незнакомым человеком о незнакомых вещах, не понимая, какой ее ждет результат, – верх легкомыслия. Однако она сидела в кафе и выдавливала из себя какие-то фразы, а потому даже если они и показались этому человеку бессмысленными, то все равно из этой встречи надо выжать максимум пользы – она хотя бы успеет хорошенько рассмотреть своего визави, а если получится, то и понять, кто он такой и на кого работает. Но, судя по таинственности, окружающей их встречу, он был если не заказчиком работы, которую выполнял или выполняет Крымов, то уж, во всяком случае, человеком, хотя бы немного посвященным в дело. Ведь к Крымову просто так никто не обращался. И будет глупо, если весь сыр-бор разгорелся из-за каких-нибудь неверных супругов, запутавшихся в своих отношениях или подозрениях.

– И все же?

Юля встала и направилась к выходу. Все! Терпение ее кончилось. Если сейчас произойдет нечто из ряда вон выходящее и за ней следом кинутся и попробуют остановить, то Крымов жив и тот, ради которого он уехал из города, просто на время потерял его из виду и теперь пытается восстановить разрушенную связь. Если же нет…

Но за ней никто не побежал, никто не схватил за руку, не остановил. Возможно, за ней установлено наблюдение, и несколько пар глаз внимательно следят за ее перемещением, но как же они будут разочарованы, если узнают, что она так же, как и они, потеряла Крымова из виду и что вместо того, чтобы действовать целенаправленно и искать его, ей приходится заниматься придурковатой клиенткой, которая боится спать одна.

Она столкнулась с Ритой Аперманис нос к носу, когда выходила из кафе.

– Рита? – Юля не верила своим глазам. Рита, казалось, тоже была не менее удивлена встречей. – Что ты здесь делаешь?

– Гуляю…

– Ты следила за мной?

Рита опустила голову. Они стояли в дверях кафе и мешали входящим и выходящим посетителям, но, казалось, не замечали этого.

– И давно ты этим занимаешься?

– Нет, просто я не поверила тебе, что ты поедешь к себе за диктофоном.

– Ну и что? Это мое личное дело, куда я еду и зачем…

– Ты хочешь, чтобы я вернулась домой? – Рита вся как-то сжалась, подобралась и показалась Юле настолько жалкой и беспомощной, что захотелось поскорее успокоить ее, утешить, как маленького больного ребенка.

– Я вернусь, – всхлипнула она, – я не буду тебе мешать, просто мне показалось, что я снова увидела его… Но я ведь могла и ошибиться…

«Интересно, – подумала Юля, – стал бы Крымов заниматься подобным делом, если бы ему хорошо заплатили, или нет, и как бы он строил свои отношения вот с такой Аперманис? Скорее всего поручил бы пасти ее кому-нибудь из своих подчиненных. Той же Земцовой. И без хлопот, и прибыльно…»

Надо было принимать решение. Отказываться от встречи с Португаловым было глупо – возможно, он хочет сообщить ей что-то о людях, с которыми встречалась Бродягина. Но и покидать в таком состоянии Риту она тоже не могла. Оставалось одно: взять ее с собой. Что Юля и предложила.

– Нет, что ты! Я никуда не пойду, я ведь понимаю, что ты живой человек и что тебе тоже нужен мужчина.

Рита нисколько не смущалась собственной откровенности. Неужели она почувствовала тщательно скрываемое Юлей желание встретиться с фотографом именно как с мужчиной?

Можно было, конечно, возмутиться столь – как бы – нелепому предположению относительно Португалова, но это навряд ли помогло бы, если не наоборот – не укрепило бы Риту в уже сложившемся мнении. А потому Юля промолчала, обдумывая ситуацию.

– Ладно, я тебя отпускаю, – Аперманис решила поступить по-королевски и предоставить Юле свободу на этот вечер, – но с условием…

– Это с каким же?

– Что ночевать ты все-таки придешь ко мне.

Они расстались, улыбаясь друг другу: Юля – с искренней благодарностью, Рита – играя какую-то непонятную роль, от которой ей словно бы и самой было не по себе…

* * *

На улице Юля вдохнула полной грудью и оглянулась. Все нормальные люди не спеша прогуливались, наслаждаясь неожиданно наступившим теплом, растопившим снег под ногами и внесшим в воздух запах весны, предвестницы еще очень далекого, но все равно такого желанного золотого, жаркого лета.

Природа капризничала в последнее время, то поливая город ледяными дождями, то посыпая тротуары мелким колючим сухим снежком. А теперь вдруг решила облагодетельствовать людей и подарить им теплый, пронизанный лучами заходящего солнца, дивный вечер.

В другое время Юля провела бы его с одним из своих близких мужчин – Крымовым, Шубиным или Харыбиным. Но сегодня она была одна и шла на свидание к практически незнакомому человеку, обманывая и себя, и его тем, что идет к нему по делу.

"…Шампанское я уже взял»… «Вы должны мне пообещать, что будете один»… «Бабник, но говорят, что красивый мужик…»

Зачем она идет в его мастерскую? И как же это надо раскиснуть и расслабиться, чтобы согласиться пойти на встречу с местным Казановой?

Однако ровно в девять она, нерешительная и скованная, стояла перед дверью фотоателье и в какой-то прострации рассматривала дурацкую витрину (выставленные напоказ фотопортреты белозубых блондинок а-ля Мерилин, толстощеких, с умильными рожицами годовалых детей, прыщавых девочек-подростков со струящимся из наивных глаз романтическим тошнотворным бредом)… Потом все же взялась за ручку и попыталась открыть. Дверь оказалась запертой. Пришлось постучать, и почти тотчас на пороге появился Аркадий. С блестящими, влажными, полными желания глазами, он по-мальчишески дерзко поймал Юлю за руку и почти втащил ее в мастерскую, проворно, по привычке заперев за собой дверь на засов.

– Ну наконец-то. – И он, запрокинув ей голову, поцеловал ее долгим, страстным поцелуем, словно считая, что уже сам ее приход в столь позднее время дает ему право пользоваться ее губами, если не всем телом сразу, вот так запросто и хищнически.

Когда он отпустил ее, Юля расхохоталась. Нервно. Немного зло.

– Послушайте, да вы профессионал. Меня так долго еще никто не целовал. И где этому учат?

– Вы шутите… Это еще не класс… Хотя я мог бы вам рассказать, кто меня научил так крепко и долго целоваться. Но для этого, согласитесь, нужен подходящий момент…

Он провел ее в ту же студию (нелепую, заставленную смешными предметами, составляющими суть постсоветского фотодизайна, убогого и дешевого, где уже стоял маленький, с облупленной столешницей столик, накрытый на двоих) и открыл бутылку шампанского. «Как же все просто, – подумала она, – позвонил, пригласил, напоил, сейчас уложит в постель…»

– Послушайте, Аркадий, я хочу извиниться перед вами… Я не должна была приходить сюда и обнадеживать вас. Признаюсь, я пришла, чтобы побольше выведать о Марине; да, это некрасиво, это по-свински, но я не собираюсь пить с вами шампанское и разговаривать о том, кто научил вас так хорошо целоваться. И этот поцелуй, как вы сами понимаете, совершенно ничего не значит. Просто у меня сейчас не самое лучшее время…

И когда он снова обнял ее и поцеловал, Юля спустя какое-то время, чуть не задохнувшись, отпрянула от него, ей было уже трудно что-либо понять в своих ощущениях. Физическое влечение к этому фотографу, чье присутствие распаляло ее помимо воли, доставляло кроме болезненного и жгучего наслаждения, грозившего выплеснуться желанием отдаться ему прямо в этой студии, еще и досаду. Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы не доводить это спонтанное и глупое свидание до более серьезных последствий.

– Вы хотя бы слышите, что я вам говорю?

– Я не то что слышу вас, я чувствую вас и понимаю, как никто другой… – вдруг неожиданно сухо и грустно проговорил Португалов и бессильно опустил руки. – Вы не удивляйтесь такой резкой перемене во мне, но со мной это часто случается: живет себе красивая женщина с любимым мужчиной, думает, что она счастлива, и вдруг по каким-то причинам остается одна. В душе и сердце еще гнездится подлец-любовник или муж, а тело предательски просит ласки…

– Вы не так меня поняли…

– Так. Сущность женщины заключается в ее неистребимом желании любить и быть любимой, это аксиома, уж поверьте мне. Чувственность женщины, причем женщины, разбуженной любимым мужчиной, похожа на кровь, которую ничем не остановить, кроме смерти. Исчез мужчина – это все равно что перерезали сонную артерию, и кровь хлещет из нее до тех пор, пока ее не остановит новый, другой мужчина. Такой, как я, например. Дежурный любовник, всегда готовый прийти на помощь.

Юля не знала, куда себя деть от стыда: ведь он говорил правду, в которой она не смела признаться даже себе… Да, Крымов – ее сонная артерия, ее единственная любовь, которую она никак не может вытравить из своего сердца. Он бросил ее, женившись на собственной секретарше, предал их любовь, но даже в новом статусе продолжал пользоваться ею как любимой и дорогой ему игрушкой. И Португалов понял это. Он увидел в ней брошенную женщину. Неужели глаза ее настолько затуманились одиночеством, что это стало заметно? Значит ли это, что она, одна из нескольких десятков женщин, прежде слетавшихся на огонек к любвеобильному фотографу в надежде найти утешение в его объятиях, пришла к нему только лишь затем, чтобы, отдавшись ему, мысленно представить себе, что ее ласкает Крымов?.. Какое унижение в своих собственных глазах!

– После того что вы мне только что сказали, мне тем более нельзя здесь больше оставаться.

– Значит, я прав?

– Да. Вы красивый, вас хочется потрогать, поцеловать, обнять, это верно. И я не вижу в этом ничего дурного. Другое дело, что я невольно попала в ряд таких же…

– Нет, еще не попали, не успели, – усмехнулся Аркадий. – Но, по-моему, мы были очень близки к этому. Не уходите, я вас прошу. Вы ведь понимаете, что я не могу сравнивать вас с теми женщинами, которые приходят сюда фотографироваться для определенных целей, вы – более изысканная, умная, роскошная… Побыть с вами, побеседовать, поцеловать вас – истинное наслаждение.

– Наслаждение. Но оно имеет привкус горечи. Вы правильно заметили… Человек, которого я люблю, не любит меня, во-первых; во-вторых, с ним случилась беда, он исчез, причем вместе с женой, и никто из его близких и друзей не знает, где они… Марина Бродягина – ниточка, которая может привести меня к нему. Но сегодня вечером я пришла к вам, конечно, не из-за Марины, тем более что вы мне и так рассказали все, что знали…

– Тогда зачем же вы ко мне пришли?

– Вы позвонили, назначили свидание, и я подумала: а почему бы и нет? Пусть все идет, как идет. Вы хотите узнать, допускала ли я мысль, что стану вашей любовницей? Да, допускала. Хотя и не представляла себе, как стану жить дальше. После того, как все это произойдет…

– А мы не переступим эту грань, и вы будете тихо-мирно жить себе дальше, – усталым голосом произнес Аркадий и уже как-то более спокойно, словно сдерживая в себе страсть, обнял ее. – Садитесь и ни о чем не думайте. Если хотите, расскажите мне об этом человеке, а пожелаете, я расскажу вам о себе…

* * *

От Португалова она вернулась лишь под утро. Она так и не поняла, что же с ними произошло этой ночью и как же это могло случиться, что, лежа обнаженными среди сбитых в комья простыней и сгорая от страсти, они так и не отдались обоюдному желанию; словно все свое томление они превратили в еще более жгучие и острые ощущения вместо ожидаемых, как если бы они занялись любовью по-настоящему. Не получив удовлетворения, распаленные и дрожащие от усталости и озноба, вызванных ласками, они расстались до следующего вечера, еще не зная, что может принести им новая встреча, новая попытка сближения.

Первое, что Юля сделала, оказавшись «дома», то есть вернувшись затемно – около пяти утра – в квартиру Аперманис, это позвонила Чайкину домой и набросилась на него с упреками:

– Как ты мог? Почему ты не пришел в половине десятого, как я тебя просила?.. – кричала она шепотом в трубку, выливая на голову невидимого и явно находящегося в полусне Чайкина всю свою запоздавшую досаду и раздражение. – На кого же мне еще можно было положиться, как не на тебя?..

– Юля, успокойся, – зевая, отвечал ей Леша, – мне думается, что ты должна быть благодарна мне за то, что я не пришел… Португалов – не тот человек, которого следует опасаться. Надеюсь, вы хорошо провели время…

– Негодяй!

– Значит, недостаточно хорошо. И все-таки: рекомендую тебе сейчас же лечь в постель и постараться заснуть. А я никому ничего не расскажу. Могила.

Юля бессильно опустила трубку. Выходит, она недооценила Чайкина. Он все понял, он не такой идиот, чтобы не понять, как же ей именно сейчас нужна поддержка, как необходимо мужское крепкое плечо, на которое можно опереться, тем более что из ее жизни ушел Харыбин и нет рядом ни Крымова, ни Шубина…

Никому он ничего не расскажет… А что рассказывать-то, собственно?

Перед ней неслышно возникла бледная, как привидение, Аперманис. На этот раз она не собиралась удивлять Юлю рассказами о страшно проведенной ночи, о насильнике, которого она время от времени выдумывала неизвестно зачем, а просто присела рядом и, тихонько вздохнув, пробормотала:

– Ну наконец-то… Можешь мне ничего не объяснять, я не вчера родилась, дело молодое…

– Прекрати, – отмахнулась от нее Юля. – Знаешь, я тут подумала…

– Если ты хочешь оставить меня, то я не согласна. Я же вижу по твоим глазам, что ты раздражена, что тебе не терпится выплеснуть на меня свое раздражение, но я здесь ни при чем… И вообще, не забывай, что нас связывают с тобой чисто деловые отношения, а потому постарайся честно выполнять свои обязательства передо мной. Я отпустила тебя на свидание, но мы не договаривались, что ты проведешь с этим мужчиной всю ночь. А как же я?

– Я могу вернуть тебе часть денег…

– Нет. Я готова доплатить тебе, чтобы ты оставалась со мной…

Юля, покрываясь гусиной кожей от одного вида заспанной Риты – этого призрака, присвоившего себе имя или часть судьбы настоящей Аперманис, никак не могла взять в толк, зачем она здесь и с какой стати выполняет все просьбы этой странной особы. Разве Корнилов не сказал, что Аперманис погибла со своим мужем в катастрофе?

– Кстати, я звонила по всем телефонам, которые ты мне дала, но никакого Михайлова там не знают… – Юля сказала это наобум, словно уверенная в том, что позвони она действительно по этим номерам, все происходило бы именно так. Да и как же могло быть иначе, если Антон Михайлов – мертв, а его бизнес находится в Риге, а уж никак не в С.?

Сказала и пожалела. По логике, ей сейчас самое время разоблачить Риту, прижать ее к стенке и заставить выложить все, что та задумала в отношении нее, Юли.

– Все правильно. Тебе никто и ничего о нем не скажет. Мой муж – хозяин, у него много телохранителей, есть даже двойники. Вот и подумай сама, с какой стати его служащим отвечать на твои звонки и вообще произносить вслух имя человека, который их кормит…

Рита снова несла полную чушь. Впрочем, как всегда. Юля подумала, что разобраться с Аперманис еще успеет: она явно стоит на учете в каком-нибудь психо-неврологическом диспансере, а раз так, то по приметам всегда можно будет узнать ее настоящее имя. Что касается прибалтийской фамилии Аперманис, то в руки Риты случайно могла попасть рижская, к примеру, газета, где она предположительно и прочла о гибели Аперманис и Михайлова. А если учесть, что и сама «Рита» говорит с сильнейшим акцентом, то, возможно, она действительно родом из Прибалтики, хотя лечиться приехала почему-то сюда…

Лечиться. Но откуда у нее так много денег? Понятное дело, что психиатр, с которым она накануне разговаривала по телефону, не будет с ней работать бесплатно. И раз она так много платит ей, частному детективу, только лишь за то, чтобы Юля обеспечивала ей покой и охраняла, то можно себе представить, во сколько ей обходится лечение у психиатра… Стоп. Врачи-психиатры. Можно, конечно, навести справки, но кто же из врачей признается в том, что лечит полусумасшедшую особу, да к тому же еще и приезжую, с которой дерет немалые деньги?! А как же гарантированная конфиденциальность? Да и к чему светиться, если есть возможность заработать приличные деньги, практически ничего не делая (вот как сама Юля!), ограничиваясь телефонными разговорами и традиционными в таких случаях успокоительными таблетками, а то и наркотиками, тем более что психиатрия – сфера чрезвычайно тонкая. Лечить лже-Аперманис можно годами, а то и десятилетиями, и никто и никогда не сможет доказать, что врач попросту обирал свою пациентку…

Хотя эта девушка, сидящая рядом и смотрящая на нее преданными глазами, не походила на сумасшедшую. Вполне осмысленный взгляд, привлекательная внешность. Крымов бы не отказался от работы с такой клиенткой: и деньги бы взял, и девушкой попользовался… Но это его личное дело. Юля же пока что намерена пользоваться исключительно ее деньгами, поскольку только таким образом она сможет вести совершенно другое расследование, которое тоже может потребовать денег. Кто знает, что ее ждет впереди…

Глава 7

Берестов встретился в тот день с Крымовым, единственным человеком, которому можно было довериться и который мог бы спасти его, и, быть может, все сложилось бы иначе, если бы та злосчастная банка из-под чая оказалась в тот вечер на месте, то есть под окном…

Все шло по дьявольскому плану, разработанному теми, кто хотел его, Берестова, если не смерти, то позора и конца карьеры. Спустя всего несколько минут после ухода Марины раздался звонок в дверь. Это пришли люди во главе с человеком, которого Берестов очень хорошо знал и который, в силу своей должности и положения, не мог не отреагировать на сигнал, поступивший, как это понял Игорь, от лица не менее влиятельного, чем сам Берестов. Эти люди пришли по звонку, это было ясно с первых же слов, которые прозвучали, отдаваясь поминальным гулом колоколов в больной голове Берестова… Они уже знали, куда идти, а потому речь шла не об обыске как таковом, а о «вынужденных мерах предосторожности»: ему было сказано, что в кармане его банного халата в ванной комнате находится взрывное устройство… Как можно после таких слов не впустить людей в форме в ванную комнату и не дать им возможности проверить сей факт?

Но в халате уже ничего не было. Единственное, чего тогда так опасался Игорь, это тот факт, что халат был белого цвета, поэтому на дне кармана, в котором он обнаружил отрубленный палец отца Кирилла, могли были остаться пятна сукровицы; но ему повезло – никаких следов там не обнаружили, очевидно, кровь подсохла и уже не могла оставлять пятен в тот момент, когда убийца подло опускал столь страшный предмет в карман своего врага или соперника (Берестову это еще предстояло вычислить).

Люди, так испугавшие Берестова, но прихода которых он подсознательно ждал (иначе зачем было автору устраивать этот сложный в плане режиссуры спектакль, если не для того, чтобы вовремя подослать к главному герою свору псов в камуфляже?), ушли чуть раньше, чем к нему пришел Крымов. Явись он вовремя, о чем его чуть ли не умолял Берестов, они вдвоем, быть может, успели бы избавиться и от халата. Но Крымов – человек занятой, и Берестов, унижавшийся перед ним по телефону, прося отложить все дела и срочно приехать к нему, готов был по телефону даже озвучить сумму, которую он предполагал выплатить, если бы тот согласился тотчас взяться за дело и спасти его, избавить от страха перед неизвестным и очень коварным противником.

Но Крымов опоздал, и это просто счастье, что спустя всего четверть часа после их прихода люди, потревожившие депутата Госдумы Берестова Игоря Николаевича, перед ним извинились и исчезли, словно их и не бывало: звонок, известивший органы о том, что в его квартире заложено взрывное устройство, оказался ложным. Отравленным ложью. Но кто подложил эту отраву, кто отравил жизнь Берестову? Об этом он мог только догадываться.

Крымов, появившийся как солнышко и осветивший явно потускневший мирок Берестова своей ослепительной улыбкой, душка Крымов, обаятельный и легкий как в движениях, так и разговоре, выслушал тем не менее своего давнего товарища весьма серьезно. Но перед тем, как дать ему возможность высказаться, первое, что он сделал, это достал блокнот и, написав в нем довольно-таки приличный по объему текст, сунул взволнованному Берестову под нос: «Если твои неприятности носят личный характер, то говори здесь, если же это политика – на улице».

Берестова снова бросило в пот. Значит, Крымов сразу понял, что это «политика», иначе бы так не подстраховывался. А про «личный характер» упомянул так, для приличия.

Они тотчас вышли из квартиры и устроились на скамейке во дворе, возле песочницы, совсем недалеко от того места, где, по мнению Берестова, еще должна была находиться банка «Эрл Грей» и куда он старался не смотреть…

– Я думаю, что это Куракин, – сказал Крымов то, о чем боялся подумать сам Берестов. Уж слишком далекой и могущественной казалась ему фигура Станислава Ивановича Куракина, человека влиятельного в президентских кругах, по сравнению с которым Берестов казался просто мелкой провинциальной сошкой. Хотя шоу, каким представлялись для многих теперь предстоящие президентские выборы, обещало быть интересным именно на новые имена, и тут Куракин в своих прогнозах, быть может, и не ошибался: молодой и талантливый руководитель, «светлая голова» Берестов, известный своими оригинальными идеями в плане преобразования экономики, в частности земельного вопроса, имел большие шансы в вопросе выдвижения своей кандидатуры на президентский пост. Тем более что его поддерживала другая, не менее популярная у смешного в своей наивности народа олигархическая группа, придерживающаяся принципиально других позиций в отношении ключевых вопросов внутренней политики государства в целом.

– Ты хочешь сказать, что его люди пришли сюда, вскрыв предварительно двери моей квартиры, прошли в ванную комнату и сунули в карманы моего халата все эти… вещи? Но как они могли это сделать, раз я этого даже не заметил? С замком все в порядке…

– А ты как думал? Что это нечистая сила распахнула перед ними двери твоего дома, или крест и отрубленный палец залетели сюда через форточку? Чудес не бывает. Бывает только высококлассная дорогая техника и специалисты, с помощью которых можно проникнуть чуть ли не сквозь стены. Мы вот с тобой сейчас говорим, а нас запросто могут подслушивать из соседнего дома, стоит им направить на нас маленькую штуковину вроде ручки. Поэтому старайся говорить потише.

– Крымов, не пугай меня, с какой стати им так стараться? Кому я перешел дорогу?

– Игорек, ты занимаешься преимущественно землей, аграрными вопросами, по уши увяз в этом и, очевидно, давно не читал газет… Люди Куракина, заказывающие статьи, настоящие профессионалы, и они роют тебе яму там, где ты даже и не подозреваешь.

– Какую еще яму? – спросил пришибленный Берестов, перед глазами которого возникла воображаемая могила с гробом отца Кирилла.

– Они хотят столкнуть тебя в пустоту, в никуда, потому что ты – сам, может, того не осознавая – представляешь собой реальную силу, способную на фоне бурной, но бесполезной деятельности президентского ставленника Куракина обратить на себя внимание простого народа. Твое положение было сомнительным вплоть до сегодняшнего – как это ни прискорбно звучит – дня, дня гибели отца Кирилла. Согласись, он мешал тебе. Не только тебе, разумеется, и тому же Куракину, и другим, кто рвется в это мягкое вязкое кресло, но тебе особенно, потому что вы – земляки… И хотя рейтинг этого человека в рясе был значительно выше, его все знали – Кирилла не выбрали бы. Уж слишком его проповеди смахивали на фашизм…

– Что? Что ты такое говоришь?

– А ты возьми как-нибудь на досуге и проанализируй его речи, особенно в тех местах, где он говорит о русских, какие он расставляет акценты, ссылаясь на чисто русофобские дела… Россия – многонациональная страна, и пусть у нас не все гладко по части национального вопроса и мусульмане мечтают отделиться, все равно большинству близка идея воссоединения народов. И это не только мое мнение.

– Но его любил народ… Какие толпы он собирал на площадях…

– Брось. Это был массовый психоз, я лично так считаю. И никакой ваш отец Кирилл не священник. Скорее всего он высокоинтеллектуальный зомбированный продукт…

– Прекрати! – Берестов даже вскочил и в негодовании замахал руками. – Что ты такое несешь, Крымов?

– Ладно, успокойся. Я пошутил. Но все равно для служителя церкви он слишком гибок и умен, понимаешь, СЛИШКОМ! Я уж не говорю о его ораторском искусстве. Это или от природы, или его где-то хорошо научили.

– Это твое мнение, вот и держи его при себе.

– Так что тебе от меня нужно, господин Берестов? Куда ты выбросил банку с крестом? Сюда? – Крымов кивнул головой в сторону росших в двух шагах от песочницы кривых, словно изуродованных радикулитом, деревьев. – Так поди посмотри, там ли она, пока двор пустой и никого поблизости не видно… Боишься? Давай я.

Он встал и с видом человека, который просто прогуливается вдоль дома, обошел палисадник и вернулся к скамейке, взглядом показывая Берестову, что ТАМ НИЧЕГО НЕТ.

– Банки нет? Да ты просто не заметил! Она такая… жестяная, на ней еще надпись…

– Говорю же: никакой банки нет. Смятая пустая пачка из-под сигарет – есть, и это все. Так что, Игорь, у тебя все еще начинается.

– То есть?

– Существует только две версии случившегося: банку взял кто-то посторонний, какой-нибудь прохожий или же те, которые ПРИХОДИЛИ СЮДА и хотят твоей крови, понял?

– Нет, я ничего не понял.

– Сначала они подкинули тебе крест с пальцем, затем подослали спецотряд, а когда поняли, что ребята в камуфляже ничего у тебя не нашли, решили забрать эти улики обратно с тем, чтобы подбросить их тебе снова в другой раз. Теперь понял?

– Но как эти типы догадались, что я выбросил их в окно?

– У тебя было слишком мало времени, чтобы надежно спрятать или просто избавиться от улик. Ты ведь мог предположить, что к тебе придут с обыском, так? Так. Значит, в доме оставлять все это было небезопасно. Оставалось единственное – выбросить крест в окно. А уж за те предметы, что валяются у тебя под окнами, ты отвечать не можешь, ОНИ это тоже понимают. Надеюсь, на этих штуковинах ты не оставил следов?

– Я протер все, кроме пальца, полотенцем.

– Вот и отлично.

– Ты возьмешься за это дело?

– А в чем оно, собственно, заключается? Ты хочешь, чтобы я схватил за руку Куракина? Ты представляешь себе вообще, о ком идет речь?

– А что мне еще остается делать: ждать, когда меня подставят или убьют?

– Я бы мог взяться, но это будет очень дорого стоить.

– Крымов, вечно ты со своими деньгами… Разве это сейчас главное?

– А разве нет? Разве для тебя вопрос денег не главный? Игорь, ведь это ты обратился ко мне за помощью, а не я, извини… И когда ты, мой школьный товарищ, забрался наверх, что-то я не припомню, чтобы я обращался к тебе за помощью, хотя и у меня возникало много проблем, которые ты мог решить одним лишь телефонным звонком. Однако, заметь, я решал их собственными силами. А ты? Деньги, видите ли, для него – ничто! И это ты говоришь мне?..

Берестов под тяжелым взглядом Крымова почувствовал себя крайне неуютно. Он не любил, когда ему говорили правду в лицо, да еще и таким тоном.

– Ладно, оставим это словоблудие…

У Крымова брови взлетели вверх: словоблудие?

– Сколько ты хочешь за то, чтобы у меня на столе появилась папка с доказательствами того, что это Куракин, а не я убил отца Кирилла.

– Не понял… А разве отца Кирилла убил Куракин?

– А кто же еще? Кто отрубил палец, украл крест, тот и убил отца Кирилла. Разве не так?

– Но это еще надо доказать.

– Вот и доказывай.

– А если я найду настоящего убийцу отца Кирилла и им окажется не Куракин, тогда как?

– А я уверен, что это он…

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Тогда тот, кто его убил, работает на Куракина, это же просто как день! Или же у убийцы с Куракиным одни и те же цели. Больше того, – Берестов перешел на шепот, – возможно, это убийство, заказанное СВЕРХУ…

– Вот что, Игорь, ты мне этого не говорил, а я ничего не слышал, понятно? Для тебя важно что: найти убийцу отца Кирилла или обезвредить законными способами Куракина, чтобы он не мешал тебе?

– И то и другое. Это связано, как ты не понимаешь…

И Крымову ничего не оставалось, как пожать плечами и назвать сумму гонорара.

– Кстати, – спросил он Берестова перед тем, как им расстаться, – а где кольцо?

– Какое еще кольцо?

– Отца Кирилла, которое было на том самом пальце!

– Не знаю, в кармане его не было…

– Значит, жди еще один сюрприз.

* * *

Утром Юля поехала к Корнилову и уже в полдень знала, что квартира, в которой она жила с Аперманис, принадлежит некой Ракитовой Светлане Васильевне, а присматривает за ней ее родная сестра, Донцова (по мужу) Вера Васильевна. Однако свой первый визит Юля решила нанести не ей, а Петру Александровичу Тимофееву, другу Бродягиной-старшей. Однако по пути она заехала в библиотеку №4, ту самую, штамп которой Юля обнаружила на обложке французского журнала «Пари-матч».

В отделе иностранной литературы ей отыскали формуляр Марины Алексеевны Бродягиной, из которого Юля почерпнула очень много ценной для себя информации. Во-первых, тот список литературы, который интересовал Марину, не мог иметь к ней никакого отношения: отдельные тома сочинений немецких философов на языке оригинала, Камю в подлиннике, периодические издания известных европейских журналов на английском, французском и немецком языках, жизнеописания Гитлера разных авторов, «Человек без свойств» Музиля, специальная литература по истории государств Америки… И тут же Маркиз де Сад, Андреа де Нерсиа, Луи-Шарль Фужере де Монброн, Клод Годар Д'Окур – авторы известных эротических романов, но уже переведенных на русский язык.

Журнал «Пари-матч», который Юля принесла с собой (на русском языке), чтобы вернуть библиотеке, случайно (во время нервного перелистывания страниц в ожидании девушки – работницы отдела) привлек ее внимание жирным красным крестом маркера, которым была помечена статья под названием «Что ест на завтрак переводчик?». Интервью с личным переводчиком одного из силовых министров России, очевидно, заинтересовало Марину лишь по причине того, что она сама являлась в какой-то мере переводчиком в фирме «Фарма-Инвест», а потому ей было небезынтересно узнать, как живут и чем питаются переводчики более высокого ранга. Другого объяснения этому красному кресту Юля не видела, поскольку ничего больше в этом журнале применительно к личности Бродягиной она не нашла. Однако фамилию и имя переводчика (Лазарев Андрей Борисович) она на всякий случай выписала к себе в блокнот. И перед тем как поставить на этом точку или ограничиться запятой, еще раз внимательно взглянула на его довольно неудачный портрет: вытянутое худощавое лицо со впалыми щеками, глаза слегка навыкате, прямой длинный нос, а под ним трогательная родинка… Человеку с таким носом надо бы позировать с поднятой головой, чтобы зрительно уменьшить его…

– Девушка, – обратилась Юля к похожей на мышку библиотекарше, дождавшись, когда та немного освободится от наплыва назойливых, как мухи, читателей, толпящихся за ее столиком и грозивших опрокинуть его вместе с его хозяйкой в своем нетерпении поскорее заказать или сдать книги, – а вы сами не помните Марину Бродягину?

– А почему вас это так интересует? – вдруг неожиданно грубо и резко ответила ей еще недавно улыбающаяся всем подряд и внешне весьма симпатичная особа. – Я давно смотрю на вас… Вы то изучали ее формуляр, словно не знали, что это именно ее журнал, а теперь задаете мне какие-то странные вопросы… Вы знаете хотя бы о том, что я не обязана была вам показывать…

– Марина Бродягина умерла, – произнесла Юля как можно тише. – Вы знали об этом?

– Нет… – Девушка подняла голову и посмотрела на Юлю большими удивленными глазами цвета выгоревшей травы, обрамленными розовыми воспаленными веками. – Умерла? Но от чего?

Реакция библиотекарши – явный шок, вызванный сообщением о смерти одной из читательниц, – была более чем странной. Девушка побледнела и принялась зачем-то растирать себе виски, словно пытаясь таким непонятным способом привести в порядок мысли.

– Ее убили.

– Убили, – глухо повторила библиотекарша. – Как это? Вы извините… Это все меняет… Теперь мне понятно… Вы из милиции?

– Нет, меня прислала сюда ее мать, Александра Ивановна. Вы давно знали Марину?

– Послушайте… – Девушка приподнялась на стуле и зашептала прямо в ухо Юле, обдавая ее горячим, с ароматом мяты дыханием: – Дело в том, что я училась вместе с Мариной, но говорить о ней сейчас, здесь – не могу. Я на работе. У меня полно читателей, я загружена, вы же видите… Но я бы могла вам многое рассказать о ней, она была откровенна со мной… И хотя многие не понимали, что нас связывало, но только со мной она могла говорить открыто, не боясь, что ее осудят… Я освобожусь вечером, в семь часов. Если вы действительно хотите что-то узнать о Марине и если то, что я вам расскажу, поможет вам вычислить убийцу, то мы могли бы встретиться…

– А может, вы сейчас отпроситесь, и мы поговорим?..

– Нет, что вы, это исключено. У нас должно в скором времени произойти сокращение, а потому все выслуживаются, каждый держится за свое место… Все это крайне серьезно, потому что я не представляю себе, где еще я смогу устроиться, если меня уволят.

– Да, может, и не уволят?

– Никто ничего не знает. Но у меня не сложились отношения с Татьяной Петровной, нашей заведующей, причем с первого дня… Все… Извините, я больше не могу говорить…

В зале появился молодой мужчина с книгой в руке, но, направляясь в сторону тихо беседующих Юли и библиотекарши, он вдруг решил притормозить возле стенда с новыми поступлениями.

– Как вас зовут? – спросила Юля.

– Наташа. Зима Наталья Сергеевна.

– Зима?

– Да, у меня такая холодная фамилия… Так вы придете сюда к семи или мне куда-нибудь подойти?

– Я приду сюда, в библиотеку.

Юля вышла на улицу с тяжелым чувством безысходности, словно сокращение ожидало ее саму, а не девушку с ледяной и морозной фамилией Зима. Как это, должно быть, страшно: оказаться на улице и не иметь средств к существованию.

И еще: что такого интересного могла рассказать ей Наташа, о чем не могла говорить в библиотеке? Одноклассницы. Это интересно…

* * *

Петр Александрович Тимофеев жарил рыбу, когда в его дверь позвонили. Выключив огонь под сковородой, он пошел открывать.

– Это хорошо, что вы предупредили о своем визите, – сказал он вошедшей Юле, помогая ей раздеться в прихожей, и тут же торопливо, хотя и весьма предупредительно, с извинениями принялся расстилать у нее под ногами мокрую тряпку: – Вы можете не разуваться, только, если вас не затруднит, конечно, слегка вытрите подошвы… Спасибо. Знаете ли, я живу один, приходится все делать самому…

– А Александра Ивановна?

– Вы шутите! Да разве я позволю ей мыть здесь полы? Вот что-нибудь приготовить – это пожалуйста, а так – нет… У меня была домработница, очень милая девушка, но оказалась нечиста на руку… У нас с ней вышел конфликт, она упрекнула меня в том, что я ей мало плачу, но я платил ей ровно столько, сколько она запросила сама, а уговор, сами знаете, дороже денег…

Юля подумала о том, что не будь Тимофеев так худощав, а следовательно, легок на подъем, навряд ли он сам мыл бы себе полы. Обычно мужчины к пятидесяти-шестидесяти полнеют и превращаются в эдаких ленивых любителей выпить и поспать. Петр Александрович, очевидно, был не из их числа. Подвижный, веселый человек, он напоминал папу Карло с добрыми глазами и седыми длинными прямыми волосами, прикрывавшими уши и делавшими его совсем уж трогательным сказочным персонажем или артистом. К тому же он был одет в яркую клетчатую рубашку и бежевые домашние теплые брюки, а уж его тапки, вырезанные из толстого войлока, прошитые суровой нитью, явно самодельные, и вовсе вызвали у Юли чувство умиления…

– Проходите, пожалуйста, вот сюда, в гостиную. Чай я уже заварил…

– От чая не откажусь, но вообще-то у меня не так много времени… – И, не дав ему опомниться, Юля тотчас приступила к делу: – Петр Александрович, что вы можете рассказать о Марине? Взгляд, так сказать, со стороны.

Тимофеев, который знал, что визит Земцовой связан с убийством Марины, все равно не успел психологически подготовиться к разговору, а потому, тотчас забыв о чае, сел, а точнее, рухнул, где стоял, на диван и, сцепив в нервном движении длинные костлявые пальцы, опустил голову. Он волновался.

– Понимаете, мне как-то неудобно говорить о Мариночке после всего, что с ней случилось… Но я предупреждал Сашу, я постоянно говорил ей, что им надо разъехаться, что Марина ведет такой образ жизни, что жить рядом с ней с каждым днем становится все опаснее и опаснее…

– Что вы имеете в виду?

– У нее были мужчины. Разные. Саша вам, наверное, не рассказывала, но Марина многих приводила прямо домой. Я видел этих парней, этих бритоголовых типов с маслеными глазами, которые могут испугать одним своим видом… Но Саша боялась не только их, но и оставлять дом на Марину…

– Марина пила?

– Нет, вот уж чего не было, того не было… Если и выпьет, то как все, немного, за праздничным столом… Во всяком случае, пьяной я ее ни разу не видел. Но она занималась проституцией! Она приводила в квартиру сомнительных людей, которые в отсутствие Саши могли вынести из дома все, что угодно… Могли оставить включенным газ, пустить в ванну воду и забыть о ней…

– А что вы знаете о ее связи с отцом Кириллом?

– На мой взгляд, его заидеализировали. Слишком. Не тот он человек, который способен был повести за собой людей. У него у самого рыльце в пушку. Я уж не знаю, откуда он вообще взялся, ведь он не местный, он приезжий, но его прошлое окутано тайной… Я не раздражаю вас этими словами? Вдруг вы его почитательница?

– Нет, не беспокойтесь… Так что вы можете сказать об их отношениях? Политическая сторона его жизни меня пока не интересует.

– Когда Саша рассказала мне о том, что они – любовники (а она их сама застала!), то я сначала не поверил. Понимаете, уж слишком они не подходили друг другу…

– Но почему? Не будь он в церковных одеждах…

– Да это все понятно, тем более что отец Кирилл красивый мужчина, видный, да и Марина была… – он вздохнул. – Но она же меняла мужиков, как носовые платки, зачем ему была нужна такая женщина, тем более что он женат? Связь с Мариной могла только навредить его карьере…

– Может, это любовь?

– А я так думаю, что она имела от него деньги, и немалые. Любовь… Да Марину интересовали только деньги. Она собиралась купить отдельную квартиру, сделать там ремонт…

– Это она вам сама говорила?

– Не мне, а матери, когда они скандалили… Саша – человек тихий, и скандалы у них были тоже тихими, это когда она плачет, а Марина говорит ей гадости… Марина предлагала Саше переехать ко мне, при моем согласии, кстати! Я давно зову ее к себе, а квартиру оставить ей, но Саша всегда отказывалась. Она считала несправедливым оставлять квартиру такой непутевой дочери, которая, как говорила Саша, «превратит ее в бордель».

– А вы никогда не задумывались, почему у такой приличной женщины, как Саша, выросла такая дочь?..

– Задумывался. Это было заложено в ней с детства. Ведь мы с Сашей встречаемся давно, я знал Марину еще девочкой… Она хоть и хорошо училась, но все равно была в ней какая-то червоточина. Вы знаете… Хоть и не положено так говорить о покойниках… Но ведь Марина пыталась соблазнить и меня. Да-да, не удивляйтесь. Она раздевалась, когда мы оставались в доме одни, и принималась расхаживать передо мной в таком виде.

– Может, вам показалось? Может, это сейчас вы так говорите, когда она стала такой, а тогда это могли быть обычные невинные переодевания…

– Нет, ничего подобного… Она говорила мне такие вещи… Ладно. Я вам скажу. Словом, она хотела продать мне свою девственность.

– И продала?

– Кому-то продала, но уж точно не мне… Потому что вскоре после того, как я чуть не выпорол ее за это предложение, у нее появились дорогие вещи и золотое колечко. А потом пошло-поехало…

– Но ведь Марина окончила филфак, знала немецкий… А это все непросто.

– Она способная, ничего не скажешь. К тому же у нее прекрасная память. Но, надо сказать, она и с преподавателями своими крутила романы, и деньги у них вымогала, но все это как-то сходило ей с рук… Но я знал, я чувствовал, что когда-нибудь все это кончится, что так не может продолжаться все время, что найдется человек, который…

– Вы же не такой, Петр Александрович… Вы же по-своему любили Марину. Вы не хотели ей смерти… Любили? Просто, как человека, как девочку, живущую рядом и ставшую близкой уже потому, что вы любили и любите ее мать?

– Любил. Она же росла на моих глазах, я покупал ей платья, шубки, туфли, конфеты, игрушки… А она мне словно в душу наплевала, я не говорю уж о ее матери, которой она так потрепала нервы… Как можно было из хорошенькой умненькой девочки превратиться в самую настоящую… Извините… И все деньги. Сколько ее помню, она постоянно требовала у матери денег. А откуда у Саши? Она просила у меня, и я давал, я всегда давал, но во всем же должна быть мера… Я понимал, что у Марины начинается трудный подростковый возраст, что потребности у девочки растут, что ей надо помимо полудетских вещей еще и женские, красивые, дорогие, я понимал это! Я давал им денег, но не видел благодарности… Знаете, мне иногда кажется, что она таким вот образом мстила нам за нашу любовь…

– Любовь?

– Ну да! Мы с Сашей встречаемся уже давно, очень давно… Она необыкновенная женщина, очень тонкая, не переносит грубости, а еще боится быта… Она говорит, что, если мы станем жить вместе, то потеряется острота наших любовных переживаний. Ей нравится, что мы – любовники. Не знаю уж, кто вбил ей это в голову, но я столько раз предлагал ей выйти за меня замуж… Так вот, нередко случалось такое, что Марина приходила домой в самый неподходящий момент, думаю, она ревновала свою мать ко мне, злилась, что мы так счастливы… И тогда я снова звал Сашу к себе, но она не соглашалась. Вот мы и встречаемся – то у нее, то у меня. И я счастлив с ней… Но мое счастье было бы куда более полным, если бы я просыпался рядом с ней, если бы…

– Но теперь-то вам никто не мешает это сделать…

– Думаю, что теперь она согласится, но лишь после того, как сумеет узнать имя убийцы.

– Но почему?

– Она боится, что в один «прекрасный» день к ней придут и предъявят счет: ведь она уверена, что Марину убили из-за денег, что она кому-то крепко задолжала. Поймите, даже несмотря на то, что я вам только что рассказал про нее, ну не может женщина заработать проституцией столько денег, да еще в таком провинциальном городе, как наш…

– Но ведь вы же сами только что говорили, что к ней приходили мужчины.

– Да, приходили, но те мужчины, которых я видел, не столь богаты, это же видно… Думаю, что Марина зарабатывала деньги каким-то другим способом, а что касается мужчин, то ей просто НРАВИЛОСЬ ЗАНИМАТЬСЯ ЭТИМ…

Юля снова подумала о несоответствии: человек с внешностью папы Карло не должен был произносить вслух подобные вещи так же, как отец Кирилл не должен был встречаться с Мариной. Но факты говорили сами за себя, а раз так, то человек с внешностью папы Карло мог запросто соблазнить свою падчерицу, а теперь с невинным видом поливать ее грязью.

Юля не верила никому. А тем более Тимофееву, который за несколько минут их разговора так сильно упал в ее глазах, предавая позору дочку своей возлюбленной, что представить его в роли соблазнителя не составляло никакого труда. Больше того, он мог спекулировать своей «доброй» внешностью…

Словом, она не верила, что у хороших людей, воспитывающих ребенка, исходя из собственного жизненного опыта, могло вырасти такое чудовище, каким ей только что представили Марину. Что-то здесь нечисто. Но что? Большие слезящиеся глаза Петра Александровича смотрели на нее по-собачьи преданно и наивно.

– Что вы знаете о Крымове?

– То же, что и многие, что он хороший сыщик, но дерет много денег.

– Александра Ивановна обращалась к нему за помощью?

– Знаете, она была в таком состоянии, что понесла деньги – а деньги она нашла в комнате Марины – в прокуратуру, чтобы преступление РАСКРЫЛИ, а дело не ЗАКРЫЛИ, вы понимаете, о чем я… Так вот, там ее, представьте, чуть не арестовали… Однако именно там ей намекнули на существование крымовского агентства. Возможно, если бы не деньги, которые она продемонстрировала одному из работников прокуратуры, ни о каком Крымове речи бы и не возникло, все в городе знают о его волчьем аппетите…

– И что же дальше? Она вышла на Крымова?

– Она-то вышла, да он отказался, сказал, что у него много дел, что существуют определенные обязательства перед другими клиентами…

– То есть его не прельстили деньги, которые ему, можно сказать, на блюдечке принесла Александра Ивановна?

– Выходит, что так. Во всяком случае, Саша бы не стала мне лгать. Тем более что деньги-то в доме. На месте. Или теперь вы работаете вместо Крымова?

– Пытаюсь…

– Вот, собственно, и все, что я знал о Марине и о ее образе жизни. Понятное дело, что ни номеров телефонов, ни адресов всех тех, с кем она в последнее время встречалась, у нас с Сашей нет.

– А вы видели ее фотографии, где она в обнаженном виде?

– Думаю, что эти фотографии видели многие…

– Это тоже из-за денег?

– Не знаю… Может, у нее болезнь, знаете, есть такая…

– Эксгибиционизм.

– Вот-вот.

Юля встала, Тимофеев тоже; они стояли, не зная, что сказать друг другу, и Петр Александрович не мог знать, что, глядя в его голубые выцветшие глаза, Юля видит в них отражение маленькой хрупкой девочки… Она в замешательстве оглянулась, и ей на миг даже показалось, что в кресле возле дивана лежит смятое девчоночье платьице с оборками…

«Или я ошибаюсь?»

* * *

Донцова Вера Васильевна оказалась весьма несловоохотливой особой, и на вопросы Юли, кому, на какой срок и на каких условиях она сдала квартиру сестры, ответила коротко:

– Латышке по фамилии Аперманис на полгода, а там видно будет.

– Где и как вы с ней познакомились?

В квартире, где происходил разговор, пахло подгоревшим молоком, а по коридору с визгом и дикими воплями бегали, распаляя себя бросанием мяча друг в друга, мальчик и девочка – погодки, от роду приблизительно двух-трех лет, разгоряченные, разрумянившиеся и вспотевшие в своих фланелевых рубашечках и штанишках.

– Это внуки?

– Внуки. Одолели, спасу на них нет, – уже более приветливо откликнулась Вера Васильевна и пригласила Юлю пройти на кухню, где у нее на плите подгорала молочная каша. – Родители работают, деньги зарабатывают, а меня не пускают, говорят, что я теперь бабушка и никаких прав на личную жизнь, а уж тем более на работу у меня нет. Раз пенсионерка, то все, ты – нянька. А что касается этой квартирантки, то все было очень просто: я расклеила объявления, мне позвонили, мы назначили встречу, и все!.. Она мне сразу понравилась. Молодая, интересная, аккуратно и дорого одетая. Мы пошли с ней посмотрели квартиру, я запросила две тысячи рублей, так Рита дала мне сто долларов и попросила меня только приходить к ней иногда мыть полы.

– И вы приходили? Мыли? И вообще: когда это было?

– В начале февраля или конце января, я уж даже и не помню. Да, я приходила пару раз, мыла ей полы, даже постирала ей бельишко и почистила картошки, а потом, вот уже совсем недавно, она сказала, что будет убираться сама, что ей надо двигаться, что это будет вместо зарядки.

– А она не сказала, откуда приехала?

– Сказала. Из Риги. Да и фамилия у нее рижская – Аперманис. У нее же акцент… Вы из милиции? – вдруг с опозданием догадалась Донцова, потому что по телефону Юля представилась просто приятельницей Аперманис, которая хочет поговорить с хозяйкой о том, чтобы та разрешила им проживать в квартире вдвоем, но за эту же цену. – Да?

– Почти.

– Моя латышка что-нибудь натворила?

– Нет, ничего не натворила, но ведет себя более чем странно. Она вам ничего не рассказывала о том, чем занимается и зачем вообще приехала в этот город?

– Нет, она только сказала, что у нее тут дела, что в зависимости от того, как все закончится, она либо съедет с квартиры, либо останется еще на неопределенное время.

– Вам ничего в ней не показалось странным?

– Показалось. Она почти не ест хлеба, вместо сахара пьет какие-то таблетки, бросает их в чай, говорит, чтобы не располнеть, плохо говорит по-русски и хранит свои деньги – доллары – прямо на виду, словно не боится, что их украдут.

– К ней не ходят мужчины, не знаете?

– Я поручила соседке присматривать за квартиранткой, чтобы потом доложить мне, так вот она видела мужчину, интересного, невысокого, крепкого, любовника, короче…

– А с чего она взяла, что он ее любовник?

– Ну уж этого я не знаю, вы сами у нее спросите. А что случилось-то?

– Нет, пока ничего не случилось, но есть кое-что… А со здоровьем у нее все в порядке?

– Не знаю.

Юле оставалось только извиниться перед Донцовой за доставленное беспокойство и уйти несолоно хлебавши. Ничего нового об Аперманис она не узнала. Разве что мужчина… Кто бы это мог быть? Случайный знакомый? Но кто? Было бы время заниматься Ритой и ее причудами, следовало бы со слов соседки составить фоторобот мужчины-любовника. Но это – потом. А сейчас неплохо бы перекусить. Она посмотрела на часы – почти пять. Два разговора – и день прошел? А результатов – ноль.

* * *

Она позвонила – Рита открыла ей дверь, и по ее виду Юля поняла, что у той вновь возникли проблемы.

– Ты снова бросила меня, ничего мне не рассказываешь, никуда меня с собой не берешь, а оставляешь одну… – гнусавым голосом хныкала Рита, капризно топая босыми ногами и дергаясь всем телом, совсем как одуревшая ото сна испорченная чрезмерной опекой девочка-подросток, эгоистка и порядочная стервоза.

– Прекрати истерику, а лучше покорми меня. Так и быть, за ужином расскажу тебе, где была и что узнала, но таскать тебя повсюду с собой не смогу, не обессудь, иначе нам придется расстаться…

Кажется, она взяла верный тон, потому что Рита присмирела и покорно поплелась на кухню – разогревать еду.

– Тебя сегодня никто не беспокоил? Не насиловал?

– Если честно, то я бы рада, чтобы меня изнасиловали, но никто не пришел…

– Послушай, а может, никого и не было? Вот ты рассказала про желтый ковер, а ведь нет даже двери в подвал, где он должен был находиться…

– Я что-то спутала, возможно, но ковер был и кровь на нем – тоже.

– Мне никто не звонил?

– Звонил. Мужчина. Он оставил свой телефон.

– Португалов?

– Нет, другой, какой-то старый, я определила по голосу.

– И все?

– Нет, еще звонил какой-то Чайкин и просил, чтобы ты перезвонила ему. Вот теперь все… Ты будешь соус? Правда, сливки свернулись, но он все равно вкусный, я ела…

Юля от соуса отказалась. А по телефону позвонила тотчас же.

Мужской голос ответил:

– Слушаю.

– Это я вас слушаю. Вы звонили сегодня… – и она назвала домашний телефон Аперманис.

– Да, это вы? У вас очень приятный голос. Куда я могу за вами приехать?

Юля почувствовала, как где-то внутри ее что-то задрожало: не то от страха, не то от возбуждения. Ведь ее «сняли». По фотографии. На нее клюнули, и теперь кто-то, возможно даже обладатель этого приятного баритона, хочет переспать с ней.

– На улицу Пушкина.

– Через полчаса, а лучше минут через сорок вас устроит? – Времени у нее было в обрез, ведь на семь была назначена встреча у библиотеки с Зимой.

– Вполне.

Она вернулась за стол, но есть не смогла.

– Рита, мне нужно срочно привести себя в порядок. Можно, я снова одолжу у тебя твое платье? Опять забыла заехать в магазин.

– Конечно! А меня с собой не хочешь взять? Познакомила бы с каким-нибудь мужчиной.

– Тебе мужчина сейчас не нужен. Если по-честному, то тебе нужен врач.

Она позвонила Чайкину, но трубку так никто и не взял. Полчаса пролетели незаметно. Юля приняла душ, уложила феном волосы, подкрасилась, надела Ритино платье, надушилась ее духами и, словно превратившись на время в совершенно другую, раскованную и рисковую женщину, способную отдаться первому встречному за деньги, вышла из дома.

Ей вдруг показалось, что и не было тех страшных и тягостных дней бездействия и одиночества, которые разлучили ее с Крымовым и работой. Холодок в груди, учащенное дыхание – свидетельство того, что она волнуется перед своим очередным делом, все это, вместе взятое, нравилось ей и напоминало о той, НАСТОЯЩЕЙ жизни. Харыбин! И откуда он только взялся?!

Вспомнив о нем, о его ненавязчивых уроках, когда он с высоты своего положения учил ее быть предельно внимательной, осторожной и во всем полагаться на трезвый расчет и логику, Юля вдруг подумала, а не подождать ли вон там, за углом дома: вдруг за ней следом, как в прошлый раз, когда она отправлялась на свидание, выйдет дуреха-Аперманис, чтобы проследить за ней? То-то будет смеху! Тем более что время еще есть!

Она зашла за угол дома и, посмеиваясь про себя, стала ждать. И точно: спустя восемь минут из подъезда дома вышла Рита и в растерянности стала оглядываться, словно ища кого-то. В это время на дороге, ведущей во двор дома, появилась машина. Разумеется, номера этого элегантного темно-синего «ВMW» были заляпаны грязью. Как же иначе? Аперманис подбежала к машине, обошла ее и, поравнявшись с водителем, наклонилась и стала что-то быстро и, яростно жестикулируя объяснять ему. Или ей. Тонированные стекла машины не давали возможности разглядеть, кто же за рулем, да еще и пункт наблюдения у Юли оказался не самым удачным.

Спустя пару минут машина уехала, оставив на тротуаре несчастную, с озабоченным лицом Риту. В распахнутом черном плаще, растрепанная, но очень даже недурственно выглядевшая, она запросто могла бы сойти за ту самую проститутку, роль которой приготовилась играть Юля… А ведь с минуты на минуту должен появиться клиент.

– Рита! – строго окликнула она свою подопечную, и на этот раз решив скрыть от нее свою подозрительность, тем самым снова оттягивая момент объяснения. – Что ты здесь делаешь? Снова шпионишь за мной?

Аперманис вздрогнула, как если бы в нее выстрелили, – так она испугалась этого неожиданного окрика Земцовой.

– Боже, как ты меня напугала… Где ты была? Я тебя не видела… Я выбежала, чтобы сказать тебе, что снова позвонил Чайкин… но не успела, ты уже ушла. А разве человек, который должен был приехать за тобой, еще не приезжал?

Она лгала, эта несносная Аперманис. Как же правдиво и спокойно она лгала!

– Нет, еще не приезжал… А вот, кстати, и он… Уходи, чтобы он не подумал, что за ним кто-то следит. Ты слышишь меня, уходи!

– Возьми меня с собой…

Юля подошла к ней, едва сдерживаясь, чтобы не влепить ей пощечину. Как же она стала ее раздражать.

– Послушай, я ведь тебе уже все объяснила. Если я тебя не устраиваю – сегодня же ты будешь ночевать одна. Ты, случаем, не влюбилась в меня? (Она расхохоталась неестественно громко, чем испугала Риту, кинувшуюся к подъезду.) Я вернусь или очень поздно, или очень рано…

В подъехавшей чуть слышно машине, мало чем отличавшейся от той, с водителем которой успела переговорить Аперманис, разве что более темной по тону, открылась дверь, и мужской голос, уже знакомый Юле по телефону, произнес:

– Вы Юля?

– Да, это я…

– Садитесь, пожалуйста. Ничего не бойтесь.

– Да я и не боюсь, – ответила она, сжимая в кармане маленький пистолет и усаживаясь на мягкое сиденье позади водителя. Кроме них, в машине, к счастью, никого не было. «И на этом спасибо…»

– Почему бы вам не перебраться на переднее сиденье?

– Нет, спасибо, я предпочитаю ехать сзади, так безопаснее…

– Меня зовут Юрий, – произнес могучий, с коротко постриженными седыми волосами человек, от которого исходило приятное благоухание. Машина тронулась и плавно заскользила по улицам, словно по льду; Юля сидела напряженная, готовая выпалить любую дерзость, если вдруг незнакомец вздумает приставать к ней прямо здесь. – Я не сделаю вам ничего плохого. Я выбрал вас из всех, потому что вы – самая красивая и, как мне показалось, умная. У вас очень одухотворенное лицо.

– А я думала, что вас интересует лишь то, что находится у меня ниже талии…

– Вы нервничаете? Это понятно. Но вам не следует этого делать. Я – мужчина, который любит женщин, и меня не стоит бояться. Человеком правят инстинкты, не так ли? А потому нам, людям, ничего другого не остается, как подчиняться им…

Она вдруг вспомнила Ломова, мужчину, тоже старше ее на много лет, который, чтобы возбудить себя, привозил ее в машине на кладбище и ласкал ее там, отдавая дань приблизительно таким же инстинктам, что и те, которые в данную минуту терзали тело этого с виду еще довольно крепкого человека. Но Ломов, этот извращенец, этот мерзавец, который оказался столь же искусным любовником, как и убийцей, был все же злодеем. Навряд ли и на этот раз произойдет нечто похожее – такого просто не может быть.

– Вы не хотите разговаривать со мной?

– Почему же, хочу.

– Так что вы думаете по поводу инстинктов?

– У мужчин они проявляются ярче, мужчина не может долго оставаться без женщины… – Юля говорила просто так, чтобы заполнить салон машины хоть какими-то звуками. А потом вдруг подняла голову и взглянула в зеркало, где отражалось лицо Юры, мужчины, который вез ее неизвестно куда, но зато известно зачем. Оказалось, что у него вполне привлекательная внешность, более того – он даже в некотором роде красив, разве что чрезмерно крупный и немолодой. Большие, чуть прикрытые, словно сонные, глаза, прямой нос, квадратный тяжелый подбородок, толстые губы, высокий лоб. Темное пальто с треугольником белоснежной сорочки и красным галстуком на груди. Пахнет, как хризантема в сентябре – пряно, горько, душно…

– Куда мы едем?

– Ко мне. Вы любите шампанское?

Юля вспомнила, как прошлой ночью пила шампанское с Португаловым, и гадкое чувство, что она каждым своим шагом предает Крымова, поглотилось другим – не менее вредным и несвоевременным, связанным с любовными сценами, нарисовавшимися ей сразу же после услышанных слов «ко мне». Это могла быть квартира, офис, дача… Куда он везет ее и что намеревается с ней делать?

Мысль о сутенере пришла в голову значительно позже. Ну выбрал «клиент» девушку по фотографии, позвонил ей, а денежки кому – девушке или бритоголовому «гоблину», с которым ей еще наверняка предстоит познакомиться?

– Я первый раз и ничего не знаю… Я просто сфотографировалась у Португалова, и все.

– А больше ничего и не надо. Он получит свое, а ты – свое. Я не обижу.

Португалов – сутенер? Вот это неожиданность! Вот это свинья! Она нашла, что слово «сутенер» звучит более мерзко, чем «свинья». Было в нем что-то, что-то острое, как лезвие, и едко-соленое, словно острые плавники пересушенной воблы…

«Вокруг одни предатели, все врут, никому нельзя верить…»

Он остановил машину в тихом и мрачном тупике, окруженном почти со всех сторон высокими старыми домами из красного кирпича с белыми, будто от пара или воды, разводами на стенах. На улице было уже совсем темно, и лишь свет, скупо льющийся из редких освещенных красных и желтых прямоугольников окон, да одинокий уличный фонарь, явно по ошибке оказавшийся в этом богом забытом месте, давали возможность разглядеть то, что происходит в машине.

– Вы живете в одном из этих страшных и старых домов?

– Нет, но мне нравится этот тупик. Я часто приезжаю сюда, когда мне хочется расслабиться и отдохнуть, забыть обо всех своих делах и приличиях. Я называю это неприличным тупиком…

Произнося последние слова, мужчина, назвавшийся Юрой, стал медленно расстегивать свое пальто.

– Перейди на это сиденье, чтобы быть ближе ко мне…

Она понимала, что он от нее хочет, но не могла пошевелиться.

– Ты должна сесть рядом.

– Поедемте к вам…

– Я не тронусь с места, пока ты не пересядешь ко мне.

– Я не могу.

Она хотела выйти из машины, стала шарить в поисках ручки, как вдруг услышала:

– Ты не выйдешь отсюда, ты должна перелезть через спинку сиденья…

– Откройте, я сяду рядом с вами.

Они препирались довольно долго, пока она не услышала грязное ругательство, вырвавшееся изо рта разозленного не на шутку Юры. Зато он немного поостыл в физиологическом смысле, это она поняла по тому, как быстро и нервно он принялся застегивать пуговицы пальто.

– Ты ведешь себя неправильно, а потому за твое плохое поведение я мог бы отвезти тебя к своим друзьям, они как раз сегодня собираются; выпили, наверно, изрядно, и теперь их тянет на подвиги… Их всего двое, я буду третий…

– Вы эти слова говорили и Марине Бродягиной перед тем, как ее убить? – спросила Юля, забившись в самый угол машины и теперь внимательно наблюдавшая за лицом Юры.

Он тотчас обернулся.

– Что ты сказала? Повтори, что ты сказала?

– Что слышал, то и сказала. Моя фамилия Земцова, я работаю вместе с Крымовым, может, слышал? Я расследую убийство Марины Бродягиной, и у меня есть доказательства того, что Марина встречалась с тобой вот в этой машине при посредничестве того же Португалова.

– У тебя ничего на меня нет, потому что у меня с Мариной были нормальные деловые отношения. Кроме того, у Португалова такие связи, которые тебе и не снились… Он же – «голубой»! У него в городе свои покровители…

– Врешь!

– Португалов – фигура известная, его никто и никогда не тронет, а если ты не веришь в то, что он «голубой», – твои проблемы. Ты можешь, конечно, сказать, что кое-кто из твоих подружек переспал с ним, но это чисто случайно, поверь… Он хочет казаться нормальным, но у него… только на мужчин…

Юля почувствовала, как щеки ее запылали. Даже если бы ее сейчас заставили проделать с Юрой то, зачем он ее и привез в этот тупик, то ей не было бы так горько и стыдно, как теперь, когда она узнала, что провела ночь с геем. Надо же так раскиснуть, чтобы дать себя уговорить лечь в постель с извращенцем?!

– Значит, ты – Земцова. Понятно. Ломов – это твоя рыбина?!

Ей стало еще хуже и страшнее. Вполне возможно, что этот Юра и Ломов были друзьями, и теперь ей придется защищаться.

Однако о Ломове Юра больше ни разу не вспомнил.

– Что ж, приятно познакомиться. Но куда приятнее было бы, если бы ты не капризничала, а села ко мне… Никогда не надо отказываться от удовольствий, которые сами идут тебе в руки. Так что ты хочешь у меня спросить про Марину? Надеюсь, ты пошутила, когда предположила, что ее убил я?

– Ну надо же было как-то остудить тебя…

– Ты так и будешь ко мне на «ты»?

– Так же, как и ты.

– Крымова нет, его агентство сожгли, все разбежались, если вообще живы. Так что ты мне, девочка, не заговаривай зубы. Тебя кто-то нанял, чтобы найти убийцу Марины, вот и ищи. Я – человек деловой, у меня семь супермаркетов в городе, я работаю и никому не мешаю, вот и ты мне не мешай и не дерзи… Мало того что продинамила… так еще и собираешься навесить убийство. Не смеши. Марина была своим человеком, мы встречались с ней много раз, и не сосчитать, но делала она все для меня не ради денег, а ради удовольствия, о котором я тебе только что говорил. Ей было скучно, вот она и встречалась со мной и моими друзьями. Ей многое прощалось, потому что она была красивая, но никто из тех, кого я знаю, не мог причинить ей зла, а тем более убить. Хотя был у нее один мужчина, который ее любил и которого она любила и который мог бы порешить ее из-за ревности, но он погиб раньше ее…

– Я знаю, о ком вы говорите, но вы уверены, что их связывало чувство, которое вы назвали любовью?

– О! Девочка уже обращается ко мне на «вы»! Да кто их знает… Хотя все бриллианты, которые у нее были, покупал ей именно он.

– Она сама говорила вам об этом?

– Нет. Просто у нас в городе никто не смог бы купить такие камушки, даже я… Жалко, понимаешь? И это при всем моем хорошем к ней уважении. А у него денег было до черта.

– Но откуда? Откуда у него могли быть деньги?

– Этого никто не знает. Хотя предполагают всякое… Я бы не хотел рассуждать с тобой на эту тему.

– Тогда отвезите меня, пожалуйста, домой.

– Какая вежливая. А может, поедем все-таки ко мне?

– Да подите вы к черту! Крымов действительно пропал, и я не знаю, где его искать. Уверена, он и вам делал немало полезного, он многим помог в этом городе, я только одного не понимаю – почему все бездействуют и ничего не предпринимают, чтобы его найти?

– Да потому, что он влез не в свое дело, а каждый из нас печется прежде всего о собственной шкуре, понятно?

– Вы имеете в виду убийство отца Кирилла?

– И в это тоже…

– Что значит ТОЖЕ?

– А то, что тот, кто убил отца Кирилла, связан с другим человеком, который и нанял Крымова. Но это все, что я тебе скажу. Возможно, я ошибаюсь, но время покажет. А ты, Земцова, ничего, симпатичная. Не понимаю, как это Крымов мог жениться на Щукиной…

– А вы что, и Щукину тоже знаете?

– Я был у них на свадьбе. Все? Допрос закончен? У тебя, крошка, небось и пистолет в кармане есть? Расслабься. Поехали домой. Я тебя не трону. А что касается Крымова, то я посоветовал бы тебе забыть о нем… если хочешь остаться живой… Так-то вот.

Глава 8

Она опоздала на полчаса и искренне обрадовалась, когда в половине восьмого увидела стоящую на крыльце библиотеки одинокую фигурку Наташи Зимы. Накрапывал мерзкий холодный дождь, и порывы ветра трепали скромный клетчатый шарф девушки. В такую погоду мало кто согласится простоять лишние тридцать минут в ожидании неизвестно чего или кого…

– Замерзла? – Юля даже приобняла ее в каком-то душевном порыве, радуясь встрече с нормальным человеком, каким для нее явилась эта скромная библиотекарша, особенно в контрасте с животным по имени Юра. – Извини… Это ничего, что я на «ты»?

– Да н-ничего, – смущенно пробормотала Наташа, кутая лицо в шарф и заикаясь от холода. – Я почему-то была уверена, что вы придете.

– Сейчас мы спустимся к набережной, там есть одно маленькое кафе, в котором ты отогреешься, а уж я, чтобы ты окончательно простила меня за мое опоздание, угощу тебя горячей грибной лапшой и курицей, идет?

– Да что вы, не надо, кафе сейчас такие дорогие, я не могу так…

– Никакие возражения не принимаются.

Они прошагали пару кварталов вниз, к Волге, откуда открывался вид на ярко освещенный огнями мост и побелевшую от легкого снега набережную, и зашли в подвальчик старинного особняка с претенциозной вывеской «Белая лошадь».

– Раньше я думала, что здесь кормят кониной, раз «Белая лошадь», а оказалось, что нет… – Юля таким нелепым образом пыталась как-то развеселить, растормошить смущенную и скованную непривычной обстановкой Наташу. – Ты не робей и не переживай, у меня достаточно денег, чтобы расплатиться за ужин. На посетителей тоже не обращай внимания, публика нейтральная, обычная, в основном влюбленные парочки, бандитов здесь нет.

– А по-моему, нормальным людям, честно зарабатывающим себе на жизнь, в таких местах нечего делать. И как бы хорошо я ни работала, как бы ни старалась, я бы все равно в своей библиотеке не заработала денег на ужин в «Белой лошади». Вот как уволят меня, пойду сюда мыть посуду, – грустно добавила Наташа, с любопытством, к которому примешивалось восхищение перед незнакомой ей и такой недоступной жизнью, рассматривая висевшее на стене центрального зальчика большое, сплетенное из толстых шерстяных ниток цветное панно с вышитой на нем белой лошадью на фоне оранжевых и коричневых пятен, очевидно изображающих закат. – Здесь так тепло и красиво.

– Брось, еще не все потеряно, тебя же еще не сократили… Хотя я бы на твоем месте на всякий случай подстраховалась и попыталась найти себе работу… Мало ли что. Давай сядем вот сюда, под пальму, в уголок… А вон и официант к нам направляется…

За ужином Наташа оттаяла и даже похорошела. От скучной библиотечной мышки осталась лишь серенькая кофточка, лицо же словно отогрелось, порозовело, а глаза заблестели сытостью и удовольствием.

– Марина Бродягина – человек сложный, одновременно сильный и слабый, – начала она. – Вот и понимайте, как хотите. Марина всегда знала, что ей нужно от жизни. Ей ничего не стоило окончить школу с золотой медалью, она уверенно переходила из класса в класс, прекрасно понимая, на что может рассчитывать в дальнейшем…

– А именно?

– Она знала, что поступит в университет без блата и денег, она была уверена в себе. Кроме того, не надо забывать, что она была очень красива. И хотя красота ее была специфична, сексуальна и мужчины сходили по ней с ума, Марина первое время держалась, искала себе мужа и собиралась нормально выйти замуж, нарожать детей, но потом с ней что-то произошло… Она покатилась вниз, да так быстро и неожиданно, что мы, когда с ней встречались, не могли толком поговорить: ее мобильный разрывался от звонков…

– Вы с ней встречались? Но зачем? Что вас связывало?

– Мы – подруги, вот и все. Я знаю, о чем вы только что подумали. Так оно и есть: Марина выбрала меня в подруги, потому что я некрасивая и никогда не могла бы стать ее соперницей. Но даже будь я посимпатичнее, я все равно бы не смогла составить ей конкуренцию, настолько она была хороша и умна… С другой стороны, ей же надо было с кем-то делиться. Для человека с ее характером…

– А какой у нее был характер?

– Она блефовала. Всю жизнь. Делала вид, что ни в ком не нуждается.

– Понятно. Прости, я перебила тебя…

– Так вот, для человека с ее характером просто необходима была жилетка вроде меня. Она рассказывала мне о своей жизни невероятные, чудовищные вещи. Мне, неискушенной в области секса, слышать подробности ее интимной жизни было, с одной стороны, жутко интересно, но с другой – дико!

– Но в чем заключалась причина того, что она так покатилась вниз?.. Ведь такое количество мужчин, неразборчивость и прочее…

– Причина? Кирилл. Он был ее первым мужчиной. Но когда она с ним встретилась, он еще не был священником.

– А кем же?

– Никем. Он приехал неизвестно откуда и поселился в гостинице неподалеку от ее дома. Они и познакомились-то на улице, он привел ее к себе в номер, и все.

– А потом?

– Она ничего о нем не знала и не хотела знать. Ее не интересовало, откуда у него деньги, кто он, чем занимается, она словно сошла с ума от любви… Забросила учебу в университете, проводила дни и ночи у него в номере, а позже он снял ей квартиру, и вот тогда-то все и началось…

– А что началось?

– Он стал куда-то пропадать, к нему приходили какие-то люди, приносили книги, еще он просил Марину брать книги в нашей библиотеке… Создавалось впечатление, что он или ученый, или человек, к чему-то весьма серьезно готовящийся. Он постоянно что-то печатал на компьютере и вскоре перестал обращать внимание на Марину. Она в отместку переспала с одним из преподавателей университета, который помог ей перейти на другой курс, за что получила от Кирилла пощечину.

– А как же он узнал?

– А она сама рассказала ему и даже показала следы на теле…

– И что же было потом?

– А потом он стал священником в Троицком соборе, но продолжал встречаться с Мариной. Связь свою с ней он сначала тщательно скрывал, а потом предложил ей работать у него в доме в качестве кухарки. С ней случилась истерика. Она поняла, что он не любит ее и никогда не любил, а уж когда он женился на Тамаре – женщине немолодой, но основательной, которая хоть и не смогла родить ему детей, но все равно прочно вошла в его жизнь и стала ему настоящей подругой, – Марина пошла по рукам. Ей было уже все равно, с кем лечь в постель. Больше того, если раньше она делала это просто так, от тоски, то потом стала брать за это деньги, а уж потом и вовсе…

– Что значит «вовсе»?

– Она сказала, что ей нравится проводить время с мужчинами и что деньги ее теперь не интересуют.

– Деньги ей стал давать отец Кирилл? Но за что? Я слышала, он покупал ей драгоценности.

– Он основал свой фонд, у него действительно появилось много денег, якобы на восстановление церквей в Поволжье, но мало кто тогда мог предположить, что отец Кирилл занимается политикой! И если раньше он своими речами настраивал определенным образом толпу за или против того или иного кандидата в депутаты, я уж не говорю о губернаторах, то позже он открыто выставлял себя чуть ли не мессией, вы понимаете?

– Мания величия?

– Навряд ли. Думаю, это скорее методичное и неспешное выполнение чьего-то грандиозного плана, в жерновах которого погиб не только он сам, но и погубил Марину…

– Снова не поняла.

– Его убили по политическим мотивам – кому-то он перешел дорогу, это ясно? А что касается Марины, то она либо что-то знала, за что и поплатилась, либо попыталась кого-то шантажировать. Ведь в последнее время она встречалась не только со своим шефом – Шалым Андреем Викторовичем, но и с… Берестовым…

– Это я уже слышала. Но не слишком ли много любовников у одной женщины?

– Она мне как-то сказала по телефону, когда ей было особенно плохо, что жизнь представляется ей ярко освещенной парковой аллеей, заканчивающейся глубоким омутом со зловонной черной водой, и что она сделает все возможное и невозможное, чтобы не оказаться на обочине этой аллеи, это раз, и чтобы как можно дольше понежиться в лучах теплого солнышка… Да, она так и сказала: «солнышка»…

– Из твоего рассказа выходит, что все беды Марины начались с отца Кирилла. Но ее мать сказала мне, что он навещал ее, что приходил…

– Все правильно, они встречались, но Марине было мало этого. Она хотела, чтобы он всегда был рядом с ней. Она ненавидела Тамару и считала, что в том, что Кирилл стал известным чуть ли не на весь мир человеком, заслуга ее, Маринина, а Тамара лишь греется в лучах его славы…

– А как ты думаешь, зачем ему было читать или изучать философские труды, да еще и на языке оригинала? Он что, действительно знал несколько языков?

– Насколько я поняла, да. Но помимо этих классических трудов его интересовали книги по ораторскому искусству, я даже спрашивала Марину, не посещает ли он известные в городе курсы ораторского искусства Валентины Левашовой, на что услышала загадочное: он, мол, проходил такие курсы, и в таком месте, что мне и не снилось, и что этими книгами он интересуется исключительно в целях изучения души русского человека.

– Вот прямо так и сказала?

– Именно. Обычно в этом смысле употребляют слово «менталитет», но отец Кирилл тем и был хорош для простого народа, что никогда в своих выступлениях не употреблял иностранных модных словечек, принципиально используя русские, всем понятные слова.

– Странно, но у меня какое-то непонятное неприятие этого человека. Безусловно, он был умен и образован, но все же вокруг него до сих пор, как мне кажется, клубится непонятный, опиумный, какой-то словно наркотический туман… Может, он был обыкновенным гипнотизером?

– Это было бы слишком просто, – ответила Наташа.

Юля была с ней согласна. Она посмотрела на часы: почти девять. Наташа же, поймав ее взгляд, засобиралась:

– Мне уже пора. Поздно, темно, страшно будет возвращаться домой, у нас там такое неприятное место – пустырь и ни одного фонаря…

– Это я во всем виновата… Послушай, Наташа, с кем ты живешь?

– Вообще-то ни с кем, у меня только кот.

– А где же твои родители?

– Мама в деревне с теткой живет, у них там огороды, грибы, корова, натуральное хозяйство, одним словом. А отца я не знаю.

– Поедем со мной, переночуешь у одной моей знакомой… Понимаешь, у нее депрессия, поэтому не обращай на нее внимания.

– Как это? У человека депрессия, а вы приглашаете меня… Не понимаю.

– Ей важно, чтобы в доме были люди, чтобы она не чувствовала себя одинокой.

Юля, глядя на эту милую, скромную девушку, вдруг представила себе, как было бы хорошо, если бы вместо себя она оставляла в квартире душевнобольной Аперманис Наташу, а сама тем временем вплотную занималась расследованием убийства Бродягиной, не боясь, что ее подопечная расторгнет с ней договор и потребует обратно аванс. Понятное дело, что в последние дни она мало уделяла ей внимания (хотя за те деньги, которые она получила, ей полагалось бы чуть ли не держать Риту за руку). Хотя, с другой стороны, она же ее предупреждала… Вариант тем более казался реальным, что Наташе угрожало сокращение, а потому подзаработать немного денег ничегонеделаньем ей бы не помешало. Да и когда деньги вообще кому мешали? Другое дело, где ей взять время на то, чтобы караулить Аперманис? Разве что попросить отпуск за свой счет? Но какой нормальный человек в период ожидаемого сокращения решится на столь абсурдный поступок? Ей, напротив, нужно выслуживаться, заискивать перед своим начальством… Какая же все это мерзость!

– Ладно, я согласна. Вы просто не были у меня во дворе и не видели, насколько там на самом деле все жутко и опасно. На лестничной клетке прямо рядом с моей квартирой собираются наркоманы, а один постоянно ходит с большущей собакой, ротвейлером, кажется…

– Вот и замечательно. А когда у вас решится вопрос с сокращением?

– Скоро. На днях. А что, у вас есть что-нибудь для меня на примете?

– Это я смогу сказать тоже на днях, и во многом это будет зависеть от той девушки, к которой мы сейчас поедем…

* * *

Едва они переступили порог квартиры, как Аперманис набросилась на Юлю с упреками, она говорила что-то насчет телефонных звонков, которые мешают ей уснуть и постоянно напоминают о пережитых кошмарах. Юля сделала знак Наташе, чтобы та не обращала на нее внимания, но Рита разошлась не на шутку.

– Где ты бродишь? Я ничего не знаю, ты меня ни во что не посвящаешь, обманываешь, оставляешь одну…

– Теперь нас будет трое, – прервала поток ее слов Юля, представляя Наташу. – Вот, знакомься – Наташа Зима. Успокойся и не кричи, все-таки мы не одни…

– Мы, кажется, знакомы… – пробормотала испуганно Наташа, но ее никто не услышал.

Юля старалась вести себя так, словно уже давно привыкла к подобному, хотя ее подмывало схватить Аперманис за плечи, потрясти хорошенько, чтобы выбить из ее головы всю дурь и выяснить, кто же она такая на самом деле и зачем приехала в С.? И еще: какое отношение она имеет к настоящей Аперманис?!

Но так же, как в прошлый раз и как много-много раз, когда она пыталась это сделать, интуиция не позволила ей учинить допрос прямо здесь и сейчас. Аперманис – больной человек. С этим надо считаться.

– Так кто мне звонил? – задала она Рите вполне конкретный вопрос, сопровождая Наташу в комнату и усаживая ее в кресло. Чувство неловкости за свою ненормальную клиентку переросло в чуть ли не родительское нежное чувство к Зиме, которая смотрела на Риту широко раскрытыми глазами, борясь с желанием броситься к двери и уйти из непонятной ей квартиры со странной обитательницей, смахивающей на настоящую истеричку. Возможно, что в тот момент, когда Рита выступала больше и громче всего, Наташа уже пожалела, что променяла на нее общество родных подъездных наркоманов со страшной (кстати, запрещенной, кажется, в Англии) собакой…

– Леша Чайкин. Он сказал, что у него к тебе важное дело и что он ждет твоего звонка, а если ты не позвонишь, то он сам приедет сюда. Оказывается, он знает этот адрес… Это ты ему дала?

– Я же сказала: успокойся.

– Я приготовила рыбный суп, – вдруг ни с того ни с сего, довольно меланхолично, словно и не было ее вульгарных выпадов в сторону заявившихся столь поздно гостей, сказала Аперманис и произвела жест рукой, зовя их за собой на кухню. – Ладно, я вас прощаю. Пойдемте ужинать, а то мне одной что-то не хочется…

– Я же говорила, – успела шепнуть Юля Наташе, когда они на мгновение остались одни в комнате. – Она не в себе, но не опасная…

От еды они, естественно, отказались, поскольку им хватило ужина в «Белой лошади», но составить компанию оголодавшей Рите согласились. Хотя уже спустя пару минут Юля, вспомнив про Чайкина, отлучилась «на минутку» из кухни, чтобы позвонить.

Она приблизительно представляла себе, какую сенсацию приготовил ей Чайкин. Ну конечно, сейчас он напросится к ней в гости с единственной целью – рассказать о том, что он узнал сутки назад (не раньше, иначе бы он сделал все возможное, чтобы помешать ее свиданию с Португаловым!), что фотограф – гей. Так ей и надо. Нечего было распускаться до такой степени, чтобы не отличить нормального мужчину от «голубого».

После того как Юля с Наташей пришли сюда и услышали нападки Аперманис, настроение, которое и так висело на волоске и зависело от каких-то внутренних, запрятанных далеко в памяти и душе запасов прежнего счастья, и вовсе испортилось. И что может быть хуже и несвоевременнее сейчас, чем разговор с Чайкиным на тему ее женской близорукости и – чего уж там – неразборчивости! Быть может, поэтому Юля, оказавшись в прихожей, рядом с телефоном, все еще не решалась подойти к нему и взять трубку. Но тут звонок – резкий и громкий – заставил ее вздрогнуть. Звонили в дверь. Настойчиво, почти нахально, словно не понимая, что никто звонившему тотчас открыть не сумеет, ведь до двери еще надо дойти, посмотреть в «глазок» и убедиться в том, что припозднившийся визитер вообще имеет право ломиться сюда… Однако этот оглушительный звонок словно парализовал всю квартиру – Рита с Наташей выбежали из кухни и теперь стояли посреди прихожей в ожидании, что же предпримет Юля.

– Да открывай! Я не понимаю, кто бы это мог быть?! – Аперманис всю трясло, она побледнела.

«Крымов? Объявился, узнал, где я, и пришел за мной…»

Понимая, что эти мысли – сладкий мед, которым пытаются отбить вкус и горечь смертельного яда, Юля подошла к двери и, заглянув в «глазок», чтобы не впустить случайного, если не опасного человека, к своему разочарованию, увидела Чайкина.

– Леша, ты спятил? – Она готова была разрыдаться: настолько явственно на одно короткое мгновение она успела поверить в нарисовавшуюся в ее воображении картинку. Крымов с букетом цветов, прямо с дождя, пахучий и мокрый, счастливый в предвкушении их встречи, бросается к ней и сжимает в объятиях…

– Значит, так. Во-первых, – Леша, со взъерошенными мокрыми волосами и розовым, в капельках дождя лицом, уткнулся красным носом Юле в плечо (после чего запах спиртного дал понять, что он мертвецки пьян). – Повторяю, во-первых, я не могу разговаривать с тобой в этой квартире, поскольку я незнаком с ее хозяйкой, а во-вторых, ты должна сейчас же пойти ко мне.

– Зачем? Пусти меня…

Но Леша крепко держал ее за руку и тянул за собой.

– Мне надо тебе кое-что показать, но я не могу, – он перешел на шепот, – понимаешь ты или нет, я не могу разговаривать ОБ ЭТОМ здесь, в незнакомом месте. Пойдем ко мне, и я тебе все покажу. Может, конечно, я ошибаюсь или вообще сошел с ума, но ты-то здравомыслящий человек, а потому скажешь мне, кто есть кто… И еще, – он многозначительно поднял указательный палец кверху и сделал театральную пошловатую паузу, как бы стремясь этим привлечь внимание Юли к себе, – я хотел сказать тебе, что ты в последнее время ведешь себя крайне легкомысленно…

Ему все же удалось вытащить ее на лестничную клетку и закрыть дверь перед носом находящихся в немом оцепенении Наташи и Риты.

– Слушай, Земцова, по-моему, ты сошла с ума…

– Леша, что с тобой? Ты опять принялся за старое? Ты же пьян!

– Я-то не принялся, а вот что стало с тобой и кто над тобой так поработал, что ты превратилась в бесчувственное животное…

Она ударила его по лицу. Нечаянно, как будто ее рука сама за нее все решила и совершила это движение помимо ее воли и чувств.

– Да бей меня, сколько тебе будет угодно. Но я тебе все же скажу. Ты ищешь наших ребят или нет?

– Я стараюсь…

– Хватит врать, Земцова. Ты приклеилась к какой-то странной клиентке, дерешь, вероятно, с нее деньги и делаешь вид, что ищешь Крымова и Шубина… Я понимаю, у тебя свои счеты с Надей, но найди хотя бы Женьку!

– Прекрати меня оскорблять! Кто тебе дал право?

– Я!

Он за руку все тащил и тащил ее вниз по лестнице, пока она не вырвалась:

– Все! Хватит! С меня довольно. Поговорим завтра, если тебе действительно есть что сказать… И вообще, – она, секунду тому назад услышавшая какой-то странный звук, как будто разорвалась ткань, пощупала платье под мышкой и, обнаружив порвавшуюся по шву пройму, разозлилась не на шутку: – Платье порвал… чужое, между прочим…

Еще ей показалось, что под платьем, на спине, у нее оборвалось что-то из белья, кусок ли кружева сорочки, не выдержавший резких движений, или оторвалась тонкая эластичная бретелька бюстгальтера, царапнув маленькой пластиковой деталькой ее под лопаткой…

– Да нет уж, дорогуша, сейчас ты оденешься потеплее и поедешь ко мне. Больше я здесь, – он обвел помутневшим взглядом зеленые обшарпанные стены подъезда, – не скажу ни слова…

Понимая, что он от нее не отвяжется и что ей все равно придется выслушать его, Юля поднялась в квартиру и, объяснив в двух словах, что ей надо проводить «пьяного приятеля» домой, и извинившись перед Наташей, почти выбежала, словно боясь, что Аперманис и здесь навяжет ей свою волю и не позволит поступить так, как ей хочется.

К Чайкину они ехали на такси. В машине Леша молчал, словно и не он только что кричал на нее в подъезде, осыпая упреками, словно обманутый муж.

Они поднялись, Леша тотчас ринулся в ванную комнату и вышел оттуда почти трезвый, с еще более мокрой головой.

– Послушай, Чайкин, ты что, хочешь простыть и умереть? В городе не так много патологоанатомов, чтобы заменить тебя на твоем посту. У тебя есть фен?

– Есть, Надин, – печально ответил Чайкин, покоряясь Юле и позволяя ей делать с ним все, что угодно. В частности, сушить его волосы феном.

После того как фен был выключен и в квартире наступила тишина, Юля уселась перед Лешей и выжидательно посмотрела на него в упор. С вызовом. Сейчас, сейчас он расскажет ей про Португалова…

– Ну?

– Скажи мне – только честно, – ты занимаешься исчезновением ребят?

– Я же ответила – пытаюсь, стараюсь, но я ведь одна…

– Ты хотя бы приблизительно знаешь, какого числа они исчезли?

– Корнилов говорит, будто экспертизой установлено, что хозяева коттеджа, то есть Крымовы, ужинали числа семнадцатого-восемнадцатого, следовательно, где-то в этих числах они и пропали…

– А вы проверяли, не выехала ли эта бригада, черт бы их побрал, куда-нибудь по железной дороге или не улетели ли они на самолете к черту на рога? Хотя бы такую простую работу вы провели?

– Корнилов бы мне сказал…

– Земцова! Что ты такое говоришь?! Вы же их не ищете! Весь город только и говорит о том, что нашли сгоревшую машину Крымова, а в ней женские туфли… Ты хочешь знать, чьи это туфли?

– Я могу только догадываться… Но ведь их размер совпадает с размером ноги его… жены, Нади Щукиной…

– Да я сам звонил сегодня Корнилову, он сказал мне, что туфли опознала мать Бродягиной… Это ЕЕ туфли, Марины Бродягиной. Тебе это тоже ни о чем не говорит?

– Туфли могут быть похожи… – У Юли из глаз полились слезы стыда и отчаяния. Но она даже на минуту почувствовала себя счастливой от того, что ее отчитывает все же Чайкин – свой человек, а не эта дура Аперманис… – Я не хочу верить, что это убийство как-то связано с Крымовым… Что ты хотел мне показать?

– Сейчас покажу… Но только ты должна внимательно посмотреть ЭТО… – Он вставил видеокассету в магнитофон и стал перематывать пленку назад. – Сейчас…

– Мне кажется, я знаю, что ты хочешь мне показать…

– Как? – Лицо его осветилось улыбкой, словно надеждой. – Ты сама ВИДЕЛА ЭТО?

– Я знаю, что Португалов – гей…

– Что? Что ты сказала? – Он резко нажал на кнопку пульта «стоп» и с выражением ужаса посмотрел на Юлю: – Ты окончательно свихнулась, Земцова, тебя, похоже, ничего, кроме секса, не интересует… Это Харыбин так поработал над тобой?

– А разве не сексуальные игры Португалова с мужчинами ты собирался мне прокрутить?

– Мне что, больше делать нечего, как пялиться на гомиков? – возмущению Чайкина не было предела. – И какой он, к черту, гомик, если всем известно, что он бабник?! Можешь спросить кого угодно…

Юля рассказала ему в двух словах о своей встрече с «клиентом» по имени Юра.

– Он врет. Ты отказала ему, вот этот Юра и приревновал тебя к Португалову. И никакой он не сутенер. Поверь мне. Я наводил справки о нем, прежде чем принять решение не вмешиваться в твою личную жизнь и не мешать твоей встрече с ним… Мне рассказывали о нем такое… Словом, он очень искушенный в любви мужчина, хотя и одинокий. Я подумал, что свидание с ним придаст тебе сил… Я не буду тебя спрашивать… Хотя и так все ясно: женщина, удовлетворенная мужчиной, навряд ли после свидания с ним поверила бы в то, что он «голубой». Следовательно, у вас c ним ничего не было. И напрасно. Может, после этого кровь забурлила бы в твоем худосочном теле, глядишь, и голова бы заработала…

– Опять хамишь? Расскажи лучше, зачем ты меня привез к себе? Что такого особенного ты собираешься мне показать?

– Ничего особенного. Просто смотри внимательно, и все. Подожди, сейчас поставлю на самое начало… Вот так… Это обычные телевизионные новости. Вот смотри репортажи, слушай, а потом мне скажешь, если что-то покажется тебе… Все. Молчу. Смотри.

На экране появилась известная девушка-диктор, и Юля, уставшая, с головной болью, начавшейся еще там, в подъезде, где ее отчитывал Чайкин, ничего не понимая, стала смотреть и слушать программу «Новости». Все шло как обычно до тех пор, пока корреспондент из какого-то французского городка с названием, которое Юля не расслышала, не начал рассказывать о Жан-Жаке Руссо. Показали статую этого великого французского философа, его музей, и вдруг в кадр попало лицо, при виде которого Юля схватилась за голову и замотала ею, как если бы увидела привидение…

– Этого не может быть… Все, она пропала! Она появится еще?

– Нет, я увидел ее еще вчера утром и подумал, что мне показалось, а потом сообразил, что в два часа наверняка этот сюжет повторят, вот и записал… Я искал тебя, постоянно тебе звонил, и эта твоя знакомая, кстати, довольно вежливо мне отвечала, что тебя нет. Создавалось впечатление, что она как будто переживает из-за того, что мы с тобой не можем встретиться…

– Да, я была занята, – последние слова Юля пропустила мимо ушей, – а Рита – ее не поймешь. Перемотай еще раз…

Чайкин перемотал и снова включил этот же репортаж. Больше того, они даже поставили на паузу, остановили кадр, когда на экране появилось знакомое до боли и так неприлично для сегодняшнего дня сияющее лицо, и сошлись во мнении, что ошибки быть не может: да, камера оператора, снимающего сюжет о расположенном в окрестностях Парижа городке Монморанси, известном своим знаменитым музеем Руссо, поймала зазевавшуюся, потерявшую бдительность, счастливую, ничего не видящую и увлеченную окружающей ее красотой… Надю Щукину!

– Чайкин, как ты мог?

– Что? Что я мог? Говорю же: я искал тебя почти два дня!

– Я не о том. Как ты мог выбрать себе в жены такую стерву? И что вы все в ней находите? А Крымов?.. Крымов тоже женился на ней… И она счастлива! Она сейчас во Франции, отдыхает себе, бродит по музеям, пьет со своим муженьком красное вино, объедается сыром, а мы тут страдаем и думаем, что их уже нет на свете! Разве такое вообще возможно?

– Мы можем ошибаться.

– Да это же она! Я бы узнала ее из тысячи! Ее мимика, улыбка, складочки вокруг губ… Это Надя, Надя Щукина. Можно, я покажу эту пленку Корнилову?

– Нет. Возможно, это ошибка, а Корнилову только этого и надо – никого не искать.

– Может, ты и прав. Но что же тогда делать мне?

– Я думаю, что тебе надо лететь в Париж и искать их там.

– И Шубина?

– А почему бы и нет.

– Но Игорь-то… Он не смог бы так вот, не предупредив…

– А ему и предупреждать-то было некого. Это Надя могла бы предупредить меня о своем отъезде, потому что, говоря по совести, мы с ней время от времени встречались. Крымов – тот вообще сам себе голова и не обязан ни перед кем отчитываться…

– Даже перед Корниловым?

– Именно. У них, как я понимаю, слишком сложные финансовые отношения. А уж про Игорька Шубина я вообще молчу: он один как перст, тебя нет, так зачем ему кому-то докладывать о том, что он куда-то едет. Да и вообще, я не уверен, что он с ними. Скорее всего Крымов просто-напросто решил устроить себе отпуск, поэтому и отказался от дела Бродягиной. Они уехали за границу отдыхать, чего тут непонятного? Игорь вообще может быть в другой стране, если не в наших Кижах или в Петербурге…

– Да, ты был прав, когда говорил, что у меня что-то не в порядке с головой. И я не понимаю, почему мы с Корниловым не проверили информацию, касающуюся возможного их перемещения… Непростительная близорукость. Я была словно в тумане, занималась делом этой Аперманис, которая вовсе не Аперманис…

Юля, договаривая последнюю фразу, уже все про себя придумала: деньги, которые заплатила ей Рита, она разделит с Наташей, которую будет умолять остаться вместо себя хотя бы недельку присматривать за «больной». Кроме того, существовали деньги, которые ей заплатила авансом Бродягина-старшая. Их она разделит с Корниловым, которому придется после этого более интенсивно заниматься делом Марины… А когда она вернется, то завершит расследование.

Юля выбежала от Чайкина, чувствуя себя опьяневшей, расслабленной и дурной, нехорошей, стыдной. Ей не хватало воздуха: как могла она вот так откровенно признаться Чайкину в своей ненависти к Щукиной и так беззастенчиво выказать ему свою бабскую зависть, переполнявшую ее при виде счастливой Щукиной…

Думая об этом и страшно сожалея о случившемся, она остановила такси и просила отвезти себя на проспект Ленина.

Выйдя из машины, она, на подкашивающихся от волнения ногах, подошла к знакомым дверям и застыла перед прозрачной, ярко освещенной стеклянной витриной фотоателье. Затем принялась колотить в запертую дверь.

* * *

Аркадий хоть и впустил ее, но держался с ней весьма холодно и настороженно. Очевидно, он еще не знал, зачем она пришла и, главное, как прошло свидание с «клиентом», которого ей устроили при его косвенном участии.

– Аркадий, я не собираюсь ни в чем тебя обвинять, если даже ты и являешься хозяином этого воздушного борделя… – начала она, стараясь не глядеть ему в глаза и чувствуя, как силы оставляют ее. Она пока что еще не могла признаться ему, что пришла сюда лишь потому, что больше ей и податься-то некуда. К Аперманис, где все уже спали, ей не хотелось возвращаться, оставаться у Чайкина означало всю ночь провести в разговорах о возможном пребывании крымовской компании на Французской Ривьере… Оставался только Португалов.

– Почему «воздушного» борделя? – Он достал сигарету и закурил. Бледное и красивое лицо его выглядело уставшим, а печальные глаза тоже, казалось, избегали ее прямого взгляда.

– Да потому, что девушки встречаются с мужчинами где придется, потому что нет квартиры или гостиницы, словом, это не публичный дом, а нечто еще более неудобное во всех смыслах…

– Судя по всему, тебе уже позвонили и ты с кем-то встречалась.

– Правильно. Но тебе ли не знать, с кем именно я встречалась? Разве не ты являешься тем единственным хозяином, выдающим себя за обыкновенного фотографа, другими словами – разве ты не сутенер?

– Наверное, ты познакомилась с Глобусом.

– Это еще кто?

– Юрий Игоревич Гольцев, которого все в городе знают как Глобуса. У нас с ним старые счеты, он терпеть меня не может и считает, что я – «голубой». Это он тебя снял?

– Его звали Юрой, он был уже немолод, очень крупный мужчина, сначала вел себя довольно прилично и даже пытался философствовать, а потом, когда я отказалась обслужить его прямо на улице, в каком-то тупике, грязно выругался. Мерзкий тип…

– А ты не боялась?

– Боялась.

– Значит, я правильно сделал, что больше никому не показывал твою фотографию…

– Ничего не понимаю.

– Да что же тут непонятного?! – раздраженно воскликнул Аркадий и заметался по мастерской. – Мне позвонили и поблагодарили за твою фотографию. Желающих познакомиться с тобой оказалось больше чем достаточно. А поскольку я не верил в то, что ты таким вот идиотским – прости уж мою откровенность! – способом сможешь узнать что-нибудь новое о Марине Бродягиной, то решил тебя оградить от этих мужчин. Мужчины – они и есть мужчины. И я страшно переживал, когда узнал, что тебе назначили встречу.

– Но как ты об этом узнал? Тебе что, кто-то докладывает об этом?

– Все очень просто. Эта служба тем и хороша, что практически вся держится на телефонных звонках и операторах, а поскольку почти все операторши – мои бывшие модельки, то мне ничего не стоило навести справки, касающиеся того или иного номера девушки…

– Я тоже шла под номером? И каким же образом ты оградил меня от потенциальных клиентов?

– Позвонил одной девушке и рассказал, что ты вернулась ко мне и сказала, что передумала, что встретишься только с одним мужчиной, и все… Этого оказалось достаточным – там тоже работают неглупые люди, которым не нужны осложнения.

– Так, значит, ты не… гей?

– Нет, меня зовут Аркадий. Хочешь чаю?

– Хочу. У меня сегодня был жаркий денек. Я смертельно устала. А завтра мне предстоит еще более сложный день… Скажи, почему ты не смотришь мне в глаза? Ты хочешь мне что-то сказать?

Португалов подошел к ней и взял ее лицо в свои ладони:

– Послушай, я не знал, что твой муж работает в этой КОНТОРЕ…

– Харыбин? Он что-нибудь узнал?

– Да он был здесь! Он угрожал разнести мою мастерскую, орал на меня, как психопат…

– Не обращай на него внимания. Я ушла от него, и он знает, что я к нему не вернусь. А бесится так потому, что ему, очевидно, стало известно о том, что я снялась в обнаженном виде для сомнительных целей. Это страдает не он, а его самолюбие. Но мое самолюбие тоже пострадало еще там, в Москве, когда он встречался со своими любовницами… А ты ничего не бойся, ты здесь ни при чем… Кстати, я же могу ему позвонить, он наверняка сейчас дома…

И она, вспомнив, что Харыбин еще в городе и скорее всего находится сейчас в своей квартире, в той самой, куда еще год тому назад приводил ее, Юлю, где и убедил ее стать его женой, решила ему позвонить. Трубку долго не брали. И тут ей на глаза попал клочок бумаги, записка, затесавшаяся на столе среди разбросанных испорченных снимков: «Паша, позвони…»

Но трубку взяли. Юля узнала голос и вся внутренне напряглась.

– Харыбин, это ты? – решила она подстраховаться на всякий случай.

– Да, я. Кто это, неужели ты, Юлечка? Ты хочешь меня видеть? Ты звонишь от Португалова?

«У него же телефон с определителем номера!»

– Тебя не должно интересовать, от кого я звоню. Разве не достаточно того, что я вообще набрала твой номер? Значит, так, не трогай Аркадия, он здесь ни при чем, я сфотографировалась у него лишь для того, чтобы хоть как-нибудь продвинуться с делом Бродягиной. Надеюсь, тебе не надо объяснять, кто это такая и какое отношение она имеет к нашему общему знакомому?

– А это смотря кого ты имеешь в виду.

– Я имею в виду Крымова. И если я, Харыбин, узнаю, что в том, что произошло с ним, виноват ты, то…

– То что, птичка, ты мне сделаешь? И перестань разговаривать со мной в таком тоне. Это не я, а ты бросила меня, ничего не объясняя, улетела из Москвы… Я не трогал твоего Крымова и сам бы отдал многое, чтобы только узнать, где он.

– Это еще зачем?

– Думаю, что он влип в дело, которым занимаюсь я, вот и все. Но привязывать его к какому-либо делу – забота Корнилова, этого бездельника, но уж никак не твоя. Ты видела, что сделали с его агентством? Ты знаешь о том, что его машину нашли сгоревшей?..

– Я многое чего знаю… – Юля вдруг почувствовала себя смертельно уставшей и, не считая нужным что-либо объяснять, положила трубку и повернулась к стоящему неподалеку от нее Португалову с выражением невероятной тоски на лице. – Извини, что воспользовалась тобой. И твоим телефоном. Можно, я у тебя переночую?

– Конечно, можно. Тем более что я уже постелил.

– У тебя есть горячая вода? Сделаем так. Я встану голышом в тот таз, в котором мылась прошлый раз, а ты будешь поливать меня тихонько теплой водой из чайника, а можно просто выжимать на меня губку… – Она едва говорила и почти спала, когда стягивала с себя черное платье Аперманис.

– У тебя сережка упала… – Португалов бросился поднимать что-то с пола, в то время как Юля машинально пальцами пощупала мочки своих ушей: серьги были на месте. – Что это?

Аркадий держал в руках нечто маленькое, совсем крошечное, черного цвета и металлическое в сочетании с пластиком.

– И проводки торчат из шва… – Аркадий был не так утомлен, как Юля, а потому не поленился вывернуть платье наизнанку и продемонстрировать находящейся в какой-то прострации Юле и тончайшие, как нити, провода, и нечто наподобие едва заметных, прикрепленных к ним наушников.

– Вот черт, это подслушивающее устройство… А я-то думала, что никому в этом городе нет до меня дела… – И тут она вспомнила, как в подъезде, во время разговора с Чайкиным, в момент, когда она произвела резкое движение, вырываясь из его цепких и злых рук, у нее порвалось платье, а вместе с ним что-то еще… Очевидно, это и были тонкие проводки, ведущие к мозгу подслушивающего устройства, расположенному где-то внутри платья. «Платья Аперманис».

– Ты еще не передумала мыться? – услышала она голос Аркадия, показавшийся ей неприлично интимным, и устало улыбнулась:

– Нет, не передумала… Неси горячую воду. А с этим чертовым платьем я разберусь утром… Главное, господин Португалов, что эти проводки порвались ДО ВСТРЕЧИ С ЛЕШЕЙ, до того, как он мне показал скульптуру Жан-Жака Руссо, следовательно, тот, кто знал каждый мой шаг, пропустил самое главное… И еще – запрись хорошенько на все замки, мало ли…

Глава 9

Рано утром она вернулась от Португалова приблизительно в таком же состоянии, что и в первый раз: неудовлетворенная, измученная и пристыженная собственным же представлением о физической любви как таковой. Не будучи ханжой, она позволила себе многое из того, чего не должна была себе позволять женщина, сходящая с ума от другого мужчины. Но и это не спасло ее от разочарования: Аркадий оставался Аркадием, а не Евгением, которого она усиленно пыталась себе представить. И он понял это. Помог ей собраться, успокоил, как мог, относительно сюрприза, заложенного в черном платье, сказав, что скорее всего это харыбинские штучки (Юля еще удивилась, откуда ему было известно, на что способен Харыбин), напоил кофе и проводил до такси. Поцеловал горячими губами на прощанье и извинился, что он не Крымов. Прямо так и сказал.

– Аркадий, ну нельзя же так… – она почувствовала, как покраснела, садясь в машину. – Я тебе позвоню, если смогу. Спасибо за кофе.

И уехала. К Аперманис, хозяйке волшебного платья, имеющего до недавней поры уши.

Пять утра. Обе спали. Наташа Зима – разметавшись на широкой постели, предназначенной Юле, а Рита – свернувшись калачиком на диване и укрывшись по-дорожному пледом.

Сна не было, а потому, чтобы не шуметь и дать себе возможность поразмышлять, Юля закрылась на кухне, сварила еще кофе и, достав блокнот, принялась записывать туда все, что только лезло в голову.

«1. Крымов отказался от расследования убийства Бродягиной.

2. Его исчезновение может быть связано с убийством отца Кирилла.

3. Нашли обгоревшую машину Крымова, а в ней – туфли Бродягиной (их опознала мать); следует ли из этого, что Крымов был каким-то образом связан с ней или с тем, кто ее убил? Откуда у него в машине могли оказаться ее туфли? Возможно, что их туда подкинули: либо те, кто поджег машину, либо сам Крымов попытался таким странным образом избавиться от улик, компрометирующих его клиента, который мог быть убийцей Марины (в это верится с трудом: разве не мог он предположить, что машину найдут вместе с туфлями? – он же не такой дурак, этот К.).

4. Я упустила напрочь линию убийства отца Кирилла, а ведь именно его убийца и мог нанять Крымова, чтобы он помог ему: а) обеспечить себе полное алиби; б) повесить это убийство на кого-то другого (вот мерзость-то! но за деньги К. мог на это пойти; или нет?); в) убить отца Кирилла! Помочь убить священника, мессию, человека, широко известного и с каждым днем становившегося все более опасным для кандидатов в Думу и даже в президенты? Чушь собачья!

5. Кто тот человек, который пришел на встречу с „Крымовым“? То есть со мной и который не остановил меня, когда я выходила из кафе? Какого черта ему было нужно от Крымова? Надо бы составить фоторобот и выяснить его личность. Непременно. До отъезда.

6. Кто упрятал в платье Аперманис подслушивающее устройство – причем допотопное, устаревшего образца, держащееся на честном слове? Аперманис? О ней отдельный разговор.

7. Кто тот человек в темно-синем „ВМW“, с которым разговаривала Аперманис и после разговора с которым выглядела такой несчастной, словно ее отругали?

8. Зачем вообще прикатила сюда эта Аперманис, эта авантюристка, которая прилипла ко мне, как банный лист?.. Надо бы срочно заняться поиском ее лечащего врача, и сделать это можно, увы, лишь с помощью Харыбина; но он ничего не сделает для меня просто так, он потребует платы, значит, вопрос о врачах автоматически отпадает…»

«Стоп. А Чайкин? У него есть прекрасные связи в медицинском мире. И чуть ли не Комаров, его величество Комаров – известный психиатр, собственной персоной просил Лешу вскрыть тело его умершей от рака крови дочери….»

Юля отложила блокнот и принесла из прихожей в кухню телефон. Позвонила Чайкину.

– Леша, извини, что разбудила. Во-первых, – она шептала чуть слышно, боясь, что кто-нибудь услышит, особенно Аперманис, эта несносная Аперманис! – В моем платье, том черном, в котором я была у тебя, оказалось подслушивающее устройство. Пошленькое, дешевенькое, но все равно… Дальше: мне необходима твоя помощь. Комаров…

И она выдала ему все, что знала о внешних проявлениях болезни Аперманис, и попросила выяснить его через Комарова, кто является лечащим врачом Риты, поскольку сам факт существования такого врача не подвергался никакому сомнению: ведь Юля сама случайно подслушала обрывок из разговора.

– Комаров сделает для меня все, – обнадежил ее Леша. – А ты чего не спишь-то? Совесть замучила?

– Не раздражай меня, тем более что у тебя нет никаких моральных прав упрекать меня в чем-либо. Но то, о чем мы с тобой говорили в твоей квартире, не должно прозвучать сейчас по телефону.

Сказав это, она пожалела о том, что не договорилась с Лешей о какой-нибудь телефонной «утке», с помощью которой они могли бы проверить, прослушивается ли телефон или нет. Как бы было здорово, если бы сейчас она произнесла что-нибудь вроде: «Ты же знаешь, сегодня мы встречаемся с Крымовым в пять у входа в драмтеатр». Вот и посмотрели бы, кто появится на горизонте в назначенное время. Но это все мечты. Сейчас же главным было сохранить информацию о Щукиной и Монморанси в тайне. В глубочайшей тайне. И выехать из С. в Москву, а оттуда в Париж надо было тоже тайно, неожиданно, чтобы всех застать врасплох. А для этого необходимо было распустить слух (через тех, кто ее «пасет» и следит за ней исключительно из-за Крымова, в этом она была уверена абсолютно), что она едет совершенно в другое место, куда она пошлет переодетую Наташу, которая впоследствии и останется присматривать за тяжелобольной авантюристкой и вообще непонятной особой по фамилии Аперманис.

После разговора с Чайкиным Юля вновь вернулась к своим записям:

«9. Выяснить, кому принадлежит электронный адрес, по которому я отправила письмо с просьбой встретиться у ТЮЗа.

10. Проработать версии, допускающие убийство Бродягиной кем-либо из ее многочисленных любовников: взять на пушку самых влиятельных и попытаться сыграть с ними в старую игру – „блеф-шантаж“…»

«Почти как кафешантан», – усмехнулась Юля про себя, чувствуя, что теряет нить размышлений вместе со временем, поскольку за окном уже совсем рассвело, и на смену четким и ясным вопросам пришло нечто, похожее на полусон-полуявь, когда хочется забраться в теплую постель, укрыться одеялом и закрыть глаза, провалиться в сладкое забытье…

Снова этот шорох – Аперманис вошла на кухню с видом хозяйки, которую разбудили квартиранты.

– Привет, ты давно пришла? – спросила она недовольным тоном, грохая пустыми грязными чашками, оставшимися еще с ужина. – За тобой поухаживать или как?

– Я бы поспала немного. И вообще, Маргарита, сбавь-ка свой тон. Что это за манера разговаривать? Ты не хочешь меня видеть?

– Все не так. Я не понимаю, зачем ты притащила сюда эту дуру. Кто она и с какой стати я должна ее терпеть в моем доме? – Аперманис со своим жутчайшим акцентом вызвала улыбку у Юли, настолько противоестественным показалось для ее западного-прибалтийского лексикона это некрасивое и обидное слово «дура».

– Она помогает мне в расследовании. Ее показания мне крайне важны. Вчера я задержала ее в кафе, где задавала вопросы, связанные с убийством Марины Бродягиной, а поскольку стемнело и ей было страшно возвращаться домой так поздно – у нее в подъезде околачиваются местные наркоманы, – я предложила ей переночевать здесь. Что плохого я сделала? Разве ты бы на моем месте поступила иначе? Кроме того, Наташа могла проснуться и услышать сейчас то, что ты про нее сказала. Ты хочешь помешать моей работе? Я тебе скажу больше: возможно, что вскоре, в зависимости от того, как сложатся обстоятельства, именно Наташе придется хотя бы на небольшой срок заменить меня. Поэтому привыкай к ее обществу и постарайся найти в ней что-либо привлекательное, что никоим образом не станет тебя раздражать. Иначе, предупреждаю в последний раз, нам придется расстаться. Надо также заметить, что половину денег, из тех, что ты мне авансировала, я, по-моему, отработала.

Рита просыпала на стол кофе. Она молча смотрела на Юлю, словно не веря в услышанное. Затем, проведя ладонью по коричневой кофейной муке, произнесла со злостью:

– Отработала?

– А что, нет? Или ты думаешь, что я все это время бесплатно терпела твои выходки? – Юля собралась выпалить все разом: и что Рита никакая не Аперманис, и что мужа-то у нее нет, он разбился вместе с ней, точнее с настоящей Аперманис, и все-все, что только могла собрать в кучу и вывалить на безумную голову своей клиентки, как вдруг услышала:

– Извини меня. Я погорячилась. Делай все, что хочешь. Извини… – И Рита торопливо покинула кухню, куда тотчас же вошла уже умытая и одетая, опрятная и свежая, хотя и с озабоченным личиком, Наташа.

– Доброе утро, – сказала она. – Вы ссоритесь? Сейчас все ссорятся. Нервы…

– Да нет, просто Рита – очень сложный человек. Позавтракаем?

* * *

Они расстались с Наташей в половине девятого, договорившись о встрече или звонке в библиотеку. Юля заинтриговала обещанием новой работы в случае, если ее все-таки сократят, на что та все беспокоилась, справится ли с этой работой или нет…

– Ты – справишься. И не переживай, у тебя все будет хорошо.

– Я понимаю, что это прозвучит глупо, но мне в обеденный перерыв надо обязательно заехать домой и покормить кота. Поэтому если вы захотите меня увидеть между двенадцатью и часом, то я буду у себя…

– Хорошо, что предупредила. Если получится, то я заеду за тобой где-то без пяти двенадцать и сама отвезу тебя…

А потом Юля поехала к Харыбину. Без предупреждения, без звонка. Знала, что в такое время он обычно бывает дома. Правда, его скоропалительный отъезд из Москвы и прибытие в С. могли повлечь какие-то изменения в графике его таинственной работы, но ему и в этом провинциальном городе всегда хватало дела. Хотя для человека такого полета и такой секретности отъезд из Москвы, да еще и такой неожиданный, казался верхом легкомыслия: куда смотрит его начальство? Кроме того, непонятно было, почему он не возвращается в столицу? Ну попытался он выяснить отношения со взбунтовавшейся женой, выяснил, что дальше-то? Пора возвращаться туда, где ему положено находиться по штату. Так нет же, его сверхсекретная работа позволяла ему находиться где угодно и когда угодно… Юля даже позавидовала такой свободе, мало что понимая, разумеется, в специфике его службы.

Она позвонила, но ей никто не открыл. Значит, на этот раз она ошиблась, и его нет дома. Что ж, тем лучше, значит, не судьба.

Уже выходя из подъезда и направляясь к своей машине, припаркованной в весьма неудобном месте (зато неуязвимом для одержимых манией величия гаишников, без зазрения совести сбирающих мзду за любую погрешность), она вдруг увидела летящую к ней на всех парах Аперманис!

Казалось, Рита не замечает ее, а просто спешит зайти именно в тот подъезд, откуда только что вышла Юля.

Пришлось спрятаться за дерево, чтобы понаблюдать, действительно ли это Рита, а не обман зрения, и на самом ли деле ей так не терпится зайти в дом Харыбина.

«Она следит за мной… Но как? У нее же нет машины!»

Юля ничего не понимала и стояла за деревом ровно четверть часа, ожидая, когда Рита покажется из подъезда; но этого не случилось. Напротив, во дворе дома появилась та самая темно-синяя таинственная машина с заляпанными грязью номерами, которую до этого Юля видела во дворе дома Аперманис в тот момент, когда за Юлей должен был заехать «клиент» Юра. Что это, совпадение? Но ведь уже второй раз подряд в одном и том же месте собирается странная троица: Юля, Рита и синяя машина без опознавательных знаков.

Когда из машины вышел Харыбин собственной персоной, бодрый, быстрый, с сигаретой в руке, Юля поняла, откуда в черном платье Аперманис появилось подслушивающее устройство… Хотя такими дешевыми штучками Харыбин бы не пользовался – слишком уж опасно и непрофессионально! Разве что он задержался в С. именно из-за Аперманис, из-за этой странной особы, окружившей себя туманом неправдоподобных прибалтийских легенд и присвоившей себе фамилию погибшей женщины? И, кто знает, не Аперманис ли заброшена сюда, чтобы охотиться на Харыбина и его сотрудников в каких-то своих, только ей известных целях, а не наоборот…

Была и еще одна версия, о которой и думать-то было неприятно, а тем более – проверять. Они могли быть любовниками. Харыбин – крепкий, здоровый и беспринципный мужчина, что касается связи с женщинами (как показала их недолгая совместная жизнь), мог запросто сделать мистически заряженную обладательницу чудесного акцента своей любовницей, нисколько не заботясь о том, что та проживает бок о бок с его законной женой, правда, сбежавшей от него… С него станется.

Юля на свой страх и риск вошла (спустя неопределенное время, показавшееся ей целым часом) в подъезд, поднялась и, постояв с минуту перед знакомой дверью, достала свои ключи, которым и полагалось находиться при ней, поскольку она имела к харыбинской квартире самое прямое отношение, и открыла нижний замок. Дверь тут же поддалась и тихо, словно петли были из теплого масла, открылась, приглашая оробевшую Юлю войти. Она замерла, вся обратившись в слух и понимая, что все, что она сейчас может услышать, направлено исключительно против нее: любовные ли стоны, деловая ли нервная речь, а то и брань, которой Харыбин пользовался как теплыми дешевыми перчатками в лютые морозы…

Но в квартире было подозрительно тихо. «Не хватало только обнаружить здесь парочку остывающих трупов…»

Она на цыпочках приблизилась к распахнутой двери, ведущей в спальню: никого. Постель аккуратно застелена, пыль с мебели вытерта. Чувствуется, что здесь живет организованный и не терпящий беспорядка человек.

В гостиной тоже пусто, ни одной живой души. На столе стопка чистой бумаги и апельсин. «Витаминный Харыбин когда-нибудь „проколется“ именно на апельсинах или лимонах», – подумала Юля, недоумевая, куда же могли подеваться оба бездельника – ее практически бывший муж и аферистка Аперманис.

Она обошла всю квартиру и вернулась в машину потрясенная, словно кто-то извне шепнул ей, что две эти подозрительные личности ей привиделись. А темно-синяя машина – не что иное, как мираж. Что ткни в ее блестящий холеный бок, и палец увязнет в тугих воздушных слоях прозрачной материи галлюцинаций…

* * *

Корнилов пристроил ее за стол в зальчике информационного центра (ИЦ) – электронного мозга сложного организма, именуемого УВД, для того чтобы с помощью девочки-компьютерщицы вычислить маршруты исчезнувших из города Крымова и его ближайших помощников. Она не стала упрекать старшего следователя прокуратуры в дилетантизме, проявленном им в отношении такого простого вопроса, как проверка возможных транспортных маршрутов довольно близких ему людей, которые в свое время так много сделали для него и в служебном, и в материальном плане. У Юли даже мелькнула мысль, а не умышленно ли Корнилов, этот симпатичный добряк, каким он сам себя считал и называл при каждом удобном и неудобном случае, бездействовал, оттягивая время настоящей работы, направленной на поиск Крымова, с единственной целью – прибрать агентство к своим рукам?! А что, если Крымов, почувствовав это и понимая, что у Корнилова на него собралось приличное количество компромата, сам поджег свое агентство, предварительно поскандалив с Виктором Львовичем?

Это тоже являлось одной из версий, причем самой невероятной, дикой, но тем не менее имеющей место в ее голове рядом с более приемлемыми и реальными, как, скажем, связь исчезновения Крымова с убийством отца Кирилла или его убийцей…

Хотя тот факт, что Корнилов пошел на заведомое нарушение, впустив ее, не имеющую доступа, в информационный центр, говорило как бы об обратном: мол, работай, Земцова, а я тебе во всем помогу, можешь на меня рассчитывать.

Она пила кофе чашку за чашкой, а Зина, та самая девушка, к которой ее и приставили, бойко щелкала клавишами и скользила «мышью» по шелковому пестрому коврику в поисках Крымова.

– Я знаю его, – вдруг сказала она, не поворачивая головы и продолжая напряженно следить за всем, что происходило в это время на экране. – Красивый, еще довольно молодой человек, он пару раз заходил к нам и всегда приносил конфеты и чай. С ним что-нибудь случилось?

– Не знаю… – нотка ревности прорвалась наружу, чем выдала находящуюся в нервозном состоянии Юлю.

– Он точно в России или в странах СНГ?

– Он может быть где угодно. Посмотрите Украину… – Юля вдруг вспомнила, как вместе с Крымовым они как-то обсуждали тему спокойного и почти бесплатного перехода через границу где-то в области Украины. Знать бы тогда, насколько важными могли оказаться эти сведения, Юля бы запомнила все географические названия наизусть. Единственно, в чем она была уверена, так это в том, что во Францию, где сейчас может находиться эта – сволочная! – компания, можно добраться, по словам Крымова, автостопом ЧЕРЕЗ ГЕРМАНИЮ! Она бы уже давно рассказала об этом Зине, но, понимая, ГДЕ и с чьего ведома она находится, решила не рисковать и не подсказывать ей ничего, что могло бы вызвать подозрение тех, кто следит теперь уже и за ней самой, за Земцовой, и может, как это ни странно, иметь самое прямое отношение к системе УВД.

Ей пришло в голову подкупить Зину, и уже через пару минут на шелковом коврике появилась маленькая, написанная Юлей как можно компактнее записочка:

«Зина! Крымов – мужчина, которого я люблю. Ему грозит опасность. Если ты найдешь его, сделай, пожалуйста, вид, что тебе ничего не удалось выяснить, и даже произнеси это вслух… Напиши на обороте свой домашний телефон. P.S. И еще: мне надо определить, кому принадлежит следующий электронный адрес… И проверь, пожалуйста, существует ли адрес или сайт… – она по памяти восстановила набор латинских букв, начинающихся с красивого женского имени „adel“.»

Юля рисковала, но иначе ей пришлось бы делиться полученной информацией с Корниловым, которому она перестала доверять.

Зина даже надела очки и несколько минут внимательнейшим образом изучала содержание записки, после чего еле заметно кивнула головой и подарила Юле такой обнадеживающий взгляд, что сомнений не оставалось: она не предаст ее и сделает все так, как Юля ее попросила. Быстро нацарапав свой номер телефона на обороте листка, Зина показала глазами, что записка должна немедленно исчезнуть, после чего ее пальчики снова защелкали по клавиатуре, отбивая сухой, безразличный маршик и заглушая зазвучавшие в душе Юли пусть и тихие, но все же фанфары.

* * *

Из библиотеки, куда Юля заехала за Наташей, чтобы отвезти ее домой, она позвонила Чайкину и спросила про Комарова: известно ли ему что-нибудь о пациентке с акцентом, пользующейся услугами его коллег – известных в городе психиатров.

– Я тебя огорчу: результат отрицательный. Он сделал все, что мог, и я верю ему. Возможно, что она обратилась к бывшему, так сказать уже вышедшему в тираж врачу, но Комаров знаком со всеми без исключения психиатрами города, и даже среди таких не нашлось ни одного, который бы лечил твою ненормальную.

– Тем лучше, – пробормотала Юля, закрывая для себя эту тему. «Баба с возу…» – Что у тебя нового?

– У меня – новые покойники и больше ничего. Я весь мокрый от работы. А как дела у тебя?

– Надо бы встретиться. Если я заеду сейчас к тебе на пять минут, не очень отвлеку от твоих интимных упражнений со спокойными и меланхоличными гостями?

– Приезжай, конечно. Я буду только рад…

Телефон, по которому она звонила, находился в просторном холле, на столе, за которым сидела крайне неприятная сердитая особа лет шестидесяти с усами и пышной седой шевелюрой, возвышавшейся над ее старым, напудренным, похожим на картофелину лицом. Старуха, посаженная сюда выписывать пропуска, была явно не в духе. Поэтому, чтобы не обращаться к ней с просьбой подсказать, где во время обеденного перерыва может находиться Наталья Сергеевна Зима, Юля уверенной походкой направилась в отдел иностранной литературы. Но была грубо остановлена окриком цербера.

– Где ваш читательский билет? – И вдруг тотчас же добавила: – Мы же сегодня не работаем!

Фраза, которую старуха жевала ежедневно с перерывом на выходные и касающаяся наличия читательского билета, подвела ее на этот раз: в библиотеке произошли изменения, она не работала!

– Как это не работаете? Вся страна работает, а вы – нет? Я пришла сюда по приглашению.

– Уходите отсюда, я же ясно сказала – мы не работаем… – Лицо старухи пошло красными пятнами. – И звонить отсюда вы не имели права…

Старуха словно очнулась, проснулась или вообще только переродилась, но крайне неудачно и не вовремя.

– Да что такое? – Юля вернулась к ее столу и попыталась взять чистый листок для заполнения, чтобы было «как положено». Но у нее ничего не вышло.

В это время со стороны улицы послышался вой сирены – сквозь прозрачные двери было видно, как к крыльцу библиотеки подкатила карета «Скорой помощи» и из нее показался мужчина в белом халате, а за ним – еще двое в белом, несущие, судя по всему, носилки.

– У вас кому-то плохо?

– Да не стой в проходе, не мешайся… У нас сотрудница умерла, сердце…

И старуха, которая только что всем своим видом и поведением вызывала лишь отрицательное отношение, если не отвращение и ненависть, вдруг на глазах стала превращаться в несчастное живое существо, до которого вдруг доплыл откуда-то из глубины библиотеки прохладный и горький аромат смерти… Старые люди к смерти относятся иначе.

– Сотрудница? Молодая?

– Еще и тридцати нет, – пожаловалась женщина, доставая из рукава большой смятый носовой платок и шумно в него высмаркиваясь. – Сегодня объявили, кого сокращают, вот она и не выдержала…

Санитары с носилками показались Юле ангелами, посланными сверху за невинно убиенной творящимися в стране беспорядками чистой и безгрешной душой молодой библиотекарши… «Это Зима? Неужели это она?»

От волнения Юлю стошнило прямо на стол, рядом с телефоном. Это произошло так неожиданно и настолько не вовремя и не к месту, что она готова была провалиться от стыда на месте…

– Ничего, милая, успокойся… Не переживай. – Старушка своим же платком быстро вытерла стол и выбросила платок в корзину. – Бывает. Это нервы. Ты, случаем, не беременна?

И тут она увидела носилки, на которых выносили погибшую на своем рабочем месте молодую библиотекаршу, тело которой было прикрыто простыней.

– Юля!

Она обернулась и увидела почти бегущую к ней навстречу Наташу Зиму.

– Все! Я свободна, – шепнула она Юле на ухо.

– Не поняла. Тебя что, сократили?

– Нет, не сократили, но дали отпуск… Я же в последнее время постоянно была на таблетках – нервы ни к черту. У нас поменялась заведующая, и меня отпустили аж на двадцать четыре дня… Завтра или послезавтра обещали дать отпускные.

– А что с этой… женщиной?

– Олей? Сердце. Вот ее-то как раз и сократили. А у нее двое маленьких детей, но это не ее дети, а сестры, которая бросила их на нее и сбежала… Представляешь, документы были не оформлены, и выходило, что она живет одна… Если бы она успела их оформить, то не попала бы под сокращение. Ужасно жалко Олю. Хотя она всегда болела, подолгу лежала в больнице. Она как раз завтра собиралась снова лечь на обследование. А почему у тебя такой бледный вид? Испугалась, что это меня выносят вперед ногами?

Наташа хоть и делала вид, что радуется тому, что ее не сократили, а все равно чувствовалось, что сцена, которая развернулась на фоне тихих книжных декораций библиотечного холла, подействовала на нее угнетающе.

Они вышли на свежий воздух, немного постояли, дожидаясь, пока не уедет «неотложка», после чего Юля пригласила ее сесть в машину.

– Сейчас мы заедем в морг, а потом к тебе, хорошо? Ты, кстати, можешь не выходить из машины или зайти в гастроном, купить рыбки своему коту…

– В морг? Кто-нибудь еще умер?

– Нет, просто там работает мой приятель, которому я должна отвезти кое-что из продуктов… Он недавно снова стал холостяком, и я боюсь, что он примется за старое… в смысле, начнет пить. А он хороший парень. Сейчас вот куплю ему колбасы, булок и соку, пусть пообедает по-человечески.

Она и сама не знала, зачем рассказала девушке про Чайкина столько плохого, словно о нем, кроме как о склонности к выпивке, и рассказывать нечего. Но, следуя сказанному, Юля действительно зашла с Наташей в гастроном, расположенный неподалеку от медицинского института, в подвалах которого и располагался морг, накупила еды Чайкину, дождалась, пока Наташа купит мороженого минтая и дешевой колбасы коту, после чего они вместе пошли в морг.

– Ты не боишься?

– Нет… Просто хочу проверить себя на выдержку…

… Она упала прямо в зале, едва не ударившись головой о ножку железного стола. Лицо ее стало почти фиолетовым от неоновых отвратительных и искажающих все живое ламп. Чайкин принялся приводить Наташу в чувство. Они познакомились.

– Сегодня день такой… Меня тоже стошнило, – вдруг вспомнила Юля, когда Наташа уже сидела на диванчике в закутке, где Чайкин обычно ел и спал в перерывах между работой, и держалась за голову.

– Ну что, госпожа Зима, проверила себя? – ухмыльнулся Леша, уплетая за обе щеки бутерброд с колбасой и запивая его соком.

– По-моему, вы едите колбасу моего Барсика…

Юля проводила Наташу в машину и вернулась к Леше. Рассказала ему о том, на что решилась, оказавшись в информационном центре, после чего они договорились, что сегодня вечером он позвонит ей и скажет о том, что Крымов якобы приехал и ждет ее у входа в консерваторию в восемь вечера. Если там в условленное время появятся Харыбин или Аперманис, это будет означать, что в игру включилась серьезная организация, шутки с которой плохи…

– Ты не переживай раньше времени, – вдруг принялся успокаивать ее Чайкин, – может, твоя дуреха действительно следит за тобой просто так, из любопытства… Или же она… влюбилась в тебя.

– Ты все шутишь, Чайкин? Доедай свою колбасу и иди работать. Главное, что меня успокаивает, что на твоем столе нет и не было Крымова.

– Ну и шуточки у тебя, Земцова, еще похлеще крымовских…

– С кем поведешься, – сказала она уже сквозь слезы.

* * *

Пока Наташа кормила своего толстого и пушистого оранжевого кота, Юля осматривала квартиру.

– Все, что ты здесь видишь, – Наташа уже не «выкала», как прежде, и вела себя более свободно, – мамино. Это ее квартира. Когда она уезжала к тетке, наставляла меня, все говорила о замужестве, что мне обязательно надо выйти замуж, но не за первого встречного, конечно, а за человека приличного, порядочного и с деньгами. Она, бедняжка, так устала от постоянного безденежья…

Обстановка однокомнатной крохотной квартирки была скромная, если не сказать убогая. Колченогие стулья, старый потертый диван с выпячивающейся сквозь зеленую шерстяную ткань обивки толстой пружиной, круглый, похожий на дачный, еще, наверное, довоенного образца стол, этажерка с ровными рядами книг, многие из которых совсем новые, дорогие.

– Это ты собираешь библиотеку?

– Конечно, я, кто же еще?

Юля обратила внимание на то, что большинство новых книг связаны с кино. Она спросила об этом.

– Кино? Это ты точно заметила. Кино для меня – это все. Я собираю мемуары известных актеров и актрис, режиссеров, приношу из библиотеки списанные журналы и газеты с интересными снимками и статьями. Ты вот не заметила, а ведь у меня новый телевизор. И видеомагнитофон. Это мама моя еще не видела…

– А деньги? Откуда деньги, если не секрет?

– Секрет. Но только не для тебя. Дело в том, что я зимой ночевала не дома… – Наташа залилась краской.

– У тебя есть парень?

– Если бы… Нет, просто я ночевала в библиотеке, отсюда, собственно, и начались наши неприязненные отношения с моей заведующей. Дело в том, что она откуда-то узнала, что я практически живу в библиотеке, ем, сплю в гардеробе на раскладушке, разогреваю себе еду на плитке… А ведь это же категорически запрещено, тем более тумбочка с плиткой находилась через стенку от книгохранилища.

– Ничего не поняла… Почему ты ночевала на работе?

– Честно?

– Конечно, честно.

– Сдавала свою квартиру. – И тут же, словно оправдываясь, Наташа добавила: – Но ненадолго. Я не могла больше оставаться в библиотеке… Помучилась, понервничала, зато заработала. Купила телевизор, видеомагнитофон, кассеты, книги, а еще… меду и топленого масла. У меня еще никогда не было так много денег, поэтому я однажды накупила шоколада, объелась им, у меня даже сыпь пошла по всему телу, а лицо покрылось пятнами… Так что во всем должна быть мера. А кино… Кино – это же иллюзия. Я смотрю кино и перемещаюсь отсюда куда-то далеко и переживаю много чувств, о каких раньше и не подозревала… И даже любовь. Если актеры играют профессионально и я верю им, то мне кажется, что на экране я, а не они, и что это у меня такое красивое лицо и точеная фигурка… Словом, я такая же провинциальная дура, как многие вокруг. Да только они это скрывают, а я вот тебе рассказала.

– Ничего ты не дура, а что касается иллюзий, то мне знакомо это чувство, я и сама люблю кино, увы, последнее время у меня у самой жизнь похожа на кино – сплошные драмы… Но не будем о грустном. Ты покормила своего кота?

– Подожди. Раз мы уж заговорили о кино. Знаешь, я еще тогда собиралась тебе сказать, что видела твою ненормальную у нас в библиотеке. Я не могла завести ей формуляр, так она отправилась к нашей заведующей, а та ей все устроила… Но не в этом дело. Не такая уж она и ненормальная. И тоже интересуется кино. Она взяла несколько журналов о кино и энциклопедию…

– Да? – удивилась Юля. – Вот это новости. Теперь поподробнее, пожалуйста…

* * *

В ее блокноте появилось много новых записей, частью которых она была обязана Наташе Зиме, остальными же – девушке Зине. Юля, понимая, насколько в будущем ей может пригодиться сотрудница информационного центра, решила оплатить ее работу стодолларовой купюрой.

«11. Электронный адрес принадлежит правительственному работнику по имени Шалый Виктор Андреевич».

Через Корнилова ей удалось узнать, что этот Виктор Андреевич – чисто административный работник, тихий и не имеющий веса не то что в правительстве города, но и в собственном отделе, занимающемся сельским хозяйством области. Так, мелкая сошка. Кроме того, он предпенсионного возраста, за что его пока еще и терпят на такой высокооплачиваемой должности. Но фамилия Шалый напомнила ей еще об одном Шалом – директоре фирмы «Фарма-Инвест», почти официальном любовнике погибшей Марины Бродягиной. Только того звали Андреем Викторовичем, и он запросто мог оказаться сыном Виктора Шалого. Как бы то ни было, но это именно Шалый-старший принял ее электронное письмо, которое она отправила из загородного дома Крымова, причем наобум, воспользовавшись скупой корреспонденцией, присланной, в свою очередь, на имя Крымова. Следовательно, Шалый-старший и передал кому-то о ее желании встретиться, а поскольку обратный адрес у последнего письма выходил как крымовский, значит, и тот, на которого работал старик, каким-то образом имеет отношение к исчезновению Крымова. И человека этого Юля видела собственными глазами.

«12. Составить фоторобот человека, пришедшего на встречу».

И вот, наконец, самое трепетное, самое невероятное, о чем она узнала только что и что носила, как ребенка, под сердцем, боясь, что его кто-то сглазит или кто-то, кто ничего не должен об этом знать, узнает от той же продажной и чрезмерно исполнительной Зины:

«13. Крымовы „засветились“ в Киеве, откуда вылетели (как это ни странно!) в Берлин!»

Сделавшись за несколько часов болезненно суеверной, Юля не стала записывать в свой блокнот предположения относительно того, что во Францию из Германии можно благополучно попасть одним из самых демократических и романтических способов – автостопом. Это знали она и Чайкин. А больше пока и знать-то было некому. Даже Корнилову. Больше того, ей вдруг пришла мысль, что если Корнилов поручил девушке Зине доложить ему всю информацию, касающуюся местопребывания Крымова, то самым верным способом узнать, предатель он или нет, является подставка: кто-то должен вылететь из С. в Киев, причем с билетом в Берлин… И если Корнилов (или кто-то другой, на кого работает Зина и кто следит за Земцовой) не заинтересован в том, чтобы Земцова и Крымовы встретились, то эта девушка-подставка будет остановлена. Любыми способами. В худшем случае за ней будет установлена слежка чуть ли не до Берлина. Это дорогое удовольствие, но зато только таким образом можно будет узнать, жив ли Крымов или нет, поскольку если его нет в живых, то навряд ли кто будет тратиться на слежку и прочие дорогостоящие действия, чтобы не дать просочиться секретной и важной информации от Крымова сюда, в С.

«14. Посмотреть фильм режиссера Карло Лидзани».

Что касается этого пункта, то здесь Юле помогла Наташа. Она обещала внимательно просмотреть журналы и энциклопедический справочник по кино, чтобы взглянуть, не оставила ли там Аперманис каких-нибудь заметок. Поскольку дело показалось Юле важным, Наташа вернулась в библиотеку сразу же и позвонила Юле уже оттуда. Она назвала несколько фильмов, названия которых в справочнике были обведены красным маркером. Но только одно из них заставило Юлю вздрогнуть. Когда же Наташа по ее просьбе прочла аннотацию к фильму, Юле ничего не оставалось, как горько усмехнуться: да уж, здесь фантазии противника можно было только позавидовать. И кто же тот гений, столь тщательно подготовивший Аперманис к операции по одурачиванию Земцовой?

Юля долго не могла в это поверить, все это напоминало сложнейший, долгое время не складывающийся пасьянс, который вдруг в несколько минут, при помощи одной лишь странички энциклопедического справочника, сложился в стройную систему, обескуражив своей простотой и цинизмом и без того взвинченную до предела Юлю. Речь шла о фильме итальянского режиссера Карло Лидзани «ДОМ С ЖЕЛТЫМ КОВРОМ».

Очевидно, Аперманис, листая справочник в поисках сюжета для своей легенды, с помощью которой она собиралась поиграть с Юлей в детектив и, главное, НАНЯТЬ ЕЕ, тоже привлекло название, поскольку в аннотации говорится о фильме расплывчато, и все приходится домысливать самой:

«Вызывающе жесткий психотриллер. Оригинальный, выверенный сценарий и потрясающая игра интернациональной актерской команды (в ролях Эрланд Юзефсон, Беатрис Роман…) поднимают его до уровня драмы в самом высоком смысле этого слова.

Антонио озабочен тем, что его жена во сне произносит чужое мужское имя. Он обращается за помощью к психиатру… В ее жизнь врывается Неизвестный».

Вот она, КАНВА, и этот Неизвестный, который «насиловал» несчастную Аперманис.

«Каскад насилия и издевательств остановлен ударом ножа. Потоки крови. Труп Неизвестного завернут в ОГРОМНЫЙ ЖЕЛТЫЙ КОВЕР…»

А вот и ковер всплыл, как труп, как утопленник… Желтый мерзкий ковер, залитый кровью…

«Действие продолжается в лучших традициях хичкоковских произведений. Предсказать развязку очень сложно».

Еще как сложно! А уж теперь, когда Юля узнала, откуда ветер дует, точнее, откуда взялся желтый ковер и Неизвестный, навряд ли кто-нибудь сумеет спрогнозировать дальнейший ход событий.

Но если операция планировалась еще зимой, то есть когда Юля жила в Москве с Харыбиным, то как мог человек, задумавший эту странную и на первый взгляд бессмысленную игру, узнать, когда именно она приедет в С.? Кто и как мог знать, когда ей изменит муж и, главное, КОГДА У НЕЕ ИССЯКНЕТ ТЕРПЕНИЕ и она примет решение бросить его и вернуться домой, в тихий и спокойный С.?

Ответ Юля уже знала, знала, кто был этот человек. Оставалось только добыть доказательства другого толка: Аперманис. Откуда взялась эта легенда? А для этого надо было снова отправляться в логово зверя…

Она захлопнула блокнот, потому что в кухню, где она расположилась с чашкой чая и совершенно несъедобными пирожными, приготовленными Ритой из замороженной клубники и меда, заявилась и сама Рита, благоухающая ароматами шампуней и прочей мыльной продукции.

– Я нашла тебе хорошего врача, – сказала Юля тоном благодетельницы, – психиатра. Ты, главное, не комплексуй. Врачи – это наши друзья!

Рита села напротив нее и посмотрела на блокнот.

– Пишешь?

– Пишу.

Она вела себя так, словно и не слышала произнесенных Юлей слов. Теперь ее внимание было привлечено блокнотом, за содержимое которого она бы, наверное, отдала последние стыд и совесть, не говоря уж о долларах.

– А что?

– План работы. Ты, наверное, забыла, что я работаю на Бродягину и ищу убийцу ее дочки.

– Нет, не забыла, но боюсь, что скоро забуду, ведь ты совсем забросила меня, ни во что не посвящаешь… Покажи мне свой блокнот, что ты в нем написала?

Грубая работа, очень грубая. Хотя, с психологической (то есть психиатрической) точки зрения, Рита ведет себя безупречно. Ее явно кто-то научил, как себя вести, хотя чувствуется артистический талант и поражает блестящая импровизация, игра ума, настолько прозрачная и ясная, что не может не вызвать подозрения. Кто эта молодая и красивая женщина, так прекрасно владеющая собой и не унывающая даже при приближении полного провала, который неминуемо последует (и она не может этого не знать).

– Я никогда и никому не показываю свои блокноты, поскольку в них помимо материалов, касающихся расследования, много личных переживаний, понятно?

– Да уж куда понятнее.

Рита ушла, пожимая плечами и что-то бормоча себе под нос.

«Сара Бернар!» – подумала Юля, глядя ей вслед и мысленно усмехаясь, поскольку поведение Аперманис ей подсказало, что сейчас следует делать. Она тотчас вырвала исписанные листки из блокнота, спрятала их в карман, а на чистом листке быстро набросала полубредовый план действий, связанный преимущественно со встречами и вопросами, касающимися бывших любовников Бродягиной, а напоследок, для пущей убедительности и чтобы не вызвать подозрение у умной Риты, начеркала:

«Все надоело. Судя по всему, девицу грохнул ее же любовник. Надо бы возвратить деньги и прекратить эту никому не нужную работу, тем более что ее мать вовсе не заинтересована в том, чтобы найти убийцу. P.S. Надо срочно покупать билет в Берлин».

Вот этой последней фразочкой она и собиралась зацепить пару-тройку людишек, работающих на того, по чьей вине погиб или вынужден был уехать из страны Крымов.

Оставлять блокнот на видном месте, то есть таким примитивным способом провоцировать Риту, Юля не могла – тоже неглупая. Она запрятала его в карман куртки, которую зарыла среди прочих курток и плащей Аперманис на вешалке в передней, и уже перед тем, как отправиться к Харыбину, сказала как бы ненароком:

– Что-то сегодня холодновато… Одену-ка я вместо куртки пальто…

И тотчас, на ее счастье, зазвонил телефон; он оказался настолько кстати, что давал возможность Рите, внимательно прислушивающейся к каждой произнесенной Юлей фразе, допустить возможность, что Юля, отвлеченная звонком, забудет переложить необходимые ей вещи из карманов куртки в карманы пальто, а потому едва за ней захлопнется дверь, как Рита тут же начнет рыться в куртке.

Звонил Чайкин. Как и договаривались. Умница.

– Юля… – говорил он взволнованно и заикаясь почти на каждом слове.

«Переигрывает».

– Да, Леша, я тебя слушаю… Не кричи в трубку…

Она сказала это нарочно, чтобы Аперманис слышала пусть даже и одну сторону разговора, из которого, если не дура, сможет понять самую суть.

– Значит, так… ОН приехал! – ликовал он, играя сам с собой и дурача воздух и графитовый порошок телефонных трубок. – ОН в городе. Ты поняла, о ком я?

– Этого не может быть… – дрогнувшим голосом, как бездарная актриса на сцене дешевого самодеятельного театра, с надрывом произнесла Юля и вдруг услышала биение собственного сердца. Вот оно-то билось по-настоящему, громко, просто-таки бухало в груди, не желая ни с кем вступать ни в какие сомнительные игры и реагируя на услышанную информацию искренне, то есть радуясь и волнуясь.

Это были фантастические переживания, как если бы она рассказала кому-то о своей способности летать и, взобравшись на гору и замахав руками, вдруг полетела бы на самом деле, поражаясь тому, что не падает и что ее легкое тело удерживается упругим теплым небом… Вот что такое озвученное слово.

– Говорю же, он здесь и, узнав, что ты вернулась, хочет с тобой увидеться. В восемь у консерватории.

– Что-что, я не поняла?.. Он здесь?..

– В восемь у консерватории, – прорычал Чайкин и бросил трубку.

Юля медленно повернула голову и встретилась глазами с Аперманис. Та смотрела на нее не мигая, как на привидение.

– У тебя что, столбняк?

– Нет, – прошептала Рита. – Кто-то приехал? Ты так разволновалась. Что-нибудь случилось?

– Да, мне позвонили и сказали, что меня снова хочет видеть мой бывший муж, черт бы его побрал… Ну да ладно, мне пора. – И, не дав Аперманис опомниться, Юля быстро накинула на себя пальто и почти выбежала из квартиры.

Глава 10

Перед тем как отправиться на встречу «с Крымовым», она заехала к Харыбину. На этот раз он оказался дома и встретил ее так, словно они увиделись после долгой и утомительной разлуки, – принялся жадно целовать ее губы, крепко при этом обнимая и шепча самые ласковые слова, на какие только был способен.

– Я знал, что ты вернешься… – Он почти плакал, тиская ее в уголке передней и тычась, как одичавший и всеми забытый молодой зверек, своим лицом в ее лицо, волосы, грудь и опускаясь все ниже и ниже, пока не обхватил ее бедра кольцом своих рук и не приподнял над полом.

Если бы это не было игрой, если бы она не узнала накануне о том, что в 1983 году итальянским режиссером Карло Лидзани был снят фильм под интригующим названием «Дом с желтым ковром», если бы настоящая Аперманис не погибла в автокатастрофе на Рижском взморье, а Наташа Зима не рассказала Юле о том, какими книгами «интересовалась» ее подружка Марина Бродягина, которая за свою короткую жизнь успела переспать почти со всем мужским населением города, включая и отца Кирилла, и за это время разбогатела на несколько десятков, а то и сотен тысяч долларов, да если бы еще и не пропал Крымов, а Щукина не появилась на экране телевизора, невольно иллюстрируя интерес праздных туристов к личности Жан-Жака Руссо… если бы не все это и многое другое, то Юля, возможно, и простила бы Харыбина. Она была беременна от него, и это обстоятельство слишком уж все усложняло. У ребенка должен быть отец, а у нее, легкомысленной мамаши, – муж.

– Ты плачешь? – Он опустил ее на пол, поставил на ноги и припер к стене в самом прямом смысле этого слова, как куклу, боясь, что она, хрупкая и фарфористая, упадет. – Все же позади…

– Что позади? – всхлипывала она, сдерживаясь, чтобы не высказать ему все, что ей стало известно за последние сутки, а заодно и о беременности, о которой она догадывалась, но в которую не верила в силу своей тщательно скрываемой инфантильности, считая, что зародившаяся в ее чреве жизнь не что иное, как чудо, волшебство, к которому относила все, что не понимала: телефон, телевидение, электрический ток…

– Я имею в виду нашу ссору… Ты наговорила мне кучу обидных вещей и даже не дала возможности оправдаться, ответить тебе, что все, что ты сказала, не имеет ничего общего с моей настоящей жизнью. Я никогда тебе не изменял, я любил тебя и люблю, а если и отлучался надолго, так у меня служба такая, извини…

Ей надо было во что бы то ни стало пройти внутрь квартиры и хладнокровно искать и непременно найти то, ради чего она сюда и приехала.

– Приготовь мне, пожалуйста, ванну, – сказала она совсем по-домашнему, просяще-нежно и даже улыбнулась сквозь слезы.

– Ванну? Господи, да я мигом…

«Можешь не торопиться…»

Она в считанные минуты, пока он мыл ванну, обыскала все его карманы, проверила ящики письменного стола, а когда нашла то, что искала, то даже не поверила в увиденное и, спрятав это на груди, под джемпером, встретила Харыбина уже на пороге квартиры.

– Ты куда? – На него было больно смотреть: с мокрыми волосатыми руками в закатанных рукавах, с лицом, которое менялось на глазах от выражения счастья до смертельной обиды, он стоял и смотрел, как Юля справляется с замками, пытаясь выйти. – Куда? Что с тобой?

– Я передумала, – только и сумела сказать она, парализованная тем шоком, который ей только что пришлось испытать, держа в руках вырезку из газеты «Riga».

Расплывающиеся в слезах черно-белые пятна букв типографского шрифта – растягивающиеся в трагикомичной пляске девять знаков, обозначающих фамилии погибших в автокатастрофе под Ригой молодых супругов «А-п-е-р-м-а – н-и-с – М-и-х-а-й-л-о-в», еще долго стояли перед ее глазами, сквозя прозрачным рисунком печатного текста через графический пейзаж летящих мимо деревьев, мрачных силуэтов старых домов и аляповатых витрин магазинов…

* * *

В восемь часов она уже стояла между колоннами консерваторского парадного подъезда и безостановочно оглядывалась, желая, чтобы сейчас у нее вместо двух глаз было несколько сотен, расположенных по всей ее поверхности и зорко следящих за всеми теми, кто пришел сюда тоже исключительно ради встречи с Крымовым. Темно-синие сумерки делали очертания колонн, близлежащих домов и силуэты людей расплывчатыми, нереальными. В каждом мужчине, направлявшемся в ее сторону, она видела лишь одного – Крымова. Это был зрительный обман, который приносил ей призрачную радость и одновременно страдание.

И вдруг, еще не веря своим глазам (тем немногим, всего лишь двум глазам, которые у нее были и теперь явно ей изменяли, искажая действительность), она увидела приближающегося к ней стремительной походкой Женю Крымова. Собственной персоной. Он был в своем черном элегантном пальто с золотистым кашне и в черной шляпе. В руке он держал длинный черный узкий зонт, так напоминавший ей всегда трость и над которым она всегда потешалась, называя Крымова пижоном, недоделанным англичанином или недобитым французом, за что ей частенько попадало именно этим зонтом и именно по выпуклым и упругим местам, как если бы они были разрезвившимися детьми, едва только начинающими различать свою разнополость. Но что теперь эти полудетские игры с зонтом, во время которых они устраивали возбуждающие, хотя и страшно нелепые догонялки, заканчивающиеся неизбежным поцелуем где-нибудь в укромном уголке приемной или какого-нибудь пустого кабинета, если она видела перед собой привидение, призрак, фантом… Это не мог быть Крымов, хотя она и рванулась к нему навстречу и даже уткнулась лицом во влажную от сырой погоды ткань пальто, пахнущий шерстью и мужским одеколоном кашемир.

И он подхватил ее и прижал к себе. «Как неосмотрительно… И кто бы мог подумать? Неужели наша затея с ложным возвращением Крымова совпала с его натуральным приездом в С.? Если он вообще уезжал, конечно».

Эти трезвые мысли были подхвачены уже знакомым ей мужским голосом, от которого она быстро пришла в себя, оторвалась от примагничивающего ее мужского тела и, резко обернувшись, увидела стоящего всего в шаге от себя мужчину, того самого, с которым ей так и не удалось побеседовать в кафе. Похоже, он даже и не замечал ее, поскольку взгляд его был устремлен на Крымова, все еще держащего Юлю за руку.

– Женя, вы извините, что я так не вовремя, но Игорь Николаевич ищет вас, он желает с вами поговорить… Отойдемте в сторону… – и этот нахальный тип, совершенно не обращая внимания на Юлю, подхватил Крымова под руку и потащил к стоявшей рядом черной машине.

– Вы, собственно, кто? – спросил Крымов глухим голосом, после чего произошло и вовсе неожиданное: мужчина, который только что тащил его в машину, внезапно отпустил его, сам сел в машину и в считанные секунды под рев и визг тормозов ошалелого, взбесившегося автомобиля рванул с площади и скрылся в неизвестном направлении.

Юля, всхлипывая, умирала от разочарования и досады в объятиях переодетого Чайкина, не желая признавать реальность происходящего. Теперь черное пальто напоминало ей скорее траур по прошлому, нежели проблеск надежды.

– Зачем ты так? – осипшим от плача голосом спрашивала она, больно царапая ногтями толстую и влажную ткань явно взятого напрокат дорогого пальто. – Лучше бы я закрыла глаза и постояла еще немного рядом С НИМ…

– Очнись, Земцова, – услышала она уже в своей машине, куда усадил ее перепугавшийся за ее рассудок Леша. Он был уже без шляпы, а потому больше походил на привычный для ее восприятия портрет одичавшего и полуспившегося Леши Чайкина, судмедэксперта, человека, страстно любившего свою ненормальную экс-жену Щукину и так же страстно ненавидевшего, особенно в последнее время, «бездельника и развратника» Крымова. – Ты мне лучше скажи, кто у нас Игорь Николаевич?

– Берестов, – икнула она. – Берестов. Я подозревала, что он замешан во всем. Только этого еще не хватало.

– А кто та женщина, стоящая возле цветочного магазина и постоянно поглядывающая в нашу сторону?

Юля повернула голову и увидела закутанную в меха очень красивую молодую даму.

– Она, верно, пожалела, что не прихватила из дома бинокль. Если бы не меха, я бы приняла ее за Аперманис. С этой дуры станется… Поспорим, что она ждет мужчину?

– Да я и спорить не стану: если не стадо мужчин! У такой красотки любовников должно быть как можно больше. На то ей и красота.

– Теперь понятно, почему ты женился на Щукиной… Или ты считаешь ее красавицей?

Разговор был прерван из-за появления другого лица, при виде которого Юля снова почувствовала прилив тошноты. «Когда же он успел? И как он намеревался сплавить меня?..»

Это был Харыбин, которого она совсем недавно оставила в квартире, где он готовил ей ванну. Стало быть, он знал, что она не станет мыться, знал, что у нее назначена здесь встреча в восемь, но тогда зачем разыгрывал из себя влюбленного мужа и, главное, ЗАЧЕМ ПОШЕЛ ГОТОВИТЬ ВАННУ, если знал, что она все равно не успеет ею воспользоваться: ей же предстояло ехать к консерватории?! Неужели он поверил ей, рассиропился-разлимонился, раскис и, плюнув на операцию, попытался вернуть себе жену? Да и она хороша: разве не искренни были ее мысли в отношении того, что она обнимает отца своего ребенка? Безусловно, глаза ее не могли врать, а потому Харыбин, в душе еще сохранив свою любовь к ней, был какой-то момент счастлив, представляя себе обещанную ему одним ее взглядом близость. Но они обманулись в своих надеждах и слабостях, встретившись на этой чудесной, заснеженной площади перед консерваторией, как два противника, как два героя детского фильма про шпионов. Как же все это было гадко!

– Леша, сейчас мы поедем в какой-нибудь ресторан, очень дорогой и где хорошо кормят. Там я угощу тебя обедом и попробую кое-что объяснить…

– Да не нужно мне ничего объяснять… – раздраженно, скороговоркой проговорил Леша, начиная злиться на то, что все его усилия пропали даром. – Я и так знаю, что ты мне расскажешь: что я идиот, что мне не нужно было переодеваться… Но я же хотел…

– Да я вовсе не о том. Твоя идея насчет переодевания – гениальна. Во всяком случае, теперь я точно знаю, что за Крымовым охотятся люди из разных лагерей. Харыбинский мне понятен, они охотятся, я думаю, за всеми кошками и собаками в округе: так, на всякий случай. Ему, моему муженьку, до всего есть дело, а уж до Крымова целых два…

– Ревность, что ли? Да брось ты!

– Откуда мне знать вашу мужскую, никем не познанную натуру?.. А вот что касается Берестова, это уже будет поинтереснее. Тем более что он был любовником Марины Бродягиной. Ты чуешь, к какой важной фигуре мы приблизились? Мне бы только узнать фамилию того типа, что пришел на встречу. Ведь Берестова в С. нет, его лицо мелькало вчера в новостях, когда говорили об очередном скандале в Думе, следовательно, он еще в Москве…

– Он мог прилететь сюда за один час уже сегодня, – резонно заметил все такой же грустный и разочарованный в себе Чайкин.

– Тоже правильно… Стоп. У меня идея.

Она свернула с улицы Радищева и направилась в сторону Астраханской, где, по словам Крымова, до десяти вечера работал «Интернет-центр», в котором любой желающий за определенную плату мог воспользоваться услугами всемирной сети «Интернет».

– У нас еще есть время… Мы сейчас попросим кого-нибудь из этой конторы помочь нам открыть сайт С. – кого правительства, местной думы и поищем среди этих бездельников и взяточников нужный нам объект. Уверена, что он оттуда…

В половине десятого, сидя перед экраном компьютера в сопровождении девушки-оператора, они действительно наткнулись на портрет человека, который сегодня чуть ли не насильно затаскивал Крымова-Чайкина в свою машину, намереваясь поговорить с ним в интересах Берестова.

– Я так и думала, что это Шалый, что это тот самый Виктор Андреевич Шалый, обладатель электронного адреса, по которому я посылала провокационное письмо с целью вызвать заинтересованное лицо на встречу с Крымовым. Только девочка Зина из информационного центра забыла добавить к досье этого Шалого, что помимо того, что он является работником отдела сельского хозяйства в правительстве, его бывшая должность – помощник депутата С. – ской областной думы Берестова Игоря Николаевича.

– Думаешь, он до сих пор выполняет его поручения?

– Ну ты же сам видел. Здесь может быть несколько типов взаимоотношений. Учитывая тот факт, что Берестов на сегодняшний день – кандидат в президенты, то есть личность масштабная, серьезная, и его окружают люди приблизительно одного с ним уровня власти, его дружба с такой серой мышкой, как Шалый Виктор Андреевич, сомнительна. Следовательно, их связывает исключительная преданность последнего, которая может быть основана на страхе или чувстве благодарности либо на его личной ценности, о которой мы пока ничего не знаем… Можно было бы, конечно, предположить, что Шалый является для Берестова просто своим человеком. Нередко для такой роли выбирают кого-нибудь неприметного, но надежного. Кроме того, нельзя исключать и тот факт, что Берестов может с помощью того же Виктора Андреевича и его сына заниматься устройством своих финансовых тылов. Думаю, что фирма «Фарма-Инвест» вовсе даже не шаловская, а берестовская. Как тебе моя мысль? Ведь в случае, если он проиграет на президентских выборах, а потом его еще и не выберут на очередной срок, на что он будет жить, как не на средства, накопленные или дающие реальный доход уже сейчас и являющиеся одним из источников его предвыборной кампании? Хотя, по моим прогнозам (а я не сильна в политике), Берестов еще послужит государству – если не сидя в президентском кресле, то уж, во всяком случае, в кресле одного из руководителей Аграрной партии, которую он поддерживает, хотя и не любит об этом говорить… Я слышала по телевизору, что у него где-то в Москве выходит книга о сельском хозяйстве, в которой он предлагает ряд реформ, перекликающихся (если верить нашей прессе) со Столыпинскими реформами, но только применительно к сегодняшнему дню.

– Земцова, а ты… много знаешь.

– Когда лежишь на диване, а перед тобой включенный телевизор, то твоя голова превращается в сито, которое просеивает огромное количество информации и сортирует, что-то оставляя в памяти, а что-то отправляя дальше, в пространство… Так вот, про Берестова у меня, очевидно, осталось. Хотя именно в связи с ним прошла другая, более интересная информация, касающаяся больше его отношений с другим кандидатом в президенты – Куракиным. Якобы тот подослал к Берестову своих людей с тем, чтобы те подкинули ему наркотики через форточку. Идиотизм! Разве можно вообще выбирать в президенты такого тупого человека, который мало того что попался, но даже не смог спланировать такой простой операции по дискредитации противника, как эта? Кроме того, люди Куракина предали его уже спустя минуту после того, как машину, начиненную героином, или чем там еще, не знаю, остановили… Его выдали с головой, выложили весь план в деталях. Не представляю, как можно быть таким идиотом… Но я, кажется, отвлеклась…

Последнюю фразу она произнесла уже в ресторане «Тройка», когда к ним с Лешей подошел официант, и они сделали заказ.

– Вообще-то я не привык таскаться по ресторанам и отваливать такие деньги…

– Молчи. Расплачиваться все равно тебе, – она имела в виду деньги, которые сунула ему еще в машине, помня о мужском самолюбии и прочих составных мужской сути, которых у Чайкина было в избытке (исключая деньги, конечно).

– Ты что, разбогатела?

– Нет, просто захотелось поесть нормальную пищу. Если бы ты только знал, какой гадостью кормила меня до этого наша несравненная Аперманис… Удавиться можно.

Она, помолчав немного, вдруг проронила:

– Вообще-то, господин Чайкин, я собралась тебе сказать нечто очень важное. Собственно, поэтому и пригласила тебя сюда. Во-первых, здесь, когда ты от меня все услышишь, ты не станешь на меня орать или душить, во-вторых, сам не свалишься со стула, поскольку это неприлично.

Чайкин слушал ее молча, не поднимая головы.

– Чего ты молчишь? Тебе не интересно?

– Могу себе представить, что ты собираешься мне сказать.

– Ну и?…

– Что Крымова нанял Берестов, чтобы избавиться от Куракина…

– Да брось ты! Какое мне дело до Берестова и Куракина?! Дело вовсе не в этом!

– А в чем же? Тебе же главное было найти людей, на которых работал в последнее время Крымов, чтобы вычислить его, а через этих людей попытаться выяснить, где он может находиться. Или я чего-то не понимаю?

– Да, ты очень многого не понимаешь. Дело не в чем, а в КОМ! Во мне!

– Ничего не понимаю. Что случилось?

Принесли закуску, и Чайкин с испугом посмотрел на красиво украшенные блюда, как бы спрашивая разрешения у своей подруги приступить к еде.

– Чайкин! Неужели ты действительно ничего не понимаешь? Они же РУКОВОДИЛИ МНОЙ! С самого начала. С Москвы! Харыбин и Аперманис… На, читай, – она достала газету «Рига» и сунула ее под нос несчастному и исходившему слюной при виде снеди Чайкину. – Это я нашла час тому назад в квартире Харыбина. А это, – и она показала ему сделанную ею со справочника кино ксерокопию страницы с информацией о фильме «Дом с желтым ковром», – то, чем пользовалась Аперманис, когда готовилась к встрече со мной. Да ты ешь-ешь, слушай и ешь…

И она начала рассказывать ему о своих предположениях относительно того, каким образом она была спровоцирована Харыбиным еще там, в Москве, для поездки в С.

– Ты думаешь, что он нарочно изменял тебе, чтобы вы поссорились и ты уехала? Но откуда он мог знать, что ты уедешь именно сюда?

– А куда? Куда же еще? Ты думаешь, он не ревнует меня до сих пор к Крымову? Ошибаешься. Возможно, именно это чувство и подтолкнуло его к подобным действиям. Ему было не жалко меня, когда он подсовывал мне свое белье, испачканное в губной помаде, рубашки, женские волосы… Главным для него являлось то, что я попалась в его сети и совершила важный, правда, пока еще только в географическом смысле, поступок – переехала сюда. Он все правильно рассчитал. Естественно, первое, что я бы сделала, приехав сюда, это попыталась бы встретиться со всеми вами, ведь так?

– Так, – ответил Леша с набитым ртом, умудряясь при этом не терять нить разговора.

– Я так и сделала, и тут вдруг узнаю, что Крымова и нашей команды в городе нет, так? Ладно, не отвечай, а то еще подавишься. Что я стала делать?

– Искать Крымова.

– Правильно. Харыбин, который еще до замужества пытался завербовать меня в свою мрачную контору, прекрасно знал, что я представляю из себя в плане работы.

– Ты – хорошая сыщица, просто прирожденная, это всем известно.

– Да, кое-какие успехи у меня были. Вот и получается, что Харыбин, играя на моих женских чувствах и отравляя мне каждый день моего существования новыми порциями унижения, связанного с самым, пожалуй, болезненным, что можно только придумать для молодой жены, – видимостью измены, причем НЕ СКРЫВАЕМОЙ, а словно нарочно демонстрируемой, сам, своими руками направил меня сюда с единственной целью: отыскать Крымова.

Чайкин даже поперхнулся, когда представил себе на миг, до чего же чудовищно все то, что сейчас произнесла вслух Юля, и, сконфузясь, отодвинул от себя пустую тарелку. Достал платок и промокнул им лоб.

– Я понимаю, что это жестоко, и, поверь, нет на свете человека, который бы понимал и сочувствовал тебе так же, как я, но объясни мне, пожалуйста, при чем здесь Аперманис?

И Юля, без аппетита ковыряясь вилкой в салате, лишь пожала плечами: она и сама не знала, какую роль во всей этой истории играет «Рита».

– Единственное, что мне приходит в голову, когда я думаю о ней, это то, что оба заговорщика – Харыбин и Аперманис – не подозревали, как долго я буду искать Крымова. В этом заключается их основной просчет, поскольку их план был рассчитан на короткое время, за которое я ничего не успею узнать об Аперманис, просто даже мне и в голову не придет копать ее прошлое…

– Но ведь они отвели ей роль твоей клиентки!

– Да, но всего лишь на пару-тройку дней, я в этом просто уверена. Харыбин собирался привязать меня к ней материально и физически, чтобы мы постоянно были вместе и Рита следила за мной, за каждым моим шагом, ведущим к Крымову. Но я не нашла его до сих пор… Поэтому у них возникли сложности с развитием легенды, понимаешь? Сколько можно разыгрывать из себя шизофреничку?!

– Хочешь сказать, что Харыбин предполагал, что ты знаешь место, где бы мог спрятаться Крымов?

– Больше того, он наверняка допускал мысль, что я вообще имею какое-то отношение к исчезновению Крымова или что я просто в курсе крымовских дел. Думаю, что Харыбин не верил в то, что мы не перезваниваемся, не обмениваемся информацией, иначе как объяснить его уверенность в том, что я могу в кратчайший срок привести их к Крымову?

– Ты рассказала мне, что Аперманис сняла квартиру еще зимой. Означает ли это, что Крымов интересовал Харыбина намного раньше своего исчезновения?

– Леша, какие странные вопросы ты мне задаешь, а ты как думал? Они что-то замышляли в отношении Крымова, и вполне вероятно, что мое появление в С. в их планы не входило. Да, правильно, им нужен был Крымов, но скорее всего не он сам, а та информация, которой он обладал, работая на своего очередного клиента. Возможно также и то, что Аперманис была нужна Харыбину просто как приманка, как красивая женщина, способная выведать или выкрасть у Крымова эту информацию. Потому что теперь, когда я немного пришла в себя, мне кажется, что все-таки Харыбин не господь бог и навряд ли он сумел бы с точностью чуть ли не до дня предугадать мой приезд в С. Но то, что он спровоцировал меня на это, – безусловно.

– Получается, что он начал терроризировать тебя приблизительно в то же время, когда пропал Крымов…

– Я тоже так думаю. Вот тут уж они засуетились и стали думать, что бы такое предпринять, чтобы побыстрее найти Крымова. И Харыбин, прекрасно зная о моих чувствах к Крымову, пустил меня по следу, как борзую за зайцем…

– У Крымова есть что-то на Берестова, я так думаю… – сказал Леша, который вот уже пару минут смотрел на дымящееся перед ним блюдо с пряной бараниной, не зная, приступать ли к нему или продолжать вести разговор, делая вид, что официант, расставивший перед ними горячее, лишь призрак…

– Леша, ты ешь, не смотри на меня, у меня напрочь пропал аппетит. Я теперь не знаю, как мне себя вести с Аперманис: раскрывать ли перед ними обоими карты или нет. Меня словно загнали в тупик. Кроме того, стоит ли проводить операцию с мнимой поездкой в Германию и привлекать к этому Наташу?

– Дело в том, что если ты сейчас раскиснешь, заявишься к Харыбину и раскроешь ему все карты, то тем самым ты закроешь себе дорогу в Париж.

– Тоже правильно. Тем более что я больше чем уверена, что Аперманис наверняка разыскала мой блокнот, в который я записывала план своих действий и где изложила намерение срочно вылететь в Берлин. Больше того, там я пишу в основном о Бродягиной, высказываюсь по поводу того, что ее убийца – наверняка кто-то из ее многочисленных любовников. Так что, возможно, ты и прав и Наташе нужно срочно делать загранпаспорт… Но все это так долго и нудно…

– А вдруг он у нее есть?

– В любом случае у нас нет другого выхода. Ну не тебе же, Чайкин, лететь в Берлин?

– Знаешь, мне пришла в голову совершенно гениальная мысль… Дело в том, что Наташа Зима – девушка скромная, порядочная и все в таком духе, но навряд ли она согласится лететь в Берлин, не зная языка и не представляя себе, что такое вообще заграница. Я понимаю, что ты хочешь, отправив ее за границу, поймать сразу двух зайцев: отвлечь от себя внимание и дать возможность заработать библиотекарше; но послушай старого потрошителя, отнесись к этому гибче и отправь вместо нее женщину более раскрепощенную, чувствующую себя за границей как рыба в воде и которая впоследствии, когда вы уже встретитесь в Париже или Берлине, сможет тебе помочь в твоем деле. А Наташу переодень в свою одежду и посади в поезд, идущий в Воронеж или куда-нибудь еще, но только в противоположную от Москвы сторону. А сама в это время садись в машину, лучше всего мою, и поезжай в Москву, а оттуда в Париж. Другого пути все равно нет. Только таким образом ты сможешь оторваться от слежки.

– Но ты, наверно, забыл, где работает мой муж: неужели ты думаешь, что, когда я буду брать билет в Париж, я не засвечусь со своей фамилией в их организации?

– А вот здесь может быть только два варианта. Первый: Харыбин обратится за помощью в свою службу с опозданием, когда ты уже улетишь. Второй: он вообще действует самостоятельно, и его интерес к Крымову носит личный характер.

– Личный?

– Да. Он может притворяться, что его интересует дело, которым занимается Крымов, а на самом деле он работает на себя…

– Как Крымов? За деньги?

– А ты как думала? Информация в нашем мире дорогого стоит.

– Чайкин, по-моему, я не зря пригласила тебя в ресторан… Вот только бы найти женщину, которая согласилась бы мне помочь…

– Надо подумать, – вздохнул Леша, в очередной раз промокая салфеткой лоб, а потом губы. – Земцова, мне кажется, что я забеременел… Посмотри, какой у меня большой живот, да и подташнивает что-то…

* * *

Алла Францевна Миллер, или просто Миллерша, как звали ее все знакомые, была портнихой и душой закрытого женского общества. Прекрасно владея иголкой и ножницами, она также была талантлива в жизни в целом, что притягивало к ней самых оригинальных и состоятельных клиенток города. Дело в том, что помимо своего основного ремесла, с помощью которого она обшивала своих клиенток (как правило, становившихся впоследствии ее подругами, в число которых входили и Земцова с Щукиной, ведь именно она сшила Наде подвенечное платье), Миллерша виртуозно владела искусством общения. Поговорить с ней по душам означало вылечиться от душевного недуга, найти способ выйти из депрессии и попытаться иначе взглянуть на свою проблему в целом. Никакие дорогие психотерапевты не смогли бы так помочь женщине обрести душевный покой, как это удавалось маленькой округлой дамочке с черными влажными глазами, пухлыми губками и чуть заметными темными усиками, делавшими ее похожей на хитрого зверька.

Далеко не каждая женщина, пожелавшая обшиваться у Миллерши, могла позволить себе это – Алла Францевна брала достаточно дорого и повышала цены произвольно, как ей заблагорассудится, хотя своим клиенткам она объясняла, что стоимость ее услуг всегда зависит исключительно от политической обстановки в стране. А поскольку в стране все было стабильно, то есть богатые богатели, воры воровали, а нищие становились еще беднее, то и цены ее, соответственно, понемногу, но тоже стабильно ползли вверх.

Она жила одна, была себе полной хозяйкой и время от времени, устав от работы и бесконечных разговоров со своими клиентками, позволяла себе отдохнуть где-нибудь в Европе. Америку она не любила, предпочитая Германию, Францию и Испанию.

Юля пришла к ней без звонка, неожиданно и очень поздно, когда та, уже сделав себе маску на лице и облачившись в халат, лежала перед телевизором и потихоньку дремала, слушая очередные новости из Чечни. Звонок в прихожей заставил ее вскочить с дивана и кинуться к зеркалу, чтобы уничтожить следы сложной витаминной маски…

– Юля? Вот не ожидала! – Она тотчас расслабилась и пожалела о том, что так переполошилась. – Откуда ты? Из Москвы? Когда? Проходи, как же я рада тебя видеть…

Земцову она любила и уважала, считала ее умным и цельным человеком, хотя часто ругала за ее слабость в отношении к Крымову, которого Миллерша отлично знала по рассказам своих многочисленных клиенток, побывавших в постели «этого роскошного самца», и которого она немного побаивалась, поскольку и сама находила в нем много привлекательного…

Они обнялись, почувствовав тепло друг друга, и Юля, глядя на все еще молодящуюся, без возраста Миллершу, снова почувствовала, как слезы закипают у нее в глазах и как сердце, уставшее от одиночества и предательства, жаждет любви и участия.

– Ты слышала, что Женька пропал? – спросила она ее, задыхаясь от слез, и, не выдержав все-таки, разрыдалась.

– Ну-ну, успокойся, тела-то еще не нашли…

После этих слов Юле стало еще горше: ведь это означало, что клиентки Миллерши, которые были знакомы или близки с Крымовым, так же, как и она, Земцова, следили за событиями, связанными с исчезновением обожаемого ими мужчины. Стало быть, Миллерша в курсе…

Алла Францевна кинулась к шкафу и достала платок, которым принялась вытирать слезы с лица Юли:

– Ну-ну, успокойся… Дай-ка я на тебя посмотрю… – Она отошла в сторону, попросила Юлю подойти поближе к центру гостиной, чтобы при свете люстры получше рассмотреть ее лицо. – Послушай, а ведь ты беременна…

Это было невероятно: откуда она могла это знать?!

– У тебя удивленное лицо. Но я-то знаю женщин, знаю, когда у них начинают появляться пигментные пятна на лице, когда губы распухают, как будто их целовали сутки напролет, а главное – это выражение твоего лица, жалобное, женственно-просящее, переполненное нежностью ко всему окружающему и в первую очередь, конечно, к тому, кто уже живет внутри… Если бы ты не плакала и так не раскисала, может, тебе и удалось бы обмануть меня, а так… Я права?

Юля высморкалась в предложенный ей платок и вдруг остро ощутила еще одно чувство, которое гнала от себя все последнее время, чувство вины перед мамой, которой она так и не позвонила и которая наверняка разыскивает ее по Москве и наводит справки о них с Харыбиным по всем имеющимся у нее телефонам.

– Можно я позвоню маме?

– Звони, какой разговор! А я пока приготовлю тебе чаю…

* * *

– Знаешь, мне сначала показалось, что они просто куда-то уехали, потому что Надя перед тем, как я узнала, что Крымов исчез, как бы готовилась к поездке, очень много шила у меня. Она ведь тоже беременна, причем на этот раз по-настоящему, поэтому я сшила ей два чудесных теплых платья и один халатик, отороченный норкой. Она должна рожать в середине июня…

– Но почему тебе показалось, что она готовится к поездке, ведь шить платья, когда растет живот, – еще не означает, что она собирается куда-то ехать.

– Тоже правильно, но тогда объясни мне на милость, зачем ей понадобились все мои туристические проспекты, зачем она расспрашивала меня о Люксембурге, о Швейцарии, Финляндии?

– Думаешь, она за границей?

– Не знаю, честное слово не знаю…

И тут Юля выложила ей, зачем пришла. Миллерша от удивления сначала не знала, что и сказать, но позже, немного подумав, произнесла:

– Ты хочешь, чтобы я поехала вместо тебя в Германию искать Щукину с Крымовым? Ты шутишь? Но где и как я там буду их искать?

– Тебе ничего не придется там делать, а только сидеть в Берлине в гостиничном номере и ждать моего звонка. Все. Деньги у меня есть, я оплачу тебе всю поездку…

– Но я не могу… Я… боюсь… – Алла Францевна смотрела на Юлю и качала головой: ей не верилось, что это не сон и что ей предлагают задаром прокатиться в Германию. – На что ты меня толкаешь? Как ты не понимаешь, что если даже они и скрылись в Германии, как тебе кажется, то неспроста, что Крымов, эта бестия, во что-то вляпался и им угрожает если не смерть, то, быть может, тюрьма…

– Все это ерунда, и лично тебе ничего не угрожает. Ты просто отвлечешь внимание ЭТИХ ЛЮДЕЙ от меня, понимаешь?

– А куда поедешь ты?

– Я не могу пока тебе этого сказать, потому что не уверена, что не изменю своего маршрута. Скажи, ты согласна помочь мне?

– Мне надо подумать, уж слишком все неожиданно.

– Но существует одно условие, и если его не выполнить, то все, о чем я тебя сейчас просила, уже не будет иметь никакого смысла. Ты должна будешь молчать о своем отъезде. Ни одна живая душа не должна знать о том, что ты едешь в Германию, да еще и по делу Крымова. Пойми, от того, как мы с тобой сработаем, зависит их жизнь.

Несколько минут тому назад Юля звонила в Москву, маме, успокоила ее, попросила прощения и сказала, что у них с Харыбиным все хорошо, что они неожиданно сорвались с места, потому что этого требовало его очередное дело. Как ни странно, но мама поверила, хотя и расплакалась, сказала, что так нельзя, что надо было позвонить еще неделю тому назад, что она соскучилась… Разговаривая с Миллершей, Юля параллельно продолжала слышать голос мамы и думать о ней. От переполнявших ее мыслей и чувств на нее снова накатила волна дурноты и захлестнула ее. Увидев, какая она стала бледная, Миллерша уложила ее в постель и принесла успокоительных капель.

– Знаешь, что я бы сделала на твоем месте? Вернулась бы в Москву и занялась вплотную своим здоровьем. Ты носишь ребенка, а потому должна хотя бы на это время выкинуть из головы Крымова. Если ты скинешь, то сама никогда не простишь это Крымову. Он жив, я чувствую, что он жив, просто уехал из города по своим делам… Я понимаю, конечно, что ты напугана: ведь кто-то сжег его агентство, машину… Тебе сейчас несладко, это понятно, а то бы я тебе рассказала о Крымове кое-что, да и о Щукиной тоже…

– Говори. Теперь, когда его нет и неизвестно, разыщем мы его или нет, мне можно говорить все. Тем более что он все равно женат и мне не принадлежит. И я, конечно, не должна была приезжать сюда и ввязываться в это дело. Я подозревала, что беременна, но не верила до последнего. Так что там с Крымовым и Щукиной? Что-нибудь связанное с Чайкиным?

– Ну, это еще цветочки. Надя сама мне рассказывала, что время от времени навещает своего бывшего супруга и что питает к нему самые нежные чувства. Но я хотела рассказать тебе о другом. В нашем городе где-то осенью, в самом конце, когда было уже холодно, мороз и даже выпал снег, появилась одна женщина… Я видела ее собственными глазами, когда она выходила из ресторана «Клест». Видишь ли, у меня глаз наметанный, и потому я сразу же обратила на нее внимание: это не моя клиентка! Ты понимаешь, о чем я?

Юля не понимала, как не понимала и того, какая разница, шел ли в тот холодный день, когда Миллерша увидела эту женщину, снег и сколько было градусов мороза, но надеялась в процессе разговора найти связь между этой несущественной на первый взгляд деталью и тем, что эта дама вхожа в «Клест» – дорогой маленький ресторанчик, который открыт далеко не для всех и где так любил бывать ныне покойный Ломов.

– Ну и что же она делала в этом ресторане и кто она такая вообще?

– Она там, представь, обедала. Просто-напросто. Сначала одна (это мне рассказал знакомый официант), а потом несколько раз появилась там в обществе Крымова. И это при том, что его жена беременна и в любую минуту может узнать от кого-нибудь об этих открытых и нахальных свиданиях.

– Но это могла быть его клиентка. Ты случайно говоришь не о Марине Бродягиной?

– Марина? Бог с тобой, – Миллерша перекрестилась, – Маришу я хорошо знала, это была не она.

– Тогда кто же эта дама и зачем ты мне о ней рассказываешь?

– ПРИЕЗЖАЯ.

– Это все, что ты о ней знаешь? Она была у тебя? Ты познакомилась с ней?

– Да нет же! Но хотела бы… Понимаешь, у меня достаточно много клиенток, которые носят драгоценные меха, но у этой шубка не шубка, берет не берет…

– Аля, не ходи вокруг да около, выкладывай начистоту: думаешь, она была любовницей Крымова?

– Сто процентов. Даже двести.

– Но откуда тебе это известно? Все догадки твоих бездельниц-клиенток?

– Их видели, когда они входили в подъезд дома, где находится городская квартира Крымова, так что вероятность того, что они любовники, очень высока. Юля, в конце-то концов, возьми себя в руки и постарайся взглянуть правде в глаза: твой Крымов – неисправимый бабник, и ничего-то с ним уже не поделаешь…

– Пусть. Пусть даже они были любовниками, но эту женщину-то ты после его исчезновения видела?

– Разумеется! Но уже в обществе других мужчин, причем некоторые из них мне тоже хорошо известны, поскольку являются мужьями моих клиенток. Из этого можно сделать вывод, что эта молодая дама питает интерес исключительно к богатым мужчинам. Что, собственно, и понятно…

– Меня это не касается. Вот если бы эта женщина пропала, тогда бы я поняла, к чему ты ведешь весь этот разговор: это могло бы означать, что она как-то связана с его исчезновением. А так…

– А еще я видела эту приезжую с отцом Кириллом… – осторожно произнесла Миллерша, словно напоследок решила осчастливить Юлю ценной информацией и в душе, вероятно, надеясь слегка шокировать ее неожиданным появлением на сцене колоритной фигуры знаменитого священника.

– С Кириллом? И где же ты их видела?

– Возле Троицкого собора, где же еще! Они о чем-то мило беседовали, он улыбался, а она словно его о чем-то просила, и лицо у нее при этом было весьма серьезным.

– Ты находилась далеко от них, ты не могла услышать хотя бы фразу, о чем у них шла речь?

– В том-то и дело, что я ничегошеньки не поняла, хотя и притормозила слегка возле них, сделала вид, что у меня развязался шнурок на ботинке…

– Неужели не услышала ни слова?

– Нет, представь себе. Она говорила очень быстро и слегка картавила… Даже нет, не картавила, просто у нее прокатывались некоторые согласные, она не говорила, а журчала, верно охмуряя бедолагу Кирилла.

Юля была разочарована: уж кто-кто, а Миллерша при ее природном уме и любопытстве должна была услышать хотя бы несколько слов, прежде чем отойти от этой весьма странной парочки. Но, видимо, одному богу известно, о чем они говорили, и вполне возможно, что эта беседа не таила ничего принципиально важного для ее расследования, которое настолько затянулось, что представлялось ей самой чуть ли не театральным фарсом, трагикомедией в истеричных зелено-оранжевых тонах…

– Ну и бог с ними, – решила Юля поставить точку в этой теме, – со временем, возможно, что-то и прояснится, и Крымов сам расскажет мне об этой особе…

Но тут же подумала, что уж слишком часто в последнее время в ее присутствии произносят имя отца Кирилла. И его убили, и Бродягину…

От собственной беспомощности и бесперспективности, которые она интуитивно чувствовала, думая о предстоящей поездке в Париж, ей с каждым часом становилось все невыносимее: зачем она вплела в свои дела Миллершу и как вообще додумалась до этой поездки, когда основанием для принятия этого безумного решения послужила лишь телевизионная передача, в которой мелькнуло лицо, похожее на Щукину?!

Тем не менее Миллерша уже спустя час после того, как ей было предложено ехать в Германию, словно очнувшись, забросала Юлю вопросами. Ее интересовало буквально все, начиная от оформления документов и кончая расходом денег, из чего нетрудно было сделать вывод, что к поездке чисто психологически она уже подготовилась, не говоря уже о том, что согласилась. Да, пожалуй, Юля не ошиблась в выборе кандидатуры, и именно такая женщина, как Алла Францевна – гибкая, решительная и практичная, – сумеет справиться с поставленной задачей. Для Наташи Зимы это путешествие показалось бы поступком чуть ли не вселенского масштаба, и навряд ли она смогла бы отнестись к этой поездке с такой необходимой сейчас долей иронии и авантюризма, просвечивающих в поведении Миллерши, которые своей легкостью восприятия заметно облегчали задачу.

– Если мне надо будет отвлечь от тебя внимание, следовательно, я должна буду хотя бы на время стать похожей на тебя, – ворковала, энергично перемещаясь по комнате и пыхтя папироской, сообразительная Миллерша, – или я что-то не так поняла?

– Ты все правильно поняла: я тоже возьму билет в Берлин, причем заплачу за это немалые деньги. Таким образом получится, что я как потенциальный пассажир самолета, направляющегося в Германию, буду зарегистрирована, что и является основным условием…

Аперманис, подумала Юля, которая наверняка уже несколько раз пробежала глазами по ее «плану», изложенному в блокноте, без сомнения сообщила о намерениях Земцовой вылететь в Берлин, следовательно, если и станут проверять списки вылетающих пассажиров, то искать будут фамилию «Земцова» и найдут, и мало кому может прийти в голову искать там фамилию портнихи Миллер. Вот и получится, что Харыбин или Берестов, кто-то из этих типов, так рьяно лезших в ее жизнь по причине своей заинтересованности в поиске Крымова («Вот ведь свиньи: нашли мое самое больное место!»), появившись в аэропорту, чтобы убедиться в том, что Земцова действительно вылетела в Берлин, увидят ее точную копию (над которой, кстати, еще им с Миллершей предстоит хорошенько поработать), но которая пройдет к самолету с документами Миллер. И разве им, следящим за ней, придет в голову, что это не Земцова, а переодетая портниха?

А что касается Наташи Зимы, то Юля поручит ей до ее возвращения пожить в ее квартире и тоже попытаться сыграть роль Земцовой, хотя бы несколько часов, чтобы уж совсем заморочить головы предполагаемым наблюдателям… Вот и получится, что одна Земцова полетит в Берлин, вторая – останется дома, выйдет, допустим, спустя пару дней после этого в булочную и «засветится», а настоящая Земцова в это самое время уже будет мчаться на машине Чайкина в Москву, откуда и вылетит первым же возможным рейсом в Париж.

Глава 11

Когда Берестов после потрясения, вызванного появлением в его квартире золотой цепи отца Кирилла, пришел в себя настолько, чтобы связаться с Виктором Андреевичем Шалым, было уже поздно: преданный пес Шалый в ответ на его электронное письмо ответил, что фирма-провайдер, которой он пользовался параллельно с той, что обслуживала правительственную электронную связь, и которая служила им двоим единственным безопасным способом общения без страха быть подслушанными или «прочитанными», на время лишилась лицензии и лишь теперь, когда все улажено, они могут по-прежнему общаться, обмениваясь информацией. Шалый переслал Берестову письмо, пришедшее к нему из коттеджа Крымова, которое Виктор Андреевич воспринял как послание самого Крымова, пожелавшего встретиться с Берестовым, и, комментируя послание, рассказал о встрече с Земцовой. «Я уверен, что это она, я узнал ее по фотографии, которую вы мне дали. Она ведет себя так, словно ничего не знает о местопребывании Крымова, но я уверен, что она знает, где он скрывается, просто сильно напугана тем, что стало с их агентством; она не идет на контакт и никому не верит».

Следом пришло еще одно письмо, в котором Шалый рассказывал о встрече с Крымовым, который на самом деле оказался подставной фигурой:

«Я был потрясен, когда понял, что это не Крымов, а переодетый мужчина, всеми силами старающийся на него походить. Прямо цирк какой-то!»

Шалый действовал сообразно обстановке и, понимая, насколько велико желание Берестова встретиться с Крымовым, наверняка сильно обрадовался, когда узнал о возвращении в город Крымова, но, поскольку его обманули и вместо Крымова подставили «куклу», выходит, его поймали на живца: кто-то вместе с Земцовой вычислил Шалого, а раз так, значит, понимает и существующую между ними связь.

Берестов налил себе коньяку и посмотрел на часы. Он сегодня не поехал в Думу – ему было не до работы. На улице под кустом сирени им была предусмотрительно закопана коробка (теперь уже из-под леденцов-монпансье) с золотым крестом отца Кирилла, которая своим присутствием в этой жизни вообще сводила его с ума. Кто-то, очевидно Куракин, продолжал преследовать его и методично выбивать почву из-под его ног. Но не пойман – не вор. И что ему было делать, когда под угрозой оказалась безопасность его семьи, не говоря уже о политической карьере? Ведь рано или поздно, но те, кто заинтересован в его свержении, все равно добьются своего и сделают все возможное, чтобы подставить ни в чем не повинного претендента на президентский пост. Да, именно неповинного, потому что в смерти Марины Бродягиной он себя виноватым не считал. Однако, увидев в руках жены золотую цепь с крестом отца Кирилла, был этим если и раздосадован, но не убит, поскольку куда большим злом на его пути оказалось бы появление в их доме последней улики – золотого кольца отца Кирилла, того самого, которое он обнаружил в сумочке Марины Бродягиной в их последнюю встречу, окончившуюся так трагично… Когда он понял, что она мертва, то первое, что пришло ему в голову, это осмотреть содержимое ее сумочки, чтобы попытаться понять, С ЧЕМ она к нему пришла, с какой целью… Он был поражен, увидев это кольцо. О нем он слышал от Крымова, когда при первой встрече, после того как Берестов рассказал ему о подкинутых пальце убитого священника и нательном золотом кресте, Крымов спросил его об этом кольце, ради которого, по словам жены отца Кирилла, священнику и отрубили безымянный палец. Вот и получалось, что Марина пришла к Берестову из вражеского лагеря, чуть ли не от самого Куракина, для того чтобы подкинуть своему любовнику, так много сделавшему для нее, кольцо – последнюю улику, свидетельствующую о его причастности к убийству отца Кирилла. Смерть девушки оказалась на редкость своевременной именно для Берестова, это докажет любое расследование, любой суд, но доказать, что он здесь ни при чем и что Марина погибла случайно и страшно, почти невозможно… Единственным человеком, которому он доверял и на помощь которого мог рассчитывать, был Крымов. Крымов, который исчез при таинственных обстоятельствах, едва прикоснулся к делу, связанному с Куракиным.

Берестов смутно помнил их последний разговор. Он не хотел верить, что Женька, этот пройдоха, этот сукин сын, для которого деньги являлись основной составляющей жизни, вдруг передумал вести его, Берестова, дело, связанное с Куракиным. Крымов что-то говорил об опасности, об ответственности, даже о смерти, но Берестов ему не верил. Он воспринял визит Крымова как способ повысить гонорар. И был совершенно сбит с толку, когда Крымов достал из дорожной сумки пачку долларов и сунул ее Берестову прямо под нос. Он ушел, но его уход Берестов помнил смутно. Зато появившуюся в его квартире Марину, которая всегда приходила строго по приглашению и с которой они договаривались о встрече еще утром, он запомнил отлично. А так как Крымов оставил его в душевном смятении, по сути предав его, поплакаться, кроме как Марине, было некому. И Берестов поплакался, после чего ему стало плохо с сердцем и Марина побежала в аптеку за каплями. Ее не было очень долго, он успел даже уснуть. А когда проснулся, она лежала рядом с ним и обнимала его со всей страстью, на которую только была способна. Они забыли о каплях и на какое-то время стали одним целым, катаясь по широкой постели и играя в свою любимую игру, где она была школьницей, а он – ее классным руководителем. Одно время, когда Берестов жил еще в С. и не был женат, они, будучи любовниками, придумывали десятки сексуальных игр, построенных на унижении Марины, причем использовали для своих утех чуть ли не орудия пыток. Но позже увлеклись одной-единственной игрой «учитель – ученица», для чего Марина раздобыла где-то даже школьную форму с кружевными манжетами.

И даже сейчас, когда ее уже не было в живых, Берестов, вспоминая о прошлом, чувствовал волнение и покрывался испариной – до того явственно ощущал прилив желания. И это была уже не игра, а нечто могучее и древнее как мир, как некая магнетическая сила, не подвластная никаким запретам и презирающая даже саму смерть.

Ведь что такое, в сущности, смерть? Она отняла реальную, состоящую из плоти и крови, нежной кожи и дивных теплых губ Марину, но оставила ему некий исполненный тайны процент прежних ощущений, ради которых он и поселил в свою жизнь эту вздорную и распутную девчонку. И теперь, когда он предавался физической любви с другими женщинами (исключение составляла жена, которую он воспринимал совершенно иначе и спал с ней исключительно из вежливости, а теперь уже по привычке), то, обнимая их, он обнимал Марину.

Пришла жена, Дина, привела возбужденных, прыгающих и ластившихся к ее ногам ротвейлеров, которых они завели исключительно в целях охраны квартиры, а заодно и Дины, с трудом привыкающей к Москве, к ее криминальной сути. «Преступники» преследовали Дину везде: и в молочном магазине, и в подъезде, и даже в театрах и на выставках, которые им приходилось посещать, следуя тому образу жизни, который навязывала им служба Берестова.

Делом чести для него в последнее время стало уберечь жену от правды, от свалившейся на ее хрупкие плечи и неподготовленное сознание беды в образе Куракина и его людей, поставивших цель избавиться от Берестова. Она бы, верно, умерла от страха, если бы поняла, что это за золотой крест очутился в их доме. А уж про подкинутый отрубленный палец отца Кирилла и говорить нечего: какое счастье, что он оказался в кармане ЕГО халата, а не ее…

Глядя на то, как Дина моет лапы своим питомцам, Берестов снова и снова думал о Крымове. Неужели он успел сунуться в куракинские сети и что-то узнать, если так испугался, что пришел к нему, к Берестову, и отказался от ведения расследования? Неужели Берестов виноват в том, что Крымов исчез и кто-то поджег его агентство? А что, если он на самом деле погиб, пытаясь что-то выяснить о причастности Куракина к смерти отца Кирилла? Скорее всего так, как ни горько это признавать, иначе стал бы Крымов, предчувствуя смертельную опасность, возвращать ему деньги? А деньги-то немалые. Когда Марина услышала, какую сумму Берестов держит дома, то не поверила, попросила показать, а когда увидела деньги, как заблестели ее глаза! Деньги, страсть, похоть, желание выделиться из толпы, управлять толпой, повелевать ею… Знала бы Дина, о чем думал сейчас ее муж, не медля бы отправилась в аэропорт и вылетела бы из этой чертовой Москвы, зараженной вирусом власти и денег, куда глаза глядят. Но если она исчезнет из его жизни, как исчезла Марина и Крымов, то с кем он останется? С Шалым? С этим бесхребетным и не знающим себе цены подхалимом, зависящим теперь не только от Берестова, но и от своего неблагодарного сына, работающего «по его вине» на не принадлежащей ему фирме? Нет, с таким человеком долго не протянешь – неинтересно. Скучно. Пошло.

Раздался телефонный звонок. Берестов взял трубку.

– Игорь Николаевич? – услышал он незнакомый женский голос. – Вы хотите узнать, где находится Крымов?

Берестов почувствовал, как перехватило у него дыхание, а внизу живота похолодело. Это был страх, стыдливо прикрывающийся надеждой, страх душевного нездоровья, навязанный ему из глубины телефонной трубки и ставший в последнее время его естественным состоянием.

– Я жду вас через два часа на Пушкинской площади… – расплывался где-то внутри его головы певучий голос сирены, заманивающий его в пучину психического расстройства, поскольку как иначе можно объяснить этот звонок? – Меня вы узнаете легко…

* * *

Они не разговаривали даже в самолете, боясь, что их и здесь подслушают.

Юля Земцова дремала, стараясь не думать ни о чем, а Берестов, смертельно уставший за последнюю неделю, в течение которой он, пользуясь своими связями, устраивал эту поездку, крепко спал, слегка похрапывая, что вносило в их неожиданно родившийся зрительный тандем нотку семейственности и даже сентиментальности. Они и впрямь выглядели как супруги, бросившие все свои дела и отправившиеся в Париж – отдохнуть.

Ее расчет оказался верным: встреча на Пушкинской площади, куда Берестов примчался в точно назначенное время, решила все. Понимая, что ей в Париже без знания французского языка будет невероятно трудно отыскать отель, в котором остановились Крымовы, и рассуждая, зачем Берестову понадобился Крымов, Юля поняла, что он меньше всего может быть виновен в его исчезновении или даже смерти. Какой убийца станет разыскивать свою жертву? Следовательно, Берестов сам нуждался в защите и искал Крымова исключительно как сыщика, человека, способного помочь ему выбраться из какой-то весьма неприятной ситуации. Если учесть при этом факт, что Берестов был любовником погибшей Бродягиной, то его поиски Крымова могли иметь самый что ни на есть насущный характер: Берестов готовился к президентским выборам, и история с убитой любовницей могла ему сильно навредить. Кроме того, не исключалась вероятность того, что кто-то из его противников мог шантажировать его настоящими или фальшивыми уликами, способными повесить именно на него это странное убийство, тем самым выбив его из ряда кандидатов на президентский пост или же просто разрушив его карьеру. Такое происходило сплошь и рядом. Чтобы не допустить этого, надо было действовать быстро. В создавшихся обстоятельсвах Берестов был вынужден даже отказаться от полагающейся ему как кандидату в президенты охраны. Что же касается заинтересованности в Крымове Харыбина, то Дима либо работал на противника Берестова, того же самого Куракина, пытаясь сколотить на этой «внеклассной» работе капитал, либо Крымов интересовал его совершенно по другим мотивам, ей пока еще неизвестным. Но то, что Берестов и Харыбин действовали параллельно и несвязанно друг с другом, являлось аксиомой и не нуждалось в доказательствах, в противном случае игра строилась бы гораздо проще и к ней не привлекались бы такие дуры, как Аперманис. Хотя, с другой стороны, Юля понимала, что дурой-то Рита никогда не была, и чуть позже, уже в Москве (куда ее привез на своем старом «жигуленке» отчаянный Чайкин), Юле вспомнились слова Миллерши о красивой молодой даме в мехах. Она вдруг поняла, что речь шла об Аперманис, вернее, о той самой особе, которая выдавала себя за погибшую в автокатастрофе прибалтийку.

Ревность и здесь, в Москве, опалила ее своим едким и горячим дымом, словно именно в столице она поджидала свою жертву, меняя лишь партнеров: сначала это был Харыбин, а теперь невидимый Крымов… Представляя себе встречи Крымова с Аперманис, Юля тихонько плакала по ночам, прижимаясь к подушке и обнимая ее, как единственную преданную подругу. Те дни, что Берестов готовился к путешествию, пока еще смутно обещавшему им удачу, она жила у мамы, с трудом подавляя в себе желание во всем ей признаться и все рассказать. Но Юле все-таки удалось сдержаться и даже промолчать о беременности. Срок был еще слишком маленький, чтобы волновать маму, к тому же Париж пугал своей неизвестностью, если не опасностями, что также могло сказаться на ребенке. Поэтому Юля ограничилась лишь тем, что пожаловалась матери на мигрень и на страшную усталость, чем вызвала к себе сострадание и в корне пресекла лишние расспросы, что на тот момент было самым важным. Не снимать же квартиру на неделю или светиться в гостиницах!

Относительно Миллерши Юля была спокойна. Алла Францевна хорошо подготовилась к поездке, вовремя оформила документы, купила путевку и на какое-то время как будто бы действительно превратилась в Юлю. Она изучила ее походку, манеру жестикулировать, приобрела светлый парик и темные очки («Земцова, ты заставляешь меня делать невозможные вещи; тебе не кажется, что мы с тобой, как две идиотки, играем в шпионов?»), раздобыла у одной своей приятельницы плащ – точную копию Юлиного, одолжила у клиентки похожие на Юлины оранжевые, мягкой кожи ботинки на шнуровке, и вот в таком виде несколько дней ходила возле Юлиного дома, стараясь привлечь к себе внимание харыбинских людей. Параллельно с ней примерно тем же самым, а именно вхождением в образ, занималась Наташа Зима, которой Юля отдала все свои вещи – плащ, ботинки, джинсы. Что касается волос, то и для нее нашелся парик, принадлежавший раньше соседке по лестничной клетке, – женщине объяснили, что парик нужен для участия в школьном спектакле.

С Наташей вообще было просто: она не задавала лишних вопросов, поскольку то, что от нее требовалось, ей было несложно проделать, а вот деньги, которые Юля выплатила ей авансом, дали ей возможность спокойно пожить до Юлиного возвращения.

Аперманис, от которой Юля первое время «скрывала» свое намерение поехать в Берлин, конечно же, все знала, поскольку от ее взгляда не ускользнули те мелочи, которые появлялись на сцене в логичной последовательности, срежиссированной Юлей: путеводитель по Берлину, якобы случайно оставленный на книжной полке, кассета с немецкой речью для начинающих обучение немецкому языку, кредитная карточка «Visa», синяя, новенькая, только что приобретенная (Юля тщательно готовилась к поездке в Париж и узнала, что эта карточка самая удобная)…

А позже, уже перед самым своим отъездом (точнее, разъездом, поскольку ТРИ ЮЛИИ ЗЕМЦОВЫХ должны были одновременно разъехаться в разные стороны: Миллерша – в аэропорт, к самолету, летящему в Берлин, Наташа Зима – на вокзал, чтобы покататься на электричке пригородного сообщения, а сама Юля – в гараж к Чайкину, откуда – на московскую трассу), она сама сказала Аперманис, что улетает в Берлин, что свои обязательства перед ней она выполнила, а потому деньги можно считать отработанными, хотя по возвращении обязательно навестит свою нездоровую подопечную и порекомендует ей хорошего психиатра. Реакция Аперманис была на удивление спокойной. Больше того, она пожелала Юле счастливого пути и даже улыбнулась на прощанье. «Пожалуй, здесь она переиграла», – подумала Юля, теряясь в догадках, какую же роль на самом деле играла во всех событиях, связанных с Крымовым, эта странная особа. Но как бы то ни было, Юля в присутствии Аперманис собралась, оделась и, сказав, что ей необходимо заехать к себе домой, чтобы взять деньги, действительно поехала к себе, где ее уже поджидали Миллерша и Наташа, и оттуда уже Юлией Земцовой вышла Миллерша, остановила ВТОРОЕ по счету такси и попросила отвезти себя в аэропорт. Спустя час на вокзал поехала Наташа, и практически одновременно с ней, одетая в бесполую (джинсы, куртка и вязаная шапочка) одежду, одолженную ей Лешей Чайкиным, из квартиры вышла сама Юля и на трамвае поехала в сторону кладбища, где находился его гараж.

Больше того, в целях безопасности было решено сделать звонок из аэропорта, чтобы окончательно усыпить бдительность следящих. Для этого Миллерша демонстративно должна была зайти в кабинку и позвонить Аперманис. Что она и сделала. Но Аперманис трубку не взяла, очевидно, к тому времени ее в квартире уже не было. А Миллерша таким образом, перезвонив еще пару раз, все же набрала номер Юли и, заметно волнуясь, прошептала в трубку:

– Они здесь, я их вижу и чувствую… Нервы на пределе, но они уверены, что я – это ты…

* * *

Конечно, она не могла предположить, что Берестов знает французский, поскольку богатая литература о Берестове в Интернете содержала лишь сведения, касающиеся, помимо всего прочего, и его знания английского языка. Быть может, поэтому она была слегка шокирована, когда, приземлившись в аэропорту Руасси – Шарль де Голль – и уже усаживаясь в автобус, чтобы доехать до Парижа, услышала, как Берестов свободно обращается по-французски к одной из пассажирок, поставившей свой чемодан ему на ногу.

– Послушайте, Игорь Николаевич…

– Можно просто Игорь, – покраснел до ушей смущенный собственным голосом Берестов. – Я знаю, о чем вы хотите спросить. Но я немного говорю на французском. Так что нам обоим сегодня здорово повезло…

И дальше все, что происходило с Юлей в Париже и его окрестностях, в гостиницах и ресторанах, она воспринимала уже как сон, как чудесную нереальность, состоящую сплошь из удивительных открытий, к некоторым из которых в другой, будничной жизни она отнеслась бы скептично, а то и вовсе отрицательно. Так, остановившись на одну ночь в отеле «Эсмеральда», представлявшем собой стильное здание семнадцатого века с видом на собор Парижской Богоматери, Сену и сквер Вивиани, и отдав за двухместный номер около трехсот пятидесяти франков, она вдруг почувствовала себя авантюристкой, обманщицей, заманившей в Париж депутата Государственной Думы, не имея на это ни права, ни хоть какой-либо веской причины: здесь, в теплом и праздничном Париже, где уже вовсю бушевала весна и ветер трепал не только волосы на обезумевшей голове, но и нервы, затея с поездкой в городок Монморанси показалась ей сущим бредом. О чем она не преминула сообщить Берестову.

– Вы напрасно расстраиваетесь, – неожиданно миролюбиво отозвался он. – Мы все-таки в Париже, а вы говорите о том, что мы приехали сюда напрасно… Крымов не такой дурак, чтобы умирать, он слишком любит жизнь, чтобы дать себя убить. Я лично не верю в его смерть, иначе не поехал бы с вами. А потому, учитывая информацию, касающуюся его благоверной, замеченной в Монморанси, просто уверен, что он скрывается именно здесь, в этом благословенном городе, столице мира… городе любви…

«Он на самом деле раскис и расслабился», – подумала Юля и пожала плечами:

– Вам хорошо, вы такой спокойный и рассудительный, а я вот нервничаю, боюсь, что у нас не хватит денег на обратный путь… И если честно, я вообще не представляю себе, как мы будем искать их в Париже или Монморанси…

И тут она вспомнила. Вспомнила и обомлела от посетившей ее догадки. Ей стало даже жарко… Ну конечно, тот давний разговор, который теперь так взволновал ее, произошел в первый же месяц их знакомства, когда Крымов, взяв на себя роль полноправного хозяина агентства и настоящего профи, объяснял на пальцах только что принятой на работу сотруднице азы работы детектива. Он тогда много чего наплел ей, чтобы вызвать к себе интерес и уважение; для него в ту пору не было, казалось, ничего невозможного: он даже собирался наладить связь с Интерполом и работать по всему миру. Юля понимала, конечно, что это чистой воды блеф, но виду не подавала, поскольку смотрела на Крымова затуманившимися от желания глазами и почти ничего не видела, кроме его голубых глаз, нахальных, дерзких, источающих ответное чувство. И она бы отдалась ему прямо в кабинете, в первый день своего пребывания в агентстве, в первый же час, если бы это было возможно, но Крымов, этот ангел, простреливший ей сердце не стрелой, а взорвавший ее изнутри одним лишь взглядом ненасытного и сильного зверя, взял ее лишь спустя неделю, когда она была уже сама не своя от любви к нему. От страсти. И потом – холод, пренебрежение, дразнящие ее звонки, женскими голосами зовущие Крымова к телефону… Отсюда и ее ненависть и отрава, проникшие в душу…

И вот тогда-то, отдавшись ему прямо в кабинете и забыв обо всем на свете и лишь чувствуя удары своего сердца, бьющегося вразнобой с ударами раскачивающегося под ними кабинетного кожаного дивана, она и услышала его туманное обещание провести с ним «недельку в Париже, городе любви». Они тогда несли друг другу бог знает что, фантазировали, представляя, что они не в глухом, провинциальном С., а где-то там, за морями, городами и облаками, в Париже, в гостинице на чистых простынях, а за окном шумят каштановые деревья парка, и идет дождь… «Но как же я тебя там найду?» Она всегда говорила то, что думала. Непростительная хроническая ошибка всех женщин этой планеты. «В каждом городе есть Главпочтамт, там я оставлю тебе письмо».

Это были слова Крымова. Крымова, находящегося в крайней точке возбуждения и готового наобещать все, что угодно, вплоть до женитьбы. Но все равно это были его слова, и если он так сказал, значит, так и думал. Кроме того, позже, когда Юля чуть не погибла в М., в подземелье, преследуя маньяка, и Крымов с Шубиным думали, что они ее потеряли, и тогда, когда они вновь ее обрели, Женя повторил ей примерно то же самое относительно связи через Главпочтамт. Следовательно, это принципиально, и именно так он представлял себе связь между ними, работниками частного сыскного агентства, обреченными перемещаться в пространстве свободно и непредсказуемо, как порыв ветра.

Свое сокровище, готовое сорваться с языка, Юля донесла до метро под красивым названием Лувр-Риволи, где, как гласил гостиничный телефонный справочник, и располагался парижский Главпочтамт. На вопрос Берестова, куда она направляется, Юля сказала, что спустится вниз, в холл, и купит себе мороженое.

И теперь, стоя перед залитым солнцем зданием Главпочтамта и глядя немигающим взглядом на желто-синие, характерные для обозначения почты символы, она почувствовала легкое головокружение. Если она сейчас упадет, случится катастрофа. Ее отвезут в больницу, и начнутся ее странствия по незнакомому городу, по целой стране, вселенной, зовущейся Парижем.

Она тряхнула головой и вошла. Подошла к первому же окошку, где за прозрачным стеклом сидела девушка, похожая на ее одноклассницу Таню Божкову, и, достав свой паспорт, протянула ей, пытаясь объяснить, зачем она, собственно, сюда пришла.

– Же парль рюс… – что означало «я говорю по – русски».

Девушка мило улыбнулась и развела руками.

– … энд инглиш…

Девушка вскинула брови и прислушалась к медленно произносимым Юлей английским словам, ключевое из которых было, разумеется, letter, письмо.

Полистав паспорт, девушка внимательно посмотрела на Юлю, затем, поднявшись со своего места, куда-то ушла и вскоре вернулась с каким-то господином. Она ему объяснила то, что поняла из разговора с русской посетительницей, после чего этот господин, кивнув несколько раз головой, двинулся с паспортом куда-то вдоль стеклянной перегородки, а потом и вовсе скрылся из виду, затерявшись среди работников, а точнее, работниц, почты. Вернулся он с тремя конвертами.

– Силь ву пле, мадам Зэмцов…

Юля дрожащей рукой взяла конверты. Одинаковые, голубые с зелеными и желтыми марками. Надписи на них были сделаны на русском и французском языках.

«Земцовой Юлии. До востребования».

Она вышла на улицу, чувствуя, что задыхается. Ей не хотелось вскрывать письма при свидетелях. Это все равно что посвятить чужих в свою интимную жизнь. Так, во всяком случае, казалось ей тогда.

Она разорвала первый конверт, датированный 22 марта.

«Юля, если ты в Париже, чего я не исключаю после всех известных событий, то позвони мне по телефону: 02 48 26 25 53. Крымов».

Второй конверт – 23 марта и тот же самый текст.

Третий конверт – тоже от 23 марта:

«Шубин в Сочи, не ищи. Мой телефон…» – и тот же самый номер телефона.

Она вернулась на почту и спустя пару минут уже набирала восьмизначный номер. Юля не удивилась, что никто не брал трубку. Да и кто может взять, если все, что с ней происходит, сон? Вот сейчас она проснется и окажется если не в Москве, в объятиях собственника Харыбина, то, быть может, в «Эсмеральде», где похрапывает, мечтая стать президентом, Берестов…

Она вышла из кабинки пошатываясь. Затем купила конверт, попросила бумагу и ручку и написала письмо, адресованное уже Крымову: «Я в Париже, остановилась в гостинице „Эсмеральда“. Номера телефона не знаю. Я с Берестовым, он ищет тебя. Видела Щукину по телевизору в Монморанси, направляемся туда. Харыбин через „Аперманис“ хочет разыскать тебя с моей помощью. Кажется, мне удалось оторваться. Связь через Главпочтамт. Найди меня. Земцова. P.S. В Берлине, в отеле „Штраусс-Холл“ Миллерша. Она прикрывает меня, но, возможно, за ней установлена слежка».

* * *

В гостиницу она вернулась с мороженым и протянула его – внешне выглядевшему весьма озадаченным – Берестову.

– Вы что-то задумали против меня? – вдруг устало, чуть ли не постанывая, спросил он и покачал головой. Он выглядел как человек, смертельно уставший от предательства, обреченный жить в постоянном страхе быть подставленным, если не убитым.

«Очевидно, – подумалось ей, – это участь всех, кто лезет наверх, стремясь к власти, карабкается из последних сил, не в состоянии отказаться от заоблачных, затуманенных иллюзиями райских кущ, в центре которых увитый розами и посыпанный зелеными долларами постамент в виде кремлевского, обитого дорогим шелком президентского кресла».

– Нет, извините, что заставила вас ждать… Я ничего против вас не задумала и не собираюсь задумывать. Мы с вами движемся к одной цели. Не советую вам портить со мной отношения, подозревая меня в чем-то корыстном или подлом. Я не такой человек…

– Хорошо. Извините. Но тогда и я вам признаюсь кое в чем. Пока вы отсутствовали, я позвонил в наше посольство и попросил связаться с тем самым корреспондентом, который делал репортаж в Монморанси.

– И что же? – Сердце ее забилось, а ноги мгновенно ослабели так, что ей пришлось сесть. – Есть новости?

– Больше того, я сам лично разговаривал с ним и задал ему вопрос, не присутствовала ли на съемке рыжеволосая молодая женщина, русская, по фамилии Щукина, на что получил вполне определенный ответ: да, присутствовала. Больше того, он с ней знаком.

– Конечно же, он спросил, с какой стати вы заинтересовались ею?..

– Спросил. Я ответил, что я ее доктор, эмигрант по фамилии Карлофф, что мне недавно пришли ее анализы, но она внезапно исчезла, и я не имею возможности принять определенные меры к тому, чтобы подготовить ее к родам…

– Вы шутите!

– Ничуть.

– То есть речь шла о ее беременности?

– Я подумал о том, что если Щукина скрывается, то, во-первых, навряд ли она лезла бы в кадр, тем более что корреспондент наш, московский, следовательно, репортаж увидят в России, а во-вторых, раз этот корреспондент – фамилия его, кстати, Лешевич, Владимир Лешевич, – так спокойно ответил мне, что они знакомы с Щукиной, стало быть, мои предположения относительно того, что Щукина в данный момент живет не таясь, подтверждаются. Поэтому мне ничего другого не оставалось, как представиться ее врачом, – навряд ли посторонний знал что-либо о беременности, да и действовать вот так открыто, как действовал я, к тому же еще через посольство, надеясь на авось, тоже не стал бы. Следовательно, мне должны были поверить.

– И поверили?

– Разумеется. Больше того, уже сегодня в десять часов вечера Лешевич будет здесь, у нас…

– Как здесь? Прямо здесь, в гостинице?

– Прямо в номере. Я даже распорядился об ужине на четыре персоны.

– Но почему на четыре? Неужели придет Щукина? – в это невозможно было поверить. – Но она же сразу поймет, что никакого врача по фамилии Карлофф в природе не существует, она не такая идиотка, чтобы не понять, что здесь кроется обман…

– Вот для этого я, исходя из создавшейся ситуации, воспользовался вашим именем, дорогая Юлия.

– Вы сказали, что Карлофф будет не один?

– Я сказал, что из Москвы всего на пару дней по своим делам прибыла Юлия Земцова, приятельница Карлоффа, и что это именно она, то есть вы, Юля, встретите здесь свою подругу, Щукину.

«Отлично сработано», – подумала Юля, все еще не веря в реальность услышанного. Берестов, оказывается, придумал нечто действительно стоящее. Ведь Карлофф – это было лишь началом разговора. А вот прозвучавшая фамилия Земцова на самом деле может послужить сигналом для Щукиной, и она сделает все от нее зависящее, чтобы встретиться с Юлей. Никакие прежние обиды не удержат Надю от свидания со своей давней соперницей – Земцовой. Или это будет не Щукина…

– Вы молодец, Берестов…

– Вообще-то меня зовут Игорь, если вы помните.

Теперь он, казалось, совсем успокоился и на самом деле поверил в то, что Юля отлучалась за мороженым.

– Как вы думаете, они придут? – спросил он, грустно и устало улыбаясь, словно разговор с Лешевичем дался ему чуть ли не кровью.

– Уверена, что придут. И если даже корреспондент не сможет, Щукина придет. Я для нее сейчас как кусок свежего сыра для мыши.

* * *

Они пришли ровно в десять. Оба: Щукина и Лешевич. Она – в розовом пальто, благоухающая ночным дождем и духами и внешне напоминающая растрепанную одичавшую пышную розу, мокрую и душистую, свежую и прекрасную, настолько ее украшала беременность.

* * *

Он – серая невзрачная личность (запакованная в костюм-тройку мышиного цвета) с серыми волосами, серыми глазами. Картавя, он с порога начал нести сущий бред о политической обстановке в России, сбиваясь на гастрономические темы, из чего Берестов сделал вывод, что Лешевич страшно голоден и ждет не дождется, когда же его пригласят поужинать.

Юля смотрела на Щукину, и ей хотелось плакать. Нет, никогда она не будет выглядеть так роскошно, как Щукина, как женщина, упивающаяся любовью к любимому мужчине. И даже если она сейчас начнет откровенно врать, придумывая на ходу, что Крымова в Париже нет, что он в Москве или Самаре, Владивостоке или Костроме, ее глаза не обманут искушенную Земцову: Крымов здесь, где-то рядом, но Щукина, как истинно преданная жена, сделает все, чтобы не проговориться на этот счет. Она не доверяет Юле, хотя и пришла сюда.

– Земцова! – Надя, едва увидев стоящую у окна Юлю, бросилась к ней, чуть не опрокинув на ходу большую напольную вазу с цветами, и обняла ее: – Неужели это ты? В Париже? Но как же ты здесь оказалась?

– Так же, как ты: прилетела самолетом, – растерянно ответила Юля и почувствовала, как на глаза ее наворачиваются слезы. – Надя, ты прекрасно выглядишь… Извини, что пришлось придумать несуществующего врача…

– Да брось… Главное, что Володя услышал твою фамилию, а этого мне было вполне достаточно, чтобы все понять. Как же я рада тебя видеть…

У нее была аккуратная мальчишеская стрижка, с которой Надя выглядела моложе и привлекательнее. Что-то дерзкое и насмешливое читалось во всем ее облике, однако все облагораживала своей плавностью и женственностью беременность. Сын или дочка Крымова, уже скоро-скоро родившись, откроет свои ярко-голубые глаза, и первое, что увидит осознанно, это лица родителей и парижское небо над головой.

Привезли ужин, и, пока официант сервировал стол, а Берестов с Лешевичем беседовали ни о чем, сидя на диване, Юля с Надей удалились в спальню, чтобы задать друг другу наиболее важные вопросы.

Плотно прикрыв дверь, Юля спросила первой:

– Где он?

Надя растерянно улыбнулась и заозиралась по сторонам, словно надеясь увидеть кого-то, кто бы мог ей подсказать ответ на этот, оказавшийся весьма сложным для нее, вопрос.

– Ты, конечно же, о Женьке? Я не знаю, где он. И не пытай. Мы с ним разбежались. Мне надоело заставать его с чужими бабами…

– Что значит «с чужими»?

– Вот ты, к примеру, СВОЯ, – и Надя в упор посмотрела ей в глаза. – Неужели не понятно? Если бы я застукала вас, это еще куда ни шло, потому что я знаю, как вы сохнете друг по другу, а уж когда в мою жизнь, а точнее, в мою интимную жизнь, вмешивается какая-то дура, у которой явно не все дома, вот тогда уже терпение кончается…

– Он изменил тебе?

– Да он изменял мне с той самой минуты, как только мы с ним сблизились еще там, в агентстве… Ты же знаешь, это было задолго до твоего появления там. Ты забрала его у меня, ты поступила жестоко, но я тебе это уже простила. Я ведь понимаю, что происходит со всеми женщинами, которым этот самец Крымов дает малейший повод…

– Надя, что ты такое говоришь? Разве можно так зло упоминать имя твоего мужа и отца твоего пока еще не родившегося ребенка? Ты сбрендила, моя дорогая… Возьми себя в руки. К тому же ты все прекрасно знала, когда выходила за него… Но я сейчас не о том. В любую минуту нас позовут к столу, а ты не сказала мне, что произошло у вас в С., в какую историю вляпался Женя и, главное, кто сжег наше агентство?

– Понятия не имею, хотя подозреваю ту стерву, с которой схлестнулся Крымов. Она, конечно, красивая, еще красивее, чем ты (не обижайся), но дура-дурой. По-моему, по ней плачет психушка. Она время от времени говорит на тарабарском языке, постоянно хохочет, а уж сексуальность из нее так и прет. Думаю, если такое было бы возможно, она уложила бы в постель вместе с Крымовым и собою еще и меня, с нее станется.

– Да кто же это такая?

– Я даже не знаю ее имени, она приезжая и совсем задурила голову Крымову. Ее видели, кстати, и с твоим муженьком, Харыбиным. Знаешь, Земцова, если быть уж до конца честной, то я тебе скажу: мне не нравится твой Дима. Он скользкий, как угорь, и, по-моему, очень опасный тип. Но больше всего мне было обидно за тебя, когда я встретила его с этой шалавой…

– Ты хочешь сказать, что Харыбин встречался с этой женщиной? И ты сама это видела?

– Да это все видели. И я, и Крымов видели их вместе. Кажется, Крымов говорил, что она снимает квартиру где-то на окраине, что она любовница какого-то важного чиновника из правительства. Хотя я считаю, что ее и привезли-то в наш город именно с определенной целью… Она, я думаю, проститутка и обслуживает нужных кому-то людей. Другое дело, что она ведет себя по-идиотски…

Юля уже поняла, что речь идет об Аперманис, но свои карты пока еще выкладывать не собиралась. Хотя рассказанное Надей не было для нее открытием: то, что Аперманис искала Крымова и что она, по всей вероятности, была его любовницей, теперь уже не являлось для Юли секретом. Вот только зачем он ей понадобился? Неужели любовь? Но тогда и вовсе непонятно, зачем для его поисков было привлекать и ее, Земцову? Для остроты ощущений?

– Кто это? – Щукина ткнула в сторону двери, за которой раздавались голоса Берестова и Лешевича.

– Один мой знакомый, – неуверенно пробормотала Юля, надеясь в душе на то, что Щукина не узнает в этом домашнем и милом человеке кандидата на пост президента Игоря Николаевича Берестова.

– Ты спишь с ним? Извини. Я хотела спросить…

– А ты не стесняешься, как всегда. – Юля подумала, что не помешает для пользы дела немножечко отступить от истины. – Да, я не только сплю с ним, но и ем, и пью, и дышу одним с ним воздухом. Он хороший человек, любит меня, а теперь вот решил подарить мне это путешествие в Париж. Не правда ли, это замечательно?

– Я рада за тебя, Земцова, хотя и у меня в жизни успели произойти кое-какие перемены. Но я не хотела бы пока тебе о них рассказывать. Дело в том, что я здесь живу тоже не одна и вполне возможно, что я не вернусь домой…

– Лешевич?

– Что ты! – Надя замахала руками. – Не сходи с ума! Володька просто мой хороший знакомый, я познакомилась с ним случайно на одном приеме. Я имею в виду совершенно другого мужчину. Он очень богат и купил мне дом.

Надя поняла, что выболтала все то, что несла сюда, в этот гостиничный номер, как фужер с драгоценным напитком, который намеревалась пить по капле, доставляя наслаждение себе и принося огорчение другим (в частности, Юле). Но не выдержала и выдала на-гора все важное, от чего у нее и самой еще перехватывало дух.

– Представляешь, дом неподалеку от Триумфальной арки, да еще и с прислугой! Мне ведь скоро рожать, и он, Кристиан, ждет не дождется, когда же это наконец случится.

– И этот дом оформлен на тебя?

– И не только дом. Еще два больших земельных участка, и открыт счет в банке.

– Он любит тебя? Кто же он?

– У него банки. А познакомились мы с ним, как это ни странно, у моего врача, кстати, тоже русского, эмигранта, с которым меня свел Женька…

– Где он? Ты же все знаешь, ты лжешь… Говори, неужели ты еще ничего не поняла? – Юля заставила себя замолчать, изнемогая от овладевшего ею сильного желания схватить Щукину за плечи и хорошенько потрясти, приводя в чувство. Слова, готовые сорваться с языка, о том, что она прилетела в Париж единственно для того, чтобы найти Крымова, застряли где-то в горле, как рыбья кость, и теперь жгли ее острой необратимостью. Но нет, она не проговорится, не выдаст своих истинных целей, как бы тяжко ей сейчас ни было. Крымова она найдет все равно, рано или поздно, и телефон, который она уже успела выучить наизусть, отзовется родным Жениным голосом. И вот тогда начнется ее настоящая, реальная, пусть даже трудная жизнь. Она наконец избавится от невыносимого чувства расплывчатости и нереальности происходящего. Даже если Крымов, когда они встретятся (а это не может не произойти), даст ей понять, что Юля для него уже никто, так, женщина из прошлого, одна из целой колонии его искренних и преданных возлюбленных, то все равно она будет продолжать жить дальше с мыслью, что он жив, а это сейчас для нее было самым главным. Она расскажет ему о Харыбине, об Аперманис и, быть может, предупредит его о чем-то страшном, грозящем ему в С. А потом, если от Крымова не последует приглашения вернуться в агентство, она поедет в Москву, поселится у мамы и будет ждать рождения первенца. Жизнь продолжается, и, помимо любви к мужчине, в ней начала просыпаться любовь к своему будущему ребенку…

Разговора с Надей не получилось, то, что Юля от нее услышала, смахивало на блеф, причем довольно примитивный. Но не блефовала ли, не жульничала ли сама Юля, когда сказала ей, что Берестов – ее любовник? Да и с какой стати Щукиной быть с ней откровенной, когда, желая услышать от нее правду, Надя тоже услышала одну ложь. Они лгали друг другу, как совершенно чужие люди, и словно не прежняя Надя Щукина сидела сейчас перед ней, простая и гибкая, услужливая и понятливая, а обновленная, обогатившаяся в замужестве опытом и знающая себе цену женщина, полная непредсказуемости и тайн.

Быть может, они бы поговорили подольше и Юле удалось бы выудить у нее хотя бы крупицу из того, что Надя знала о своем муже, но в дверь постучали, вошел Берестов и, вежливо извинившись, довольно твердым, почти деловым тоном предложил им пройти к столу.

Глава 12

Вечер закончился весьма необычно – Надя пригласила Берестова и Земцову к себе домой. Это было сказано вполне серьезно и не выглядело приглашением из вежливости, а потому придало Юле душевных сил и порадовало забрезжившей надеждой. Да, конечно, и как это она не догадалась раньше, что гостиничный номер – не место для откровенного разговора. Именно откровенного…

Но даже в машине Юля не была уверена, что сама расскажет Наде всю правду о своем пребывании в Париже. И чем ближе они приближались к месту, где вот-вот должен был появиться дом, Надин дом, тем отчетливее она начинала понимать всю абсурдность этой поездки. Ведь ничего, кроме взаимных обвинений и неприятных воспоминаний, их там не ждет. Кроме того, неожиданно усложнилась роль Берестова, который, вполне допуская мысль о возможном предательстве со стороны Земцовой, чувствовал себя явно не в своей тарелке и заметно волновался: ведь им так и не удалось переброситься даже парой слов, и он не знал, рассказала ли ей в спальне Щукина о том, где находится Крымов, или нет.

А еще Юля ждала фарса, мрачного розыгрыша: что, если Щукина привезет их в какую-нибудь дыру, снятую ею за пару франков в день, жалкую конуру наподобие меблированных комнат для дешевых проституток, в которых нет ничего, кроме кровати и биде, и, разрыдавшись, признается своим русским друзьям о постигшем ее несчастье, связанном с трагедией, происшедшей с Крымовым.

Нет, нет, ничего такого быть не может, уж слишком у нее, у этой Щукиной, холеный и счастливый вид. Кроме того, Юле показалось, что Надя вполне искренне, хотя и с чрезмерной злобой, говорила о Крымове и что навряд ли это игра, призванная убедить всех присутствующих в ее разрыве с мужем. Подобное ее поведение можно было понять, если бы на тот момент в спальне, где происходил разговор, находился и Берестов, чужой Наде человек, но при Юле-то какой смысл был наговаривать на бедолагу Крымова, тем более если она и сама призналась в том, что знает, как Земцова и ее муж сохнут друг по другу. Разве явным выражением своего презрения и, быть может, даже ненависти к Крымову она не провоцировала Земцову на возобновление их с Крымовым отношений, на продолжение их романа? Влюбленная в своего мужа женщина не стала бы себя так вести. Следовательно, между ними действительно пробежала черная кошка, если не сам дьявол или, напротив, убийственно красивый и состоятельный ангел в облике какого-нибудь мсье. «И что только он нашел в беременной русской женщине, да к тому же еще и не слишком умной?..» Задавая себе этот вопрос, Юля сгорала от стыда: она окончательно запуталась между такими понятиями, как ревность и зависть, и теперь боялась даже посмотреть в сторону утопающей в сомнительной роскоши и многочисленных тайнах Нади.

В машине звучала медленная джазовая музыка, бьющая по нервам и заставляющая сжиматься сердце: это было приглашение к любви. Странная, дивная музыка, сопровождающая эту ночную фантастичную прогулку по оранжевым от теплого света уличных фонарей бульварам Парижа. Капли на ветровом стекле, мелькающие за окнами нежно-зеленые кроны распускающихся деревьев, сияющие огни реклам, аромат изысканных духов сидящей рядом Нади – все это кружило голову и заставляло думать о несбыточности того, зачем Юля сюда приехала. И снова слезы застыли в ее глазах, готовые сорваться солеными теплыми каплями и покатиться вниз, к губам, и ниже, по подбородку… Но она сделала глубокий вдох и подавила в себе желание разрыдаться. Слишком большая честь для всех присутствующих. Тем более для непонятно зачем затесавшегося в их компанию Лешевича. Четвертый лишний.

– Это площадь Круазель, – услышала она спокойный голос Нади и очнулась. – А это Луврский дворец, площадь Круазель расположена между двумя его боковыми крыльями. Сейчас немного проедем, и ты увидишь большую Триумфальную арку, а оттуда откроется просто потрясающий вид на Тюильри и Елисейские Поля. Я живу чуть дальше, но, учти, в первом округе…

Очевидно, для нее это было важным – жить в первом округе. Маленький русский зверек, молодая самка, отягощенная живущим в ней детенышем, зачатым в глубокой провинции С., нашла в себе силы не только выцарапать в жизненном, открывшемся ей пространстве удобную нишу, но пожелала занять лучшее в смысле социального комфорта место, воспользовавшись только ей одной известными способами. Или же все это всего лишь блеф?..

Больше Надя ничего не говорила, и машина, которой управлял безмолвствующий Лешевич, заскользила по узкой, засаженной каштанами улочке, застроенной особняками, возле одного из которых, с черными кружевными литыми воротами, они и остановились.

– Все, приехали. Ты, Володя, поезжай домой, я тебе завтра позвоню. За меня не переживай, я справлюсь с таким количеством гостей. К тому же моя служанка живет в левом крыле дома, и, если понадобится, я ее разбужу и попрошу поухаживать за нами.

Лешевич, покинув место водителя, бросился помогать Наде выбраться из машины, после чего, проводив до ворот, поцеловал ей руку и, что-то шепнув ей на ухо и даже, как Юле показалось, поцеловав ее куда-то в шею, вернулся в машину, которая мгновенно сорвалась с места и растворилась в темноте улицы.

– Не обращай внимания, он просто влюблен в меня. Мальчишка, – проронила как бы небрежно Щукина, и Юля заметила, что Надя, обращаясь к ней, словно нарочно старается не замечать присутствия Берестова. Причин, на взгляд Юли, здесь могло быть всего две: либо она узнала его и теперь выражала ему свое презрение как представителю власти, либо ей было на него просто наплевать, а потому она его действительно не замечала и воспринимала как занявшего место Крымова любовника Земцовой.

Берестов же, напротив, старался всячески напомнить о себе, то предлагая Щукиной опереться на его руку, то задавая ей ничего не значащие, связанные с показавшимся в глубине аллеи домом, вопросы, на которые Надя отвечала неохотно и тоном, с каким обращаются к олигофренам или маленьким, бестолковым и успевшим порядком надоесть детям. Но Берестов оказался не так глуп, чтобы обращать на это внимание. «Главным для него в тот момент, – подумала Юля, – был сам факт своего присутствия рядом с женой Крымова, пока что единственным человеком, который действительно мог знать о его местонахождении».

И только когда они втроем подошли к высокому парадному крыльцу дома, Юля, к своему величайшему стыду, вспомнила, что даже не представила Щукиной Берестова. Очевидно, увидев ее, как призрака из прошлого, в гостиничном номере и находясь в высшей стадии нервного перевозбуждения, она не думала ни о чем другом, кроме возможности поскорее расспросить Надю о Крымове. Ради этого они, в сущности, и приехали, и к чему было распыляться на никому не нужные церемонии?

А уж знакомить их сейчас, на улице, показалось Юле тем более глупым. Она решила оставить это на потом.

Надя достала из кармана нечто похожее на пластиковую карточку и сунула в невидимую щель в стене, слева от массивной застекленной двери, после чего раздался мелодичный короткий звонок, дверь открылась, и они вошли в тут же замерцавший мертвенным сиреневым светом холл.

– Проходите, моя собака в другом крыле, с Розмари, так что ничего не бойтесь. Дом большой, мне самой потребовалось довольно много времени, прежде чем я здесь освоилась, но потом поняла, что он – как живое существо, или принимает, или нет… Но меня он принял. Должно быть, Кристиан знает секрет, как сделать так, чтобы только что купленный дом полюбил свою новую хозяйку…

Юля шла за Берестовым, торопливо следующим за Щукиной, стараясь не отставать. Кто бы подумал, что у беременной женщины такая прыть? Надя шла по полутемному коридору к лестнице очень быстрым и бодрым шагом, словно кто-то другой только что с трудом выбирался из машины. На лестнице вспыхнул свет, дальше засиял и холл второго этажа; в распахнутые двери гостиной троица вошла почти одновременно, настолько они оказались широки, и остановилась при виде небольшого круглого столика, накрытого явно на одну персону и свидетельствовавшего о том, что, очевидно, и Надя, хоть и предупрежденная Лешевичем о предстоящей встрече с Земцовой, до последнего не верила в ее реальность, а потому распорядилась приготовить ужин только для себя.

– Надя, – охрипшим от волнения голосом сказала Юля, – я не представила тебе моего спутника… Прошу меня извинить, – она повернулась к Берестову, который встретил ее понимающим и довольно миролюбивым взглядом, – это Игорь.

– Да брось ты, Земцова, какая мне разница, как зовут твоего любовника…

Надя произнесла это не зло, а просто словно они все трое были знакомы уже много лет, как если бы вместо Берестова здесь стоял дружок Шубин, но от этого «какая мне разница…» Юле вдруг стало трудно дышать. Она слышала, что люди со временем меняются, но не до такой же степени! И она бы ответила Наде соответствующим образом, но не имела права сейчас осложнять их и без того сложные отношения.

– Игорь, или как вас там, не сердитесь на меня, но это все тоже сплошные условности… – Надя сняла с себя пальто и бросила его на стоящую возле стены маленькую кушетку, после чего жестом предложила своим гостям последовать ее примеру. – Надо было раздеться внизу, но я как-то слишком быстро забралась сюда… Знаете, наверное, я проголодалась, пока мы ехали. Вы вот не заметили, а ведь я в вашей дурацкой гостинице практически ничего не ела. Думаю, что это от волнения: не каждый день к тебе приезжают такие гости… Юля, расслабься и не считай, что я тебя обманула и привезла к чужим людям. Здесь живу я и временами Кристиан – мой жених. Ах да, чуть не забыла, еще Розмари, но я ее воспринимаю как мебель, я пользуюсь ее услугами и стараюсь не думать о том, что она тоже человек. Считаю, что ей крупно повезло: она живет в доме, заметь, МОЕМ доме, питается за мой счет, да еще и получает за это прилично…

– Ты здорово изменилась.

– Нет, я всегда была такой. Игорь, хотите выпить?

* * *

Как ни сопротивлялся Берестов, его все равно без церемоний, предложив ему только выпивку, отправили спать. А Надя, все же разбудив свою «этажерку» (так в последнем варианте прозвучала мебельная сущность ее служанки, или экономки, Розмари – она и сама не могла точно определить, с кем же ей приходится жить под одной крышей и кого она упорно не хочет считать живым существом), заставила ее подогреть молоко и принести еще один прибор, для Земцовой.

– Могу себе представить, что ты обо мне думаешь… – проронила Щукина, дождавшись, когда Розмари выйдет из гостиной. – Что я, такая свинья, бросила Крымова, сошлась с богатым французом и превратилась в злую и циничную бабу… Но это не так. И такой, какую ты сейчас видишь перед собой, меня сделал твой обожаемый Крымов. Это он бросил меня, когда у меня начался токсикоз и я стала похожа на заболевшую и отощавшую мартышку. Ты бы видела меня в начале беременности, когда все мое лицо стало коричневым, тело приобрело освенцимскую трагическую форму, а безобразный живот, вдруг начавший распирать мою одежду, сделал меня сексуально непривлекательной настолько, что твой Женечка потерял аппетит и старался вовсе не смотреть в мою сторону. Да, он продолжал меня любить как человека, как жену, которая ждет его все дни и ночи напролет, которая жарит ему котлеты и варит кофе по утрам. Быть может даже, он уважал меня из-за живущего во мне ребенка, который так изуродовал меня… Но когда это невыносимое дитя, строя внутри меня свой собственный скелет, отобрало у меня передний зуб, сделав из меня отвратительную уродину, терпение у нашего эстета Крымова кончилось, и он ушел от меня. Вернее, он завел себе любовницу. Не беременную, не беззубую, с ангельским лицом и потрясающей фигурой…

– Как вы оказались в Париже?

– Очень просто. Кристиан, через своих русских друзей, вышел на Крымова и пригласил поработать на него…

– Кажется, ты говорила, что вы познакомились с ним у твоего врача-эмигранта?

– Совершенно верно, – невозмутимо ответила Надя, – но прежде, чем мне встретиться с моим врачом, Кристиан как раз и вышел на Крымова, пригласил его в Париж и заодно помог нам с врачом, это же так просто. Русские люди, находясь далеко от России, должны помогать друг другу. Чем мы хуже евреев?

– Ты хочешь сказать, что в Париже есть люди, которые знают Крымова?

– Больше того: они прежде жили в нашем родном С., и многие из них были обязаны своим воскрешением именно Женечке… Ты не забывай, что Крымов спас не одну душу, с небескорыстной помощью Корнилова, кстати… И если бы не они, гнить бы этим «новым французам» на нарах. Так вот, я отвлеклась. Кристиану необходимо было найти одного человека, который хранил у себя какие-то важные бумаги его покойного отца. До этого Кристиан думал, что и этот человек уже давно умер, а потому ничего не предпринимал для того, чтобы его разыскать. А тут вдруг он случайно узнает о том, что этот тип жив, но живет где-то чуть ли не в Австралии… Словом, будучи и без того человеком весьма богатым, он выманил Крымова из С. (что для него оказалось сущим пустяком!), поручил ему найти этого человека, и, когда Женя его разыскал (но не в Австралии, а в Швейцарии) и даже привез Кристиану нужные ему бумаги, он сразу же расплатился с ним… И все бы этим закончилось, если бы он не увидел меня. Мой организм к тому времени, как все это случилось, словно пришел в себя и принялся рисовать на моем лице румянец, щедро увеличивая мне грудь… Зуб я вставила уже здесь, и, когда Кристиан впервые увидел меня, мы поняли, что полюбили друг друга, и я сказала об этом Крымову.

– Я не верю тебе… Не может быть, чтобы все было так просто: влюбились, и все. Это какая-то игра, и ты мне сейчас все расскажешь…

– Не впадай в истерику. Я, конечно, понимаю, что тебе до сих пор кажется чем-то из ряда вон выходящим и неправдоподобным, что Крымов полюбил меня. Я в твоих глазах некрасивая и глупая гусыня, к тому же еще хитрая и не очень искушенная в физической любви. Все это не так. Просто ни ты, ни я не знаем природу мужчин. Крымов действительно любил меня, любит и до сих пор, особенно после того, как я ушла от него и стала жить с Кристианом (подумай сама, ведь сейчас мой большой живот ласкает не отец ребенка, а богатый иностранец, который, по мнению Крымова, купил меня!). Но вот я не люблю Крымова и сделаю все зависящее от меня, чтобы ты его нашла. Поверь, я не знаю, где он сейчас находится.

– А телефон? Он оставил для меня на Главпочтамте письмо с этим номером телефона… – и Юля судорожными движениями достала из кармана смятые конверты. – Вот смотри…

Надя с изумлением прочла письма и покачала головой.

– Надо же, а я и думать забыла об этой его маниакальной идее держать связь через почту… А ты молодец, Земцова. Поздравляю. Но это телефон Кристиана, точнее его домашний телефон, ведь мы какое-то время жили у него, пока Женя искал того мужика.

– Но как же он нашел его, если практически всю жизнь просидел в С. и за границей, насколько мне известно, у него никого из знакомых не было?..

– Они появились у него совсем недавно, Крымов вел какое-то дело в С., ему поручили, кажется, разыскать убийцу отца Кирилла… Кстати, я так плакала, когда узнала, что его убили. Мне он всегда нравился, он был настоящим человеком, и, как это ни примитивно звучит, народ к нему тянулся…

– И Крымов взялся за это дело?

– Сначала взялся, ему пообещали хорошо заплатить, но потом случилось нечто такое, о чем я не знаю, но после чего Крымов отказался вести это дело. Насколько я поняла, речь шла о слишком большом риске. Короче: он отказал своему клиенту и даже вернул ему все деньги.

– Ты шутишь.

– Ничуть. Я сама пересчитывала и запаковывала доллары, чтобы Женя отвез их клиенту.

– А кто был этим клиентом?

– Берестов, – чуть понизив голос, прошептала Щукина. – Слышала о таком?

– Конечно, слышала. И как он отреагировал на это?

– Страшно расстроился. Но тут еще вот какое дело… Крымов в нем разочаровался. Возможно, ты слышала о смерти Марины Бродягиной?

– Конечно, слышала, больше того, я даже занималась этим делом, когда вернулась в С.

– Ты вернулась в С.? Да ты что, сбрендила? Ты ушла от Харыбина?

– Я что-то не поняла, ты осуждаешь меня за это или радуешься? Помнится, еще сегодня ты сказала мне, что Харыбин скользкий, как угорь…

– Так ты ушла от него?

– Ушла.

– Я рада за тебя, Земцова. Но вот то, что ты вернулась в С., говорит лишь о том, что ты полная дура. Как ты могла оставить Москву, квартиру и вернуться в эту дыру? Неужели из-за Крымова?

– А куда мне было еще ехать, когда я тоже беременна и Харыбин изменял мне (не хуже твоего Крымова) налево и направо?! Оставаться с ним или именно сейчас, когда меня постоянно тошнит и я с ног валюсь от слабости, затеять бракоразводный процесс и начать отсуживать жилплощадь? Разве это похоже на меня? К тому же в С. у меня есть свой угол. Это, конечно, не шикарный особняк с видом на Эйфелеву башню, но тоже ничего…

– Только не вздумай раскисать. Плакать нам с тобой сейчас никак нельзя. И как бы скептически я ни относилась к тому парню, который бьет меня изнутри своими крепкими лапками, мы все равно должны заботиться об этих поросятах… – и тут Надя разрыдалась. Такого прилива нежности к своему ребенку она, видимо, и сама не ожидала от себя. Глотая слезы, она сквозь судорожный плач с трудом проговорила: – К-крымов, если бы ты только знала, как я его любила… Но я не могу, понимаешь, не могу жить с человеком, который постоянно предает. Я н-ненавижу его, я даже хотела его смерти…

– Это ты сожгла агентство?

Но Надя покачала головой, затем как-то вся подобралась, успокоилась и сделала несколько глотков молока.

– Я же не пироманка какая, я всей душой была привязана к агентству, и, понимая, какое место в его жизни занимает работа, разве я смогла бы?..

– А что про Бродягину? Ты сказала, что Крымов разочаровался в Берестове, и это как-то связано с убитой девушкой?

– Крымов уверен, что это Берестов ее убил, она же была его любовницей… Деньги деньгами, но, когда он услышал о ее гибели, Берестов перестал для него существовать. Поэтому, ничего не объясняя и прикрываясь опасностью дела отца Кирилла, он пришел к Берестову и, отказавшись работать на него, вернул ему все деньги, до доллара. А ведь это была очень крупная сумма… очень крупная… – Надя сощурила глаза, словно мысленно перенесясь в то время и вновь переживая из-за подобного поступка Крымова.

– Надя, а тебе не кажется, что дело обстояло не столь романтично, как это ты сейчас стараешься представить? Разве не в это же время Крымова нанял твой Кристиан, посулив ему значительно больше?

– Пусть так, но не в привычках Крымова возвращать деньги, да еще и такие…

– Так как он нашел этого человека, который хранил у себя бумаги отца Кристиана?

– Бумаги… Это были все равно что золотые слитки или крупные алмазы. Благодаря этим бумагам Кристиан доказал свое право на наследство и разбогател просто баснословно.

– Так это от этих денег тебе кое-что перепало?

– Какая разница?..

– Но как, как он нашел его?

– Из туманных телефонных разговоров Крымова я поняла, что ему помог какой-то известный парижский журналист или его дочь. А нити, как это ни странно, тянулись из нашего С., из еще более туманного дела об убийстве отца Кирилла. Да и вообще из этого дела тянулось слишком уж много нитей… Ты знаешь, что Марина Бродягина была его любовницей задолго до того, как он стал тем, кем мы его знаем, я имею в виду священником? Бродягина… Одна фамилия чего стоит! Уж не знаю, на самом ли деле Берестов – а он был едва ли не тысячным ее любовником – замешан в ее убийстве, но уж то, что среди целого легиона любителей его темпераментной подруги именно он был самой значительной в плане денег и связей фигурой, это уж точно. И причин, чтобы избавиться накануне президентских выборов от любовницы, которая ради денег была способна пойти даже на шантаж…

– Откуда тебе известно о Бродягиной и ее нездоровой страсти к деньгам?

– От верблюда, то есть от Крымова. Она доила многих мужчин в городе, все мечтая разбогатеть и куда-то уехать… Кстати, маленькая деталь: я лично не считаю страсть к деньгам нездоровой. Иначе, если послушать тебя, мы все больны этой заразой… Так вот, мотив для того, чтобы избавиться от ставшей по каким-то причинам опасной любовницы, мог быть какой угодно, однако я склоняюсь именно к шантажу. Крымов тоже так считал, а потому, едва только узнав о смерти Бродягиной, тотчас решил, что это дело рук Берестова, и, чтобы не вляпаться самому в эту зловонную предвыборную кашу, предпочел уйти в тень. Мы собрались за один день и ночью выехали из города. Наш путь лежал через Украину, дальше – в Польшу, оттуда через Германию в Париж, где нас уже ждали.

– Когда вам стало известно, что кто-то сжег агентство?

– Незадолго до нашего отъезда.

– А с чего ты взяла, что к этому причастна та самая дама, с которой тебе изменял Крымов?

– Да это я просто так сказала… Зачем было вообще кому-то устраивать этот пожар, если Крымов отказался вести одно из самых опасных и прибыльных дел?

– А я-то думала, что он действительно как-то связан с расследованием убийства отца Кирилла. Уж слишком громкое дело. Если он бы его раскрутил, его бы могли пригласить в Москву, в Генеральную прокуратуру…

– Земцова, очнись. Когда и где ты могла услышать, чтобы Крымов желал променять свою свободную профессию на прокурорский пиджак и нормированный рабочий день? Да это для него смерти подобно.

– А Шубин? Где Игорь Шубин?

– Набирается сил на югах. Когда Крымов отказал Берестову, они с Шубиным решили сделать небольшой перерыв и отдохнуть. Вернее, это Крымов предложил ему махнуть куда-нибудь в Сочи или Адлер…

– Ты хочешь сказать, что Шубин ничего не знает о Кристиане, точнее, о бумагах его отца? Крымов его не посвятил в свои дела?

– Нет, не счел нужным.

– А что за журналист с дочкой, которые помогли Крымову? Тебе не кажется, что эта история с поиском ценных бумаг смахивает на сказку, если не на вранье?

– Нет, никакое это не вранье. Просто у Крымова здесь, в Париже, помимо дела Кристиана было что-то еще, чем он заинтересовал этого издателя…

– Ну вот, теперь уже издателя. Надя, ты хотя бы запоминай, когда лжешь… – Юля теряла терпение. Ей было горько и обидно, что ее держат за идиотку.

– Да я и сама не поняла, журналист он или издатель… Думаю, что Крымов показал ему свою книгу. Помнишь, он последние года полтора писал какой-то не то роман, не то просто записки о своих расследованиях. Я не любопытная.

– Что вы говорите, госпожа Щукина!

– Не ерничай. Но мне действительно было неинтересно, о чем он пишет. Меня на тот момент интересовали совершенно другие вещи.

Мысли Юли снова вернулись к Берестову. Она не хотела верить в то, что он мог убить любимую девушку, пусть даже она и была проституткой. Да ему при его средствах проще было в случае необходимости заткнуть ей рот деньгами, которые она так любила.

– Надя, наверное, ты все-таки что-то путаешь? Ну не мог Берестов ее убить…

– А-а…Ты все об этом?.. Да брось ты, Земцова, не наше это дело…

Послышался шорох, распахнулась дверь, и в гостиной появился бледный Берестов. Глаза его с красными воспаленными веками смотрели куда-то мимо сидящих за столом женщин, в пространство:

– Я не убивал ее, не убивал… И перестаньте упоминать мое имя… Я не позволю! – Он весь трясся и был на удивление жалок. – Я любил Марину, я бы никогда не смог…

Надя, отставившая от себя чашку с остатками молока, медленно повернулась на голос и, не меняя выражения лица и словно нисколько не удивившись услышанному, произнесла на выдохе, почти устало:

– А вот и сам Игорь Николаевич явился. Как же долго я ждала, когда вы заговорите… Господин Берестов, – она встала и, подойдя к нему, посмотрела ему прямо в глаза, – неужели вы думаете, что я не знаю в лицо человека, из-за которого моего мужа едва не убили люди Куракина? Или вы не понимали, что, нанимая Крымова, бросаете этому мерзавцу кость? Да о вашей вражде с Куракиным не знают разве что дети, собаки и кошки…

Берестов, совершенно сбитый с толку, закрыл лицо ладонями, переживая одну из самых тяжелых минут в своей жизни.

– Все было не так, и я надеялся, что это все же не Куракин… К тому же это надо было доказать. И Крымов взялся… Не знаю, кто ему напел о том, что это я убил Марину, но то, что он исчез, испарился, вернув мне деньги, было подлостью с его стороны. Как он мог так поступить, не поговорив со мной об этом и делая вывод о моей причастности к смерти Мариночки, лишь опираясь на интуицию?

– Присаживайтесь, – механически улыбнулась ему Надя, приглашая его к столу. – Что будете пить: коньяк, виски или водку? Чувствую, что вам, Игорь Николаевич, есть что нам рассказать, а, Земцова? – Она обернулась и подмигнула Юле, потрясенной реакцией Щукиной на появление Берестова. – Ведь мы здесь все свои. Глядишь, вы расскажете что-то важное нам, а уж мы в свою очередь решим, стоит ли вам встречаться с Крымовым или нет.

Юля только сейчас поняла, как коварна Надя, с первой же минуты узнавшая в «любовнике» Земцовой самого господина Берестова собственной персоной и в течение всего вечера морочившая им обоим головы, изображая полное неведение. Но если ее упоминание о возможной встрече с Крымовым (а это предполагало, что она знает, где он скрывается) снова окажется очередным блефом, то как же поведет себя тогда Игорь Николаевич? Поверит ей и раскроется, как раковина-беззубка, или, наоборот, возьмет себя в руки и постарается, не открывая своих тайн, внушить Щукиной, что его визит в Париж и желание во что бы то ни стало встретиться с Крымовым связаны лишь с безопасностью Крымова? С него станется. И чего только не придумает человек, спасая свою шкуру.

– Мне водки… – услышали они, и Надя серебряным колокольчиком позвала Розмари.

* * *

– Мне нечего скрывать от вас, поскольку вы – единственная, кто может помочь мне встретиться с Крымовым. Ведь я и мои люди искали его теперь уже именно по делу Марины. Кроме того, мне необходимо увидеть его, чтобы убедиться, что он жив и что я со своими планами разоблачения Куракина не стал виновником его смерти.

– Уж в этом вы можете быть уверены, – снисходительно вставила Надя и заботливо придвинула к Берестову тарелку с бутербродами. – Вы закусывайте, не стесняйтесь. Все-таки мы пока еще находимся в русском доме, где хозяйка – я, а потому будьте уверены, что бесплатная еда и ночлег в Париже вам обеспечены…

Она пробовала шутить, но ее осунувшееся и уставшее лицо выглядело грустным и безрадостным. Быть может, подобное настроение было вызвано присутствием в ее доме людей, постоянно, ежеминутно напоминающих ей о Крымове.

– Все началось с того, что в день убийства отца Кирилла я в кармане своего халата, дома, понимаете, у себя дома в С. обнаружил палец… Тот самый отрубленный палец отца Кирилла и его золотой крест с цепью… Кто-то хотел подставить меня и сработал, как вы сами понимаете, весьма быстро. Не растерявшись, я уложил свои страшные находки в жестяную банку из-под чая и выбросил за окно в кусты. Понимая, что на меня началась смертельная охота, и желая выяснить, действительно ли удар был нанесен Куракиным, я немедленно принялся разыскивать Крымова, чтобы попросить его о помощи. Я понимаю, что и кроме него, в прокуратуре или милиции есть талантливые сыщики, это так, я не спорю, но я очень доверял Крымову, я знал, что бы ни случилось, он никогда меня не предаст, не проговорится. Я мог доверить ему свои самые сокровенные тайны… И он пришел ко мне, мы разговаривали с ним на улице, чтобы нас никто не подслушал. Когда он выслушал меня, то первое, что ему пришло в голову, это проверить то место в кустах под окном, куда я бросил банку из-под чая. Но оказалось, что никакой банки там уже нет. Ее уже взяли, и с тех пор я совсем потерял покой… Я понимал, что рано или поздно ее содержимое мне подкинут вновь.

– И что же, подкинули? – теперь уже заинтересованно спросила Юля.

– Да! Не так давно, в Москве. Моя жена вышла погулять с нашими собаками, а дверь закрыла всего лишь на один замок. Она первая обнаружила крест и цепь, и мне с трудом удалось успокоить ее…

– А пальца не было?

– Нет, слава богу, нет.

– И где же теперь этот крест?

– Сначала я тоже выбросил его в окно, но только прямо так, без банки, а позже, уже глубокой ночью вышел из дома со своими собаками…

– У вас их что, целая стая?

– Нет, всего два ротвейлера. Я вышел с ними и с помощью фонарика нашел, что искал… И перепрятал в надежное место, в подъезде…

– Значит, теперь вам нечего бояться, – склонила голову набок Надя, разглядывая раскрасневшегося от выпивки и волнения Берестова. Похоже, ее забавляла роль эдакого психологического потрошителя. – А при чем же здесь ваша подружка Марина? Думаете, она тоже имела какое-то отношение к этим золотым вещам?

– Исключено. Она не убивала отца Кирилла, если вы об этом… Она пришла ко мне в день его убийства и так рыдала по нему, так убивалась и голосила, что я подумал… Словом, я понял, что Кирилл для нее был всем, что она безумно любила его, а со мной встречалась лишь для того, чтобы отомстить ему за то, что он женился на Тамаре, и еще, конечно, из-за денег. Я постоянно давал ей деньги, а она тратила их с каким-то остервенением, словно спешила жить…

– Так за что вы ее убили? – раздался невозмутимый голос Щукиной, не желающей верить в невиновность своего гостя.

– Да не убивал я ее! Я был с ней груб, случалось. Знаете, мужчин иногда распаляет грубость, так же как женщин. С Мариной я мог позволить себе все то, чего бы никогда не предложил своей жене… Но я ее не убивал!

– Но ведь это вы отвезли ее труп… – Надя упорно продолжала действовать ему на нервы.

– Да, да, не отрицаю, это я отвез ее труп за город и оставил лежать на пустыре, позади станции техобслуживания. Хотя прежде я планировал сжечь ее тело вместе с машиной. Но не смог.

– Значит, вы не убивали, но труп отвезли, я вас правильно поняла? – нахмурилась Надя. – Да кто же вам поверит? И где же вы в таком случае нашли ее труп? У себя дома?

– Понимаете, мне трудно об этом сейчас говорить, тем более что все то, о чем я сейчас рассказываю вам, я готовился сообщить Крымову, за этим, собственно, сюда и ехал…

– Так каким образом она умерла, черт вас подери, Берестов?!

– Да я и сам не знаю…

– Вообще-то Марина Бродягина была отравлена мышьяком, – заметила Юля. – Это вы ее обкормили этой гадостью вместо ужина?

– Я вижу, вы мне не верите… Хорошо, я кое-что скажу вам. Тем более что без этого все равно мне не объяснить, что же произошло в ту ночь, первого марта… Утром ко мне примчался Крымов, выпалил свое решение насчет того, что не собирается вести мое дело, касающееся отца Кирилла, отдал мне пакет с деньгами и, даже не извинившись, ушел. Он явно куда-то спешил. Вы вот, Надя, недавно говорили (а я подслушивал, если честно), что Крымов якобы разочаровался во мне из-за того, что стал подозревать меня в убийстве Марины. Но как же он, интересно, мог меня в этом подозревать, если он вернул мне деньги примерно за неделю до ее смерти? Он что, маг и волшебник и мог предугадать, когда она погибнет?

Надя залилась краской, понимая, что переборщила: Крымов действительно подозревал Берестова в убийстве своей любовницы, но говорил на эту тему с Надей гораздо позже того, как отказался вести его дело и возвратил Берестову свой гонорар. Но так уж случилось, что она свалила все в одну кучу…

– Ну и что? Он все равно узнал о вас нечто такое, что заставило его отказаться от вашего дела.

– Просто вам нечем крыть, моя дорогая Надя…

– Ах так? – Щукина поднялась и стукнула кулачком по столу, чуть не столкнув почти пустую бутылку из-под русской водки. – Ну хорошо, я скажу… Это ничего, если об этом услышит и Юля?

– Говорите, у вас все равно на меня ничего нет.

– Есть! – почти закричала она и просияла в предвкушении разоблачения своего важного гостя. – Крымов случайно узнал, что вы, господин Берестов, питаетесь чужими идеями, что на вас работает один умнейший человек, почти старик, а фамилия его вам должна быть хорошо знакома… Ведь это он вам рассчитал и составил программу преобразования в сельском хозяйстве, я уж не говорю о проекте Закона о земле, которую вы в Госдуме выдали за свою.

– Надя, что ты несешь? Откуда тебе это известно? – это говорила уже Юля.

– Сын того самого человека, который до сих пор работает на господина Берестова, его зовут Андрей, как-то выпил лишнего и проговорился Крымову о том, что свою фирму «Фарма-Инвест» он вскоре пустит по ветру. И знаешь почему?

– Почему?

– Да потому что это не его фирма, а господина Берестова. А он не намерен больше работать на чужого дядю.

– Значит, человек, который работает на вас, ШАЛЫЙ? Виктор Андреевич? – удивилась Земцова.

Берестов, уставившись на пустую рюмку, молчал, тяжело дыша.

– Так что, дорогой вы мой, у Крымова были все основания презирать вас и не связываться с вашими грязными и дурно пахнущими делишками. И предателем по отношению к вам он никогда, в отличие от вас, не был…

– Хорошо, – Берестов налил себе еще водки и выпил залпом. – Сдаюсь. Я вам все расскажу и хотя бы перед вами освобожу душу… Марина пришла ко мне, как я уже говорил, первого марта, поздно вечером. Мы заранее с ней договорились о встрече. Надо сказать, что после того, как Крымов бросил меня и отказался искать убийцу отца Кирилла, чтобы тем самым обезвредить Куракина – ведь я до сих пор считаю, что это его рук дело, – я чувствовал себя ужасно. Деньги, которые он вернул мне, находились у меня дома, и я, когда пришла Марина, все рассказал ей… Нет, не про крест с цепью и тем более не про палец ее покойного любовника, которые мне подкинули… Говоря о том, что Крымов меня предал, я объяснил ей, что нанимал его для того, чтобы найти компромат на Куракина, да ей в этом плане можно было наплести все, что угодно. Просто мне тогда было очень одиноко и хотелось, чтобы меня выслушали… И я рассказал ей про деньги, про пачку долларов, которая лежала в шкафу и которая всякий раз, когда я открывал его, резала мне глаза, напоминая о моей незащищенности. Марина мне не поверила и попросила показать ей деньги.

– И вы показали?

– Да, разумеется, я показал. Потом мы снова вспомнили отца Кирилла, я чуть не довел ее до слез своими вопросами, ведь я ревновал ее к нему, даже после его смерти… А потом мы сели ужинать, я еще днем купил кое-какой закуски, салаты, консервы, шоколад, вино…

Он замолчал и какое-то время не мог говорить – тихонько плакал.

– Когда я налил вино, она попросила меня принести ей лимон… И ведь я знал, что у меня нет лимона, что я его не покупал, но она настаивала на том, чтобы я все равно сходил на кухню за лимоном, черт бы его побрал. И вот представьте себе мое удивление, когда я зашел на кухню, где мне был знаком каждый предмет, каждая банка, и увидел там лимон. Вымытый, весь в капельках воды. В этот момент мне стало не по себе. Откуда здесь лимон, спросил я себя, и тут же ответил, что его, очевидно, купила Марина. Но с какой целью? Она в жизни ничего для меня не покупала и всегда ужинала лишь тем, что было у меня… Это не мелочь, вы не подумайте, потому что из-за лимона все и случилось.

– Он был отравлен?

– Нет, ничего подобного. Просто появление на столе лимона говорило о том, что меня специально спровадили из гостиной. Для чего? Для того чтобы сделать там нечто такое, о чем я не должен был знать. Но что?

– И вы подумали, что Марина решила вас ограбить, забрать из шкафа деньги?

– Да, эта мысль пришла ко мне первой. Но, с другой стороны, рассуждал я, откуда Марине было знать, что у меня в квартире деньги. Ведь лимон-то она покупала заранее, словно ей уже было известно о деньгах… Словом, я совершенно запутался в своих подозрениях, и, когда появился в гостиной с нарезанным лимоном, Марина сидела как ни в чем не бывало, а перед ней сверкали два хрустальных бокала, наполненные вином. Она мне улыбалась, и я сто раз пожалел о том, что так плохо о ней подумал. Открыть в ее присутствии шкаф и проверить здесь же, на ее глазах, на месте ли деньги или нет, я не смог. Не то воспитание. К тому же я был настроен заняться с ней любовью, она была так сексуальна, так хороша в тот вечер, что я даже подумал: пусть она забрала эти деньги, но я проверю это в тот момент, когда она будет уже уходить, тогда и разберемся, а пока не стоит ничего портить, вот выпьем вина, обнимемся, а потом ляжем… Вы – женщины, и вам незнакомо чувство мужчины, пожелавшего женщину. У Марины было много мужчин, это верно, но вы спросите их, что их влекло к ней? Не знаете? То-то и оно… – Он, неожиданно всхлипнув, немного помолчал, затем продолжил: – Но все случилось совсем не так, как я хотел. И дело снова в лимоне… Я, видите ли, забыл посыпать его сахаром. И тогда Марина, почему-то невероятно радостная и улыбающаяся (кстати, я тогда снова подумал о том, что она украла эти проклятые деньги!), сама бросилась на кухню за сахаром, а я тем временем… словно кто-то подсказал мне это или подтолкнул меня… переставил бокалы, поменял их местами.

– Но почему?

– Ничего себе…

Надя и Юля произнесли эти слова почти одновременно, настолько поразили их действия Берестова.

– Это получилось само собой… Я едва успел это проделать, как вернулась она. Мы выпили, и она почти сразу же застонала, схватилась за горло, встала рывком с дивана, но потом снова упала на него… Я думаю, что того яда, который она подсыпала мне, было слишком много, иначе бы она не умерла так скоро, ее бы рвало…

– Вы сразу определили, что она погибает от яда?

– Это было слишком явно. А уж когда я открыл ее сумочку и увидел мои деньги, мне самому захотелось умереть… Все казалось мне нереальным, страшным… Получалось, что Марина – воровка и она откуда-то узнала о хранящихся в квартире деньгах. Но позже, спустя несколько мгновений, я изменил свое мнение – нет, она хотела меня отравить по другой причине, и эта причина лежала у нее в сумочке. Это было кольцо. Золотое кольцо, судя по всему принадлежавшее отцу Кириллу. Почему я так решил? Просто сопоставил некоторые факты. Во-первых, кольцо было большим, мужским и вымазанным в запекшейся крови, во-вторых, именно кольца-то и не нашли, следовательно, убийца отца Кирилла приберег его, чтобы подбросить мне чуть позже. Вот и получается, что Марина пришла ко мне с кольцом, чтобы подбросить его мне, а потом убить меня. Тем самым я расчищал кому-то путь, и одновременно именно на меня падало подозрение в убийстве Кирилла. Моя смерть становилась выгодна этой сволочи Куракину!

– Вы хотите сказать, что Марина работала на Куракина?

– Я не уверен, что именно на него, но что на убийцу своего бывшего любовника – это точно.

– Поэтому вы оставили это кольцо в ее сумке?

– Да, я подумал, что раз все так случилось и она все равно мертва, то пусть хотя бы у нее останется это кольцо, чтобы кто-то, уже расследуя ее убийство, вышел каким-нибудь образом на ее хозяев, которые обещали ей заплатить за мою смерть. Сначала я хотел ее сжечь в своей машине, но потом передумал, испугался…

– А это не вы случайно сожгли агентство и машину Крымова?

– Нет, не я. Зачем мне это было нужно? Мне нужен был сам Крымов, как вы не понимаете?! Надя, скажите, где он, помогите мне связаться с ним, иначе я погиб.

– Но чем вам теперь может помочь Крымов?

– Только он сможет распутать этот узел. Я просто уверен, что и убийство отца Кирилла, и смерть Марины, и то, что мне постоянно подкидывают эти страшные вещи, – все это нити одного клубка. Надя, не будьте так жестоки и не лгите мне, что вам неизвестно, где скрывается ваш муж…

– Да я и не лгу вовсе… – пожала плечами Надя. – Знаете что, Берестов, выбросьте все из головы и постарайтесь уснуть. Я послушала вас и почему-то поверила. Понимаю, что вы боитесь не столько отвечать за поступки, которых не совершали, сколько за то, что готовят вам ваши соперники в будущем, и хотите обезопасить себя от них, обзавестись стопроцентными доказательствами виновности в чужих смертях настоящих убийц, ваших врагов, но Крымов навряд ли возьмется за эти дела. Он сейчас где-то во Франции или Швейцарии, отдыхает и одновременно устраивает свои финансовые дела с помощью появившихся у него за последний месяц знакомых…

– Значит, ваш Кристиан может знать, где он.

– Да, кстати, это вполне возможно, я раньше как-то об этом не подумала… Хорошо, я обещаю, что попытаюсь найти его и организовать вашу встречу. А теперь спать. Я смертельно устала.

Берестов с трудом поднялся из-за стола и, сгибаясь под тяжестью навалившихся на него мрачных мыслей, поплелся к выходу.

«Он не будет не только президентом, но и депутатом», – пронеслось в голове у Юли, когда она поняла, кто же забрался чуть ли не на самый верх политической лестницы. Да разве таким мямлей и трусом, зарвавшимся подлецом и беспринципным делягой должен быть политик? Кто-то что-то за него пишет, кто-то зарабатывает ему наличные, кто-то должен рисковать своей жизнью, чтобы обеспечить ему покой и оградить от противников…

– Вот дерьмо! – фыркнула Надя, глядя ему вслед. – Крымов приблизительно так его и охарактеризовал, и теперь мне ясно почему… Ну что, спать?

– А ты и на самом деле не знаешь, где сейчас Шубин?

– Перед сном я зайду к тебе в спальню и оставлю телефон. Разумеется, я ЗНАЮ ВСЕ…

Глава 13

В отличие от Берестова, который после ночного и тяжкого для него разговора с двумя женщинами Крымова заснул глубоким, алкогольным сном, Юля долго не могла уснуть, глядя в потолок большой спальни и вспоминая каждый свой час, проведенный в Париже.

Щукина, как ей обещала, заглянула, чтобы сообщить номер сочинского телефона Игоря Шубина, а заодно объяснить, как набирать международный телефон.

– Ты можешь разговаривать хоть всю ночь подряд, для меня это сущие копейки…

Надя так быстро вошла в роль богатой женщины, что ее снисходительный тон, который в другое время мог бы обескуражить и даже разозлить Земцову, теперь воспринимался как естественный. А как бы сама Земцова вела себя по отношению к своей сопернице, окажись она на ее месте? Разве не произнесла бы эту фразу, касающуюся ее щедрости по части международных звонков? Конечно, произнесла бы.

Ее злило совершенно другое. Она не понимала, как такое вообще возможно, чтобы Щукина, отбив у нее Крымова, сама же им и пренебрегла, бросила его, по сути, и это вместо того, чтобы терпеть все его выходки, продолжая вынашивать в своем чреве его ребенка? И еще: когда она бросила Крымова – ДО или ПОСЛЕ предложения, сделанного ей Кристианом? Ведь если она влюбилась в Кристиана до принятия своего решения оставить мужа, то ее разговоры о его неверности теперь служили ей надежным прикрытием собственного безнравственного поведения. А как же иначе? Влюбилась и тут же вспомнила, что от Крымова можно запросто избавиться, обвинив его в неверности. Он никогда не сможет отрицать это в силу своей особой принципиальности. Почему бы не выйти замуж за богатого француза и не подарить ему в кратчайший срок наследника? Богатые к теме продолжения рода относятся весьма трепетно и платят баснословные деньги за усыновление, а тут и платить-то ничего не надо, родится ребенок и автоматически станет наследником Кристиана.

…Шубин взял трубку в далеком Краснодарском крае и, услышав знакомый голос Земцовой, с полминуты молчал, соображая, откуда ей известен его номер и где она может находиться.

– Игорь, я звоню тебе из Парижа. Я гощу у Щукиной, в ее особняке…

– Понятно… Значит, он ей купил все-таки дом… отлично, поздравь ее от меня.

– Игорь, ты не знаешь, где Крымов и что с ним? Кто сжег наше агентство? Кто убил отца Кирилла и Марину Бродягину?..

– Подожди, остановись… Ты что, выпила лишнего? Разве можно разговаривать на подобные темы по телефону?

– Можно. Так где Крымов?

– Насколько мне известно, сначала он был в Германии, а теперь должен быть в Париже, там же, где и ты…

– Назови мне его номер. Только быстро, пока мне никто не помешал… – Юля говорила громким шепотом, напрягая голосовые связки, от чего уже очень скоро у нее разболелось горло.

– Пожалуйста… – и Игорь назвал тот самый номер, который Юля обнаружила в письмах Крымова. По словам Нади, он являлся номером телефона, с которого Юля сейчас и звонила.

– Так это же Надин телефон.

– Нет, я хорошо помню… Они снимали квартиру на улице Жуи, вот видишь, я даже улицу запомнил, это их прежний совместный телефон.

– Почему они разбежались? Это правда, не блеф?

– Ты что, их обоих не знаешь? Что Крымов, что Щукина – с ними же невозможно иметь дела, они напоминают мне двух талантливых хамелеонов, способных менять окраску в зависимости от появившихся на горизонте мужчин и женщин.

– Как прокомментировал тебе их разрыв Крымов?

– Сказал, что Щукина нашла себе богатого мужика по имени Кристиан, что счастлива с ним и собирается выйти за него замуж со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– А как же ребенок?

– Дело в том, что мужчины устроены иначе, а что касается Крымова, он никогда не был заподозрен в чадолюбии. По-моему, этот вариант его устроит даже больше, чем если они расстались бы с Надей просто так, а не из-за ее очередного избранника.

– Ты что-нибудь слышал об Аперманис?

– А кто это такой?

– Понятно. А когда ты возвращаешься в С.? Скоро? – она чуть не плакала, задавая ему этот вопрос. Теперь, когда силы ее были на исходе, а Щукина так и не сказала ей ничего о местонахождении Крымова, Юле как воздух был необходим Шубин, верный и преданный Шубин, который поможет ей распутать дело об убийстве Бродягиной и отца Кирилла и заработать так необходимые ей сейчас, когда она ждет ребенка, деньги. Жить под покровительством Харыбина она не будет, это решено, а потому надо самой позаботиться о своем будущем и будущем ребенка.

– Если надо, вернусь хоть сейчас. Просто Крымов отпустил меня на месяц-другой, чтобы страсти вокруг нашего агентства поутихли… Так ты не знаешь, кто его поджег?

– Да откуда же мне знать?

– А кто спалил машину с туфлей Бродягиной, тоже не знаешь?

– А ты знаешь и терзаешь меня? Так кто?

Послышался стук ударившейся о стену двери – на пороге в ночной рубашке стояла Щукина:

– Пытаешь Игорька? Ну я, я спалила и его машину, и ваше чертово агентство! Дальше что?

Юля, понимая, что Надя не в себе, и не желая прерывать беседу с Шубиным, потребовала от него срочного возвращения в С.:

– Ты мне нужен, ты даже представить себе не можешь, как ты мне нужен… Помоги мне, я тебя очень прошу… Я перезвоню тебе, – и бросила трубку.

– Значит, смогла? – Глаза ее потемнели, когда она, резко обернувшись, взглянула на Щукину. – Зачем ты это сделала? Ведь там был шикарный дорогой офис, мебель, аппаратура…

– Дура! Да не было там никакой аппаратуры и мебели. Так, осталось одно барахло, а все самое ценное я вывезла и спрятала на даче моих родителей. Я оформила куплю-продажу помещения, а потом, когда деньги были уже на руках, подожгла офис.

– Но зачем?

– Да низачем. Просто так. Не хотела, чтобы эти бритоголовые горе-бизнесмены пользовались нашим офисом, как своим. Из вредности, понятно? К тому же этот фейерверк был необходим нам с Крымовым для того, чтобы напустить туману – вернее, дыму – и сбить с толку Корнилова, когда он начнет нас разыскивать. Мы подозревали, что рано или поздно, но имя убиенного отца Кирилла всплывет, а потому решили пустить гончих собак по ложному следу.

– И Шубин, и Крымов знали об этом?

– А ты думала, что я все это провернула одна?

– Выходит, вы «кинули» своих покупателей? Сожгли уже чужую собственность?

– А пусть докажут. Мы сработали чисто.

– Вы совершили преступление!

– А ты скажи своему муженьку, чтобы он не наступал нам на пятки и не мешал работать. С тех пор как вы уехали, он ни на минуту не оставлял Крымова своим вниманием. Он часто звонил ему, приезжал и, кстати, передавал от тебя приветы.

– Но я ничего не знала…

– Да ты в последнее время вообще ничего не знаешь, ничего не видишь и ничего не делаешь. Спряталась за спину этого любителя загребать жар чужими руками и за несколько месяцев превратилась в курицу.

«А ведь она права, – подумала Юля, – совершенно права».

– Зачем ты обманула меня насчет телефона?

– Просто так.

– Тогда позвони ЕМУ и скажи, где я.

Щукина, не говоря ни слова, подошла к телефону и набрала огромное количество цифр.

– Крымов? Это я. Земцова у меня, она жаждет тебя видеть. Если хочешь, приезжай…

И бросила трубку.

* * *

Утром Юля с Берестовым вернулись в «Эсмеральду», позавтракали в ресторане и поднялись в номер.

– А почему вы не пожелали остаться у своей подруги? Вы что, поссорились?

– Нет, мы не поссорились, и вполне вероятно, что уже вечером мы снова поедем к ней, если вы не возражаете… – сухо ответила ему Юля и, стараясь не смотреть на него, проворно заперла дверь.

Она чувствовала пристальный взгляд Берестова, но продолжала делать вид, что спокойна и сурова. Хотя то, что она задумала, потребует от этого страдающего с похмелья мужчины либо определенных физических усилий, либо шокирует его настолько, что он постарается от нее сбежать.

– Юля, я должен перед вами извиниться и объясниться, – начал Берестов, с каким-то остервенением срывая со своей шеи красный в полоску галстук и расстегивая несвежую сорочку, в которой он, как подозревала Юля, и провел всю ночь, не успев от усталости и охватившего его сна даже раздеться и принять душ.

– О чем вы? О том, что рассказали нам вчера? Не берите в голову. Лично я, да и Надя, – мы верим вам, и если все-таки разыщется Крымов, думаю, он тоже проникнется к вам самыми теплыми чувствами и постарается помочь вам прийти к выборам со спокойной совестью и без проблем. Я ведь вижу, как вы переживаете…

Это был плавный переход, запланированный и обдуманный еще в такси, которое доставило их сюда, в гостиницу. Главное теперь было преодолеть себя и свое отвращение к мужчине, которого она не желала, но которому собиралась отдаться прямо сейчас, немедленно. И не потому, что изнывала от болезненно-затяжного желания, которое испытывает любая женщина, долгое время лишенная физического общения с мужчиной. Ей нужна была игра, приближенная к истинному влечению, попытка расслабиться настолько, чтобы заставить себя чуть ли не полюбить этого, в сущности, незнакомого ей мужчину. Животное Крымов, к которому она испытывала сильнейшие сексуальные чувства и который даже на расстоянии управлял ее душой и телом, должен быть забыт. Но перед тем как они расстанутся, и, быть может, навсегда, она собиралась доставить ему боль. Жгучую и острую, словно от удара ножом или от выстрела в сердце. Это желание было несравнимо сильнее всех других, вместе взятых, и родилось оно у нее этой ночью, когда в ее присутствии невозмутимая и жестокая Щукина запросто позвонила своему бывшему мужу и спокойно рассказала ему о приезде Земцовой. Как будто она не могла этого сделать раньше, не унижая Юлю и лишая себя тем самым удовольствия увидеть ее в растерянности, во всей ее слабости и отчаянии. Надя вела себя будто утомленная игрой с полумертвой мышью кошка, которая в своей сытости и даже пресыщенности решила немного привести в чувство свою жертву.

Земцова смутно помнила ее разговор с Крымовым, точнее, два разговора, потому что Щукина звонила ему дважды с перерывом в несколько минут, которые ей понадобились для того, чтобы выяснить у стоящей рядом с ней окаменевшей Земцовой, когда она желала бы видеть в своем гостиничном номере Крымова. И разговоры эти были не плодом ее фантазии и не сном, хотя вполне могли оказаться очередным блефом Щукиной, произносящей фразы в непрерывно гудящую трубку и договаривающейся о завтрашней встрече не с Крымовым, а с воздухом: с нее станется…

А сейчас она хотела одного: чтобы Крымов, который вскоре должен был появиться здесь, увидел Юлю либо в постели с Берестовым, либо выглядевшую так, словно они только что оторвались друг от друга, а потому их лица должны нести на себе печать умиротворения и легкого стыда за то неземное наслаждение, которое они минуту назад подарили друг другу. Юля и Игорь Николаевич.

Собравшись с духом, она сказала об этом Берестову.

– Куда приятнее было бы это не имитировать… – вздохнул Игорь Николаевич, отправляясь в ванную. – Но желание женщины для меня – закон… Если вы не возражаете, я после душа прилягу. Если вдруг я усну, то вы меня разбудите, хорошо? Будут еще какие-нибудь инструкции?

Юля не знала, куда деться от стыда…

Она и сама слегка задремала, как вдруг далекий стук в дверь, находящуюся в самом начале апартаментов, привел ее в чувство.

– По-моему, стучат…

Берестов, очнувшись от сладкой дремы, накинул тяжелый купальный халат, полагавшийся проживающим здесь постояльцам, и торопливо двинулся по направлению к двери.

Пока он отсутствовал, Юля дотянулась до маленького зеркальца, лежавшего в изголовье, и взглянула на свое отражение. Ее первой мыслью, пока она еще себя не видела, было достать из сумки румяна и кисточку, чтобы успеть до прихода Крымова «разрумяниться» и даже вспотеть, имитируя хотя бы цветом лица прерванную или закончившуюся глубоким удовлетворением близость. Но, обнаружив, что после услышанного ею стука в дверь от волнения ее лицо и вправду стало напоминать майский редис, отложила зеркало и замерла, прислушиваясь к доносившимся из-за двери спальни голосам. Разговаривали двое мужчин. Крымов и Берестов. Затем послышались приближающиеся шаги, и в спальню вошел с невыразимой радостью и растерянностью на лице Берестов. Так выглядят люди, выигравшие в Спортлото миллион рублей.

– Юля, одевайся, ты себе даже представить не можешь, кто к нам пришел… И это все она, Щукина. Я знаю… Это она организовала нашу встречу… Господи, да что же ты так на меня смотришь, или не слышишь, что я тебе говорю?! Хочешь, я тебя ущипну?! Но это правда, я не разыгрываю тебя. Ну же, вставай, солнышко, он хочет тебя видеть…

Но Крымов уже стоял за его спиной и немигающим взором рассматривал ее, расхристанную, розовую и мягкую, как бархат, соблазнительную, нестерпимо чужую, уже давно не принадлежащую ему, и на глазах бледнел от охватившей его ревности. Он, собственник, не хотел верить в то, что видел.

Юля же, поднявшись и прикрывшись шелковой зеленой простыней, так же молча рассматривала его. Серый плащ, серое в малиновую крапинку кашне, твидовые темные брюки, черные, змеиной кожи башмаки – «француз недобитый».

– Земцова! – И Крымов, не обращая внимания на присутствие Берестова, бросился к ней и схватил ее, как большую и любимую куклу, прижал к себе и больно укусил в плечо, как бы проверяя на подлинность и реальность роскошную проекцию его разбушевавшейся фантазии. – Боже, как же я рад! А ведь я до последнего не верил в то, что ты здесь, я думал, что Щукина собирается снова свести меня с очередным ее клиентом…

– Каким еще клиентом? – Юля, едва дыша, спрашивала то, что ее нисколько не интересовало. Она чуть не потеряла сознание, чувствуя под руками знакомое теплое тело, благоухавшее одеколоном, свежестью и дождем.

– Она все ищет здесь мне применение, но меня уже все это, – он с болью во взгляде отмахнулся от кого-то невидимого, но получилось, что от стоящего совсем близко от них Берестова и как бы заранее настраивая ставшего вдвойне несчастным депутата на отрицательный результат предстоящих деловых переговоров, – НЕ ИНТЕРЕСУЕТ. Слушай, Игорек, – теперь он уже обратился точно по адресу, – ты бы шел куда-нибудь погулять, за сигаретами, что ли… Не видишь, нам с Юлей надо поговорить.

И, не дожидаясь ответа, добавил:

– Вот только не надо было меня разыгрывать и выставлять напоказ ваши отношения, я все равно не поверил…

Он тотчас встал и, словно в подтверждение своих слов, просто-напросто вытолкал Берестова из спальни и заперся на ключ.

– Ну, путешественница, рассказывай… как ты докатилась до такой жизни…

* * *

– Ты действительно приехала сюда из-за Берестова? У вас что, все серьезно? – Крымов после неудачной попытки овладеть ею и впервые столкнувшись с такой холодностью и безразличием Юли, обнаженный, стоял у раскрытого окна и курил. Горьковатый дым его сигареты, проходя сквозь кружевные занавеси и растворяясь в прохладном, напоенном крепким запахом дождя и распускающихся деревьев воздухе, напомнил им обоим прошлое, и если в нем от этих воспоминаний пробудилась нежность, то в ней – одна боль.

Юля и сама не смогла себе объяснить, что же с ней случилось, почему она не смогла принять его, не смогла раскрыться перед ним, как бывало раньше. Тело ее, поначалу обрадовавшееся родным запахам и прикосновениям, внезапно охватила глубокая и тяжелая истома, и после недолгой борьбы, во время которой Крымов попытался хотя бы выпростать ее из шелкового темно-зеленого кокона простыни, Юля вдруг вся сжалась, подобралась и словно заледенела в зародышевой позе, не желая впускать вовнутрь себя ставшего ее отравой неверного мужчину. Все в ней взбунтовалось против продолжения любви, пусть даже и в таком, физиологическом виде. Психологически ощущая себя оказавшейся много ниже соперницы, промучившей ее сутки, не желая сводить их с Крымовым, Юля поняла, что уже никогда не позволит себе любить его так, как прежде. Они, две крупные и сильные птицы – Крымов и Щукина, – залетевшие сюда, в этот дорогой, полный роскоши и великолепия город, не для того, чтобы лишь осмотреться и тотчас вернуться обратно в ад, из которого случайно вырвались, а решившие остаться здесь надолго, если не навсегда, смотрели на нее свысока, сами, быть может, и не замечая того. Преисполненные сознания своей значимости и весомости, пусть даже и в франко-долларовом выражении, они просто не могли теперь иначе, как снисходительно, отнестись к неожиданно появившейся здесь свидетельнице их общего прошлого. Прошлого, которое им, возможно, хотелось забыть.

Поразить, потрясти, произвести впечатление, ошеломить – синонимы, которые органически теперь будут присутствовать в их общении. Язык дружбы и любви, который помогал им раньше и который связывал их жизни и судьбы, а порой и уберегал от смерти, теперь был другим, новым, обученным гортанно-французской быстрой речи с прокатывающимся хрипловатым «r» и узкими музыкальными гласными с ударением на последнем, вызывающе коротком (словно задранный кверху носик смазливой француженки) слоге.

– Да, у нас с Берестовым все серьезно. Я ушла от Харыбина и теперь с Игорем. У него проблемы, помоги ему, пожалуйста, и не отыгрывайся на нем из-за меня. Ты привык, Женя, что ты обожаем и любим, и, кроме себя и своих желаний, ничего не замечаешь. Мне Надя рассказала кое-что о тебе, о твоем потрясающем деле, на котором ты сделал большие деньги… И о себе рассказала. Я понимаю, что мой приезд сюда только помешал вам, вашей жизни, но там, в С., остались люди, которым требуется твоя помощь. Я имею в виду мать Марины Бродягиной и, конечно же, Берестова, который не убивал Марину, но на котором ты первым поставил крест… даже не выслушав его, не разобравшись.

– С ним-то я разберусь, а вот что делать с тобой – ума не приложу. Юля, я не узнаю тебя. Что с тобой стало, кто сделал тебя такой мрачной, с осуждающим взглядом курицей? Где твоя улыбка, твоя любовь? Ты думаешь, я забыл тебя?

– Ты женился на Щукиной, – Юля отвернулась к стене и инстинктивно потянула на себя одеяло, словно ей стало холодно под его взглядом. – Ты женился на ней, а не на мне, хотя мне всегда казалось, что любишь ты меня. Я редко разговаривала с тобой на эту тему, мне было больно расспрашивать тебя о твоих чувствах ко мне, но ты неисправим, ты и ей постоянно изменяешь… С тобой и я бы не прожила…

– Она переспала с Кристианом в первый же день, в гостинице, – вдруг услышала Юля и не поверила своим ушам, – в гостинице, где мы остановились. И я застал их, но вовремя вышел и позже сделал вид, что ничего не…

– Я не хочу об этом слышать. Надя на сносях, что такое ты говоришь?! Я не верю!

– Но это не помешало ей соблазнить его, – спокойно, ледяным тоном продолжил Крымов, – а впоследствии и предложить ему взять ее в жены. Надя – очень деятельная и практичная особа, нам с тобой не чета. Пока она не выжмет из меня полмиллиона долларов, она не разведется со мной. Таковы ее условия.

– Ты произносишь вслух такие суммы…

– Да, я теперь богат, но особого счастья от этого не испытываю. Я пока еще учусь здесь жить, осматриваюсь, знакомлюсь с людьми… Теперь вот ты приехала, Берестов, вы привезли с собой кусок моей прошлой жизни.

– Крымов! Какая прошлая жизнь, когда ты не был дома всего-то пару месяцев, если не меньше! Ты что, решил здесь остаться?

– Возможно. Я бы и тебя переманил в Париж, купил тебе квартиру и нашел занятие, зная твою патологическую тягу к независимости и нежелание подчиняться мужчине. Но Харыбин, думаю, мне тебя так просто не отдаст, ведь верно?

– Да я и сама не хочу тебе отдаваться. И вообще, оденься, сейчас вернется Берестов, что я ему скажу?

Крымов развел руками:

– Вот видишь, ты прежде всего обманываешь себя. Неужели ты думаешь, что я действительно поверил в ваши отношения? Я же тебе уже намекнул, что все это попахивает дешевым фарсом. И разве мог бы Берестов, являясь твоим любовником, вот так запросто подчиниться мне и оставить тебя в спальне наедине со мной? Он не так глуп, хотя и ведет себя по-идиотски. Но и его можно понять: я нужен ему, а потому ему сейчас, во всяком случае, нет ровно никакого дела до тебя. Кроме того, он прекрасно осведомлен о наших с тобой прежних отношениях и наверняка не увидел ничего предосудительного в том, что дал нам возможность пообщаться без свидетелей, вполне, кстати, допуская момент близости. Так что вы оба напрасно разыгрывали здесь этот спектакль.

– Да, – сдалась Юля и опустила голову, – я все это придумала, чтобы досадить тебе.

– А зачем ты сюда приехала? Только затем, чтобы найти меня для Берестова? Ты что, всерьез увлеклась политикой?

– Я думала, что ты погиб. Берестов говорил о том, что ты пропал после того, как отказался вести его дело, вернее, дело об убийстве отца Кирилла. Он даже считал себя в какой-то степени виноватым в твоем исчезновении.

– Мне все равно, что он там считал. Берестова я перестал уважать после того, как узнал, что он использует людей и превращает светлые головы в кочаны капусты, причем гнилой капусты…

– Это ты про старшего Шалого?

– Да, про него.

– И только поэтому отказался вести дело Берестова и даже вернул ему деньги?

– Совершенно верно.

– Это ли не чистоплюйство? – Юля встала и быстро оделась, понимая, что спектакль окончен и теперь можно разговаривать с Крымовым на их привычном деловом языке.

Она ему не верила, ни единому слову, сказанному в адрес Берестова. Крымов не похож на человека, для которого покачнувшиеся нравственные устои его клиента могли сказаться на решении вести или не вести их дела. Все было куда сложнее, но Крымов будет молчать до последнего. Нет, дело явно не в Шалом и не в таких тонких материях, как презрение к клиенту, – он работал и не на таких мерзавцев, как Берестов…

– Да, пожалуй, это и есть чистоплюйство, но не забывай, что на моем горизонте появилось куда более крупное и прибыльное дело.

– Я знаю, Щукина рассказала мне о Кристиане. Я только одного не могу понять, как мог ты взяться за поиски человека по всему миру, если ты дальше нашего С. практически никогда не высовывался… Я не имею в виду случайные командировки по России.

– У меня были связи, – уклончиво ответил Крымов, следуя за ней из спальни в гостиную. – Как ты понимаешь, навряд ли я связался бы с Кристианом, если бы у меня в руках не было никаких нитей…

– И что же это за нити?

– Так, случайное знакомство.

– С кем же?..

– Будь ты мужчиной, хотя бы Шубиным, я бы рассказал тебе об одной особе. Но ты – Земцова, и этим все сказано.

– Ты подозреваешь кого-нибудь в убийстве отца Кирилла?

– Я вообще не занимался этим делом, – произнес Крымов каким-то неестественно веселым тоном, что не ускользнуло от внимательно слушающей и смотрящей на него Юли. Он снова и снова лгал, не желая делиться своими тайнами. И чем дальше он уходил от темы, касающейся убийства священника, тем отчетливее Юля понимала, что он лжет. Однако она не собиралась говорить ему об этом. Больше того, она уже приняла другое решение – повернуть ход событий вспять и вместо того, чтобы отстранять от себя Крымова, попытаться вновь приблизиться к нему настолько, чтобы он пригласил ее к себе домой. А потом по возможности постараться найти там нечто такое, что выдаст Крымова с головой. Какой-нибудь документ, телефон, фотографию… Ведь он же ясно сказал «будь ты мужчиной…», значит, речь шла о женщине, с которой он познакомился и о существовании которой он не хотел, чтобы Юля знала. Но она и так поняла, кого он имел в виду – Аперманис, кого же еще? Таинственную молодую женщину, говорящую с акцентом и пускающую в свою постель мужчин строго по определенному принципу (если не по расписанию), разгадать который ей, Земцовой, еще только предстоит.

– Так ты поможешь Берестову?

– Зачем мне это? Его деньги мне не нужны, а проблемы – тем более. Я тебе скажу только одно: он сильно заблуждается, подозревая в убийстве отца Кирилла своего давнего политического соперника Куракина. Да, Куракин чинит ему препоны, вставляет палки в колеса, но делает это крайне непрофессионально и весьма глупо. Хотя с его деньгами можно было нанять профессиональных провокаторов, и наш дорогой Берестов уже давно сидел бы за решеткой. В смерти отца Кирилла были заинтересованы люди из совершенно других, можно сказать, заоблачных сфер… Вот пока и все, что я тебе могу сказать.

Он снова отдалялся от нее и подчеркивал это своими словами. Было самое время что-то предпринимать, тем более что Берестов, выполняя приказ Крымова, который на тот момент являлся для него, ослепшего от страха, поводырем по жизни, до сих пор торчал под дождем возле табачного киоска либо просиживал желтое кожаное кресло холла. И Юля, пользуясь тем, что они пока что еще одни, вдруг сказала, чувствуя теперь уже в своей душе поселившуюся подружку всех обманов Крымова – собственную, огромную по масштабам, сладкую, липкую и ядовитую ЛОЖЬ:

– Я люблю тебя. И я приехала сюда, чтобы найти тебя ДЛЯ СЕБЯ, а не для Берестова.

Она удивилась и сама, как легко у нее это вышло. А ведь еще вчера все сказанное ею сейчас было самой настоящей правдой. Неужели ее чувства к Крымову превратились в пыльные развалины прежней, всепожирающей страсти?

– Господи, наконец-то… – и Крымов, словно дождавшись сигнала, снова бросился к ней, как в первую минуту своего пребывания в номере, когда они не успели еще ужалить друг друга, и крепко обнял ее, по-настоящему страстно, как обнимают родных и близких людей, любимых женщин. – Я уж думал, что ты никогда не растаешь.

Он принялся целовать ее, но в эту минуту раздался жалкий, трусливый стук в дверь – это вернулся Берестов.

– Вот черт… Но ничего, мы еще наверстаем. Сейчас я повезу вас пообедать в один итальянский ресторан – он называется «Феллини», там потрясающе готовят, – а потом, поговорив с потенциальным президентом и дав ему парочку бесплатных, заметь, советов, я отправлю его обратно сюда, а тебя увезу к себе. Идет? Договорились? – Он произнес это так быстро, что уложился за несколько секунд, которые ему понадобились для того, чтобы достигнуть двери и впустить Берестова.

– Договорились, – прошептала она, глотая слезы.

Ее зазнобило от полной безысходности собственного положения. Больше того, Юля вновь ощутила ненавистное ей чувство унижения, повторившего всю тошнотворность вчерашнего, победного для Щукиной вечера.

Вот сейчас она наберет в легкие побольше воздуха, стряхнет с себя оцепенение, и ее посетит мысль – пронзительная, неожиданная, которая все перевернет в ее прошлых представлениях о жизни, любви и порядочности. И – она это вдруг остро почувствовала – она, Юлия Земцова, перешагнет свой очередной нравственный (или безнравственный) барьер, за которым начнется новая жизнь. Она на мгновение зажмурилась, прислушиваясь к тихому шелковистому шелесту протекающих в ее голове мыслей, и, что-то поняв для себя, успокоилась и снова открыла глаза.

Ей показалось, что в комнате стало светлее, а все предметы вокруг (включая мужчин) – ярче.

– Игорь Николаевич, – Юля подошла к Берестову и положила ему руку на плечо, – я прошу вас забыть все то, что сегодня произошло здесь, в этой чертовой гостинице, и постараться отнестись к этому просто. Совсем просто. Уверяю вас, что и я, и Крымов – мы на вашей стороне, и то, о чем вы рассказали нам с Надей вчера ночью, – все это останется лишь в нашей памяти. Я знаю, что говорю. Но начиная с этого момента наши пути расходятся… В том смысле, что я переезжаю к Крымову и ваше общение с ним будет протекать уже независимо от моего присутствия. Я привезла вас сюда в надежде устроить встречу с Женей, и, как видите, наш вояж оказался ненапрасным. Если вы хотите спросить меня о чем-нибудь, спрашивайте сейчас, потому что уже через некоторое время вы растворитесь в Крымове и своих проблемах, а меня скорее всего вы больше не увидите.

Она торопила события, подгоняла их, как бессловесное стадо полумертвых надежд, ставя Крымова перед фактом: да, она решила, что переезжает к нему, и пусть теперь он попробует ей отказать. Не имея сил физических, она вдруг окрепла духом, и это наркотически-обманное состояние неслыханной уверенности в себе Юля поспешила поскорее направить на свой реанимирующийся прямо на глазах роман с Крымовым.

– Вы себе представить не можете, как я благодарен вам, – вполне искренне произнес Берестов, целуя ей руки и непрестанно оглядываясь на стоящего в двух шагах от него Крымова. – У нас ничего не было, ничего не было, поверь, Женя. Просто Юля хотела тебя немного разыграть…

На него было неприятно смотреть, и Юля, отняв у него свои зацелованные им руки и с трудом сдерживая брезгливость, которая без труда читалась в ее взгляде, предложила Берестову быстро одеться и немедленно отправляться с Крымовым, куда тот скажет. Затем накинула пальто и, не желая ни минуты оставаться в этом, ставшем ей ненавистным номере, вышла следом за мужчинами, даже не взглянув на себя в зеркало.

* * *

Разглядывая афиши фильмов великого маэстро Феллини, которыми были украшены стены ресторана, Юля еще раз выслушала душещипательную историю Берестова о попытке Марины Бродягиной ограбить и убить его, после чего вынести из его квартиры деньги, а точнее, гонорар, который незадолго до описываемых событий вернул ему Крымов.

Теперь, когда она знала, чего хочет, и немного успокоилась, встретив Крымова, к ней вернулся аппетит, и она с великим удовольствием пробовала все, что было разложено на больших блюдах: и спагетти с баклажанами, и грибы, и жареный перец…

Крымов слушал Берестова внимательно и был потрясен, когда узнал, что в сумочке Марины Берестов обнаружил кольцо с отрубленного пальца отца Кирилла.

– Ты хотя бы понимаешь, кто собирался меня подставить? Марина! Марина, в которой я души не чаял и которая, кстати, была в прошлом любовницей Кирилла. Скажи, как могла она служить его убийцам, да еще прийти ко мне с ядом, чтобы отравить меня?! Разве это женщина? Да это самая настоящая дьяволица. Ты веришь мне, Крымов, ты веришь мне?

– Да успокойся ты, Игорек, не впадай в истерику. И постарайся не кричать на весь ресторан. Разумеется, я тебе верю. Больше того, сдается мне, что уже совсем скоро история с убийством всплывет и мы узнаем, кто зарезал бедного Кирилла…

– Ты думаешь, что этим занимаются люди Харыбина? – спросила Юля, чтобы хоть как-то вывести Крымова на разговор о ее муже. Ей казалось, что здесь, в этой расслабляющей обстановке, позабыв об осторожности, Крымов может проговориться о том, что ему известно о планах Харыбина (а уж то, что он знал и до встречи с Юлей, что Харыбин разыскивает его всеми мыслимыми и немыслимыми способами, было уже очевидным). И как бы в подтверждение ее догадок она вдруг услышала:

– Твой Харыбин охотится на другую дичь, зеленого цвета и вонючую, как протухшие устрицы…

Юля ничего не поняла и поэтому решила переспросить:

– Какую еще дичь? Что ты имеешь в виду?

– Ему нужны прежде всего деньги, доллары, но люди, на которых он работает и которые в тысячу раз честнее его, думаю, знают об этом, хотя и делают вид, что закрывают глаза на его постоянные командировки, отлучки, проколы… Они используют его таким же образом, каким он использовал тебя, моя дорогая. Он знал, что ты пойдешь по моему следу, а он – соответственно – по твоему, и вся дружная команда рано или поздно окружит меня, как свора псов… – Крымов устало махнул рукой.

Было досадно, что за столом, помимо них, находился Берестов, при котором можно было говорить далеко не все, а потому Юля, тихонько вздохнув и подавляя в себе желание расспросить Крымова об Аперманис, снова принялась за еду. Когда же принесли шоколадный крем, она и вовсе потеряла интерес к разговору.

– Выходит, я нашел тебя зря? Ты все равно не будешь искать убийцу? – Похоже, Берестов уже в тысячный раз упоминал убийцу отца Кирилла, от которого у Крымова разболелась голова.

– Объясняю тебе в последний раз: подожди совсем немного, и скоро всем все станет известно, – говорил с набитым ртом Крымов, уже не глядя на Берестова. – Мне незачем браться за это дело – мартышкин труд!

– Но откуда тебе это известно?

– Ты слушай меня…

Он откровенно хамил Берестову, пытаясь помягче дать ему понять, что от него хотят избавиться, но все было безрезультатно. После двух графинов с вином мужчины, как показалось переевшей Юле, смотрели друг на друга уже с ненавистью.

– Так что же, мне возвращаться домой? – икая, спросил Берестов и, опершись на локоть, поставил его, как оказалось, в тарелку с паштетом.

– Ты можешь потерпеть всего одну неделю?

– И что потом?

– А то, что через неделю ты откроешь газету и прочитаешь обо всем. Больше того, имя убийцы непременно свяжут с именем твоей любовницы, это как пить дать, поскольку уж слишком неопровержимые вещи указывают на это… одно только кольцо и яд, которые она принесла… Так что, Игорек, не бери ничего в голову, возвращайся домой – тебе нечего бояться. И если не хочешь рисковать во время бури – а то, что она будет и произойдет уже совсем скоро, это точно! – возьми жену и исчезни куда-нибудь на недельку… А я, как вернусь, тебе позвоню.

– Но когда? – У Берестова повлажнели глаза, он выглядел как человек, который только что наконец понял, что он здесь никому не нужен и все только и ждут, чтобы он исчез.

– Говорю же, через неделю… А ты возвращайся в гостиницу, отдохни, отоспись, затем закажи билет и спокойно лети в Москву. И про Земцову – никому ни слова, понял?

Когда он ушел, Юля, чувствуя себя чуть ли не преступницей по отношению к нему и испытывая угрызения совести из-за того, что Берестов возвращается домой несолоно хлебавши, покачала головой и, желая услышать от Крымова истину, все же задала ему вопрос, касающийся действительного положения вещей. И услышала в ответ:

– Конечно, я ему все наврал. Ну посуди сама, разве можно предположить исход расследования, неизвестно кем и на какие средства ведущегося, да еще и назвать при этом сроки?

– Но зачем ты это сделал?

– Чтобы он оставил нас, наконец, в покое. Разве не понятно? – Крымов склонился к Юле, обдавая горячим дыханием и касаясь ее лица своими шелковистыми темными волосами. Его ультрамариновые потемневшие глаза смотрели ей прямо вовнутрь, приглашая встать и немедленно последовать за ним. – Ну что, идем?

* * *

Ей повезло, если только можно такое считать везением. Едва они с Крымовым расположились в постели, как в дверь его огромной квартиры с видом на Люксембургский сад позвонили.

– Не шевелись, я открою, – смущенно пробормотал Крымов, выпрыгивая из постели и на ходу надевая халат. – Постарайся лежать тихо как мышка, договорились?

Он вышел из спальни, а Юля усмехнулась, глядя ему вслед: пришла его очередная любовница?

Она тоже встала и моментально оделась, подошла к двери и максимально приоткрыла ее, чтобы услышать, кто пришел и о чем сейчас пойдет речь. И была искренне удивлена, когда услышала мужской голос, быстро и громко говоривший что-то на французском. Крымов, несколько раз попытавшийся перебить незваного гостя и обращавшийся к нему «Кристиан» (из чего она сделала вывод, что с каким-то тревожным известием явился жених Нади, Кристиан), явно просил его перейти на русский. И только спустя примерно пару минут, когда гость, которого Юля не могла увидеть, поскольку их разделяла просторная студия и холл, немного успокоился, она услышала его русскую речь, из чего сделала вывод, что Кристиан практически в совершенстве знает язык – настолько быстро и правильно произносил он довольно длинные предложения, проговаривая четко все окончания причастий и прилагательных, что среди иностранцев встретишь довольно редко. Он просил Крымова немедленно одеться и последовать за ним, к Наде, у которой, кажется, начались схватки. Он говорил еще о каком-то докторе, дурном настроении Нади и ее желании как можно скорее видеть Крымова.

– Хорошо, не переживай, я поеду с тобой, вот только оденусь. Подожди меня в машине, хорошо? – и Крымов, судя по всему, почти вытолкал Кристиана, поскольку до Юли моментально донесся звук с грохотом захлопывающейся двери.

Она едва успела присесть на краешек кровати, как Крымов ворвался в спальню:

– Ты слышала? У нее схватки. Я должен быть там. Извини, что так получилось. Чувствуй себя здесь как дома, еду найдешь на кухне и там же, возле телефона книжечка с номером Нины – моей домработницы, она живет неподалеку, русская, с хорошим характером, все понимает и поможет тебе абсолютно во всех вопросах.

– Как мне ей представиться? – спросила Юля, еще не веря в услышанное: неужели все это не сон и вместо того, чтобы быть изнасилованной Крымовым, у нее сейчас появится возможность спокойно осмотреть квартиру и, возможно, дозвониться до Миллерши…

– Скажешь, что Земцова. Я ее предупреждал. Но вообще-то с ней построже и не давай ей по-русски расслабиться и дойти до панибратства. Такие особы быстро садятся на шею… Все, целую, извини…

И он, словно ураган, вылетел из дома. Все. Стало необычайно тихо, и чувство свободы, позабытое Юлей, вновь охватило ее до головокружения, когда она медленно двинулась по комнатам, разглядывая мебель, какие-то вещи и предметы, явно принадлежащие если не прежнему хозяину или хозяйке квартиры, то наверняка появившиеся здесь в бытность Крымова, но с легкой руки профессионального и весьма талантливого дизайнера, но уж никак не самого Крымова. Все здесь дышало роскошью, необузданной фантазией и простором. В квартире было даже небо, простершееся над студией и льющее свой солнечно-голубоватый свет сквозь прозрачный, похожий на стеклянный купол – высшее творение все того же мастера-дизайнера.

Здесь было интересно все, и можно было несколько часов посвятить экскурсии по теперешней жизни Крымова, что касалось его жилища и быта, но Юле предстояло заглянуть глубже – в святая святых, письменный стол и компьютер.

Действуя быстро и убеждая себя в том, что в квартире она одна и никто никогда не узнает, что она самым пошлым образом рылась в чужих бумагах и вещах, Юля пробегала взглядом по каким-то документам и рукописям, на русском и других языках, которые были аккуратно сложены в картонные архивные коробки и выставлены в ряд на книжных полках крымовского кабинета. Ничего интересного, что могло бы касаться его связи с «кирилловским» или «бродягинским» делами, не находила. Рукописи скорее всего принадлежали самому Крымову, из чего Юля сделала вывод, что он всерьез увлекся литературным творчеством, поскольку обнаружила в текстах упоминание об их совместных расследованиях с сохранением даже настоящих имен и фамилий главных героев. Ее не удивила и собственная фамилия, мелькавшая на страницах крымовских еще не опубликованных шедевров. Но обо всем этом она спросит его позже, а что же делать теперь? Неужели Крымов на самом деле не занимался убийством Кирилла и Бродягиной? Но откуда же тянутся те золотые нити, что привели его к Кристиану и его делу, причем оказавшемуся для Крымова БЕСПРОИГРЫШНЫМ? Разве стал бы он приезжать в Париж и соглашаться работать на Кристиана, не имея связей по всему миру? Разумеется, нет. Следовательно, связи были? И есть? Но по всему миру это сомнительно. Случайность? И кто те люди, которые помогли Крымову выйти на господина, живущего в Швейцарии и обладающего ценными документами, дающими Кристиану право на наследство? И еще: связано ли это – уже «кристианское» дело – с теми событиями, которые произошли с Крымовым в С. накануне его отъезда в Париж? И что общего у него было с Аперманис, которая, в свою очередь, была любовницей Харыбина?

Не найдя ничего интересного, Юля не посмела включить компьютер. Кроме того, было похоже, что он совсем новый, еще не успевший наполниться информацией. Как бы то ни было, но она решила не рисковать. А потому еще немного побродила по квартире, затем остановилась у книжной полки и полистала несколько книг издательства «Галимард» – яркие суперобложки указывали на то, что она держит в руках детективы. И вдруг до нее дошло – Крымов решился перевести свои литературные опусы на французский и предложить «Галимарду»… Смешно: Крымов – писатель?!. Конечно, теперь, когда у него есть деньги, квартира и надежда на издание своей книги (или книг) во Франции (а уж в этом ему тоже наверняка может помочь таинственный Кристиан), то зачем ему возвращаться в Россию, да тем более в С.?

Она подумала об этом, и от этих мыслей ей стало жарко: ну, конечно, он теперь никогда, никогда не вернется туда! Потому и агентство сжег, и машину! А после того как переспит с ней, то попросит об одной дружеской услуге – продать его загородный коттедж и привезти ему деньги. Он понимает, что Харыбин и его коллеги навряд ли оставят без внимания его возвращение в С., а потому либо арестуют и предъявят какое-нибудь нелепое обвинение, чтобы только не отпускать от себя и заставить его работать на них, поскольку он из разряда ленивых гениев, которым так необходима жесткая рука, либо он действительно что-то знает об отце Кирилле… Мысль о том, что Крымов не солгал Берестову, а сказал ему правду о том, что через неделю вся страна, если не весь мир, узнает, кто убил отца Кирилла, показалась ей здравой. Иначе как объяснить его поведение? Ну не совсем же он оскотинился в своем сладком и жирном мирке, своей нише, куда забрался с ногами и куда не собирается пока тащить ни Земцову, ни своего лучшего друга Шубина и даже, вполне возможно, и свою жену Щукину, к которой (по ее словам) он относится лишь как к женщине, носящей его ребенка.

Юля позвонила домработнице Нине, представилась и спросила, как ей позвонить в Берлин. После вежливого ответа и обещания прийти на помощь в любую минуту («Может, вам приготовить что-нибудь, или вы хотите пройтись по магазинам и не знаете, с чего начать?.. Я могу вас сопроводить, куда прикажете. Мне господин Крымов так много о вас рассказывал…») Юля лишь покачала головой: интересно, где и в какой позе Крымов рассказывал домработнице Нине о своей бывшей любовнице Земцовой? Она ответила, что перезвонит, если что-нибудь надумает, и набрала длинный номер гостиницы «Фердинанд» в Берлине, той самой, которую она вместе с Миллершей выбрали по путеводителю.

Трубку взяли почти сразу же, и Юля покрылась мурашками, услышав совсем близко от себя знакомый голос, довольно бодро отозвавшийся по-русски: «Да, вас слушают. Кто это?»

– Это я, слышишь? Это я… – Она волновалась, чувствуя свою вину за столь долгое молчание. – Я его нашла, так что все в порядке. А как там у тебя? За тобой никто не следит?

– Нет, господи, Юля, как же я ждала твоего звонка. У меня все отлично. Но я должна признаться тебе кое в чем. Думаю, что теперь, когда прошло время, ты поймешь меня и простишь…

– Ты предала меня? Ты сказала Харыбину, где я?

– Господи, Юля, что такое ты говоришь? Я совсем о другом. Дело в том, моя дорогая девочка, что как бы я ни старалась хоть немножко внешне походить на тебя, у меня бы все равно ничего не получилось. Да, одежда, да, грим, да, парик и очки. Но все это при моей комплекции, возрасте и прочих внешних данных не имело значения. Понимая, в каком состоянии ты находилась в тот момент, как нервничала, подозревая всех и вся, как в моем лице нашла единственного человека, которого можно было бы спокойно отправить за границу, я приняла собственное решение… И какое же? В аэропорту, в туалете весь бутафорский наряд надела на себя моя племянница, Маля. Она молоденькая, высокая, постоянно мотается за границу. Но, повторяю, в тот момент, когда ты обратилась ко мне за помощью, боюсь, что я не нашла бы слов, чтобы убедить тебя довериться этой девочке. Поверь мне, если бы не Маля, навряд ли у нас с тобой что-нибудь получилось. А так она спокойно прошла под моим прикрытием, мы сели в самолет, и все… Ты прощаешь меня?

Юля, ожидавшая куда более серьезного и опасного признания, вздохнула с облегчением. «Поистине, у страха глаза велики», – подумала она, вспоминая нелепо одетую Миллершу, пытающуюся изобразить ее, Юлину, походку…

– Ты молодец… – сказала она растроганно. – Можно представить, как вы со своей Малей надо мной потешались… Передай ей от меня большой и пламенный привет.

– Передам. Главное, что все получилось. Скажи лучше, где ты отыскала Крымова?

– Я звоню из Парижа, – сказала Юля, чувствуя, как слезы катятся из глаз и текут по щекам, капая на поверхность стола. – Никогда бы не подумала, что здесь может быть грустно и безысходно… Он здесь, с Надей, но меня словно не замечает…

Она осторожничала и вела разговор таким образом, словно только за тем и приехала в Париж, чтобы решить свои сердечные дела: телефон могли прослушивать. А чтобы опоэтизировать случившуюся с ней драму полного распада их отношений, которая якобы захватила ее с головой, она добавила, по-настоящему давясь слезами:

– Он ждет их ребенка, понимаешь? А я ношу под сердцем харыбинского… И никакие силы уже, видно, мне не помогут…

– Не плачь. Главное, что он жив. Я уж думала, что он замешан в политике, я переживала, постоянно просматривала российские газеты, предполагая, что в них что-нибудь узнаю. Ведь ты мне не звонила…

Она вела себя правильно, хотя, может, и неосознанно. Юля ей ответила:

– Какая политика. Он никогда не занимался ею. Он и от Берестова открестился, потому что не уважает его.

Если их подслушивают, то пусть знают, что Крымов не имеет никакого отношения к приезду Берестова в Париж.

– Как ты думаешь, то, что я вместо себя отправила тебя, Харыбин мог связать с моим желанием встретиться с Крымовым в Париже, или он считает, что все мои действия касаются лишь моих дел, связанных с Бродягиной? – Юля плела теперь всю эту несуразицу, чтобы окончательно заморочить головы тем, кто попробует разобраться в истинном положении вещей.

Миллерша немного помедлила, соображая, как ей ответить, потому что наверняка поняла, что эта фраза, так же как все остальные, произносилась Юлей не случайно. Затем ответила:

– Думаю, что он связал твою поездку с Бродягиной, чтобы найти кого-нибудь из ее многочисленных любовников, того, кто мог бы ее убить, но если он даже и догадается, что ты поехала к Крымову, то теперь уж все равно поезд ушел.

«Молодец, – подумала Юля, – какая же умная женщина, все сказала правильно. Теперь если их действительно подслушивают, то Харыбин узнает, что Юля просто помешана на Крымове, и он, Харыбин, вполне возможно, откажется от своей затеи связывать ее поездку в Париж с убийством Бродягиной или отца Кирилла. Хотя в случае, если слежка была установлена и за бедолагой Берестовым, оказавшимся в одном самолете с Земцовой, то здесь уже их тройная связь БЕРЕСТОВ–ЗЕМЦОВА–КРЫМОВ будет очевидна…»

– Юля, почему ты замолчала? Ты слышишь меня?

– Извини, задумалась…

– Я ведь звонила тебе домой и разговаривала с Наташей. У нее все хорошо, так она просила тебя передать. По-моему, она от вынужденного безделья решила сделать тебе в квартире небольшой косметический ремонт – побелила потолки и покрасила оконные рамы. И теперь боится, что ты будешь ее ругать.

– Глупости, я рада… И вообще я рада, что у меня есть такие подруги…

– … которые понимают, что такое любовь… – тихо добавила Миллерша, чувствуя и сама, наверное, всю фальшь происходящего. – Но Крымов все равно скотина, так и знай!

– Все, Аля, я больше не могу говорить… Теперь, когда я с ним встретилась, ты можешь спокойно отдыхать дальше и не ждать моих звонков. Целую… До встречи в С.

– А когда ты вернешься?!

Но Юля, услышав ее последний вопрос, все равно положила трубку: она и сама еще ничего не знала.

Глава 14

Вот уже два дня, как Юля с Ниной ходили по магазинам и тратили деньги Аперманис. Крымов половину дня проводил возле Щукиной, ублажая ее и успокаивая по поводу преждевременных родов, которых она так боялась, поскольку они могли бы спутать все ее карты, а остальное время посвящал Юле. Он не мог не заметить, что она стала к нему холодна, постоянно спрашивал ее о том, что с ней, говорил ей, что любит ее и занимается все свободное (от лгуньи Щукиной) время тем, что подыскивает ей квартиру, которую собирается ей купить в ближайшем будущем. От Нади он узнал о Юлиной беременности и теперь в окружении двух беременных и близких ему женщин чувствовал себя не совсем обычно.

«А ты уверена, что этот ребенок харыбинский? – спрашивал он у нее, когда они лежали в постели. – А может, это мой ребеночек так сильно задержался? На целый год!» Или: «А что ты будешь делать, если сейчас раздастся звонок, на пороге появится твой законный супруг и заявит свои права на тебя?»

Она не воспринимала его серьезно и продолжала любить Крымова одним лишь телом. Душа ее, казалось, была поглощена совершенно другим – желанием как можно скорее обрести свободу, полную свободу от всех своих мужчин. Но для этого нужно было подождать еще пять дней. Ведь Крымов обещал прилететь в С. через неделю, а вдруг?.. Она боялась даже думать об этом «вдруг». И что могло бы произойти за эти пять дней, которые Крымов вел себя спокойно, ухаживая и ублажая своих женщин, словно действительно ничего не готовил, никакого сюрприза, никакой бомбы.

Она уже не сомневалась в том, что Берестов обманут, причем самым жестоким образом (он уехал в тот же день, когда Крымов отправил его в гостиницу, пообещав «сладкую конфету»), но сама уезжать никуда не собиралась. Она ждала развязки, которая не наступала.

Нина, энергичная молодая женщина с лицом лошади, которое обрамляли изумительные рыжие кудри, охотно водила Юлю по магазинам и без умолку рассказывала о Париже.

– Когда я первый раз попала сюда, – весьма эмоционально делилась она впечатлениями двухлетней давности, прогуливаясь с видом пресыщенной парижанки по «Галерее Лафайет» и панибратски поддерживая Юлю под локоток, – то думала, что потеряю сознание… Но потом ничего, привыкла, в Париже главное – это иметь деньги. Без них ты – ничто.

Нина Сулима приехала во Францию по приглашению человека, с которым случайно познакомилась в Москве на вечеринке одного приятеля, актера Театра на Таганке, отмечавшего свое сорокалетие. Было выпито много вина, спето много песен, и в результате она проснулась утром в гостиничном номере в объятиях почти незнакомого ей мужчины, да к тому же еще и француза, имени которого она не помнила. Проснувшись, француз угостил ее кофе и попросил сыграть ему на гитаре и спеть, после чего нежно поцеловал и, сказав, что через несколько часов у него самолет, пообещал прислать ей вызов. «Будешь петь в русском ресторане, я тебе помогу», – такими были его последние слова. А спустя полмесяца Нине действительно пришло сначала письмо, а потом и приглашение в Париж. Больше того, Жорж Фрей, так звали ее нового знакомого, оказавшегося порядочным человеком, не бросавшим слов на ветер, прислал ей деньги на авиабилет и телеграмму с очень нежным и интимным текстом. И Нина, в порыве внезапно нахлынувших романтических чувств, сорвалась со своего безработно-богемного места и полетела навстречу неизвестности, навстречу Фрею.

Жорж был режиссером небольшого театрика в предместье Парижа и, встретив свою протеже, уже на второй день пребывания устроил ее на работу в русский ресторан «Matriochka». Определив ей комнату в квартире, которую он делил со своим другом, эмигрантом третьей волны, клоуном Агаповым, Жорж предложил ей жить с ними вместе. Так Нина Сулима стала ресторанной певицей, сменившей свой привычный репертуар на русские романсы. И наверняка все сложилось бы благополучно, если бы не внезапная трагическая смерть Фрея, погибшего в автокатастрофе в нескольких метрах от своего театра. Неизвестно по каким причинам ее тут же попросили из ресторана (очевидно, после смерти Жоржа нашелся кто-то, посчитавший возможным устроить на ее место другую певицу, тоже русскую), и Нина осталась без работы. И лишь Агапов, в память о своем друге, позволил ей жить в их квартире и даже нашел для нее через своего знакомого Кристиана Броше место домработницы у только что поселившегося в Париже «русского писателя Крымоффа».

Услышав про писателя «Крымоффа», Юля даже остановилась, не веря своим ушам, и с трудом скрыла улыбку.

– Да уж, деньги действительно играют в нашей жизни большую роль, – Юля вежливо поддерживала беседу, с интересом разглядывая проплывающие мимо прозрачные витрины, забитые чем-то безумно дорогим и красивым, – но здесь столько соблазнов, я понимаю…

Они вышли на улицу, увидели зонтики летнего кафе и присели за один из столиков.

– Вы, наверное, устали, а я таскаю вас по этажам… Знаете, а у вас есть вкус. Я наблюдала за вами – вы покупали необычные вещи, стильные и почему-то слегка великоватые. Это для сестры или мамы?

– Нет, – коротко ответила Юля, помня о том, что домработниц не следует подпускать к себе близко.

– Юля, у меня к вам есть один разговор или даже просьба, но я не знаю, с чего начать. Я думаю, только вы мне и сможете помочь…

– Что-нибудь случилось?

– С одной стороны может показаться, что все это несущественно, но для меня это очень важно… Я боюсь вашего Крымова.

Юля подумала о том, что он пристает к Нине, но тут же отогнала от себя эту нелепую мысль: навряд ли кто из женщин мог бы пожаловаться на Крымова в том, что касалось этого вопроса.

– В каком смысле?

– Понимаете, вообще-то я отдаю его белье прачке, она приходит два раза в неделю, забирает грязное и приносит чистое…

Юля широко раскрыла глаза – меньше всего она ожидала услышать о грязных носках Крымова.

– Но ту куртку, которую он залил вином, он сам попросил меня застирать, да и медлить было нельзя и тем более ждать прачку или относить куртку в химчистку. Естественно, я бросилась застирывать, но прежде замочила…

– Можно покороче? – не выдержала Юля, почему-то решив, что Нина издевается над нею. Быть может, она относилась к ней с презрением, потому что ревновала?

– Да. Я замочила куртку вместе с фотографией. Потом-то, когда я уже отжала куртку, я почувствовала во внутреннем кармане что-то жесткое, достала, развернула и ахнула… И испугалась. Понимаете, я дорожу этим местом, мне здесь хорошо платят и относятся как к человеку несмотря на то, что я русская – Крымов ведь тоже, слава богу, русский! – а что, если он узнает об испорченной фотографии и решит меня уволить? Что я тогда буду делать?

– Он искал эту фотографию?

– Не знаю.

– А где она? Вы что, ее выбросили?

– Нет. Она у меня, кроме нее есть еще и копия, по моей просьбе в мастерской пересняли ее… Что мне делать?

– Давно это было?

– Четыре дня тому назад.

– Эти снимки у вас?

– Да, они у меня с собой, я специально взяла их, потому что знала, что сегодня все вам расскажу… Вы поможете мне? Вы уговорите Крымова простить меня?

Нина протянула конверт, откуда выпало два снимка. Она сразу узнала себя на фотографии. Эти снимки сделал Шубин в самые лучшие времена их совместной работы. Юля была в белом платье, а лицо ее светилось счастьем…

– Это вы? Ведь это вы на этой фотографии?

Но Юля не стала отвечать на этот вопрос.

– Советую вам просто-напросто сунуть фотографии в эту куртку, вот и все, – сказала она довольно сухо, понимая, что Нина разыграла всю эту сцену исключительно для того, чтобы каким-то образом приблизиться к бывшей любовнице своего хозяина, если и вовсе не стать ее подругой. Все оказалось шито белыми нитками и очень не понравилось Юле. И лишь позже, когда она немного успокоилась, ей стало стыдно за свою черствость. «В конце-то концов, что плохого в том, что она хотела стать моей подругой и заручиться поддержкой? Разве я вела бы себя иначе?»

* * *

Вечером, когда она была в квартире одна (аферистка Щукина снова выдумала очередную болезнь и вызвала Крымова к себе, чтобы не дать ему возможность проводить время в обществе Земцовой), Юля открыла секретер, в котором хранились бумаги, и принялась их перелистывать. В основном это были документы на французском языке. Возможно, договоры имущественного характера. Не обнаружив ничего интересного, она решила последовать косвенному совету Нины Сулимы и проверила карманы курток и костюмов. И, к своему удивлению, в одной из курток обнаружила две фотографии. На первой был изображен худощавый мужчина, одетый в военную форму. Он стоял в обнимку с маленьким плотным человечком. Оба молоды, веселы, стоят на перроне какого-то неизвестного Юле вокзала: табличка с надписью на вагоне наполовину расплылась, остальная ее часть скрылась за спинами позирующих. На втором снимке – высокая худая черноволосая женщина, похожая на цыганку. Да, безусловно, женщину она узнала. И удивилась. Но еще большим потрясением для нее оказалось другое открытие, в которое ей не хотелось верить. Она, хоть и с трудом, узнала обоих мужчин, если только ее визуальные способности не перехлестнулись с бурным воображением.

Пожелтевшая фотография с мужчинами на обороте имела надпись полурасплывшимися синими чернилами: «Waterloo, 1985».

Вокзал Ватерлоо в Лондоне? А почему бы и нет?

Она снова и снова всматривалась в лица мужчин, даже, скорее, парней, беззаботных и таких счастливых от сознания, быть может, того, что они встретились или что им предстоит нечто такое, о чем можно только догадываться – совместное ли интересное путешествие вот на этом поезде, отпуск или свидание, – но поверить в то, кого она узнала в этих ребятах, было трудно. Почти невозможно. Выдавать желаемое за действительное – это ли не самое досадное заблуждение?..

Ай да Крымов!

Она решила не возвращать ему фотографии до тех пор, пока не сумеет сделать их копии. А это – дело от силы двух-трех часов. Достаточно выйти из дома и обратиться в первую же фотостудию.

Юля отошла от стола и устало вытянулась на диване. Ей захотелось домой, в С., в свою тихую и уютную квартирку, где к тому же, если верить Миллерше, Наташа Зима побелила потолки. «Как мило».

Нет, не в таком настроении ей нужно было наслаждаться Парижем…

Она взглянула в окно, за которым шумели каштаны, над их кронами проплывали облака. Да, здесь есть все для полного счастья: и теплая, напоенная запахами цветов и листьев весна, и красивый мужчина, предоставивший ей свой кров и свою пусть сомнительную и недолгую, но все же любовь, и даже деньги, которые можно потратить в собственное удовольствие; есть целый мир, зовущийся Парижем, но который для нее сейчас в ее ситуации остается лишь видом из окна, не более…

Никто не знал, как страдает она от того, что, прикасаясь к Крымову, не испытывает ровным счетом ничего из тех прежних пылких чувств, которые роднили их прежде. Он стал для нее чужим человеком и, находясь рядом с ней, лишь терзал ее душу воспоминаниями, не больше. Хотя, быть может, в этом и кроется ее спасение?..

Она снова взяла в руки фотографии и задержалась взглядом на женщине, похожей на цыганку. Неужели и здесь обычное, ничем не обоснованное сходство? Что это с ней в таком случае происходит? Наваждение? Она сходит с ума и со всех фотографий на нее смотрят знакомые лица?

Очнувшись от своих мыслей, Юля все же заставила себя выйти из дома, нашла на соседней улочке фотоателье, где прямо при ней сделали еще две пары снимков, и, вернувшись, позвонила Щукиной.

– Надя? Крымов у тебя? Вот и отлично. Передай ему, что я немедленно заказываю билет и первым же рейсом вылетаю в Москву. Вы оба надоели мне. И если бы я знала, что встречу в таком прекрасном городе, как Париж, двух оборотней, ни за что бы не тронулась с места… Подожди, не перебивай меня и не пытайся мне внушить, что у тебя начинаются роды. Еще рано, и ты об этом прекрасно знаешь… Так вот. Я еще вернусь сюда, обязательно и очень скоро. И еще скажи Крымову, что я знаю, кто убил отца Кирилла. Все. Адье.

Она повесила трубку и сразу же набрала номер справочной Air France, чтобы спросить, как заказать билет на Москву. Она говорила по-русски, и ее никто не понимал. И тогда она перезвонила Нине и попросила ее прийти к ней и помочь с билетом. Но когда та пришла, Юля, уже одетая для выхода и с небольшим чемоданом в руке, развернула Сулиму на сто восемьдесят градусов и, пробормотав: «Нам в аэропорт, запри здесь все, пожалуйста», почти вытолкала ее на лестницу. Она была явно не в себе.

* * *

Берестов, следуя совету Крымова и стараясь не думать о последствиях, прибыв из Парижа в Москву, первым делом забронировал купе до Адлера и уже вечером следующего дня вместе с женой Диной и двумя ротвейлерами – Филиппом и Луизой – выбыл из столицы. Подкупив проводницу, чтобы она не обращала внимания на двух четвероногих пассажиров, готовых разорвать каждого, кто приблизится к купе, Берестов весь долгий путь только тем и занимался, что ел, спал да иногда пытался разгадывать кроссворды.

– Ты не разговариваешь со мной, – вздыхала Дина, тупо уставясь в окно и стараясь не плакать. – Ты живешь какой-то своей жизнью, постоянно о чем-то думаешь и ничего мне не рассказываешь.

– Просто я не хочу, чтобы ты знала, какая грязь тебя окружает.

– А ты брось все – Москву, все свои амбиции, которые яйца выеденного не стоят, – и вернемся домой, а? Ведь у тебя же есть фирма, значит, мы уже не бедные. А что еще надо? Ты ведь и ребенка не хочешь…

– ПОКА не хочу, заметь…

– Все равно не хочешь, потому что боишься тут же его потерять. Но разве это жизнь?

Она сидела, подтянув колени к подбородку, и ее тоненькая жалкая фигурка почему-то не вызвала у Берестова никаких чувств, кроме отвращения. Он не любил Дину и женился на ней, потому что она являла собой контраст Марине, а ему как мужчине так хотелось в тот момент острых ощущений. К тому же он понимал, что на роль жены Дина подходит идеально: она умна, образованна, терпелива, тактична, скромна… Словом, сложить все положительные человеческие качества, включая и мужские, такие, как мужественность и твердость духа, и получится портрет жены депутата Берестова. К тому же вполне привлекательна, но все равно не настолько, как Марина, к которой он испытывал истинное любовное томление.

Дине, робко упрекающей его за безразличие к ней и понимающей, что в его жизни наверняка появилась другая женщина, наподобие той, которую он любил и которую все время, что они находились в браке, навещал, постоянно наведываясь в С., ничего другого не оставалось, как терпеть происходящее. Но и у этого положения вещей была оборотная сторона, которая начинала пугать ее, – это ненависть, которой постепенно напитывалась ее душа по отношению к мужу. Ни ласки, ни нежности или любви, ради которых она и согласилась выйти замуж за Берестова, она не испытала ни разу со времени своей свадьбы. Берестов словно бы платил ей за ее внешнюю пассивность и смиренность, осыпая ее долларами и стараясь при этом не глядеть ей в глаза.

«Ты что, до сих пор любишь ее?» Так получилось, что она, сама не желая, спросила его об этом вслух, и Берестов, словно очнувшись, оторвался от окна и медленно повернул голову.

– Повтори, что ты сказала? Кого ЕЕ? О ком ты, Дина?

У него был такой неприятный голос, что Дина вся сжалась, испугавшись, что он сейчас набросится на нее и даже ударит. Хотя такого в их жизни еще ни разу не было.

– О Марине Бродягиной, – ответила она, взглянув ему в глаза. – Ты думал, что я ничего не знаю? О твоих поездках в С. «по делам»… Да об этом знал, я думаю, весь город. Все за моей спиной шушукались, и ты думаешь, что мне ни разу никто не донес? Из твоих же друзей-приятелей, завистников и сволочей?

Она вдруг встала, выпрямилась во весь рост, и Филипп, двухлетний ротвейлер, обожавший свою хозяйку, тоже привстал и уставился на хозяина, точнее, на человека, который довольно редко появлялся в их доме и время от времени, вместо того чтобы кинуть ему и Луизе кусок мяса, лишь трепал их за загривок и похлопывал по спине.

– А ты чего? – Берестову, вероятно, не понравилось, что Филипп поднялся со своего места и смотрел на него каким-то диким, злобным взглядом, словно понимая, какие чувства испытывает этот мужчина к его хозяйке.

Филипп рыкнул, мотнул головой и снова лег на тапочки Дины.

– Вот так-то будет лучше… Так что ты там несла про Бродягину? Ты вообще-то думаешь, в чем меня обвиняешь?

Но Дина не слушала его – она была не рада, что вообще затеяла этот разговор. Тем более что Марины уже не было в живых. Жалела ли она свою распутную, непутевую соперницу? Пожалуй, да. Она всегда жалела, когда кто-нибудь умирал. Смерть – это не наказание, это приговор. И Марина, какой бы бесстыдной ни была, все равно могла прожить еще лет пятьдесят, если не больше, и родить ребенка. Это предназначение любой женщины, тем более молодой и красивой. Другое дело, что ее убийство совпало по времени с командировкой в С. Игоря. Но и это не все. В день убийства отца Кирилла Берестов тоже был в С. Это что, случайные совпадения? А что, если отец Кирилл оказался на пути Берестова, и ее муж решил его убить, а потом пригласить Крымова и попросить этого специалиста по криминальным делам пустить следователей прокуратуры по ложному следу? Ведь не напрасно же Берестов искал Крымова, постоянно кому-то названивал, спрашивая о нем и стремясь к встрече с ним.

А этот крест с цепью, которые неизвестно каким образом оказались в их квартире? Игорь сказал ей тогда, что их подбросили, а что, если это не так и они появились в их доме сразу же после убийства Кирилла, и Игорь, зачем-то достав их откуда-то, забыл потом убрать и оставил на столе?.. Ведь это были вещи покойного священника!

– Так, мы больше не хотим разговаривать. Ну, конечно, ляпнула, а теперь отмалчиваешься?

– Марина Бродягина – твоя любовница, точнее, была твоей любовницей, и я не удивлюсь, если узнаю, что это ты ее убил… Она могла что-то знать о тебе, о твоих московских делишках, о взятках, наконец…

– Заткнись! – Берестов кинулся к жене и попытался закрыть ей рот рукой, но не успел. Филипп, до этого момента не сводящий с него взгляда своих налившихся кровью маслянисто-черных глаз, вдруг, взвившись в воздух, с глухим и злобным рычанием обрушился на него всей своей тяжестью, прижав ему грудь мощными лапами, а острыми клыками вонзаясь в мягкое и податливое горло… Как по команде, проснулась и лежащая на полу возле двери лоснящаяся и разжиревшая Луиза и стрелой, неожиданным и сильным прыжком заскочив на кожаный диван, набросилась на голову нечеловечески кричащего Берестова. Чувствуя запах крови, а затем и ее вкус, приятно-соленый, отдающий чем-то древним, самка ротвейлера, прикрыв глаза и всеми мускулами словно вплавляясь в теперь уже два тела – человека и своего друга Филиппа, – тоже нашла островок теплой и упругой плоти еще живого хозяина и прогрызла его до кости… Так, хрипя и рыча, два молодых обезумевших зверя, подчиняясь проснувшимся в них инстинктам, рвали на части свою жертву, даже не замечая страшного крика любимой хозяйки.

* * *

Юля отсыпалась. Наташа Зима, оберегавшая ее покой и сон, унесла все телефоны подальше от спальни и сама брала трубку, отвечая звонившим исключительно в соответствии с инструкцией: Земцовой нет дома, она будет завтра. И записывала тех, кто не боялся ей представиться. Поэтому когда Юля наконец пришла в себя после утомительного перелета и потрясений последних дней, представленный ей список, состоявший сплошь из имен знакомых и уже успевших стать частью ее жизни, совсем не удивил ее: Аперманис, Харыбин, Чайкин, Корнилов, Португалов, Александра Ивановна Бродягина, Виктор Шалый, Алла Францевна Миллер.

– Мне не звонил человек по фамилии Шубин?

– Звонил какой-то мужчина, но упорно не желал представиться. Может, это он и есть? – Наташа очень хорошо справлялась со своей работой и, казалось, была просто создана для того, чтобы стать образцом преданности и надежности.

Юля рассуждала. Аперманис и Харыбин (возможно, даже вместе с Корниловым), представлявшие один блок и наверняка проинформированные о ее возвращении сначала в Москву, а потом уж и в С. (поскольку все билеты, авиа – и железнодорожные, были прозрачны для информационного центра УВД и подобных организаций, занимающихся делом Крымова), жаждали встречи с ней по понятной причине: где Крымов?

Леша Чайкин также страдал от неизвестности и поджидал Юлю с новостями, касающимися его бывшей жены, Щукиной.

Португалов наверняка хотел бы повидаться с ней, чтобы продолжить их более чем странные отношения…Их свидания вносили разнобразие в его жизнь…

Александра Ивановна Бродягина, мать Марины, хочет узнать, как продвигается расследование убийства ее дочки, чтобы зажить наконец спокойной жизнью, не боясь, что к ней нагрянут и потребуют возвращения какого-нибудь эфемерного долга…

Виктор Шалый… Навряд ли он мог знать о том, что она была в Париже вместе с его хозяином и покровителем Берестовым. Возможно, он тоже пытается встретиться с ней, чтобы так же, как все остальные, спросить, где Крымов.

А Миллерша? Она приехала и теперь ждет не дождется, когда же они встретятся, чтобы обменяться полученной информацией, да и просто поделиться впечатлениями. Она жаждет задушевной беседы и каких-то невероятных откровений…

Сначала Юля решила позвонить Шалому, чтобы выяснить, что ему известно, и заодно понять, не болтуном ли оказался Берестов, который уверял ее, что ни одна живая душа в России не знает, где он и с кем.

Но ей тихим голосом ответили, что Шалого в С. нет, что он в Москве, на похоронах.

– Извините… У него кто-то умер? – Юле показалось, что вместе с порцией прохладного, рвущегося с улицы свежего ветра ей в грудь при вдохе залетело маленькое снежное облако – настолько холодно и неприятно стало в области сердца.

– А вы разве не знаете, что случилось?

– Что-нибудь с его сыном? – это было не самое первое предположение, пришедшее ей на ум, но звучащее хотя бы более правдоподобно, чем если бы она спросила о Берестове, тем самым подчеркивая их – Шалого и Берестова – пожизненную связь и зависимость друг от друга.

– Берестов погиб. Его разорвали собственные собаки, – ответили на том конце провода, и Юля оглянулась, как бы спрашивая замершую на пороге Наташу с чашкой кофе в руках, действительно ли такое могло случиться и не ослышалась ли она.

– Расскажите подробнее, я его хорошая знакомая…

И девушка, должно быть чья-то секретарша, работающая в правительстве и довольно неплохо осведомленная об отношениях Берестова с Шалым, принялась рассказывать Юле все, что ей было известно о трагической кончине Игоря Николаевича. Юля еще подумала тогда, что, передавая в красках весь ужас случившегося, эта девушка, сама того не осознавая, быть может, наслаждалась тем, что загрызли не ее и не в ее горло впивались острые клыки бешеных ротвейлеров, а всего лишь в Берестова, человека, который за короткое время успел настолько оторваться от провинциального правительственного круга, от всего С., взлетев на высокую ветку московского иерархического древа, что его и жалеть-то нечего. Во всяком случае, это чувствовалось в тоне говорящей.

Не дослушав ее до конца, Юля бросила трубку: ей показалось, что из телефонной трубки запахло кровью и духами, и ее затошнило…

– Берестов погиб, страшно погиб, нелепо… – только и сказала она Наташе, принимая из ее рук чашку с блюдцем и ставя их на стол.

Затем позвонила Чайкину, но его ни дома, ни на службе не оказалось. Звонить Миллерше не хотелось, потому что вслед за звонком тотчас последует приглашение, но выходить из дома, во всяком случае в первой половине дня, Юле не хотелось. Успеется.

И тут телефон взорвался сам и залился веселым колокольчиком: так звонит междугородка. «Мама?»

– Земцова, я тебя когда-нибудь зарежу! – ревел из трубки озверевший голос Крымова. – Какого черта ты так поступила, и почему в твоей квартире трубку берет неизвестно кто? Кто позволил тебе улететь? Разве нормальные люди выкидывают такие фокусы?

– Ты наломал здесь дров, а потом устроил из них костер, а нам с Чайкиным приходится разбирать эти завалы… – с горечью упрекнула его Юля. – У вас с Щукиной началась новая жизнь, и вам совсем необязательно делать вид, что вы обеспокоены моим появлением там… Я думала, что ты поможешь мне разыскать убийцу Марины Бродягиной или отца Кирилла, но после того, как провела с тобой несколько дней, поняла, что ты, даже если что-то и знаешь, будешь молчать до последнего… до последнего трупа… И много их еще впереди?

– Но ты же сама знаешь, кто ее убил…

– Она убила себя сама, но я не смогу это доказать, не затрагивая дела священника. Ведь она работала на ЕГО убийцу… – Юля говорила так открыто, потому что даже если бы ее телефон и прослушивался, ничего ценного она все равно бы не выдала. – Да, кстати, я хотела тебя спросить, а что делали в твоей машине, которую вы с Щукиной сожгли, туфли Марины? Это были ее туфли, так что не отпирайся…

Здесь могло бы показаться, что Юля его сознательно подставляет, но дело было в том, что его ответ она знала уже заранее, а потому ничем не рисковала, говоря по телефону такие опасные на первый взгляд для Крымова вещи.

Последовала пауза, от которой ей стало не по себе: неужели он на ходу придумывает ответ? Какая мерзость.

– Не утруждай себя…

– Я спал с ней.

«Что и требовалось доказать».

– А потом она возвращалась домой без обуви? – теперь можно было уже и поиздеваться всласть. Сквозь слезы.

– Она любила прятать в машинах своих мужчин туфли, чулки, пачкать сиденье (и не только) помадой… Компрометировала их, получая от предполагаемых семейных скандалов массу удовольствия. Вообще-то она была приличной дрянью.

– Приличной? Я не ослышалась? И как же на это реагировала твоя благоверная? Она не пыталась примерить найденные туфли или трусики – трофеи! – твоих любовниц? Или, может, она их коллекционировала и теперь собирается открыть в Париже музей? И как же вы его назовете?

– Земцова, какая ты злая! Щукина все знала и молчала, потому что практически каждый день могла бы передавать мне привет от Чайкина…

– Она изменяла тебе? Какой ужас!

– Не кривляйся, а слушай меня. Вспомни, как ты пыталась меня здесь найти, и действуй сообразно схеме, понятно?

– Стой! Берестов… – Она собиралась сообщить Крымову о смерти его невезучего приятеля, но не успела: их разъединили. Или, вероятнее всего, он сам поторопился повесить трубку.

Создавалось впечатление, что Крымов, вдруг опомнившись, вспомнил о возможном подслушивании и решил резко прекратить разговор. А говоря о схеме и полагаясь на Юлину сообразительность, он скорее всего имел в виду связь через Главпочтамт.

– Звонят… – услышала она откуда-то издалека, очнулась от обрушившихся на нее воспоминаний, связанных с Парижем и всем тем хаосом в отношениях, которые так изранили ее в эту поездку, и замотала головой, прогоняя подступающую к ней тоску и мерзкое чувство слабости.

– Кто звонит? – Она вопросительно посмотрела на телефонный аппарат, который молчал, сутуло и покорно свернувшись на столе, словно чувствующий свою вину голубой кот.

Но ответ не потребовался: звонили в дверь.

– Я сама открою, – и Юля пошла на звук. Подошла к двери, осторожно приблизила лицо к «глазку», заглянула в него и увидела человека, визита которого она ждала весь этот невыносимо долгий месяц.

– Шубин! – и она через секунду уже повисла у него на шее, рыдая и не стесняясь своих слез.

* * *

Наташа накормила Шубина, и Юля увела его в спальню, усадила в кресло, сама легла поверх убранной постели, свернувшись калачиком, и, все еще не веря своим глазам, попросила его рассказать ей все-все, что произошло с их троицей в С. после того, как сама она уехала с Харыбиным в Москву.

Сначала, по словам Шубина, были обычные и неинтересные дела, связанные с неверными супругами, затем они искали дочку директора маслозавода – слепую девушку, которая вышла из дома и не вернулась…

– Нашли?

– Нашли. Она просто-напросто сбежала от родителей, чтобы жить со своим парнем. Но если честно, то всеми этими делами занимались в основном мы со Щукиной. И хотя она чувствовала себя скверно, все равно мы провернули всю эту нудную и довольно-таки сволочную работу за считанные часы.

– А что делал в это время Крымов?

Шубин поднял голову, взъерошил пальцами и без того короткие и непослушные жесткие волосы и посмотрел на Юлю задумчивыми и грустными глазами, как бы спрашивая ее, а стоит ли теперь ворошить прошлое, есть ли в этом необходимость.

– Говори. Чего уж там… У него появилась новая пассия, которой он и посвящал все свое свободное время?

– Почти угадала. Пятьдесят на пятьдесят: остальное время он отдавал своему роману, или эссе, как он называл свое творение.

– А денежки за вашу работу получал, конечно, он?

– Так ведь хозяин же!

– Вот свинья! – в сердцах воскликнула Юля и покачала головой. – Но я не удивлена и никакой травмы не получила, услышав про женщину. Ну и кто она такая?

– Очень странная особа. Вернее, обычная, да только слишком уж высокого о себе мнения. Ты бы слышала, как разговаривала она с нами – со мной и Щукиной – по телефону. И ведь знала, что Надя его жена, а все равно звала к телефону тоном, не терпящим возражения.

– У нее прибалтийский акцент? – спросила Надя, уже и так зная, о ком идет речь.

– Тебе уже известно, кто она?

– Да. Она еще перед тем, как мне приехать сюда, забросала меня письмами с просьбой о встрече. Словно бы ждала меня… – и Юля рассказала Игорю подробно все, что случилось с ней после побега от Харыбина.

История с Аперманис произвела на Шубина сильное впечатление, потому что, выслушав ее, он долгое время не мог даже ничего сказать.

– Молчишь? Вот и я ничего не могу понять. Зачем им с Харыбиным надо было вытаскивать меня сюда, в С., зачем так долго она морочила мне голову, притворяясь идиоткой, да еще платя мне за то, чтобы я находилась с ней рядом, такие бешеные деньги.

– Значит, им действительно ЭТО было нужно.

– Но что ЭТО? О чем ты?

– Думаю, что им в первую очередь был нужен Крымов. И ты права, когда говоришь, что они планировали провернуть эту операцию с его поиском за более короткий срок.

– То есть они были уверены в том, что я поддерживаю с ним связь, пуcть даже и деловую, и что я ЗНАЮ о его местонахождении?

– Другого объяснения я найти не могу. Потому-то последнее время ей было так трудно вести себя прежним образом: ты же сама говорила, что она следила за тобой, появлялась на твоих встречах то с «клиентом» – Глобусом, то с мнимым Крымовым, то есть переодетым Чайкиным, а потом ее вообще можно было спокойно застукать где угодно с твоим Харыбиным. Значит, примерно в последнюю неделю вашего с ней знакомства и «сотрудничества» она не особенно переживала, что ты можешь ее в чем-то заподозрить, а потому была готова идти ва-банк…

– Да, они выглядели как отчаявшиеся люди. Они поняли, что просчитались, что я тоже не знаю, где искать Крымова, а потому Аперманис стала работать грубее, отчаяннее. Я даже боялась, что она «очнется», наговорит мне грубостей и потребует назад свои деньги. Если бы ты только знал, как эти баксы пригодились мне в осуществлении МОЕГО плана! Я же отправила в Германию Миллершу! Мы потратились на туристическую путевку в Германию не только на Миллершу, но и на меня, чтобы у них не оставалось никаких сомнений, что я лечу в Берлин… – и Юля рассказала Шубину об их грандиозном плане по запутыванию следов и о том, как Миллершу, эту, в сущности, толстушку, приодели и поставили на каблуки, да еще нацепив на нее парик, чтобы она хотя бы издали напоминала Земцову.

Юле не хотелось рассказывать о том, что на самом деле роль Земцовой играла племянница Миллерши. «Пусть Харыбин выглядит еще смешнее…» – решила она.

– Могу себе представить физиономию Харыбина, когда он понял, как ты его провела. Сразу три Земцовых… Надеюсь, они не причинили вреда… – и Шубин кивнул в сторону двери, за которой звенела посудой Наташа Зима.

– Нет, за ней, слава богу, никто не увязался. Но могли бы. Не в моих правилах пользоваться доверием таких людей, как Наташа. Между прочим, она была близкой подружкой Марины Бродягиной… – и тут Шубин услышал рассказ о том, как познакомилась Земцова с Зимой, а заодно и узнал много нового о Бродягиной.

Он был поражен, узнав, что Марина, так отчаянно любившая и вместе с тем ненавидевшая бросившего ее отца Кирилла, после его гибели стала работать на его убийц, о чем свидетельствовало то самое злополучное окровавленное кольцо с его отрубленного пальца.

– Но ты знаешь, а ведь кольцо могли просто подкинуть к ней в сумку… воспользовавшись тем, что кто-то был осведомлен о ее связи с отцом Кириллом и о том, какие негативные чувства она стала к нему испытывать в последнее время, перед его убийством.

– Странно, что я не подумала об этом. Слишком уж была потрясена, когда услышала от Берестова, как он, поменяв бокалы, сам того не желая, отравил свою любовницу.

– Между тем как могла она принести яд только лишь затем, чтобы, убив Берестова, украсть у него деньги, которые ему вернул Крымов?

– Наташа говорила мне, что деньги для нее много значили.

– Да деньги для всех много значат, но не до такой же степени…

Юля, немного забывшись, хотела рассказать ему и о том, как баснословно разбогател Крымов, но, вдруг вспомнив, что Шубин знает об этом гораздо больше ее, сама завалила его вопросами.

– Да, это звучит невероятно, неправдоподобно, но я сам лично был свидетелем того, как разворачивались эти события. И Крымов навряд ли бы оказался в Париже (поскольку он собирался улизнуть от Берестова в Германию, у него был даже куплен билет и оформлена виза!), если бы не поступившее ему от одного знакомого предложение встретиться в Москве с неким Кристианом.

– А что это за знакомый?

– Совершенно нейтральное лицо, поверь… Некий Обручев. Наш, местный бизнесмен, который в свое время обращался к Крымову с тем, чтобы тот помог ему развестись с женой… Мы «поймали» его неверную супругу, после чего Обручев развелся, женился на австрийке или швейцарке и покинул пределы нашей родины. Такая вот банальнейшая история, которая, однако, помогла Обручеву начать новую жизнь. Он был здесь, кажется, в конце февраля, они встретились с Крымовым, и за рюмкой водки Обручев рассказал ему о Кристиане.

– Ты хочешь сказать, что это была обычная пьяная беседа?

– Совершенно верно!

Юля с трудом верила в услышанное. Но ведь перед ней сидел ее друг, проверенный человек, Шубин! А уж ему-то не верить было нельзя.

– А что случилось потом?

– Юля! Как тебе не стыдно? Неужели богатство Крымова лишило тебя сна?

– Да, мне стыдно, мне нестерпимо стыдно, но ты бы видел, какую роскошную квартиру он себе купил в центре Парижа! В каких условиях живет Щукина! Она позволила мне говорить по телефону, СКОЛЬКО Я ПОЖЕЛАЮ, ты понимаешь? Из грязи… Извини, но я не должна была так вот раскрываться даже перед тобой.

– Да брось ты, я все отлично понимаю… кроме того, зачем было Щукиной заводить роман с Кристианом?

– Да, мы не договорили о Кристиане. И что было потом? Обручев организовал встречу Крымова с Кристианом?

– По-моему, Кристиан приезжал в Москву специально для этой встречи…

– Хорошо. Пусть. Положим. – Юля нервничала, представляя себе, как Крымов, прогуливаясь по московским улицам, ни разу не вспомнил о ней и не соизволил ей даже позвонить: свинья! Трижды! – Но как Крымов мог взяться за заведомо проигрышное дело, ведь у него не было никаких особых связей за границей? Уж не хочешь ли ты сказать, что он является внештатным сотрудником Интерпола?

– Я тоже задавал ему этот вопрос, но он лишь отмахивался от меня, словно от назойливой мухи, и говорил, что главное – это взять с клиента аванс, а ведь там и аванс был – дай боже…

– Как много у него было общего с Бродягиной, – задумчиво проговорила Юля, вспоминая свой недавний телефонный разговор с Крымовым. – Ты знаешь, что они были любовниками?

– Знаю. Поэтому-то Крымов и сжег свою машину. Эта Бродягина любила нафаршировывать машины своих любовников…

– Знаю-знаю: туфлями, колготками, чем еще?.. – ее даже передернуло от отвращения. – Ненормальная. А для чего было жечь агентство?

– Крымов запутал нас с Щукиной относительно документов на куплю-продажу особняка: то он говорил, что арендует его, то потом заявил, что это его собственность… Но со временем я сообразил, что ему, эгоцентристу, человеку, обожающему эффекты, захотелось вот таким экстравагантным образом ПОКИНУТЬ С.

– То есть сделать все для того, чтобы город поверил, что Крымов вляпался по уши в дерьмо, скорее всего в политическое дерьмо, что ему пригрозили и даже сожгли офис?

– Правильно! А тут еще и сожженная машина, представляешь?!

– Но там же отыскались туфли Бродягиной…

– При необходимости ничего не стоило доказать, что это либо не ее туфли, а, скажем, Щукиной или даже твои, либо их ему могли подбросить. Или же, что уж совсем интересно, машину угнали люди, связанные с тем самым политическим делом, а заодно и с Бродягиной, которая очень вовремя для этой версии погибла при невыясненных обстоятельствах… Да и кто бы распутал такое? Никто. Кроме того, существуют еще два фактора, свидетельствующие о том, что поджог агентства Крымову был выгоден. Во-первых, он собирался сделать там ремонт и продать дом за двойную цену (он говорил, что у него уже есть покупатель, кажется Глобус), во-вторых, Крымов задолжал Корнилову и не хотел отдавать…

– А он не обращался к тебе с просьбой…

– … помочь ему продать и дом, и агентство? Да не то слово! У меня есть доверенность, датированная чуть ли не прошлым годом, где говорится, что я имею право распоряжаться всем его имуществом. Он выдал мне эту доверенность на случай, если с ним что-нибудь случится, чтобы я позаботился о тебе и Щукиной.

– Обо мне? Но почему?

– Догадайся. И еще чтобы я сделал все возможное для того, чтобы агентство работало дальше.

– Пижон, ничего не скажешь! – фыркнула Юля и почувствовала, как ей стало трудно говорить…

Глава 15

Фотографии она оставила на десерт. Достала их и молча протянула Игорю.

– Попробуй угадать, кто это.

Шукин довольно долго рассматривал снимки, поднося к свету, и по его взгляду было трудно догадаться, узнал ли он в двух парнях с вокзала Ватерлоо тех людей, которые могли быть замешаны в разыгравшихся в С. трагедиях.

– Ты не знаешь, что это за форма?

– Понятия не имею, но то, что не российская, это точно.

– Тот, что слева, ты понял?.. Ты понял, кто это?

Но Шубин с непроницаемым лицом, отложив эту фотографию, принялся рассматривать снимок с изображенной на нем женщиной.

– Похоже, цыганка, – пожал он плечами и в некотором недоумении взглянул на Юлю. – Я никогда ее не видел прежде. А тебе эта фотография кого-то напомнила?

– Да, напомнила… – ответила она, правда, уже с некоторой неуверенностью в голосе и чувствуя себя неловко от охвативших ее сомнений.

– Интересно.

И тут ее прорвало:

– Я поняла, что Крымов блефует, что у него нет и никогда не было денег, что он поехал в Париж на деньги того, кто заказал ему найти действительного убийцу отца Кирилла.

– Но тогда почему же он отказал Берестову?

– Очевидно, второй заказчик предложил нашему Женечке гонорар на порядок, а то и два выше, разве непонятно?

– Но если так, то выходит, что фигура отца Кирилла…

– Правильно! Он представлял собой интерес в мировом масштабе…

– Юля, по-моему, у тебя поднялась температура.

– Игорь, ну хоть ты-то не будь оборотнем, не делай вид, что ничего не понимаешь: ну не стал бы Крымов браться за пустяк и отправляться к черту на рога, если бы ему не посулили настоящие деньги!

– Ты сама противоречишь себе. И Крымов не такой человек, чтобы хвастаться не принадлежащей ему квартирой в Париже, – это же рано или поздно открылось бы! Успокойся и не считай, что я на стороне Крымова. Я на стороне справедливости. Но то, что личность отца Кирилла для кого-то представляет огромный интерес, не отрицаю. Хотя с другой стороны… ты хотя бы знаешь, сколько может стоить квартира Крымова? Кроме того, зачем ему было покупать для себя квартиру, не собирайся он там оставаться? Следовательно, у него есть деньги помимо тех, что он потратил на нее.

– Но Париж – город дорогой…

– Вот и получается, что Крымов нашел и там для себя нишу…

– Ты имеешь в виду работу? Что он и там кому-то понадобился?

– А почему бы и нет? Тому же Кристиану – как там его? – Броше! Или же его взяли под крылышко русские эмигранты, его друзья… Я только удивляюсь, как это ты у него ни о чем не спросила? И чем вы там вообще занимались, если не нашли времени обсудить самое важное?

– Я боялась показаться чрезмерно любопытной. Но мы с ним ничем особенным не занимались. Его законная жена, небезызвестная тебе Надежда Щукина, находящаяся в последней, завершающей стадии беременности, держит его на коротком поводке и доживает эту свою козырную эпоху (а беременность на самом деле оказалась для нее самым настоящим козырем в ее новом, французском браке!) в окружении сразу двух мужчин. Так что мне приходилось довольствоваться ролью если не бедной родственницы, то уж во всяком случае не любимой женщины, это точно. Но, по-моему, мы отвлеклись…

– Я так не думаю. – И Шубин, неожиданно поднявшись со своего места и присев к ней на постель, нежно поцеловал ее, обнял и прижался к ней. – Я соскучился, я страшно по тебе соскучился… – шептал он, скользя ласковыми и горячими руками по ее волосам, щекам, плечам и кольцом сжимая ее за талию.

– Игорь, ты чего? Остановись… Я… я беременна…

Но он, казалось, не слышал ее. Она тоже гладила его по голове, прижималась к нему, как к родному и близкому человеку, и думала о том, что в свое время ни Земцов, ни Крымов, ни тем более Харыбин никогда не любили ее так, как любит Шубин. И она, зная это и чувствуя, продолжает мучить его своими метаниями от одного мужчины к другому, словно испытывая его на верность, на прочность, на любовь.

– Я больше не люблю Крымова, – сказала, словно подвела черту под своей прежней любовью. – Я поняла это, когда увидела его в Париже. На фоне Щукиной с ее теперешней пассией Кристианом он смотрится жалко.

– Она ждет от него ребенка… – Шубин, сидящий у ее ног, словно истосковавшийся по своей хозяйке верный пес, поднял голову и усмехнулся: – Ты любишь его, а говоришь эти слова для меня, чтобы оплатить мою тоску, мою любовь. Но ты не должна этого делать.

Ей вдруг подумалось, что Шубин может любить ее именно как женщину, принадлежащую Крымову. Но она быстро отогнала от себя эту непристойную, кощунственную и циничную мысль.

С другой стороны, любя ее, он должен был именно сейчас, когда она заговорила о беременности, спросить ее, от кого она ждет ребенка. А он не спрашивал. Либо ему это безразлично, либо он принимал ее вместе с ребенком, воспринимая его как часть ее тела и души.

Они разомкнули объятия, словно пленка, кадр за кадром, прокрутилась в обратную сторону: Шубин оказался в кресле, Юля – слегка растрепанная, на кровати.

– Так что это за фотографии и какое отношение они могут иметь к твоему расследованию? Насколько я понял из того, что ты мне здесь рассказала, мать Марины Бродягиной заплатила тебе деньги и ты должна их отработать, то есть разыскать убийцу ее дочери, так? Вот и занимайся этим делом. Вернее, ты уже все сделала, ты же знаешь, кто ее убил?

– Да, конечно. Я расскажу ей, тем более сейчас, когда Берестова уже нет в живых, что ее дочь пришла к нему с явной целью ограбить его, подсыпала ему в вино яду, но он поменял бокалы, и она, выпив по ошибке то, что предназначалось любовнику, отравилась и умерла. Жаль, что доказать я ей это не смогу.

– А я думаю, что никаких особых доказательств ей и не потребуется. Она платит за свой покой, да и деньги для нее сейчас имеют несколько иную цену… Кстати, как ты думаешь, куда Берестов спрятал эти бокалы с остатками вина?

– Думаю, что вымыл и выбросил.

– А где находится сумочка Бродягиной?

– Очевидно, в прокуратуре.

– Учитывая то обстоятельство, что у матери Бродягиной сейчас много денег и она ждет не дождется, когда ты объявишь ей, кто убийца ее дочери, то повысь ставку, скажи, что ты уже почти у цели, а сама в это время выпроси у Корнилова сумку Марины и отдай ее на экспертизу. Вдруг на дне сумки обнаружатся крупицы мышьяка.

– Запросто. Но мы снова ушли от темы отца Кирилла.

– Да что он так волнует тебя?

Юля посмотрела на Шубина и, прочитав в его глазах лишь нежность и любовь, поняла, что разговора сегодня не получится. Что он не узнал на фотографиях – никого. А раз так, зачем выставлять себя на посмешище, когда можно все проверить самой?

– Ладно, оставим все это… Я последую твоему совету и поговорю с Корниловым. А теперь мне пора… Хочу навестить Аперманис… Встретимся вечером здесь же, договорились? Да, чуть не забыла. Ты можешь мне пообещать, что в течение хотя бы пяти дней будешь в городе и никуда не исчезнешь?

– Вообще-то я никуда не собирался… А что еще случилось?

– Пока ничего… Так, еще одно дельце наклевывается… – Ей нужен был Шубин, чтобы довести СВОЕ дело до конца, и, главное, чтобы она чувствовала его рядом, если даже его реальная помощь не понадобится.

– Я в твоем распоряжении… Если хочешь, я прямо сейчас поеду с тобой к этой ненормальной Аперманис.

* * *

Но им открыли дверь совсем незнакомые люди – новые квартиранты. Аперманис съехала несколько дней тому назад и не оставила для Земцовой ни письма, ни даже записки.

– Игорь, отвези меня сейчас к Харыбину или лучше отправляйся по своим делам. Чую сердцем, что он где-то совсем близко и следит за нами из окна машины… Я сама с ним поговорю.

И действительно, стоило Игорю уехать, как из-за угла показались скромные синие «Жигули», откуда вышел и быстрым шагом направился к ней Дмитрий Харыбин собственной персоной. И только когда он поравнялся с Юлей, она отметила, как он похудел, но одновременно похорошел, хотя и вызывал у нее по-прежнему чувство презрения и даже почти ненависти. Это был не тот, прежний Харыбин, который покорил ее своей мужественностью, приятной и щекочущей нервы и чувства грубостью и припахивающей авантюризмом, таинственностью в самом дурном смысле этого слова. Харыбин – герой традиционного «плутовского романа», сейчас стоял напротив нее, и, судя по тому, каким пронзительным и жестким взглядом он смотрел ей в глаза, сжимая челюсти и, быть может, кулаки, которые у него, видимо, так и чесались, чтобы отдубасить непослушную сбежавшую от него жену, она поняла, что разговор предстоит тяжелый.

– Харыбин, поди прочь. От тебя пахнет дымом и паленой шерстью. И еще – серой. Ты случаем не из преисподней? Ну и как там? – Юля уже хотела развернуться, но он резко схватил ее за руку.

– Где ты была? – спросил он каким-то чужим, незнакомым ей голосом.

– Ты и сам все знаешь.

– И давно у тебя с ним?

– Всю жизнь.

– Тогда почему же ты не поехала к нему на похороны? Не пролила несколько вдовьих слезинок над его прахом?

Волосы Юли поднялись дыбом, когда она услышала эти слова.

– Повтори, что ты сказал? ПРАХ? Что с ним? Ты убил его? Ты, ты.. ничтожество… ты убил его?

Она уже ничего не соображала: сквозь слезы и душившие ее рыдания она вдруг увидела расплывчатую картину: Крымов с пулей в голове лежит на асфальте одной из парижских улиц, и Надя Щукина во всем черном склоняется, чтобы запечатлеть на его прекрасном белом, словно припудренном лбу свой прощальный поцелуй…

– Да успокойся ты! – Харыбин с силой взял ее за плечи и начал трясти. – Да приди же ты в себя! – и тут он крепко выругался.

Юля открыла глаза и принялась бить кулаками по голове Харыбина, по его лицу, щекам, пока не лишилась чувств.

Когда она открыла глаза, то поняла, что сидит в той же синей мерзкой машине, провонявшей изнутри табачным дымом и бензином.

– Ты что, Земцова, рехнулась?

Она повернула голову и увидела сидящего рядом Харыбина с распухшим носом, у которого он придерживал разбухший от крови носовой платок.

– Его разорвали собаки. Собственные собаки.

И Юля испустила вздох облегчения. У нее даже голова закружилась от переизбытка чувств. Он имел в виду Берестова. Это Берестова ее муж записал ей в любовники. Правильно, она же именно с Берестовым поехала в Париж.

– Значит, так. – Юля медленно повернула к нему свое лицо, затем зачем-то опустилась вниз, словно ей надо было поправить или застегнуть ремешок туфли, и, наконец поднявшись, снова взглянула, близко-близко, в глаза своему мужу: – За то, что вы с Аперманис, этой шлюхой, собирались использовать меня в качестве приманки, чтобы найти так необходимого вам Крымова… – и с этими словами она, размахнувшись, ударила его по лицу, снова целясь в нос, в окровавленный платок туфлей, за которой она, собственно, и нагибалась, – получай! Получай, гад! Ах ты, свинья! Ты специально спал в Москве с кем попало, чтобы довести меня до нервного истощения? И чтобы я, разозлившись, примчалась сюда и стала искать утешения в объятиях Крымова? Ах ты, тварь! Ненавижу! И ребенка своего ты никогда не увидишь!

– Прекрати истерику, ты же разобьешь мне лицо! Пойдем домой, и я тебе все объясню… Я же хотел как лучше… Нам нужны были деньги, а я знал, где их раздобыть… Но я не мог тебе об этом сказать.

При слове «деньги» Юля сразу успокоилась, она поняла, что может сейчас услышать то важное, за чем она, собственно, сюда и ехала: какую роль в этой сложной игре играет Харыбин?

– Какие еще деньги? – хрипло прошептала она, давясь слезами. – Отвечай! Какие деньги?! Я пойму, не маленькая!

– У Крымова были бумаги, очень ценные, рукописи… Они стоят миллионы, понимаешь?

– А Аперманис? Сколько можно было морочить мне голову?

– Она хотела купить у Крымова или у меня эти рукописи.

– Что это за рукописи? Чьи? Его роман, что ли? – и Юля расхохоталась ему в лицо, делая вид, что ничего не понимает. – Сколько можно врать?! И как это она сначала хотела их купить у Крымова, а потом у тебя? Так у кого они были?

– Все очень просто: она купит их у того, у кого они будут на момент сделки, что же тут непонятного? Говорю же: пойдем домой, ты отдохнешь, выспишься, а потом уж мы побеседуем.

– Ну и у кого же они сейчас? У тебя, я надеюсь?

– Нет, к сожалению, нет…

– Так. Отпусти меня немедленно. Дай мне уйти. Я устала от твоего вранья. Рукописи… Да кого сейчас могут интересовать какие-то рукописи?! И что такое сегодня миллион рублей?

– Дура! Речь идет о миллионах долларов.

– Да пошел ты… – и Юля схватилась за ручку дверцы в надежде открыть ее и выйти из машины. Она не верила ни единому его слову. Понятно было бы, если бы речь шла о документах, касающихся секретного оружия или техники, ноу-хау, или старинных рукописях… – Это что, очередное «Слово о полку Игореве»? Музейный экспонат, по которому плачет Сотбис?

– Нет, это не «Слово о полку Игореве», речь идет о…

Но она не стала слушать. Дверца наконец открылась, и Юля чуть не выпала из машины, настолько ослабла. Пошатываясь, она отошла на несколько шагов и подняла руку. Харыбин не успел ничего предпринять, как возле нее остановился старенький «Москвич», который, подобрав ее, исчез тут же за поворотом.

* * *

Она приехала к Миллерше. Увидев, в каком Юля находится состоянии, Алла Францевна уложила ее спать.

– Отдохни, на тебе лица нет.

– Это на Харыбине лица нет, я его содрала вместе с кожей, – пробормотала, кутаясь в одеяло, Юля: несмотря на старания Миллерши, ей не удавалось согреться.

– Ты вся дрожишь, что с тобой?

– Холодно… – сквозь зубы выдавила из себя Юля и забралась уже с головой под одеяло. – Может, мне в ванну с горячей водой?

– Да, вот только этого тебе как раз и не хватало! Ты что, хочешь потерять своего ребенка?

Юля лежала, чувствуя близкое присутствие Аллы Францевны, и испытывала чувство признательности и даже нежности к этой ставшей ей настоящей подругой портнихе. Кто бы мог подумать, что ее лучшая подруга, Надя Щукина, превратится в совершенно чужого человека. Мало того, что она каким-то невероятным образом сумела приручить дикого зверя Крымова, уведя его из-под самого Юлиного носа, так теперь она же еще и бросила его, променяв на богатого иностранца. Неужели таких мужчин, как Крымов, нужно подвергать унижению изменой, чтобы удерживать их возле себя? Почему верной и порядочной жене мужчина предпочитает стерву? Неужели запах чужого мужика, исходящий от вернувшейся со свидания с любовником жены, возбуждает и рогоносца-мужа?..

– Юля, выпей аспиринчика, ты все равно не спишь. А хочешь, я подогрею тебе вина? Положу туда лимону, сахару, а? И согреешься, и расслабишься…

– Аля, положи мне туда лучше яду. Я устала от всего, от этой жизни, от Крымова, который держит меня вот так… – и Юля, выпростав руку из-под одеяла, показала побелевший от напряжения сжатый кулак. – Он не дает мне жить, я постоянно испытываю потребность видеть его, слышать его голос или просто знать, что он где-то рядом и может в любую минуту позвонить. Он живет с Щукиной, встречается с миллионом других женщин, и я, зная все это, продолжаю любить его. Где же моя голова? Неужели она превратилась в кочан капусты? Потрогай, вот они, листья… Что же это такое?.. А где моя гордость? Где я сама?.. – и Юля горько заплакала, спрятав лицо в ладонях.

– Ну что ты, деточка, успокойся, да разве ж так можно? Крымов – да его убить мало. Но что поделаешь, если мы не в силах совладать со своими чувствами? Любовь – не всегда во благо. Для многих любовь (так же, как для тебя) разрушительница. Но тебе надо поработать над собой, иначе – повторяю – ты потеряешь ребенка. Тебе нельзя так переживать. Я с самого начала боялась за тебя, когда ты сказала, что собираешься за границу…

– Ладно, неси свое горячее вино. Поговорим.

И спустя некоторое время Миллерша с увлечением рассказывала о своем путешествии в Германию. О том, как первые дни, пока они с племянницей жили в гостинице, постоянно тряслись от страха, ожидая признаков слежки. Но потом Алла Францевна поняла, что их план сработал, что ОНИ, те, кто стоял за поисками Крымова, упустили Земцову.

– Словом, мы провели чудесные дни, превосходно отдохнули, посмотрели город, накупили себе вещей. А я так успела даже закрутить роман с одним человеком, австрийцем, его зовут Михаэль и он прекрасно говорил на русском. – И вдруг без перехода: – Знаешь, я считаю, что должна вернуть тебе деньги за путевку. Руководитель нашей группы, такая приятная женщина, с которой я и договаривалась, что вместо экскурсий и прочего просто поживу в гостинице за свой счет, подсказала мне, где в Берлине можно купить настоящий бархат, и я, накупив его и привезя сюда, уже получила от своих клиенток несколько заказов. Это я к тому, что поездку я окуплю, и мне бы не хотелось, чтобы ты тратилась на меня. У тебя сейчас и так денег негусто, думаешь, я не догадываюсь? Ведь ты ушла от Харыбина, ты одна, с ребенком в животе…

Она говорила еще что-то, делилась впечатлениями о Берлине, советовала Юле «непременно съездить туда, как только появится такая возможность», советовала, не откладывая дела в долгий ящик, немедленно вернуть путевку, которая была куплена на имя Земцовой, чтобы выручить хотя бы часть денег, но Юля ее не слушала. Она вдруг так отчетливо увидела сейчас перед собой склонившегося к ней обнаженного Крымова, говорящего ей слова любви, так явственно ощутила прикосновения его рук, его дыхание на своем лице, что даже порывисто поднялась на постели и замотала головой:

– Я так больше не могу… Не могу, понимаешь ты? О чем бы я ни говорила, что бы ни делала, а перед глазами стоит он, и у меня нет сил сопротивляться… Ты думаешь, зачем я приехала в С., покинув Харыбина? Да, может, я в душе радовалась тому, что у меня появилась причина вернуться к Крымову? Ревность, как смерть, идет за мной по пятам, и она же пригнала меня сначала сюда, а потом кнутом – в Париж.

– Хорош кнут… – сухо заметила Аля и закурила. – Ты брось мне тут устраивать истерику. Ты молодая, красивая, найдешь себе другого мужчину и рано или поздно забудешь Крымова. Ведь вышла же ты замуж за Харыбина, которого не любила? Пересилила себя, перешагнула через свои чувства к Крымову?.. Возможно, я привела неудачный пример, но это тебе просто не повезло с ним: вместо Харыбина должен был оказаться другой мужчина, более достойный твоей любви, который и излечил бы тебя от этого наваждения. Но вообще-то, если честно, я не знаю, что тебе посоветовать. Ты напоминаешь мне сейчас растение, у которого перерезан стебель…

– Или артерия?..

Юля вспомнила вдруг слова Португалова: «Исчез мужчина – это все равно что перерезали сонную артерию, и кровь хлещет из нее до тех пор, пока ее не остановит новый, другой мужчина…»

Она посмотрела на Миллершу, которая с задумчивым видом сидела за столом – нога за ногу, сигарета в руке, взгляд, устремленный сквозь стены и великое пространство в Германию, в гостиничный номер с широкой постелью и лежащим на ней мужчиной по имени Михаэль…

– Знаешь, – сказала Алла Францевна, не поворачивая головы и не желая расставаться со своими грезами, – когда я вернулась сюда, в С., да и еще в Москве мне показалось… Но нет, этого не может быть… – Она словно очнулась, резко встала и закружилась по комнате в тихом, только ей слышном вальсе. – Это какая-то мистика…

– О чем ты? – спросила Юля.

– Ни о чем. Это смешно, но мне показалось, что я увидела его и в Москве, и здесь, в С. Говорю же, не обращай внимания…

– А ты можешь его описать?

– Зачем это тебе? – густо покраснела Миллерша, как если бы ей предложили раздеться догола, и, погасив сигарету, тотчас раскурила новую. – Хотя пожалуйста. Тебе интересно, младше он меня или нет? Так знай: да, он меня младше, но ненамного. Хотя выглядит значительно моложе. У него тонкое лицо, красивый греческий нос, губы… Нет, Юля, не терзай меня. Я не могу тебе о нем рассказывать, потому что мне не по себе… Я еще не остыла от него, не понимаешь? И почему ты так заинтересовалась им? Он что, твой знакомый?

– Ты мне лучше скажи, есть ли у него родинка чуть ниже носа или нет. И если нет, то я сейчас же отвернусь к стенке и постараюсь уснуть. Если же да…

Миллерша побелела, а глаза ее расширились. Казалось, она онемела от удивления. А потом, собравшись, спросила наконец:

– Родинка? Но тебе-то откуда известно, что у него была родинка? Ты с ним знакома? Да не молчи же ты!

– Я думаю, что он не только с тобой спал… Но и ел, – медленно проговаривала Юля каждое слово, – и гулял, и сопровождал тебя даже в тот магазин, где вы покупали настоящий бархат? И слушал, когда ты разговаривала со мной по телефону, ведь так?

Сигарета выпала из рук несчастной портнихи и покатилась под стол.

– Юля… да как же это… Слава богу, он был в душе, когда мы разговаривали с тобой по телефону, он ничего не слышал…

– Это случайно не он? – и Юля, дотянувшись до сумки и достав оттуда снимок, протянула его перепуганной насмерть Миллерше.

* * *

Ужинала Юля дома – с Наташей и Шубиным. Она весь вечер молчала, думая о своем, словно боясь сказать лишнего, выдав тем самым переполнявшие ее тайны, которые она не могла бы доверить и собственной тени. Шубин, которому ей так хотелось открыться, лишь посмеется над ее догадками, а потому не достоин выслушивать ее откровения. К тому же она в состоянии сама проверить все факты. Вот если потребуется физическая помощь, тогда она, быть может, и поделится с ним своими соображениями.

– Ты была у Аперманис? – услышала она сквозь шелест собственных мыслей далекий голос Шубина.

– Да, была. Ее нет, а вместо нее там живут другие люди, квартиранты… – Юля старалась быть предельно краткой.

– И где же ты провела весь день? Мы с Наташей разыскивали тебя… Звонили Корнилову, Чайкину… Он, кстати, обещал подойти.

– Я была у Миллерши. Спала у нее.

Когда пришел Чайкин, она тоже всячески старалась не выдать своего волнения и, даже рассказывая ему о его бывшей жене, Щукиной, постоянно ловила себя на мысли, что боится проговориться.

– Земцова, я что-то тебя не узнаю. Все из тебя приходится вытягивать клещами. Это Париж тебя так изменил или Крымов? Как он там поживает?

Возможно, Чайкин тоже играл, понимая, что она не может позволить себе быть с ним откровенной в присутствии Наташи или Шубина, который тоже, в свою очередь, неизвестно каким образом оказался в С. и о котором никто не знал, на чьей он стороне.

– О Щукиной можешь не переживать – она нигде не пропадет… – на большее Юли не хватило, она устала говорить целый день об одном и том же, у нее даже челюсть разболелась, а потому, извинившись и сославшись на усталость, она ушла в спальню и прикрыла за собой дверь.

Достала фотографии и разложила их на подушке. Нет, теперь у нее не оставалось сомнений: она видела перед собой именно тех людей, которые и являлись главными участниками этой страшной драмы… Одна женщина, похожая на цыганку, и двое мужчин.

А что Аперманис? Чем теперь занимается она? Затаилась в какой-нибудь маленькой квартирке на окраине города и ждет сигнала? Не дождется…

Сна не было. За дверью раздавались голоса Шубина и Чайкина, которым и в голову не могло прийти то, что задумала она… А правильно ли она делает, что упорно молчит, не посвящая их в свой план?.. И не сошла ли она с ума, предполагая такие дерзкие обвинения?..

Она встала и вышла на лоджию, распахнула пошире окно и высунулась из него, вдыхая свежий воздух и глядя на простершийся под ней мерцающий огнями в розоватой вечерней дымке город. За пышными кронами каштанов Юля увидела сияющие жемчугом неона бусы – так ровно и по-царски светилась гирлянда ночных фонарей на набережной. Сейчас бы гулять и наслаждаться жизнью, сладко спать, читать романы или заниматься любовью, мечтая о ребенке. Может, все бросить и начать другую, более спокойную жизнь?

Повернувшись к встроенному на лоджии шкафу, Юля достала с полки небольшую пластиковую коробку, которую тут же открыла, и извлекла оттуда небольшой флакон с прозрачной жидкостью. Осторожно внесла в комнату, завернула, проверив, плотно ли сидит крышечка, в пакет и уложила в сумку, приготовилась к следующему дню.

Прошло какое-то время, и вот она услышала, как Чайкин ушел, а Наташа зазвенела на кухне посудой: наступила ночь, всем было пора укладываться спать. Шубин пришел к Юле в спальню и прилег рядом, обнял и прижал к себе.

– Ну что ты все носишь в себе? Что молчишь? Разве так можно?..

– Ты не узнал этих двоих на фотографии, а я не имею права рисковать твоей жизнью. Все это слишком серьезно. Кроме того, ты мне не веришь… – она сказала это, как выпалила. И даже сама себя запрезирала за несдержанность.

– Ты не будешь возражать, если эту ночь я проведу у тебя вот здесь, на краешке твоей постели?

– Нет, я не против. С тобой я, быть может, и усну? Хотя, Игорь, я в последнее время веду себя как бродячая собака или проститутка. Я делала вид, что сплю с Берестовым, чтобы доказать Крымову, что у меня с ним все кончено, спала с Крымовым, чтобы потянуть время и выудить у него информацию. И это при том, что я жду ребенка. После этих слов ты все равно останешься здесь или как?

– Насчет Берестова могла бы и не говорить… – Шубин встал, достал сигареты и подошел к окну.

Она понимала, что ему сейчас очень хочется покурить.

* * *

Утром она беседовала с Александрой Ивановной Бродягиной, объясняла ей, зачем ей понадобились еще деньги.

– Я дам, сколько скажете, только бы знать… Я ведь уезжала, как вы и советовали, но потом не выдержала, вернулась. Подумала, раз никто не приходит, может, все и обойдется… Да и куда я в таком возрасте?

А после этого визита сразу поехала к Корнилову. Он встретил ее так, словно слова «предатель» в мире уже не существует, а в прокуратуре наложено табу на другое слово: «взятка». Вот таким радостным и улыбчивым было лицо Виктора Львовича.

Как ни странно, но она позволила ему себя обнять. А почему бы и нет? Кто знает, рассуждала Юля, возможно, он и дальше будет сотрудничать если не с Крымовым, который вряд ли вернется, то с Шубиным или с ней, с Земцовой… Когда она родит, а ребенка станет нянчить Наташа… Вся эта практическая линия выстроилась в один ряд и настроила Юлю на деловой лад.

– Виктор Львович, дорогой, у меня к вам просьба. Я почти раскрыла убийство Бродягиной, но мне необходима ваша помощь… Обещаю вам, что как только я поставлю в этом деле точку и получу свои заслуженные деньги, то…

Он многозначительно покрутил своим пальцем у виска. Она согласно кивнула головой:

– … то сразу же поеду отдыхать. На море.

Он понял, что ему светят проценты, и расплылся в улыбке.

– Я слушаю тебя, Юлечка. Какие проблемы?

Она рассказала ему о сумке Бродягиной. Но не все.

– Дайте мне ее сумку, я отнесу ее в НИЛСЭ, и девочки помогут мне определить происхождение… носового платка… – врала она напропалую, зная, что Корнилов уже давно закрыл дело по убийству Бродягиной и теперь навряд ли когда вернется к нему.

– Фу-ты, я-то думал, что ты занимаешься крымовским делом… – сказал он и тут же покраснел. Он понял, что проговорился. – Я хотел сказать, кирилловским… Ты не занималась поиском убийцы отца Кирилла?

– Нет, мне еще охота пожить, – улыбнулась Юля лучезарной улыбкой, принимая из его рук Маринину сумочку, которую он торжественно выудил из сейфа и в считанные секунды поменял на пятьсот долларов. – Это аванс, – успела шепнуть Юля, стремительно покидая кабинет. Корнилов тоже оборотень. Все оборотни.

В НИЛСЭ она разыскала Нору, с которой агентство работало уже два года, и всучила ей пакет с сумкой.

– Нора, будь другом, обследуй сумку, я ищу улики… Мне нужен химический состав микрочастиц, которые ты на ней или в ней обнаружишь… Пожалуйста, сделай это как можно быстрее, – и в ладошке Норы утонула стодолларовая купюра. – Я могу от тебя позвонить?

Она назначила встречу Зине – компьютерщице из информационного центра на три часа дня и совершенно не удивилась, когда та пришла: деньги любят все, а эта встреча обещала девушке не менее ста долларов за какой-нибудь пустяк, добытый ею из интернетовских недр.

– У меня к вам дело, Зиночка.

– Слушаю вас.

– У вас дома есть компьютер, подключенный к Интернету?

– Конечно!

«Эта свинья работает и во внеурочное время и наверняка скачала всю информацию, касающуюся Крымова и меня, к себе на компьютер и теперь продает ее маленькими порциями своему хозяину…»

– Я бы хотела попросить вас, чтобы вы пригласили меня к себе в гости на чашку чая. А там заодно и поработаем, вы согласны?

Зина обернулась, словно проверяя, не следит ли за ней кто, и кивнула головой:

– Хорошо. Только надо проехать три остановки на троллейбусе.

Они вошли в мрачный старый дом довоенного образца, пропитанный запахом сырости, плесени и кошачьей мочи, поднялись на второй этаж и остановились возле ободранной, но в то же время массивной двери, за которой оказалась еще одна, но только из самых дорогих, которые можно заказать в С. С позолоченной медной ручкой. За второй дверью простирался домашний рай: огромная квартира, не успевшая просохнуть от евроремонта, дивная мебель, тропические растения по углам…

– Чай? Кофе?

– Сначала погуляем по Интернету, а потом уже и кофе, хорошо?

– Хорошо, как скажете.

Едва Зина села в черное офисное кресло и поудобнее устроилась перед зажженным экраном, Юля, достав наручники, быстро пристегнула руки девушки к металлическим подлокотникам, начисто лишив ее возможности двигаться. Все произошло настолько быстро, что Зина даже не успела ничего предпринять. Видно было, что с ней так еще никто не обращался, что она избалована культурным обращением и до этого дня доверяла всем, на кого работала.

– Что вы делаете? Зачем вы?..

Юля развернула кресло к себе, села напротив и внимательно посмотрела в широко распахнутые и испуганные глаза своей жертвы:

– Значит, так, Зина, сегодняшний день ты запомнишь на всю жизнь. В том случае, если останешься жива. А это было бы просто чудом. Дело в том, что я пригласила тебя сюда для того, чтобы убить. Способ крайне болезненный, ты будешь страшно кричать, но я в это время включу какую-нибудь громкую и непременно веселую музыку, чтобы никто, ты меня понимаешь, никто тебя не услышал.

У Зины остановилось дыхание. Она сидела с открытым ртом, с выпученными глазами и мотала головой, совершенно потеряв рассудок от страха.

Юля разговаривала с ней запросто, нисколько не волнуясь. Ей было не жалко эту самонадеянную и хитрую особу, способную продаваться всем и каждому, кто только посулит доллары. «Она будет еще похлеще Бродягиной», – подумала Юля, представляя себе, сколько людей пострадало вследствие ее беспринципности, подлости. Играла роль шпионки, работающей сразу на несколько разведок? «Но раз так, то где же были твои мозги, глупышка, когда тебя пригласили сюда? Неужели трудно было догадаться, что рано или поздно все откроется и тебе придется отвечать за свой риск, за полученные деньги?!»

Юля достала из сумки флакон и поставила его на стол. Она чувствовала, как напряглась Зина, глядя на эту похожую на воду, прозрачную жидкость. Кажется, она догадалась, что это такое…

– Что вы от меня хотите?

– Ты играешь в серьезные игры, и уже довольно давно, если успела купить себе эту квартиру, сделать в ней ремонт и даже приобрести столько цветов и деревьев. Стало быть, ты понимала, чем занимаешься и против кого идешь.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Ты в каком звании?

– С-старлей, – Зина опустила голову, но и этот жест показался Юле ненатуральным: в нем чувствовалось не раскаяние, которое девушка попыталась изобразить, а скорее досада на самое себя.

– Такой молодой старлей, а какой богатый опыт! Тебе не приходило в голову, сколько зла ты несешь людям, продавая секретную информацию?.. – Юля запнулась, потому что ей стало вдруг противно произносить эти избитые и никому не нужные фразы. Зина все прекрасно понимала и, работая одновременно на нескольких хозяев и рискуя своей головой, надеялась скорее всего на самого влиятельного своего покровителя, то есть на того, кто больше всех платил и кто еще в самом начале сотрудничества гарантировал ей если не безопасность, то уж помощь в критической ситуации, это как пить дать. Хотя умный человек навряд ли поверил бы всем этим лживым обещаниям, поскольку тому же «покровителю» проще убрать такую вот «засветившуюся» подругу с дороги, чем оказывать ей помощь. Что касается моральной стороны дела, то Зина могла, конечно, и не знать о всех масштабах зла, творимого теми людьми, на которых работала. Но ведь и Юля могла ошибиться, подозревая ее в шпионаже и блефуя каждым своим шагом, угрожая ей смертью. А что будет, если окажется, что Зина не связана с людьми, зарезавшими отца Кирилла, – человека, даже теперь, после смерти, по-прежнему интересующего представителей сильных мира сего и за голову которого кто-то выложил кругленькую сумму, если вообще не поплатился собственной жизнью?.. Что делать тогда? Чем может для Юли обернуться эта сегодняшняя встреча, тем более что убивать Зину она не собирается, а так, попугать и выудить нужную ей информацию? И навряд ли Зина после этой встречи с Юлей будет молчать.

От этих мыслей ее даже бросило в пот.

– Кто просил тебя шпионить за мной и записывать все, о чем я просила тебя узнать? Корнилов? – Фамилия «лучшего друга» Крымова вылетела сама собой.

– Да.

– И только он?

– Нет. Но я не могу назвать этих людей, я даже не знаю, как их зовут. Один человек приносит мне записки от них, где изложены просьбы, – Зина замялась и покраснела, – или приказы… Я выполняю все, о чем они меня просят, и отправляю информацию тоже через этого человека, и он же приносит мне конверт с деньгами.

– Как его зовут? Где он работает, живет?

– Я ничего не знаю.. Правда. Зачем им, чтобы я что-то знала о нем?

– Но ведь у нас не такой большой город, чтобы нельзя было вычислить его… – Юля понимала, что произносит эти слова в воздух, что Зина сейчас не слышит ее. – Кто искал Крымова?

– Да все! Ко мне приходил человек даже из правительства, его приводил мой начальник, и я в его присутствии пыталась делать вид, что только что занялась его поиском, хотя работала в этом направлении уже давно и прекрасно знала, что просто теряю время… Он словно в воду канул.

– Но как ты могла его искать по Интернету? Каким образом?

– Мне задавали наводящие вопросы, касающиеся – так же, как в истории с вами, – его возможных перемещений по стране и за ее пределами, но основные вопросы, как вы понимаете, были связаны с агентурной сетью прокуратуры и всей системы МВД в целом. Все те, на кого я работаю, исключая, конечно, официальные органы, искали крымовских агентов, которые могли бы привести к нему. Так мы вышли на вас и Шубина… Он был в Сочи, и к нему были приставлены люди, которые следили за ним, за его телефонными переговорами. Крымов, как выяснилось позже, скрывался сначала в Германии, потом во Франции, где, собственно, через его жену, Щукину, мы и вышли на его след, но и его вскорости потеряли.

– И сейчас он по-прежнему кому-то нужен?

– Насколько я поняла, нужен даже не он, а какие-то бумаги или рукописи, а может, и документы, но какие, я так и не поняла… Хотя однажды пришлось целый день заниматься поиском в Интернете иностранных литературных агентств – мне поручили найти среди предлагаемых к опубликованию литературных сочинений русских авторов фамилию Крымов.

Но это было уже просто смешно! Неужели их интересуют крымовские записки, которые он собирается издавать? И что же там может быть такого интересного? Что-нибудь о криминальных авторитетах с. – ского пошиба? Или Крымов написал что-то об отце Кирилле? Но если даже и написал, то навряд ли в его рукописях можно найти имя убийцы: если бы Крымов знал, кто убийца, то навряд ли он отказался бы от берестовского гонорара. Если же он отказался от него в пользу другого заказчика, которого также интересовал убийца, то он мог бы продать эту информацию за большие деньги, но без права публиковать какие-то компрометирующие убийцу или заказчика рукописи. Вот и получается, что Зину ввели в заблуждение… С другой стороны, Крымов сейчас, находясь в Париже, действительно собирается всерьез заняться писательской деятельностью и вот-вот издаст с помощью того же Кристиана свои первые опусы.

«У Крымова были бумаги, очень ценные, рукописи…» – вспомнила она слова Харыбина и снова почувствовала внутри себя какую-то пустоту: ее мозг отказывался выдавать ей логическую цепочку событий, мысли расползались, как гусеницы по саду…

Однако время шло, надо было что-то предпринимать, но Зина, притворяясь полной профанкой, лишь испуганно хлопала глазами и с ужасом наблюдала за нервно вышагивающей по комнате Земцовой. И тогда, понимая, что навряд ли из Зины можно выудить что-то еще, поскольку она действительно может не знать в лицо тех, кто ей платит за разовые информационные услуги, Юля решила использовать не саму Зину, а ее компьютер, ее молчаливого и умного сообщника, обладателя секретной информации, перекачанной с большого компьютера ИЦ МВД.

С трудом отодвинув Зину вместе с креслом в сторону и развернув ее лицом к стене, Юля, без труда узнав у нее пароль, вошла в нужную папку и принялась открывать один за другим файлы. Распахиваясь, они показывали ей списки агентов с фотографиями и биографиями, схемы железнодорожных и авиамаршрутов, колонки цифр, колоссальный банк данных автомобилей С., Москвы и других крупных городов России, данные на сотрудников УВД, ФСБ и других засекреченных организаций… И Юля поняла, что Зина, сидя за своим столом в ИЦ и обладая ограниченными возможностями, вероятно, пользовалась другими источниками информации, частью которых, возможно, были те самые люди, на которых она работала. То есть происходил как бы обмен информацией, выгодный двум сторонам. Если не трем и больше…

– Да вы скажите мне, что вас интересует конкретно, и я вам подскажу… Я достаточно много знаю, чтобы помочь вам…

Но Юля уже закрыла каталог, подключилась к Интернету и набрала несколько латинских букв, которые не давали ей покоя с самого начала ее приезда в С. Набрала, и спустя минуту на экране появились девушки, готовые хоть сейчас продать свое тело: Адель, Катрин… Она щелкнула «мышкой», возвращаясь «домой», и тут же набрала почти тот же самый адрес, но изменив латинскую букву «s» на «се», и стала ждать…

Когда на экране появились глаза, знакомые глаза, смотрящие на нее из другого мира, с чуть заметной насмешкой, а потом – нос и рот, улыбающийся дежурной вежливой улыбкой, предлагающей ознакомиться с длинным списком издательских услуг («мышка» скользнула на желтый кружочек со словами «русский язык», щелкнула, и латинские буквы заменились привычными символами), а также приобрести по оптовой цене газеты и журналы, конверты и открытки (далее прилагался не менее внушительный список изданной литературы практически всех существующих жанров), удивлению Юли не было предела… Или это снова наваждение, или этот красивый мужчина с седой шевелюрой на самом деле похож на…

Быстро сняв с себя жакет и завесив им светящийся экран, она подошла к смирно сидящей Зине:

– Значит, так. Сейчас ты напишешь своей рукой обо всем, чем тебе приходилось заниматься последние пять лет…

– Я работаю в ИЦ всего три года, – прошептала чуть дыша Зина, мысленно прощаясь со всей своей благополучной жизнью. – До этого я работала в прокуратуре…

«Так вот откуда она знает Корнилова!»

– Хорошо, последние три года. Но писать ты будешь в соседней комнате, а я тем временем воспользуюсь твоим принтером. Надеюсь, он у тебя работает?

– Работает…

Юля отстегнула ей одну руку и вместе с Зиной, тащившей за собой кресло, перешла в соседнюю комнату, где, усадив свою пленницу за стол, дала ей бумагу и ручку.

– Пиши и не вздумай делать глупостей. Ты, конечно, не фотомодель, но для тебя, как и для любой женщины, внешность играет в жизни не последнюю роль, не так ли?

Говоря это, она сходила и принесла флакон, открыла его и плеснула немного прозрачной жидкости на поверхность стола… Влажное пятно мгновенно потемнело, задымилось, превратившись в небольшое углубление овальной формы.

– Это серная кислота, надеюсь, ты поняла. К тому же слепая ты уж тем более никому не понадобишься…

– Я напишу, я все напишу… Но ведь тогда меня не то что уволят, но и посадят, а те люди, которые платили мне… Что будет со мной?

– Об этом надо было думать раньше.

Юля вернулась к компьютеру и вывела на принтер все, что касалось издательской деятельности Даниэля Сора. Приблизительно представляя себе, какая связь может существовать между этим крупным французским издателем и Крымовым (ведь электронный адрес она обнаружила у него в загородном доме, едва только приехала в С.: только сейчас вместо adel.sora@frans.ru она набрала adel.sora@france.ru, вспомнив, как правильно пишется на французском слово «Франция», французский), она пришла к выводу, что Крымов возомнил себя великим писателем и решил выйти на этого Даниэля Сора, чтобы издать у него книгу. Казалось бы, все логично. Но, с другой стороны, Крымов – не великий писатель и, стало быть, должен был понимать, что надежды издаться в Париже, где находится издательский концерн «Сора», у него нет, если только он сам, конечно, не заплатит за это или, в крайнем случае, если за него это не сделает кто-то из его друзей. Все указывало на то, что за спиной Крымова стоит кто-то весьма богатый и влиятельный, кто любит Крымова и готов сделать для него абсолютно все. Если бы Юля не видела собственными глазами квартиру Крымова и не видела бы его самого, самодовольного и почти счастливого, то ей бы и в голову не пришла тема покровителя. Но он был, и Крымов работал на него, а он – на Крымова. И они были довольны друг другом и, быть может, счастливы… А что, если это и есть Сора? Даниэль Сора?

Принтер «запищал» – он закончил печатать и теперь напомнил о себе таким вот образом. Юля сложила листы в стопку и спрятала на груди, под бельем. Ей казалось, что уж теперь совместными усилиями с Шубиным и Чайкиным они сумеют разгадать истинную причину, по которой Крымов, бросив все в С., очертя голову кинулся в неизвестный и совершенно чужой ему город – Париж.

Она вернулась к Зине. Та сидела за столом в крайне неудобной позе и что-то строчила на бумаге.

– У тебя есть наличные?

– Доллары? – почему-то обрадовалась Зина, словно почувствовав, что ей сейчас предложат новую, более безопасную для нее сделку. Она верила, что сумеет откупиться, и теперь в ее голосе зазвенела надежда.

– Конечно, доллары. Сколько?

– Тысяч двадцать будет…

От такой цифры Юля пришла в замешательство. Как же это могло случиться, что в таком захолустье, каким являлся ее родной город С., сидящая в «теплом» местечке под ведением МВД бездельница с резиновым именем Зина «зарабатывает» такие деньжищи, в то время как работники крымовского агентства – и даже сам пройдоха Крымов! – много меньше?.. И после этого не догадаться, на кого работала Зина?.. Или кто убил отца Кирилла?..

Только сейчас, осознав все могущество своего невидимого соперника, Юле стало по-настоящему страшно.

– Двадцать тысяч долларов – это слишком много для того, чтобы ты начала новую жизнь где-нибудь в глубинке. С тебя будет достаточно и десяти. Остальное ты отдашь мне. Но и это не все. Если хочешь остаться живой, то сегодня же оформишь генеральную доверенность на мое имя и исчезнешь из города. Советую тебе воспользоваться услугами частников, чтобы добраться до какой-нибудь Романовки или Клещевки, где купишь дом, вскопаешь огород и посадишь огурцы, благо еще весна… Ты можешь не послушаться меня и сделать так, как сама считаешь нужным, но учти – я не намерена молчать. То, что ты сейчас написала, – ничто по сравнению с тем, что я предприму для того, чтобы твои хозяева узнали о твоем предательстве.

Юля быстро пробежала глазами текст и спрятала его туда же, куда и распечатку Сора.

– У меня, как ты понимаешь, свои планы, и твоя безопасность меня никоим образом не заботит. А потому ты сейчас посидишь немного здесь, подождешь меня, а через сорок минут я вернусь и отвезу тебя к нотариусу, где ты подпишешь все бумаги, понятно?

Зина была согласна на все, лишь бы только остаться целой и невредимой.

Юля, позвонив Чайкину и сообщив ему адрес, где она находится, попросила его немедленно приехать. Чайкин, к счастью оказавшийся трезвым, появился на квартире Зины минут через двадцать.

– Этот компьютер надо срочно спрятать, и подальше, – объяснила она ему шепотом в коридоре. – А меня отвезти к Розе Аркадьевне, моему знакомому нотариусу, у меня к ней разговор…

Дальше все сложилось так, как Юля и задумала. Компьютер, нафаршированный ценнейшей секретной информацией, о которой не могло мечтать ни одно частное детективное агентство, да еще к тому же в комплекте с дисками, был благополучно доставлен в Лешин гараж; генеральная доверенность на право совершения всех видов действий и сделок от имени Зинаиды Петровны Родионовой оформлена, десять тысяч долларов лежали в пакете вместе с остальными документами и распечатками, имеющими отношение теперь уже к ДЕЛУ КРЫМОВА. Что касается самой гражданки Родионовой, то она, приняв полбутылочки валокордина, в считанные минуты собралась и исчезла в неизвестном направлении.

Глава 16

Земцова появилась у Корнилова дома поздно вечером. Одна. Шубин ждал ее в машине, не имея ни малейшего представления о цели ее визита к бывшему шефу Крымова.

– Сейчас я вернусь, и мы поедем домой, – проронила она тоном, напомнившим Шубину то время, когда Земцова была фактически его женой; и у него от приятных воспоминаний даже поднялось настроение.

Он искал ее весь день, постоянно звонил домой, но Наташа, бравшая трубку, отвечала одно и то же: «Я ничего не знаю». И даже после того, как все-таки они встретились почти на пороге ее квартиры, куда она добралась едва живая, он не узнал о ней больше. «Я занималась делом Бродягиной, раздобыла кое-какой материал, от которого чертям в аду станет тошно… А теперь устала и хочу спать». Вот и все.

Юля оставила на сиденье пакет с бумагами, и Шубин, понимая, что поступает по отношению к ней просто по-свински, все же не удержался и развернул его, достал оттуда листы, стянутые тонкой розовой резинкой, под которой увидел вырванный блокнотный лист с наспех выведенными маркером буквами: «ШУБИНУ. Игорь, положи на место и никогда больше так не поступай. А теперь убирайся. Я не хочу тебя больше видеть». В это время раздался сухой щелчок – резинка лопнула, и бумага (а это оказались разрезанные на прямоугольники бумажные полотенца) рассыпалась в его руках. Его проверяли на вшивость. И он не прошел проверку. Юля ему не доверяет.

Он залился краской, понимая, что попался как последний идиот. Но и не заглянуть в пакет, в котором могли находиться важные документы, он не мог: сработал профессионализм.

Шубин постоянно думал о тех фотографиях, которые Юля показала ему в надежде, что он поймет ход ее мыслей и поможет ей в чем-то, касающемся, быть может, ее расследования убийства Бродягиной, но что поделать, если он там никого не узнал? Он же не виноват!

«Быть может, – рассуждал Игорь, – она думает, что я знаю о Крымове больше, чем рассказал? И теперь ждет, когда я начну ей в чем-то признаваться?»

Да, ему если и было в чем-то признаваться, так это в том, что он смалодушничал, согласившись смириться с планом Крымова относительно поджога агентства. Безусловно, это была афера, не имеющая никакого отношения к тому, чем Крымов занимался в Париже и ради чего он туда и укатил. Поджог являлся идеей Щукиной, которая намеревалась, что называется, нагреть на нем (чуть ли не в прямом смысле) руки, с одной стороны, продав агентство вместе со всей мебелью и оргтехникой покупателю с соблюдением всех юридических норм, но с другой стороны – сделать так, чтобы, получив приличные деньги, оставить все компьютеры, всю имеющуюся у них дорогостоящую аппаратуру у себя, свалив все на пожар (благо, что полный комплект запасных ключей был у нее, и ей ничего не стоило в первую же ночь после заключения договора проникнуть в помещение, вывезти оттуда все, что только было можно, после чего облить комнаты бензином и чиркнуть спичкой)… Шубин не мог рассказать об этом Земцовой без подготовки, а потому мямлил, путаясь между такими понятиями, как аренда и купля-продажа, словно последний кретин! Ну не мог же он признаться ей в том, что Крымов поделил деньги, вырученные от продажи агентства, на четыре части – по числу сотрудников, и что четвертую часть, принадлежащую, по словам Крымова, Земцовой, он, обратив в валюту, перевел на открытый на ее имя где-то за границей счет. «Пригодится», – такими были слова Крымова перед тем, как им троим – ему, Наде и Игорю, разъехаться в разные стороны. А потом добавил: «Как все образуется, вызову к себе и тебя. Вот только Земцова дура, что вышла за Харыбина. Могла бы пожить другой жизнью. О счете не говори ей прежде времени. Я сам скажу».

Крымов вел себя так уверенно и так спокойно, оставлял в С. трудом нажитую квартиру, загородный дом – предмет зависти многих его друзей и врагов, – спалил, наконец, агентство, нисколько, казалось бы, не волнуясь за последствия, и машину, что Шубин тогда подумал: деньги у него УЖЕ ЕСТЬ. Иначе не стал бы он так рисковать и вести себя по-идиотски, поверив в гонорар, который ему еще только предстояло отрабатывать. Здесь могло быть два варианта: либо ему заплатили вперед всю сумму, что маловероятно, либо сумма аванса была настолько велика, что в случае, если заказчик откажется платить оставшуюся часть, Крымов все равно не останется в накладе.

Он должен был разыскать для Кристиана какого-то человека. Это понятно. И Кристиан, поверив в Крымова, заплатил ему аванс. Все просто. Но вот как Крымов собирался выполнить задание – загадка. Быть может, Юля и ждала от него, от Шубина, ответ на этот вопрос. Главный на сегодняшний день вопрос: на что или на кого рассчитывал Крымов, соглашаясь работать на Кристиана? И кто те люди или тот человек, которые помогали ему в этом сложном поиске?

…Игорь завернул все бумаги (кроме записки, которую порвал на мелкие клочки и выбросил) снова в пакет, положил на сиденье и, не отрывая взгляда от двери подъезда, за которой скрылась Земцова, закурил…

* * *

Корнилов был более чем удивлен, увидев на пороге своей квартиры Земцову, а потому понял, что случилось нечто из ряда вон. И даже испугался. Теперь, когда у него была молодая жена, внесшая в его жизнь новый смысл, которую он очень любил и ради которой готов был пойти на многое, лишь бы сделать ее счастливой, ему как никогда была необходима уверенность в завтрашнем дне. Эту уверенность прежде он черпал в Крымове, человеке, которого многие в городе считали образчиком легкомыслия, многие, но только не Корнилов, знавший Крымова как самого себя. Он понимал – на Крымова можно положиться. Легкость, с которой Крымов порхал по жизни, на самом деле была его защитой, спасавшей от неизбежных при такой работе приступов депрессии. Крымов не боялся ничего, он ввязывался в самые сложные и на первый взгляд обреченные на неуспех операции с тем же оголтелым отчаянием и одновременно иронией, с какими завоевывал женские сердца. Его философия, заключавшаяся в том, что жизнь ничего не стоит и что, пока ты жив, надо постараться каждый день прожить ярко и не без удовольствия, помогала ему в самых опасных расследованиях. Но для Корнилова главное заключалось, конечно же, не в этом. Крымов исправно платил ему процент с денег, полученных от клиентов агентства, а кроме этого, способствовал официальному «раскрытию» того или иного преступления, за что Корнилов получал свои звездочки и повышение по службе. Они работали вдвоем так слаженно и так хорошо понимали друг друга, что Крымов постепенно превратился в правую руку Корнилова. И вдруг теперь его не стало, он исчез, бросив его и – Виктор Львович до сих пор не мог в это поверить! – продав агентство! А между тем агентство было открыто на их совместные деньги, оставшиеся в их руках после того, как их попутал бес и они отпустили откупившегося от наказания крупного преступного авторитета… И как же после этого не искать Крымова? Как не требовать свою долю?

Хотя после того как Крымов исчез из города, а его агентство, которое уже к тому времени являлось собственностью другой фирмы, заплатившей за него немалые деньги, сгорело, а потом еще нашли и сгоревшую машину Крымова, Корнилов почти поверил, что его компаньона уже нет в живых. Тот факт, что на пепелище не осталось следов сгоревшего имущества, лишь подтверждал эту версию и свидетельствовал о том, что, перед тем как организовать поджог, враги Крымова попросту ограбили агентство, вынеся все самое ценное. Так думали многие, кто знал Крымова, к их числу относился и сам Корнилов.

Ему доложили, что Крымов работал на Берестова и одновременно (что бывало не раз, когда Крымов брался за несколько дел сразу) собирался заняться делом Бродягиной, но неожиданно пропал, бросив все, что у него было. Исчезла и его беременная жена. А вслед за этим в городе появилась Земцова… Что это – совпадение? Корнилов не поверил. И потому сделал все, на что только был способен, чтобы проследить и за ней. Потом ему стало известно, что в С. прилетел муж Земцовой, Харыбин, которого тоже как будто интересовал Крымов. Но вот в каком качестве – любовника его жены или просто хозяина сыскного агентства, – Корнилов пока не знал. Хотя чуть позже выяснилось, что Земцова попросту ушла от мужа и приехала в С., чтобы заняться своим прежним делом, о чем она, собственно, и сказала ему вполне открыто и даже попросила помощи. Она занимается расследованием убийства Бродягиной, и флаг ей в руки! Но вот куда она исчезала и для чего создала видимость своего присутствия в С., поселив у себя в квартире девушку, носящую ее одежду и старающуюся походить на нее?

Быть может, это было частью Юлиного плана, связанного как раз с ее расследованием? Или она только делала вид, что работает на Бродягину, а на самом деле выполняла какое-то поручение Крымова?

Словом, Корнилову на тот момент, когда он увидел перед собой Земцову, было совсем худо: десятки нераскрытых дел, и среди них убийство отца Кирилла, в котором он, старший следователь прокуратуры, не продвинулся ни на шаг (как, впрочем, и следственная группа из Москвы, прибывшая в С. по горячим следам, но так и увязшая в политических мотивах и бесплодных поисках).

…Юля прошла прямо в комнату, где ее встретила жена Корнилова, красивая, с печальными глазами Людмила Голубева, немного растерявшаяся при виде Юли, о которой много слышала от Виктора Львовича и визит которой не предвещал ей ничего хорошего.

– Мне надо поговорить с вашим мужем с глазу на глаз, – устало проронила Юля, садясь в предложенное кресло и взглядом буквально выпроваживая Людмилу из комнаты.

Корнилов, не сводящий с нее глаз, сел напротив:

– Ну что случилось? Не томи.

– На кого работала Зина Родионова из ИЦ?

– На кого надо, на того и работала. Обычная сотрудница из ИЦ, каких много. А в чем, собственно, дело?

– А вот в чем, – и Юля выложила ему несколько исписанных крупным почерком страниц с признаниями Родионовой.

Дождавшись, когда Виктор Львович прочтет все до конца, она вопросительно взглянула на него:

– Ну как, впечатляет?

Он выругался матом.

– А я, между прочим, воспользовалась ее услугами по вашей рекомендации. Как прикажете это понимать?

– Да никак… Просто я помог тебе, и все.

– Нет, не все. Люди, которые платили ей, в последнее время интересовались исключительно Крымовым, так же как вы. Вот и ответьте мне, пожалуйста, на вопрос: зачем вам понадобился Крымов? Вы что, работали вместе с Харыбиным или с кем-нибудь еще?

– Крымов мне нужен сама знаешь почему. Он продал агентство, исчез, даже не поделившись.

Корнилов решил не церемониться и говорить все открытым текстом:

– Да еще ты приехала. Я даже подумал, что вы с ним работаете на пару, откуда мне было знать, что ты бросила Харыбина и попросту сбежала от него?..

– Это он вам сам сказал?

– Да мне и говорить ничего не надо было, я же не слепой…

– Ну и слава богу… – Юля заметно оживилась. – Я рада, что не ошиблась в вас. Значит, вам от Крымова нужны были объяснения и… деньги?

– А что – мало?

– Для меня главным было узнать, вы с Харыбиным или нет. Кстати, вам неизвестно, зачем ему понадобился Крымов?

– Сначала я думал, что из-за тебя, но потом, когда и ты куда-то делась…

– Как будто вы не знаете куда… – усмехнулась Юля.

– Ты была в Германии? – спросил он неуверенно, потому что на этот счет у него имелось несколько версий.

– Почти.

– Так вот, сначала я думал, что он ищет тебя просто потому, что ты его жена, а Крымов – твой лучший друг… Но потом, когда и ты исчезла, а он все еще продолжал крутиться в городе, я понял, что у него здесь есть дела и помимо тебя.

– Ладно. Оставим эти бесполезные разговоры. Я пришла к вам, чтобы вы сами приняли решение относительно Зины Родионовой. Как вы понимаете, этой истории можно дать огласку, начать уголовное дело, и все, карусель закрутится, так?

Он пожал плечами:

– Ты хочешь ее отпустить? Она тебе нужна? Но ведь после того, что ты мне сейчас показала, ей нельзя оставаться работать в органах. Больше того, ей надо бы вообще покинуть город и чтобы ее потом долго искали…

– Правильно. Я так и сказала ей. Но перед тем как ее отпустить, я взяла у нее генеральную доверенность, с помощью которой смогу заключить с вами от ее имени сделку – договор купли-продажи…

– Ничего не понимаю.

– Крымов вам должен? Должен. Так вот: примите часть долга в виде квартиры Родионовой, поскольку ее уже давно след простыл, а остальную часть – десять тысяч долларов наличными, принадлежавшие также Зине, я привезла с собой. Она откупилась, разве не понятно? Откупилась так же, как в свое время…

– Я понял, – Корнилов побледнел от волнения. Его успокаивало только одно: Земцова – человек порядочный, если она обещает молчать, значит, так оно и будет.

– А если с ней что-нибудь случится, а ее квартира уже станет моей? Что будет тогда?

– Вот и молитесь богу, чтобы с Зиной ничего не случилось. Думаю, что мне следует повременить с продажей ее квартиры, а примерно через полгода, когда она даст о себе знать и мы будем уверены, что с ней все нормально, она в безопасности и начала новую жизнь, вот тогда я продам эту квартиру, приобрету другую, на ваш вкус, после чего вы «купите» ее уже у меня, бесплатно, разумеется. Согласны? Таким образом, следы Зины затеряются, а вы станете обладателем вполне приличной квартиры, потому что Зинина квартира стоит не меньше, чем крымовский загородный дом…

– Хочешь сказать, что ее труд хорошо оплачивался?

– Вот это-то и вызывает у меня подозрения. Откуда у девчонки двадцать тысяч долларов, да еще и такое шикарное жилище в придачу?

– Но в ИЦ навряд ли найдется информация, которая стоила бы так дорого, – вдруг проронил Корнилов и почесал затылок. – Пойми, в ИЦ полно секретной информации, но вся эта секретность, мягко говоря, условна. Для кого-то она и может представлять интерес, но в большинстве своем, за исключением списка агентуры, в ней не содержится ничего, что могло бы заинтересовать людей с ТАКИМИ деньгами…

– Вот и я об этом постоянно думаю.

– А чего тут думать? Значит, она выполняла еще какую-то работу, за которую ей хорошо платили. Но как же могло случиться, что ты отпустила ее прежде, чем она тебе все выложила?

– Вот и отпустила. Подумала, что она действительно могла работать на каких-то людей, не видя их и связываясь с ними через нейтрального посредника. Кроме того, я понимала, что ей надо дать возможность поскорее скрыться из города… Признаюсь – я поспешила, отпустив ее, но вы поймите и меня…

Юля вспомнила, как грозила Зине серной кислотой, но рассказывать об этом Корнилову не сочла нужным.

Она поднялась:

– Мне пора. Про доверенность я вам рассказала – будем ждать известий, а деньги – вот они… – с этими словами она достала пакет из-за пазухи и протянула их Корнилову. – Берите, не бойтесь, я никогда не причиню вам зла.

Тут она вспомнила о Норе, девушке из НИЛСЭ, которой отдала на экспертизу сумку Марины Бродягиной.

– Виктор Львович, можно я от вас позвоню? – Юля позвонила ей домой, и Нора сказала, что в сумке Бродягиной обнаружены микрочастицы мышьяка и следы крови. Заключение будет готово лишь к вечеру следующего дня. Юля поблагодарила ее и окончательно успокоилась насчет Берестова: раз в ее сумочке был мышьяк, значит, он сказал правду и Марина сама принесла яд, которым и отравилась. Хотя для Берестова это уже не имело значения… А что касается крови, так это могла быть кровь отца Кирилла, любовника Марины, кольцо которого с отрезанного пальца она носила с собой с явным намерением подкинуть Берестову…

* * *

Юля уснула в машине прежде, чем Шубин привез ее домой.

Возле самого подъезда их поджидал Харыбин, который, увидев машину Шубина, сам подбежал к нему и распахнул дверцу:

– Где она? Куда вы ее дели? Что вам всем от нее нужно? – он набросился на Шубина чуть ли не с кулаками.

– Не кричи. Она спит, – Игорь кивнул головой, – в машине. Она очень устала и навряд ли захочет тебя видеть, не говоря уже о том, чтобы разговаривать…

– Послушайте, вы, она моя жена…

И тут Шубин, не выдержав, развернулся и сильным ударом в челюсть свалил Харыбина. «Жена!» Все произошло так быстро и неожиданно, тот даже не сразу понял, что случилось. Хотел подняться, но налетел на следующий, уже более осмысленный и точный удар, от которого в голове у него зазвенело, а из носа хлынула теплая кровь. И тогда уже он, ничего не соображая, вскочил и бросился с кулаками на Шубина, колотя его по чему попало, нанося удары преимущественно по воздуху, потому что юркий соперник успевал вовремя уклониться, чтобы затем обрушить на Харыбина новые и новые порции боли…

Юля, проснувшись от шума, выбралась из машины и кинулась разнимать дерущихся.

– Послушайте, да прекратите же вы! Да нельзя же так… – Она пыталась схватить Шубина за куртку и оттянуть назад, но он теперь стоял, почти не меняя положения и только отражая удары обезумевшего Харыбина.

И тут она услышала харыбинские слова, смысл которых мгновенно отрезвил ее, содрав последние покровы сна: он оскорблял ее, связывая ее имя с именем Крымова и Шубина, как только может оскорбить потерявший контроль над собой, обезумевший от ревности муж. Последние ругательства были смазаны жесткими и сильными ударами, затем булькающими звуками – это Шубин нокаутировал его, окончательно разбив Харыбину нос и разорвав губу. Отлетев на полметра к подъезду, Харыбин на некоторое время отключился.

– Пойдем, я отведу тебя домой, – Шубин, держась одной рукой за разбитое лицо, другой обнял Юлю и повел мимо лежащего на асфальте Харыбина к подъезду. – За него не переживай, я вернусь и отвезу его…

* * *

Утром она проснулась от прикосновения чьих-то рук, открыла глаза и чуть не закричала, увидев рядом с собой на подушке сине-желтое, все в ссадинах лицо Игоря Шубина.

– Что с Харыбиным? – спросила Юля, не желая верить в то, что происходившее вчера – реальность, а не кошмарный сон. – Ты отвез его домой?

– Отвез. Он в порядке, вот только ему наложили швы, я возил его к Чайкину, тот помог. Так что все более-менее нормально…

– Странно, что я после всего этого осталась жива… Вчера у меня был трудный день…

– Ты так и будешь говорить только о делах, о Харыбине, о Крымове?.. Скажи, я в твоей жизни совсем ничего не значу? Тебе нет дела до моих чувств?.. – услышала она, и ей показалось, что сквозь робкую попытку Игоря рассказать ей о своих чувствах пробивается тот жесткий и ледяной тон, который был у него раньше, в пору их зарождающихся близких отношений, когда она знала другого, более хладнокровного и даже грубоватого Шубина. То, что последовало за этим вопросом, лишь доказывало ее подозрение – у Шубина кончилось терпение, и теперь он ждет от нее ответа на поставленные вопросы. Роль друга ему больше не по плечу, и теперь, в зависимости от того, что Юля ему ответит, решится, останутся ли они вместе, или им придется расстаться. Он запрокинул ей голову и набросился на нее, забыв о боли, целуя ее теплые податливые губы, пока еще не отвечающие на его желание. И в тот момент, когда она готова была уже смириться с тем, что ее одиночество может быть заполнено таким прекрасным человеком, как Шубин, и что ее ребенок, вероятно, будет носить эту теплую и медвежью фамилию, раздался телефонный звонок. Юля взяла трубку, когда Шубин уже овладел ею и теперь, ничего не слыша и не желая ничего другого, как закрепить свое право на нее, качался где-то над ее головой, сам не веря в свое счастье.

– Земцова, это я, – услышала она знакомый голос, прорвавшийся к ней из далекого Парижа, и ей даже показалось, что в комнате запахло мокрыми каштанами, как там, в большой спальне с высокими светлыми окнами…

И они заговорили – ни о чем и обо всем. Она старалась говорить одними междометиями, уклоняясь от прямых ответов, но получалось так, словно она одновременно любила сразу двух мужчин – одного по телефону, всей душой и по-настоящему, другого – телом и чувством благодарности, разумом, наконец.

Капли пота со лба взмокшего Шубина падали на ее грудь, но иногда на телефонную трубку и задерживались на ней, словно желая подслушать любовное воркование двух изменников.

– Мне кажется, ты еще спишь… У тебя такой сонный, вялый голос… Ладно, птичка, пока, целую тебя нежно во все места, я тебе перезвоню… – там, в парижской квартире, положили трубку, и здесь, в С., Шубин без сил рухнул возле нее, чувствуя себя победителем. Все произошло до смешного, до слез одновременно цинично, символично…

– С кем ты разговаривала? – спросил Игорь, не подымая век; грудь его вздымалась, он еще постанывал на выдохе.

Но она ему ничего не ответила. Затем неожиданно всхлипнула.

– Ты плачешь? Что случилось? – он поднялся на локте и заглянул ей в глаза. – Ты чего? Тебе нехорошо?

Но она снова промолчала. Она была в тот момент слишком далеко от него, и тело ее хранило прикосновения другого мужчины, его запах, а в голове шелестели другие слова, сливаясь с шелестом мокрых каштанов: «Мне кажется, ты еще спишь…»

…

И позже, очнувшись от наваждения и целуя Шубина в губы, Юля вполне осмысленно и серьезно сказала:

– Ты должен сегодня же вылететь в Москву, это очень важно. Вставай, я сама сварю тебе кофе… Ты не знаешь, сегодня в библиотеке не выходной?

* * *

Она размышляла приблизительно так: Берестов нанял Крымова, чтобы найти убийцу отца Кирилла, с одной целью – поймать и посадить за решетку своего давнего соперника – Куракина. То есть он почему-то был уверен, что священника убил именно Куракин. Но почему? Берестов считал, что Куракин способен на такое убийство ради того, чтобы подкинуть улики сопернику и тем самым вывести его из игры. Более нелепого объяснения причины убийства не найти. Но, очевидно, Берестов был настолько пропитан ненавистью к Куракину, что о другом и слышать не хотел. Хотя налицо полная абсурдность этого предположения. И Крымов, понимая это, сначала взялся за дело, поскольку не привык отказывать клиентам, которые хорошо платят, а потом, когда ему сделали более выгодное в денежном плане предложение, отказал Берестову. Вот и получается, что Крымову в сети попалась золотая рыбина – Кристиан.

Кристиан. Если у Кристиана, человека явно не бедного, нашлись деньги для того, чтобы нанять Крымова и просто-таки закупить его, что называется, с потрохами, то почему же он не воспользовался ими раньше для розыска человека, благодаря которому он мог доказать свое право на наследство и разбогатеть? И что такого мог знать или предъявить ТОТ ЧЕЛОВЕК, чтобы помочь Кристиану доказать подобное право?

Ей ничего не стоило позвонить в Париж Крымову и выяснить это более подробно. Но зачем? Чтобы он знал, что ей не дает покоя его неожиданное богатство? Но ведь внезапный отъезд Крымова более чем загадочен. И не кроется ли за этим другая причина – смертельная опасность, нависшая над Крымовым, в которой он упорно не хочет признаваться?

Нет, это было бы слишком красиво и мелодраматично, как в театре. Или в кино. Жизнь более проста и прозаична.

Вдруг в голову Юли пришла другая мысль относительно Кристиана. Он мог НЕ ЗНАТЬ о существовании этих бумаг, а Крымов в частной беседе с каким-нибудь общим знакомым произнес вслух имя человека, у которого имеются какие-то бумаги, касающиеся Кристиана Броше. Вот и получается, что речь могла идти только о завещании. И это завещание скорее всего всплыло НЕОЖИДАННО, поскольку Кристиан мог быть, к примеру, НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫМ сыном Броше-старшего.

Кристиан мог искать своего отца просто так, из родственных чувств, как это делают многие растерявшиеся по земному шару родные люди. Он мог не знать о том, что его отец богат…

Юле показалось, что она разгадала этот французский ребус с ценными бумагами и наследственными делами, которые в мире капитализма занимают особое место и вокруг которых разворачиваются еще и не такие мелодрамы. Деньги там и деньги в России – разность порядков колоссальна! Значит, Крымову просто повезло, что судьба свела его с Кристианом, которому он оказался полезен в силу чудесной цепи случайностей, приведшей его в конечном итоге в Париж.

Но интуитивно Юля чувствовала, что эта цепь случайностей окрашена кровью отца Кирилла и что, не будь этого убийства, не было бы ни Кристиана, ни богатства, ни Парижа, ничего… Неужели Кристиан как-то замешан?.. Или Щукина? Или Крымов?..

Обо всем этом она думала, сидя за столиком летнего кафе на набережной и наслаждаясь видом сверкающей на солнце водной глади реки и миражных, светло-зеленых с золотыми пляжами островов. Сиреневый кружевной мост, перекинутый через Волгу и тонувший в белесой дымке, казался нереальным, сотканным из воздуха… Кругом была такая красота и тишина, что Юля, с трудом продираясь сквозь утреннюю истому и оцепенелость, буквально заставляла себя думать о предстоящих и не сулящих ей ничего, кроме страха и волнения, встречах…

Но фотографии, подобно серной кислоте, жгли ее совесть, и даже если учесть, что ее совесть – это духовная собственность, которая принадлежит только ей, все равно – она не сможет бездействовать и молчать, пока хотя бы не удовлетворит своего любопытства. «А там посмотрим».

Первое. Парни с Ватерлоо и женщина с цыганским лицом – она знала этих людей, и ей было досадно, что Шубин, которому она собиралась довериться, их не узнал.

Второе. Зина Родионова – за что ей платили, кроме работы у компьютера?

Третье. Кто убил отца Кирилла и за что?

Четвертое. Издательство Даниэля Сора. Какого рода литературное произведение Крымов собирается издавать в Париже? Откуда такая самонадеянность? Неужели только деньги Кристиана и его связи?

Пятое. Почему Щукина, собираясь выйти замуж за Кристиана, требует с Крымова какие-то деньги? Он ей чем-то обязан? Чем? Знакомством с Кристианом?

Шестое. Шестой пункт прочно обосновался в ее голове и постепенно стал первым. И чтобы проверить правильность своих логических построений, Юля взяла такси и поехала в гости к женщине, знакомство с которой могло открыть ей глаза на многие вещи…

* * *

Вдова отца Кирилла, Тамара Николаевна Андреева, открыла ей не сразу. В доме чувствовалось какое-то движение, хлопки дверями, затем все стихло, раздались звуки неторопливых шагов, и Юля услышала:

– Кто там? – голос был недовольный, неприветливый, довольно грубый. Но женский.

– Моя фамилия Земцова. У меня к вам есть дело.

– Я не принимаю.

И снова шаги. Только уже в обратном порядке, затихающие.

Юля позвонила еще раз. Она стояла на крыльце дома отца Кирилла, добротного, двухэтажного, куда от калитки, не охраняемой ни одной злобной тварью (Юля страшно боялась собак, особенно после несчастного случая с Берестовым), вела дорожка, посыпанная речной галькой, и с восхищением взирала на роскошный в своем распускающемся состоянии сад. Она подумала, что навряд ли вдова священника управляется с таким зеленым хозяйством сама, без посторонней помощи. Здесь явно чувствуется рука профессионального садовника.

Снова шаги, и снова все тот же неприятный низкий голос:

– Я же сказала, девушка, что не принимаю.

– Откройте дверь, это важно, причем в ваших же интересах.

Хозяйка открыла дверь, и Юля увидела хорошо сохранившуюся, одетую во все черное женщину средних лет, довольно непривлекательную, коренастую, с черными изломанными бровями, черными глазами и темными поджатыми губами. Взгляд ее светился ненавистью ко всему живому, включая, пожалуй, весь белый свет.

– Вы Тамара Николаевна Андреева, вдова отца Кирилла?

– Я. Если вы журналистка, то интервью я не даю. Я устала, я больной человек и прошу оставить меня в покое.

– Я знаю, кто убил вашего мужа.

И Андреева тут же, словно поклонившись смирно и тихо, не проронив ни слова, впустила ее в дом.

…

– Понимаете, я занимаюсь частным сыском, меня многие в городе знают, вы даже можете навести обо мне справки. Вот мое удостоверение… – Юля подождала, пока Тамара Николаевна не ознакомится с ее потерявшим еще в прошлом году фактическую силу удостоверением, подписанным Крымовым, после чего продолжила: – Я расскажу вам все и приложу к делу необходимые доказательства, если мы с вами договоримся о цене. Дело в том, что расследование убийства вашего мужа, отца Кирилла, которого я очень хорошо знала и уважала, не только заняло у меня время, но и потребовало больших расходов. Мне даже пришлось выезжать за границу. Но работала я, само собой, не ради праздного интереса, а поскольку меня наняли… Мало того, человек, для которого я все это делала, заплатил мне приличные деньги. Но сейчас, когда я знаю о гибели вашего мужа практически все, я решила продать свою информацию подороже. Вы можете остановить меня на полуслове и попросить уйти, и я уйду, но тогда все мои материалы будут проданы тем, кто опечален смертью отца Кирилла не меньше вашего, если не больше… Продолжать?

– Да, разумеется, – взгляд горящих глаз Тамары Николаевны был устремлен в пространство, казалось даже, что она ничего не слышит.

– Я вам сейчас напишу сумму, а вы либо кивнете мне головой, либо покачаете в знак несогласия, договорились?

Вдова кивнула головой, и Юля по выражению ее усталого лица поняла, что далее, после показанной цифры последует еще один утвердительный кивок.

Юля написала взятую из воздуха сумму в долларах и, увидев, как поднялись брови вдовы, поняла, что переборщила. Но отступать было уже поздно.

После небольшой паузы, во время которой Тамара Николаевна, очевидно, прикидывала, сумеет ли она набрать такую сумму, Юля попросила у нее воды.

– Вы что, ко мне пить пришли? – вдруг неожиданно громко спросила вдова и, разорвав на мелкие клочки листок с написанной на нем цифрой, швырнула Земцовой в лицо. – И вообще: что вы все тут ходите? Кирилла уже нет, он не воскреснет, и те, кто его убил, еще ответят за это. Почему я должна вам верить? Кто вы такая? Частный детектив? Да не смешите меня! Ко мне приезжали следователи Генпрокуратуры, беседовали со мной, работали с утра до ночи, пытаясь найти хоть какой-нибудь след, хоть одну улику, но ничего не нашли. А вы приезжаете и предлагаете купить у вас имя убийцы и доказательства. Какого рода доказательства? У вас что, есть результаты официальных экспертиз, видеоматериал, что? Что у вас есть, чем вы располагаете? Господи, как же мне все это надоело!

Слушая ее, Юля уже ничего не понимала: сначала вдова заинтересовалась ее предложением и даже согласилась взглянуть на сумму, а теперь ведет себя так, словно ей нет ровно никакого дела до того, кто убил ее мужа.

– Может быть, вы мне все-таки принесете воды?

Хозяйка резко поднялась со своего места и быстрым шагом вышла из комнаты.

Юля оглянулась. Гостиная хоть и была похожа на холл кинотеатра – настолько велика и просторна, – но обставлена весьма убого: четыре кресла с вытертыми добела подлокотниками, телевизор, небольшая книжная полка с религиозными книгами…

Она проворно достала из одного кармана жакета хлопковые белые перчатки, затем выудила пальцами из другого кармана цепочку с крестом отца Кирилла, ту самую, которую в свое время кто-то подкинул Берестову уже на московскую квартиру и которую он запрятал в своем подъезде за батарею (Шубину понадобилось всего десять минут, чтобы обнаружить ее там, в жестяной коробке из-под леденцов, завернутую в пожелтевший газетный лист), и быстро спрятала ее за книги, стоящие на полке над телевизором. Вернулась на место, стянула перчатки и, сунув их снова в карман, постаралась напустить на себя внешнюю невозмутимость.

– Минеральная устроит? – Стакан с ледяной водой, запотевший, зеленого стекла, громко стукнул о стол, как если бы вдова его чуть ли не бросила, раньше времени отпустив руку.

– Устроит, спасибо. Тамара Николаевна, вы ведете себя так, что я все поняла, – сказала Юля, даже не притрагиваясь к стакану. – Мне не надо ничего объяснять: и так ясно, что вам совершенно безразлично, кто убил вашего мужа. А потому я покидаю вас. Мне жаль, что я потратила на вас так много времени.

– Вы ошибаетесь, госпожа Земцова, мне очень даже интересно, но просто я вам не верю. Кроме того, вы написали нереальную цену. Откуда у меня могут быть такие деньги? У многих сложилось ошибочное мнение о состоянии моего мужа. Да, у него был фонд, он и не скрывал этого, но деньги принадлежали не ему, а тем, кто в него верил, и вам это должно быть известно… Вы же не станете отрицать, что у моего мужа было много сторонников, союзников, друзей… Народ его очень любил, был ему фанатично предан и пошел бы с ним до конца, если бы он того пожелал…

– Так почему же он сам, отец Кирилл, не пошел дальше, а остановился на полпути?

– У моего мужа помимо преданных ему людей были и враги, разве вы не понимаете? Они и убили его… Если бы не его смерть, его идея о возрождении России путем объединения всех русских нашла бы свое продолжение, и, кто знает, быть может, он выставил бы свою кандидатуру на президентский пост…

– Это утопия, и кому, как не вам, это знать. Священник, борющийся в одиночку с сильными мира сего, – разве это не смешно, не утопично? Разве в это вообще можно поверить? В прессе о нем писали как о великом проповеднике, чуть ли не о мессии, о посланнике бога, но что конкретно стояло за этими словами? Несколько раздутых в той же прессе выступлений, текст которых был почти слово в слово взят из партийной брошюры с речами лидера какой угодно организации патриотического толка? Ну отправил он йод и бинты в военный госпиталь на средства, собранные с нищеты же, причем здесь, в С. А дальше-то что? Вашему мужу кто-то сделал хорошую рекламу на телевидении, и пусть он не так часто появлялся на экране, зато имя его почти не сходило с уст дикторов ведущих информационных программ. Кому это было нужно, вы не знаете?

– Народу, – с вызовом ответила вдова и сама, забывшись, сделала несколько больших глотков принесенной ею минералки. – Я только не понимаю, к чему вы все это ведете? Мой муж был великим человеком, настоящим патриотом, близко к сердцу принимавшим все несчастья, которые обрушились на голову простого народа. Он хотел возродить Россию…

– Но как? Одними пространными речами, направленными на свержение существующего правительства? Ничего подобного! Такого в его речах я что-то не нашла… Или, возможно, у него имелась программа политических преобразований, авторами которой были члены мирового правительства, те самые кукловоды, управляющие нами сверху, но только не с самого неба, а с какого-нибудь двухсотого этажа нью-йоркского небоскреба, и тратящие на разрушение нашего политического строя, и в первую голову экономики, миллиарды долларов?.. И разве не для этого ваш покойный муж был прислан сюда в девяносто четвертом году…

– Что вы такое говорите? Вы что, сошли с ума?

– Нет. Не сошла! Ваш муж являлся членом одной довольно крупной международной организации, а если быть точнее, одного ордена, деятельность которого была и до сих пор направлена именно на разрушение российского государства и установление в нашей стране своей власти, мировой власти, если хотите. По всему миру рассредоточены центры по подготовке агентов такого рода, и многие из них, внедрившись в структуру государственной власти, уже долгие годы работают против своей страны. Отец Кирилл (а если точнее, то Кирилл Алексеевич Андреев), к примеру, был заслан сюда, в С., для того, чтобы, приняв сан священника, сплотить вокруг себя большую толпу православных, внушить им определенные идеи, идущие вразрез с идеями настоящего патриотического направления, где нет такой четкой границы между русскими и представителями других наций. А народ, он же, как доверчивое стадо, готов пойти за любым, в ком почувствует силу, пусть даже пока одного только духа. Отец Кирилл выполнил свою миссию, отвлек с. – ское население от того же Берестова, привлек на свою сторону куракинских избирателей, расчистив путь своему другу, Андрею Борисовичу Лазареву, такому же агенту, как он сам, долгое время проработавшему в нашем правительстве и вот уже несколько месяцев являющемуся претендентом на президентский пост. Еще полгода тому назад о нем никто не ведал, а сегодня достаточно включить любой источник информации – радио ли, телевизор, – как мы слышим только это имя. Тамара Николаевна, вы не можете понять, зачем я вам все это рассказываю, тем более что вы и сами все это знаете не хуже меня, если не лучше… Ведь вы втроем прибыли в Россию ОТТУДА, сначала несколько месяцев жили в Москве, на штаб-квартире, затем втроем же приехали в С. и почти целый год обитали в гостинице: Лазарев Андрей Борисович, Андреев Кирилл Алексеевич и Тамара Николаевна Троицкая… Знали вы и о романе Кирилла с Мариной Бродягиной и много раз выступали против их отношений, боясь, что это повредит вашему плану. Но страсть пересилила рассудок, и ваш «муж», отец Кирилл, тот персонаж, который вы лепили втроем, доставая необходимые документы, свидетельствующие о присвоении ему сана священника и много чего другого, получился слишком уж ненатуральным. Отец Кирилл любил Марину Бродягину, а потому, несмотря на ваши уговоры и доводы, продолжал с ней встречаться. И тогда что вы сделали?

Андреева, она же Троицкая, сидела с невозмутимым видом напротив Земцовой и только ухмылялась, то и дело поправляя падавшие ей на лоб черные волосы.

– Вы донесли на него, после чего вам ОТТУДА пришла инструкция – организовать убийство отца Кирилла, убрать этого разваливающегося на глазах идола и дать возможность другим людям, работавшим на Лазарева, сделать рекламу будущему президенту на этом «всенародном» горе. Достаточно полистать газеты, и вы поймете, что для того чтобы я додумалась до всего этого, мне не потребовалось никаких документальных подтверждений. Каждая политическая статья, как правило, заказана, и в ней проставлены определенные акценты. Изучив все эти акценты и понимая, что сегодня не то время, когда столько денег вбухивается в раскрутку никому не известного отца Кирилла, я поняла, что ваш «супруг», дорогая госпожа Троицкая, – всего лишь мыльный пузырь… В жилище Марины Бродягиной, которая ничего не знала и даже ни о чем не догадывалась, я нашла журнал «Пари-матч» с интервью, помеченным красным жирным маркером. Вы не знаете, кто давал это интервью? Лазарев! Ваш Лазарев, который, будучи еще переводчиком, уже медленными, но верными шажками пробирался поближе к Кремлю… Я сначала думала, что этот красный крест оставила Марина, потому что она тоже была переводчицей и ей было, быть может, небезынтересно прочесть про своего коллегу, работающего в Москве, почти на самом верху, а потом догадалась, что этот журнал принадлежал Кириллу, и интервью пометил он сам для себя, а Марина забрала журнал просто потому, что это «Пари-матч» – прекрасно иллюстрированное, роскошное издание!

– Вы – ненормальная, вам надо лечиться, – лениво проговорила Тамара Николаевна, вставая и потягиваясь, как если бы перед ней сидела не Земцова, обрушившаяся на нее с разоблачительной и полной пафоса речью, а случайная и явно находящаяся не в себе посетительница, на которую и внимания-то обращать не стоит.

– Я знаю, кто убил отца Кирилла, но знаю еще и то, что вы, женщина, которая любила и страдала от ревности, в порыве чувств решили предать своего сообщника. Вы уже давно каким-то образом отыскали его дневник… Или нет, даже не дневник, а подробнейшую историю того, каким образом из завербованного еще в Афганистане молодого русского парня сделали сначала агента, потом священника и чуть ли не мессию. В этих записках, дорогая Тамара Николаевна, помимо подробного описания деятельности ордена (что не только представляет интерес для всей мировой прессы, но и грозит за предательство смертью) постоянно встречается имя господина Лазарева, потому-то они так ценны и стоят так дорого. Скажите, сколько миллионов долларов обещал заплатить за эти записки Даниэль Сора? Ведь у вас есть наверняка и договор, подписанный вами НАКАНУНЕ ГИБЕЛИ ВАШЕГО МУЖА? Вы же знали, что отец Кирилл будет убит…

Тамара Николаевна смотрела на Юлю, как на привидение. Она тяжело дышала и постоянно держалась за сердце. А затем неожиданно сказала:

– Так рукописи у вас? Что же вы мне сразу не сказали? Вы от Крымова? Вы привезли ее мне? Какого черта, вместо того чтобы говорить со мной о деле, вы несете мне всю эту ахинею?

Юля не поверила своим ушам: сработало! И даже если в ее обвинительно-разоблачительной речи было много неточностей, то главного она добилась – она узнала, что у Троицкой нет рукописи, вокруг которой и закрутилась вся эта издательская кутерьма. Что и требовалось доказать! Она была у Крымова, и он продал ее Даниэлю Сора! Вот откуда у него так много денег. И Кристиан, видимо, здесь вообще ни при чем! Но Крымов сказал Берестову, что через неделю весь мир узнает, кто убил отца Кирилла. Неужели Троицкая написала ему об этом?

А Харыбин? Вероятно, он знал многое из того, о чем Юле пришлось только догадываться: а именно что отец Кирилл – далеко не тот человек, за кого себя выдавал, равно как и его жена. Возможно даже, что он знает и о Лазареве… А что, если сам Харыбин – оборотень? Агент? Иначе откуда ему стало известно о рукописи?

– Да, я привезла рукопись, она в городе, и я отдам вам ее, если вы расскажете мне, каким образом она оказалась у Крымова.

Глава 17

– Лазарев – первый предатель, – начала свой рассказ Тамара Николаевна и, сняв с себя маску безутешной вдовы, закурила. – Да, он начинал работать с нами, и мы действительно прибыли сюда втроем в девяносто четвертом, но он был другом Харыбина, и этим все сказано. И в Штаты он попал, выполняя операцию по внедрению, а не наоборот, как вы сказали. Именно Лазарев сдерживал весь тот поток информации, ту рекламную шумиху, посвященную отцу Кириллу, этому колоссу на глиняных ногах, которая тщательно готовилась нашей организацией в средствах массовой информации. Я – не патриотка, я принадлежу всему человечеству, а потому никогда не могла, находясь в своей стране, открыто высказывать подобные идеи. И по молодости вербовка оказалась как нельзя кстати: я сама готова была податься куда угодно, чтобы обрести свободу. Я задыхалась. Многие не понимали меня, считали, что все это рисовка, но я так была устроена… Была… Дело в том, что все происходившее со мной до встречи с Кириллом теперь уже для меня, человека вполне зрелого, не имеет никакого значения. И отец Кирилл очень скоро превратился просто в красивого и сильного парня, с которым мы чуть ли не в первый день нашего пребывания в этой чертовой гостинице стали любовниками. Я не знала, что способна на такое, поскольку считала себя человеком, искушенным в подобных вещах, у меня и до Кирилла было много мужчин. Но я полюбила его и готова была делать все, чтобы находиться с ним рядом. Единственное, к чему я не была готова, – это к появлению в его жизни другой женщины. Зная о том, что, следуя инструкции, я скоро стану его официальной женой, я была уверена, что он и дальше будет принадлежать только мне. Я продолжала помогать ему во всем, что касалось нашей общей работы, но была сильно уязвлена… Да нет, что там! Я была просто убита, когда застала их вместе в номере гостиницы. Марина Бродягина была очень красива, и Кирилл в ней души не чаял. ТАМ нас хотели сделать зомби, но в зомби мы превратились от любви. Быть может, это была просто молодость, но с тех пор, как в его жизни появилась Марина, я потеряла покой и стала глубоко несчастна. Да, вы правы, она ничего не знала о том, кто мы и зачем прибыли сюда. Она просто любила его, а он ее. И когда он вынужден был жениться на мне, как того требовало дело, она звонила сюда, угрожала мне, рыдала в трубку, и я ее отлично понимала. У нее в голове не укладывалось, как это так: такой красивый и молодой мужчина, во-первых, стал священником, во-вторых, женился на такой старой бабе, как я. Но он все равно находил время и возможность встречаться с ней. Он содержал ее до тех пор, пока не понял, что она, не в силах вынести его измену, пошла по рукам, стала чуть ли не уличной девкой. Но мне кажется, что и в этом качестве она его устраивала… Их нет, они мертвы, но я все время мысленно общаюсь с ними и словно вижу их перед собой – живых, красивых и обнимающихся…

– И вы до сих пор не знаете, кто их убил?

– Я могу только догадываться. Хотя не удивлюсь, что их убил один и тот же человек… Он мог быть одним ИЗ НАС.

– Нет, он был не из ваших людей, Тамара Николаевна. И вы не можете не догадаться, что убийца вашего мужа и Бродягиной – Берестов. Я могу это доказать. Мы нашли у него в тайнике золотые вещи Кирилла с отпечатками его пальцев, кроме того, существует нож – орудие убийства… Он был найден нашим сотрудником неподалеку от места преступления. А мотив? Думаю, он известен: ревность. И никакой политики.

– Но ведь Берестов сам просил Крымова найти убийцу… – Троицкая выглядела потрясенной. Должно быть, известие о том, кто именно убил близкого ей человека и ее соперницу, оказалось для нее неожиданностью. – Крымов говорил мне, что не может заниматься делом отца Кирилла…

– А не объяснял почему?

– Сказал, что это грязное дело, за которое можно поплатиться жизнью. Крымов – умный человек.

– Ну вот, Тамара Николаевна, я вам рассказала, кто убил вашего супруга, и готова продать вам весь материал всего лишь за сто тысяч долларов, а вы обещали рассказать мне, каким образом рукопись его дневника оказалась у Крымова и кто вообще первый заинтересовался ею?

* * *

В машине у Юли дико разболелась голова – слишком уж нервная выдалась беседа. И хотя в ней было много блефа и недомолвок, более того – Юля даже не знала, как в точности называется этот орден, о котором она так уверенно говорила, но все равно, она узнала главное: рукопись находится у Крымова (во всяком случае, находилась, пока он не продал ее Сора), а узнал он о ней совершенно случайно.

В тот день, когда Берестов вызвал его к себе, как рассказывает Троицкая, Крымов, не откладывая дела в долгий ящик, поехал к вдове отца Кирилла. Но приехал не один…

«Они не позвонили в дверь, вот как вы, а ворвались. Целая группа людей, одетых в камуфляжную форму, лица скрывали маски… Я страшно перепугалась. Мало того, что я не оправилась после смерти Кирилла, а тут еще такое потрясение. Мы все эти шесть лет жили, как на пороховой бочке, ожидая со дня на день разоблачений, – уж слишком близко от нас кружил Харыбин и его люди, которых мы отлично знали по фотографиям. Мы знали, что Харыбин ездил в Загорск, наводить справки о Кирилле и вполне мог узнать там о том, что в духовной семинарии он не учился, или что-нибудь в этом духе. Хотя, с другой стороны, мы, разрабатывая наш план, воспользовались документами и схожестью внешности с одним семинаристом, без вести пропавшим около десяти лет тому назад. Быть может, он нашелся, не знаю… Но то, что Харыбин ездил в Загорск, – это точно, и с тех пор мы потеряли покой. Понятное дело, что Кирилла в действительности никто и не собирался убивать. У него был двойник, человек, услугами которого мы пользовались крайне редко, когда выезжали в другие города, и он служил нам для отвода глаз. Он был пьющим, но неглупым, ему можно было доверять. Тем более что мы платили ему неплохие деньги, на которые он содержал свою младшую сестру. И убить, понятное дело, должны были именно его. Сделать это должен был наш человек, Павел, тот самый, который являлся связным между Кириллом и девушкой из ИЦ».

«Так убили не отца Кирилла?»

«По чудовищному стечению обстоятельств убили именно Кирилла, и убил его, конечно же, не Павел, а, как вы теперь выяснили, Берестов. Поначалу я, когда увидела труп, была уверена в том, что это не Кирилл, что это его двойник… Его фамилия Кучин, и сразу после убийства Кирилла он исчез. Вместе с сестрой. Думаю, что он все понял и испугался. Но представьте себе мое состояние…»

«Что делали в вашем доме люди в камуфляжной форме, которые ворвались к вам вместе с Крымовым?»

«Они принялись обыскивать дом и даже сунули мне под нос какую-то бумагу, вроде разрешения на обыск. Но я спряталась от них в кладовке и заперлась изнутри.

Рукопись, которую я там хранила и которая вряд ли когда-нибудь увидела бы свет, потому что сам факт ее существования был для меня достаточен, чтобы удовлетворить свое угасающее чувство мести по отношению к покойному Кириллу, я спрятала на своей груди… Знаете, как это бывает? В доме начинается пожар, и человек бросается к самому ценному, что у него есть… Вот то же самое произошло и со мной.

Но дверь выломали, меня вытащили, и Крымов сам, первый, увидел под халатом на моей груди бумаги. Он выхватил их, сунул к себе за пазуху и приказал всем, кто был в доме, кроме нас, убираться».

«Вы уверены, что это был Крымов?»

«Да. Потому что позже, когда мы остались с ним одни, он достал свое удостоверение, показал мне его и признался, что устроил весь этот цирк специально для того, чтобы узнать, где я прячу записки отца Кирилла».

«Значит, он знал об их существовании и раньше?»

«Разумеется! Мне думается, что Кирилл сам рассказал о своем дневнике Лазареву. Уже решившись на измену ордену, он явно намеревался продать кому-нибудь свои излияния и, забрав Марину, исчезнуть куда-нибудь, спрятаться где-нибудь за границей, сменив имена и гражданство… Во всяком случае, он как-то проговорился о том, что ему все ЭТО надоело и он хочет все бросить и уехать».

Юле была знакома ситуация, когда люди в ее присутствии говорили совершенно абсурдные вещи в надежде на то, что собеседник или просто случайный слушатель «проглотит» эту информацию, чтобы затем, впоследствии, от этих фактов легко откреститься. Но далеко не каждый позволит, чтобы с ним обращались как с недоумком. И Юле приходилось призывать на помощь все свое терпение, чтобы не вспылить, не взорваться, наговорив этой превратившейся в мумию фальшивой вдове всю правду, какой бы невероятной она ни казалась.

А вот как Троицкая представила их отношения с Крымовым уже после того, как тот, забрав у нее рукопись, исчез из города:

«Не верю, что он знал истинную цену этим запискам, но, забирая их у меня, он не мог не понимать, что обрекает меня на верную смерть. Поэтому когда он спустя пару дней позвонил мне и предложил вернуть мне рукопись в обмен на другую информацию, раздобыть которую для меня на тот момент не представляло никакого труда, я немедленно согласилась. Связь с центром у нас была налажена превосходно, и мне действительно ничего не стоило узнать, где и под каким именем живет один француз, брат Жана Броше; в свое время последний был связан с мусульманской террористической организацией, сказочно разбогател на этом, но умер, как собака, в плену. Насколько я поняла (хоть Крымов и пытался скрыть, зачем ему понадобилось искать какого-то Броше, как раз брата этого Жана-террориста), его племянник Кристиан мечтал разыскать своего дядюшку, поскольку у этого Броше хранилось завещание отца Кристиана, в котором тот отписывал свое состояние сыну. Вся проблема для Кристиана состояла именно в том, чтобы найти неуловимого дядю, что мы довольно быстро и сделали. Думаю, что ваш приятель Крымов погрел на этом руки, поскольку Жан Броше был очень богатым человеком, следовательно, он оставил своему сыну сотни миллионов долларов».

Удивительно, но то, что касалось Кристиана Броше и интереса к этому делу Крымова, выглядело более-менее правдоподобным. И все равно: она не должна была так раскрываться перед человеком, с которым познакомилась всего лишь с час тому назад.

«И после того как вы нашли брата Броше, Крымов отдал вам рукопись?»

«Нет, он позвонил мне и сказал, что рукопись при нем, что на него из-за этих „чертовых бумаг“ (он так и выразился) началась настоящая охота, что деньги, которые он заработал на Броше, по мнению Харыбина, Крымов выручил на продаже рукописи. И тогда мы договорились, что через две недели он сам приедет в С. и собственноручно вернет ее мне, как бы рискованно это ни было. И я поверила ему. В самом деле, он незлой человек и у него теперь есть деньги, какой ему смысл обманывать меня и, рискуя собственной жизнью, пытаться продать эти записки за границей?»

Черной вдове, очевидно, и в голову не приходило, что Крымовым могли двигать патриотические чувства. Более того, она не допускала этого! Поэтому, услышав фамилию Земцова и прекрасно зная, кем она приходится Крымову, Троицкая предположила, что рукопись Крымов решил передать через нее. И Юле ничего не оставалось, как подыграть ей в этом.

* * *

Рискуя быть непонятой, она все рассказала Шубину, который, выслушав ее фантастическую историю, потерял дар речи. Он смотрел на нее, как на тяжелобольную, разве что только не крутил пальцем у виска.

– Ты это серьезно? – осторожно спросил Игорь, надеясь, что она все же разыгрывает его: настолько то, о чем она говорила, походило на истеричную шутку.

– Вполне.

– Но как тебе в голову могла прийти мысль об этом ордене?

Отправляя Игоря в Москву за золотыми вещами отца Кирилла, Юля мотивировала это лишь тем, что с их помощью можно будет доказать связь Марины Бродягиной с убийцами священника. Больше того, поручая Шубину разыскать в подъезде дома Берестова крест и привезти в С., Юля и словом не обмолвилась о своих догадках, связанных с ее подозрением в отношении вдовы. Пока Игорь был в Москве, она почти целый день провела в читальном зале библиотеки, анализируя все публикации в центральной печати, посвященные личности отца Кирилла. В компьютерном зале ей помогли распечатать огромное количество статей об отце Кирилле, размещенных в электронной сети, – и все это лишь за последние полгода.

Обложившись стопами газет и листами бумаги с компьютерными распечатками, Юля сравнивала тексты – содержание, стиль, объем, подписи авторов – и все больше и больше убеждалась в правильности своих предположений: все статьи хоть и были выдержаны в одном, превозносящем отца Кирилла ключе, но написаны все же разными авторами, причем талантливыми, опытными журналистами, умеющими насытить простую религиозно-патриотическую идею свежими и оригинальными концепциями. А если еще учесть и тот факт, что материалы об отце Кирилле печатались в наиболее популярных, солидных газетах, то получалось, что за фигурой священника стояли определенно настроенные олигархи, одновременно поддерживающие и кандидатуру прежде никому не известного Лазарева. То есть политическая панорама страны, развернувшаяся перед Земцовой на гигантском газетном полотне, в уменьшенном виде предсталяла собой нехитрую, в сущности, схему оболванивания народа в пользу чьих-то направленных на окончательное разрушение страны интересов. Об этом тоже печаталось в достаточном количестве, но прессой уже совершенно другого толка. Вот там-то Юля и вычитала о существовании и деятельности мирового правительства и связанных с ним организаций вроде «х» – ордена. А чуть позже, вспомнив, что отец Кирилл перед тем, как ему стать священником, приехал неизвестно откуда и поселился в местной гостинице, ей ничего не стоило с помощью Корнилова поднять регистрационные журналы шестилетней давности, чтобы выяснить, кто еще останавливался в это же самое время в гостинице вместе с Кириллом Андреевым. И была сама не своя от радости, когда увидела на пожелтевшей странице фамилию Лазарев. А среди проживающих одновременно с ними женщин с именем Тамара Николаевна была лишь одна – Троицкая. Да и в паспортном столе подтвердили, что девичья фамилия Андреевой Тамары Николаевны – Троицкая.

Поэтому теперь, когда Игорь начал расспрашивать ее об ордене и о том, как додумалась она до него, Юля с жаром принялась рассказывать о том, каким образом пришла к этой схеме, приводя примеры из публикаций в центральной прессе и даже демонстрируя ксерокопии отдельных статей.

– Пойми ты, мне бы никогда в голову не пришла мысль, что отец Кирилл работает на иностранных политиков, если бы не огромные деньги, которые тратятся, точнее, тратились на его раскрутку, да еще и стоимость его записок… За большими деньгами стоит большая политика и большая грязь. Но мне одной не под силу разгрести все эти завалы. Больше того, я уверена, что Троицкая рассказала мне не все. – Юля достала фотографии и разложила их на столе. – Смотри. Вот эта женщина, похожая на цыганку, и есть Троицкая. Просто она здесь помоложе, и прическа у нее другая. А вот эти двое – Кирилл Андреев и Андрей Лазарев. Тоже оба помоложе; отец Кирилл без бороды, а Лазарева я узнала не сразу, он здесь совсем худой… Скажу честно, на мысль о том, что эти трое имеют отношение к иностранной разведке или какой-либо организации, меня натолкнул, конечно же, и снимок. Ведь эти ребята стоят на перроне вокзала Ватерлоо, а не на Киевском или Казанском, где им и положено было стоять в том возрасте… Кроме того, не забывай, что эти фотографии я похитила у Крымова. А тут еще и поведение Троицкой: она же в конечном итоге почти призналась в том, что все они ОТТУДА…

– Где крест, который я тебе привез? – Шубин уже начал догадываться, что Юля его обманула, сказав, что крест с цепочкой может помочь ей в расследовании убийства Бродягиной. – Ведь ты подкинула его Троицкой? Я прав?

– Да, прав. И я уверена, что человек, которого убили как отца Кирилла, на самом деле его двойник, который, по словам Троицкой, исчез сразу же после убийства Берестовым настоящего отца Кирилла.

– А где же тогда настоящий Кирилл? – Шубин уже начал терять терпение.

– Я не знаю… Поэтому-то и решила подкинуть Троицкой эти золотые штучки, чтобы посмотреть, как будет она себя вести, когда в ее доме обнаружат самые что ни на есть важные улики. Может быть, он жив…

Шубин с тоской взглянул на нее, но на этот раз промолчал, боясь ее обидеть. Как ни пыталась Земцова убедить его в правильности своей версии, он все равно не мог поверить в то, что в таком захолустье, каким является С., в течение долгих шести лет создавался образ псевдосвященника, который впоследствии должен был сыграть лишь отвлекающую роль… Пусть даже он своими проповедями каким-то образом влиял на сознание толпы, но в его речах не чувствовалось фальши, он говорил о вещах, близких народу, и не просто упивался, глядя со стороны, как гибнет нация, – он указывал путь, как в свое время, быть может, это делал Ленин. И хотя имя вождя мирового пролетариата никогда и ни у кого не ассоциировалось с благообразным обликом отца Кирилла, Шубину отец Кирилл представлялся именно как набирающий силы молодой вождь, способный повести за собой народ. Быть может, Игорь в некоторой степени был ослеплен фигурой Кирилла и многого не понимал в силу той степени восхищения его ораторским искусством, которую последний вызывал своими вдохновенными и с психологической точки зрения выверенными речами. Формула «я бы так никогда не смог» не могла не отразиться на отношении Шубина к Кириллу – он считал, что живет рядом с гением. И теперь, когда этого гения не стало, ему не хотелось даже в мыслях кощунственным образом представить его себе обычным иностранным шпионом, черным червем, пожирающим изнутри мозг и душу и без того несчастного и бесправного народа. Но вот именно об этом, о своей глубокой симпатии к Кириллу, Шубин не мог бы признаться даже Земцовой. Он боялся ее насмешки.

* * *

– Виктор Львович, вы не спите? – шептала Земцова глубокой ночью в телефонную трубку. – Я должна вам рассказать что-то очень важное… Приезжайте ко мне. Немедленно. Не звоните, дверь будет открыта.

Она, босая, стояла в передней и молила бога о том, чтобы ее не услышала ни спящая в темной комнатке Наташа Зима, ни заснувший сном счастливого мужчины (обманутый ею бесчисленное количество раз) Шубин.

Понимая, что разговаривать с Корниловым она сможет лишь на улице, Юля оделась потеплее и, чтобы как-то убить время ожидания, зашла в кухню, включила маленький телевизор и была слегка удивлена, когда поняла, что время-то еще детское, что нет еще и полуночи, а все ее домашние уже смотрят десятые сны…

Красивая, вся в красном дикторша, ослепленная светом ламп, сообщала последние новости, которые и на этот раз были неутешительными: наводнение в Европе, голод в Африке, террор…

И вдруг на экране крупным планом появилось женское лицо; кадры, сменяясь один за другим, показали женщину сначала в обнимку с каким-то старым, но роскошным, похожим прической на льва господином, затем одну – на берегу моря, где ветер трепал ее длинные темные волосы; далее последовало еще несколько укрупненных снимков: ярко-голубые, почти синие глаза, улыбающийся красный рот, солнце, ласкающее кожу открытых плеч…

Голос дикторши расплывался и растекался где-то внутри Юлиной головы, мешая до конца осмыслить услышанное; ей стало даже трудно дышать…

Но как бы в подтверждение ее мыслей телефон в прихожей взорвался, похоже, с этой же новостью: звонила Миллерша.

– Включи немедленно телевизор… – кричала она в трубку, – ну же!..

– Аля, он включен… – ответила шепотом готовая разрыдаться Юля.

– Я узнала ее, я узнала эту женщину, с которой видела и Крымова, и твоего мужа… и покойного отца Кирилла… Помнишь, я тебе рассказывала?.. Ее убили, в Москве… Это дочь…

Но Юля и так все поняла: в Москве несколько часов тому назад была убита дочь известного французского книгоиздателя Даниэля Сора – Адель. Ее застрелили в аэропорту Внуково, когда она выходила из такси…

Адель Сора.

Юля не верила ни своим глазам, ни ушам, ни мозгу… Быть может, для кого-то эта убитая женщина и была Адель Сора – тоже издатель, журналист, филолог, историк, даже писательница. Но только не для Земцовой. Потому что она увидела на экране совершенно другого человека – шизофреничку Аперманис.

Прибалтийский акцент? Так вот почему им понадобилось в срочном порядке придумывать ей легенду и прибалтийское происхождение? Акцент! Она же француженка. И ее характерное прокатывающееся «р» Миллерша, увидевшая Аперманис беседующей с отцом Кириллом возле собора, приняла за журчание: «она не говорила, а журчала…», «она говорила очень быстро и слегка картавила»… Нет, дорогая Аля, они с отцом Кириллом разговаривали на французском языке, который оба знали, как свой родной. И Адель Сора, несколько месяцев прожившая в С., испытывая массу неудобств, лишенная привычного комфорта и окружения, охотилась в этой дыре за крупной дичью… За Крымовым? За кем? Или за чем? За рукописью, чтобы привезти ее своему папочке, которую тот бы опубликовал, озолотившись на тираже разоблачающих сатанинские планы бесценных записок?!

То-то ей лицо Даниэля Сора показалось знакомым. И вот откуда у Крымова этот электронный адрес с упоминанием «adel»…

За рукописью гонялись, наступая друг другу на пятки: Аперманис (она же Адель Сора), Харыбин, кто еще?..

Аперманис знала, что рукопись у Крымова. Но откуда? От Харыбина? Это теперь уже неважно. Главное, что, кто бы ни нашел первым эти проклятые записки, в России с ними делать было нечего – коммерческий интерес они могли представлять лишь за границей, к тому же там был покупатель. Так вот почему Харыбин с Аперманис действовали сообща: они не были соперниками, поскольку Аперманис была нужна любому, кто найдет рукопись. Она готова была купить ее у самого Крымова и у Харыбина, в случае, если бы тот каким-то образом вырвал бумаги из цепких крымовских рук… Ей было все равно.

… Юля не успела ничего сообразить, как дверь сама открылась, и в передней с недовольным лицом появился Корнилов:

– Слушай, Земцова, какого черта?..

Но Юля, все еще держа в руках что-то говорящую искаженным миллеровским голосом трубку, никак не могла прийти в себя от известия о смерти своей «клиентки»… Когда она очнулась, Корнилов уже пил ледяную воду прямо из-под крана.

– Виктор Львович, вы хотите узнать, кто на самом деле убил отца Кирилла?

* * *

Но они опоздали. Когда оперативная группа появилась в доме отца Кирилла, его вдовы там уже не было. С помощью кинолога, который дал понюхать своей собаке «трофейное» (появившееся в прокуратуре как вещдок в деле убийства Бродягиной) золотое кольцо со следами крови, были обнаружены золотой крест и цепь покойного священника. Они были именно в том месте, куда их положила накануне Земцова. Это означало, что Троицкая, сбежав отсюда, так и не поняла, зачем к ней приходила подружка Крымова.

– В доме никого нет, – выпуская густой дым из ноздрей и рта, проговорил раздраженный и чувствовавший себя полным кретином Корнилов. – И зачем мы только сюда пришли?.. Ну уехала вдова, дальше-то что?

Юля, стоя возле крыльца и прижимаясь к сонному и тоже разнервничавшемуся не на шутку Шубину, пожала плечами. И в это время из дома вышел человек, который подошел к Корнилову и что-то сказал ему в ухо.

– Да?.. Ну что ж, пойдем посмотрим… – и Корнилов, позабыв о существовании Земцовой, вошел в дом.

– Игорь, не спи ты! Пойдем! Не видишь, они что-то нашли…

В подвале дома, под слоем недавно выложенных кафельных плиток, люди Корнилова обнаружили останки трупа.

– Да это же отец Кирилл… – прикрывая ладонью нос из-за нестерпимого запаха, проговорил, чертыхаясь и матерясь, Корнилов, глядя, как извлекаются из-под плиток и цементных крошек части разрубленной головы с черными густыми волосами, покрытыми бурой слизью и червями… – Чертовщина какая-то, ей-богу, чертовщина… Рехнуться можно…

Прибыл судмедэксперт, в котором Юля не сразу узнала своего друга Чайкина.

– Леша, – тихонько позвала она его и, когда тот, удивленный неожиданной встречей, подошел к ней, сказала: – Ты не уезжай сразу, мне надо с тобой поговорить…

– Ладно, я тебя найду…

Шубин чувствовал себя явно не в своей тарелке. Он не мог понять, каким образом Юля догадалась, что отца Кирилла убила его собственная жена, Тамара Троицкая, и если убийца действительно она, то почему же тогда она до сих пор оставалась в С., а не исчезла, как это делают в подобных случаях, тем более что у нее такие могущественные покровители?

– Думаю, что убийство настоящего отца Кирилла НЕ ВХОДИЛО В ИХ ПЛАНЫ, – словно прочтя его мысли, сказала Юля. – Она убила его из-за ревности, понимаешь? Не смогла ему простить встреч с Мариной Бродягиной. Она провалила операцию, потому что Кирилл мог пригодиться своей организации в каком-нибудь другом месте. Она нарушила все ИХ планы и теперь будет отвечать… Я в этом больше чем уверена.

– А кто же был тот… которого зарезали?

– Очевидно, его двойник, о котором она мне говорила. Некий Кучин.

– И кто же его убил?

– Я же тебе называла имя – Павел. Он был связным между агентом, живущим в С., и Зиной Родионовой, работавшей в информационном центре.

– Думаешь, его найдут?

– Мне все равно… Я устала и собираюсь ставить в этом деле точку. С матерью Марины Бродягиной я встречусь сегодня утром, покажу ей материалы экспертизы, расскажу, как ее дочка собиралась отравить Берестова, но погибла сама… Гонорар увеличивать я передумала, да и вообще не понимаю, как это мне такое вообще в голову пришло… Это Крымов так на меня повлиял со своей Щукиной… Богатства захотелось, знаешь…

– Да ты и так небедная, – и Шубин в двух словах рассказал ей о деньгах, которые Крымов успел положить в банк на ее имя.

Юля, услышав об этом, расхохоталась ему в лицо, и ее смех, ее истеричное похохатывание на фоне жуткой весенней ночи, напоенной запахами смерти, звучал страшно, неуместно. Шубину пришлось успокаивать ее, обнимая, как маленькую, за плечи и гладя по голове нервными, судорожными движениями.

– Помнишь, я рассказывала тебе об Аперманис? Ее убили несколько часов тому назад… А ты говоришь: успокойся… У меня тоже есть кое-что интересное для тебя.

Но она не успела ничего сказать: из дома выбежал Корнилов. У него было такое лицо, словно он только узнал о смерти близкого человека.

В руках он держал телефон, и вся его фигура выглядела растерянной, даже руки – ладонями вверх – выражали немой вопрос…

– Что случилось? Вы нашли труп Троицкой?

– Какой еще Троицкой?.. – Корнилов не мог ее понять, потому что фамилия вдовы была Андреева. Да и вообще он выглядел немного сумасшедшим. – Земцова, мне только что позвонили… Там, в аэропорту, напали на… Крымова… Он возвращался… Об этом пока еще никто не знает. На дворе ночь, мне бы не хотелось, чтобы об этом узнали до того, как я туда прибуду… Поезжай, он в аэропорту…

– Он живой?! – Юля почувствовала, как земля под ее ногами стала мягкой и постепенно превратилась в небо, зыбкое и усыпанное звездами…

* * *

Внутри все болело, кровоточило. Ей снилось, что у нее начались роды. Но рожала она на раскаленной плите, среди огромных сверкающих серебристых чанов и кастрюль, какие она видела в кухне детского сада… Человек в белом халате, вошедший на кухню, достал прозрачный пузырек и принялся брызгать из него каким-то противным, пахнувшим нашатырем и йодом одновременно лекарством, которое своим запахом, смешиваясь с кухонными парами, заполняло ее легкие и вызывало дикий кашель…

У нее началось воспаление легких. Она потеряла ребенка. Крымов с небольшими ушибами лежал в соседнем отделении и читал иллюстрированные журналы. Шубин спал на стульях в больничном коридоре. Чайкин мыл руки после бессонной ночи, которую он провел один на один с десятком мертвецов. В Париже хоронили Аперманис – Адель Сора. Где-то далеко переходила очередную границу Тамара Троицкая. Щукина плакала в своем парижском особняке, понимая, что с таким животом, как сейчас у нее, она не сможет вылететь в Москву, с тем чтобы добраться до С., где в больнице находится ее Крымов… Корнилов с Людмилой Голубевой в который уже раз пытались зачать ребенка. Зина Родионова спала на новых простынях своего маленького нового дома в поселке Романовка, вдыхая запах свежеструганых досок и краски. На полке в прокуратуре лежала папка с закрытым делом об убийстве Андреева Кирилла Алексеевича: убийца установлен – Тамара Николаевна Андреева, находящаяся в розыске. Золотые улики обрели покой в сейфе прокуратуры и теперь уже никогда не смогут потревожить неудачника Берестова. Филипп и Луиза – в прошлой своей жизни ротвейлеры – с простреленными черепами гнили в жирном краснодарском черноземе, давая жизнь растениям и червям. Харыбин еще с вечера купил огромный букет белых роз, чтобы утром кинуть цветы к ногам женщины, которая по его вине потеряла их ребенка…

Наступил рассвет. Взошло солнце. Жизнь продолжалась.

* * *

После больницы Юля никак не могла избавиться от преследовавшего ее специфического больничного запаха. Наташа, которая помогала ей мыться и боялась оставлять одну в ванной комнате, поскольку Юля была еще очень слаба, снова и снова повторяла, что запаха уже никакого нет, что Юле это только кажется… Но все было напрасно.

Сидя по пояс в горячей воде и поливая себя уже вторым флаконом душистого цветочного масла, Юля плакала, размазывая слезы по мокрым щекам, – она не верила, что теперь внутри ее вместо маленького не родившегося еще ангела зияет пустота… Мужчинам это чувство было неведомо, а потому она на какое-то время возненавидела всех мужчин, даже Шубина, который (она этого не знала) именно себя чувствовал виноватым в том, что она потеряла ребенка. Он считал, что всему виной его страсть, с которой он занимался с ней любовью, начисто позабыв о том, что их тогда было не двое, а трое…

Обманув Шубина, она однажды утром, когда на улице было тепло и светило солнце, попросила Наташу проводить ее до морга, в котором у нее была назначена встреча с Чайкиным.

– Жди меня на улице, дыши свежим воздухом и наслаждайся весной. Тебе нечего делать в этом мертвятнике, – сказала она, открывая дверь преисподней.

– Привет потрошителю, – Юля почему-то теперь без страха вошла в тускло освещенную каморку, где возился с кипятильником Леша, и позволила ему себя обнять. – Только не говори мне, что я похудела, пострашнела и от меня исходит опасность… Я прежняя, вернее, я скоро восстановлюсь. Харыбину дала отставку. Шубина тоже скоро попрошу оставить меня в покое – он утомил меня своими жалостливыми взглядами и вздохами. Крымов ходит по больничному парку с перебинтованной головой и тискает в кустах пациенток и медсестер, всех, кто движется… Я не подпускаю его к себе. И мне не нужны его подачки. Больше всего он страдает, по-моему, не из-за головной боли, физической, я имею в виду, а из-за того, что те, кто напал на него в аэропорту, украли его кредитные карточки и документы. А я бы на его месте подумала о душе, о боге, который подарил ему жизнь… Никто, кстати, не знает, что этим бандитам было от него нужно…

Чайкин хотел ей что-то сказать, но Юля ладонью зажала ему рот.

– Леша, оставайся хоть ты человеком, а? Мне нужна твоя помощь. И если ты мне не откажешь, то сделаешь меня счастливой.

– Юля, я готов умереть ради тебя. Но сначала ты мне все-таки скажи: тебе что, действительно неинтересно узнать ничего о тех кусках человеческого мяса и костях, которые нашли в подвале?

– Ну ладно, говори… Черт с тобой. Хотя я пришла не за этим…

– Так вот: образцы волос, взятые с подушки Марины Бродягиной и принадлежащие отцу Кириллу, являвшегося ее любовником, идентичны тем, что мы нашли в этом головном месиве… Так что это настоящий Кирилл…

– Жена убила мужа. Как пошло. Но мне – действительно! – все это теперь неинтересно. Тем более – такой избитый мотив… Ревность. Знаешь, мне думается, что ревность – это еще страшнее смерти… Но я отвлеклась. Леша, ты не мог бы ради меня…

… В половине пятого Чайкин заехал за ней на своей машине и повез ее прямо к дому Харыбина.

– Не бойся, его наверняка нет дома, а если даже и есть, не съест же он меня, в самом деле. Я зайду туда на одну минутку, проверю только кое-что, и все…

Она искала в квартире Харыбина, то есть в своей бывшей квартире, документы Крымова. Ей казалось, что только Харыбин – единственный оставшийся в живых охотник на рукопись отца Кирилла – мог напасть в аэропорту на Крымова, чтобы попытаться отнять у него драгоценные записки. Но она ничего не нашла и вернулась в машину совершенно убитая.

– Все отменяется… Поехали домой. Зря только я оторвала тебя от дела. Или подожди… Раз уж я здесь, давай проверю еще кое-что… Отвези меня, пожалуйста, на проспект Ленина.

– Привет! – Чайкин все схватывал на лету. – Ты хочешь любви этого красавчика?

Он сразу понял, что речь идет о фотографе Португалове.

– Понимаешь, когда я только вернулась из Парижа, он звонил мне, но я отказывалась с ним разговаривать. А вдруг он собирается мне что-то рассказать?

Чайкин не мог с ней спорить, и, хотя ему не хотелось, чтобы Юля встречалась с этим местным Казановой, он все же высадил ее возле фотомастерской, но сказал, что будет ждать ее здесь хоть до завтрашнего утра.

– Да я быстро…

Португалов курил, сидя в кресле, когда она, отодвинув бархатную портьеру, вошла в утопающую в золотистом свете комнату.

– Привет, Аркадий…

Он, увидев ее, покачал головой в восхищении:

– Вот так сюрприз!.. Юлечка, как я рад… Господи! – и он кинулся к ней, обнял и нежно поцеловал в губы.

– Извини, я болела и не могла тебе позвонить…

– Да, я слышал… Очень жаль, конечно… Но какими судьбами?

– Меня послала к тебе Зина.

Он замер, глядя ей в глаза, очевидно, хотел что-то спросить, но передумал: решил услышать, что она скажет дальше.

– Зина Родионова. Она прячется у меня. Долгое время молчала, боялась, что я ее обманываю. Но ведь и Троицкая сейчас тоже у меня. Теперь ты понимаешь, как мне было трудно?

Она делала вид, что тоже из ИХ команды. Если Португалов не имеет никакого отношения к Троицкой и Зине Родионовой, то Юля просто уйдет и они с ним больше никогда не увидятся…

– Павел, ты должен встретиться с Зиной, да и Троицкая хочет тебя видеть. Ты должен помочь им…

– Но чем? Как я могу помочь этим безмозглым дурам? Одна погорела на своей жадности, а другая – взбесилась от ревности! Да разве ж можно работать с такими… – и он выругался.

Все сработало. Перед Юлей сидел Павел – последнее звено в с. – ской цепи, посредник, исполнитель, убийца двойника Кучина, чей прах был похоронен в могиле отца Кирилла, ПЕРВОЙ могиле, где в скором времени будут похоронены останки настоящего отца Кирилла, липового священника, прислужника черных сил.

Фотограф, сутенер, обольститель – такому букету данных мог позавидовать любой агент. И живет ярко, броско, у всех на виду. И кто, как не он, напал на Крымова в аэропорту, чтобы попытаться найти при нем рукопись?

Юля сказала, что ей надо помыть руки. И возле умывальника, играя с Португаловым, как если бы ничего не произошло, поддразнивая его расстегиванием блузки, ей все же удалось пристегнуть его наручниками к трубе с горячей водой.

Не обращая внимания на то, что он говорил, вопил, умолял, оскорблял, она проникла в святая святых – лабораторию, где на полке, залитой красным светом, увидела то, что искала: пакет с документами и деньгами Крымова.

Войдя в комнату, где извивался, пытаясь оторваться от трубы, Португалов, Юля позвонила в прокуратуру и сказала Корнилову, что нашла человека, который напал на Крымова. Она не стала пока говорить об убитом двойнике и прочих глобальных догадках, касающихся политической подоплеки дела об убийстве отца Кирилла. Корнилову это ни к чему – один в поле не воин.

– Будешь себя вести хорошо, я не скажу, что это ты убил Кучина, а произнесешь еще одно грубое слово в мой адрес, выдам тебя с потрохами…

– Но как, как ты это узнала? Кто тебе сказал?

– А помнишь, когда я была у тебя, тебе позвонила женщина и назвала тебя Павлом? Это была Троицкая или Зина? И записка на твоем столе: «Паша, позвони».

– Но я не убивал! Я никого не убивал! – нечеловеческим голосом орал обезумевший от страха Португалов. – Я здесь вообще ни при чем!..

Юля выбежала на свежий воздух, вздохнула полной грудью и, показывая Чайкину свою добычу на вытянутой в победоносном жесте руке, вернулась к нему в машину.

– Леша, все получилось! Теперь едем на Главпочтамт! И если Крымов без документов не мог это сделать, то мы – сможем! – она с любовью пригладила на его голове парик с черными волосами.

– Зря ты все это затеяла, – вздыхал взволнованный Чайкин, выруливая на маленькую улочку, ведущую к Главпочтамту. – Это я в пальто, кашне и черной шляпе мог бы еще сойти за Крымова, но лицо-то у меня совершенно другое! Мы сейчас влипнем с тобой…

Он действительно в парике и с голубыми линзами в глазах выглядел нелепо. Но и Юля уже не могла остановиться. Тем более что паспорт на имя Крымова она держала в руках: а что еще надо для того, чтобы получить письмо «До востребования»?

Но вдруг перед самыми дверями почты она остановилась как вкопанная и, резко повернувшись, посмотрела на несчастного и выглядевшего весьма уныло в одежде с чужого плеча Чайкина:

– Слушай, а ведь Крымов, когда звонил сюда, что-то говорил о схеме… Стой… Дело было так. Он позвонил мне из Парижа, я была дома. Мы разговаривали очень сумбурно, я расспрашивала его, каким образом в его машине оказались туфли Бродягиной, а потом, когда я хотела рассказать ему о смерти Берестова, он вдруг, словно опомнившись, что нас могут подслушать или вычислить номер его телефона, как-то сразу свернул разговор и, намекнув мне, чтобы я действовала по СХЕМЕ, бросил трубку… Я поняла, что он не хотел, чтобы кто-либо знал о том, когда именно он приедет в С., и, как бы опережая мой вопрос относительно этого, решил закончить разговор…

– Я не совсем понял насчет схемы… – Чайкин, привалившись к стене дома, обливался потом в черном пальто, похожем на крымовское. Забывшись, он даже промокнул золотистым (чужим, у кого-то одолженным) кашне вспотевшее лицо.

– Думаю, что он собирался послать мне письмо или телеграмму «До востребования», чтобы сообщить дату своего приезда… Но я закружилась, словом, забыла сходить на почту. – И Юля добавила, словно очнувшись: – Но и он, когда уже позже звонил мне (она покраснела, вспомнив, в какую минуту, где и с кем застал ее его последний звонок!), тоже ни словом не обмолвился о дате приезда и не напомнил мне о почте…

– Значит, – Чайкин уже начал расстегиваться, – значит, Земцова, он НЕ ХОТЕЛ, чтобы даже ты знала, когда именно он должен приехать.

– Правильно… Но вот Португалов об этом узнал, их люди, их система действует безотказно. И если поначалу им было сложно вычислить, где именно скрывается Крымов, то уж теперь, когда его имя засветилось в регистрационных авиасписках Внуково и С. – ского аэропорта, им ничего не стоило послать Аркадия встретить его…

– Земцова, мы идем или возвращаемся в машину, и я стаскиваю с себя это барахло…

И Юля, растерянно оглянувшись по сторонам, словно боясь, что за ними может кто-то следить, взяла Чайкина под руку, и они дружно вошли в полупустой зал Главпочтамта, подошли к окошечку, где выдавали письма «До востребования», и тут произошло чудо. В окошке Юля увидела свою одноклассницу, Олю Грачеву, которая прекрасно знала Крымова. Больше того, он нравился ей, а потому даже в состоянии сильного алкогольного опьянения ни за что не признала бы в жалком и раскрасневшемся актере Чайкине Крымова.

– Юля? – Оля искренне обрадовалась встрече и даже привстала со своего места, чтобы быть поближе к Юле и чтобы те несколько фраз, которыми они обменяются, не утонули в общем гуле зала. – Ужасно рада тебя видеть. Ты сейчас в Москве или где?

– И в Москве, и у нас, совсем закружилась… Оля, я не знала, что ты работаешь здесь, но раз уж так вышло, то будем считать, что тебя мне просто бог послал… Мне нужна твоя помощь.

– Я сделаю все, что потребуется, – дурачась, по-солдатски браво и весело ответила Оля и снова широко улыбнулась.

– Ты же знаешь Крымова?

– Спрашиваешь… Конечно, знаю. Ты продолжаешь работать с ним?

– В том-то и дело, что продолжаю. Но обстоятельства сложились таким образом, что его сейчас нет в городе… вернее… (тут она подумала о том, что Оля может случайно узнать, что Крымов в больнице: город маленький, и все про всех знают) он ранен и лежит в больнице, а сюда, к тебе, на его имя, да и на мое тоже, должны прийти письма… Может быть, даже бандероли. У меня есть его паспорт. Я могу получить все это ВМЕСТО НЕГО?

– Господи! Да конечно! Мне и паспорта никакого не надо. Я и так сейчас отдам все, что пришло… – и Оля склонилась над стоящим на соседнем столе деревянным ящиком с ячейками, расположенными в алфавитном порядке. – Вот, пожалуйста: письмо Земцовой, держи… А за этими двумя мне надо сходить, это, как ты и сказала, бандероли, подожди минутку…

Вскоре Юля быстрым шагом выходила из здания почты, прижимая к груди два коричневых толстых пакета и один конверт. Чайкин бежал следом. Оля Грачева продолжала улыбаться им вслед, не зная, что минуту назад держала в руках целое состояние…

Глава 18

«Женя, когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко. Я не дождалась тебя, потому что в любой день могли прийти ко мне с арестом, а я не хотела рисковать. То, что случилось, должно было рано или поздно случиться, хотя хотелось, конечно, чтобы я выдержала свою роль до конца. Скажи спасибо своей подружке. Теперь что касается рукописи. Сейчас ты держишь в руках вторую часть этих бредовых записок, которые написал Кирилл. Думаю, то, что он задумал, рождалось в муках: кто мог подумать, что он так войдет в свою роль и станет чуть ли не святым!.. И все же уверена, что его рассудок повредился после смерти Марины. Как бы то ни было, но то, что он решил всех нас сдать, – поступок безумного человека. Когда ты вернешься, его уже не будет. А мне придется жить дальше. Постарайся меня понять и простить. А с записками поступай как хочешь. Я бы все равно не нашла покупателя на свою половину. Да и вообще, не понимаю, неужели на этом действительно можно сделать такие деньги. Что касается моей безопасности, то мне обещали обеспечить ее до самой границы, где меня встретят. А там я растворюсь, и никто обо мне ничего не узнает. С деньгами я не пропаду. А ты, если не боишься, продавай эту рукопись. Думаю, мы сделали правильно, разделив ее поровну: у нас было время на раздумье. В случае если ты все же решишься ее продать и она увидит свет, наше руководство будет думать, что это сделал перед смертью Кирилл. Так что – действуй. Возможно, я пришлю тебе письмо в Париж. Но это будет не скоро, когда все утрясется. Здесь и фотографии – ты будешь удивлен. Т.Т.

Тамара Троицкая».

Чайкин припарковал свою машину в тихом переулке позади консерватории и теперь, избавившись от теплого пальто и стянув с головы парик, отдыхал – курил, глядя, как Юля просто пожирает глазами какую-то рукопись.

А это на самом деле была рукопись, то есть листы, исписанные рукой отца Кирилла. Он подробно писал о том, чем им с Троицкой пришлось заниматься в С. начиная с 1994 года. Записки содержали в себе все телефоны и адреса, фамилии и клички агентов в С., Москве и других городах России – это были, судя по всему, люди, с которыми ему приходилось сталкиваться непосредственно. Было тут немало и о кандидате в президенты – Лазареве. И этот материал на сегодняшний день, по мнению Юли, стоил того, чтобы из-за него ломали копья. Из-за этих записок была убита молодая женщина, пусть и авантюристка, – Адель Сора, так талантливо разыгравшая перед Юлей роль душевнобольной клиентки, лишь бы только заполучить и привезти отцу откровения «священника».

Встречалась там и фамилия Крымов.

Из пожелтевших страниц выпали еще две фотографии: Троицкая с Кириллом и Кирилл, Лазарев и еще один молодой человек – все на том же вокзале Ватерлоо. Видимо, эти трое парней и Тамара учились в Лондоне, а может быть, отдыхали… В той, другой жизни.

Это была первая бандероль – от Троицкой Крымову.

Вторая бандероль, отправленная КРЫМОВЫМ КРЫМОВУ же из Парижа, была внешне очень похожа на первую – начало записок, но уже без фотографий.

– Я что-то не понял, – Чайкин вертел коричневый конверт, присланный Крымовым самому себе. – Как это?

– Я думаю, что он знал о том, что здесь его уже ждут, а потому решил подстраховаться и выслал эти бумаги из Парижа примерно за месяц, чтобы потом иметь возможность самому получить их в более спокойное время… Их было опасно держать при себе…

Поэтому-то он и сказал Берестову, что примерно через неделю всем станет известно, кто убил отца Кирилла… Он знал, что после опубликования рукописи многое из того, что произошло в последнее время в стране, объяснится; всплывут имена и связи руководителей центра, откроется и подлинная сущность деятельности отца Кирилла, и уж тогда Берестов сможет вздохнуть свободнее. Знал он и то, что отца Кирилла, уже настоящего, убьет Троицкая, и, только находясь в Париже, Крымов мог обеспечить себе алиби в случае полного провала, ожидая, когда же все это закончится…

Чайкин, уже потерявший надежду что-либо понять, потому что Юля, забывшись, начинала разговаривать с ним так, как если бы рядом находился более осведомленный Шубин, вскоре задремал. А Юля, листая страницы рукописи, почти физически ощущала, как эти бумаги жгут ей руки…

«Так продал Крымов Даниэлю Сора рукопись или нет? Раз она здесь, значит, он мог вместо нее отдать ксерокопию. Но это уже не сделка. А как же тогда? Неужели Крымов отказался от этой затеи, испугавшись последствий опубликования записок в отношении себя самого? Поскольку там фигурирует и его имя?!» Ей было страшно читать те строки, где упоминался Крымов, Юля боялась столкнуться с масштабами его деятельности.

Она дрожащими руками разорвала конверт, адресованный теперь уже ей – от Крымова.

«Юля, я в Париже. Вот мой телефон…»

Надо же?! Она с досадой отшвырнула записку: письмо опоздало почти на месяц! Прилетев в Париж, Крымов отправил ей весточку в надежде, что она будет его искать…

Значит, примерно такое же письмо ожидало ее и в Москве? А она, вместо того чтобы четко выполнять все его инструкции, потратила столько времени на Аперманис!..

И что теперь следовало делать с этой рукописью? Продать ее Лазареву? Ведь ПОКА еще тихо – значит, Сора даже если и купил одну часть рукописи, то еще не издал ее. А если так, то для Лазарева она будет представлять самую большую ценность на сегодняшний день. Больше того, его можно предупредить о том, что готовит против него Сора, и тогда Сора придет конец…

Юля ужаснулась собственным мыслям.

А что, если отнести всю эту макулатуру Крымову в больницу и посмотреть на его реакцию?

Это было все равно что подписать смертный приговор их чувствам, их романтической и такой неспокойной, полной страсти любви. Хотя сейчас, когда она держала в руках доказательства того, что любила вовсе не Крымова – такого, каким он был на самом деле, а образ, который она придумала себе сама и который боготворила, доходя до унижения, ей уже казалось, что никакой любви нет. Что вместо нее в ее душе образовалась черная, с рваными кровоточащими краями брешь, которую невозможно ничем заполнить… Что может быть невесомее и бессмысленнее пустоты?!.

Она повернула голову к окну и увидела мирно прогуливающихся по аллее людей. Они жили нормальной, размеренной жизнью, состоящей из простых и приятных вещей, таких, как семья и дом, работа, дети, любовь, наслаждения… Жили сейчас, этим днем и часом, не переживая за страну в целом, а заботясь о себе и своих близких автономно, в масштабе одной личности. И таких большинство, и от того, о чем они думают и как себе представляют свой завтрашний день, зависит и общество в целом, его потребности – политические, духовные, физические. А чем жила последнее время Земцова? О ком заботилась, кого обогревала своим теплом, кого кормила и кого любила?

Юля закрыла глаза от стыда за самое себя: она любила прежде всего себя в этой любви к Крымову. Любила образ женщины, которой пренебрегали, и упивалась этим по-мазохистски, получая от этого свою долю наслаждения. И ни о ком-то она не заботилась, никого не обогревала… Больше того, она забыла о самом дорогом для нее человеке – маме, которой так больше и не позвонила…

От этих мыслей ей стало нехорошо. Юля сидела в машине и представляла, что сделана почти из воздуха, – настолько сильно было ощущение того, что она внутри стала пустой. Потеряла ребенка. Потеряла любовь. Потеряла смысл жизни. Потеряла себя. Все разрушилось. Что оставалось делать?

– Леша… – она растолкала заснувшего Чайкина. – Отвези меня, пожалуйста, на почту. Только на другую.

Она сложила все крымовские документы, включая кредитные карточки (наличные деньги, которых оказалось чуть больше восьмисот долларов, она оставила себе, поскольку ее целью было представить все как ограбление, причем не без известной доли благородства со стороны грабителя), в новый коричневый конверт и отправила с почты, расположенной на окраине города, на имя главврача больницы, в которой находился Крымов. Зная о том, какие теплые у них отношения, и полагаясь на порядочность доктора Шпакова, она была уверена, что Крымов получит этот конверт максимум через три дня, а то и раньше.

Теперь надо было избавиться от рукописи. И она бы сунула ее в первый же мусорный бак, если бы не решила для себя, что не имеет на это права. Уж слишком велика была ответственность и та миссия, которую кто-то свыше возложил на ее хрупкие плечи.

От этих записок зависело, быть может, станет ли Лазарев президентом страны или нет. Но где гарантия, что тот же самый Лазарев или даже Крымов не вели двойную игру, работая одновременно на две секретные службы – на свою и иностранную? Тем более что сама Троицкая назвала Лазарева первым предателем: "…он был другом Харыбина, и этим все сказано…», "…в Штаты он попал, выполняя операцию по внедрению, а не наоборот…»

Тогда в случае публикации этих записок (а из письма Троицкой выходило, что отец Кирилл, воспользовавшись своим имиджем и возможностями, превратился в самого настоящего проповедника и патриота и предал тех, кто его поставил на это место; вот только неизвестно, каким образом эти его разоблачающие записки были обнаружены и украдены у него) окажется, что она сорвала годами готовящийся план, и все это из-за некомпетентности, легкомыслия…

С другой стороны, если рукопись уничтожить, то Лазарев (в случае, если он на самом деле ставленник организации, именующей себя «х» – орденом), окружив себя своими единомышленниками-оборотнями, до конца развалит государство.

Смерть Адель Сора доказала, что за рукописью охотятся и что ее убили, быть может, даже не столько из-за того, что она вела активные поиски записок агента-священника, сколько для того, чтобы насмерть запугать ее отца, безусловно честного и порядочного человека, который собирался, как Юле уже стало казаться, не столько сделать на их публикации деньги, сколько совершить благородный поступок – раскрыть обществу глаза на существование подобной организации и тем самым сорвать чудовищные в своих масштабах и циничности планы ордена.

Думая об этом, она неожиданно пришла к объяснению того, почему Крымов не отдал Сора рукопись, а отправил ее в С. Возможно, Даниэлю Сора уже угрожали смертью его дочери, и он как отец отказался от своих намерений, о чем и вынужден был сообщить Крымову. Но тогда зачем же было ее убивать, если он отказался? Значит, не отказался. Или Адель собиралась это сделать сама…

Как бы то ни было, но Адель была мертва, и теперь любой, кто будет иметь какое-либо отношение к этим запискам, тоже может погибнуть.

Юлю бросило в пот.

– Леша, отвези меня, пожалуйста, к Харыбину.

* * *

Она долго звонила, прежде чем открыть дверь своими ключами.

– Дима, это я… – сказала она на всякий случай, если вдруг он дома.

Но ей никто не ответил. Теперь, когда их с ним ничего не связывало, она чувствовала себя в этой квартире более спокойно, не боясь душераздирающих сцен, объяснений… Друзья – даже это громко сказано.

И если в передней она не заметила ничего особенного и прошла до гостиной спокойно, то, что она увидела, открыв дверь, потрясло ее. Гигантский миксер перемешал все, что было в комнате, где явно что-то искали. И она уже догадывалась что. Очевидно, этот КТО-ТО, так же как и она, думал, что на Крымова в аэропорту напал именно Харыбин… И этот человек или несколько человек пришли сюда, чтобы забрать то, что сейчас Юля держала в руках, крепко прижимая к груди, словно боясь выронить.

Она вышла из гостиной и осторожно подошла к двери, ведущей в спальню…

Чайкин, который ждал Юлю внизу, в машине, услышал ее душераздирающий крик, и волосы его встали дыбом.

* * *

В Москве шел дождь. Он поливал деревья, дороги, сыпал на теплую по-летнему листву и разгоряченные утренним жарким июньским солнцем головы прохожих, освежая их, но и заставляя одновременно прятаться от него в магазинах и кафе.

Юля прилетела из С. в том же черном платье, в котором хоронила Харыбина. Она смутно помнила то, что было на кладбище, потому что там ей сделалось дурно, и ее отпаивали какой-то успокаивающей травяной горечью…

Она не хотела разговаривать с Корниловым, которого считала подлецом, не имеющим права работать в прокуратуре. Не хотела разговаривать с Крымовым, с которым просто не знала, как себя вести. Не хотела разговаривать еще с великим множеством людей, пришедших на похороны. Но разговаривала. Слушала их и сама дивилась своему терпению.

Рядом с ней постоянно находились Наташа Зима и Миллерша – два ставших ей самыми близкими после мамы человека. Да еще Чайкин и Шубин, которые взяли все хлопоты о похоронах Димы на себя.

Бродягина, одна из первых позвонившая ей после трагедии и попросившая о встрече, почему-то решила, что в смерти Харыбина виновата именно она, и долго плакала у Юли дома, прося прощения за то, что обратилась к ней за помощью. Она была уверена, что Харыбина убили потому, что он тоже вместе с Юлей занимался расследованием убийства ее дочери. На вопрос Юли, почему она так считает, Александра Ивановна, находящаяся явно не в себе, отвечала, что ее дочь была связана с Берестовым, а его тоже убили, что она не верит в то, что с ним произошел несчастный случай и депутата Думы загрызли его же собаки… Берестов в ее представлении был связан с мафией и занимался грязной политикой – общие, избитые фразы…

Еще Бродягина благодарила Юлю за то, что она нашла силы и время распутать дело Марины. Понимая, в каком состоянии находится Земцова, Александра Ивановна, не обращая внимания на то, что Юля отказывалась от доплаты, которую требовала раньше за экспертизу, перед уходом оставила на столе конверт с деньгами. Но Юля не заметила этого. Даже разговаривая с Бродягиной, она все еще представляла себе распростертого на полу в спальне застреленного в голову Диму Харыбина.

«Он погиб, теперь очередь за мной…» – сказала она Шубину, и он ничего не понял.

Он погиб, убитый неизвестным преступником, так и не успев рассказать Юле, какую же роль он сам играл в этих событиях, связанных с записками отца Кирилла. Но, зная его характер и то обстоятельство (которое Юля не хотела вспоминать из уважения к покойному), что Харыбин действовал сообща с Аперманис, чтобы выйти через Юлю на Крымова, можно было предположить, что он все же действовал в корыстных целях: хотел продать Адель рукопись и заработать на этом деньги. Тем более он сам говорил об этом Юле в их последнюю встречу. (Точнее, в предпоследнюю, потому что в последнюю Шубин в драке разбил ему нос и повредил губу. По этому поводу Игорь так убивался, раскаиваясь, что сразу же после похорон, проводив Юлю домой, напился на пару с Чайкиным… В морге.) Но, с другой стороны, Харыбин мог преследовать сразу две цели: корыстную и патриотическую (одновременно служебную)…

Так и не найдя ответ на вопрос: на кого же работал ее бывший муж, Юля, спустя пару недель придя в себя от потрясения, начала собираться в Москву, к маме. Ей требовался отдых. Крымов, который постоянно звонил ей, прося о встрече, так и не увидел ее до отъезда. Они выехали из С. с разницей всего в пару дней: она – в Москву, он – в Париж, к Щукиной и своей новой жизни.

Шубин рассказывал Юле о том, что Крымову вернули документы, выслав их в больницу на имя главного врача. «Представляешь, там были даже кредитные карточки!» «Но он почему-то недоволен, чем-то сильно расстроен, словно что-то потерял. Уж не тебя ли, Земцова?»

«Вы все меня потеряли», – хотела она ответить ему, но не могла произнести это вслух, боясь обидеть Игоря. Как не могла сказать и о том, что Крымов потерял свою часть бесценной рукописи…

Понимая, что те, кто убил Адель и Харыбина, теперь наверняка следят и за ней и будут следить до тех самых пор, пока рукопись где-нибудь да не всплывет (слежка может быть установлена также и за Лазаревым в Москве), Юля отправила записки тоже по почте, но теперь уже в Париж. На свое имя. Она знала, что наступит день, и тот, кому эта рукопись понадобится, объявится. Даст о себе знать. И она поняла это спустя сутки после своего возвращения в Москву. Только вот было неясно, радоваться ли ей этому обстоятельству или нет.

Ей позвонили. Она как раз позавтракала, поцеловала маму за вкусные блинчики и прилегла у себя в комнате, как ее позвали к телефону.

– Слушаю?

– Это Лешевич, помните? Владимир Лешевич. Мы познакомились с вами в Париже, я журналист, приятель Щукиной…

– Да… – она перевела дух. Поняла, откуда ветер дует. С Елисейских Полей. – Я слушаю вас, Владимир. Что-нибудь с Надей?

– Да нет, с ней все в порядке. Она хочет вас видеть.

– В Москве?

– Нет. У меня для вас билет.

– Какой еще билет?

– Давайте встретимся, и я вам все объясню.

И вот теперь она сидела в летнем кафе на Арбате в своем траурном платье и смотрела на часы, ожидая Лешевича. Она не верила, что во все это может быть замешана Щукина. Он хотел от нее другого. И он это получит, даже если она окажет ему эту услугу бесплатно: она устала, она устала бояться смерти…

– Салют, – он был во всем джинсовом, потертом, с легким рюкзачком на спине; очки в металлической оправе несколько изменили его облик, придали ему немного инфантильности, моложавости. – Вы, Юля, похудели.

– У меня погиб муж.

– Главное, что остались живы ВЫ.

Он произнес эту фразу, даже не глядя на нее, словно это и не он вовсе проронил эти несколько слов.

– Послушайтесь моего совета: избавьтесь от того мертвого ребенка, которого носите под сердцем, иначе он отравит вам всю жизнь. Вы все равно ничего не поймете, потому что каждому в отдельности известно лишь то, что должен знать именно он, и ни йотой больше. Вы никогда не сумеете вычислить всю цепочку до конца. Но те, кто сейчас вычислил вас и ждет, когда же вы промахнетесь, стреляют, как вы, наверно, убедились, БЕЗ ПРОМАХА.

– За что убили Адель? У нее же ничего не было?

Лешевич, так же глядя куда-то мимо Юли, словно разглядывал толстого официанта в красной жилетке, подающего пиццу посетителям, сидящим за соседним столиком, ответил:

– Это сделано для Даниэля, чтобы он понял, что с ним не шутят… Тем более что его предупреждали, и несколько раз…

«Я так и знала…»

– А за что убили Диму?

– Он серьезно нарушил правила игры и случайно узнал то, что ему нельзя было знать. По роду его службы. Никогда не надо забывать правил…

– А кто его убил?

– Если бы я или кто-то другой на моем месте это знал, то и меня бы убили. Мы вращаемся в замкнутом мире.

– А когда убьют меня? Когда придут за мной? Ведь я теперь тоже много знаю.

– Ради этого я и пришел. Вот билет. Он оформлен на ваше имя. Вылет через три дня, надеюсь, что вы успеете собраться.

– Но куда?

– В Париж. Ведь вы не успели там ничего посмотреть, а там так интересно… Там вас встретят. Ничего не бойтесь.

– А если я не соглашусь?

– У вас нет выбора.

И она опомниться не успела, как Лешевич исчез. А на столе остался большой желтый конверт, в котором, помимо билета, она нашла деньги.

* * *

Обнимая в аэропорту маму, желавшую ей «хорошенько отдохнуть», Юля мысленно попрощалась с ней навсегда. Быть может, люди, которые сейчас руководили ее действиями, и сохранят ей жизнь – это будет их платой за рукопись. Но может случиться и другое: как только она отдаст проклятые записки, ее тотчас убьют. Одним выстрелом в голову. Как Харыбина.

Юля взяла с собой фляжку с коньяком и весь полет тихонечко отпивала из нее – по маленькому глоточку, и заедала лимоном. Можно было перед смертью заняться любовью прямо в салоне самолета с молодым и красивым соседом: почему бы и нет?! Тем более что он бросал на нее такие красноречивые взгляды. Странные существа эти мужчины: им нравятся женщины, в глазах которых если не мерцанье порока, то тень смерти… Перенесшая столько волнений, потерявшая ребенка и мужа, находящаяся одной ногой в могиле, похудевшая, с осунувшимся лицом и огромными, полными отчаяния глазами, она нравилась сидящему рядом с ней мужчине в тысячу раз больше, чем остальные пассажирки с вполне благополучным выражением на лице. Что это, как не извращенное восприятие жизни?

И как бы в подтверждение своих мыслей она вдруг услышала:

– Можно я вас поцелую?

Она медленно повернула голову и встретилась взглядом с серыми красивыми глазами соседа – обладателя очень белой свежей кожи и губ, к которым так и хотелось прикоснуться.

И она, вместо того чтобы ответить ему словами, вдруг сама повернулась к нему всем телом и с тихим стоном, в котором было все – и желание любить, и боль потерь, и страх смерти, и восторг наплывающей истомы, – поцеловала его долгим поцелуем в губы.

– Меня зовут Сергей… – прошептал он немного спустя, не отрывая заблестевших желанием глаз от находящейся приблизительно в таком же состоянии Юли. – Сергей Сулима. А как вас зовут?

– Земцова, – она махнула рукой так, как если бы теперь ей стало безразлично, кто такая Земцова, которой все равно через день-другой прострелят голову или дадут выпить яду. – Постойте, как вы сказали? Сулима?

Она усмехнулась. Уж больно редкая фамилия, она ее уже где-то слышала.

– Но это неважно… – и она снова утонула в кресле, позволяя теперь уже мужчине целовать ее податливые и безвольные губы.

А в Париже, когда они спускались по трапу, она вдруг вспомнила:

– Сулима! Вы же приехали к своей сестре, Нине!

И больше Юля ничего не успела ему сказать: она увидела приближающуюся прямо к трапу черную большую машину, сверкающую на солнце хромированными деталями.

– Вы знакомы с моей сестрой? – услышала она уже как сквозь толщу превратившегося в прозрачное вязкое стекло воздуха.

Из черной машины вышел Крымов и махнул ей рукой. «Значит, меня убьют хотя бы не сегодня…» – мелькнуло у нее в голове, и она, демонстративно тепло распрощавшись с оказавшимся совсем близко от нее Сулимой, следуя за черным костюмом Крымова, покорно села в машину.

– Какого черта?! – взорвалась она, когда поняла, что в машине их всего двое. – Высади меня у метро и отправляйся ко всем чертям…

Она от волнения даже охрипла, и теперь ее слова звучали почти как рычание.

– Успокойся, у тебя такой вид, будто ты собираешься разорвать меня на части… – Крымов, как ни странно, выглядел довольно бесшабашным, впрочем, как это бывало почти всегда. Быть может, он тоже обречен и теперь ему уже просто нечего бояться, кроме смерти, поджидающей его совсем близко и совсем скоро?..

– Куда ты меня везешь?

Он знаком показал ей, что в машине разговаривать нельзя. Поэтому они смогли говорить лишь в кафе, на улице, прямо на берегу Сены, где пахло жареной рыбой и апельсинами.

– Где рукопись? – услышала она вполне конкретное и от удивления чуть не поперхнулась ледяной минералкой.

– Не твое собачье дело. Ты проворонил ее, и теперь она моя.

– Я с самого начала хотел ее потерять, даже не отыскав: уж слишком все это мерзко…

– А тебе не жаль было так подставлять этого несчастного старика Даниэля Сора? Ведь, не предложи ты ему эту рукопись, его дочь осталась бы жива…

– Я предложил ему свой роман, а не рукопись… Но так случилось, что в дискете, помимо моего романа, оказались напечатанные мною выборочно фрагменты записок Кирилла. Вот Даниэль и заинтересовался, навел справки и после этого позвонил мне и предложил купить у меня за приличное вознаграждение полностью весь материал.

– Но как у тебя оказались эти записки?

– Кирилл сам отдал их мне, сказав, что половину листов спасти не удалось: их нашла и уничтожила Троицкая.

– Но зачем он тебе их отдал?

– Чтобы я их опубликовал в случае его смерти.

– Крымов, что ты несешь! Откуда он мог знать, что его убьют? Ведь собирались убить Кучина, его двойника.

– Именно это он и имел в виду. Отца Кирилла убили, и никого не интересовало, двойник это или нет. Нет человека – нет и тайны. И после его смерти – настоящей или фиктивной – я должен был опубликовать все эти записки в полном объеме…

– И ты бы дал опубликовать их, если бы у тебя была вся рукопись полностью?

Он посмотрел на нее так, как смотрят на безнадежно глупых маленьких детей, – с мягкой насмешкой и отчаянием одновременно:

– Земцова…

– Ты… – она почувствовала, как слезы предательски закипают в глазах, – ты… Крымов… ведь это ты там третий, вместе с ними… на вокзале Ватерлоо… Ты вместе с ними? Молчишь? Значит, я оказалась права. Конечно, как же ты можешь публиковать эти записки, если там есть и твоя агентурная сеть, и колоссальные по своим размерам списки с паспортными данными, телефонами, адресами, местами явок… Как ты мог?

– Просто я оказывал им некоторые чисто информационные услуги, вот и все. И мне за это платили неплохие деньги. У меня был доступ к банку данных…

– Ты все врешь! – Она крикнула, и все, кто сидел за столиками рядом, оглянулись на нее. – Ты постоянно врешь, врешь… – она говорила уже шепотом. – Ты был с ними с самого начала, и не было никакой случайной дискеты… Ты не такой глупый, чтобы вот так просто отдать крупному иностранному издателю фрагменты записок, хранящих информацию и о тебе самом. Ты же нормальный человек… Или я чего-то не понимаю? – Ей стало казаться, что она разговаривает не с Крымовым, а с воздушным существом, в которое ткни пальцем – и он провалится в третье измерение. Настолько абсурден показался ей их разговор. Или же она сошла с ума. Что тоже вполне могло произойти, учитывая события последних недель.

– Хорошо, я тебе скажу. Да, в рукописи действительно есть упоминание обо мне, но если бы ты почитала внимательно, то увидела бы там и СВОЕ имя. Да-да, и не удивляйся. И хотя ты ничего не знала, некоторые наши общие дела, связанные с расследованием заказных убийств, были напрямую связаны с деятельностью Организации. Но мы с тобой, так же как Шубин, фигурируем там на правах нейтральных персонажей, просто люди, выполнявшие черную работу. Вот и все.

Она не нашла в себе силы признаться ему в том, что НЕ МОГЛА от корки до корки читать эту рукопись из страха узнать там что-то такое, после чего ее жизнь потеряет всякий смысл. Это как если бы ей предложили прочесть книгу ее судьбы, в которой будет проставлен и день ее смерти. Она смалодушничала, испугалась, что встретит там имена и фамилии своих друзей и близких.

– Я – страус, – сказала она и опустила голову, словно зарыла ее в песок.

– Если ты страус, то нечего бросаться обвинениями. Тем более что ты даже представить себе не можешь, насколько все это серьезно и опасно. Меня послали встретить тебя…

– Подожди, не торопись… Ответь мне сначала: история с Кристианом Броше – правда?

– Правда. Но я не мог тебе о ней рассказать во всех подробностях, потому что она косвенным образом касается Троицкой. А о ней, как ты понимаешь, я тогда говорить не мог…

– И кто же тебе помог найти этого человека с завещанием для Кристиана?

– Тамара, – ответил он просто. – Но уже по своим каналам. Она не такая злодейка, какой могла тебе показаться…

– Но ведь она убила Кирилла!

– Ревность, это как смерть, сама знаешь… – и Крымов как-то нехорошо улыбнулся, ей даже показалось, что он смеется над ней.

Кому же она сказала эту фразу? Кому-то очень близкому… «Ревность, как смерть, идет за мной по пятам, и она же пригнала меня сначала сюда, а потом кнутом – в Париж». И ей ответили: «Хорош кнут…» Ответили голосом Миллерши.

«И ты, Брут…»

– Ладно, – произнесла она, едва дыша, чувствуя, что теряет силы, – я готова хоть сейчас отдать тебе эти проклятые записки, и делай с ними, что пожелаешь. Но прежде мне бы хотелось узнать, действительно ли они имеют реальную цену.

– А ты думаешь, тебя зря пригласили сюда? За то, что ты не наделала глупостей, тебя, во-первых, оставили в живых, а во-вторых, ты получишь за них деньги. Собственно говоря, я вызвался тебя встретить еще и затем, чтобы помочь тебе распорядиться деньгами. Ты можешь оставить их в банке и пользоваться ими по своему усмотрению, но можешь купить себе на них французское или какое угодно гражданство, дом и все свое будущее. Так что решай…

* * *

Чайкин уплетал колбасу, запивая ее чаем, когда Юля появилась на пороге его каморки.

– Ба, Земцова! – он чуть не подавился. – Я уж думал, что ты эмигрировала. Мы с Шубиным все глаза выплакали: считали, что больше тебя никогда не увидим… Шикарно выглядишь!

Она и так это знала – мужчина, с которым она возвращалась из Парижа, говорил ей об этом все время полета. Это был тот же легкомысленный пассажир, ее сосед со странной фамилией Сулима, с которым она целовалась «перед смертью».

– Зеленое тебе очень к лицу, – Чайкин, вытерев руки о бывший когда-то белым халат, подошел к ней и основательно, почти по-отечески поцеловал ее сначала в лоб, потом в нос, затем в обе щеки и под конец закрепил свое право на нее довольно-таки смелым поцелуем в губы. – И пахнешь ты, как цветок…

– Леша, если бы ты знал, как же я рада тебя видеть… Я позвонила Игорю, он тоже должен приехать сюда с минуты на минуту. Если ты не очень занят…

– Земцова! О чем ты говоришь?! ОНИ, – он махнул головой в сторону холодильника с его безмолвными обитателями, души которых, быть может, еще кружились в вечернем августовском небе над кронами каштановых деревьев больничного городка, – подождут.

– Вот и отлично, тогда помогай… У меня все в машине…

Чайкин помог ей принести большую корзину с вином и закуской.

– Ну, Земцова, ты даешь… Ты что, приволокла все это из Парижа?

– Нет, Лешечка, это все из магазина, что за углом, но, поверь, не худшего качества… Разве что коньяк вот этот, с золотым горлышком, действительно из Парижа. Сейчас мы устроим пир… тем более что повод есть… и даже не один…

– А разве твой приезд не повод? Или ты приехала попрощаться с нами?

– Вот об этом мы как раз сейчас и поговорим. Но сначала скажи мне, какое сегодня число?

– Четырнадцатое августа, а что? У тебя день рождения?

– Сегодня день рождения не у меня… – голос ее дрогнул, но она заставила себя сдержаться, чтобы то, что она везла сюда, эту драгоценную новость, придержать до прихода Шубина.

– Неужели у Шубина? Вот черт, забыл!

И в это время в дверь постучали. Это был Игорь. Лицо его засияло, когда он увидел Юлю.

– Юля… – он подошел к ней и внимательно посмотрел ей в глаза: – Ты приехала прощаться? Говори сразу…

Его свирепость была игрой, и Юля была счастлива, что вновь находится здесь, среди своих друзей, пусть даже в этом богом проклятом месте…

– А со мной можно и не здороваться? – Чайкин показал Шубину кулак, но Игорь отмахнулся, мол, не отвлекай, и поцеловал Юлю почти так же, как до этого Леша.

– Ну вот, – она счастливо вздохнула и принялась выгружать из корзины бутылки и свертки. – Давайте сядем, выпьем немного, расслабимся и подумаем, как нам жить дальше…

Маленький стол морга еще не видел такого изобилия, а потому поскрипывал каждый раз, когда на него ставилась очередная бутылка.

Когда все было готово и мужчины, не сводящие восхищенных взглядов со своей подружки, разлили коньяк в медицинские мензурки, Юля достала из кармана небольшой конверт и протянула его Чайкину:

– Леша, поздравляю тебя с днем рождения…

Чайкин, ничего не понимая, пожал плечами и достал из конверта несколько фотографий, при виде одной из которых конверт выпал из его рук, а из горла вырвался полустон-полувздох…

Шубин, почти вырвав снимок из рук Леши, увидел сидящую на постели Надю Щукину с новорожденным младенцем на руках.

– Родила? Когда?..

– Ровно месяц тому назад, четырнадцатого июля. Это твоя дочка, Леша, и зовут ее Машенька. И сегодня у нее день рождения.

– Как это… моя?

– Мне Надя сказала. Крымовым там и не пахнет…

– Ну ты, Леха, даешь… – вырвалось у Шубина. – А вы неплохо устроились за спиной своего шефа.

– Моя дочь?.. – Чайкин не верил ни своим глазам, ни ушам. Он находился в странном состоянии, близком к отчаянию и безудержной радости одновременно. – Маша? Так с кем же она живет?..

– Она живет в своем доме, который ей купил Кристиан. У них скоро свадьба. Но тебя это пусть не волнует. Ты же знаешь Щукину, вот оправится после родов, обязательно приедет, покажет тебе твою Машу. Ты только Крымову ничего не говори. Он тоже радуется, как ненормальный…

Юле не хотелось рассказывать об изнанке их отношений с Крымовым, о том разочаровании, которое постигло ее в эту поездку. А потому она пока говорила лишь о Наде, о том, как живет Щукина и что именно на словах просила передать своему «дорогому Чайкину».

– Любит? – покачал головой Леша. – Разве так любят? Окружила себя мужиками и теперь вьет из них веревки.

– Кто знает, может быть, вас, мужчин, как раз это качество в ней и привлекает…

Когда восторг Чайкина утонул в его мечтах и надеждах, Юля плавно перевела разговор на тему, ради которой она и собрала их двоих.

– Ты нам сначала расскажи, что с записками отца Кирилла и куда ты их дела, – потребовал Шубин. – Мы думали, что ты их продала, купила себе особняк неподалеку от Эйфелевой башни и теперь мы тебя никогда не увидим. Да и вообще, что это за сочинения, черт бы их побрал!

– Все просто. Некая Организация, созданная силами объединенного мирового правительства, целью которой является превращение России чуть ли не в колонию, вербует наших людей и учит их, что надо делать, чтобы это произошло как можно скорее. Этим людям платят хорошие деньги, и потому их так много… А на фоне безработицы и нищеты, проституции и наркомании измена Родине в опустевших душах наших соотечественников выглядит пустяком. Вот так-то…

Юля перевела дыхание. Говорить легко и с улыбкой о таких серьезных вещах она не умела.

– Отец Кирилл, точнее, Кирилл Андреев, Тамара Троицкая и Андрей Лазарев работали на эту Организацию не из-за денег, а, на первый взгляд, по идейным соображениям. На самом деле Андрееву и Лазареву приходилось работать одновременно на две организации, одна из которых и направила их в Лондон… Я имею в виду нашу службу безопасности, если говорить топорным языком. Троицкая узнала об этом совершенно случайно, когда нечаянно наткнулась на спрятанные отцом Кириллом записи…

– Но что в них было и почему она не выдала его Организации сразу же? – этот вопрос задал Шубин, и по тому, как четко он был поставлен, Юля поняла, что Игорь давно уже думал об этом.

– Троицкая любила Кирилла, а потому единственное, что она могла сделать, чтобы не допустить утечки информации, а заодно и спасти его, это спрятать смертельно опасные записки или вообще уничтожить их. Но ей удалось прибрать к рукам лишь часть из них… Думаю, помимо идейных соображений относительно дневниковых откровений Кирилла ее посещали мысли и совершенно другого плана… То, что она начала переговоры с Крымовым, говорит о ее желании продать оставшуюся часть записок, чтобы на эти деньги исчезнуть. Поскольку даже в случае их опубликования ей вряд ли что грозило: Кирилл упоминал о ней лишь вскользь и с уважением… Вот и получается, что его смерть была выгодна всем.

– Так ты все-таки продала их?

– Можно сформулировать и так, но не уверена, что они будут в скором времени опубликованы. Еще рано.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что основной целью Лазарева и отца Кирилла было не президентское кресло… Перед ними стояли более глобальные задачи, которые заключались в установлении политического равновесия в стране. Появление на предвыборном небосклоне таких мелких и ничего не значащих фигур, как Берестов или Куракин, – это тоже их работа. Влиять на сознание народа – это талант, которым бог наделил Кирилла помимо его всех остальных качеств, служивших его целям. Но случилось непредвиденное: отец Кирилл настолько вошел в свою роль, что и сам уже начал верить в то, что проповедовал и нес толпе, и у него случился психологический кризис, во время которого и родились эти записки. Он знал, что должны были убить его двойника, и как мог пытался спасти его… Он отправил Кучина, человека, удивительно на него похожего, в другой город, дал ему денег, но тот, пьяница, все пропил, сойдя на первой же станции, и вернулся обратно в С.

– И его убили? Португалов? Насколько мне известно, он все отрицает…

– Да, его убили. Но после этого Троицкая собиралась убить и настоящего отца Кирилла…

Чайкин с Шубиным переглянулись.

– Послушай, Земцова, что-то я тебя не совсем понимаю: что значит собиралась, если я сам лично писал заключение о вскрытии трупа, точнее, останков отца Кирилла… Я брал на анализы его волосы, взятые из подвала, и волосы, которые мать Марины Бродягиной собрала с подушки дочери и которые, по ее словам, могли принадлежать только отцу Кириллу… Это были волосы ОДНОГО И ТОГО ЖЕ ЧЕЛОВЕКА.

– Все правильно. Но ведь эти волосы могли в подвал ПОЛОЖИТЬ… – здесь Юля понизила голос и произнесла чуть слышно: – … поверх останков Кучина… Вот такие дела.

Шубин, до которого только спустя пару минут дошел смысл ее слов, покачал головой:

– Ну и дела… Ты хочешь сказать, что после похорон Кучина его могилу вскрыли, останки перенесли в подвал и смешали там с отрезанными волосами отца Кирилла?.. Но тогда где же он сам?

Юля встала и, взяв в руку бокал с вином, неожиданно сказала:

– Знаете, а ведь я решила никуда не уезжать и самой возглавить сыскное агентство… Больше того, я успела сегодня созвониться с официальными хозяевами нашего сгоревшего офиса, и они обещали мне продать его почти задаром… Сделаем ремонт, вывезем из щукинского подвала всю технику, и… вперед! Ну что скажете?

Но в морге было тихо, как, впрочем, и положено быть в таком месте. Чайкин налил себе водки и залпом выпил, забыв чокнуться с Шубиным.

И в этой зловещей тишине, замешанной на животном страхе человека перед смертью, отдаленным эхом послышался шелест листвы и плеск воды… Юля вспомнила, что случилось с ней после того, как она пообещала Крымову вернуть рукопись.

…..

Она была почти уверена, что, когда они выйдут из здания Главпочтамта, раздастся выстрел. Прижимая по привычке к груди большой коричневый пакет с записками отца Кирилла, она села в машину, и Крымов снова привез ее в то же самое кафе. И снова она почувствовала этот запах – речной воды и жареной рыбы, – запах мирной жизни и отдыха…

Едва она села за столик и сняла солнцезащитные очки, как Крымов исчез. Боковым зрением она увидела его удаляющуюся фигуру – он пошел к машине. Он оставил ее одну, и сейчас должно что-то произойти, сейчас у нее заберут пакет…

Высокий худощавый мужчина в светлом костюме сел напротив нее. У него было очень красивое одухотворенное лицо: темные глаза, впалые щеки, выразительные губы. Черные с проседью, коротко стриженные волосы делали его голову аккуратной, подчеркивая правильность ее формы.

И тотчас, еще до того, как мужчина что-то сказал ей, она услышала откуда-то издалека его знакомый гортанный голос, резонирующий с гулом возбужденной толпы, а в лицо ей хлынул горячий запах ладана и расплавленного воска…

– Спасибо, – услышала она уже совсем близко и почувствовала на своей щеке легкое теплое прикосновение, после чего перед ее глазами сверкнул и расплылся в солнечном горячем блике сияющий золотой крест. – Спасибо и… с богом…

Content

Анна Данилова
Рукопись, написанная кровью

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18